Долго шел к своей мечте Володя. Родившийся в Переволоцке, маленьком степном городке под Оренбургом, где моря и близко нет, он грезил морской службой. Книг ли начитался о морских пиратах — той же Черной Бороде, или фильм «Адмирал Нахимов» произвел на него такое впечатление, но в мечтах он видел себя только военным моряком. Ребята в его выпускном классе разговаривали об учебе в престижных вузах или на престижных факультетах вроде юридического или экономики и финансов. Родители его хотели, чтобы сын учился на инженера-газовика или нефтяника.

— Сынок, — поучал его отец, — вот я — механик на автобазе, а мать — воспитательница в детском саду. Посмотри, какие у нас зарплаты! А у газовиков — ого-го!

— Хочу в военно-морское училище, — упрямо твердил сын.

— Вот у нас в соседнем подъезде офицер живет, — не отставал отец, — так он по вечерам таксует на своей машине. Думаешь, от хорошей жизни?

Но Володя только сопел и опускал глаза.

И все равно он сделал по-своему. После окончания школы, едва получив аттестат, он собрал вещички и поехал в Санкт-Петербург. Оказалось, что в городе не одно военно-морское училище: было училище имени Фрунзе и второе — подводного плавания имени Ленинского комсомола.

Володя выбрал училище для подводников — на его взгляд, это было круто. Самая что ни на есть мужская профессия.

Прежде чем отдавать документы в приемную комиссию, он поговорил с курсантами и выбрал штурманский факультет. И ни разу потом не пожалел о своем выборе.

Учился он легко, знания схватывал на лету, от нарядов не увиливал.

Годы учебы пролетели быстро. За год до окончания училища оба учебных заведения объединили, назвав получившееся Морским корпусом Петра Великого.

В Санкт-Петербург Володя просто влюбился. Их водили с экскурсиями по музеям, в Петропавловскую крепость, он побывал в Петергофе и Царском Селе. Но он также хорошо понимал, что Балтика — не его место службы. Море мелкое, подводным лодкам простора нет, глубины. Черное море заперто проливом Босфор, серьезному флоту там делать нечего. Поэтому он решил настаивать на Северном флоте. Ударная сила Российского флота именно там. Как выпускник, получивший красный диплом, он имел право выбора.

Перед выпуском по старой доброй традиции выпускники чудили — полагалось натереть до блеска интимные части тела бронзовому коню на Аничковом мосту.

Городские власти о давнем чудачестве курсантов знали и на ночь выставляли у моста милицейский пост, однако же коней это не спасало. Курсанты находили способы отвлечь милиционера, изображая потасовку по соседству или забрасывая его многочисленными вопросами. В это время наиболее лихой курсант взбирался на постамент и суконной тряпкой с пастой ГОИ натирал коню интимные места. Утром конь блистал перед горожанами натертыми причиндалами. Может, милиция просто закрывала глаза на такое чудачество или смотрела на это сквозь пальцы, но традиция свято соблюдалась, поскольку существовало убеждение, подкрепленное практикой, что курсант, подобравшийся к коням, станет адмиралом. Примеров было много.

Когда начальник училища, контр-адмирал О. Д. Демьяненко под звуки оркестра вручил выпускникам дипломы и лейтенантские погоны, Владимир вдруг четко осознал, что — все, учеба позади и он теперь настоящий морской офицер.

Строем, чеканя шаг, выпускники прошли мимо отцов-командиров, вскинув руки к козырькам у знамени. Потом по традиции швырнули вверх мелочь и подбросили фуражки.

Выпускникам полагался месячный отпуск, после которого они должны были прибыть к местам службы. Некоторые, будучи еще курсантами, успели жениться, Володя же остепениться пока не решил. Гарнизоны, где располагались дивизии или флотилии подводных лодок, были в местах глухих. Там было неважно с жильем, некуда выйти вечером, поскольку, кроме Дома офицеров, никаких развлекательных заведений на многие километры вокруг иногда не было. Учитывая северный климат с его ветрами и зимой девять месяцев в году, а также длительными походами, жениться Володя не хотел. Слышал он уже от лейтенантов, как распадались семьи. Избалованные Северной столицей, соблазненные красивой морской формой парней, девушки не представляли себе всех тягот жизни в отдаленном морском гарнизоне. Да и с работой по специальности у женщин в военных городках было плохо, тому же визажисту или дизайнеру интерьеров.

Почти месяц Володя отдыхал в родном городке. На радостях родители приглашали гостей, настоятельно прося сына надеть форму.

— Мам, ну что я как свадебный генерал! — отнекивался Володя, но форму надевал. Он видел, чувствовал, что родители гордились им. В их городке он был одним из немногих моряков и первым подводником. Девушки на улицах заглядывались на статного молодого офицера в черной морской форме с кортиком на ремнях, строили глазки.

Отпуск пролетел быстро, Володя даже не со всеми старыми друзьями успел встретиться. Мама на прощание всплакнула у вагона:

— Ты пиши почаще, сынок, и береги себя.

— Да ладно тебе, мам! Чего писать, когда телефон есть?

— Как доберешься, сообщи!

— Обязательно!

Тепловоз дал гудок, проводница попросила занять свои места. Володя неловко чмокнул мать в щеку, обнял отца и вскочил на подножку медленно проплывающего мимо него поезда.

Ехать пришлось долго, с пересадкой в суетной Москве, и только на пятый день он прибыл в Гаджиево, расположенное на берегу бухты Ягельной. Представился отцам-командирам, был приписан в экипаж и поселился в офицерском общежитии.

В Гаджиево его ждало первое небольшое разочарование. Он мечтал служить на подводном атомном ракетоносце, а попал на дизельную подводную лодку 877-го проекта. Лодка хоть и была недавней постройки, однако с атомоходом сравниться не могла. Она имела 2325 тонн подводного водоизмещения, была 72 метра длиной, имела 240 метров глубину погружения и 60 членов экипажа. Вооружена была шестью торпедными 533-миллиметровыми торпедными аппаратами в носовой части и имела автономность 45 суток.

Однако на флоте, как и в армии, место службы не выбирают и приказы не обсуждают.

Володя познакомился с офицерами подводного корабля. Лодка была создана для уничтожения надводных и подводных кораблей, для защиты своих баз и охраны морских коммуникаций. Володя же мечтал о дальних океанских походах, россыпи звезд с Южным Крестом над головой, о всплытии на Северном полюсе. Но он надеялся, что, послужив немного на дизельной лодке, сможет перевестись на атомную.

Только служить сразу не пришлось. Сначала вместе с другими молодыми офицерами и мичманами его отправили на учебно-тренировочный комплекс, созданный в Гаджиево еще в 1967 году. Там был учебный отсек подводной лодки, где проходили тренировки, обучающие борьбе за живучесть корабля. Без них ни один подводник не имел права выходить в море.

Моряки надели гидрокостюмы, индивидуальные дыхательные аппараты и спустились в учебный отсек. Внезапно из отверстия в борту мощным потоком хлынула вода.

В училище проходили подобные тренировки на живучесть в условиях затопления или пожара, но там обстановка не была столь реалистичной.

На пробоину завели пластырь, потом деревянный щит, попытались поставить подпорку. Но она оказалась длинновата, пришлось пилить ножовкой.

Как бы это странно ни казалось, даже на атомных, современнейших подлодках в каждом отсеке есть щит, на котором находятся топор и ножовка именно для таких целей.

Пилить ножовкой в гидрокостюме было чрезвычайно неудобно — мешали резиновые, скользкие от воды перчатки.

Только они успели укрепить подпорку, как вода хлынула в другом месте — даже не успели перевести дух.

И снова работа на скорость. Чем медленнее устраняется поступление воды, тем серьезнее последствия. А проверяющий стоит с секундомером, оценивает качество заделки учебной пробоины и время.

Группа уложилась в отведенный норматив.

На следующий день тренировались в тушении пожара на борту в другом учебном отсеке.

Форсунки выбросили в отсек струи горящей солярки. В отсеке стало жарко, как в аду, не хватало воздуха.

Пожар ликвидировали средствами ЛОХЗ — такие стояли на подводных лодках.

Лодка простояла у пирса еще две недели. За это время Володя успел облазить и изучить все шесть ее отсеков. А потом лодку перевели в 161-ю бригаду подводных лодок в город Полярный.

Бригада была укомплектована из лодок однотипных, одного проекта — 877-го. Лодки носили имена российских городов — «Липецк», «Новосибирск», «Владикавказ», «Магнитогорск», «Калуга», «Ярославль». Но имена — это больше пиар, поскольку над лодками шефствовали одноименные города. Учитывая бедственное положение флота, города помогали подарками, посылали призывников. А на флоте лодки носили номера. Тот же «Липецк» имел бортовой номер Б-177, а «Магнитогорск» — Б-471. Лодка, на которой служил молодой лейтенант, имела номер Б-402.

Город Полярный был главной базой кораблей Северного флота России. Располагался он в 35 километрах от Мурманска, чему молодые офицеры были очень рады. В самом Полярном податься после службы было некуда. А Мурманск — под боком, всего полчаса езды на машине. Город большой, полно магазинов, развлекательных центров, а главное — девушек. Все же парни — народ молодой, до женского пола охочий.

Володя жил в офицерском общежитии, в одной комнате вместе с командиром торпедно-минной группы своей подлодки, старшим лейтенантом Иваном Андреевым. Парень серьезный, основательный, он много рассказывал о Северном флоте, о морской базе в Полярном и о самой лодке и ее экипаже.

— Из новичков в экипаже двое — ты да мичман Колычев из трюмной команды, да и то он на другой лодке служил. Экипаж спаянный, сработался, а для походов это важно. Командир толковый. Жаль только, поговаривают — в Гаджиево или в Видяево уйдет на повышение, на атомную лодку. У нас-то, на дизельных, район плавания невелик — охрана района, то, се. А на атомных и экипаж побольше, и задачи серьезней, по службе продвинуться можно.

О продвижении по службе в душе мечтал каждый. Как говорится, плох тот солдат, который не мечтает стать генералом.

— Только смотри, наш командир разгильдяйства не терпит — ну там опозданий или, что еще хуже, коли с душком после вчерашнего заявишься. После первого раза сам накажет, а повторишь — спишет на берег, в ту же четыреста семьдесят восьмую базу.

О береговой базе бригады Володя уже слышал и туда не хотел: заниматься снабжением лодок минами, торпедами, продуктами, топливом — словом, всем тем, без чего лодка в море обойтись не может. Это тоже служба, но служба в тягость, хозяйственная, а не морская. Хотя некоторым мичманам и офицерам, особенно семейным, она нравилась. Всегда на суше, после службы — домой. Жена под боком с семейными обедами, дети под приглядом.

У тех, кто служил на атомоходах, было иначе. Вернется моряк после долгого похода, а у него ребенок уже родился, а то и первые шаги без отца сделал. И денежное довольствие не сказать что большое — у лейтенанта сорок пять тысяч деревянных. Стало быть, было еще что-то, что заставляло мужчин уходить в море надолго, а иногда и навсегда — как «Комсомолец» или «Курск». Были аварии и катастрофы на других лодках, только не сообщалось о них в прессе, держалось под секретом. Например, К-129, погибшая в октябре 1986 года.

Наступил ноябрь, а с ним и полярная ночь. Темень круглосуточная, время можно было определить только по часам. Для Владимира это явление было в диковинку — в Санкт-Петербурге были белые ночи, когда небо просто серело, как в пасмурный день. А тут как ни посмотришь в окно — темно. Первое время даже сон нарушался.

Наступил день первого выхода в море на боевое дежурство. Владимир немного волновался. У него будут самостоятельные вахты, он будет прокладывать курс для лодки. Да, на лодке есть новейший, малогабаритный навигационный комплекс «Андога», непрерывно прокладывающий курс, но это компьютерное хозяйство может зависать и ошибаться.

Буксир отвел подлодку от пирса, где были пришвартованы еще несколько лодок их, 161-й бригады подплава. Сброшены буксировочные концы.

С неба хлопьями падал мокрый снег, ветер задувал во все неплотности одежды. Полярный едва проглядывался огнями на берегу Екатерининской гавани.

Городку уже больше ста лет. Основанный летом 1896 года как порт Александровск, он в 1939 году был переименован в город Полярный и являлся одной из баз Военно-морских сил Северного флота.

Вместе с командиром лодки Володя стоял наверху, на рубке. В темноте моргал прожектором маяк Чижовский.

Лодка взревела ревуном и дала малый ход, выбираясь из гавани. Черная, она не выделялась на фоне свинцовых волн залива.

— В лодку, погружаемся! — скомандовал командир.

Они задраили люки и спустились в центральный пост. После ветра со снегом теснота центрального поста показалась уютной и теплой.

— Задраить отсеки, погружение! — объявил командир.

Зашипел в балластных цистернах воздух, вытесняемый забортной морской водой. Пол под ногами качнулся и стал уходить вниз — ощущение было в чем-то схоже с лифтом. Предстояло сделать вывеску — пробное погружение на небольшую глубину и дифферентовку лодки в подводном положении. Из-за разного количества грузов — торпед, запасов топлива, продуктов — лодка могла иметь дифферент на корму или нос. В специальные дифферентовочные и уравнительные цистерны принималась вода, чтобы лодка имела горизонтальное положение и нулевую плавучесть под водой. Этим занимались матросы и мичманы БЧ-5, трюмная команда.

Лодку отдиферентовали и уравняли.

— Осмотреться в отсеках! — прозвучало по громкой связи.

Экипаж осматривал отсеки — нет ли поступления забортной воды из-за неплотно закрытого или заклинившего клапана. Затем отсеки начали докладывать командиру: «Первый — сухо!» Первый отсек — это торпедные аппараты в носу лодки.

По очереди доложили все. Командир удовлетворенно кивнул.

— Акустики!

— Прямо по курсу — буксир!

— Погружение на тридцать метров!

— Есть!

Боцман заработал рулями, лодка опустилась на безопасную глубину. Подводные лодки этого проекта имели перископную глубину 17 метров. На этой глубине командир мог поднять перископ и осмотреть водную поверхность, также мог работать дизель через шахту шнорхеля. В таком состоянии лодка под водой была невидима глазу стороннего наблюдателя и могла идти не на электромоторах, сажая аккумуляторы. Но и вероятность столкновения с надводными судами была велика. Выручали акустики и радиолокатор.

Через некоторое время они вышли в Баренцево море. Владимир следил за картой на «Андоге», периодически его проверял командир БЧ-1, или, иначе, штурманской группы, старший лейтенант Бессонов.

Время от времени от акустиков поступали сообщения о шумах на поверхности.

Каждый класс корабля имеет свои акустические шумы, создаваемые винтами, работой дизелей, обтеканием корпуса водой. По этим шумам, улавливаемым аппаратурой, акустики определяют класс корабля, дальность курса, скорость. Акустики — «уши» корабля. Но в море много естественных шумов: шум волны, писк и рев китов, касаток, черных «курильщиков» — подводных вулканов, и акустикам не всегда просто отличить природные шумы от шумов, создаваемых надводными или подводными кораблями. Однако в этом и состоит искусство акустики.

Каждая страна, имеющая военно-морской флот, стремится выпустить корабли и подлодки, максимально незаметные для акустиков и радиопеленгации. Проект 877 отличался малошумностью, чему способствовали малые обороты единственного шестилопастного винта и особое покрытие корпуса лодки.

Подводные лодки 877-го проекта, названного у нас «Палтусом», натовцы причисляли к классу Kilo и не любили за трудность обнаружения, дав им прозвище «Черная дыра».

Лодка периодически меняла курс и глубину, патрулируя выделенный ей район. Штурманы, как и весь экипаж, несли трехсменные вахты. Хорошо, что на лодке прилично кормили и была душевая. И отоспаться можно было спокойно в двухместных каютах. И воздух был чистый, регенерированный.

Воздух для подводных лодок вообще был проблемой номер один. Длительность погружения субмарин во Вторую мировую войну лимитировалась запасами воздуха. Без него экипаж не мог дышать, не работал дизель для заряда аккумуляторных батарей. Чтобы их не обнаружила вражеская авиация, лодки вынуждены были всплывать по ночам — вентилировать отсеки и запускать дизель. Экипаж посменно выходил на мостик и дышал свежим воздухом. А воздух на тех подлодках был спертый, с высокой влажностью и неприятно пах. Уже после войны были разработаны регенераторы с заменяемыми патронами химреактивов, позволявшие экипажу нормально дышать и не всплывать периодически.

Атомные подводные лодки могли не появляться на поверхности месяцами, иногда в течение всего похода. Дизельным лодкам приходилось всплывать для зарядки батарей максимум через десять суток.

Настал такой день и для подлодки, где служил Владимир. Она всплыла на перископную глубину, выдвинула шнорхель, запустила дизель. Отсеки начали вентилироваться свежим воздухом.

После ужина к Володе подошли офицеры, свободные от вахты:

— Пошли, посвятим тебя в подводники.

Володя и не думал сопротивляться. Российский флот имел давние традиции, всех и не перечислить. Например, выход в море в пятницу 13-го числа должен был быть перенесен на другой день под любым предлогом. Ступать на палубу можно было только с правой ноги; находясь на палубе, нельзя было свистеть и плеваться, нельзя было выходить на нее без головного убора. Ну а про то, что женщина на корабле — к несчастью, знали не только моряки, но и люди сухопутные.

Существовал ритуал посвящения в подводники. Обычно новичков проводили через этот ритуал после первого погружения независимо от звания.

Обычно снимался плафон освещения, заполнялся забортной морской водой, и причащаемый должен был выпить содержимое до дна. Хорошо, если плафон был небольшой, от лампы аварийного освещения, миллилитров на 300. А ведь были и значительно большие — на 500, а то и на все 700 миллилитров.

Володя не морщась выпил ледяной воды под шумное одобрение офицеров. После этого следовало поцеловать подвешенную и раскачивающуюся кувалду. Это был больше тест на сообразительность и скорость реакции. Если успеешь чмокнуть холодный металл кувалды вдогон — молодец. Некоторые целовали кувалду, летящую навстречу, и лишались зубов.

Этот тест Володя благополучно прошел и получил в награду воблу — посвящение в подводники шло строго по ритуалу.

Потом офицеры прошли в кают-компанию и выпили положенные подводникам пятьдесят граммов сухого вина. А дальше, как всегда в мужских компаниях, стали травить флотские анекдоты. Кое-какие Володя слышал впервые.

Лейтенант Котин из Б47 — группы управления, завзятый рассказчик, начал:

Анекдот был с «бородой», но Володя слышал его впервые.

Травить байки начал лейтенант Никифоров из БЧ-4 — группы связи.

Офицеры засмеялись — анекдот был свежий.

Потом переключились на разговоры о флоте. Вспоминали о прошлогоднем походе подлодки с дружеским визитом в Великобританию, о посещении лодки английской принцессой.

Для Володи это сообщение оказалось новостью. Он и подумать не мог, что по палубе и отсекам корабля ходила особа королевского дома Виндзоров. И хоть бы кто из офицеров обмолвился раньше о визите!

Молодой лейтенант втянулся в службу, в вахты, влился в экипаж. И когда лодка, выполнив задание, через месяц вернулась в базу в Полярный, с сожалением ступил на пирс.

В течение нескольких дней после похода лодку приводили в порядок — пополняли топливо, продукты. Провели несколько мелких ремонтов — в длительном походе всегда выявляются какие-то недочеты.

А тут и выплаты денежного довольствия подоспели. Его сосед по комнате в офицерском общежитии предложил сходить в кафе.

— Что мы с тобой в комнате, как в прочном корпусе, замуровались? Пойдем, встряхнемся, может, с девчонками познакомимся.

Володя согласился — не столько из-за девчонок, сколько хотелось какого-то развлечения, новых впечатлений, новых лиц. На лодке пространство замкнутое, лица одни и те же — ни телевизора, ни радио. Вокруг одно железо.

Злачных мест в небольшом городке хватало, однако с девчонками как-то сразу не заладилось. То ли потому, что день был рабочий, то ли карта так выпала…

Мужчины немного выпили, закусили.

В кафе зашел патруль из флотских. Хотя Володя и Андреев были в цивильном, а не в форме, офицер патруля внимательно посмотрел на них: выправка и короткая стрижка сразу выдавали в парнях моряков. Однако нарушений в кафе не нашли, и патруль удалился.

— Слушай, Володя, тут нам выпить не дадут. То милицейский патруль, то флотский… Пойдем в магазин, купим водочки и закуски. Посидим, поговорим у себя в комнате.

Володя идею поддержал. В кафе было шумно и накурено, музыка громыхала так, что друг друга не было слышно. Народ уже подвыпил, в углах и коридорах вспыхивали пьяные скандалы. Правда, до потасовок дело пока еще не дошло, но попозже мордобой точно случится. Сильнее напьются, станут отношения выяснять — кто круче.

Расплатившись с официанткой, офицеры по дороге зашли в магазин, купили водки и закуски. Сегодня, похоже, кутил весь город. Городишко невелик, всего 17 тысяч жителей, и большая часть населения служит во флоте или обслуживает базы. И зарплата у всех в один день.

В комнате своей за пару минут они сервировали стол. Да и что там было готовить? Консервы только открыть да с хрустом скрутить пробку с бутылки.

Разлили водку по стопкам. По праву старшего по званию и должности первым сказал тост Иван:

— Ну, лейтенант, за твое первое погружение! За нового подводника!

Чокнувшись, они выпили. Финская водочка пошла хорошо. Дороговата, правда, но своих денег она стоила.

В магазинах городка полно было финских продуктов и одежды — совсем рядом Финляндия, рукой подать. А вот не смогли финны и немцы взять наше Заполярье в годы войны. Егеря у них подготовленные были, техника соответствующего уровня, а не смогли. Потому как русский дух сильнее оказался. Зато теперь — тихая, безмолвная, ползучая оккупация. Из наших товаров в магазинах только хлеб, молоко, водка паршивая и рыба.

Понемногу, за неспешными разговорами о флоте да о жизни, они «уговорили» бутылку.

— Надо было две брать! — досадовал Иван.

— Да хватит, а то голова завтра болеть будет, — попытался его урезонить Володя.

— Завтра же выходной, спи хоть до обеда!

— Времени-то — уже двенадцать, куда идти?

— Соседи добрые всегда есть. Через комнату мичман Пафнутьев живет, схожу к нему.

Иван вышел и вскорости вернулся, держа в руке бутылку. Потряс ею:

— Во, «шило» взял!

«Шилом» на флоте назывался технический спирт. Выдавался он для ремонтных работ: протирки контактов в электрике, промывки деталей. Промывали бережно, экономя каждую каплю, потому как сэкономленный пили.

Иван щедро плеснул «шило» в стаканы. Володя понюхал. Пойло било в нос резким запахом.

— Небось из опилок делают!

— Что ты носом крутишь, как вошь на гребешке? Пей! — поторопил его Иван и первым опрокинул в себя стакан. Потом не дыша запил водой и выдохнул.

— Учись, как «шило» пить надо.

Не хотелось Володе пить эту гадость, но вроде неудобно было показаться слабаком перед старшим товарищем. Он выпил, запил водой. Желудок и пищевод обожгло.

— Закуси, а то после водочки «шило» быстро в голову ударит.

Аппетит после выпитого пришел зверский. Они съели почти всю закуску, оставив только хлеб и нетронутую банку шпрот.

— Давай за лодку! Семь футов под килем!

Выпили еще. У Володи начала кружиться голова, комната качалась.

— Э, парень, да ты совсем осоловел. Ложись-ка в койку.

Володя кое-как разделся и улегся в кровать. Не привык он в курсантах к спиртному, не понимал удовольствия в дурмане. Немного выпить за компанию — это да, можно, но не напиваться же в хлам.

Утро было тяжелым. В голове стучали даже не молотки — молоты.

Володя полежал, не открывая глаз, попытался вспомнить вчерашние события. Да, выпили они с Иваном. Но он же разделся, лег в постель на своей кровати. Тогда почему гудит электромотор? Или они на подлодку пришли?

Володя открыл глаза. Он точно в каюте, стенка плавно переходит в потолок. И лежит он не на кровати в общежитии, а на рундуке. Вот и переборка рядом, крохотный умывальник. Только каюта маленькая, тесная — не его. И воздух спертый. «Я точно на подлодке, но не на своей», — сделал Володя вывод. Ну не хотел же он «шило» пить! Наверное, вчера спьяну забрели на стоянку списанных или законсервированных подлодок. Стыдуха-то!

Володя поднялся. Его покачивало, но не от волнения на море, а после вчерашнего. Босыми ногами он подошел к зеркалу, висевшему над умывальником, и отшатнулся. На него смотрело абсолютно чужое лицо!

Володя был русым, безусым и безбородым молодым парнем 23 лет. А на него из зеркала смотрел мужчина лет тридцати пяти, брюнет, с жестким ежиком волос на голове и усиками над губой.

Володя потрогал поверхность зеркала, и пальцы его наткнулись на прохладное стекло. Значит, это не страшный сон. Может, крыша после «шила» поехала? Как говорят в народе, «белочка» пришла? Однако они и выпили не так уж и много, запоя не было. Не алкоголик он!

Володя стоял в замешательстве. Потом вымыл лицо, утерся полотенцем, потрогал лицо руками. Кончиками пальцев он ощущал щетинки усов, чувствовал прикосновения к шершавой обветренной коже. Бред какой-то! Может, все-таки сон? Он ущипнул себя за шею и вскрикнул.

Мозг не мог осознать произошедшего.

Володя посмотрел в зеркало. У отражения даже глаза были не его. У него глаза серые, а у этого типа в зеркале — карие. Кто-нибудь может объяснить, что с ним произошло?

У Володи даже голова закружилась. Он уселся на рундук и осмотрел себя. Тельняшка на нем, трусы — все то, во что вчера он был одет. Может, он впал в кому и пролежал так с десяток лет? Отпадает, потому что на нем тогда пижама больничная должна быть, а не тельник, и он на кровати в госпитальной палате должен находиться. Он же явно на подлодке. Переборки лодочные, едва заметная вибрация палубы, журчание воды в балластных цистернах. Он не мог ошибиться!

Володя рывком встал, открыл дверцу шкафа. На вешалке висела форменная флотская одежда, но не такая, какую носил он: без погон, с нашивками на рукаве — серебряной звездой, одной узкой и двумя широкими серебряными полосками. И ремень с кобурой тоже странный.

Володя расстегнул кобуру, вытащил пистолет и удивился. В армии и флоте уже лет шестьдесят как личным оружием офицеров является пистолет Макарова, или, иначе, ПМ. А он держал в руках ТТ, с которым воевали наши деды. И год выпуска его удивил — 1940-й!

Володя выщелкнул обойму, посмотрел на патроны и вновь защелкнул обойму в рукоятке. Вернул пистолет в кобуру. Кобура была именно флотская, на двух длинных ремешках, а не на шлевках на брючном ремне, как у армейских офицеров.

В дверь постучали.

— Да, войдите! — Володя не узнал своего голоса. Низкий, с хрипотцой — это был голос чужого, незнакомого ему человека.

В каюту вошел офицер. Одет он был, с точки зрения Володи, несколько странно. Форма одежды — рабочая роба темно-синего цвета, только покрой совсем другой, и ткань не такая, простенькая.

Вошедший поздоровался:

— Здравствуй, командир!

— Здравствуй.

Вошедший вел себя так, как будто они давно знакомы.

— Разреши присесть?

Не дождавшись ответа, вошедший сел на рундук. Впрочем, каюта была крохотная, и другого места для того, чтобы присесть, просто не было.

— Как дела на лодке? — спросил Володя. В том, что он на подводной лодке, сомнений у него не было.

— Уже четыре часа идем под водой. Аккумуляторы заряжать надо.

— А штурман что?

— Говорит, заход солнца через час пятнадцать, тогда можно всплыть. Не дай бог — немецкая авиация засечет, своих тральщиков и миноносцев на нашу голову пришлет.

— Верно. Я скоро приду на центральный пост.

Подводник ушел. Кто он такой, для Володи пока оставалось загадкой. Но самое интересное было в том, что приходивший его явно знал. Володя еще раз посмотрел в зеркало. Лицо чужое, незнакомое, как и голос. Может, он сошел с ума и все, что он видит и слышит, — галлюцинация? Но тогда она уж слишком правдоподобная. А может, выйти сейчас к центральному посту и объявить всем, что произошло чудовищное недоразумение? Но ведь лодка в походе, в подводном положении — как его доставят в госпиталь на обследование? Или сразу спишут на берег по болезни?

Володя решил потянуть время, чтобы понять, где он, куда его занесло и как можно выкрутиться из этого положения с наименьшими для себя потерями. Вошедший явно принимал его за другого человека, похоже — за командира.

Володя надел рабочую форму. В кармане что-то звякнуло. Он сунул туда руку и выудил из кармана связку ключей.

В углу стоял сейф. Один из ключей подошел к нему, и Владимир открыл дверцу.

В сейфе оказалась куча судовой документации.

Володя наскоро просмотрел ее, уяснив, что лодка — серии «С» IX-бис, изготовлена на Горьковском заводе «Красное Сормово» № 112. На воду спущена в апреле 1937 года, а вступила в строй 23 июля 1940 года.

Володя схватился за голову. Никак лодке уже семьдесят лет? Ржавая посудина, как она еще плавает? Или она вроде «Летучего голландца», судна-привидения, на котором команда — мертвецы?

Вопросов накапливалось все больше, а ответов на них не было. Володя уже боялся выйти в коридор — идти на центральный пост. Если он и в самом деле командир, то должен отдавать приказы, а у него самостоятельного штурманского опыта — кот наплакал. Накомандует сдуру, погубит и лодку, и экипаж. Ответственность огромная!

Все-таки он набрался духу, вздохнул, как перед прыжком в воду, вышел в коридор, нырнул через люк и оказался на центральном посту.

Взглядом он окинул разом все пространство. Тесновато. Один моряк сидит на штурвале вертикальных рулей, другой — горизонтальных. Рядом, у клапанов, судя по шевронам — явно боцман. Офицер в робе у перископа. Справа, за открытой дверью, — пост гидроакустиков.

— Здравия желаю, товарищи! — обтекаемо поздоровался Володя. Сердце бешено заколотилось. Стараясь не показать волнения, тут же сунулся в рубку акустиков:

— Акустики!

— Горизонт чист, товарищ командир!

— Хорошо. Штурман, координаты!

Штурман доложил координаты лодки, показал на карте. Выходило — лодка находилась на Балтике, а главное — его шокировало число: 27 сентября 1942 года! Какое-то время Володя молчал, переваривая полученную информацию. Выходит, он неведомо как вместо Северного флота оказался на Балтике, да еще на 60 лет назад во времени, на подводной лодке допотопной конструкции, где все управление ручное. И хуже всего то, что, похоже, он оказался в чужом теле. Слышал он когда-то рассказы о реинкарнации — это когда душа умершего переселяется в тело другого живого существа. Но ведь он не умер! Умом он понимал, что все вокруг реально — и лодка, и экипаж, но до конца понять и принять данность не мог. Ладно, он потом попробует переосмыслить.

Володя сделал несколько шагов к перископу. Старпом шагнул в сторону, уступая место.

Володя взялся за откидные рукоятки, прильнул к окуляру. Медленно поворачивая перископ, осмотрел море. Только волны, солнце над горизонтом, кучевые облака, пасмурно. Облака — это хорошо, меньше возможности, что их обнаружит самолет. Судя по карте, до Германии не так далеко, и их самолеты-разведчики запросто могут совершать облеты акватории.

Владимир осмотрел воздушное пространство в зенитный перископ. Чисто.

— Стоп машинам!

Лодка прошла еще немного по инерции.

— Экипажу принять пищу, старпом — на перископ. Акустикам — слушать!

— Есть!

Володя вернулся в свою каюту. Теперь он хотя бы знал, что за подводная лодка и где они находятся. Но вот что делать дальше? Понятно, что надо воевать, бороться с немцами — все-таки сейчас 1942 год. Но у лодки должен быть конкретный приказ.

В каюте он открыл сейф и стал искать шифрорадиограммы. После недолгих поисков обнаружил целую пачку, стал читать. Получалось, лодка уже была в нескольких боевых походах и имеет на боевом счету три уничтоженных транспорта ориентировочно тоннажем двенадцать тысяч тонн. Черт, он же не знает силуэтов вражеских и союзнических транспортов, их скоростей. Для торпедных атак это важно — необходимо высчитать упреждение. Ведь лодка в торпедной атаке наводится на цель корпусом.

Он прочитал последнюю радиограмму, в которой подводной лодке предписывалось топить транспорты врага в заданном районе. Приводились координаты. В принципе, лодка находилась в указанном районе.

Он пролистал судовой журнал, особенно внимательно читал последние записи, чтобы понять, какие события происходили хотя бы с момента выхода лодки с базы.

Подлодка входила в состав первого дивизиона подплава Краснознаменного Балтийского флота, в крайний поход вышла из Купеческой гавани Кронштадта, зайдя в маневренную базу острова Лавинсаари. А уж дальше — прорыв через минные поля, противолодочные сети, мимо немецких тральщиков.

Володя захлопнул журнал. Сложный выход в район боевого патрулирования.

Он посмотрел на часы. Наверху уже должно стемнеть, пора. Он ощутил в себе уверенность и жесткость, куда только делись неуверенность и растерянность первых минут его появления на лодке. Или ему помогал дух командира? Тогда где он?

Володя спокойно спустился в центральный пост.

— Акустики!

— Горизонт чист.

— Экипаж, по местам стоять, к всплытию готовиться! Малый ход!

Звякнул машинный телеграф. Стрелка глубиномера показывала 15 метров.

— Рулевым! Дифферент четыре градуса на корму! Всплываем.

— Есть!

Нос лодки поднялся вверх.

Володя и старпом внимательно смотрели на глубиномер. Стрелка поползла влево — 10 метров, 5! Лодка качнулась, легла на ровный киль.

— Рубочный люк отдраить, начать заполнение цистерн быстрого погружения. Вахтенный — на ходовой мостик. Запустить дизеля на зарядку, провентилировать отсеки!

Экипаж дело знал, все команды выполнялись быстро и четко. Володя мысленно поблагодарил командира за выучку экипажа.

Лодка вздрогнула, запустила первый дизель, за ним — второй. Потянуло сквозняком. Дизеля забирали воздух из отсеков, протягивая его через открытый рубочный люк. Отсеки продувались свежим воздухом. Между отсеками были открыты и поставлены «на крючки» люки на переборках. Выход отработанных газов шел в цистерны главного балласта, вытесняя воду. Так экономился воздух из баллонов высокого давления.

Володя накинул бушлат, висевший на центральном посту, и полез по шахте на ходовой мостик. Снаружи было довольно свежо, поддувал ветерок. Волны бились о корпус лодки, долетали до ограждения мостика, периодически заливая его и даже попадая через открытый люк в шахту и на центральный пост. Ограждение мостика было лишь спереди и частично по бокам.

— Сигнальщик, смотреть за горизонтом!

Володя спустился в центральный пост:

— Штурман, определиться по координатам!

— Есть!

Штурман с секстаном в руках полез на мостик. Как только он сообщил о местонахождении лодки, Владимир набросал текст радиограммы — по образцу тех, которые видел в сейфе капитана, и отдал радистам:

— Передайте в штаб.

Подводные лодки тех, военных, лет могли пользоваться радиосвязью только в надводном положении. Современные же тащили за собой буксируемую антенну и могли производить радиообмен даже под водой на сверхдлинных частотах.

Немцы обогнали советский флот, подводный и надводный, в плане шифрования радиообмена, создав шифровальную машинку «Энигма». Англичане смогли ее заполучить с трофейной лодки в начале войны и могли читать немецкие сообщения. После такого «подарка» эффективность действия англичан и американцев против «волчьих стай» адмирала Деница резко повысилась. Однако они не спешили делиться добытым секретом с русскими союзниками. Как не оценить русского благородства, если в сентябре 1944 года наши подняли немецкую подводную лодку U-250 и, отбуксировав ее в док, обнаружили там шифровальную машинку «Энигма-М4» с шифровальными книгами и, главное, новейшие самонаводящиеся акустические торпеды Т-5 вместе с инструкциями. Информацией о немецких новинках они тут же поделились с англичанами. История потопления немецкой субмарины довольно занятная. Лодка утопила наш тральщик, и на ее поиски отправили другие корабли. Обыскали предполагаемый район, лодку не нашли. А когда кок с камбуза пошел с ведром выбрасывать очистки за борт, с изумлением обнаружил лодку за бортом, на пятиметровой глубине, немного ниже проглядывался корпус. Удалось сбросить глубинную бомбу прямо на палубы лодки и отойти.

Не знал тогда Владимир, отправляя радиограмму, что она будет перехвачена и расшифрована немецкими союзниками, финнами. В дальнейшем эта радиограмма сыграет трагическую роль в судьбе лодки.

Ночь была безлунной. Луна, небесная спутница Земли, пряталась за облаками, и потому Володя разрешил экипажу посменно выходить на палубу лодки — подышать свежим воздухом, покурить, да и просто почувствовать себя свободным, не закрытым в тесных железных отсеках субмарины.

За ночное время аккумуляторы зарядились, отсеки проветрились, и едва на востоке небо стало сереть, Владимир отдал приказ на погружение.

Сигнальщики и вахтенный офицер спустились в центральный пост, задраив за собой люки.

Лодка выпустила воздушные пузыри и, набирая воду в цистерны, стала погружаться.

Когда она опустилась на двадцать метров, Владимир отдал приказ осмотреться в отсеках, а потом — «малый вперед». По карте глубины в этих местах были небольшие, по 30-40-50 метров, и для подводного плавания они были неудобными.

Лодка находилась недалеко от шведского острова Готланд. Неподалеку проходили оживленные морские пути. Швеция, хоть и была нейтральной страной, активно поставляла немцам свои руды с металлами, применявшимися для легирования сталей, в том числе и для танковой брони. В Германию перевозили железную руду, медь, цинк, вольфрам и марганец. Объем перевозок за год составлял 10–15 миллионов тонн. Из Германии через территорию Швеции транзитом шло вооружение и боевые части для немецких соединений на севере. Кроме того, Швеция поставляла союзнице Германии, Финляндии, свое вооружение и продовольствие, посылала добровольцев для участия в военных действиях.

В радиограмме из штаба Балтийского флота лодке предписывалось следовать в направлении Ботнического залива, в район Аландских островов, где проходила оживленная морская трасса Норртелье — Турку, соединявшая Шведское королевство и Финляндию.

Владимир приказал рулевым держать курс на север.

Лодка шла под водой экономичным ходом. Владимиру, как командиру, периодически докладывали координаты и показания эхолота.

— Акустики!

— Горизонт чист.

Стало быть, пока транспортов нет. Акустики могли прослушивать акваторию только при движении на электромоторах. Стоило запустить дизель на надводном ходу, как лодка становилась «глухая».

К исходу дня лодка вышла южнее Аландских островов. Акустики тут же доложили, что слышат шум винтов большого транспорта.

На поверхности уже начало смеркаться.

Владимир принял решение всплыть на перископную глубину и осмотреться.

— По местам стоять, к всплытию готовиться! Рулевым — дифферент три градуса на корму, малый ход!

Лодка, шедшая со скоростью четыре узла, всплыла на перископную глубину.

Владимир поднял перископ и прильнул к резиновому наглазнику. Он поворачивал перископ влево-вправо, пока не увидел ползущий транспорт. По силуэту — посудина для генеральных грузов, тысячи на три брутто-тонн. Как дома идет, с ходовыми огнями. Или финн, или швед; жаль только — флаг не разглядеть, темновато уже, да и далеко. А чего «торгашу» бояться? Наши самолеты здесь не летают, далеко. Подлодки Балтфлота «заперты» минами и сетями противолодочными в Финском заливе.

Решение пришло сразу: атаковать!

Он объявил по громкой связи:

— Боевая тревога, торпедная атака! По местам стоять!

Акустики тут же доложили исходные данные транспорта.

— Курс цели сто двадцать градусов, скорость — девять узлов.

Штурман на карте рассчитывал параметры атаки — ведь необходимо было внести упреждение, учитывая скорость подлодки и цели, дальность стрельбы и время хода торпед до цели.

— Приготовить к торпедной стрельбе первый и третий аппараты! — Торпеда к цели могла идти на разной глубине — в зависимости от осадки судна. Торпедные аппараты надо было готовить к стрельбе: откинуть передние крышки, заполнить трубы аппаратов водой. А сразу после выстрела, поскольку вес подлодки резко менялся, командир электромеханической боевой части БЧ-5 должен был уравновесить уравнительными цистернами дифферент, иначе нос лодки могло выкинуть на поверхность.

Штурман выдал данные для стрельбы:

— Курс цели двести десять градусов, дистанция шестнадцать кабельтовых, угол упреждения — семнадцать градусов.

— Прицеливаем корпусом! Рулевой — семнадцать градусов влево!

— Есть семнадцать градусов влево!

Владимир прильнул к перископу. Силуэт транспорта вползал в сетку окуляра.

— Первый, третий, торпедные аппараты с двухсекундной задержкой — пли!

В первом торпедном отсеке матрос нажал на рычаги торпедных аппаратов. С шумом и бульканьем вышла торпеда из одного аппарата, через две секунды — вторая торпеда из другого аппарата.

В центральном посту ощутили два толчка. В уравнительных цистернах зажурчала, зашумела набираемая вода.

Старпом сразу же включил секундомер и начал вести отсчет:

— Одна секунда, две, три…

Все с напряжением ждали. На двадцать второй секунде послышался взрыв и лодку слегка тряхнуло.

Володя увидел в перископ, как блеснуло пламя взрыва — почти в центре темного силуэта транспорта. Он смотрел не отрываясь, ждал попадания второй торпеды, но его не последовало. Скорее всего, торпеда прошла уже за кормой судна.

— Циркуляция, ложимся на курс сто двадцать, полный ход!

— Есть!

Лодка развернулась практически на обратный курс.

— Погружаемся на тридцать метров, на эхолоте смотреть!

На полном ходу под водой лодка развивала 8,8 узла, но так могла идти недолго, аккумуляторы быстро садились. Однако сейчас необходимо было как можно быстрее покинуть место атаки. До финских берегов не так далеко. Торпедированное судно вполне могло успеть передать SOS и причины катастрофы. К месту торпедирования будут направлены тральщики, миноносцы или другие военные суда, находящиеся поблизости. Чем дальше лодка успеет уйти, тем безопаснее будет. Вот только далеко уйти под водой не получится.

— Акустики!

— Горизонт чист.

— По местам стоять, к всплытию готовиться! Дифферент на корму четыре градуса!

— Есть!

— Всплываем в позиционное положение!

Позиционным называлось промежуточное надводное положение лодки, когда корпус ее был под водой, а над водой выступала часть рубки с ходовым мостиком. И только рубка рассекала волны.

— Отдраить внутренний люк!

Вахтенный краснофлотец отдраил люк и отступил в сторону. Володя взобрался по вертикальному трапу шахты, сам отдраил верхний рубочный люк и приподнял его. Его сразу окатило морской водой. Он откинул люк, выбрался на ходовой мостик и осмотрелся по горизонту.

Над морем было темно, не видно ходовых огней, не слышно шума машин — «машинами» моряки называли двигатели.

Володя крикнул в шахту:

— Двигатели запустить! Правый дизель — на зарядку, под левым — полный ход. Провентилировать отсеки, вахтенному и сигнальщику — на ходовой мостик!

Он поднес к глазам бинокль. Со всех сторон только вода, не видно кораблей и маяков. От места торпедной атаки они успели отойти миль на десять.

Когда вахтенный офицер и сигнальщик выбрались на мостик, Володя спустился в центральный пост. Он набросал на листке радиограмму в штаб о торпедировании вражеского судна в три тысячи брутто-тонн, сообщил о местонахождении и исправности лодки. Полученная квитанция его удивила.

Оказывается, с 9 октября 42-го года на флоте и в армии ликвидировалась система военных комиссаров. Им присваивались командирские звания, они становились заместителями командиров по политработе. Свершилось! Двоевластие закончилось! Командир в подразделении должен быть один, поскольку с началом войны были случаи, когда командир отдавал приказ, а комиссар его отменял или, того хуже, отдавал прямо противоречащий.

Командиры заканчивали военные училища, знали тактику и стратегию боя, комиссары же были представителями партии — без военного образования, но с большим самомнением.

Через краснофлотца Владимир вызвал на центральный пост комиссара лодки и показал ему квитанцию:

— Читай.

— Вслух?

— Мне все равно.

У комиссара хватило ума прочитать текст молча. Прочитал, поднял на Володю глаза, потом перечитал еще раз.

— Это вражеская провокация!

— На подпись посмотри. ГКО, товарищ Сталин. Ты его провокатором называешь?

Лицо комиссара стало белым, как бумага радиограммы. Он сунул квитанцию Владимиру, молча повернулся и ушел к себе. Сутки экипаж его не видел, видимо, тяжело переживал человек утрату власти. Но власть — она подразумевает и ответственность за свои действия.

За ночь, соблюдая осторожность, они успели пройти миль пятьдесят. Больше полагались на глаза, поскольку выхлоп дизелей заглушал все звуки.

Шли в крейсерском положении.

Владимир, как командир, позволил отдыхающим сменам выйти на палубу подышать свежим воздухом. Радость глотнуть свежего воздуха понятна только подводникам. У летчиков, танкистов, артиллеристов, даже у пехоты воздух мог пахнуть бензином, порохом, маслами, гарью пожара. Он мог быть пыльным после близкого взрыва. Но он был! У подводников же регенерирующие патроны с кальцинированной содой не могли очистить воздух. Приходилось в подводном положении добавлять кислорода из кислородных баллонов — на «эске» их имелось пятнадцать. А еще на лодке было жарко от работающих механизмов, от тесноты и скученности, от постоянной влажности и противного запаха электролита.

К утру отсеки провентилировались свежим воздухом, аккумуляторные батареи зарядились, был проведен сеанс радиосвязи, и, как только на востоке появились первые лучи солнца, Владимир приказал спуститься в лодку и задраить люки. Надо было погружаться. Справа вдали — шведские берега, по морю шастают финские и немецкие военные суда. Заметят лодку или ее перископ — жди беды.

Лодка под водой шла медленно, экономичным ходом. И не только для экономии емкости зарядов аккумуляторов. Немцы ставили сети из стальных тросов на глубине. Норвежское судно их проходило, а лодка могла попасть, как муха в паучьи сети. На малом ходу, услышав скрежет тралов по легкому корпусу, моряки из первого, носового, отсека давали сигнал на центральный пост. Лодка останавливалась и давала задний ход, выбираясь из ловушки.

Если же лодка попадала в сети на полном ходу, ситуация была сложнее, тросы цеплялись за ограждения, горизонтальные рули. Немцы в этих случаях не дремали, они патрулировали сети. Обнаружив застрявшую в сетях лодку, уничтожали ее глубинными бомбами.

Не меньшую опасность представляли и минные поля. Их ставили немцы и финны со своих кораблей. Минировали и наши — с подводных минных заградителей, с самолетов. Карты постановки наших мин у командиров советских подлодок были. А вот с немецкими минными полями было хуже — они были обозначены приблизительно. Немцы чаще минировали входы в многочисленные шхеры, коими изобиловали шведские берега и где могли укрываться наши подлодки. Стоило задеть одну из «рогулек» такой мины, на которой располагались контактные взрыватели, — и лодку неминуемо ждала гибель.

Кроме контактных мин, немцы применяли магнитные, срабатывающие от приближения крупной железной массы, изменяющей магнитное поле: акустические, срабатывающие от шума винтов. В одном и том же районе мины могли стоять на разной высоте от дна, поджидая свою добычу.

Если лодка шла на небольшой глубине, она была заметна летчикам морской авиации, которые по радио наводили на нее тральщиков и миноносцев.

По всей видимости, их «эска» попала в такую же ситуацию. Из-за малых глубин лодка шла на глубине двадцати метров. Вдруг акустики доложили о приближении двух скоростных транспортов.

— Стоп машинам, тишина в отсеках!

Любой стук железа по железу, скажем, кувалды или молотка при ремонте переборочного люка, работы механизмов, довольно отчетливо разносился под водой. Экипаж в таких случаях разговаривал тихо, даже шепотом.

Через некоторое время не только акустики, но и другие члены экипажа услышали шум винтов над собой. Винты противника прошли дальше, и все перевели дух, но затем надводные корабли развернулись и встали.

— Слушают, — шепотом сказал старпом.

— Похоже.

И в это время в двух кабельтовых перед носом взорвалась глубинная бомба, как молотком, ударив взрывной волной по корпусу. За первым взрывом последовал второй, третий… Шум винтов приближался.

— Курс девяносто градусов, малый ход! — скомандовал Владимир.

Лодка повернула влево и, пройдя пару минут, застопорила ход. Тральщики в это время перестали бросать глубинные бомбы — их акустики слушали, не проявит ли себя лодка. Затем немцы снова стали бомбить. Взрыв следовал за взрывом, по корпусу лодки как будто били огромной кувалдой. Но серия взрывов прошла за кормой, и шум винтов стал удаляться.

Через четверть часа взрывы бомб послышались уже вдалеке. Похоже, противник не смог обнаружить лодку и бомбил вероятные пути отхода.

Потом взрывы стихли. Акустики доложили, что никаких шумов не слышат — наверняка тральщики заглушили моторы, их акустики слушают море: не купится ли на обманчивую тишину русский капитан, не даст ли ход лодке?

Владимир решил выждать, и не прогадал. Через час акустики доложили, что одно судно уходит.

— А второе?

— Не слышно.

Наверняка решили оставить дозорного. Зашумит лодка — пробомбят, не век же она на одном месте располагаться будет.

Теперь главное оружие подводников — терпение.

Владимир разрешил команде отдыхать. Пусть наберутся сил, коли у двух капитанов борьба нервов и выдержки.

Немец оказался упорным. Двигатели у него не работали. Владимир даже подумал, что акустики ошиблись и ушли оба судна. Он подошел к акустику, который располагался рядом с центральным постом.

— Что слыхать?

Акустик прислонил палец к губам — тс-с-с! Потом сдвинул наушники с головы.

— Здесь они, товарищ командир. В двух кабельтовых, пеленг двести девяносто — затихарились. Железяка у них на палубу только что упала.

— Слушай дальше.

Так они и провисели в воде на одном месте, ожидая, кто кого переиграет. Наконец акустик доложил, что противник запустил машину — он слышит шум винтов, враг описывает широкую циркуляцию.

— Вот же засранец, как репейник вцепился! — едва слышно произнес Владимир.

Судно небольшое, быстроходное, такое торпедой уничтожить сложно. След торпеды заметный — успеет уклониться.

И такое зло Володю взяло, что решил он всплыть и ударить по врагу из пушек. Впереди рубки стояло вполне приличное по мощи 100-миллиметровое морское орудие, а на корме рубки — 45-миллиметровая пушка. Если всплыть и не медля комендоров к пушке поставить, то накрыть тральщик вполне можно.

— Комендорам главного орудия — приготовиться! По местам стоять, к всплытию готовиться! Средний ход!

Лодка на среднем ходу всплыла. Комендоры, проинструктированные командиром, бросились к орудию. Тут же открылась дверца снарядного элеватора в рубке. А комендоры уже наводили орудие на тральщик, бывший в пяти-шести кабельтовых.

Лодка стояла очень удачно, заходящее солнце светило от нее на тральщик, слепя наблюдателей.

Пока комендоры суетились у орудия, на лодке заполнили цистерны срочного погружения. Владимир скомандовал запустить дизели.

В это время прозвучал первый выстрел.

Для подводной лодки 100-миллиметровое орудие было очень мощным. Его почти 16-килограммовый снаряд угодил в форштевень, образовав большую пробоину. Поторопились комендоры, взяли слишком большое упреждение. Но их можно понять — спешка.

Второй снаряд угодил прямо в надстройку, лишив немецкий тральщик управления и связи. Третий попал в корму, где располагалось машинное отделение.

Тральщик потерял ход, превратившись из охотника в дичь.

На подмогу комендорам главного калибра уже спешили краснофлотцы 45-миллиметрового орудия, которое стояло на ходовом мостике рубки. Но их помощь уже не требовалась. Через пробоину в носу в тральщик начала поступать вода, и он дал дифферент на нос.

С подбитого судна в воду прыгали уцелевшие моряки. Ни расстреливать их из ручных пулеметов, имевшихся на борту лодки, ни подбирать и брать в плен командир «эски» не стал. Пусть Господь решит, кому выжить.

Владимир осмотрел в бинокль горизонт. Кораблей не было видно. Суда здесь могли быть только чужие.

— Вахтенного и сигнальщиков на ходовой мостик!

Он поблагодарил расчет своего «главного калибра» за точную стрельбу. Все-таки тральщик — противник сильный, превосходящий подводную лодку по скорости хода и артиллерийскому вооружению.

Ревели под нагрузкой дизели, обеспечивая зарядку аккумуляторов и ход лодки.

Расчеты орудий спустились в лодку.

Постепенно стемнело. Владимир повел лодку в сторону шведского берега. В ночи если и следовало кого-то опасаться — так это вражеской подводной лодки. А у берега мелководье, со стороны Шведского королевства чужая подлодка не подберется, да и сигнальщикам наблюдать проще. Крупновата была «эска» для действий на Балтике, ей бы в океан, для сопровождения северных конвоев. Наш же штаб Балтфлота отдавал приказы блокировать финские порты Раума, Вааса и Турку. Море для действий подлодок в этих местах мелководное, лишающее лодки вертикального маневра.

За ночь зарядили аккумуляторы, провентилировали отсеки и аккумуляторные ямы свежим воздухом. Лодка была готова к боевым действиям. За полчаса до восхода солнца лодка уже отошла от шведского берега и шла под водой малым ходом к Аландским островам.

Торпедисты в носовом отсеке перезаряжали торпедные аппараты торпедами из отсека. Наши подводники применяли торпеды нескольких калибров. На «эске» были торпеды 533 миллиметра весом в 1615 килограммов, из которых 300 килограммов приходились на боевую часть. При скорости 44,5 узла они имели дальность хода 4000 метров. Сами торпедные аппараты с 1942 года оснащались приборами для беспузырной стрельбы. Ведь при выходе торпеды из трубы торпедного аппарата вырывался воздушный пузырь, сильно демаскировавший подводную лодку. На «эсках» были четыре носовых торпедных аппарата и два кормовых, представлявших главную ударную силу лодки.

Акустики периодически докладывали о появлении на поверхности кораблей, но все они были быстроходными и малого тоннажа. Владимир же поджидал цель покрупнее, чтобы удар был более чувствительным.

В полдень акустики доложили, что слышат винты крупного транспорта. Владимир отдал приказ всплыть на перископную глубину.

Когда лодка поднялась на 12-метровую глубину, Владимир поднял перископ и почти сразу обнаружил крупный транспорт. Это был рудовоз под шведским флагом. Вот он, лакомый кусок!

В это время акустики доложили, что слышат неподалеку подозрительный всплеск. Так бывает, когда бросают глубинные бомбы. Сначала всплеск от удара бомбы о воду, а через несколько секунд, когда бомба опустится на заданную глубину, следует взрыв.

И точно! Слева по курсу, в полукабельтове, раздался взрыв. В перископ был виден поднявшийся столб воды.

— Срочное погружение! — скомандовал Владимир — он успел перед погружением посмотреть в зенитный перископ. Над морем кружила немецкая летающая лодка, гидросамолет Хейнкель-115, двухмоторный морской разведчик и торпедоносец. До погружения лодки он успел сбросить две бомбы — впрочем, не очень точно, в стороне от лодки. Но сам факт его появления не сулил ничего хорошего. Летчики наверняка сообщили координаты русской подлодки, и вскоре сюда подойдут тральщики. К тому же самолет, если лодка будет идти неглубоко, может ее сверху видеть и наводить надводные суда.

Лодка опустилась на максимально возможную в этих местах глубину — 60 метров.

— Курс — сорок градусов! — скомандовал Владимир. Он решил вести лодку к финскому берегу, навстречу врагу. Если на финских судах получен сигнал, то сейчас тральщики, торпедные катера, морские охотники, обладающие хорошей скоростью, на всех парах несутся к месту обнаружения лодки. Но работающие на высоких оборотах двигатели не позволят вражеским акустикам услышать и обнаружить лодку.

Расчет оказался точным. Акустики доложили, что прошли три быстроходных судна: скорость судов определялась по изменению пеленга, а класс — по шуму винтов. На торговых, крупнотоннажных судах винты большого диаметра, низкооборотные и звук издают тоже низкий. Военные суда обладают большей скоростью, и звук работы их винтов высокий. Опытный «слухач» может безошибочно определить курс, тип и скорость судна. Для капитана это уши, а для капитана подлодки — еще и глаза. Потом до них донеслись отдаленные взрывы глубинных бомб, но лодка уже успела уйти из района, где была обнаружена гидросамолетом.

Для подлодок гидроавиация была серьезным противником. Гидросамолеты патрулировали поверхность моря, выявляли вражеские подлодки, сами их бомбили, обстреливали из пулеметов и пушек, по рации наводили на лодки «морских охотников» и тральщиков.

С началом войны немцы создали «Авиационное командование Балтийского моря» под командованием полковника В. Вильда. Основную ударную силу представляла 806-я бомбардировочная группа, базировавшаяся в Пиллау, Фишхаузене, порту Бут на острове Рюген. Они имели на вооружении поплавковые гидросамолеты и летающие лодки. В основном использовались современные, предвоенных лет разработки и постройки «Дюрнье-24», «Хейнкель-114» и «1152», «Арадо-196» и «95» — даже летающая лодка «Блюм» и «Фоссе 13V138», дальний морской разведчик, трехмоторный цельнометаллический моноплан двухбалочной схемы.

Советская гидроавиация была в основном представлена устаревшим МБР, а союзники воевали на «Каталине».

Атака подлодки на транспорт сорвалась, но лодка была цела, а экипаж горел желанием воевать. Одно плохо — в топливной цистерне оставалось всего шестьдесят тонн соляра. Два дизеля по две тысячи лошадиных сил даже на подзарядке аккумуляторов по ночам требовали изрядное количество топлива.

Весь оставшийся день лодка отстаивалась на оживленном судоходном пути. Подводники и без специального оборудования слышали, как над ними проходили суда. Днем движение было активным. Суда охраняли военные корабли, гидроавиация. От подводных лодок уберегали минные поля и противолодочные сети.

И тем не менее нашим подлодкам пусть и с большим трудом, но удавалось прорваться на Балтику и топить суда немцев и финнов.

Наш лучший подводник Александр Маринеско, к сожалению получивший Звезду Героя Советского Союза уже после смерти, потопил 4 судна общим тоннажем 42 507 брутто-тонн, Василий Стариков — 14 кораблей, Иван Травкин — 13 кораблей, Николай Лунин — 13 кораблей, Магомед Гаджиев — 10 кораблей.

Немецкие асы-подводники, первое время довольно активно одерживавшие победы в Атлантике, за все время уничтожили 2603 боевых и торговых судна общим водоизмещением 13,5 миллиона тонн. Такой ас-подводник, как Отто Кречмер, уничтожил 44 корабля суммарным водоизмещением 266 629 брутто-тонн, Вольфганг Лют — 43, в том числе — одну подводную лодку, Эрих Топп — 34 корабля, Герберт Шульце — 28 кораблей.

На ночь судоходство почти замирало. Капитаны судов опасались попасть на минные поля — ведь проходы в них были не очень широки. Боялись атак подводных лодок, которые активизировались по ночам. Ночь — друг подводника. Гидроавиация не летает, лодку тяжелее обнаружить в надводном положении, а акустикам на подлодке без разницы — ночь или день, и обнаружить цель они могут в любое время суток.

Но с этого дня «эске» не везло. То цель попадалась малоразмерная — вроде шхуны, на которую тратить торпеду было неразумно, поскольку сама торпеда стоила дороже шхуны, то горизонт был вообще чист, поскольку судов не было. И так пролетела целая неделя.

Володя уже нервничать начал, а тут еще главный замполит, бывший комиссар, начал ныть — вроде другие воюют, а наш экипаж только проедается, болтаясь в море попусту.

— Ты что предлагаешь, замполит? — не выдержал Володя обвинений. — Может, в какой-нибудь порт финский или немецкий зайдем? Торпеду пустим, а потом всплывем и из пушек постреляем? Корабль какой-нибудь потопим — только и свой погубим, вместе с экипажем. Это не война! Ты два, пять, десять кораблей утопи, а свою подлодку сохрани! Вот в чем залог успеха!

— Это осторожность, переходящая в трусость! — безапелляционно заявил замполит.

Ну что спорить с фанатиком, ничего не понимающим в военном деле! Замполит отчитывался о проведенной работе в Политотделе флота — о количестве проведенных собраний, о потопленных кораблях и брутто-тоннах, о морально-боевом настрое экипажа. Только по причине отсутствия военного образования он считал, что подводная лодка должна топить едва ли не каждый день по транспорту. А военное дело — это когда компромисс: «Напасть или выждать — что эффективнее?» Командиру мало нанести урон противнику, надо и свое судно вместе с экипажем сохранить для последующих боев.

Погибнуть по-дурному — дело нехитрое. Можно всплыть хоть белым днем и успеть пустить торпеды в транспорт — так ведь противник уйти не даст, на малых глубинах маневра нет. Не готов был Владимир положить на чашу весов, с одной стороны, подводную лодку с ее 40 членами экипажа, а с другой — какой-нибудь рудовоз, старое корыто с 10 матросами.

Однако замполит не унимался:

— Скоро годовщина Октябрьской революции. Мы должны достойно встретить праздник, с боевыми победами! Тыл напрягает все силы, дает фронту вооружение и боеприпасы, топливо. Мы должны труженикам тыла предъявить результаты — потопленные корабли, так сказать — отчитаться.

— Замполит, давай не будем об отчетах. Мы еще не возвращаемся в базу, впереди десять дней боевого похода.

Замполит ушел недовольный. Владимир подумал, что по прибытии в базу точно побежит в Политотдел стучать на него. Да и черт с ним! Экипаж грамотный, лодка исправна — они себя еще проявят. Хотя в душе, конечно, обидно. Не для того лодка в поход вышла, чтобы на глубине время пережидать. И коли судьбе было так угодно — переместить его в иное время в чужое тело, так от этого он не перестал быть русским воином. К сожалению, нам не дано знать свою судьбу, а знал бы — изучил бы досконально эту серию подлодок и с подводниками, прошедшими войну, поговорил бы. Хотя и мало их осталось совсем, время не щадит фронтовиков.

Иногда Володя ловил себя на мысли, что действует и думает не всегда так, как действовал и думал бы он, штурман подплава Северного флота, прежний Вовка Сычев. Потому как решения старался принимать взвешенные, ответственные. И еще. Он не мог объяснить это словами или дать какое-то другое объяснение, но было ощущение, что он обладает уже опытом предыдущих боевых походов, знает некоторые детали и нюансы, которых он не должен был знать, просто не мог в силу молодости, малого опыта подводного плавания и незнания театра военных действий.

Акустики доложили, что слышат шум винтов подводной лодки, идущей в подводном положении на удалении в пять кабельтовых. Причем акустик добавил, что лодка похожа на нашу «щуку».

«Щукой» на флоте называли подводные лодки серии «Щ». Выходит, на позициях в этих водах действовала не одна их «эска». Они не могли связаться между собой, но от ощущения, что они не одни у финских берегов, на душе стало как-то теплее.

После наступления темноты лодка всплыла для подзарядки аккумуляторов, вентиляции отсеков и сеанса радиосвязи. Доложили в штаб о своих координатах, запасе топлива. В ответ Володя получил квитанцию — продолжать боевые действия.

Проводник бросил Володе «бай-бай» и, весело насвистывая, легко сбежал по сходням. Володя же отправился на корму и с трудом, петляя по едва освещенным переходам, нашел машинное отделение. Пароход хоть и был винтовой, но двигался паром.

От паровых котлов было жарко, как в преисподней, на всем лежал тонкий слой угольной пыли. Раздетый до пояса малаец или вьетнамец с мокрым от пота торсом бросал в топку уголь совковой лопатой.

Володя нашел старшего — им оказался белобрысый поляк. Похоже, команда была интернациональной. Володя объяснился с ним на английском.

Поляк язык знал плохо, но суть понял.

— Каюта кочегаров — за спиной. Вахты по двенадцать часов. Иди, занимай любую койку.

Володя прошел в каюту. На койках храпели четверо кочегаров. Постельное белье давно не стирано, серое, и запах в каюте еще тот, как от бомжей. Но выбирать не приходилось. Он в этой стране и на этом пароходе — человек без документов, без прав, без гражданства, просто никто.

Подстелив под голову снятую штормовку, Володя улегся на свободную кровать. И отрубился.

Вечером его грубо толкнули в плечо:

— Вставай. Пора ужинать — и на смену.

Вместе с двумя другими кочегарами Володя прошел в столовую для команды. Помещение было маленьким и тесным.

Получив из рук кока тарелку тушеных бобов с рыбой, хлеб и стакан чая, Володя все с аппетитом съел.

Когда все направились на корму, кочегары посоветовали ему раздеться.

— Жарко, да и вымажешься. Душ есть, но вода забортная.

Один из кочегаров показал ему, как кидать уголь в топку. Наука вроде нехитрая, но не зная, пар не нагонишь. Лопату с углем надо направлять туда, где уголь прогорает, иначе водогрейные трубки будет обдувать воздухом снизу, пар не нагонишь. А еще надо чистить колосники от шлака.

— Уголь — дерьмо, горит плохо. Старпом на угле экономит, а нам работать, не разгибая спины, — пожаловался Володе один из кочегаров.

Сначала работа показалась Володе хоть и пыльной, но не тяжкой. Набрал на лопату угля, рассыпал его веером по топке. Но приходилось топить четыре котла, из них два — на Володе. Только подкинешь угля в один котел, как надо кидать в другой.

Через четыре часа стало ломить спину, а к концу смены руки уже едва держали казавшуюся чугунной лопату. К тому же стало покачивать.

— Из порта вышли, — определил один из кочегаров.

К концу вахты белыми были только зубы и глаза. Все тело покрывала угольная пыль. Смешиваясь с потом, она образовывала черную липкую грязь.

Вымотался Володя с непривычки сильно. Едва смыв в душе подогретой морской водой грязь, он рухнул на койку. Корабль раскачивался, но Володя этого уже не чувствовал — он уснул.

А утром — завтрак и адская смена у раскаленных котлов. Саднило руки, на ладонях появились мозоли. Он оторвал низ у рубашки и перемотал тряпкой кисти рук. Стало немного легче.

— Сколько до Англии идти будем? — поинтересовался он за ужином.

— Еще пять вахт, пока дойдем до Эдинбурга. Мы пока даже в Северное море еще не вышли, идем по проливу Скагеррак.

Володя прикинул. Пять вахт — это пять суток. Выдержать можно, но тяжело. Обычно вахты у котлов бывают по шесть часов, а не по двенадцать, как у них. Немудрено, что кочегаров не хватает, в этой преисподней выжить больше месяца — уже везение и удача. Силы придавала только надежда, что пять вахт, пять суток — это не так много. Надо стиснуть зубы и терпеть. Ему бы только добраться до Англии, а там, в Лондоне, можно найти советское посольство. Документов у него нет, но он представится командиром подводной лодки, расскажет о ее гибели. Мидовцы могут связаться по дипломатическим каналам с Москвой — ведь лодка была в составе Балтфлота и командир ее настоящий был. Только ведь могут не поверить в столь чудесное спасение одного члена экипажа. Понятно, вопросов возникнет много, особенно — как он добрался с Балтики в Англию. Самая уязвимая точка в его объяснениях. И никакими показаниями свидетелей он ничего доказать не может — он даже не знает фамилий Олафа или Эрика. А, скорее всего, мидовцы, получив ответ из Москвы, что числится такой в составе ВМФ, отправят его с полярным конвоем в Мурманск. Не исключено, что придется отвечать на неприятные вопросы в Особом отделе. Ну что ж, он готов, лишь бы попасть на Родину, быть полезным стране в ее тяжелой борьбе с сильным врагом.

Тяжелый сон — и снова в кочегарку, к раскаленным котлам и угольным ямам.

Уголь и в самом деле был плохим. Кидаешь в топку, кидаешь, а он очень быстро прогорает. Котельные машинисты то и дело кричат:

— Давление падает, поддайте жару!

А куда поддавать, если топки полны и руки от напряжения трясутся? За смену не одну тонну угля перекидаешь — так его еще из угольных ям на тележке подвезти надо. Адова работа! Тем не менее смену он отстоял, порадовавшись — еще четыре вахты осталось.

Еще две вахты прошли так же, в угольной пыли, пекле у котлов, работе до седьмого пота.

После окончания вахты Владимир обмылся в душе и поднялся на палубу — глотнуть свежего воздуха и отплевать из легких угольную пыль.

Вдали, на горизонте, едва проглядывала полоска земли.

Владимир зашел в рулевую рубку. Кочегарам здесь делать было нечего, и рулевой, окинув его презрительным взглядом, хотел уже выгнать, но Владимир опередил его вопросом:

— Что это за земля впереди?

— Англия, кочегар! Фрейзерборо.

Причем слово «кочегар» в устах прозвучало с интонацией уничижительной.

Владимир вышел из рубки и столкнулся со старпомом.

— Чего тебе в рубке делать, парень?

— Спросил, что за земля. Отдыхаю после вахты.

— Ну-ну.

Владимир оперся на поручень — на море легкое волнение.

Отсюда до города и порта Эдинбург еще миль сто пятьдесят. Там он сойдет с этого ржавого корыта.

Неожиданно глаз его увидел вдали предмет, рассекающий воду. Володя всмотрелся. Сомнений не оставалось — это перископ.

Он помчался на ходовой мостик. Рывком открыв дверь рубки, закричал:

— Субмарина!

Старпом от такого известия широко раскрыл глаза, рулевой подскочил на месте. Старпом тут же утратил пьяную неторопливость и побежал на левый борт, едва не снеся по дороге Володю.

— Где?

Володя показал пальцем.

Старпом поднял к глазам бинокль, висевший до того у него на груди, и выругался. По идее, он должен был отдать команду хотя бы надеть спасательные жилеты. Только их Володя на судне не видел — наверное, тоже сэкономили.

На всякий случай Володя подбежал к одной из шлюпок, осмотрел. Шлюпка целая, висит на шлюпбалках, сверху накрыта брезентом. По другому борту — вторая.

Корабль стал слегка крениться на левый борт — это рулевой заложил крутой правый поворот, пытаясь отвернуть от подлодки и одновременно направляясь к далекому берегу. Там глубины меньше, и может быть, подлодка отстанет.

Но Володя как подводник понимал, что у тихоходного парохода шансов уйти от подлодки нет. Если командир субмарины решил потопить их ржавое корыто, он сделает это. По всем приказам и инструкциям вахтенный офицер должен был объявить команде по громкой связи приказ: «Свистать всех наверх!» Если пароход обречен, то команда хотя бы успеет выбраться из кубриков и машинного отделения и приготовить шлюпки к спуску на воду. Но старпом медлил.

Володя повернул голову. Перископ был еще далеко — кабельтовых в десяти-двенадцати, но теперь он двигался не параллельно кораблю, а прямо на него. Головка перископа мала, он бы ее и не разглядел, если бы не бурунчики на воде справа и слева от нее. Лодка идет в атаку! Если она выпустит торпеду, судну останется быть на плаву минуты полторы-две.

Володя кинулся по переходам вниз — предупредить о торпедной атаке кочегаров, машинистов. Конечно, если атака не состоится, его по головке не погладят. Но в принципе, что плохого может случиться? Ну, упадет давление пара в котлах, пароход на время потеряет ход — не трагедия. Хуже будет, если торпедная атака состоится, вода хлынет в пробоину, а люди не успеют выбраться. Хоть он ни с кем из команды и не сошелся близко, но это же его товарищи, и бросить их он не мог.

Владимир распахнул дверь кочегарки и заорал что есть мочи:

— Субмарина! Торпедная атака!

И тут же бросился наверх — надо было отслеживать ситуацию.

Едва выбежав на палубу, он увидел то, чего опасался: на поверхности воды к пароходу тянулся след пузырьков идущей торпеды.

Старпом, хоть и был подшофе, след увидел тоже и отдал приказ взять круто вправо — он хотел поставить пароход кормой к торпеде. Так уменьшится силуэт и площадь, и торпеда может пройти мимо.

Из котельного отделения, напуганная криком Володи и внезапными эволюциями судна, выбегала вахта. Все с испугом глядели за борт, на воду.

Торпеда быстро приближалась, а судно слишком медленно поворачивало. Всем казалось, что беда неминуема, но в последний момент судно успело встать параллельно ходу торпеды, и она прошла, вспенивая воду, в десятке метров от правого борта.

Команда радостно заорала, засвистела. Люди радовались спасению, а Володя с тревогой смотрел в ту сторону, где был виден перископ: как поступит командир подлодки? Пустит еще одну торпеду с более выгодного ракурса?

Однако командир лодки решил иначе. Лодка всплыла в крейсерское положение. За рубкой показался сизый дымок — это запустили дизели.

На ходовом мостике появились подводники. Несколько человек подбежали к орудию на носовой надстройке лодки. Сейчас будут стрелять, понял Володя. Огонь в таких случаях ведут по ходовому мостику судна, чтобы лишить его управления и хода, а заодно — и радиосвязи.

Володя бросился на левый борт, к шлюпке. Если подводники попадут в рубку, она прикроет его от осколков.

Володя начал стаскивать со спасательной шлюпки жесткий, как жесть, брезент. Видя его действия, подбежали еще двое из команды котельных машинистов, помогли стянуть тяжелый брезент. Потом все вместе стали поворачивать шлюп-балки, выводя шлюпку за борт. Дружно заработали лебедкой, опуская шлюпку на уровень палубы.

За дребезгом лебедки выстрела орудия Володя не услышал, и взрыв прозвучал неожиданно — просто рвануло с другой стороны корабля. Матросы от испуга попадали на палубу.

За первым взрывом последовал второй, потом еще один. Из рубки повалил дым, потом показалось пламя.

Теперь матросы уже вовсю крутили лебедки, пытаясь спустить шлюпку на воду. Видимо, блоки давно не смазывали, никто не проводил на пароходе шлюпочных тревог. Один блок заело, и шлюпка, перекосившись, застряла.

Пароход начал медленно терять ход. В корму, прямо в котельное отделение, ударил еще один снаряд. Из кочегарки вырвались клубы пара. Если вода подберется к перегретым котлам, последует взрыв — кочегары и машинисты понимали это лучше других.

На палубе были уже почти все члены команды, не было видно рулевого и старпома — видимо, они погибли на ходовом мостике. Зато появился капитан в белом кителе. Он приказал рубить тросы, чтобы спустить шлюпки.

Пожарным топором, висевшим на щите, перерубили пеньку. Шлюпка шумно шлепнулась о воду, подняв кучу брызг.

Один из матросов по канату ловко спустился в шлюпку.

— Держи ее у борта! — приказал капитан. На лине он опустил в шлюпку портфель с судовыми документами и кассой.

Огонь теперь показался из пробоины — из котельного отделения. В кочегарке загорелся уголь в угольных ямах. Корабль был обречен.

— Всем в шлюпку! — приказал капитан.

Матросы споро стали спускаться в шлюпку. Спустился Володя, другие члены команды.

Окинув горевший пароход прощальным взглядом, спустился капитан.

— На весла!

Команда была не в полном составе — не хватало четырех человек. Скорее всего, они погибли, как старпом и рулевой.

Оттолкнувшись от борта парохода веслами, отошли. Сначала вразнобой, но потом по команде капитана, сидевшего за румпелем, дружно заработали веслами. Дым от горевшего парохода несло на них, и некоторые закашляли — уж очень дым был ядовитым, першило в горле.

Они отошли от горевшего судна уже на кабельтов, держа курс к едва видневшейся полоске берега.

Капитан обернулся, посмотрел на судно и стянул с головы фуражку:

— Прощай, «Оливия»!

Из-за кормы корабля, обойдя его на приличном расстоянии, показался нос подлодки, идущей в надводном положении. На ходовом мостике лодки стояли подводники.

Порывом ветра дым отнесло в сторону, и немцы увидели шлюпку.

Двое матросов бросили грести и стали молиться, крестясь, как католики. Остальные налегли на весла, как будто бы от подводной лодки можно было уйти.

Еще издалека лодка открыла пулеметный огонь. Пулеметчик бил с рубки, с ходового мостика. Очередь сначала прошла мимо, фонтанчики от пуль легли с недолетом. Второй очередью пулеметчик попал по матросам. Почти вся команда уместилась в одной спасательной шлюпке, было тесно, и потому едва ли не каждая пуля нашла цель.

Володя сидел на банке у дальнего от лодки борта. Ему повезло, а его напарнику, судя по всему, пуля попала в грудь. Несколько человек было убито, другие ранены. Володя в первый раз видел смерть вот так, совсем близко. Только что рядом с ним, на одной банке, сидел живой человек, работал веслом — и вдруг он убит!

Он собирался перевалиться за борт шлюпки, используя ее в качестве укрытия, как послышался рев мотора, ударили пулеметы, и над ними пронесся самолет. Это был английский торпедоносец «Суордфиш», устаревший биплан с небольшой скоростью, из числа гидропланов, поскольку имел поплавки. Но их небольшая скорость стала преимуществом в борьбе с «волчьими стаями» Деница. По всей видимости, дым горящего судна засекли на постах наблюдения, а поскольку гидросамолеты базировались на берегу, то и «Суордфиш» появился быстро.

Самолет заложил крутой вираж, заходя в атаку на подлодку. Подводники, суетясь, спустились с ходового мостика в центральный пост. Им стало не до шлюпки — самим бы уцелеть.

С «Суордфиша» по рубке ударили пулеметы. Самолет с ревом пронесся над лодкой и шлюпкой и снова сделал разворот.

Вокруг лодки забурлил воздух: подводники, готовясь к срочному погружению, заполняли балластные цистерны водой. Лодка стала погружаться. Вот под воду уже ушел корпус — виднелась только рубка.

И в это время самолет сбросил бомбу. Она взорвалась рядом с лодкой, в районе кормы, поскольку лодка дала ход.

Шлюпку сильно качнуло от близкого взрыва, по ушам ударил грохот.

Вот уже и рубка погрузилась — воду рассекали только перископ и шахта шнорхеля. Но и они скоро исчезнут.

Самолет вцепился в лодку, как собаки в поднятого из берлоги медведя. Он сделал еще заход и сбросил глубинную, как понял Владимир, бомбу, поскольку взорвалась она не сразу. Сначала послышался всплеск воды, за которым последовала секундная задержка; потом поднялся вертикальный столб воды и послышался грохот взрыва.

Люди в шлюпке, не отрываясь, смотрели за разворачивающимся перед ними действием. Своим спасением они были обязаны этому летчику с устаревшего самолета.

Лодка скрылась под водой. Самолет описал круг, высматривая ее. Не обнаружив противника, качнул над шлюпкой крыльями и улетел в сторону берега.

Володя оглядел шлюпку. В борту зияли пулевые пробоины, стонали раненые, недвижно лежали убитые. Сидеть на веслах могли только четверо из команды. Капитан, легко раненный в руку, отдал команду:

— Перевязать раненых.

На шлюпке имелся запас воды в канистрах, немного продовольствия и аптечка. Только бинтов в ней было немного — на массовое ранение членов команды корабля аптечка шлюпки рассчитана не была.

Уцелевшие члены команды принялись перевязывать раненых. Начали с тяжелых, но бинты быстро закончились.

Уселись за весла. Шлюпка была большой, рассчитана на десять гребцов и рулевого. Нагружена она была тяжело, но теперь сидеть на веслах могли только четверо, потому она и шла к берегу медленно и тяжело. За час напряженной работы земля едва приблизилась. А ведь скоро должен был наступить вечер, и с ним — отлив, течение будет уносить шлюпку в море.

Однако со стороны далекого берега показалась маленькая точка, постепенно увеличивавшаяся в размерах, затем донесся перестук двигателя — улетевший «Суордфиш» сообщил о людях в шлюпке. К ним на выручку шел небольшой мотобот.

— Суши весла! — скомандовал капитан. К чему тратить силы, когда все равно скоро подойдут спасатели? И так люди вымотаны.

Бот подошел, нескольких раненых передали на его борт для оказания помощи, поскольку там находился врач.

Бот бросил конец, взял шлюпку на буксир, развернулся и пошел к берегу.

Капитан и гребцы обернулись назад. Их корабль был охвачен пламенем, его нос уже зарылся в воду — судно доживало последние минуты. Чертова подлодка! Утопила посудину, почти уничтожила экипаж.

За дымом и в суматохе Володя успел запомнить только первые две цифры номера — 18. Была и третья — вроде бы 6. Но ручаться Володя за правильность номера не мог — не до того было. Когда по тебе стреляют из пулемета, думаешь о том, чтобы выжить, а не о том, чтобы запомнить номер обидчика.

Мотобот медленно приблизился к береговой линии. К причалу уже подъезжали санитарные машины, вызванные с бота по радио.

Погода начала портиться, задул ветер, поднял волну.

Бот подошел к причалу. Санитары и добровольные помощники из солдат стали переносить раненых в машины. Потом отдельно на брезент уложили убитых. Санитар осмотрел и перевязал капитану руку — ранение было касательным.

Из всей команды на причале остались только четверо матросов и капитан. Их попросили пройти в портовое здание, напоили горячим чаем.

Пришел морской офицер:

— Кто старший?

— Я капитан, Мануэль Орегон.

— Отлично. Что за судно, под чьим флагом ходили?

— Судно «Оливия», Аргентина, шли с генеральным грузом из Швеции. Потоплены…

— Это я уже знаю. Все эти люди из вашей команды?

— Да — те, кто не ранен.

— Ваши раненые доставлены в госпиталь, а вас сейчас проводят отдохнуть. Капитан, надо все подробно изложить на бумаге — кто и во сколько совершил торпедную атаку. Мы сообщим о трагедии аргентинскому послу.

— Благодарю вас.

— Ну что вы, это наша служба. — Англичанин был сама учтивость.

Членов команды отвели в комнату отдыха. Все без сил попадали на койки — слишком много было пережито за очень короткое время. Люди спаслись чудом. Если бы не английский гидроплан, немцы перестреляли бы в шлюпке всех.

Матросы почти тут же захрапели. Капитан же сидел за столом, пыхтел, чесал затылок. Писать он был явно не мастак, ручка в его большой кисти смотрелась инородным предметом.

— Э… Как тебя?

— Александр, — отозвался Володя. Почему вдруг он назвался этим именем, он и сам не понял. «Александр» — имя, распространенное во многих странах.

— Ты видел, как все произошло?

— Да, капитан.

— Расскажи.

Старпом в суматохе не успел доложить капитану о подводной лодке, а может быть, были и другие причины, но чувствовалось, что капитан в затруднительном положении. Атаки немецкой подлодки он не видел и выскочил из каюты, когда уже прогремел взрыв торпеды.

И Владимир рассказал ему о том, как после вахты стоял на палубе, как увидел перископ и доложил о нем старпому, о следе торпеды и попытке изменить курс судна. Дальнейшее капитан видел сам.

— Хорошо, Алехандро, — назвал его на свой манер капитан. — Ты ведь не из Аргентины?

— Нет, капитан.

— Надеюсь, ты будешь держать язык за зубами? — Капитан показал на бумагу.

— Да, капитан. Позволю себе смелость вам подсказать. Надо обязательно сделать в объяснительной упор на героическую борьбу гидроплана с немецкой подлодкой. Неизвестно, кто будет читать эту бумагу, скорее всего — в первую очередь англичане. Им будет приятно, что их летчики великолепно себя проявили.

— Черт! Ты совершенно прав! А ты не так прост, матрос!

Капитан корпел над бумагой часа полтора.

Володя притворился спящим, а сам соображал, что делать дальше. Капитан признал перед англичанами, что все спасенные — члены команды его судна. Но английский офицер упомянул об аргентинском посольстве. Если их отправят чуда, это будет плохо. Какой он аргентинец, если не знает языка? К тому же надо знать не только свои фамилию и отчество, но и место рождения, и прочие подробности. А все, что он знал об Аргентине, — так это только ее положение на карте и название столицы. И потому даже поверхностной проверки он не выдержит.

Вечером их покормили в столовой.

На следующий день капитан уехал.

Матросы ходили по базе, по берегу. Двое из них выпросили у кого-то игральные карты и лениво перебрасывались. Володя же не находил себе места.

Все разрешилось даже проще, чем он себе представлял.

Через три дня капитан вернулся. Он успел побывать в Лондоне, в посольстве, и привез оттуда целую пачку незаполненных, но с печатями и подписями паспортов моряка — были такие у торгового или рыболовного флота. Они позволяли сходить на берег в портах, куда заходило судно, без виз и проволочек.

В первую очередь капитан посетил госпиталь и раздал документы раненым. Вернувшись, он стал заполнять паспорта на тех, кто проживал с ним в комнате.

Первым к нему подошел кочегар-поляк, с которым работал Владимир. Он назвал свои данные.

Капитан переспрашивал, как правильно писать.

— Ох уж эти мне польские фамилии! Одно змеиное шипение, — сокрушался он.

А Владимир думал, какую фамилию и какое подданство ему назвать.

Он подошел к капитану последним, когда остальные матросы уже получили свои документы и вышли на улицу.

— А, Алехандро! Садись! Сейчас выпишу тебе паспорт моряка. Какую фамилию тебе писать? — капитан хитро улыбнулся. Он явно понимал, что Владимир назовет не свою фамилию. На торговых судах кто только не работал — и люди, скрывающиеся от правосудия в своих странах, и просто авантюристы всех мастей. Впрочем, ему до этого не было дела, лишь бы матрос в полной мере выполнял свои обязанности и поменьше вспоминал о правах. И потому капитан сам предложил:

— Фанхио?

— Да, именно так, — с облегчением выдохнул Володя. — Пусть будет Фанхио.

— Подданство аргентинское?

— Пусть будет так.

— Год и место рождения?

— Капитан, вы же все помните сами.

— Как разбогатеешь, с тебя бутылка рома.

— Постараюсь не забыть.

— Англичанам понравилось мое упоминание о помощи гидроплана и нашем спасении береговыми службами, парень. Они отнеслись к нам благосклонно. Я тоже помню твою подсказку. Услуга хороша, когда она пришла вовремя.

— Спасибо, капитан!

Капитан промокнул чернила, помахал паспортом в воздухе и вручил документ Владимиру.

— Вот что я тебе скажу, Алехандро. Мы можем здесь застрять надолго. Отправляйся-ка ты в Ливерпуль. Я, когда был в Лондоне, узнал, что там формируется арктический конвой в Советский Союз, в Мурманск. Немцы на море бесчинствуют, множество судов потопили, и моряки не хотят идти в конвой. А ты парень смелый, сможешь заработать деньги — за риск платят хорошо.

— Благодарю, капитан. Только как мне добраться до Ливерпуля?

— Спроси у англичан. Я понятия не имею, где находится этот чертов порт!

Владимир вышел из комнаты довольный. Вот он, путь домой! Какие к чертям деньги, если он попадет на Родину!

Кстати, о деньгах. Он опустил руку в карман брюк и достал шведские кроны, которые давал ему Олаф. Наверное, билет на поезд на них не купишь, надо бы поменять. В торговых портах это не проблема. Кроме профессиональных «менял», обменом баловались многие матросы. Но здесь военно-морская база, удастся ли?

Он остановил первого же английского моряка в форме и попросил объяснить, как добраться до Ливерпуля.

— Быстрее поездом, парень, — пассажирские суда теперь ходят нерегулярно.

— Деньги не поменяешь?

Моряк оглянулся по сторонам.

— Что на что?

— Шведские кроны на фунты или доллары.

— Нет, доллары мне самому нужны — американцы хорошие вещи из Америки привозят. А на фунты могу. Курс — один к пяти. Устроит?

Откуда было знать Владимиру тогдашний курс? Если моряк и завышал курс фунта, то вряд ли намного.

— Согласен.

— Жди здесь, я быстро.

Владимир дождался моряка и обменял все шведские кроны. Фунты принимают везде, а с кронами может выйти неувязка, рассудил он.

Фунтов он получил немного, шестьдесят два, но был доволен и этим. Купил билет на поезд на самые дешевые места. Попробовал уговорить ехать с ним парней из судовой команды. Но как только те услышали о полярном конвое, замахали руками:

— Парень, ты что, сбрендил? Платят там хорошо, но покойнику деньги не нужны. Мы дождемся другой работы. Во время войны матросы нужны везде.

Поезд довез его до Ливерпуля за сутки. И пока Владимир ехал, он нигде не видел следов войны — хотя бы бомбардировок. Или просто поезд шел другой дорогой? А как же Ковентри и другие города?

На подходе к порту его остановил патруль из английских моряков. Они проверили его паспорт, ухмыльнулись:

— Хочешь идти на конвое?

— Да, хочу заработать.

Упоминание о заработке было вполне естественным.

В порту оказалось множество судов. Некоторые грузились, над ними сновали краны, в трюмы опускали ящики и бочки. На палубах стояли укрытые брезентом танки — они угадывались по очертаниям.

На втором судне Владимиру повезло. Старпом поинтересовался, на чем и когда он ходил, посмотрел паспорт:

— Аргентинец?

— Да.

— Надо прибавлять — «сэр».

— Да, сэр.

— Кем служил?

— Штурманом. — Володя соврал, но ему не хотелось снова кидать уголь в пыльной кочегарке. Тем более что кочегарка — место опасное. При попадании торпеды в корабль, как правило, успевают выбраться и спастись те, кто находится на палубе или недалеко от нее.

Старпом посмотрел на Владимира уважительно, но сказал:

— Штурманский диплом должен быть. У тебя его нет.

— Я же говорил, что наше судно было торпедировано немецкой подводной лодкой. Я был на палубе и чудом сумел спастись. Все документы, деньги и вещи теперь на морском дне.

Старпом задумался.

— Вот что. Я могу взять тебя рулевым. Устроит?

— Да, сэр.

— Найди боцмана, пусть покажет тебе койку в каюте.

Володя уже собирался выйти, как старпом спросил:

— А почему ты не спрашиваешь о жалованье?

Действительно, это выглядело странно. Пришел человек искать работу, чтобы подзаработать, и не спрашивает о деньгах. Но Володя нашелся с ответом:

— Надо полагать, у вас платят не меньше, чем на других судах?

Старпом усмехнулся:

— Даже больше. Получаешь обычное жалованье и надбавки за плавание в полярных широтах и за риск — все-таки война. На круг выходит около четырехсот фунтов за рейс. Очень неплохо.

— Если вернемся. Судно, на котором я служил, не далее как неделю назад было торпедировано немецкой подлодкой. Потом немцы всплыли и стали расстреливать из пулемета команду, пытавшуюся спастись на шлюпке.

— О Господи! И что дальше?

— Нас спас английский гидроплан. Он обстрелял лодку и сбросил на нее глубинные бомбы. Лодка погрузилась, а мы спаслись.

— Ты хочешь сказать, что лодка ушла невредимой?

— Похоже на то. По крайней мере, следов топлива или всплывших вещей мы не наблюдали.

— М-да… У берегов Великобритании патрулируют торпедные катера, эсминцы, морская авиация, а немцы все-таки прорываются. А ведь в Арктике может быть хуже. Впрочем, у нас будет довольно сильная охрана. Одних крейсеров аж четыре штуки да эсминцы, сторожевые корабли. Ладно, иди к боцману. С этой минуты ты считаешься членом команды и без разрешения капитана или моего не имеешь права сходить на берег.

— Понял, сэр.

Владимир нашел боцмана и доложил ему, что взят рулевым.

— Рулевым? — удивился боцман. — Новичков берут для начала в трюмные матросы или в машину.

— Я штурман, нас утопила немецкая подлодка. Документы погибли вместе с кораблем.

— А как называлось судно? — поинтересовался боцман.

— «Оливия», мы плавали под аргентинским флагом.

— Тебе повезло, парень. Ладно, пойдем, я покажу тебе твою койку.

Каюта оказалась на второй палубе. Была она на восемь человек, но сейчас там отдыхало всего четверо.

— Вот твое место, парень. Вахта через четыре часа. Твой выход, — боцман посмотрел в записную книжку, что-то черкнул в ней карандашом, — завтра, в восемь утра. Опоздаешь — штраф, вычту из жалованья. Твоя фамилия?

— Фанхио, сэр.

— Я не офицер, поэтому сэром можешь меня не называть.

Кормили на транспорте вполне сносно, и единственное, что раздражало Владимира, — так это обязательная овсяная каша по утрам. Английская традиция, никуда не денешься!

Парни в каюте оказались разных специальностей — рулевой, радист, механик — и разных национальностей. Были англичанин, ирландец, француз. Все они изъяснялись на английском — кто лучше, кто хуже. Но главное — они понимали друг друга. Хуже было другое: никто ни с кем не дружил и не пытался завязать отношения. Все пришли на транспорт полярного конвоя на один рейс, подзаработать. Никто из парней опыта плавания в полярных широтах не имел.

Выход конвоя был назначен на конец декабря. Команде об этом не говорили, но Владимир случайно увидел карту штурмана с проложенным курсом и предполагаемой датой выхода. Блин, какая же тут секретность? У них на флоте с секретами куда лучше дела обстоят. Правда, транспорт — судно гражданское, и, видимо, у них свои понятия.

Владимир видел, что погрузка в порту на грузовые корабли завершилась. Теперь выхода в море нужно было ждать в любой день, в любой час.

Англичане с выходом тянуть не стали, опасаясь налета немецких бомбардировщиков. Уже утром суда вышли на внешний рейд, а затем выстроились в кильватерную колонну. К ним сначала подошли эсминцы и тральщики, и 22 декабря конвой вышел в открытое море.

Со всех сторон транспорты прикрывали военные корабли. Колонна могла бы идти быстрее, если бы не два транспорта: скорость каравана по определению равна скорости самых тихоходных судов.

Конвой получил кодовое обозначение JW-51B.

Корабли довольно быстро прошли по Ирландскому морю, оставив справа остров Мэн. Фактически море было внутренним, расположенным между Великобританией и Ирландией.

Здесь Владимир отстоял свою первую вахту. Он немного переживал, но все оказалось значительно проще. Караван шел судно за судном, эдаким поездом. Владимир исправно держал курс на корму впереди идущего судна. Вахтенный офицер только следил за дистанцией да периодически осматривал в бинокль морскую поверхность. На ходовом мостике было тепло, видимость прекрасная — не то что в кочегарке у котлов.

При воспоминании об адовой работе у котлов «Оливии» Владимира аж передернуло. Там он не мог дождаться окончания вахты и мечтал добраться до своей кровати. А тут, у штурвала, он был даже немного удивлен, когда другой рулевой пришел его сменять.

Вахта пролетела быстро. А потом — обед, сон и новая вахта.

Конвой уже прошел Северный пролив и теперь шел мимо многочисленных Гебридских островов, остававшихся по левому борту.

На второй вахте миновали остров Рона, и суда конвоя вышли в Норвежское море. На военных кораблях сразу усилили наблюдение — в этих водах немецкие подводники вели себя нагло. Тем более что караван выдавал себя дымами из пароходных труб. Дымы были видны за много миль.

Однако день шел за днем, и пока никаких происшествий не случалось.

— Хорошо военным! — заметил один из вахтенных офицеров.

— Почему? — осторожно поинтересовался Владимир.

— Они сопровождают конвой только до острова Медвежий, дальше охрана конвоя ляжет уже на русских. А британский флот повернет назад.

Для Владимира это было новостью. Он полагал, что военные корабли будут сопровождать транспорты до Мурманска или до Архангельска.

Четырнадцать грузовых транспортов конвоя сопровождала целая британская эскадра — крейсера «Шеффилд», «Ямайка», «Бервию» и три эсминца. А тяжеловесом выступал линкор «Король Георг V». А еще миноносцы, тральщики, торпедные катера. Прикрытие конвоя действительно было мощным.

Только и немцы не дремали. Уже утром 30 декабря авиаразведка немецкого флота обнаружила конвой — в первую очередь из-за дымов. Военно-морские силы Германии срочно разработали операцию «Аврора» по разгрому конвоя. С военно-морских баз оккупированной Норвегии в море, на перехват конвоя, вышли два тяжелых крейсера — «Адмирал Хиппер» и «Лютцов», и шесть эсминцев: «Фридрих Экольд», «Рихард Байтцен», «Теодор Ридель», а также Z-29, Z-30 и Z-31.

Быстроходные корабли немцев шли наперерез конвою. Но и британцы готовились к проводке конвоя. Они установили на несколько судов недавно появившиеся радиолокаторы. Как раз тральщик «Брембл», шедший справа от транспорта, на котором плыл Владимир, и был оборудован этим новшеством. Он первым засек немцев и поднял тревогу.

К предполагаемому месту перехвата конвоя подтягивались не только немецкие корабли, но и подводные лодки, почуявшие поживу. Они слетались, как стервятники на падаль.

Владимир не знал, да и не мог знать складывающегося положения, как не знал его пока в полной мере английский адмирал, командовавший конвоем.

Немцы подходили к конвою двумя группами с разных направлений.

День 31 декабря выдался ненастным. Дул сильный ветер, поднимавший огромные волны, низко над водой неслись хмурые, темные тучи, грозившие излиться дождем. Погода помогала конвою, немцы не смогли поднять в воздух авиацию, провести детальную разведку, распределить силы. Кроме того, немцы лишились возможности нанести предварительный удар авиацией, хотя торпедоносцы стояли в полной боевой готовности на аэродромах. Тем более что конвой находился в пределах радиуса действия немецкой авиации с аэродромов в Норвегии.

Транспорт швыряло на волнах во все стороны. Вода захлестывала на палубу. Стоя за штурвалом, Володя с трудом выдерживал курс — судно клало с борта на борт.

Вахтенный офицер пробормотал:

— Чертова погода, к тому же военные что-то всполошились — посмотри, как прожектора сигналят!

Володя уже и сам обратил на это внимание, но счел, что сигналы вызваны ухудшающейся погодой. Тучи разразились шквалом снежного заряда, видимость ухудшилась настолько, что временами не было видно носа корабля. Из-за обледенения — все-таки температура была минус пятнадцать градусов — все надстройки корабля покрылись толстым слоем льда. Нос судна тяжело зарывался в волны. Владимиру приходилось напрягать зрение, чтобы увидеть вдали корму впереди идущего судна. Ситуацию усугубляли сумерки полярной ночи — все вокруг казалось серым.

Непогода и плохая видимость спасли конвой, сыграв с немцами злую шутку.

Еще при выходе из военно-морской базы «Альта-фьорд» командир отряда немецких кораблей Оскар Кумметц решил, что конвой будут брать в тиски. Крейсер «Адмирал Хиппер» зайдет с юго-запада, а крейсер «Адмирал Лютцов» будет дожидаться караван с северо-востока, не давая подняться судам в северные широты.

Первым караван JW-51B обнаружил командир подводной лодки U-354 лейтенант Хершлег, сообщив об этом на «Адмирал Хиппер» Кумметцу. Почти одновременно смутные силуэты неизвестных судов обнаружили на корвете «Хайдарабад». Они просигналили на «Хиппер» и, не получив ответа, сочли их за советские.

Через сорок пять минут, в 9.15 немцев обнаружили на «Обдурате». Просигналили, и тут же были обстреляны с крейсера, эсминец радиограммой поднял тревогу.

Адмирал Роберт Смит-Винсент Шербрук, командовавший английскими судами, выдвинул навстречу крейсеру четыре эсминца, а пятый эсминец, «Ахантес», стал ставить дымовую завесу между крейсерами и транспортами.

Шербрук радировал о нападении контр-адмиралу Роберту Л. Барнету, командиру отряда легких крейсеров «Шеффилд» и «Ямайка», который форсированным ходом поспешил к месту боя.

Тем временем «Хиппер» открыл огонь из орудий по «Ахантесу». Эсминец получил серьезные повреждения, значительная часть команды погибла, корабль потерял ход и в 13.14 затонул.

«Хиппер» перенес огонь на другие эсминцы.

Транспорты конвоя стали уходить на северо-восток, где их поджидал крейсер «Лютцов».

Пока все шло по плану немцев. «Хиппер» связал боем корабли охранения, а «Лютцов» должен был потопить беззащитный караван.

Один из снарядов «Хиппера» попал в «Онслоу». Командир эскадры Шербрук был ранен в голову и потерял левый глаз. Командование принял на себя капитан-лейтенант Кинлох.

Неожиданно для немцев появились легкие английские крейсеры «Шеффилд» и «Ямайка». Они находились в этом районе, возвращаясь с проводки первой части каравана JW-51A. До того эти крейсера не были обнаружены ни немецкими подводными лодками, ни авиацией.

Крейсера открыли огонь и с третьего залпа накрыли снарядами главного калибра «Хиппер». На «немце» получили первые повреждения котельное отделение номер 3 и самолетный ангар.

Принимая во внимание указания фюрера не подвергать корабль чрезмерному риску при встрече с превосходящими силами, Кумметц отдал приказ на отход.

Немецкие эсминцы, сопровождавшие «Хиппер», развернулись, и в сумерках два из них приняли «Шеффилд» и «Ямайку» за «Лютцов» и «Хиппер» и пристроились к ним.

Поняли капитаны свою ошибку, когда англичане открыли огонь. Дистанция была невелика, и эсминец «Фредерик Экхолд», шедший первым, получил залп главных орудий в центр корпуса и через две минуты затонул. Второй эсминец, «Рихард Бетцен», в суматохе ускользнул.

«Хиппер» пошел в сторону побережья, до которого было 150 миль, и с трудом добрался до Каа-фьорда.

«Лютцову» же удалось перехватить караван транспортов. Первый из судов был в трех милях от рейдера, последний — в семи, скрываясь в сумерках.

«Лютцов» открыл огонь на поражение. Рейдер выпустил 87 280-миллиметровых снарядов главного калибра и 75 150-миллиметровых, но смог попасть только в тральщик «Брембл» и утопить его. Помешали точному огню сумерки полярной ночи, снег и обледенение механизмов.

Испуганный радиограммой с «Хиппера» о повреждениях, нанесенных ему английскими крейсерами, которые возвращались к конвою, «Лютцов» счел за благо удалиться, благополучно вернувшись в Альта-фьорд.

Гитлер, узнав о поражениях и потерях, пришел в неописуемую ярость. Он рвал и метал и принял решение снять с поста адмирала Эриха Редера, заменив его на Карла Деница, а также расформировать надводный флот.

Пятидесятиоднолетнему адмиралу Деницу с трудом удалось уговорить фюрера сохранить эскадры и держать их на северных коммуникациях.

Владимир всего происходящего не знал, да и не мог знать. Он просто исполнял свою работу. Больше всех в конвое он желал, чтобы караван дошел до места назначения. Все — военные моряки, капитаны судов, штурманы, механики, рулевые — выполняли, пусть рискованный и трудный, рейс по доставке грузов. Лишь он возвращался на Родину. Володя рвался домой всей душой, и единственное, что он мог сделать сейчас, — это ответственно исполнять свою работу.

Когда «Брембл» отвернул в сторону, а потом прогремели первые выстрелы с «Хиппера», озарив вспышками мрак полярной ночи, вахтенный офицер запаниковал, вызвав на ходовой мостик капитана.

Едва тот поднялся, как справа встречным курсом в кабельтове прошел эсминец «Акейтес». На его корме густо дымили две огромные, размером с бочку каждая, дымовые шашки.

Караван заволокло дымом. Корма впереди идущего корабля вовсе пропала из вида. Было бы мирное время — можно было бы зажечь прожектор, ходовые огни. А сейчас корабль шел во мраке.

Опасаясь попутного столкновения, капитан отдал приказ повернуть влево на двадцать градусов, что Владимир незамедлительно выполнил.

Справа доносились громовые раскаты выстрелов пушек главного калибра «Хиппера», выстрелы послабее — с английских эсминцев. Там разгорался бой, и по всему похоже было, что перевес — на немецкой стороне. Рядом с «Хиппером» английские эсминцы выглядели утлыми недомерками. Что их сейчас спасало — так это число эсминцев. Они маневрировали вокруг «Хиппера» на некотором удалении, как охотничьи собаки вокруг медведя, поднятого из берлоги.

Капитан счел за лучшее отойти от каравана, спасая свое судно и в то же время не теряя конвой из вида. Кто тогда мог предположить, что «Хиппер» подвергнется атаке и будет уходить поврежденным, а через десять миль ему на смену придет «Лютцов»?

Ночь впереди разорвал залп башенных орудий крейсеров «Шеффилд» и «Ямайка». Капитан только за голову схватился — он решил, что на помощь «Хипперу» пришли другие рейдеры.

— Бог мой! — закричал он и перекрестился. — За что ты наказываешь Британию?

И в это время снаряды английских крейсеров с небольшим недолетом легли рядом с «Хиппером».

Капитан воспрянул духом, снял фуражку и вытер платком вспотевший лоб.

Выстрелы грохотали снова и снова. Снаряды рванули на корпусе немецкого рейдера. Он начал разворачиваться в сторону неожиданно появившихся противников и сам открыл огонь. А после попадания еще двух снарядов, вызвавших большие вспышки, дал задний ход.

— Слава Британии и королеве! — вскричал капитан. — Рулевой!

— Слушаю, сэр!

— Возвращайся в кильватерную колонну! Мы спасены!

— Да, сэр!

Капитан еще немного побегал по ходовому мостику и ушел отдыхать. Ему, как, впрочем, и всем, казалось, что беда миновала. Немецкий рейдер поврежден и ушел зализывать раны, авиация же из-за нелетной погоды угрожать им не может. Теперь бы только добраться до Медвежьего.

Однако же через час с небольшим впереди снова загрохотали пушки, озаряя вспышками горизонт. Снаряды падали слева и справа от транспортов, вздымая водяные столбы.

Эсминцы ушли вперед, прикрывая транспорты.

Грохотало беспрерывно и долго. Как на глаз определил Владимир, до стрелявшего рейдера было около четырех миль: для пушек главного калибра это пустяшное расстояние.

Транспорты стали расползаться в стороны. Останавливаться было нельзя; становясь неподвижным, корабль превращался в легкодоступную мишень. Кроме того, необходимо было держать нос корабля на волну. Суда обледенели, и ударь волна в борт, она могла перевернуть железную посудину. Поэтому рассредоточение было спасением.

Вызванный на мостик капитан пытался принять верное решение. Уходить влево было невозможно — через десяток миль, а то и меньше, начиналась полоса льдов. Небольшие льдины встречались и здесь, но они не представляли угрозы. Но впереди — рейдер. И оставался только путь вправо, в сторону побережья Норвегии, или назад.

Владимир же, ожидая приказа капитана, всматривался в волны. Он вполне обоснованно полагал, что кроме рейдеров и сопровождавших его эсминцев могут быть — просто должны быть — подводные лодки. Для субмарин транспорты рассыпавшегося и оставшегося без сопровождения конвоя представляли легкую цель.

Справа, милях в трех, раздался сильный взрыв, затем вода осветилась пожаром. Стала видна корма судна, освещенная пламенем и уходящая под воду.

Кого потопили? Англичанина или немца? Было слишком далеко и темно, чтобы рассмотреть даже в сильный морской бинокль.

Один из снарядов упал рядом, подняв водяной столб. Володя инстинктивно крутанул штурвал влево.

Еще один снаряд угодил в тральщик «Брембл». Разрушительная мощь снаряда была такова, что тральщик почти переломился надвое, и во все стороны полетели куски дерева и металла. Тральщик загорелся.

Несколько человек из уцелевшей команды, видя, что судно получило серьезные повреждения и долго на плаву не продержится, пытались спустить с кран-балок спасательную шлюпку. Это им удалось до того, как тральщик перевернулся на бок, а потом — оверкиль, показав днище. Наконец, он пошел ко дну.

Люди подплывали к шлюпке, хватались за борт.

Володя вопросительно посмотрел на вахтенного офицера. Во всех флотах мира положено было застопорить ход и объявить сигнал: «Люди за бортом!» После этого следовало спустить свою шлюпку со спасательной командой или ухитриться поднять на борт людей из их шлюпки. А еще — зажечь прожектор и осмотреть поверхность воды, чтобы не бросить в беде тех, кто не успел взобраться на борт шлюпки. В ледяной воде, даже в гидрокостюме или спасательном жилете, долго не продержишься, от силы — полчаса. Потом из воды извлекут уже окоченевший труп.

Но остановиться и зажечь прожектор сейчас, когда рейдер ведет огонь по транспортам, — значит обречь себя на орудийный огонь немцев, на гибель. И потому струхнул вахтенный офицер, отвел глаза — жить очень хотел.

Владимир кашлянул. Он хотел предложить вахтенному офицеру вызвать капитана. Конечно, это было нарушением Устава — офицер должен решать сам.

Но капитан уже сам всходил на мостик. Разве усидишь в каюте, когда рядом с судном упал снаряд? Капитан — царь и бог на корабле, он отвечает за судно, груз и команду. Его приказ — истина в последней инстанции.

Вахтенный офицер облегченно вздохнул, сделал шаг навстречу:

— Люди за бортом, сэр. Немцы попали снарядом в тральщик, он ушел под воду. Команда успела спустить шлюпку, — четко доложил он.

— Стоп машине! — отдал приказ капитан.

Прозвенел судовой телеграф. Мерная дрожь корпуса от работающих машин почти стихла, и пароход теперь шел вперед по инерции.

— Спасательную команду в шлюпку!

— Есть, сэр!

Вахтенный объявил тревогу по громкой связи.

Пока матросы выбирались на верхнюю палубу, усаживались в шлюпку и спускали ее на талях, транспорт остановился.

Спасательная шлюпка отвалила от борта судна и пошла назад — там должна была находиться шлюпка с потопленного тральщика.

— Включить прожектор, сэр? — осведомился вахтенный офицер.

— Нет. Мы и так делаем все, что возможно. Если включим прожектор, обозначим себя. Тогда спасать придется нас.

Судно стояло бортом к волне, и его раскачивало. Пушечной стрельбы больше не было слышно. И никто на судах конвоя еще не знал, что «Лютцов» сбежал, едва услышав по радио о повреждениях «Хиппера» и о том, что к каравану на всех парах идут все силы эскадры во главе с «Шеффилдом» и «Ямайкой».

Володя отвлекся от слежения за морем, наблюдая через иллюминатор, как опускают шлюпку со спасательной командой. Вот матросы оттолкнулись от борта судна веслами. Надо было как можно быстрее отойти от транспорта, иначе он мог навалиться на шлюпку бортом и подмять ее под себя.

Шлюпку швыряло на волнах, но команда гребла дружно, и утлая посудина медленно приближалась к месту гибели тральщика. Иногда на гребне волны показывалась шлюпка с остатками команды «Брембла» и тут же скрывалась за гребнем очередной волны.

Спасательная шлюпка с транспорта Владимира уклонилась немного правее. Сейчас бы подать сигнал ракетой, да обстановка не позволяла.

Володя представил себе, каково сейчас команде с потопленного тральщика. Холодно, вода захлестывает в шлюпку, темнота, а ведь все промокли, наверняка есть раненые, и им сейчас хуже всего. Англичанам можно только посочувствовать, не хотел бы он сейчас оказаться на их месте. И как сглазил!

К капитану подошел радист с радиограммой:

— Капитан! Получено радио. Всем стопорить ход, подобрать людей за бортом. Сюда полным ходом идет наша эскадра, сэр.

— Понял. Передай — уже выполняем.

Володя посмотрел в левые иллюминаторы. Чуть левее и сзади их болтался на волнах траулер «Византа», приспособленный для сопровождения конвоев — на него установили орудие и пулеметы. А впереди… Володя вздрогнул: прямо к ним тянулся темный след торпеды.

— Капитан, торпедная атака слева, курс двести семьдесят! — вскричал Володя.

Сделать что-либо ни капитан, ни Володя уже не успевали. Если бы судно имело ход, можно было бы попытаться отвернуть рулем, но сейчас транспорт стоял, и до торпеды оставалось кабельтова три. Это чудо, что Володя ее узрел. Капитан бросился к левым иллюминаторам, как будто это могло помочь. А Володя — к вешалке, где висела его куртка. Там, во внутреннем кармане, туго обернутый клеенкой и прорезиненной тканью, лежал его паспорт моряка.

Он успел натянуть на себя штормовку, застегнуть ее на пару пуговиц и дотянуться до пробкового жилета, как раздался сильный удар и взрыв. За левым бортом сверкнуло пламя. Володю и капитана сбило с ног.

Володя быстро поднялся, застегнул на себе жилет, бросился к устройству громкой связи и объявил команде, что в корабль попала торпеда и все должны приготовиться к экстренному покиданию судна. Сделать это объявление должен был капитан, но он лежал без сознания — во время падения ударился головой о тумбу машинного телеграфа.

Владимир открыл аптечку и перевязал капитану голову. Потом достал второй жилет и с трудом натянул его на безжизненное тело.

Дверь в рубку распахнулась и вбежал старпом, а с ним — несколько матросов и офицеров.

— Капитан травмирован, судно получило торпеду в левый борт, — коротко доложил Володя.

Теперь на ходовом мостике главным был старпом — он и должен распоряжаться.

— Свистать всех наверх! Спустить шлюпки! — скомандовал он.

Команда забегала, засуетилась.

Транспорт стал медленно крениться на левый борт. Теперь снять шлюпку с правого борта не представлялось возможным.

Стали опускать две шлюпки с левого борта, сбросили на всякий случай за борт веревочный трап. Матросы и офицеры уселись в шлюпки. Заскрипели тали, шлюпки коснулись воды.

Люди без команды оттолкнулись от борта судна и стали грести — надо было как можно быстрее отойти от тонущего транспорта. Уходя под воду, он мог утянуть за собой в водоворот и шлюпки.

Володя показал рукой:

— Я видел там траулер «Византа».

— Тогда гребем к нему.

На румпеле шлюпки сейчас сидел судовой механик. Он стал командовать, чтобы гребцы работали веслами в такт.

С высоты судна, из ходовой рубки, было видно на несколько кабельтовых, а то и на милю. Со шлюпки, швыряемой на волнах, почти ничего не видно, только волны. Если бы корабли были освещены или пускали ракеты, было бы понятно, в каком направлении двигаться.

Вторая шлюпка потерялась из виду почти сразу.

В суматохе о немецкой подлодке как-то подзабыли. Но она напомнила о себе сама.

В шлюпке гребли изо всех сил, стараясь быстрее добраться до траулера. Но время шло, а траулера не было видно, вокруг были только бушующие волны и небольшие льдины.

Из сумрака полярной ночи вырисовался силуэт рубки, а затем и верхняя часть корпуса подлодки. Первым ее заметил судовой механик — он сидел за румпелем лицом по ходу движения шлюпки. Гребцы же, сидя за веслами, продолжали свою работу, не видя, что с каждым гребком они приближают шлюпку к врагу.

Механик, отойдя от шока, закричал:

— Суши весла!

Гребцы побросали ручки весел, разогнули спины. Их взгляды упали на перекошенное ужасом лицо механика. О нет!

На них надвигался форштевень лодки, за ним проглядывалась рубка.

— Левый борт — работать веслами, правый борт — табань!

Никого не пришлось заставлять, гребцы сами схватились за весла, пытаясь вывести шлюпку из-под неминуемого удара. Осознанно капитан подлодки вел ее на таран или случайно, не заметив шлюпку в темноте?

Команда транспорта еще не знала о вышедшем 27 сентября 1942 года приказе адмирала Деница командирам подлодок. Им запрещалось оказывать помощь пассажирам и экипажам торпедированных судов. Предписывалось захватывать в плен только капитанов и главных механиков. Приказ назывался «Тритон Нуль», и вызван он был довольно необычным случаем.

Подлодка U-156 под командованием капитан-лейтенанта Вернера Хартенштайна торпедировала транспорт «Лакония», шедший из Суэца в Британию. 15 августа 1942 года в 23.25 судно затонуло. Оно перевозило итальянских военнопленных.

Люди стали спасаться на плотах и шлюпках.

Командир подлодки в перископ видел бедственное положение людей, всплыл, принял из воды на борт около четырехсот человек и взял на буксир несколько шлюпок. В эфир открытым текстом он передал радиограмму следующего содержания: «Если какой-нибудь корабль пожелает оказать помощь экипажу „Лаконии“, я не стану атаковать его при условии, что сам не буду атакован с моря или воздуха. Имею на борту спасенных. Координаты: 4 градуса 53 минуты южной широты, 11 градусов 26 минут западной долготы. Германская подводная лодка».

16 сентября в 11.25 над лодкой на высоте 80 метров пролетел В-24 «Либерейтор» ВВС США. Экипаж самолета видел ситуацию, но, подчиняясь приказу своего командования, в 12.32 отбомбился по лодке и шлюпкам. Одна из бомб попала в шлюпку с людьми, вторая угодила в рубку. На лодке был поврежден зенитный перископ, командирский не поворачивался, вышли из строя семь элементов аккумуляторной батареи, был сорван фланец магистрали водяного охлаждения дизелей, сломан радиопеленгатор, отказали гидроакустические станции. Лодка «оглохла» и «ослепла». Хуже того, в прочный корпус стала поступать вода.

В 13.45 экипажу удалось устранить течь, и лодка погрузилась.

Вновь лодка всплыла в 23.04, и командир доложил о случившемся в штаб. Лодка едва добралась до ремонтной базы.

Раздосадованный адмирал издал злополучный приказ «Тритон Нуль».

Кстати, U-156 впоследствии погибла от атаки американского гидросамолета «Каталина» 8 марта 1943 года в 13.15, забросанная глубинными бомбами. Из 53 членов экипажа спастись никому не удалось. А ведь эта лодка из 2-й флотилии считалась удачливой, она потопила 20 судов (97 504 брутто-тонн) и повредила еще четыре в совершенных ею пяти боевых походах.

Подводная лодка все же зацепила корпусом шлюпку и перевернула ее — хорошо хоть не подмяла форштевнем под себя.

Люди очутились в ледяной воде. Те, кто успел надеть спасательные жилеты, оказались в более выигрышном положении.

Лодка застопорила ход. Барахтавшиеся в воде люди оказались напротив кормы лодки.

Владимир попытался отплыть подальше. Если лодка даст ход, людей затянет под работающие винты.

От рубки к корме по палубе подбежали двое подводников. Один из них на ломаном английском спросил:

— Есть механик?

— Я! — отозвался механик. Он был в желтом спасательном жилете.

Ему с лодки бросили конец.

— Ком!

Механик ухватился за веревку, его подтянули и втащили на палубу.

Один из матросов транспорта попытался влезть на лодку сам, но руки скользили по гладкой и мокрой обшивке легкого корпуса.

На Володе тоже был спасательный жилет, и подводники обратили на него внимание.

— Эй! Ком! — Ему швырнули конец. Владимир ухватился за него, и его втянули на палубу к механику. Руки у него уже закоченели и слушались плохо.

— Ауфштейн! Форвертс!

Механика и Владимира подняли, толкнули к рубке. Там, на ходовом мостике, стояло несколько подводников в черных клеенчатых плащах.

Лодка дала малый ход. Вахтенные матросы или офицеры в бинокль осматривали море. Да это же, наверное, немецкий корабль англичане потопили, и подводники ищут своих, стараясь спасти, догадался Володя.

Их без слов затолкали в рубку, показали пальцем на вертикальную шахту:

— Шнель!

Первым полез механик. Лез он довольно неуклюже и едва не сорвался.

Вторым опустился Владимир.

Воздух в лодке, несмотря на открытый люк рубки, был спертым. Володя сразу понял, что лодка под водой была достаточно долго и отсеки давно не вентилировались.

На центральном посту было тепло, ярко светили лампы, мерно гудели электроприборы. Обстановка знакомая, даже похожая на «эску», если бы не надписи на немецком языке на приборах и у клапанов и рычагов. Впрочем, ничего удивительного. «Эски» были спроектированы для Советского Союза еще в довоенные годы в Германии и даже некоторое время носили индекс «Н» — немецкая.

Володю и механика провели в сторону кормы, затолкали в маленькое помещение — нечто вроде склада, поскольку на полках рядами стояли консервные банки, и заперли дверь.

На все помещение тускло светил единственный плафон.

Володя сразу уселся. Его познабливало, мокрая одежда липла к телу. Он расстегнул и снял жилет, потом поднялся, разделся догола, отжал одежду и снова оделся. Глядя на него, то же самое проделал судовой механик.

— Тебя как зовут? — спросил Володя товарища по несчастью.

— Юджин Дорти, судовой механик, — представился англичанин.

— Алехандро Фанхио, рулевой, — ответил Володя.

— Из Бразилии?

— Аргентина.

— Один черт, вместе сдохнем. Или наши потопят подлодку вместе с немцами и нами, или немцы допросят и выкинут в море — сами утонем.

— Видно будет. Ты мне вот что ответь: народу со шлюпки в воде много было, десятка полтора, а немцы вытащили только нас двоих. Почему?

— Так только у нас спасательные жилеты были — ты что, не обратил внимания? Остальные, видно, не успели надеть. Вот немцы и решили, что мы старшими были на транспорте. А я в машине все годы, что плавал, работал и вряд ли могу что-то ценное немцам рассказать.

— Тогда чего с меня, рулевого, взять? Мое дело штурвал крутить да выполнять команды вахтенного офицера или капитана.

Рядом, через стенку, или, по-морскому, переборку, работали дизели. Лодка шла надводным ходом галсами, периодически меняя курс — видимо, ее все-таки засекли.

Послышался звук близкого разрыва, и по корпусу как кувалдой ударили — это был гидравлический удар.

У центрального поста послышался топот ног, команды на немецком языке. Забурлили воздух и вода в цистернах — лодка явно приступила к экстренному погружению.

Палуба ушла из-под ног — лодка уходила на глубину. Дизели перестали работать, лишь мерно гудели электромоторы. Лодка резко изменила курс — далеко за кормой взорвались две глубинные бомбы.

Погибнуть от английских бомб на немецкой подлодке вовсе не хотелось, и Юджин сразу спросил:

— Дизеля замолчали. Сломались?

— Дизеля под водой не работают — воздуха нет. Лодка идет на аккумуляторах, на электродвигателях.

— А мы глубоко опустились?

— Откуда мне знать? Приборов же здесь нет.

Лодка еще несколько раз меняла курс и скорость, потому что Владимир слышал, как изменялся звук работы электромоторов — стало быть, изменялись обороты винтов. Командир маневрировал, уходя от преследования тральщиков и эсминцев. Затем лодка всплыла на перископную глубину. На глубине лодку не качает, на перископной же глубине волны уже дают ощутимую бортовую качку.

Для Володи эти звуки, эти ощущения были знакомы, и он с закрытыми глазами мог довольно точно описать все маневры лодки.

Щелкнул замок двери. Возникший в дверном проеме матрос показал пальцем на Юджина. Механик поднялся и вышел, замок щелкнул снова.

Владимир усмехнулся. Куда можно сбежать с подводной лодки? И даже если это каким-то чудом удастся — что делать потом наверху, в холодном и бушующем Норвежском море? Он замерзнет насмерть быстрее, чем утонет. Другое дело — попытаться сбежать, если лодка войдет в гавань. Только ведь она не в чужую гавань или бухту войдет, и даже если доберешься вплавь до берега, попадешь к тем же немцам. Оставалось ждать.

Через полчаса дверь открылась и втолкнули Юджина. Владимир весь напрягся — подсознательно он ожидал, что сейчас вызовут его, но этого не произошло.

После того как за Юджином закрылись двери, Владимир бегло его осмотрел, но не обнаружил на нем порванной одежды и следов побоев на лице.

— Ну, что там?

— Допрашивали. Как называлось наше судно, водоизмещение его, какой груз, каков порт назначения. Я все рассказал. Судно на дне, и скрывать что-либо уже бессмысленно.

— Верно.

— Интересовались портом назначения. Но это знал только капитан.

— Сказал бы, что Мурманск, глядишь — и отстали бы.

— Зачем врать, я в самом деле не знал. Мое дело — машина.

— Еще чем интересовались?

— Грузом. Рассказал, как есть. Везли танки «Валентайн», какие-то ящики с промышленным оборудованием и бочки с авиационным моторным маслом. Я всего не знаю и говорил только о том, что видел. Еще про тебя спрашивали.

— Да? — удивился Володя.

— Да-да. Кто такой, как фамилия, должность по судовой роли. А еще — где капитан судна. Я честно сказал, что он был ранен при взрыве торпеды, а находился в другой шлюпке.

— Это все вопросы?

— Еще спрашивали, в каком районе погиб их эсминец, просили показать на карте. Я так понял — они своих моряков хотели подобрать, а не нас. Нужны мы им!

Англичанин фыркнул и уселся в угол.

Теперь Володя знал, о чем будут спрашивать. Отвечать им надо слаженно, говорить одно и то же.

Он посмотрел на часы. Он их купил в Ливерпуле за три фунта. С момента погружения лодки прошло уже три часа. За это время можно удалиться от конвоя миль на тридцать. Небось скоро всплывут для подзарядки и вентиляции отсеков. Главный вопрос в другом — что думают предпринять немцы с ними? Наверняка после всплытия свяжутся по радио со своим штабом, доложат о потоплении судна и двоих пленных. От ответа зависит многое — выкинут их за борт или оставят на лодке?

Лодка приподняла нос, и Володя понял, что не ошибся в своих предположениях.

Выскочив на поверхность, лодка качнулась. В цистернах зашумел воздух.

Из-под двери потянуло сквознячком, свежим воздухом. Запустили один и следом — другой дизель. Лодка пошла надводным ходом.

Володя попытался припомнить обводы лодки. Сзади, в кормовой части надстройки, стоит на тумбе артиллерийское орудие, на рубке — зенитный автомат. Вроде похожа на лодку VII серии, только у них еще разные модификации были. Володя лучше знал силуэты и тактико-технические данные современных дизельных и атомных субмарин своего и зарубежных, особенно американского и английского, флотов, чем лодок немецкого подводного флота периода Отечественной войны.

Загремел замок двери. Подводник ткнул пальцем в сторону Володи. Он поднялся и, сопровождаемый моряком, прошел на центральный пост.

Командир, мужчина его лет с бородкой, стоял у командирского перископа. Он произнес по-немецки фразу, моряк за ним перевел. Говорил он с сильным акцентом, но понять можно было.

— Герр капитан спрашивает — ты был рулевым?

— Йес.

Капитан кивнул — ответ был понятен без перевода. Моряк, переводивший с немецкого, английский знал неважно, иначе он обратил бы внимание на никудышное произношение Владимира.

— Гут. Посмотри! — Командир подлодки уступил ему место у перископа.

Володя взялся за ручки и прильнул к окуляру. Он сразу обратил внимание на вид и качество оптики. Повернув перископ немного левее, он увидел конвой. Это был их конвой — он сразу узнал силуэты некоторых транспортов.

— Ты узнаешь свой конвой?

Владимир кивнул — у него неожиданно перехватило горло и пересохли губы.

— Зер гут! Вег!

Владимир отошел от перископа.

Сверху, из открытого рубочного люка, тянуло свежим, холодным воздухом. Эх, оказаться бы сейчас снова на конвое!

— Порт назначения? — спросил капитан.

— Мурманск! — не колеблясь, ответил Владимир.

На самом деле Мурманск в значительной степени был разрушен ударами немецкой авиации, и, чтобы уберечь грузы, прибывающие с конвоями, транспорты большей частью разгружались в Архангельске. Идти туда было дальше, чем в Мурманск, но безопаснее — только редкие бомбардировщики могли прорваться туда.

Капитан удовлетворенно кивнул.

— Ты уже бывал у русских с конвоями?

— Йес.

— Тогда знаешь подходы к порту?

— Йес.

Володя уже после первых вопросов понял, куда клонит капитан подлодки. По карте немец может вывести лодку к Мурманску, но всегда есть нюансы вроде минных полей или боновых заграждений, которые могут значительно осложнить жизнь экипажу подлодки или сорвать предполагаемую атаку — даже привести к гибели лодки.

Капитан махнул рукой, и моряк увел Володю в их временное с Юджином узилище. Володя понял, что капитан хочет попробовать войти в гавань Мурманска. Шумы винтов транспортов будут заглушать шум подводной лодки, и она сможет проникнуть в бухту необнаруженной.

Но транспорты в гавань заводит лоцман, он знает узости, отмели и схемы минных полей.

Понятно, что немец задумал лихую операцию, и если ему удастся войти в гавань, он торпедами может спокойно пустить на дно несколько судов. Неподвижные, крупные транспорты — очень удобная и легкая цель. Только накося-выкуси! Транспорты пойдут в Архангельск, а там совсем другие условия!

Володя ухмыльнулся.

— Ты чего? — удивился Юджин.

— В перископ видел наш конвой. Целехонек, идет под эскортом военных судов к Медвежьему.

— Да, уже недалеко осталось, меньше суток. Там их сменят русские.

Оба замолчали. Похоже, когда конвой изменит курс на Архангельск, командир подлодки пойдет за ними и попробует атаковать там. А может быть, и после Медвежьего совершит атаку, надеясь, что русские не смогут охранять так же, как англичане.

Да, на Северном флоте в тот период не было таких крупных кораблей, как английские крейсера, но наши с охраной конвоев справлялись не хуже. Они знали, что грузы на кораблях помогают сражаться с немцами, знали цену каждому снаряду, каждому доставленному танку или самолету.

Рядом с ними, за переборкой, был жилой отсек, гальюн и камбуз. Немцы называли отсек «Потсдамской площадью», потому что через него кто-то постоянно проходил: или подводники из носовых отсеков на обед, или из дизельного или кормового отсека в гальюн или центральный пост.

Лодка была небольшой: длиной 67 метров, шириной по корпусу 6,2 метра, и надводное водоизмещение — 769 тонн, а потому тесноватой для 46 членов экипажа.

Эта лодка была самой массовой серией подлодок в германском флоте. Немецкие подводники любили ее за простоту, надежность, хорошие боевые качества. При скорости надводного хода на дизелях она развивала 17,7 узла, имела глубину погружения рабочую 250 метров и предельную — 295 метров. За счет толстой — до 22 мм — стали прочного корпуса не боялась попадания снарядов малокалиберной — до 37 мм калибром — артиллерии. И обладала четырьмя носовыми и одним торпедным аппаратом.

Обоих пленных кормили и три раза в день выводили в гальюн. Когда они проходили по жилому отсеку, с двухъярусных кроватей на них с любопытством смотрели подводники.

Большую часть времени лодка шла надводным ходом, держась от конвоя в отдалении. При подходе к острову Медвежий, когда акустики доложили командиру о приближении нескольких кораблей русских, тот изменил курс, уйдя вправо. Теперь он шел впереди конвоя, полагая успеть подойти к Мурманску первым.

Ночью пленники забылись тяжелым сном на деревянном настиле и были разбужены криком за переборкой. Потом подводники стали распевать песни.

— Что случилось-то? У кого-то из экипажа день рождения?

— Алехандро, ты спятил? Или потерял счет времени после купания в ледяной воде Норвежского моря? Сегодня новогодняя ночь, заканчивается тысяча девятьсот сорок второй год, через, — Юджин посмотрел на часы, — двадцать минут наступит первое января нового, тысяча девятьсот сорок третьего года. Мы в Британии дарим подарки на Рождество, но в Новый год тоже зажигаем свечи, поздравляем друг друга.

— Не береди душу.

Володя тоже вспомнил, как он встречал новогодние праздники с родителями и друзьями.

Слегка поколебавшись, Юджин спросил:

— Ты женат?

— Не успел еще.

— А у меня семья есть, мальчуган. Смотри! — он выудил из кармана фото. Но после купания в морской воде черно-белая фотография пошла разводами и пятнами. Юджин огорчился и убрал фото.

Лодка почти непрерывно шла надводным ходом двое суток. Потом она начала маневрировать и погрузилась на перископную глубину. Ход застопорили, и лодка теперь «висела» в воде. Володя понял, что командир поджидает конвой.

Лодка периодически всплывала, заряжала аккумуляторы и снова уходила на глубину. У перископа постоянно находился вахтенный офицер.

Шли часы, миновали сутки, другие. Во время сеанса радиосвязи командир, капитан-лейтенант Генрих Брод, получил радиограмму, в которой сообщалось, что, по данным авиаразведки, конвой вошел в Кольский залив.

Капитан был зол — находясь на позиции, он упустил конвой. Но и уходить с пустыми руками ему не хотелось. Рано или поздно из порта в порт пойдет транспорт, надо только набраться терпения. А этого качества подводникам не занимать.

Через сутки на лодке прозвенел сигнал «Боевая тревога». По деревянному настилу затопали ботинки подводников, спешащих к своим боевым постам.

Лодка описала циркуляцию и всплыла в позиционное положение. Ее стало слегка покачивать с борта на борт. Запустились дизеля, и субмарина пошла малым ходом. Лодка явно готовилась к торпедной атаке.

— Хоть бы промахнулись, сволочи! — сказал Володя.

— Ты о чем? — спросил Юджин.

— Лодка идет в торпедную атаку — вот только на кого?

— Неужели на конвой?

Судовому механику все эволюции лодки ни о чем не говорили. А для Владимира поворот, шумы, звонок боевой тревоги были понятны. Вот корпус слегка вздрогнул, немного задрался нос — это вышла торпеда. Впрочем, лодка тут же удифферентовалась, приняв воду в торпедозаместительные цистерны на носу.

Володя посмотрел на часы с секундной стрелкой. Прошла минута. Секундная стрелка прошла половину второго круга, когда по корпусу лодки раздался гидравлический удар. «Вот гады! Попали в кого-то!» — подумал Володя. Мысленно он посчитал дистанцию до цели — выходило немного меньше морской мили.

Неожиданно громыхнуло орудие субмарины, потом — еще раз. Понятно, добивают транспорт, определил Володя.

Юджин не уловил момента, не понял, когда лодка выпустила торпеду, но, услышав грохот орудия, встревожился:

— Алехандро, что это может быть? По лодке стреляют?

— Нет, — мрачно ответил Володя, — это с лодки стреляют из пушки по подбитому ее же торпедой судну.

Дизели заглохли, застучали каблуки по трапу. Люк задраили, зашумела вода в цистернах, палуба стала проваливаться из-под ног. Лодка погружалась.

Мимо них по коридору прошли подводники. Они были возбуждены, громко разговаривали и смеялись. Еще бы, одержали победу, и, скорее всего, над беззащитным транспортом — чего же не радоваться?

Лодка имела довольно мощную пушку калибра 88 миллиметров с запасом в 220 снарядов — как осколочных, так и бронебойных, и могла из орудия, не используя торпеды, потопить небольшое судно или добить уже поврежденное. В 1941–1942 годах в северных морях многие суда Советского Союза ходили без воинского прикрытия из-за нехватки военных кораблей.

На гражданские суда устанавливали зенитные пулеметы, иногда морские пушки небольших калибров. Для сопровождения переделывали траулеры в тральщики, устанавливая оборудование для сброса глубинных бомб и резки минрепов, ставили орудия. Выручало то, что судовые команды, плавая в этих акваториях долгое время, хорошо знали побережье, отмели и острова бухты. Иногда, в случае нападения немецких кораблей или подводных лодок, они успевали укрыться в мелких бухтах, куда не могли пройти подлодки или крупнотоннажные суда.

Посылали немцы в Баренцево или Карское море тяжелые крейсеры, вроде «Адмирала Шпеера», в сопровождении эсминцев — уж очень им хотелось перерезать сообщения по Северному морскому пути. К тому же не зря Арктику называли «кухней погоды». Для авиации всех воюющих стран, так же как и для судоходства, жизненно необходимо было знать прогноз погоды. Как наши, так и немцы на многочисленных островах, вроде Новой Земли, Колгуева или побережья Северного Ледовитого океана, ставили полярные метеорадиостанции, снабжали служащих запасами топлива, воды и продуктов, строили домики для персонала. Немцы ухитрялись располагать такие станции даже на островах в устье Лены, недалеко от Неелова залива. А на острове Колгуева и Новой Земле они ставили базы снабжения и ремонта своих подводных лодок.

Весной 1941 года, еще до начала войны, на архипелаге Франца-Иосифа, в бухте Тихой, был создан тайный метеопункт. В проливе Кембриджа, бухте Нагурского, — база для отстоя, бункеровки и ремонта подводных лодок при действиях в Карском море. Отсюда немцы пополняли запасы мин для минирования судоходных путей, снарядов и торпед. Все это было доставлено на станции немецким вспомогательным крейсером «Комет», замаскированным под гидрографическое судно. К концу 1941 года на острове Междушарский, у входа в бухту Белужья, а позже на мысах Константина и Пинегина были созданы взлетные полосы новых аэродромов для смены экипажей подводных лодок и полярных станций. Немцы пользовались тем, что обширные территории Советского Союза были малолюдны или не заселены вовсе.

Так группа островов Новой Земли, разделяющих Баренцево и Карское моря, протянулась с севера на юг на тысячу километров. Группа имела два крупных острова — Северный и Южный, разделенных проливом Маточкин Шар, и множество мелких островов. На островах, на которых постоянно никто не проживал, с началом войны было создано несколько метеостанций, но почти все они были уничтожены немцами. Так были уничтожены станции в заливе Благополучия, на острове Уединения, на мысе Желания.

Немецкие корабли и подлодки топили наши суда. Многие из них не успевали даже передать по радио сигнал о нападении — такие, как пароход «Красный партизан», «Уфа» или «Куйбышев». Другие суда, например «Академик Шокальский», были потоплены, но успели сообщить по радио. Люди высадились в шлюпку, но немцы обстреляли их из пулемета. Из 27 членов экипажа до полярной станции в заливе Благополучия добралось только 19 человек. Судно обстреляло из пушки, а затем из пулемета субмарина U-255 под командованием капитан-лейтенанта Рихарда Рехе. Немцы топили рыболовецкие суда, буксиры и даже баржи с политзаключенными.

После 42-го года, когда нашу гидроавиацию вместо тихоходных самолетов МБР оснастили ленд-лизовскими «Каталинами», летчики Северного флота, потопив несколько немецких подлодок, заставили себя уважать и бояться. Помогали им радиопеленгаторы, которыми оснащались «Каталины».

А пока лодка шла для бункеровки на одну из тайных баз Новой Земли. Она шла то под дизелями, то на электромоторах под водой. Шнорхелем лодка оборудована не была.

Через пару дней лодка всплыла в позиционное положение и застопорила ход. Потом раздался сигнал боевой тревоги, подводники забегали, занимая боевые посты по расписанию.

Владимир подумал, что лодка готовится к торпедной атаке. Однако дальше все пошло как-то не так.

По лодке потянуло сквозняком, стало быть, открыли рубочный люк, запустились дизели, заряжая аккумуляторы. И уж совсем неожиданно грохнул пушечный выстрел, за ним — другой, третий… Нежели встретили судно и пытаются потопить его снарядами из пушки? Но, сидя взаперти, он мог только гадать.

Потом по настилу коридора протопали матросы, длинной очередью зашелся на рубке пулемет, что было необычно. Стало быть, цель близка — так могут стрелять по шлюпкам или по целям на берегу.

Донеслись два отдаленных взрыва, хотя пушка не стреляла. Что бы это могло быть?

Снова заработал пулемет на рубке, донеслись крики. С кем лодка ведет бой? Вырваться бы из узилища! А толку? Наверх, в рубку, на ходовой мостик нельзя. Там немцы и в горячке боя вполне могут застрелить. Сбежать бы с лодки, ведь, судя по звукам, рядом берег!

Как бы в подтверждение его догадки, по обшивке лодки застучали пули. Лодку обстреливали, и похоже — из ручного пулемета.

Владимир заметался по небольшому складу. Юджин, до того сидевший в углу, поднял голову:

— Ты чего мечешься?

— Слышишь, бой идет?

— Какое нам до него дело? Мы же пленные.

— Сбежать бы отсюда, чую — берег рядом.

— Застрелят немцы.

— Это мы еще посмотрим. У тебя какая-нибудь проволока или гвоздик есть?

— Нет, но есть матросский нож.

Это было просто везение. Немцы, подняв их из воды, не обыскивали. На них не было ремней с кобурами пистолетов, да гражданским морякам на транспортах и не выдавали личного оружия. А мелкие деньги или другое содержимое карманов немцев не интересовало: с подводной лодки ведь не сбежишь.

Матросский нож был простым, складным, с деревянной ручкой и двумя лезвиями — большим, с ладонь длиной, и маленьким, с мизинец. Сталь прочная, годная для работы, — такие ножи можно было купить за доллар в любом порту в лавках, где продавали необходимую морякам мелочовку. При необходимости им резали лини и канаты, дюритовые шланги.

Володя открыл маленькое лезвие, поковырял им в замке. Дверной замок был примитивным, как говорится — для честных людей. Положено склад с продуктами на замке держать, вот и держат. На подводной лодке красть будет только полный идиот — спрятать просто негде, тем более что кормили подводников прилично, голодным никто не ходил, даже пленные.

Язычок замка щелкнул, дверь приоткрылась.

Володя убрал маленькое лезвие и открыл большое. Нож убрал в рукав, только рукоять лежала в ладони — со стороны и не видно.

— Юджин, ты со мной?

— Нет, Алехандро, я не герой. И тебе не советую, погибнешь зря.

— Тогда прошу, сиди тихо.

Механик кивнул.

Володя выглянул из-за двери. Коридор был пуст. Со стороны центрального поста доносился разговор, а из открытого рубочного люка послышалась пулеметная очередь.

Идти в сторону рубки было опасно и бесполезно. Даже если он успеет ударить ножом одного-двух подводников, через рубку, ее ходовой мостик, ему не прорваться. Там немцы, и причем с оружием. Что он им ножом может сделать? А он еще хотел жить и принести пользу стране — у него к немцам свой счет.

Оставалась корма. Путь тупиковый — для тех, кто не знаком с подлодками. В кормовом отсеке всегда есть люк для загрузки торпед для кормовых торпедных аппаратов или прочего громоздкого оборудования. Кроме того, в этом отсеке расположены электромоторы, приводящие в действие гребные винты, на лодках VII серии — компрессоры воздуха высокого давления, пост энергетики, а главное, по крайней мере для Владимира, ручного управления вертикальным и кормовыми горизонтальными рулями.

Когда Владимир еще метался по продуктовому складу, в голове у него созревал сумасшедший план — вывести из строя электрику на кормовом посту, вручную перевести рули в крайнее положение и попытаться их заклинить. А дальше — уж как получится.

Владимир надеялся выбраться через верхний люк для загрузки торпед. Для реализации этого плана было только одно, но существенное препятствие: механики-двигателисты в дизельном, пятом по счету, отсеке. Его не минуешь, ход в кормовой, шестой, отсек только через него.

Их узилище располагалось в четвертом отсеке. Это был отсек для камбуза, там же проживали унтер-офицеры и был гальюн. Сюда выводили пленных в туалет, так что Владимир был уже знаком с отсеком.

Он тихо, стараясь не стучать каблуками ботинок по настилу, прошел к гальюну. Если бы в отсеке кто-то был, это не должно было бы его насторожить. Но отсек был пуст, подводники находились на боевых постах и наверху, на палубе и ходовом мостике.

На переборке в дизельный отсек люк был открыт для вентиляции. Через него же поступал воздух для дизелей.

Володя глубоко вздохнул. До этого момента все еще можно было повернуть вспять, вернуться к Юджину. Но стоит ему перелезть в дизельный отсек и напасть на механиков — все, обратной дороги уже не будет. И у него в этом случае остается два варианта: или он сбежит с лодки, или будет убит немцами. Правда, если дело дойдет до стрельбы или попытки его захватить в отсеке, он предпочтет взорвать торпеду и погибнуть сам, потопив подлодку. По крайней мере, внутренне он был к этому готов. Он воин и должен быть готов отдать жизнь, но только не впустую, а нанеся максимальный урон врагу.

Володя усмехнулся. На весах одна его жизнь против жизней членов экипажа и жизнедеятельности самой подлодки. Так рисковать он согласен, это равноценный обмен.

Все, дальше тянуть нельзя.

Володя привычным движением просунул в люк ногу и, согнувшись пополам, нырнул в него сам. С беглого взгляда ему показалось, что отсек пуст, однако с дальнего конца раздавалось позвякивание инструментов — кто-то из механиков возился с оборудованием. И этого механика скрывал один из двух здоровенных шестицилиндровых дизелей высотой не меньше Володиного роста.

Володя взял в левую руку большой гаечный ключ, в правой зажал нож и, стараясь не топать, побежал к кормовой части отсека.

Механик сидел на корточках, спиной к Володе, и регулировал какой-то агрегат.

Володя ударил его в спину ножом, загнав лезвие по рукоять.

Подводник упал лицом вниз. Конечно, за ревом дизелей механик просто не мог расслышать шагов подкрадывающегося Владимира.

Володя выдернул нож и обтер лезвие о куртку убитого механика. Держа нож в руке, он заглянул через люк переборки, ведущий в кормовой отсек. Отсек был тускло освещен лампочками, сужался к корме и был пуст. Удача!

Володя пролез через люк и закрыл его, повернув рукоять. Теперь люк надо было зафиксировать, чтобы его не могли открыть со стороны дизельной.

Он окинул взглядом помещение. К пускателям и рубильникам шли провода. Лодка не движется, провода должны быть обесточены. Да и рукоять ножа деревянная, должна защитить его от напряжения.

Володя перерезал провод в двух местах, получившимся куском связал рукоять люка с трубопроводами. Одно дело сделано, люк со стороны дизельной не открыть; по крайней мере, быстро сюда, в кормовой отсек, подводникам не проникнуть.

Он резал провода, причем не просто перерезал, а вырезал куски, чтобы тяжелее было восстанавливать повреждения. Силовые кабели к электромоторам не трогал. Чего зря терять время? Кабели в руку толщиной, их ножом не перережешь, к тому же у него была подспудная мысль: возможно, немцы попробуют отойти от берега и погрузиться. Тогда их будет ждать неприятный сюрприз в виде неработающих и заклиненных рулей.

Володя принялся вращать железный штурвал вертикального руля. Выставил его в положение прямо, что потребовало усилий — все-таки перо руля весило немало, гаечным ключом он стал колотить по шестерням редуктора, оставляя забоины. Потом то же самое проделал с кормовыми горизонтальными рулями. Он полагал, что за ревом дизелей стука гаечного ключа не будет слышно, но ошибся. Железный корпус лодки хорошо проводил звуки, и необычный стук привлек внимание.

В люк переборки затарабанили кулаком, стали что-то спрашивать на немецком, подергали ручку открывания люка. Но все усилия немцев проникнуть в кормовой отсек были тщетны.

Со стороны дизельного отсека стали бить в люк чем-то тяжелым, похоже — кувалдой.

Володя поднял голову. Люк для загрузки торпед крепился на четырех клипсах с гайками и не был предназначен для быстрого открытия.

Надо было начинать откручивать гайки. Если лодка погрузится хотя бы в позиционное положение, вода хлынет в люк, и выбраться через мощный водяной поток ему будет не под силу. И в то же время открывать люк преждевременно тоже опасно — вдруг немцы уже стоят у люка с оружием? Стоит приоткрыть люк, как он получит пулю в голову.

Была еще одна возможность покинуть лодку — через трубу торпедного аппарата при условии, что там нет торпеды.

Володя потянул ручку, повернул ее в сторону, против часовой стрелки, открыл крышку торпедного аппарата.

Да, как же, раскатал губу! Торпеда — вот она, калибром 533 миллиметра. Володя снова закрыл крышку торпедного аппарата. А ведь торпеду можно выпустить! Не поразив несуществующую цель, она никому не принесет вреда и просто затонет. Вопрос только в том, носом или кормой к берегу стоит лодка? А может, и вовсе бортом?

Он решил выждать немного. Стоит лодке дать ход, как он сразу поймет ее положение. Вот тогда можно и выпустить торпеду.

В люк и переборку снова затарабанили, стали ругаться. Немецкого языка Володя не знал, но по интонациям и так было понятно.

Неожиданно раздалось два пистолетных выстрела. Пули ударились в переборку, не пробив ее. Ага, разбежались! Переборка рассчитана на давление воды при аварии, и пулю выдержать уж точно должна. Хотя переборки на VII серии лодок были не очень мощными, лодки серии IX или XXI были значительно прочнее, имели усилители.

Слышны были приглушенные переборкой крики «Швайне!» и другие слова, значение которых Володя не знал, но они явно были оскорбительными. Ну-ну, пусть поругаются, спустят пар.

Потом все стихло. Немцы, видимо, решили, что англичанин чудит, в отчаянии заперся в кормовом отсеке. Ничего, посидит немного, захочет жрать — сам выйдет. Чего попусту тратить на него время и силы?

Загудели оба электромотора, провернулись гребные винты. Лодка двинулась задним ходом. Ага, стало быть, к берегу стояла боком, иначе стрелять из пушки было бы невозможно — ведь она стояла на корме рубки. Во время движения надводным ходом подводники обычно находятся на ходовом мостике, при качке со скользкой и мокрой палубы может смыть.

Выбираться через люк для загрузки торпед? На мостике может быть пулеметчик — ведь подводники хорошо знают свою лодку и пути, которыми ее можно покинуть.

Вот только не получилось у немцев движение. Вернее, лодка двигалась, но корма ее пыталась опуститься. Владимир представил, как удивились рулевой и командир.

Лодка застопорила ход, смолкли электромоторы. Понятно, команда пытается понять, почему лодка ведет себя столь необычно. Наверное, быстрее всего должен был сообразить командир электромеханической части — ведь он знает, что ручное управление рулями находится именно в кормовом отсеке.

Наверху по крышке люка стукнули металлом, скорее всего — прикладом автомата. Ага, пытаются проверить, не открыт ли люк. Похоже, через него не выбраться. Придется покидать лодку через трубу торпедного аппарата.

Володя начал открывать шкафчики и в одном из них обнаружил ИДА — индивидуальный дыхательный аппарат, да не один, а целых четыре штуки — по количеству подводников, могущих по расписанию находиться в кормовом отсеке.

В другом шкафу в прорезиненных сумках нашлись легководолазные костюмы. Уже хорошо, все-таки немцы — нация организованная и пунктуальная, что положено иметь по штату, то и находится на своих местах, невзирая на нехватку буквально всего в военные годы. Только сначала надо освободить от торпеды торпедный аппарат.

Володя открыл клапан, заполнил водой торпедный аппарат, подождал, пока выравняется давление в аппарате и за бортом — иначе просто невозможно будет открыть наружную крышку торпедного аппарата. Вот теперь аппарат к пуску готов. И Володя нажал на рычаг пуска.

С шипением торпеда вышла из аппарата. Корму лодки, полегчавшую после выхода торпеды, подбросило вверх. После пуска ее должны уравновесить, набрав балласт в уравнительную кормовую цистерну. Только сами немцы торпеду не пускали, для них пуск был полной неожиданностью. И к выравниванию дифферента они были не готовы.

Володя был готов поспорить, что подводники сейчас в полной растерянности. Без специальных знаний ни один рулевой, штурман или механик надводного флота произвести пуск торпеды не сможет — слишком специфичные, хотя и не мудреные, знания нужны.

Неожиданно раздался близкий и сильный взрыв. Это торпеда наткнулась на препятствие и сработала — ведь взрывателю все равно, судно или берег является мишенью. Немцы ставили на торпеды несколько типов взрывателей разного действия — нажимные, магнитные, акустические.

Гидравлический удар от близкого и мощного взрыва был столь силен, что корму лодки, принявшую удар на себя, высоко подбросило. Володя не устоял, упал на настил. Со звоном лопнул один из плафонов освещения.

За переборкой тоже слышался шум и треск — это в других отсеках отрывалось и падало все, что было плохо закреплено.

Потом стало слышно, как забегали немцы. Ага, не понравилось!

И только потом до него дошло, что случилось. Когда лодку здорово швырнуло, вода, которая всегда есть в лодке под настилом, могла попасть в аккумуляторные ямы. А при попадании морской воды в электролит аккумулятора образуется ядовитый газ хлор. И количество газа зависит от объема попавшей воды. И бегают немцы по лодке потому, что ищут, в каких аккумуляторах произошло попадание, так как аккумуляторы располагались под настилами в разных отсеках. Небось ПДУ нацепили, на зомби похожи. Это персональные дыхательные устройства, вроде противогазов.

Володя натянул на себя гидрокомбинезон, затем привел в действие пневмомашинку, закрывая наружную крышку торпедного аппарата, воздухом среднего давления осушил трубу торпедного аппарата. Затем уравнительным клапаном сбросил избыточное давление. Все, торпедный аппарат готов к использованию.

Находясь под водой, в случае аварийной ситуации подводники могли покинуть лодку двумя способами. Первый — это «сухой». Это когда лодку обнаружили по аварийному бую или гидролокатором свои спасательные суда, опустили на тросе «колокол», который и в самом деле по форме напоминал церковный. Снизу он был открыт, и вода не заполняла его из-за противодействия воздуха. «Колокол» подводился к кормовому или носовому люку подлодки и крепился зажимами. Все, теперь можно было открыть люк лодки, несколько членов экипажа могли перейти в «колокол» и занять места на круговой скамье. А дальше следовал подъем внутри колокола к судну.

Второй способ — «мокрый». При нем подводник надевает гидрокостюм, дыхательный аппарат и заползает в трубу торпедного аппарата. Его товарищи из торпедного отсека могут помогать ему, управляя торпедным аппаратом, или он сам может выполнить все действия, для чего внутри трубы располагались рукояти управления. Такой способ называется «самошлюзование», и именно им хотел воспользоваться Владимир. Это для непосвященного труба торпедного аппарата изнутри должна быть ровной и гладкой, как стенки кастрюли. Но на деле это далеко не так.

В длинной, 8-10-метровой трубе торпедного аппарата есть клапанная коробка. А еще при шлюзовании подводников при аварии выбрасывается буй-вьюшка с мусингами. Это такая катушка с веревкой, на которой через определенные промежутки завязаны одинарные или двойные узлы, которые дают информацию о глубине. Быстро всплывать подводнику нельзя, может приключиться кессонная болезнь — это когда за счет разницы давления в организме и водной среде в крови высвобождаются растворенные в ней газы.

Впрочем, Владимир не собирался всплывать медленно: глубина невелика, всего несколько метров, и «кессонки» можно не опасаться.

В люк переборки снова начали стучать, пытаясь его вскрыть. Немцы поняли, что пленник не из простых. Он уже доставил им кучу неприятностей, и неизвестно, какие еще неприятности может преподнести. И потому командир приказал любыми способами проникнуть в кормовой отсек и убить ненормального рулевого.

Владимир заторопился — неизвестно, как долго продержится люк. Он влез в торпедный аппарат, и тут до него дошло: он не сможет выбраться. Должен быть еще один член экипажа, который закроет крышку аппарата. Если в случае аварии лодку покидают через торпедный аппарат, спастись могут все, кроме последнего, он обречен.

В голове мгновенно созрел другой план. Надо дать лодке полный вперед, в этом случае на скользкой палубе никто удержаться не сможет, и самому покинуть лодку через люк для загрузки торпед. Только надо приготовиться: открутить все гайки, а одну ослабить. А как лодка пойдет, выбираться. Ничего другого не оставалось, он даже не может вернуться в узилище, обозленные немцы его просто растерзают. Так и сделал. Открутил гайки, ослабив клипсы, дал лодке ход. Потом рукой отвернул последнюю гайку. Ну, была не была. Он ухватился за трубопровод, сдвинул тяжеленный люк в сторону, подтянулся, животом лег на край корпуса и перевалился вниз. Соскользнул по мокрому и обледеневшему железу. Вода даже через гидрокостюм обжигала холодом. После взрыва торпеды со дна поднялась водяная муть, и видимость была от силы 2–3 метра.

Он успел отплыть от лодки на несколько метров и погрузиться, как она застопорила ход, пройдя полкабельтова. Это означало одно: немцы сорвали люк в переборке и ворвались в кормовой отсек. Не обнаружив там рулевого, они увидели открытый люк для загрузки торпед, через который сбежал пленник. Поздно, он уже на свободе!

Однако тут приключилась другая напасть. При покидании лодки положено надевать на ноги свинцовые «стельки» или другой груз. В спешке он забыл об этом, и теперь ноги его стремились подняться выше головы.

Владимир заработал руками и ногами, стараясь удалиться от лодки как можно дальше. Голые руки и лицо мерзли — температура воды была близка к нулевой.

Минут через пятнадцать руки его ткнулись в береговую твердь. Он осторожно всплыл и стал оглядываться по сторонам. Лодка была почти в кабельтове от него. На ходовом мостике виднелось несколько темных фигур.

Лодка давала то передний, то задний ход. Видимо, в кормовом отсеке пытались исправить повреждения и перевести рули в нейтральное положение, чтобы лодка могла идти хотя бы прямолинейно и суметь покинуть место боя.

Володя, скрываясь в воде, проплыл несколько метров, нашел расщелину, залез в нее, прополз несколько метров и выбрался из воды. Теперь с лодки его не увидят.

Он сорвал с лица маску дыхательного аппарата и вдохнул свежего морозного воздуха. После спертого воздуха субмарины он казался вкусным — дышал бы и дышал.

Рев дизелей с подлодки усилился, ветром донесло запах солярки. Звук понемногу стал отдаляться.

Владимир поднял голову. Подлодка на малом ходу уходила в открытое море. В сумерках она быстро исчезла из вида, и только какое-то время доносился звук дизелей, но потом и его не стало слышно. Наступила тишина. Полная тишина до звона в ушах.

Володя почувствовал, что замерз. Окоченели руки, ноги, голова. Только телу, укрытому от ветра, мороза и воды гидрокомбинезоном, было еще тепло.

Володя выбрался из расщелины и, оскальзываясь на снегу, стал подниматься по склону. Раз немцы вели бой, значит, здесь должны быть их враги. А враги немцев — его друзья. Узнать бы еще, где он находится и чья это земля?

Он взобрался на невысокий берег, повернул голову. Везде снег, поверхность немного холмистая. А слева — только вода плещется чугунными волнами.

Метрах в трехстах на берегу виднелись какие-то постройки. Володя направился к ним. Он ощущал пьянящее чувство свободы, радость от избавления пусть краткосрочного, но плена, и одновременно — тревогу. Кто и что ждет его на этой земле? Ведь лодка, на которой он был, не раз меняла курс, и пробыл он на ней около недели. За это время она могла уйти на большое расстояние, он мог оказаться в Гренландии, на Шпицбергене, на Медвежьем, на полярных землях своей страны, да на том же Кольском полуострове. У него не было карты и навигационных приборов, и определиться по месту нахождения он не мог.

Володя дошагал до построек. Они были частично разрушены и еще кое-где дымились. Поодаль в разных позах лежали тела убитых полярников.

— Эй, есть кто живой?

Но только гнетущая тишина была ему ответом.

Один из убитых сжимал в руках ручной пулемет Дегтярева — «ДП». Рядом с другими убитыми, коих Володя насчитал шесть человек, лежали карабины Мосина. Похоже, что разгромленная станция — советская. Это ее обстреляла подлодка, и эти люди вели ответный огонь из стрелкового оружия. Только вот слабоваты винтовки и пулемет против подлодки.

Володя перевернул убитого. Пуля попала ему в голову — ведь, кроме пушки, немцы вели огонь из пулемета.

Он обыскал одежду убитого. Документов в карманах не оказалось, только расческу нашел. Такая же картина была и с другими. Они что, сдали свои документы начальству? Но и на флоте и в армии каждый военнослужащий имел при себе личные документы.

Володя стал замерзать, гидрокомбинезон — плохая защита от мороза.

Он подошел к постройке. Полуразрушенное здание когда-то было наполовину сложено из камня, другая его половина была бревенчатой. Каменная ее часть, что выходила к заливу, была разрушена. Судя по найденным остаткам, там была радиостанция — вон и антенна валяется в стороне. Ага, получается, немцы целенаправленно разрушили метеопост и радиостанцию, чтобы лишить военно-морской штаб или Главсевморпуть информации о погоде.

Погонов или военной формы на погибших не было, но это еще не говорило о том, что они гражданские. Здесь холодно, и на убитых ватные штаны и меховые куртки — шинель и сапоги от морозов в этих широтах не защитят.

Володя прошел в бревенчатую часть здания, которая почти не пострадала. Здесь явно был жилой отсек. Койки в два яруса на восьмерых, длинный стол из дерева, шкаф, сундук. На столе портрет Сталина — куда же без него?

Он открыл шкаф. На крючке висел тулуп, внизу стояли валенки. Ему бы еще ватные штаны… Он забрался в сундук. Какие-то личные вещи, но теплой одежды не было. Придется раздевать убитых, пока не наступило трупное окоченение, а потом определить их всех в одно место. Он поймал себя на мысли, что подсознательно готовится к длительному пребыванию на станции. Чтобы отсюда уйти, надо знать, где находится он сам и еще другие станции или воинские части. Иначе в этой тундре заблудиться — пара пустяков. А сейчас его задача, дело первостепенной важности — не замерзнуть, не окоченеть. Ветер умеренный, метров пятнадцати, и мороз градусов двадцать — двадцать пять, по местным меркам, вполне терпимо, но без теплой одежды и укрытия он не протянет и суток.

Володя вышел на берег, снял с убитых меховые куртки, свитера, валенки. С одного, подходящего по комплекции, стянул ватные стеганые штаны. Чувствовал при этом он себя мерзко — едва ли не мародером, но другого выхода не было. Им теперь теплые вещи не нужны, а его они спасут.

Он снес вещи убитых в жилое помещение и свалил в кучу. Потом разделся сам. Ноги в ботиночках уже закоченели так, что он не чувствовал пальцев. Он растер их руками. Потом достал из сундука чистые портянки, натянул на голое тело штаны, перепеленал ноги портянками и сунул их в валенки. Удобная все-таки в мороз и снег валяная обувь! И тепло, и не жмет.

На чистую исподнюю рубаху, найденную в сундуке, он натянул свитер. Поколебавшись, выбрал меховую куртку. Теперь надо бы чего-то на голову. В шкафу он увидел шлем на меху, похожий на летный, — достав, он натянул его на голову. Вот теперь в самый раз. Да, еще перчатки нужны. Были такие в сундуке: добротные, кожаные, подбитые мехом — явно чьи-то личные. Достав, Володя со вздохом их надел. Мародер и есть!

Он вышел на берег и начал волоком стаскивать убитых за избу, но после трех ходок понял, что так дело не пойдет. А если здесь водятся белые медведи или песцы? Обглодают мертвецов, нехорошо. И он придумал.

Притащив все-таки убитых в одно место, он стал носить плоские камни от разрушенной снарядами метеостанции и обкладывать ими тела. Устал. Отдыхая и разглядывая пирамиду, подумал о том, что от песцов камни спасут, ну а если медведь пожалует, так его выстрелом отпугнуть можно или даже застрелить — мясо будет.

Он собрал оружие убитых и занес его в избу. Потом без сил уселся на койку. Слишком много испытаний для него сегодня выпало, устал. Но все-таки он осмотрел оружие. Магазины всех карабинов и винтовок были пусты, только в круглом диске пулемета оставалось три патрона. Он их выщелкнул, зарядил карабин.

Владимир почувствовал себя увереннее. Завтра он разберется, где на станции хранили боеприпасы. А еще еду. Есть хотелось очень, но еще больше хотелось спать. Не раздеваясь, он повалился на кровать и мгновенно уснул.

Проснулся с ощущением, что выспался. Посмотрел на часы и расстроился: они стояли. Видимо, внутрь корпуса попала вода.

В избе было холодно. Печь-то в избе была, только чем топить?

Володя надел валенки и начал бродить вокруг дома. Конечно, полярники знали, где хранится топливо.

Между домом и берегом обнаружилась куча угля, присыпанная снегом, — сначала он принял ее за снежный занос.

Ведром Владимир натаскал угля. Средненький был уголь, прозываемый в народе «семечкой». В разрушенном здании от доски ножом настрогал лучин, сложил их в печи и поджег. Потом совком сыпанул в топку угля.

Через какое-то время от печки потянуло теплом, по крайней мере, пар изо рта уже не шел. Володя подбросил еще уголька. Теперь надо искать провиант.

В деревянной части постройки он его не видел и потому стал осматривать полуразрушенную каменную половину строения. Несколько раздавленных блоков радиостанции, непонятные метеоприборы, листки бумаги в папках с тесемками. Он сначала отбросил их в сторону, но потом поднял и раскрыл. На листке был машинописный текст: «Приказ по метеостанции острова Вайгач». И дальше — суховатый текст.

Похоже, он попал на остров. Вот блин! А как же отсюда выбраться? В душе он надеялся подхарчиться, перерыть все личные вещи или найденные документы и, определив, где находится, отправиться к своим. А остров? Куда ни пойди, кругом вода.

Он попытался вспомнить, где расположен этот остров — вроде бы южнее Новой Земли. Да, точно, с юга — Югорский полуостров, который отделяет от острова Югорский Шар. К востоку — Карское море, к западу — Баренцево, с севера — пролив Карские Ворота. А самое главное! Володя едва не подпрыгнул, вспомнив, что зимой узкий пролив Югорский Шар замерзает и становится несудоходным. Там и можно будет попробовать перебраться на Большую землю, на материк. Но в первую очередь — найти провизию. Для выживания в мороз необходима теплая одежда и еда. Если человек голоден, он все равно замерзнет.

Памятуя свою промашку с кучей угля под снегом, Володя стал описывать круги вокруг постройки, осматривая каждый бугорок и пиная ногой снежные заносы.

Через полчаса поисков он нашел землянку. Вход был немного занесен снегом и ничем не выделялся, как будто специально был замаскирован. Деревянная дверь закрыта на щеколду, чтобы не проникли звери.

Володя зашел и сразу понял — он нашел продовольственный склад. На полках лежали консервы в картонных ящиках, пачки кускового сахара и соли, мешки с крупами и мукой, несколько бочонков с растительным маслом, картонные упаковки со спичками. Здесь было все, что необходимо для жизни нескольких человек длительное время. Его озадачило только одно: в круглых фанерных барабанах находились белые плоские цилиндры, напоминающие огромные таблетки. Что бы это могло быть? Сухой спирт для растопки? Что ему делать на продовольственном складе?

Он отколол ножом кусочек, понюхал. Запаха нет, но отбитый кусочек, который он держал в руке, от тепла пальцев начал подтаивать. Была не была, надо попробовать.

Володя лизнул палец с белой жидкостью. Ба! Да это же молоко! Обычное молоко, только замороженное. Он сунул кусочек в рот. Вполне прилично, как холодного молока выпил. Никогда раньше он не слышал о таком способе хранения такого скоропортящегося продукта.

Он набрал несколько банок из разных ящиков, вернулся в жилой отсек и поставил банки на печь. Когда они забулькали, схватил тряпку, чтобы не обжечь руки, и переставил банки на стол. Скинул куртку и ножом вскрыл банки. Потянуло аппетитным запахом съестного. Эх, хлебушка бы!

Не торопясь, он опустошил три банки. Одна была с тушенкой, другая оказалась с бычками в томате, а в третьей — рис с овощами, причем на последней все надписи были иероглифами — то ли японскими, то ли корейскими. В иероглифах он не разбирался совсем.

Немного полежав в тепле — ведь даже в армии после приема пищи солдат полчаса не трогают, — Володя решил тщательно осмотреть полуразрушенное каменное строение. Ведь найденные там бумаги помогли ему понять, где он находится.

Володя оделся и вышел во двор. Бросил взгляд на море и выматерился. Далеко, милях в трех, проходил по проливу то ли сейнер, то ли траулер — судно явно гражданское. Это же шанс на спасение!

Володя метнулся в избу, схватил карабин и, выбежав, выстрелил в воздух раз, другой. Судно как шло, так и продолжало идти, не изменив курса. За шумом работы двигателей никто из команды не услышал далекого выстрела.

Стало быть, суда здесь проходят. И пусть ему сейчас не повезло — но он сам виноват. Не приготовился, жрать уселся, а судно мимо прошло, корил себя Володя.

А как готовиться? Надо подавать световые и шумовые сигналы. Для световых сгодится костер, для шумовых — выстрелы. Правда, с шумовыми сигналами может возникнуть проблема — у него в карабине остался единственный патрон, который он достал из диска пулемета. А для световых надо собрать доски и щепки из разрушенного здания, выложить костерок, а сверху уголька немного подсыпать. И еще: спички надо класть у самого входа, у дверей — чтобы были под руками.

Прошедшее судно вдохнуло в него надежду, и Владимир принялся рыться в каменных завалах. Подходящие камни сносил на берег.

Метров через тридцать от здания высокий — метров на двадцать — двадцать пять — берег круто обрывался вниз, к воде. А от кручи к воде шла плоская полоса метров десяти.

Отступя метра два от обрыва, Володя начал готовить костер. Он выложил камни, сделав площадку около метра в диаметре. Другие камни поставил на ребро для защиты от снега. В центр уложил сначала щепочки, а на них — мелко наколотые полешки. Вплотную к доскам с трех сторон насыпал угля, уголь должен заняться от щепок и досок, спичками его не зажжешь. Под щепочки сунул несколько листков бумаги.

Под конец кусками трех досок он накрыл свой будущий костер. Отряхнув руки, довольно оглядел результаты своего труда. Если он углядит в море корабль, костер можно запалить довольно быстро.

Володя рылся в полуразрушенном каменном здании довольно долго. Под грудой камней он обнаружил небольшой, в метр высотой, железный ящик, смахивающий на сейф. Ящик был помят сбоку, но заперт, а ключей, похожих на сейфовые, Володя на развалинах не находил. К своей радости, он нашел три обоймы винтовочных патронов.

Вести длительный бой с подводной лодкой полярники не могли — пушка субмарины быстро подавила сопротивление и разрушила каменное строение. Тогда почему он не находит запасов патронов? Продуктов на складе с лихвой хватало на зимовку, тогда и патроны должны были быть. Или их дали полярникам впритык, чтобы они только отпугивали белых медведей и не рассчитывали на боевые действия с немцами?

До начала войны, в сороковом году, а с 1941 года — регулярно в наши северные моря выходили немецкие метеорологические суда «Заксен», «Мюнхен», «Лауенберг», «Фризе», «Гессен», «Вупперталь». Руководитель метеослужбы контр-адмирал Конрад решил, что эпизодическое получение информации с судов делает прогнозы недостоверными, и развернул целую сеть тайных метеостанций. Были немногочисленные автоматические метеостанции, не требовавшие по нескольку месяцев присутствия персонала. Но большинство станций были обитаемыми. Немцы делали в грунте полузаглубленные дома-землянки, не выделяющиеся на фоне тундры. Окна делали из плексигласа, крыши для маскировки окрашивали в белый цвет. С воздуха обнаружить такие станции было невозможно. Снабжение продуктами и топливом производилось с подводных лодок или судов.

Была такая тайная метеостанция и на Вайгаче, в тринадцати километрах от мыса Болванский Нос и всего в десятке километров от разрушенной теперь советской метеостанции. И судно, которое видел Владимир, шло именно к немецкой станции.

Немцы были большими мастаками по части маскировки, они ставили на боевые суда фанерные надстройки, красили суда под гражданские и даже флаги на корме вешали не свои, а чаще всего нейтральных стран.

Таким способом маскировки постоянно пользовался крейсер «Комет». Во время своих походов он постоянно менял названия: то «Семен Дежнев», то «Дунай», то «Токио Мару». При собственном водоизмещении 7,5 тысячи тонн крейсер имел запас хода по топливу в 50 тысяч миль. Он имел шесть 150-миллиметровых орудий, одну 60-миллиметровую зенитную пушку, шесть зенитных 20-миллиметровых автоматов и два подводных торпедных аппарата. На его борту находился быстроходный катер «Метеорит», приспособленный для установки мин типа «ЕМС», а также в ангаре — гидросамолет «Арадо-196». Имел запас продуктов на год, позволявший длительное время не бункероваться. На радиостанции постоянно дежурили радисты, свободно владеющие кроме родного немецкого еще русским и английским. Они прослушивали эфир, выуживая крупицы ценной информации, которую немедленно отправляли телеграммами в военно-морской штаб, ставивший задачи уже для кораблей и субмарин. Ничего похожего на «Комет» на нашем флоте в то время не было.

Видя активность немецких кораблей, подводных лодок и авиации в наших северных акваториях, 22 августа 1942 года приказом командования Северного флота создавалась Новоземельская военно-морская база, заключавшая в себе, кроме гарнизона на Новой Земле, одиннадцать полярных станций, в том числе и на острове Вайгач, и посты СНИС (служба наружного наблюдения). Кроме того, на некоторых островах ставились морские батареи. Так, на острове Колгуев установили батарею № 645 из двух 102-миллиметровых орудий. А на Новой Земле был сооружен аэродром Рогачево в две взлетно-посадочные полосы, и в 1943 году сюда морем было доставлено несколько истребителей И-15бис.

Возился Владимир в разрушенном здании, пока не устал. Дело, похоже, шло к вечеру в привычном понимании, хотя какой вечер может быть при полярной ночи? И по времени невозможно сориентироваться — ведь его часы стоят.

И тут он вспомнил про убитых полярников — ведь у кого-то из них вполне могли оказаться наручные часы. Вот только разбирать камни и снова заниматься мародерством душе претило. Сразу не хватило ума забрать часы — так чего уж теперь? Ведь торопиться ему некуда. Вокруг тундра, снег, море и безмолвие.

Он вернулся в жилую комнату, подбросил угля в почти уже погасшую печь, разогрел консервы и поел. Ему здорово повезло, что есть теплое жилье и продукты. Тут можно просидеть долго, едва ли не до конца войны, хотя его деятельной натуре такая отстраненность претила. Хотелось на подлодку, воевать, топить транспорты и боевые коробки с ненавистной свастикой. И уже засыпая, он подумал о том, что рация с метеостанции который день не выходит в эфир. Должен же кто-то из начальства обеспокоиться — почему молчит рация, не случилось ли чего худого — и прислать хоть какое-нибудь суденышко на помощь.

Но начальству было не до него. День шел за днем, он видел проходящие вдали суда, но ни одно из них не свернуло в его сторону, не приблизилось к берегу.

Володя же каждый день после обязательного ритуала растопки печи и завтрака выходил на берег и, стоя у разрушенной каменной стены для защиты от ветра, наблюдал за морем. Он ждал, когда один из транспортов подойдет поближе и он сможет подать сигнал. Ему просто необходимо было вырваться из этого снежного заключения, из одиночества, из вынужденного безделья. Считая дни, он делал ножом зарубки на бревне притолоки. Как-то поймал себя на мысли — сравнивает себя с Робинзоном Крузо. В чем-то литературному герою, имевшему реальный прототип, было проще. По крайней мере, на его острове было теплее.

Устав от безделья и бесплодного ожидания, в один из безветренных дней Володя решил пройтись вдоль берега. Он захватил с собой коробку спичек, забросил за спину карабин. Решив не удаляться от берега, шел так, чтобы был виден береговой урез. В любую минуту можно было повернуть назад и не заблудиться.

Он шагал, поглядывая то на море, то налево, в глубь острова. В полукилометре от берега заметил три странных каменных столба, нелепо торчащих среди снега. Потоптавшись, он направился к ним.

Вблизи оказалось, что это — три грубо высеченных из камня истукана. А рядом с ними — просто залежи оленьих костей, их не мог скрыть даже снег. Это было старинное капище ненцев, устраивавших здесь жертвоприношения своим языческим богам.

Володя поспешил побыстрее оттуда убраться — стоять среди груды костей, рогов и копыт было не очень приятно. В темные силы Володя не верил, как и в злых духов, но аура у этого места была тяжелой, неприятной.

Едва он успел вернуться назад, в свое жилье, растопить печь и поужинать, как поднялся ветер. Он свистел и гудел в выступах бревенчатой стены, в трубе. Временами он напоминал Володе звучание флейты в любимой им мелодии «Эль кондор паса» в исполнении Саймона и Гарфункеля. Он даже напел немного. Эх, послушать бы радио, узнать новости…

Ветер принес снег. Колючими крупинками он с шорохом бил по маленькому оконцу. Под этот шорох Володя и уснул.

Когда он проснулся, снег продолжал идти и шел сутки или двое. Как угадаешь, когда нет часов, нет восхода и заката солнца?

В непогоду Владимир сидел в жилой комнате, выходя разве что по нужде. Темно, снегопад, не видно ни зги; отойдешь от избы на десять метров — и можно заблудиться, не найти обратную дорогу.

После снегопада, когда стих ветер, Володя решил заняться железным ящиком, который он нашел пару недель назад в каменном здании. Весь бок у ящика был помят и дверца заперта. Володе было интересно — какие тайны мог хранить этот ящик? В разрушенном каменном здании инструменты были — он сам видел гвоздодер, лом, кувалду и молоток, а также гаечные ключи. На станции без инструментов — как без рук.

Кувалдой он загнал загнутую часть гвоздодера в щель между дверцей и корпусом ящика. Потом загнал рядом кончик лома. Действуя им, как рычагом, начал раскачивать дверцу, пытаясь расширить щель. Конечно, может, там нет ничего ценного для него, но его вело любопытство, да и занять себя чем-нибудь надо было.

Он думал отогнуть язычок замка, но первой сдалась одна из дверных петель. Раздался звук, как будто лопнула струна, дверцу вывернуло из корпуса. Володя ухватился за нее и стал отгибать, приналег всем телом. Железо не выдержало и отвалилось.

Володя выгреб из ящика все содержимое и двумя ходками перенес в избу. Тут было теплее, да и печь через неплотно прикрытую дверцу давала какой-то свет.

В ящике хранились квитанции радиограмм, личные документы зимовщиков, пачка денег, листки со штатным расписанием и прочая дребедень вроде записей о расходе продуктов. Самой ценной находкой была топографическая карта, и он сразу сориентировал ее по месту.

Стена, у которой стояла его койка, выходила на север. Он уже проверял по звездам, когда было ясное небо, где север, а где юг. Что поделать, штурманская привычка! Нашел на карте остров Вайгач. Карандашом была сделана отметка местоположения станции — Володя сразу узнал этот заливчик. А вот и пролив Югорский Шар. Володя посмотрел на масштаб карты в правом нижнем углу. Далековато до пролива. Если идти вдоль берега, а не напрямую, неделя уйдет. Продукты можно взять с собой, а вот как греться? Ветер и пурга могут застать в любой момент — погода на Севере может измениться за десять минут. Только что было ясно — и вдруг налетает ветер, снег бьет в лицо, и видимость нулевая.

Володя со вздохом отложил карту и взялся за документы полярников. Все они были среднего возраста — почти одногодки его теперешнего, в чужом теле. А показались ему старше, потому как все носили бороды — теплее так, что ли? Впрочем, и у него борода отросла. Бритвенные приборы и зеркальце он тут не нашел.

На следующий день, вернее — время после сна, поскольку дня тут зимой не было, он запланировал пройти вдоль берега в другую сторону. К югу он уже ходил, видел там каменных истуканов и груду костей.

Утром затопил печь, плотно поел, закинул за спину карабин и подошел к обрыву — хотелось посмотреть на море. Он наклонил голову к береговой черте и застыл.

У берега стояло судно. Не очень большой пароход, скорее для каботажного плавания. Из-за расстояния, да еще под углом, прочитать его название на носу было невозможно.

Чтобы не маячить, Володя упал на снег. Черт, ему все равно, как называется судно. Вопрос в другом: название написано по-русски? Или это стоят немцы? Тогда еще не было моды писать на русских транспортах названия латиницей.

Он вглядывался до рези в глазах, но прочитать не смог. И сзади на флагштоке флаг висит, а не развевается, поскольку ветер стих. Цвета-то он красного — так и у немцев цвет флага тоже красный, только в центре его белый крут и свастика, а у нас — серп и молот, да и то не по центру, а в углу у древка.

По виду судно было гражданским. Если бы немецкое, то была бы подлодка или военный корабль. На таких окраска серая, вооружение видно. А этот на сухогруз похож, и никаких пушек.

Из трубы парохода повалил черный дым. Владимир понял, что в топку подбросили угля, поднимая в котлах пар, — пароходик явно собирался отчалить.

Володя испугался, что он снова останется один в этом ледяном безмолвии. Надо решаться.

Он свесил с обрыва ноги и съехал на пятой точке вниз — как в детстве с горки. Сразу смог прочитать надпись на скуле корабля — «С. Перовская». Ура, наши! Он едва не пустился в пляс, заорав:

— Эй!

На носу возник матрос в черном бушлате, но без нашивок.

— Ты кто такой, как здесь оказался?

— Зимовщик я, со станции. Ее немцы обстреляли, я один остался. Возьмите меня с собой, — скороговоркой выпалил Володя.

— Пойду доложу капитану. А ты стой здесь.

Как будто отсюда можно убежать!

Вскоре матрос явился вместе с капитаном. Тот был в форме и довольно в зрелом, если не сказать — в пожилом возрасте.

Владимир повторил ему все то, что сказал матросу.

Капитан думал недолго:

— Сейчас опустим сходни, поднимайся.

— Я только оружие заберу и документы.

Володя бросился по берегу вправо. Напрямую подняться к зимовке невозможно — круто. В валенках удобнее ходить, а не бегать. И пока добежал до станции, едва не задохнулся.

Сунул документы зимовщиков в карман куртки, повесил на плечо карабины, в руки взял ручной пулемет — он воин и бросать здесь оружие было выше его сил, хотя боезапас к нему — всего полтора десятка патронов.

С обрыва снова съехал на попе. Идти в обход далеко, долго и тяжело, учитывая вес пяти винтовок и пулемета.

— Ого, ты гляди, какой арсенал он принес! — удивился матрос.

— С зимовки. Не пропадать же добру, — ответил Володя.

Он поднялся на транспорт по жестким сходням. Два матроса втянули трап на палубу.

— Шагай к капитану, полярник!

Матрос сопроводил Володю на ходовой мостик, помогая донести часть оружия.

Пароход тем временем отработал задним ходом, развернулся и направился в открытое море. Остров Вайгач остался позади, и Володя был рад, что вырвался оттуда. Его вынужденное заточение закончилось.

— Экий ты бравый! — встретил его капитан. — Зачем оружием обвешался?

— Не бросать же его на зимовке.

— Это правильно. Кто такой, почему с зимовки сбежал?

Володя представился именем одного из зимовщиков, документы которого нашел, тем более что и по возрасту и по внешности он чем-то на Володю смахивал. Представиться своим настоящим именем Володя не мог, а рассказывать обо всем первому встречному-поперечному не хотел. В лучшем случае запрут в психбольницу, в худшем — передадут в НКВД.

— Владимир Зинин. Были обстреляны из пушки подводной лодкой. Отстреливались из винтовок и пулемета, не дали немцам высадиться на берег. Зимовка разрушена, радиостанция разбита. Мне повезло, что вы к берегу подошли, я уж месяц как один.

— Это непогода нас сюда загнала. Мы уже пролив Карские Ворота прошли, как поднялся ветер, снег слепит, ничего не видно. Качка бортовая, кочегары с ног валятся — вот и пристали. Я даже не подозревал, что рядом зимовка. Ладно, оружие оставь: время военное, а судно наше гражданское, даже не военизировано. И документики тоже оставь… Вахтенный тебя в кубрик проводит, отогревайся.

— Спасибо.

Когда Владимир вошел в кубрик, матрос указал на одну из коек.

— Располагайся, она свободна. Когда обедать будем, позову.

Володя поблагодарил и стал расстегивать пуговицы на куртке.

По решению ГКО гражданские суда «военизировались». Означало это, что на суда ставились пушки и пулеметы. Учитывая острую нехватку оружия, суда вооружались одной-двумя пушками устаревших, зачастую снятых с вооружения в армии образцов. Такие же, со складов, хранившиеся еще со времен Гражданской войны, ставились пулеметы Льюиса, Гочкиса, Мадсена, Томпсона. На «военизированных» судах вводились должности помощника капитана по военной части.

Если транспорт был большим да ходил в конвоях, для стрельбы из пушек на судно выделяли военную командуй из 7-10 человек. Вооружены они были винтовками и револьверами. Также командам придавались ракетницы и дымовые шашки. Для защиты радиорубки, рулевой рубки и палубы верхнего мостика снаружи применяли цементные щиты. В связи с применением немцами магнитных мин суда были оборудованы противомагнитными обмотками — дегаузингом. Вооружение судов проводили у нас в Мурманске и Архангельске, а также США и Англии. Но были суда и не «военизированные», как правило, малого тоннажа или каботажного плавания. В лучшем случае на них ставили один пулемет, а обращаться с ним учили одного-двух членов команды.

Володя снял валенки и улегся на койку. Поскольку он отвык уже от плеска волны за бортом, шума машины, дрожи корпуса, то сейчас почувствовал себя почти дома, даже вздремнул. И когда за ним пришел вахтенный, чтобы позвать на обед, он спросил:

— А куда судно идет?

— В Молотовск.

Ответ Володю озадачил. Уж названия северных городов и портов он знал хорошо, но никакого Молотовска там не было. Переспрашивать было неудобно, могли неправильно понять, и он решил дождаться прибытия судна на место.

За столом в камбузе сидели члены команды, человек двадцать. У всех был какой-то замученный вид, кожа на лицах бледная.

Кормежка оказалась скудной. Уха на первое, «пустые макароны» на второе и какой-то зеленый отвар вместо чая с двумя кусочками хлеба. Знать бы, что с продуктами на корабле плохо, можно было забрать их со склада метеостанции.

Володя отхлебнул из стакана и едва не поперхнулся: горчило.

— Не морщись, — заметил вахтенный, — это хвойный отвар, чтобы цинги не было.

Володя допил. И в самом деле, с витаминами в последнее время плохо было. Тушенка и крупа были, а фруктов или свежих овощей он не видел давно. В условиях полярной ночи, при отсутствии витаминов — особенно витамина С — развивается цинга.

Не успел он доесть, как послышались частые гудки.

— Тревога!

Всех из-за стола как ветром сдуло.

Володя тоже вышел из камбуза. Люди заняты делом, а он не знал, куда идти.

Вдруг издалека донесся пушечный выстрел, и почти тут же, через секунду, взрыв над головой. На палубу посыпались куски дерева, железки, и следом прозвучал второй взрыв. Да что там происходит?

Володя находился по правому борту, а взрывы на судне звучали с левого.

Он обежал надстройку. В полумиле от них параллельным курсом шла в крейсерском положении немецкая подлодка. У пушки суетились комендоры. Блин, да они же сейчас расстреляют беззащитный пароход!

Володя рванулся на ходовой мостик;

— Дайте мне мой карабин!

— С пулеметом обращаться умеешь?

— Так точно!

— На корме «максим» стоит, беги туда. Что-то случилось, он ни одного выстрела не сделал.

Володя опрометью выбежал с мостика, съехал на ногах по поручням трапа и побежал к корме.

На палубе стоял станковый пулемет «максим», но без колесного станка, на тумбе, а рядом лежал матрос. Под головой расплывалось кровавое пятно. Рукой убитый сжимал ручку патронной коробки.

«Осколком, видно, его», — отстраненно подумал Володя. Он закрепил коробку, заправил ленту в пулемет.

В это время пушка на субмарине выстрелила еще раз, угодив в надстройку. Надо спешить, иначе потопит, к дьяволу!

Володя выставил прицел, навел на прислугу пушки, взял упреждение и дал длинную очередь. Похоже, он поторопился, неправильно определил дистанцию до цели.

Пушка выстрелила снова, и снаряд взорвался в надстройке.

Володя поднял прицел еще на деление, прицелился. Дал очередь и с радостью увидел, как попадали рядом с пушкой фигурки комендоров.

Он начал прицеливаться снова, желая пройтись очередью по ходовому мостику на рубке. Только их судно стало вести себя странно. Оно немного уваливалось то вправо, то влево. Володя и не обратил бы на это внимания, но именно из-за этого он не мог толком прицелиться.

Наконец он выбрал момент и дал короткую очередь.

Маленькие фигуры на ходовом мостике, видимые только по пояс, исчезли. Вот и гадай — попал или попрятались.

Лодка стала медленно погружаться, не снижая хода. Вот она скрылась под водой, только какое-то время перископ чертил водную гладь. Но потом пропал из вида и он.

А ведь лодка не отстанет, подумалось Владимиру. Транспорт без пушки, военного охранения нет, судно тихоходное. Сейчас немцы решат отыграться и пойдут в торпедную атаку.

Он побежал на ходовой мостик — предупредить, чтобы смотрели в оба. Лодка попытается зайти спереди, выберет удобную позицию, и тогда увернуться от торпеды будет тяжело. А если учесть, что суденышко тихоходное, — то и невозможно.

Володя взлетел по трапу. Дверь на ходовой мостик была разбита, стенка выбита. У штурвала стоял капитан, из рукава кителя капала кровь. На полу лежал убитый рулевой. Так вот почему судно рыскало!

Володя подскочил к капитану:

— Где аптечка? Я перевяжу.

— Сзади, смотри на переборке.

Внизу и в самом деле был ящик с красным крестом.

Володя достал бинт, помог капитану снять китель. На предплечье левой руки были две рваные раны и линейный порез. Раны сильно кровоточили.

Володя перебинтовал руку и помог капитану надеть китель.

Через разбитые стекла и дверь тянуло ледяным холодом.

— Капитан, позвольте, я встану у штурвала.

— Сможешь?

— Не в первый раз.

Капитан тяжело отошел в сторону и сел на рундук.

Володя сделал шаг вперед и взялся за рукоять штурвала.

— Какой курс держать?

— Двести семнадцать. Как там лодка?

— Погрузилась. Думаю — ненадолго. Надо высматривать перископ. Не отстанут немцы, попробуют торпедой потопить, коли из пушки не получилось.

— Эх, беда какая! Пожара на судне нет?

— Не видел. У пулемета убитый лежит.

— Саня Оглоблин. И рулевой вот еще. Уже двое.

— Боюсь, больше. Радиорубка разбита, антенна сорвана.

— Оглохли теперь, значит!

— Так немцы в первую очередь по радиорубке бьют, чтобы связи лишить и чтобы другим судам или в порт не сообщили. А уж потом — по ходовому мостику. А как судно ход потеряет, добьют не спеша.

— Ты что-то слишком много для зимовщика знаешь…

Владимир промолчал. Он рыскал по поверхности воды глазами, крутил головой — не проглядеть бы подлодку. Немцам бояться нечего, они ведут себя, как дома.

Не успел он это подумать, как заметил впереди, немного правее их курса, головку перископа. Перископ не поднимал волну, стало быть — лодка застопорила ход. Небось штурман ихний сейчас высчитывает параметры цели — скорость, курс, дистанцию. Готовится выдать данные командиру…

— Товарищ капитан! Вижу перископ — впереди и двадцать градусов правее.

Капитан всмотрелся:

— Вижу. Иди галсами.

Володя начал перекладывать руль.

Капитан подошел к трубе переговорного устройства, вынул пробку:

— Машина! Лукич, давай самый полный — все что можешь!

Суденышко постепенно увеличивало ход, из трубы повалил густой черный дым — это кочегары закидывали в топку уголь, стараясь не снизить давление в котлах.

Володя шел то одним курсом, то потом перекладывал штурвал. Так подводникам тяжелее в них прицелиться и попасть торпедой — если только она не из самонаводящихся новинок.

В один из моментов Владимир заметил бегущую к судну дорожку.

— Капитан! Торпеда!

А сам стал перекладывать штурвал круто вправо. Даст бог, он успеет, и судно разойдется с торпедой на встречных курсах.

С высоты ходового мостика был виден след приближающейся торпеды.

Нервы у Володи были напряжены до предела — успеет он отвернуть или торпеда попадет в цель? Ведь тогда судну конец. Уж немецкие подводники не откажут себе в удовольствии всплыть и расстрелять пароходников из пулемета.

Торпеда прошла рядом с кораблем.

Володя даже дышать перестал. Но как только торпеда прошла мимо, он шумно выдохнул.

Рядом кашлянул капитан.

— Меня Федором Савельевичем звать. Похоже, ты из наших, из морских. Пойдешь ко мне рулевым?

— Пойду.

— Ты как на Вайгач попал? Не из этих ли, что там руду добывали?

— Из каких?

— Ну, политические на Вайгаче были. Добывали на руднике свинец и олово. Некоторые, у кого срок закончился, перебрались потом на Большую землю, кое-кто — в Амдерму. На Вайгаче-то рудник закрыли, уж года два как гиблое место. Там ненцы богам своим поклоняются, игрища разные с шаманом устраивают, жертвоприношения.

— Видел я там кости оленьи и рога.

— Вот-вот! А по мне, даже если ты из этих, бывших, мне все равно. Вон, в Молотовске половина грузчиков — из зэков.

Володя слушал капитана вполуха — он следил за морем.

Перископ исчез. Лодка погрузилась, но кто знает — ушел капитан немецкой субмарины искать другую добычу или решил все-таки их потопить?

В поврежденную рубку вошел механик. Он увидел перевязанного капитана и убитого рулевого.

— Савельич! Ты как?

— Живой пока. Саньке не повезло — наповал. А в машине как?

— Трубки потекли. Надо бы встать на полчасика, подтянуть все, иначе до Молотовска не дойдем.

Капитан взялся за бинокль, осмотрел спокойное море.

— Хорошо, Николай. Стоп машина! Но только полчаса даю — тут подлодка ходит. Кочегаров пришли, пусть Саню и других убитых в трюм пока опустят. Вон, рулевой новый говорит, у пулемета на корме еще один.

— Видел уже.

Механик ушел.

Пароход сбавил ход, потом прошел еще немного по инерции и встал. Не работали машины, не сотрясали железный корпус.

Володя взялся за бинокль. Обездвиженное судно — добыча легкая. Сейчас акустики на подлодке доложат командиру, что не слышат шума винтов их транспорта. Если подлодка не ушла далеко, она вернется.

Володя был как на иголках.

— Ты чего крутишься? — недоуменно глядя на него, спросил капитан.

— Хода нет, субмарина где-то рядом — тревожно мне.

— Говоришь ты как-то… «субмарина». Наши говорят — подлодка.

— Один черт.

— О, не поминай черта всуе, а то появится.

Пришли кочегары. Пока ремонтировали машину, котлы не требовали постоянной подпитки углем.

— Капитан, троих уже в трюм снесли, Саня четвертым будет.

— Как всех найдете — доложите.

Кочегары унесли убитого рулевого. Капитан схватился за голову:

— Год ходил — таких потерь не было! А теперь — рулевой, радист, штурман, боцман! Где новых людей взять? Да чтобы не забулдыг каких-нибудь? Людей в порту в первую очередь на транспорты для конвоев определяют, нам дают остатки. Вовремя ты подвернулся.

Капитан поднялся, недовольно сказал в переговорное устройство:

— Николай, полчаса истекают.

— Еще немного, капитан, пяток минут!

Владимир взялся за бинокль, осмотрел морскую поверхность. Ничего подозрительного не обнаружив, он опустил бинокль и едва не вскрикнул: прямо перед ним, в кабельтове, торчал из воды перископ. Он был неподвижен. Сейчас командир немецкой подлодки осмотрит горизонт и даст команду на всплытие.

— Капитан, — сдавленным голосом сказал Володя, — подлодка перед нами.

— Где? — Капитан встревожился.

— Вон, прямо перед нами, в кабельтове.

Капитан увидел головку перископа и выматерился. Подскочив к переговорному устройству, он закричал:

— Николай, ход нужен, срочно!

— Уже готово, две минуты, — откликнулся механик.

— Ход давай!

Паровые машины провернули винты. Корабль пока стоял на месте — слишком велика была масса судна для слабосильной машины.

Из воды внезапно показалась рубка. Лодка всплывала!

— Капитан, таранить ее надо, иначе она нас потопит! Из пушки расстреляет! — внезапно осевшим голосом почти прокричал Володя.

Капитан молча подошел к телеграфу и передвинул ручку на «Самый полный вперед».

За кормой забурлила вода, и судно медленно сдвинулось с места. А из воды уже показалась почти вся рубка. «Да скорее ты набирай ход, старая посудина!» — взмолился Володя — он, не отрываясь, смотрел на лодку.

Из воды показалась палуба, из шпигатов текла вода.

Рядом с лодкой появились бурлящие пузыри — это подводники продували цистерны. Надо успеть! Лодка их просто раньше не могла обнаружить, потому что не работала машина, не вращались винты. Сейчас, когда лодка сама производит много шума, акустики на ней «глухи». Но пройдет минута-две, откроют люк в прочном корпусе, и командир лодки сразу увидит надвигающуюся на него «Софью Перовскую». И стоит лодке дать ход, как она уйдет из-под удара. И тогда уже думать о спасении придется на судне. Ситуация называлась — ухватил тигра за хвост.

Судно еще набирало ход, а на ходовом мостике лодки уже появились люди. Пыхнули сизым дымком выхлопы трубы дизелей.

На лодке осознали опасность — люди нырнули в рубку. Только сделать они уже ничего не успели.

Нос корабля ударил по корпусу лодки в районе рубки. Скрежет, визг мнущегося металла. Удар был сильный — Володя и капитан не удержались на ногах и упали. А подлодку буквально положило на бок. В рубку хлынула вода.

Если корабль помял легкий корпус, то это ерунда. А вот если подводники не успели задраить люк прочного корпуса, вода хлынет внутрь центрального поста. Тогда лодке конец.

Володя поднялся на ноги. Корабль со скрежетом сполз с корпуса субмарины.

Трезвонил телеграф. Капитан на четвереньках подобрался к нему и перевел ручку на «Стоп машина». Поднявшись, он подошел к переговорному устройству, а из трубы уже кричал механик:

— Федор Савельевич! Что случилось?

— Подлодку таранили! Как у тебя в машинном?

— Проверяем. Похоже, котел один потек.

— Потом доложишь.

А Володя смотрел, что происходит с лодкой.

Она выпрямилась после удара, встала на ровный киль, а потом начала погружаться.

Володя съехал на ногах по поручням трапа и кинулся на нос судна. Прямо перед носом вспух и лопнул воздушный пузырь.

По палубе к нему бежал матрос.

— Капитан приказал осмотреть носовой трюм — нет ли течи.

Матрос откинул люк и полез в трюм.

А Владимир смотрел за борт.

Рядом с бортом всплыл еще один большой воздушный пузырь, потом появилось радужное пятно солярки. Даже если подлодка и не потоплена, она серьезно повреждена.

Из трюмного люка появилась голова матроса:

— Там вода поступает!

Час от часу не легче! Володя опустился в трюм.

На внутренней стороне обшивки, справа от форштевня, была огромная вмятина и линейный разрыв. Через него хлестала вода. Теперь надо было бороться за живучесть корабля.

— Где у вас щиты и подпорки?

Завести пластырь не представлялось возможным — для этого нужны несколько тренированных парней, а не один. Судя же по растерянному виду матроса, он или новичок, или на судне учений не проводилось.

Матрос убежал и вернулся с подмогой. Это был один из кочегаров. Он сразу нашел щит и подпорки. Втроем они положили щит на пробоину и закрепили его подпоркой.

Течь уменьшилась, но полностью не прекратилась.

Все вымокли и продрогли.

Володя поднялся на ходовой мостик и доложил капитану о пробоине.

— Николай, запусти откачивающий насос в носовом отсеке! — приказал капитан. Лицо его выглядело встревоженным. — Как думаешь, сколько продержимся на плаву?

— Если идти кормой вперед, чтобы волна в скулу не била, да помпа будет работать исправно — несколько суток.

— И котел один только остался. Николай доложил, что один из котлов сорвало с фундамента. Значит, придется идти малым ходом, да еще раком пятиться! Позор на мою голову!

— Какой же это позор, когда безоружное судно немецкую подлодку потопило? Я сам видел пятна солярки у носа.

— Да? Ну хоть какая-то радость.

Дали «малый назад», развернулись, да так и шли. В носовом трюме поставили кока — смотреть, не прибывает ли вода. Людей на корабле не хватало, и приходилось нести вахту через четыре часа. И только человек, отстояв свою вахту, успевал поесть и немного вздремнуть, как приходилось заступать на рабочее место снова.

Помпа справлялась с откачкой. И так, малым ходом, кормой вперед, судно добралось до Молотовска.

Когда судно входило в гавань, Володя увидел уже знакомые ему берега. Так это же Северодвинск! Правда, в годы войны он назывался по фамилии видного политического деятеля той эпохи. Располагался он в 35 километрах от Архангельска. Вот только о роли в приемке и перегрузке в вагоны железной дороги грузов, прибывших с полярными конвоями Архангельска и Мурманска, знают все, а о важном вкладе города, порта и судоремонтного завода № 402 — только местные жители.

Причал завода № 402 трудом многих заключенных был удлинен почти до восьмисот метров и мог одновременно принимать для разгрузки до пяти крупнотоннажных судов. Из сорока судов, прибывших в 1943 году с конвоями, двадцать восемь разгружались в Молотовске. А нефтеналивные суда — только там, поскольку 402-м заводом были изготовлены и установлены четыре огромных нефтеналивных танка. Сам же 402-й завод осуществлял ремонт поврежденных советских и иностранных судов. Полуголодные, проживающие в бараках рабочие осуществляли ремонт быстро и качественно.

Кроме того, завод вел еще строительство кораблей. В 1941 году на недостроенном заводе уже была осуществлена закладка линкора «Советская Белоруссия».

В дальнейшем завод вырос в современное предприятие по выпуску подводных лодок, а город был переименован и засекречен.

Корабль «С. Перовская» был подведен буксиром к причальной стенке завода и поставлен на ремонт. Одновременно велась разгрузка грузов из трюмов.

Капитан метался между управлением порта и мастерами завода.

— Ты бы сидел на судне, Володя, — попросил он. — Не ровен час, увидят тебя в городе. Ты на зимовке должен быть.

— Так ведь нет уже зимовки, погибли все. И в городе меня не знают — я в Молотовске в первый раз, — соврал Владимир.

Ремонт на судне шел полным ходом. Когда рабочие поинтересовались, откуда пробоина, Володя честно ответил, что они протаранили и потопили подводную лодку.

— Расскажи! — пристали они, даже работу побросали.

Володя рассказал, как сначала лодка обстреляла их из пушек, а потом всплыла в непосредственной близости от судна.

— Акустики их подвели: мы же стояли, — объяснил он. — Вот лодка прямо перед нами и всплыла. Что нам оставалось делать? Пришлось топить.

— Что-то у тебя лихо получается, — заметил пожилой рабочий.

— Спроси у других членов команды, — обиделся Володя.

Другой рабочий вмешался:

— Вечно ты, Михалыч, не веришь. Посмотри: на форштевне и скуле, где вмятина, даже следы чужой краски остались. Посудина ваша хоть и старая, а железо крепкое, на совесть делали. Нонешние тарана не выдержали бы.

Вмятину выправили, наложили латку и закрасили. Другие рабочие ремонтировали радиорубку и ходовой мостик, поврежденные снарядами.

Сложнее всего дело обстояло с котлами.

Владимир понял, что ремонт не обойдется двумя днями, и пошел к капитану.

— Федор Савельевич, разрешите?

— Заходи!

Капитан был в хорошем расположении духа и даже напевал что-то себе под нос.

— Садись, герой!

— Я не герой, герои на фронте.

— Что ты, как красна девица, себе цену набиваешь? Лодку потопил?

— Так не я один — всем кораблем.

— Это ты молодец, что признаешь. Ты за чем пожаловал?

— В город бы мне сходить. Я уж два месяца как не мылся, скоро запаршивею. В баню хочу, на дома, на людей посмотреть.

— Правильно. Ладно, не хотел я говорить, но ты меня вынудил. Все документы полярников я сдал в Управление порта, в том числе и твои. Обсказал, что пристали мы к острову Вайгач, а там одни геройски убиенные зимовщики — оборонялись до последнего патрона. Зимовье разрушено подчистую. Они подтвердили, что полярники на связь давно не выходят. Так что по документам тебя нет.

— Как нет? Вот он я, перед вами, живой сижу.

— Э нет, ты не дослушал! Ежели бы ты туда сам пошел, тебя бы живо загребли и определили бы на Большую землю или в Амдерму. Мне это надо? У меня, почитай, треть экипажа погибла. Кто же в здравом уме от себя человека отпустит?

Володя расстроился. На документы, пусть и чужие, он рассчитывал.

Капитан ухмыльнулся:

— Я, брат, все продумал. Помнишь того, кто у пулемета убитым лежал?

— Я даже лица его не видел.

— Он детдомовский и из всех погибших лучше всего тебе подходит. Он из пролетариев, и документы в порядке. Так что с сегодняшнего дня быть тебе Александром Оглоблиным.

Вот дела! За короткую жизнь в этом времени он уже который раз меняет имя и фамилию. Впрочем, может, это и не так плохо, документы настоящие, капитан в курсе и лишнего нигде не сболтнет.

— Ну что, Санек, согласен?

— А у меня есть выбор? Ведь вы уже все сами за меня решили.

— Тогда держи документы. Изучи их, чтобы наизусть знал. Там же и пропуск в порт.

Володя встал.

— Мне бы еще… — Он замялся. — Деньги нужны, хоть немного. На баню хотя бы.

— Конечно, это можно. Ты ведь у нас теперь Оглоблин? А ему жалованье причитается. Получи, — капитан достал из железного ящика деньги, отсчитал.

Володя расписался в ведомости.

— Так я пошел?

— Ты хоть знаешь, где баня?

— Язык до Киева доведет.

— Отпускаю тебя на трое суток — вроде увольнительной. Все равно ремонт раньше не закончат. Вымойся, постригись, а то оброс ты на своем острове, на пугало похож.

И в самом деле. Володя привык к короткой флотской стрижке, а сейчас волосы, как у бомжа, космами висят.

Выйдя из порта, он поинтересовался у прохожих, где парикмахерская.

Она оказалась рядом и находилась при бане. Удобно, почти как в рекламе — шампунь и кондиционер в одном флаконе.

— Как будем стричься, морячок?

— Под машинку.

Зачем оставлять волосы, если он может уйти в море на месяцы? На судне парикмахера нет, надеяться не на кого.

Непривычно: ручной машинкой, которую раньше он видел только в кино, Володю подстригли. Клац-клац-клац, и космы летели на пол.

Он посмотрел на себя в зеркало. Помолодел сразу на несколько лет. Давненько он не видел себя в зеркале! И лицо отражается не его, чужое. Володя вздохнул.

— Что-то не нравится? — участливо спросила парикмахерша.

— Да нет, все хорошо. Теперь бы побриться. Сколько с меня?

— По таксе — двадцать копеек.

Володя залез в карман куртки, достал десять рублей и получил сдачу. Деньги были непривычными: купюры большие, и цвет не такой, как в его время. И на всех купюрах — лицо Ильича.

Вход в баню был за углом. Володя попросил у банщика полотенце и простыню.

— Таксу знаешь? Рубль.

Банщик показал ему шкафчик для одежды.

— Мил человек, я с транспорта, мне бы еще мочалку и мыло.

— С мылом сложнее, — вздохнул банщик и искоса посмотрел на Володю.

— Я заплачу, не жмись.

Банщик принес кусок хозяйственного мыла и мочалку. Во время войны даже это, неважно пахнущее, коричневатое мыло было дефицитом.

Взяв из стопки при входе цинковую шайку, Володя прошел в мыльное отделение, потом — в парилку, а оттуда — снова в мыльное. Он провел в бане часа два, если не больше. Давно он не мылся и получил удовольствие, которое хотелось растянуть. В конце окатился прохладной водой, не спеша обтерся, обмотался полотенцем и присел на лавку, остывая. На улице было ветрено и морозно, не хватало простыть после бани.

— Мил человек, — обратился он снова к банщику, — а поесть где у вас можно?

— В столовой, два квартала отсюда. Но только если есть рабочая карточка.

Володя порылся в документах — карточки не было. По случаю ремонта камбуз на судне не работал, а есть хотелось.

Он вышел на улицу. Идти в городе было не к кому, своего жилья, понятно, у него здесь нет, знакомых тоже нет. На корабль? Котлы погашены, на судне холодно, от холода не уснешь. Кругом тупик!

Володя решил зайти в магазин. Опа! На полках было совсем пусто, а он надеялся хоть что-то купить на обед или на ужин. Зачем тогда магазин, в котором купить нечего?

Видя расстроенное лицо Володи, одна из двух продавщиц спросила:

— Вы что-то хотели?

— Да купить поесть что-нибудь.

— Вы, наверное, не местный?

— Почему вы так решили?

— Здесь по карточкам отовариваются. Хлеб уже разобрали, а маргарин и макароны еще не привозили.

Володя совсем упал духом. Называется — вышел в город! А он в душе лелеял надежду сытно поесть и даже выпить граммов двести. Заслужил ведь! К тому же ему еще о ночевке думать надо!

— А переночевать в городе где-нибудь можно?

Продавщицы хихикнули. Одна толкнула другую локтем.

— Вам на сколько? Ну, дней?

— На трое суток.

— Я могу комнату уступить, все равно пустая. Настя, ты меня отпустишь?

— Да иди уж, все равно торговать нечем.

— Товарищ, вы подождите, я скоро.

Она ушла в подсобку, сняла темно-синий рабочий халат, переоделась и вышла уже в пальто, шапочке и коротких валенках. Зимы в этих местах суровые, в туфельках не находишься, чай, не в Москве — из метро и на «маршрутку», замерзнуть не успеешь. Чулочки — редкие по военным временам, дамы ходили в гамашах.

Едва они вышли из магазина, женщина сказала:

— Вы и вправду есть хотите?

— Как волк.

— Есть одно место, можно купить все, только очень дорого.

— Черный рынок?

— Вроде того. Только вам не продадут.

— Почему?

— Мужчина вы молодой, стрижка короткая.

— Ага, подумают, что из органов.

— Вы догадливый. Меня Катей зовут.

— Меня Сашей.

— Вы с какого корабля?

— «Софья Перовская».

— Это который на заводе ремонтируют? Говорят, этот корабль немецкую подлодку потопил. Правда?

— Правда.

— Ой, как здорово!

Они свернули за угол, и женщина остановилась.

— Дальше я одна пойду, а вы здесь ждите.

— Хорошо, буду.

Но женщина не уходила, выжидающе смотрела на него.

До Володи дошло:

— Простите. Сейчас деньги дам. Сколько?

— Смотря что вы хотите брать.

— Сытно поесть и выпить. На ваше усмотрение, берите с расчетом на обоих.

Женщина подняла глаза вверх, явно подсчитывая.

— Это будет много стоить, рублей семьсот.

Володя только что получил жалованье — пусть и не свое. Через три дня в море уйдет, а там деньги не нужны.

Он достал пачку купюр, отсчитал:

— Держите.

Женщина ушла.

Вдоль улицы тянул свежий ветерок.

Володя прождал четверть часа и забеспокоился. Не надула ли его продавщица? Получила деньги и смылась? Но он решил ждать.

Прошло еще полчаса. Он замерз и уже решил уходить в порт. Значит, такой вот он невезучий человек. А в порту на корабле пусть и холодно, но в цеху костры горят, насмерть не замерзнет.

Он уже повернулся, чтобы уйти, как его окликнули:

— Саша!

Он и внимания на оклик не обратил, но женщина его догнала.

— Простите, задержалась. Я кричу, кричу, а вы идете…

— Не слышал.

— Рынок — не магазин, товар на прилавок не выкладывают, все из-под полы. Помогайте.

Володя подхватил тяжелую «авоську» — была раньше такая плетеная сумка на все случаи жизни. Окликали какого-то Сашу, он слышал, но не обратил внимания, не привык к новому имени.

Женщина привела его в квартиру на окраине. Кирпичный двухэтажный дом, коих здесь, в Молотовске, было много. Квартира двухкомнатная, но комнаты даже не маленькие, а малюсенькие, просто крохотные. Володя хмыкнул — да что он, жить сюда пришел?

Они сняли верхнюю одежду.

— Ты, Саша, располагайся, пока я приготовлю.

— Как скажешь.

Володя осмотрел комнаты. Чисто везде, но бедно. «А что ты хотел увидеть? — укорил он себя. — Так сейчас большинство живет».

Он включил репродуктор. По случаю войны все радиоприемники приказано было сдать еще в начале войны, чтобы не слушали вражеские голоса.

Катя гремела на кухне посудой, потом зашипел примус, запахло сгоревшим керосином.

Володя открыл под окном нишу — были раньше такие, со створками и вентиляцией на улицу. Они использовались вместо холодильника в домах. О самих холодильниках, обыкновенных бытовых, никто не слыхивал.

Он поставил в нишу бутылку водки — пусть охлаждается, подивился пустоте ниши: съедобного там не было ничего.

С кухни уже что-то скворчало, потихоньку стал нарастать и усиливаться запах жареной рыбы.

Не выдержав, Володя заявился на кухню.

— Я скоро, потерпи еще, — встретила его Катя.

Но Катя поняла его неправильно — Володе просто хотелось пообщаться. Он давно уже не видел близко женщины. Сначала подлодка, потом кочегарка на корабле, следом — рулевым на конвое, потом уединение на Вайгаче… И везде только мужики — кроме острова. А женщины — они и двигаются не так, и пахнут не так, и говорят… И мысли о доме навевают.

— Скудно вы здесь живете, — начал он разговор.

— А ты сам-то откуда? Неужели у вас не так, лучше?

— Да, наверное, так же. Я из Питера, но давно там не был. Началась война, на флот ушел.

Он не мог сказать, что он не только не из Питера, но даже из другого времени. И про погибшую «эску», про свои злоключения, про плен на немецкой подлодке… Каждое неосторожное слово могло дойти до «органов» — как тогда называли НКВД. А Володя побаивался интереса этой организации к себе. Кто поверит, что он человек из будущего? Обвинят в шпионаже или еще бог знает в чем, и в лучшем случае будешь вкалывать на руднике в той же Амдерме, а в худшем… Про худший думать не хотелось.

— Повезло тебе, Ленинград видел.

Володя чуть не охнул — девушка не заметила его оговорку про Питер. Это прокол, недопустимый промах!

— Да, красивый город был.

— Почему «был»?

— Бомбят и обстреливают его сильно, в блокаде он. Думаю — разрушений много.

— Я из Мурманска, мой город тоже сильно пострадал, чуть ли не каждую ночь немцы бомбили. Нас сюда вывезли.

— И квартиру дали? — удивился Володя.

— Нет, подселили. А через месяц хозяина на фронт забрали. Я здесь на птичьих правах.

— Все равно одна живешь, хорошо. Ты замужем?

— Вдова. Мужа в начале сорок второго на фронт забрали, два письма от него только и пришло, а потом — похоронка.

— М-да.

На кухне повисла тишина. Володя и сам был не рад, что спросил про мужа. Сложно сейчас женщинам. Все тяготы — работа, полуголодное существование, одиночество — все легло на их плечи. У кого-то муж на фронте погиб, у других — воюют… В тылу из мужиков только старики да подростки.

Катя пожарила рыбу и картошку, накрыла на стол. Картошка в этих северных краях была почти деликатесом. На здешних землях она не росла, а завозили редко, да и то в пути и на складах она частенько успевала подмерзнуть.

Выпив по рюмочке, оба набросились на еду. Молодые, аппетит хороший. Не спеша «уговорили» бутылку. Володя не пил давно, да и голодный был весь день, потому и повело его слегка.

— Э, да ты носом клюешь, морячок, — заметила Катя. — Тебе отдельно постлать или со мной ляжешь?

Женщина спросила без обиняков, и отвечать нужно было тоже прямо.

— Вместе, — кивнул он. И, едва раздевшись, рухнул в постель и отрубился.

Катя постояла, покачала осуждающе головой и улеглась рядом: все-таки вдвоем теплее, да и надоело ей одиночество.

В середине ночи Володя проснулся оттого, что рядом кто-то тихо дышал. Сразу вспомнилось — ужин, женщина… Вот он дурак! Сначала просто хотел поесть и найти место для ночевки. Повезло, даже с женщиной рядом, а он позорно уснул. Вот и выходит — дурак! Расскажи кому — засмеют.

Володя провел ладонью по плечу Кати. Кожа у нее была нежная, бархатистая. Он наклонился к ее голове, понюхал волосы — пахнут как-то по-особому. Осмелев, прильнул своими губами к ее губам.

Женщина проснулась сразу, ответила на поцелуй.

Желание взыграло у обоих. Задрав ночную сорочку, Владимир навалился сверху, обнял…

Когда оба отдышались, Катя сказала:

— Наконец-то дождалась, уж подумала, грешным делом, не алкаша ли привела?

— Нет, не алкаш я, сам не знаю, что накатило. Ты прости.

— А ты правда на трое суток?

— Правда. Судно наше на ремонте.

— Мне завтра на работу, давай спать.

Утром Катя его разбудила:

— Я ухожу, запасные ключи висят рядом с дверью.

— Мне некуда идти. Возьми денег, купи что-нибудь на ужин.

— Я постараюсь пораньше прийти.

Владимир снова улегся в кровать. Когда бы ему еще удалось отоспаться на перине, в тепле, с ощущением полной безопасности. И никаких тревог, никаких торпедных атак — красота!

Он проспал до обеда.

Проснувшись, он полежал в кровати еще — не часто в последнее время удается отдохнуть. А тут и постригся, и помылся, и с женщиной переспал, да еще и выспался дальше некуда. Куда-то ушли невзгоды и тяготы последних месяцев, он встал бодрый, кровь кипела в жилах, и хотелось жить на полную катушку. Он умылся под рукомойником и какое-то, очень короткое время решал нехитрую проблему — напиться чаю самому или все-таки подождать хозяйку? Однако, случайно взглянув в окно, увидел — Катя уже подходила к дому с сумкой в ручках. Владимир быстро оделся — встречать девушку в одних трусах неудобно.

Катя выглядела так, как будто и не было бессонной ночи. Щеки с мороза были румяными, глаза блестели.

— Держи, — она подала Владимиру сумку.

Володя отнес сумку на кухню и, вернувшись в прихожую, помог девушке раздеться — все-таки приятно поухаживать за симпатичной женщиной.

— Соскучился? Есть хочешь? Я сейчас.

Катя стала хлопотать на кухне, но Володя отвлек ее:

— Катя, оставь пока, пойдем.

Он подхватил ее за талию и повлек в комнату. Володя выспался, отдохнул, чувствовал себя полным сил, и ему хотелось женщину. Он начал снимать с Кати платье, засмеялся.

— Ты чего? — удивилась Катя.

— Анекдот вспомнил. Выпустили петуха во двор. Вокруг куры ходят, а он к кормушке кинулся. Хозяин петуха качает головой — не дай бог так оголодать!

Девушка засмеялась. Анекдот был «с бородой», но она его не слышала.

Володя не спеша снял с девушки лифчик, провел руками по груди, поцеловал сосок.

— Подожди, я сама, — Катя разделась.

Володя был терпелив и нежен. Он ласкал женщину, пока она не застонала от желания.

Потом они лежали в постели.

— Как долго у меня не было мужчины! — вздохнула Катя.

— Вокруг мужиков полно! — засмеялся Володя.

— Они с утра до вечера на работе, еле ноги таскают. И у них одна мысль — досыта поесть и выспаться.

— Что поделаешь? Война! Вот прогоним немца, и все образуется.

— Ты думаешь, мы победим? Сводки одна другой страшнее.

— Наполеон Москву взял и сжег. А чем все закончилось? Армию его Кутузов разгромил, а Русь как стояла, так и стоит.

Катя поднялась, накинула халат.

— Надо ужин готовить.

— Я бы и пообедал заодно.

Девушка засмеялась и ушла на кухню.

Зашипел примус, заскворчало на сковороде.

— Иди кушать.

Катя купила не только еды, но и бутылку водки, однако Володя от выпивки отказался.

— Ну, как знаешь, а я пригублю. — Катя выпила рюмку. Щеки ее зарумянились. — Расскажи о себе.

Вот вечно с женщинами так хотят узнать о мужчине побольше, а у него только полтора суток увольнения остались, и встретятся ли они вновь, неизвестно. Плавание во время войны — занятие непредсказуемое. Да и говорить правду о себе он не хотел — Катя наверняка похвастается перед подругами. Потому начал врать:

— Сирота я, в детдоме воспитывался. Родителей не помню. Ну а дальше — ФЗУ, потом на флот попал. В военкомате на фронт просился, сказали — моряков не хватает, ты здесь нужнее. Вот и все.

Катя неожиданно погладила его по голове.

— Трудное у тебя детство было.

— Как у многих.

Халат у девушки завернулся, обнажил ее ноги, и Володя вновь почувствовал желание.

— Я тебя хочу.

За окном было сумрачно, завывал ветер. А в постели хорошо, уютно и тепло. Рядом посапывает во сне женщина, и запах от нее какой-то домашний, умиротворенный.

Утром он проснулся раньше Кати, успел разогреть чайник на примусе, и они позавтракали. С тревогой Катя спросила его:

— Ты сегодня уйдешь?

— Нет, завтра утром. Держи деньги, купи еще еды после работы.

— Здесь много.

— А зачем мне деньги в море?

Катя чмокнула его в щеку, надела пальто, валенки и ушла на работу.

Володе же спешить было некуда. Он улегся на кровать и стал раздумывать, как ему жить дальше. Отсиживаться в тылу ему не хотелось. Конечно, северные моря сейчас не совсем тыл. Города и транспорты на море бомбит авиация, на конвои и одиночные суда нападают рейдеры и подлодки. Тонут суда, гибнут люди, и такую службу спокойной и безопасной назвать нельзя. Но он подводник, его этому учили, и он может принести Родине больше пользы, воюя на подлодке. А быть рулевым на ржавой посудине — больших знаний не нужно.

Но как пробиться на подлодку? У него документы — хоть и настоящие, но не его. И никакого военно-морского образования или специальности по этим документам у него нет. Пойдет в военкомат — оставят здесь же. Ведь наверняка этот Оглоблин, под чьей фамилией он живет, имел бронь от призыва. А если его и призовут, то куда-нибудь в пехоту. Куда ни кинь — всюду клин. И сильно рыпаться нельзя — рвать на себе рубаху и бить кулаком в грудь. Серьезной проверки он не выдержит. С НКВД шутки плохи: запишут в немецкие шпионы или дезертиры, и в лучшем случае светят лагеря в Воркуте, а в худшем — к стенке поставят.

И какие бы варианты он ни изображал, ничего дельного не вырисовывалось. «Ладно, будь что будет. В моей жизни всего за пару часов все менялось самым крутым образом, на сто восемьдесят градусов, так чего загадывать вперед на несколько месяцев? Я и на этом месте пользу принесу, вон — удалось же на гражданском судне подлодку немецкую потопить!» — решил Володя.

Дождался Катю. Они поели, поговорили немного — больше о войне. Осознавая, что завтра они расстанутся, неистовствовали в постели, пока Владимир не выдохся.

— Все, не могу больше! — откинулся он на подушку.

— Миленький, ты меня не забывай, — вдруг со слезами в голосе попросила Катя. — Будешь у нас в городе — заходи обязательно.

— Не от меня зависит — от начальства. Прикажут — зайдем в порт, а нет так нет. Нас ведь могут в Мурманск или на Новую Землю послать.

— Понимаю, но я ждать буду. У меня твои деньги остались.

— Оставь. На корабле кормят, а тратить их там некуда.

Утром, позавтракав, они вместе вышли из дома. Володя оглянулся, запоминая улицу и дом, — вдруг на самом деле ему доведется еще быть в городе, так почему не зайти?

Он довел Катю до магазина, поцеловал на прощание. Глаза у девушки повлажнели.

Коснувшись указательным пальцем ее подбородка, Володя слегка приподнял ее голову, заглянул в глаза:

— Эй, не вздумай реветь, сырости и так хватает.

— Ты меня не забывай, я ждать буду.

Володя повернулся и ушел, не оборачиваясь.

К своему удивлению, он обнаружил, что корабль практически отремонтирован, места наложенных латок сияли свежей краской.

Федор Савельевич уже расхаживал по судну.

— Явился? Ну, здравствуй.

— И вам доброго дня.

— Вижу — пострижен, помыт. Небось подженился на время?

— Грешен, нашел вдовушку.

— Ну и славно. Завтра выходим в море. Я в судовой роли тебя рулевым впишу.

— Да мне все равно.

— Я, грешным делом, думал, что ты к вечеру приползешь пьяным.

— Разве я похож на пьяницу?

— Ну-ну, не обижайся. На судне-то вы все трезвенники, а как на берег сойдете, как будто бес в вас вселяется. То напьетесь, то подеретесь.

Рано утром кочегары уже начали растапливать котлы, поднимая пар.

Капитан ушел к портовому начальству и вернулся озабоченным.

— Получен приказ, выходим.

«Софья Перовская» медленно вышла из порта. Пароход несколько раз менял курс, то увеличивая скорость, то сбрасывая.

— Это вроде ходовых испытаний после ремонта, — объяснил капитан. — Раньше-то после ремонта обязательно были положены ходовые испытания — проверить, все ли в порядке. Как машина работает, нет ли течи. А теперь из ремонта — и сразу по полной. Не хватает судов!

— Мы куда идем?

— Немцы транспорт повредили, типа «Либерти». Воды набрал, есть дифферент. Машины не работают. Нам надо снять часть груза, доставить его в Архангельск, а «американца» отбуксируют для ремонта.

— А, понятно. Так «Либерти» — судно высокое, как перегружать будем?

— Не наша забота, на ихнем судне кран есть. Перекидаем груз в трюмы стрелой, и все дела. Тут всего-то сто миль идти.

К транспорту подошли к полудню следующего дня. На корме его, чуть выше ватерлинии, было несколько пробоин от попадания снарядов, прикрытых брезентовым пластырем. Но транспорт набрал воды, залило машинное отделение, и он потерял ход.

У транспорта уже был морской буксир. Команды заводили канат для буксировки.

«Софья Перовская» ошвартовалась возле, она казалась маленькой рядом с высоким бортом огромного транспорта.

На судне открыли люки трюмов, и с «Либерти» стрелой стали подавать сетки с ящиками и бочками. Ящики были зеленого цвета — со снарядами, а в бочках было моторное масло.

На погрузку ушло часа четыре. Под конец, когда люки трюмов уже закрыли, на стреле повис танк, средний американский «Шерман».

— Эй, а его куда? В трюмах места нет.

— На палубу. Ставь по центру, будет еще один.

Танки погрузили на корабль. «Перовская» сразу просела по ватерлинию.

— Все, отходите! — крикнули с «Либерти».

«Перовская» отошла и встала поодаль. Капитан приказал свистать всех наверх, кроме кочегаров, — надо было крепить проволокой танки.

— Не дай бог ветер или шторм, — сокрушался капитан. — Танки сдвинутся, центровка нарушится — быть беде.

Под гусеницы высоких неуклюжих машин подложили клинья из бревен враспор. Проволокой в палец толщиной прикрутили к рымам на палубе.

Старпом обошел танки, полюбовался работой.

— Все на совесть, молодцы.

А пойди еще ломом покрути ту проволоку, натягивая крепление!

Все заняли рабочие места, капитан приказал в машинное отделение:

— Малый ход.

Небольшая качка была, но танки стояли как вкопанные.

Осмелев, капитан прибавил ход. Куда торопиться, если все равно они прибудут в Архангельск уже завтра?

Погода пока не вселяла тревоги. Дул легкий ветер, на море было волнение один-два балла. Но на Севере погода бывает обманчива и переменчива, как настроение у взбалмошной девицы.

Володя отстоял свою вахту и улегся на койку — надо было выспаться. Из-за нехватки людей вахты приходилось нести чаще обычного. Едва ушел немного поспать и поесть на камбузе, как снова на вахту.

Володя принял от сдающего вахту рулевого свой пост, сверил курс.

На ходовом мостике была только подсветка приборов: освещение в рубке, как и ходовые огни, не работало — ни к чему было привлекать к себе внимание противника.

Уже по привычке Володя обозревал море вокруг корабля.

На мостике вместе с Володей нес вахту старпом. Через час вахты Володе показалось, что среди волн появился бурун.

— Товарищ старпом! Слева, курс шестьдесят, вижу бурун. Не перископ ли?

Старпом поднес к глазам бинокль, до того висевший у него на груди. Долго всматривался, потом выдохнул:

— Не вижу ничего подозрительного, показалось тебе.

Может, и показалось. Ветер срывает с волн пену, вполне могло показаться. Но какое-то шестое чувство точило, не давая успокоиться, какая-то смутная тревога заползла в душу.

Володя пытался себя успокоить. Чего паниковать, если старпом осмотрел море в бинокль?

Прошло еще полчаса. Володя уж было успокоился, как старпом воскликнул:

— Вот она!

И туг же объявил по судну сигнал тревоги.

С правого борта, на удалении трех кабельтовых, из воды торчал перископ.

Подводная лодка шла параллельным курсом с транспортом. А на корабле засуетились члены судовой команды, пришел заспанный капитан:

— Что случилось, Андрей Васильевич?

— Вижу перископ. — Старпом протянул капитану бинокль и указал рукой направление. Собственно, перископ был заметен невооруженным глазом.

— Как думаешь, кто?

— Наших подлодок тут быть не должно, нас не предупреждали.

— Стало быть, немец.

Пока было неясно, что предпримет подлодка — всплывет и обстреляет их из пушки или пустит торпеду?

Федор Савельевич приказал сообщить по радио в Архангельск, а также на буксир о появлении неизвестной подводной лодки.

Видимо, командир немецкой подводной лодки осматривался, прослушивая с помощью акустиков горизонт, оценивал обстановку. Решив, что угрозы нет, он приказал всплывать.

Из-под воды показалось ограждение рубки, потом сама рубка и, наконец, корпус лодки. На ходовом мостике лодки появились фигуры подводников. Немецкие комендоры суетились вокруг пушки.

— Федор Савельевич, — обратился к капитану старпом, — немцы! Что делать?

— Отстреливаться из пулемета. Другого варианта не вижу. Нам от лодки не уйти, скорость не позволит.

В голове у Володи созрел план.

— Товарищ капитан, разрешите обратиться?

— Слушаю.

— Танки.

— Не понял…

— У нас на палубе стоят танки, на них же пушки есть! Мы можем дать отпор.

— А снаряды?

— Мы же грузили в трюмы ящики!

В минуту опасности капитан принял решение моментально:

— Старпом и рулевой, стрелой в трюм! Найдите ящик — и в танк. Пушку зарядить сумеете?

— Не боги горшки обжигают.

Капитан взялся за штурвал. Володя по-флотски съехал по поручням трюма на ногах, за ним спешил старпом.

В это время на подлодке грохнул первый выстрел.

Володя и старпом открыли трюмный люк. Темнота, ничего не видно…

Старпом нащупал выключатель, включил свет в трюме. Все равно иллюминаторов в трюме нет, и немцы освещение не увидят.

— Вон ящики.

Они подбежали, вытащили ящик из штабеля, расстегнули обе застежки. Точно, снаряды! Только к танкам ли? По логике, должны быть они.

В ящиках находилось по два снаряда.

— Бери под мышку — и к танку, — сказал Володя. — А я — еще два.

— Вы как разговариваете со старшим? Я старпом все-таки! Я буду вынужден доложить капитану! — обиделся старпом.

Нашел время для соблюдения субординации!

Володя взял под мышки по снаряду. Нести их было неудобно: снаряды были в смазке и так и норовили выскользнуть. До трапа Володя смог добежать, но как лезть наверх, если обе руки заняты? Оставив один снаряд внизу, он со вторым поднялся наверх и положил его на доски палубы. Потом спустился за вторым.

Володя торопился, потому что на корме уже грохнуло два взрыва. Немцы прицельно били именно туда, пытаясь лишить корабль хода. В корме расположены рулевые машины, паровой двигатель.

Выбравшись на палубу, он подхватил снаряды и подбежал к танку. Высок, зараза! Наши танкисты прозвали американский М-4 «Генерал Шерман» — «Эмча». По ленд-лизу их было поставлено 1990 штук, и с 76-миллиметровой пушкой — 2073 изделия. Танк имел неплохое бронирование, но был очень высок — 2743 миллиметра из-за расположенного в корме звездообразного авиационного карбюраторного двигателя, работавшего на бензине. При попадании бронебойных снарядов лихо горел, за что сами американцы прозвали его «зажигалка Ронсон».

Из-за большой высоты танк обладал большим внутренним объемом, где вольготно размещались пять членов экипажа. При необходимости, эвакуируя с поля боя экипаж подбитой машины, можно было разместить внутри еще столько же. Его модификация со спаркой дизелей называлась М4А2. По основным боевым качествам танк почти не уступал советскому Т-34.

Наши танкисты воевали на «Шермане» охотно. Каждый из членов экипажа, кроме наводчика, имел вращающийся на 360° перископ, и потому обзорность экипаж имел отличную.

Броня внутри кабины покрывалась подбоем из пенорезины. Учитывая, что корпус и башня были литыми и не цементировались, броня была вязкой и при несквозном попадании не давала вторичных осколков от внутренней поверхности.

Володя положил снаряды на моторное отделение и, взобравшись на танк, поднял тяжелый броневой люк.

Темно. Он опустился в танк и начал ощупывать вокруг себя руками. Наткнувшись на переключатели, попробовал щелкнуть.

В танке загорелся свет. Во, другое дело!

Он выбрался из башни, сунул в люк оба снаряда и спустился сам.

Принципиально пушка не отличалась от множества им виденных. Американцы вообще поставляли в армию простое и безотказное вооружение, интуитивно понятное в обращении. Вот и Владимир сразу смог открыть горизонтальный клиновый затвор. Медленно продвинул в казенник снаряд. Он вошел точно. Закрыл затвор.

Теперь надо повернуть башню. Перед ним были кнопки с панелями на английском «влево» и «вправо». Он нажал, но ответа не последовало. Скорее всего, привод был электрическим или гидравлическим, и работал он при запущенном двигателе. Но сервоприводы всегда имеют резервное ручное управление. Штурвальчики и правда были, но крутились очень тяжело. Тем не менее башня стала поворачиваться.

Володя приник к прицелу, довернул башню. Прицел неплохой, ему была четко видна рубка подлодки. Но чертова сетка на прицеле! Как определить дальность по черточкам, когда и прицел, и пушку, и этот танк он видит впервые в жизни? Была не была! И он нажал на рычаг спуска.

Здорово громыхнуло, казенник отскочил назад и выплюнул дымящуюся гильзу. Не отрываясь, Владимир смотрел в прицел — куда он попадет?

Снаряд взорвался с недолетом — небольшим, метров пятьдесят, не причинив лодке никакого вреда. Но немцы засекли пушечный выстрел на корабле, и теперь все решалось секундами — кто кого?

Володя загнал в казенник второй снаряд, снова приник к прицелу. Теперь он навел перекрестье прицела на одно деление выше и нажал ручку спуска. Выстрел!

Снаряд прошел чуть выше рубки, но даром не пропал. Разрывом снесло перископ и антенну лодки, лишив ее радиосвязи и обзора. Теперь лодка не сможет выполнить атаку из-под воды, пустив торпеду по пеленгу, не оглядит зенит перед всплытием, обезопасив себя от авиации.

— Рулевой, принимай снаряды!

Войдя в азарт, Владимир забыл о старпоме. Тот все-таки выбрался из трюма, принес снаряды. И очень кстати, ведь свои Володя уже выстрелил.

Он вынырнул из люка, спустился на моторное отделение, взял из рук старпома снаряд, положил на броню, потом взял второй…

Старпом обернулся:

— Лодка!

Володя поднял голову. Подводников на ходовом мостике и у орудия видно не было. Получив неожиданно отпор со стороны гражданского тихоходного транспорта, лишившись перископа и антенны, подводники сочли за лучшее не рисковать и погрузиться.

Володя подхватил один снаряд, бросился в люк и зарядил снаряд в пушку. Приник к прицелу.

Рубка лодки медленно уходила под воду.

Владимир успел прицелиться и выпустить снаряд, но он прошел выше и взорвался за кормой лодки. А через мгновение рубка лодки скрылась под водой. Конечно, попаданием в перископ и даже в рубку лодку не потопить. Ведь самое главное — прочный корпус лодки — цело. И даже попади он в рубку два или три раза, лодка не потеряет мореходности.

Тем не менее лодку противника они повредили и заставили скрыться, уйти. И корабль остался на плаву и на ходу, хотя повреждения получил.

Володя втащил в башню второй снаряд, доставленный старпомом, и сунул его в ложе боеукладки. Теперь в экстренной ситуации им не придется бежать в трюм, искать ящики со снарядами.

Володя выбрался из танка и закрыл люк.

— Звенит в голове! — прокричал ему старпом. — Я только к танку подбежал, а ты выстрелил. Слышу плохо.

— Пройдет, рот надо было открывать!

Для того чтобы не оглохнуть при выстреле или чтобы от резкого перепада давления не полопались барабанные перепонки, артиллеристы при стрельбе открывали рты. Со стороны это, может быть, выглядело смешно, но сей нехитрый прием помогал сохранить слух. Старпом, человек сугубо гражданский, этого не знал.

— Что? — наклонился к нему старпом.

Но Володя только махнул рукой и направился на ходовой мостик. Его место — у штурвала, к тому же неизвестно, куда угодили снаряды с подлодки, и капитану могла требоваться помощь.

Мостик оказался цел, а капитан — невредим.

— Получилось все-таки? Молодцы! Я уж думал — расстреляет она нас, как в прошлый раз. Не видели, куда снаряды угодили?

— Нет, Федор Савельевич, мы сразу на мостик.

— Тогда к штурвалу, Александр. А я пойду, судно посмотрю.

Как оказалось, один снаряд взорвался в угольной яме, не причинив большого вреда. Еще один разрушил матросский кубрик, никого не убив, потому что кубрик был пуст. Снова требовался ремонт, однако не такой объемный.

Через сутки они добрались до причалов Архангельска, разгрузились — и сразу в Молотовск, на завод, для ремонта.

Володя сразу пошел к капитану:

— Можно мне на берег?

— Ты же три дня назад там был?

— Не три, а четыре. Все равно ведь на ремонте будем.

— Ладно, ступай, но завтра к вечеру чтобы был. Зазноба, что ли, появилась?

— Вроде того.

— Дело молодое, может — сладится. Иди уж.

Володя поблагодарил и пошел в город.

По причине позднего времени магазин был пуст, но Володя помнил и дом, и улицу, где жила Катя, и бодро направился туда. Постучался в дверь.

— Кто там? — Голос у Кати был испуганный.

— Да это же я, Саша!

Дверь сразу же отворилась. Катя стояла в дверном проеме в ночной рубашке и босиком, готовясь ко сну.

— Ты? Не забыл?

— Да что же, у меня такая короткая память?

— Проходи, только у меня, кроме хлеба и чая, ничего больше нет.

— Перебьюсь.

Володя шагнул через порог, закрыл за собой дверь и, обняв девушку, ощутил через тонкую рубашку ее горячее тело. Тут же нахлынуло желание.

Едва сняв куртку и ботинки, он сразу направился в комнату.

— Чай будешь?

— Утром. Иди ко мне!

— Руки сначала вымой.

И правда, с корабля — и сразу в койку. Непорядок!

Володя вымыл руки, заодно и умылся. Разделся донага у кровати, на которой под одеялом уже лежала Катя.

— Вы снова в городе?

— На заводе, ремонтируемся — немецкая подлодка обстреляла. Давай не будем о войне.

После бурной любовной схватки они уснули, обнявшись.

Часа через два в городе завыли сирены воздушной тревоги, и молодые проснулись. Катя сделала попытку выбраться из-под одеяла.

— Ты куда?

— Воздушная тревога, надо в бомбоубежище бежать.

— Лежи спокойно. Немцы если и прилетят, то, скорее всего, мимо пройдут, на Архангельск. Молотовск — слишком мелкая для них цель, если только судоремонтный завод…

Володя ошибся. Высоко в небе послышался заунывный вой моторов.

По случаю войны в городе соблюдали светомаскировку, и темень была полнейшая. Но с высоты было хорошо видно море, оно блестело, берег, контуры города и завода.

Завыли-засвистели первые бомбы — они и в самом деле легли в районе судостроительного завода. Раздалось несколько взрывов.

Только потом вспыхнул луч зенитного прожектора и стали стрелять зенитки — до начала бомбежки они не хотели демаскировать себя.

Громыхнуло еще несколько взрывов.

Потом все стихло. Смолк звук моторов, немцы улетели. Так далеко в тыл они залетали редко, с дальними бомбардировщиками у гитлеровцев было туго. Они, конечно, были, но их было мало. Гитлер не рассчитывал на долгую войну, уделяя все внимание фронтовой авиации — штурмовикам, истребителям, бомбардировщикам ближнего действия вроде «Юнкерса-88» или «Хейнкеля-111».

Катя и Володя стояли у окна. Далеко, в районе порта, показались проблески огня.

— Вроде горит что-то.

— Без нас есть кому тушить.

Володе не хотелось из тепла, из постели, от женщины бежать в порт.

Утром, после любовных утех, они наскоро выпили чаю с черным хлебом и разбежались: Катя в магазин, а Володя — прямиком в порт.

В порту была суматоха, ощущался запах гари и дыма.

Володя сразу кинулся к судну и почти тут же столкнулся с капитаном.

— Здравствуй, Александр. Слышал уже, что бомбили?

— Весь город видел и слышал. Судно не пострадало?

— Наше не пострадало, а вот на заводе пожар был. Правда, потушили быстро. Транспорт один пострадал сильно и подлодка, есть жертвы.

Услышав про подлодку, Володя изменился в лице, сердце екнуло. Ведь он был подводником до мозга костей, любил он лодки, это было его призванием, как у других людей летать, лечить, петь.

— Федор Савельевич, можно на подлодку поглядеть?

— Не насмотрелся еще? Едва не в каждом выходе встречаемся. Ладно, иди уж, все равно ремонт до вечера не закончится, а то и дольше.

И Владимир отправился к заводскому причалу. По пути увидел один полуразрушенный цех, где рабочие уже разбирали завалы.

У причальной стенки стояла подводная лодка.

Внешне повреждения на «малютке» были невелики. Рубка посечена осколками, вмятина на ней изрядная. Володя присмотрелся — да, и антенна сорвана.

Мимо прошел краснофлотец.

— Эй, земляк, что случилось?

— А сам не видишь? — хмуро бросил матрос.

— Да ведь это ерунда — пробоины на рубке. Лишь бы прочный корпус не пострадал.

— Ты заводской, что ли?

— Нет, матрос с «Софьи Перовской».

— Повреждения у нас на лодке и в самом деле невелики, только четырех подводников сегодня хоронить будем.

— Как же так?

— Осколками на пирсе. Лодка бункеровалась, да заводские дизель регулировали. Бомба рядом взорвалась.

— Да, беда. А как командира вашего найти?

— Он сам сюда идет, — матрос показал на мужчину средних лет в кожаном реглане.

Владимир подошел к нему:

— Здравствуйте! Примите мои самые искренние соболезнования…

— Принимаю.

Командир лодки сунул в рот папиросу, прикурил.

— Ты заводской? — спросил он.

— Нет, рулевой с «Софьи Перовской».

— Что хотел? У меня времени мало.

— На лодке служить! — выдохнул Владимир.

— Доводилось раньше? Есть специальность?

— Нет, — Владимир слукавил. А как сказать правду, если по документам он и близко к подлодкам не подходил.

— Краснофлотец? — капитан-лейтенант окинул взглядом его одежду.

— Нет.

— Насколько я знаю, все суда Севморпути мобилизованы. У тебя бронь должна быть от призыва. Как тебя взять?

— Я же не в тыл прошу отъедаться. У вас четырех членов экипажа не хватает.

— Верно, и взять их пока неоткуда. По закону положено, чтобы тебя военкомат призвал, потом учебка, чтобы ты специальность получил — электрика или торпедиста.

— Война тоже не по закону.

— Тебя же на судне в дезертиры запишут, искать будут, а мне отвечать.

Володя набрался духу: рисковать так рисковать. Он достал из кармана свои документы и протянул их командиру подлодки. Тот взял, просмотрел их и вернул.

— И дальше что?

— Я детдомовский, родни нет. Возьмите меня вместо убитого матроса и по его документам.

Володя волновался — голос осип, губы пересохли.

Командир замешкался, но ответа сразу не дал.

— Тебя же твой капитан искать будет. Был человек — и пропал. В розыск объявят.

— А вы к нему сходите, поговорите. Судно мое недалеко стоит, ремонтироваться будет.

— Ох, втягиваешь ты меня в авантюру. Как бы жалеть потом не пришлось!

Врать так врать, решил Володя.

— Я на заводе раньше работал, хорошо знаю торпедные аппараты, электрику, рулевым быть могу. Не пожалеете!

— Ты же говорил, что не плавал на подлодке?

— Не плавал, но ремонтировал и знаю устройство.

— Это меняет дело. Ладно, дальше фронта не пошлют. Пошли к твоему капитану.

Услышав, что у него хотят забрать рулевого, Федор Савельевич схватился за голову:

— Ты, Саша, побудь в коридоре, мы сами поговорим.

Володя вышел.

Разговор шел сначала спокойный, дальше — на повышенных тонах. Потом наступила тишина. Подрались они там, что ли?

Володя осторожно приоткрыл дверь.

Федор Савельевич разливал из бутылки водку по стаканам. Похоже договорились, сообразил Володя. Осторожно, чтобы не щелкнуть замком, он прикрыл дверь.

Из капитанской каюты послышался голос:

— Саша, зайди!

Володя шагнул в каюту.

— Вот что. Парень ты боевой, я тут коротенько рассказал о тебе. Коли ты рвешься на боевой корабль — так и быть, отпущу. Флоту помогать надо. Только меня не подведи.

— Спасибо, Федор Савельевич! — Володя улыбнулся.

— И вот что еще: документы свои мне отдай. Напишу в рапорте — погиб-де рулевой Александр Оглоблин при бомбежке.

— Спасибо!

— Ты капитан-лейтенанта благодари, умеет он уговаривать. И удачи тебе!

Лодки класса «М», называемые на флоте «малютками», были самыми небольшими из боевых подводных лодок Советского Союза — надводное водоизмещение их составляло 157 тонн. В длину лодка была всего 36,9 метра при ширине корпуса 3,13 метра, имела надводную скорость 14 узлов, а подводную — 7. Рабочая глубина погружения была 50 метров, автономность плавания — 7 суток. Экипаж составлял 36 человек, а из вооружения лодка имела только два носовых торпедных аппарата, причем без запаса торпед в торпедном отсеке — для этого просто не было места, и 45-миллиметровую пушку на палубе перед рубкой.

Но Володя был и этому рад. Конечно, после «эски», лодки серии «С», «малютка» казалась совсем маленькой, но и она успешно выполняла боевые задачи, в основном по охране берегов и ближнего радиуса действия.

13 января 1943 года бригада подводных лодок Северного флота под командованием капитана первого ранга И. А. Колышкина имела всего 17 подлодок. Из них только 4–5 могли одномоментно вести действия на морских коммуникациях врага, остальные либо были в ремонте, либо бункеровались.

Ситуация осложнялась тем, что подлодки направлялись еще и для защиты союзных конвоев. Командование флота решило усилить подводные силы Северного флота. Корабли и лодки на Балтике были фактически заперты в Финском заливе, с потерей Севастополя немцы доминировали на Черном море, а на Тихоокеанском флоте военные действия не велись. Активно действовал лишь Северный флот. Потому сюда были переправлены Северным морским путем пять подводных лодок — четыре серии «С» и одна Л-15. Кроме того, на флот поступили 15 новых подлодок. Из них четыре «эски», остальные — «малютки», поскольку их можно было доставить в полуразобранном виде по железной дороге. На Черное море немцы тоже переправляли свои лодки по железной дороге.

Малые лодки действовали до условной границы от Варангер-фьорда до Тана-фьорда, средние лодки — от Тана-фьорда и далее на запад.

Но для успешных действий не хватало данных разведки. Даже если наш морской разведчик-гидроплан засекал немецкий конвой, он радировал в штаб флота, поскольку днем лодки находились под водой, и радиосвязи с ними не было. Лишь ночью, когда лодки всплывали для зарядки аккумуляторов, им передавали данные авиаразведки. К сожалению, ситуация за это время менялась, обнаруженный конвой или транспорт покидал квадрат, в котором его засекли. Только после получения в 1944 году значительного числа гидросамолетов — в подавляющем большинстве американских «Каталин» — и изменения тактики эффективность действий возросла. Лодки стали выходить на задания парами. Одна лодка стояла на позиции, вторая отходила в район, где не плавали суда и не летала немецкая авиаразведка. Эта лодка находилась в надводном положении, заряжала аккумуляторы и могла получать свежие разведданные прямо с борта самолета или из штаба подплава.

Владимира переодели в робу подводника, и командир со вздохом отдал ему книжку краснофлотца, погибшего при бомбежке.

— По возрасту он был тебя моложе, но с бородой не все возраст разберут. Воюй!

Определили его торпедистом. Кроме него, в торпедном отсеке был еще один торпедист — из старослужащих, Саша. По заданию командира он рассказывал и показывал Владимиру, как обращаться с торпедным аппаратом при торпедной атаке.

В принципе, ничего нового. Владимир не узнал. Торпеды на «малютке» были 533-мм — такие же, как на «эске». Из-за небольших размеров в лодке было тесно, и члены экипажа спали в свободное от вахты время на своих боевых постах, в частности, оба торпедиста — в подвешенных гамаках. Для Володи это было непривычно, спина провисала, и спать было неудобно. Но — сам хотел, жаловаться некому, у других было не лучше.

Лодка шла подводным ходом весь день, на ночь всплыли проветрить отсеки и зарядить аккумуляторы. Лодка хоть и была XII серии, но двигатель и гребной винт у нее был один. Это сильно снижало живучесть, и только «малютки» XV серии получили два двигателя и два гребных винта, а главное — у лодки этой серии было четыре торпедных аппарата и скорость погружения — в 47 секунд, почти вдвое быстрее «малюток» XII серии. Потому в надводном положении экипажи всегда выставляли двух вахтенных, чтобы своевременно обнаружить надводного врага или самолет и успеть погрузиться.

За время войны на Северном флоте погибли 23 подводные лодки. Из них три были потоплены авиацией, одна торпедирована немецкой подлодкой, три потоплены глубинными бомбами с надводных кораблей, а 13 пропали без вести, не успев сообщить о катастрофе. Предполагалось, что причиной гибели большинства этих лодок служил подрыв на минах.

В свободное от вахт время Володя ходил по отсекам и знакомился с лодкой — не столько из-за любопытства, сколько из-за потребности. Случись беда в отсеке — пожар или повреждение корпуса и поступление забортной воды, некогда будет искать нужный клапан или ИДА. Поэтому надо было твердо знать, что и где расположено.

Командир лодки заметил старания Владимира и кивнул доброжелательно:

— Ну-ну, похвально. Вопросы есть?

— Никак нет, осваиваюсь.

Когда они всплывали, торпедист Сашка показывал Владимиру, как обращаться с пушкой. Володя знал пушку, но кивал и задавал вопросы — вроде для него это было в диковину.

В этом походе врага они не встретили, стрельб не проводили, и к исходу недели лодка вернулась в базу, пополнять запас топлива и продуктов.

А дальше случилось неожиданное. На лодку по трапу поднялись семь человек в немецкой форме, в стальных шлемах и с автоматами.

Володя, увидев их, буквально остолбенел, но боцман махнул рукой:

— Успокойся, это разведгруппа. Будем их высаживать в немецком тылу.

Под пятнистой накидкой одного из разведчиков горбом выделялась рация. Вот уж у кого служба опасная! Помощи во вражеском тылу ждать неоткуда, малейшая ошибка — и немцы уничтожат группу. И линию фронта не перейдешь — где она, эта линия?

— А как же они обратно-то?

— Да так же — мы и будем снимать, когда сигнал получим.

Разведчики разместились во всех отсеках. В лодке и до того было тесно, а сейчас и вовсе не пройти. А хуже всего — воздух сразу стал спертым, регенераторы не справлялись. Двое разведчиков находились в торпедном отсеке, а их командир на центральном посту.

Через пару часов всплыли. Наиболее опасная часть пути осталась позади.

Надводным ходом шли еще часа четыре. Наверху, в рубке, на ходовом мостике были командир лодки и командир разведгруппы. О чем они говорили, осталось неизвестным, но лодка повернула к берегу. Гористый склон здесь был весь изрезан трещинами, было множество небольших бухточек. Туда, в одну из расщелин, и зашла лодка, притиснувшись вплотную к скале.

Разведчики перепрыгнули с носа на береговые скалы и невидимыми призраками исчезли в ночи.

Лодка простояла еще немного. Случись неудача, разведчики сразу же вернулись бы и попробовали высадиться в другом месте. Но было тихо, условный сигнал не был подан, и лодка вышла в море.

Они отошли совсем немного, около кабельтова, и лодка погрузилась, легла на грунт. Глубины даже недалеко от берега были уже большими, но встречались подводные скалы, торчащие под водой, как зубы. Тут не проходили транспорты, не шастали сторожевики, не летала авиация — все это было значительно мористее. Кстати, это иногда с успехом использовали наши подводники.

Немецкие конвои выстраивали боевое охранение из военных кораблей, находящихся впереди, сзади и со стороны моря. Как правило, со стороны своего берега транспорты прикрытия не имели. Вот отсюда, с мелководья, и наносили удары наши подводники. Естественно, это не относилось к конвоям или караванам, идущим далеко от берегов, на больших глубинах.

Лодка пролежала на грунте около десяти часов, а потом всплыла на перископную глубину. Наши лодки шнорхелями не оборудовались, поэтому, осмотрев в перископ морскую поверхность, командир отдал приказ всплывать — лодке было необходимо провентилировать отсеки свежим воздухом и зарядить аккумуляторы.

И еще одно, и, пожалуй, главное. С лодки наблюдали за близким берегом. Если разведчики подадут световой сигнал фонарем, их надо будет снимать.

За берегом с ходового мостика наблюдали сразу двое вахтенных — один с биноклем, второй — невооруженным глазом.

Одну из вахт нес Володя. Он не сводил глаз со скалы, но сигнала не было.

Потом лодка снова легла на дно.

Так повторялось несколько суток. Командир уже начал нервничать, запас автономности подходил к концу. Топлива для дизеля оставалось на обратный путь, запасы продуктов и регенерационных патронов для воздуха иссякали.

На шестые сутки после высадки с берега просигналили условным сигналом. Свет фонарика был слаб, но его засекли оба наблюдателя. Сразу же было сообщено командиру.

— Наконец-то! — выдохнул он. — По боевым постам стоять!

Лодка медленно двинулась к берегу. Из-за работы дизеля перестрелку на берегу услышали, когда подошли почти вплотную к скалам. Разведчики вели бой.

— Расчет, к орудию!

Торпедисты Саша и Володя, прихватив ящик со снарядами к 45-миллиметровой пушке, заняли место у орудия.

Лодка подошла к берегу, едва не уткнувшись носом в скалы. Наверху, на берегу, шла стрельба. Помочь бы нашим разведчикам, но как? Высота скал — метров пятьдесят, кто и в кого стреляет, не видно.

Из расщелины в скале к лодке скользнули трое в немецких маскхалатах. У одного за плечами висела рация.

Володя стоял у пушки, метрах в десяти от разведчиков, и слышал разговор. Командир подлодки спросил:

— А остальные?

— Наверху только один бой ведет, чтобы успели на лодку погрузиться.

— Будем ждать?

— Отходим.

Разведчики поднялись в рубку и спустились по трапу в корпус. Командир, стоя на ходовом мостике, отдал приказ:

— Малый назад!

Лодка медленно пошла назад, отдаляясь от берега. Оба торпедиста так и стояли у пушки наготове — приказа разрядить орудие не было.

Наверху, на скалах, громыхнула граната, и почти сразу же торпедисты заметили, как сверху, со скал, бросился в воду человек.

— Товарищ капитан! Человек за бортом! Кто-то со скал бросился в воду!

— Стоп машина! Где?

— Левее двадцать.

— Малый вперед!

Лодка двинулась вперед — командир решил подобрать разведчика.

— Торпедисты, с линями на нос!

Оба торпедиста, схватив в рубке лини, поспешили на нос.

Палуба была мокрой, скользкой — самим бы удержаться на узком корпусе. И тут они услышали впереди шум.

— Браток, держи конец!

Саша бросил конец, но разведчик не успел его поймать. Свой линь бросил Володя — и более удачно, разведчик успел ухватиться за него рукой.

Оба торпедиста стали за линь подтягивать разведчика к лодке и, наконец, втащили его на палубу. С разведчика ручьями стекала вода, он тяжело дышал. Торпедисты подхватили его под руки и потащили к рубке — сил идти у разведчика уже не было.

Сверху простучала пулеметная очередь, но из-за темноты немец взял неверный прицел, и пули веером прошли вдоль борта.

— Быстрее, погружаемся! — закричал командир.

Парни помогли разведчику взобраться в рубку и спуститься в люк, где его подхватили их товарищи. Торпедисты соскользнули следом. Командир спустился последним и задраил люк прочного корпуса.

— Срочное погружение!

Забурлила вода в цистернах, палуба стала уходить из-под ног.

— Глубина десять метров, малый назад!

Лодка стала удаляться от берега, и в этот момент со стороны кормы раздался сильный удар. Все попадали на палубу. Моргнул и вновь загорелся свет.

— На мину нарвались? — испуганно спросил один из разведчиков.

— Не похоже, взрыва не было слышно. Вроде бы о скалу ударились.

— Малый вперед и сразу — стоп машина! — приказал командир.

Лодка двинулась вперед, отходя от подводных скал, и почти тут же из кормового отсека, где стоял тяговый электродвигатель, по громкой связи сообщили:

— Командир, винт повредили! Из-под сальника гребного вала — поступление воды и сильное биение.

— Течь сильная?

— Справимся, но хода у нас нет, — доложил старшина.

На центральном посту повисла тишина. Если бы на лодке было два двигателя и два гребных винта, можно было бы двигаться на одном, медленно, но идти в базу. Сейчас же ситуация стала критической: лодка рядом с вражеским берегом, лишенная хода, практически без запаса регенераторов, с увеличившимся за счет разведчиков экипажем и повышенным потреблением воздуха.

Володя, находившийся здесь как подводник, хорошо представлял себе эти трудности, и даже не трудности — катастрофу.

— Боцман, в кормовой отсек! Осмотреть все самому и доложить!

— Есть!

— Штурман, координаты!

Когда штурман и боцман доложили обстановку, командир, набросав радиограмму, приказал радисту зашифровать текст и приготовить его к передаче.

— Всплываем! По местам стоять!

— Так ведь немцы же на берегу! — запротестовали разведчики.

— А что они нам сделают? Да и на радио уйдет пять минут, потом снова погрузимся. Идите в носовой отсек!

Лодка всплыла, радист передал в штаб сообщение и получил ответ:

— Следующий сеанс связи через час.

Лодка погрузилась снова.

Командир посмотрел на часы, засек время. Теперь надо ждать решения командования.

Немцы не будут попусту торчать на берегу. Они своими глазами видели, как погрузилась лодка с разведчиками, стало быть — ушла, и, следовательно, искать на этом месте они ее не будут. Скорее всего, попытаются перехватить лодку восточнее, направив туда свои подлодки или суда, чтобы установить акустический контакт, обнаружить и уничтожить ее.

Медленно тянулось время. Нервы у всех были напряжены до предела, но никакой паники у экипажа не было.

Лодка оставалась на плаву. Течь удалось остановить, но без ремонта лодка была обречена на неподвижность. Причем осуществить серьезный ремонт своими силами, в море, не представлялось возможным.

Подошло время связи со штабом. Лодка всплыла. Установили радиосвязь, и радист принес квитанцию командиру. Капитан-лейтенант прочел, нахмурился:

— Погружение!

Лишившись хода, лодка не потеряла возможности погружаться и всплывать, заряжать дизелем аккумуляторы. Но потеря хода — это удар ножом в спину! Ведь длинная полярная ночь закончилась, сейчас день сменяет ночь, причем ночи становятся все короче, и впереди — белые ночи, когда полной темноты нет, только серые сумерки.

Борьба за Кольский полуостров занимала значительное место в планах гитлеровского командования. Задачей противника в начале войны был захват Мурманска и выход к Кировской железной дороге.

Планы эти были сорваны: в некоторых местах немцы смогли продвинуться в глубь нашей территории на 70–80 километров, а где-то не смогли даже перейти государственную границу. Казалось бы, зачем им эти заснеженные скалы? Но Кольский полуостров был богат своими недрами, в первую очередь никелем. Металл этот был крайне необходим военной промышленности обеих сторон.

На арктическом театре военных действий немцы сосредоточили армию «Норвегия» — из двух немецких и одного финского корпуса. Их поддерживала с воздуха часть 5-го воздушного флота Германии, а также ВМФ. Противостояла им советская 14-я армия.

С осени 1941 года фронт стабилизировался и по октябрь 1944 года проходил по Большой Западной Лице.

С середины 1943 года на Севере значительно возросло количество нашей авиации. Устаревшие И-16 заменялись новыми истребителями, по ленд-лизу поставлялись бомбардировщики «Бостон» и «Хемпден», гидросамолеты «Каталина».

Прошло восемь долгих часов, на лодке стало душно и жарко, тела подводников были мокрыми от пота.

— Акустикам — слушать горизонт! — приказал командир.

И вскоре акустики доложили:

— Слышим шум винтов подводной лодки по пеленгу сорок два.

Потом шум винтов стих. Командир отдал приказ на всплытие.

Лодка поднялась на перископную глубину, командир осмотрел море.

— Наши! — облегченно выдохнул он.

Лодка всплыла в крейсерское положение. Командир открыл люк в рубку и выбрался наружу. За ним по трапу потянулись вахтенные.

По лодке сразу потянуло свежим морским воздухом, в корпусе стало не так влажно и жарко. Заработал дизель, заряжая аккумуляторы.

На помощь подводной лодке наше командование прислало подводный минный заградитель — он выполнял минирование немецких морских коммуникаций. Получив приказ штаба, минный заградитель прибыл на рандеву с поврежденной «малюткой».

Первым делом на минный заградитель Л-15 перешла команда разведчиков — все-таки на минзаге больше места, да и военная необходимость требовала любой ценой сохранить и доставить разведчиков в штаб с их добытыми сведениями. Потом закрепили на носовом рыме переброшенный с Л-15 буксировочный канат.

Минзаг медленно тронулся, канат толщиной в две руки натянулся, и «малютка» пошла за буксировщиком.

Минзаг сразу отвернул от берега в море. В их положении сейчас чем дальше от берега, тем безопаснее. Ведь буксировка подлодки возможна только в надводном положении, и опасность быть обнаруженными подстерегала теперь оба корабля.

Неожиданно из-за береговых скал вынеслась пара истребителей. Вахтенные даже среагировать не успели. Но истребители оказались нашими Як-1 из истребителей авиабригады — не иначе штаб подплава попросил прикрыть с воздуха командование ВВС.

Истребители поднялись выше и кружились в стороне.

Минзаг теперь шел полным ходом, за лодкой тянулся сизый дым от работавших на полную мощность дизелей. Вахтенные на обеих лодках обозревали море и воздух.

Командир приказал в случае опасности сбросить или перерубить канат и быть готовым к срочному погружению — только так можно было спасти оба судна.

Через час истребители, выработав топливо, улетели. Занятый немцами берег растаял в дымке.

Минзаг повернул на восток курсом сто тридцать, и теперь они шли к базе.

Оба торпедиста заняли место у пушки.

На ходовом мостике был командир, рулевой и двое вахтенных. Тесно было, как в трамвае.

На море было легкое волнение.

Вдали послышался гул авиадвигателя. На лодке встревожились, но это оказался наш гидросамолет МБР-2 — машина устаревшая и тихоходная, но, в отличие от истребителей, могла садиться на воду и довольно продолжительное время находиться в воздухе.

Лодка шла надводным ходом уже третий час, когда справа показался дым. Первым его, как и было положено, засек сигнальщик. Он сразу доложил командиру. Все присутствующие на палубе подводники, дышавшие свежим воздухом, слышавшие доклад сигнальщика, сразу повернулись вправо.

Дым был так себе — даже дымок, прозрачно-серый. Такой бывает, когда горит дерево.

Командир приказал рулевому держать курс на дым. Раз есть дым, стало быть, горит судно.

Через четверть часа они подошли к догоравшему торпедному катеру серии «Г». За его остатки цеплялись двое катерников.

Лодка подошла вплотную, людей пересадили на палубу. Они были еле живы от переохлаждения. Их тут же спустили вниз, в лодку, напоили горячим чаем на камбузе, растерли спиртом и переодели в сухое. Когда спасенные, отогревшись, смогли говорить, они поведали, что их потопил немецкий истребитель.

— И откуда только взялся? Налетел сзади — др-р-р! И точно ведь, с одного захода двигатель повредил, а вторым заходом — по рубке. Мы даже очередь из пулемета дать не успели. Двое нас только и осталось. Думаем — все, конец. А тут лодка показалась, только сигнал подать нечем. Да и боязно — вдруг немецкая.

— Повезло вам, что в живых остались — вода-то ледяная.

— Теперь, считай, повезло, как второй день рождения.

— Вы, пока в воде болтались, мин не видали?

— Нет. Да нам они и ни к чему. Кораблик наш деревянный был, и осадка маленькая. Под нами ни одна мина сработать не должна.

— Отогревайтесь в камбузе.

— Тесно тут у вас, иллюминаторов нет — как в гробу железном.

— Насчет гроба поосторожнее, выбирайте выражения, — обиделся боцман. Он давно служил на лодке — с той поры, как она пришла на Север, и за субмарину радел.

Дальнейший поход проходил спокойно, и через шесть часов лодка уже входила в базу.

В бухте лодка отсалютовала холостым выстрелом из пушки. Традиция появилась неизвестно откуда и когда, но при возвращении в базу лодка делала столько холостых выстрелов, сколько кораблей потопила. По еще одной традиции подводную лодку, одержавшую победу, встречали жареным поросенком.

Конечно, по военному времени не было ни речей, ни оркестра, но экипажу было приятно и лестно. Не только «щуки», «ленинцы» или «эски» выходили победителями из смертельных схваток — их «малютка» тоже внесла свой вклад в победу.

А дальше — по заведенному сценарию. Загружали торпеды в трубы торпедных аппаратов, доливали топливо, брали на борт продукты и пресную воду.

Командир сдержал свое слово — он подал рапорт, и Владимиру присвоили звание «старший матрос».

Ему было и радостно, и горько. Он, лейтенант Российского флота, получил звание старшего матроса. Радоваться или огорчаться?

Торпедист Саша с завистью поглядывал на нашивки.

— Вот я на лодке больше тебя служу, опытнее тебя, а звания не заработал.

— Кто тебе не давал шлюзоваться в водолазном костюме, когда лодка минреп зацепила? — отбрил его Володя.

— А лучше бы медаль получить, — не унимался Саша. — Представь, я два года на подлодках плаваю. Закончится война, приду домой, и меня спросят — как воевал, мол? Почему орденов-медалей на груди не видно? И что я скажу? На берегу отсиживался?

— Да, у подводников с этим туго. А по сути, сидеть в подлодке, зацепившись за минреп, — риск не меньший, чем подняться из окопа в атаку с автоматом в руках.

— Я автомат только издалека видел. Мое оружие вот! — Саша похлопал рукой по торпедному аппарату. — Только ведь всем в селе не объяснишь!

— На лодке либо все герои, либо все гибнут. И радость и беда на всех одна. Дуракам объяснять не надо, а умный и сам все поймет.

— Ладно, это сейчас, после войны поймут, хотя обидно. А пройдет десять, двадцать лет, вырастут те, кому сейчас пять, сопляки еще. Вот они и спросят: «Как же ты воевал, дядя Саша, если у тебя нет ни одной медали? В тылу отъедался?!»

— Саш, ты знаешь, на миру и смерть красна. После войны вернется много настоящих героев, тех, кто подвиг совершил. А еще больше будет тех, кто подвиг совершил, но в землю сырую лег. И никто этого не видел, а родня не узнает, где он погиб и похоронен ли вообще. В архивах и военкоматах они будут числиться без вести пропавшими — это страшнее, чем без медали прийти. Без вести пропавший — это всегда подозрение, лежащее на семье и родне. А не перебежал ли линию фронта, не сдался ли немцам?

— Я как-то об этом не подумал, — растерялся Саша.

— Тогда живи и радуйся. А медаль — она хороша, когда есть, но и без нее жить можно. У меня тоже нет, и что теперь? Плакаться командиру? Ты мужчина, Саша! Оценит Родина твой ратный труд — хорошо, спасибо ей. А не оценит — стало быть, так тому и быть. Ты на фронт воевать с немцами разве ради медали пошел?

— Нет, ты что, как ты мог подумать!

— А сейчас канючишь, как будто от меня зависит, дадут тебе медаль или нет.

— Ты меня не так понял, извини.

Вот вроде мелочь — звание старшего матроса, равное в армии званию ефрейтора, а какие чувства всколыхнуло оно в душе у торпедиста. Для Володи это звание — первая ступенька во флотской иерархии — вообще достижением не было.

Некоторое время спустя лодка вышла в новый боевой поход. На этот раз они направились в район Варангер-фьорда.

Погода была просто мерзкой: шел дождь, низко над волнами ползли черные тучи.

Командир лодки и сигнальщики были на ходовом мостике рубки. В такой день авиации можно было не опасаться — ни наши, ни немецкие самолеты не летали. Но из-за плохой видимости можно было не углядеть вовремя надводных кораблей противника.

«Малютка» погружалась долго, медленнее всех других советских подлодок — 80 секунд, целая вечность. За это время враг запросто мог расстрелять лодку из пушек, и потому сигнальщики не отрывали глаз от биноклей.

Но военная судьба была сегодня благосклонна, и лодка подводным ходом вышла на позицию.

Пока видимость была ограниченной, командир решил обследовать берег западнее Варангер-фьорда — на случай шторма или налета авиации необходимо было присмотреть узкую и глубоководную шхеру. Кроме того, если повезет, нанести на карту увиденные береговые батареи неприятеля. Каждый командир лодки, если удавалось обнаружить военную цель, докладывал о ней в штаб, и данные, переданные им, наносили на свои карты командиры других подлодок.

Они прошли вдоль берега, но из-за пелены дождя рассмотреть что-либо на берегу было решительно невозможно.

Командир приказал разведать подходы к заливу Петсамовуоно.

Из-за берегового уступа показался немецкий тральщик. Низкий силуэт подлодки на фоне седых скал был малозаметен, и тральщик повернул в залив. Здесь он встал и дважды моргнул прожектором на берег. Оттуда отсемафорили, и тральщик двинулся дальше.

— Что это он? — командир спросил негромко, под нос, как будто самого себя.

Но Володя, несший вахту сигнальщика, стоял рядом и услышал.

— Наверное, противолодочная сеть там. Тральщик дал сигнал, сеть с берега лебедкой опустили, и корабль прошел.

— Похоже на то, — согласился командир, — надо понаблюдать.

Лодка стояла в крейсерском положении, почти прижавшись к скалам. Ближе полусотни метров к берегу подходить было нельзя, слишком свежи были воспоминания о поломке ходового винта, когда до базы пришлось добираться на буксире.

Из залива шел небольшой транспорт. Он сбросил ход, дал две короткие вспышки прожектором и вышел в открытое море.

— Точно, сеть там у них. Может, дождаться ночи, отсемафорить самим и под покровом темноты в надводном положении войти в залив?

— Нет, товарищ командир. У немцев наверняка телефонная связь есть. Как проходит в залив корабль, они сообщают — просто, по логике вещей, обязаны. А мы, даже если и пройдем, к причалу подойти не сможем — так ведь?

— Предположим.

— Немцы не дураки, они сразу начнут искать, куда делось судно. А потому пустят по заливу тральщик или сторожевик. Тут он нас и накроет глубинными бомбами. У нас свободы маневра не будет.

— Грамотно мыслишь, не как простой торпедист. Краснофлотец Батищев!

— Я! — отозвался второй сигнальщик.

— Спускайтесь в рубку.

— Есть!

Вахтенный по трапу спустился в центральный пост — все лучше, чем мокнуть под дождем.

Командир помолчал немного, собираясь с мыслями.

— Тебя как на самом деле зовут?

— Владимир.

— Сейчас ты Александр Поделякин, был Александром Оглоблиным, а недавно я узнал твое лицо на фотографии.

— Не может быть! — вырвалось у Володи. — Где?

— А чего тогда ты так разволновался? Встречался я недавно дома с одним из командиров подлодки — фамилию называть не хочу. Посидели, выпили, он мне фото выпускников училища подплава показал. А рядом с ним на том фото — твое лицо. Как ты это объяснишь?

— Мало ли похожих людей, товарищ капитан-лейтенант?

— Бывает, конечно. Только приглядываться я к тебе стал после этого. И знаешь, какие выводы сделал?

— Никак нет.

— Да оставь ты это ненужное солдафонство! От итогов нашего разговора многое зависит. На лодке поговорить без лишних ушей невозможно. Если я тебе сейчас не поверю — шлепну, и рука не дрогнет, — как бы невзначай командир коснулся кобуры тяжелого ТТ, висевшего, по флотской моде, на длинных ремешках на поясном ремне.

В походах носил личное оружие только командир — на подлодке он царь и бог, и его приказы должны выполняться беспрекословно. Имеющаяся на лодке пара ручных пулеметов и несколько карабинов были заперты под замком.

— Так вот, — продолжил свой разговор командир, — сначала я твое любопытство — когда ты по отсекам ходил, знакомился — принял за простой интерес. Ну, все-таки подводником стал! А потом — случай с минрепом. Не может рулевой с гражданского судна владеть легководолазным снаряжением — у нас на флоте не каждый офицер знает, как им пользоваться. А шлюзование? Это, пожалуй, самая сложная часть подготовки. Ты и ее выполнил так, как будто делал это не раз. И с минрепом справился быстро, я специально время засек. За сорок минут прошел, а кислорода в аппарате на сорок пять. Впритык! Этого только тренировками достичь можно. Вот я и хочу услышать от тебя внятный ответ: кто ты есть на самом деле? Как твоя настоящая фамилия и почему скрываешься под чужими документами? — Командир замолчал и посмотрел на Володю в упор.

— Да, — согласился Володя, с трудом разомкнув непослушные губы, — я не тот, за кого себя выдаю. Я капитан третьего ранга… — и Володя назвал фамилию капитана «эски», торпедированной финской субмариной на Балтике.

Капитан «малютки» с облегчением выдохнул:

— Именно эту фамилию мне назвали! Причем в числе лучших выпускников школы! А дальше?

Володя решил не говорить всю правду — о том, что он, лейтенант Владимир Сычев, волею случая попавший в это время и в другое тело, о полярном конвое и пленении его немецкими подводниками, о зимовке на острове. После услышанного командир сочтет его ненормальным и запрет под замком до конца похода, чтобы по возвращении сдать его на базу и в дурдом. Или даже не так. Он его просто застрелит — вот здесь и сейчас. Иначе как ему потом объяснять, как человек с чужими документами попал на лодку? А может, он немецкий или финский шпион — тогда капитан-лейтенант становится пособником врага.

Надо врать, но правдоподобно, решил Володя. Не поверит капитан-лейтенант — шлепнет.

— Ну, я жду, времени нет, — поторопил его командир.

— На меня, как и на старпома лодки, написали ложный донос. Старпом был арестован НКВД, а меня успели предупредить друзья. Я сбежал из Ленинграда на Север, жил по чужим документам. Но я подводник и жить без моря не могу!

Чувствовалось, что командир ошарашен таким признанием, даже растерян. Он не знал, что теперь предпринять. Если бы он не допытывался, жил бы спокойно. Сдать Володю? Самому замараться, на флоте потом руки для пожатия не подадут. И органы вцепятся — почему на лодку взял? Оставить все как есть? А если вскроется? Со всех сторон виноват.

Все-таки капитан-лейтенант был командиром и решения привык принимать быстро.

— Кому-нибудь еще говорил?

— Я себе не враг, ты, капитан, узнал первым.

— Тогда молчи, и пусть все будет как есть.

— Есть!

— Перестань ерничать, ты старше по званию!

— Я есть старший матрос и панибратствовать не могу.

— Ведешь себя правильно, так и продолжай. И покончили с этим. Ты мне вот что лучше подскажи, если есть дельная мысль. Как мне в гавань проникнуть?

— Есть вариант. Надо подождать, когда к противолодочной сети подойдет корабль. Желательно — гражданский транспорт небольшого водоизмещения, чтобы осадка малая была. Нам надо встать под него или идти рядом с бортом на глубине метров семь-десять. И как сеть опустят, войти в гавань вместе с транспортом. Раз немцы гавань так охраняют, стало быть, нам, подводникам, там есть чем поживиться. И еще…

Командир слушал внимательно.

— Выберешь цели — лучше сразу две, по количеству торпед, и пусти одну торпеду по центру корпуса. Довернешь корпусом на другую — и снова пли! Тянуть время между пуском нельзя, немцы не позволят. Как только произойдет первый взрыв, поднимется тревога и немцы будут обшаривать залив. И после пуска торпед надо будет залечь рядом с каким-нибудь судном.

— Добро, понял. Это чтобы магнитометрами не засекли?

— Конечно, судно тебя маскировать будет.

— Так и сделаю.

Послышалась возня, и по трапу на ходовой мостик взобрался замполит — на флоте в экипажах их по старой привычке называли комиссарами.

— Ну, что тут у нас?

— Непогода.

— Сам уже вижу. Чего ждем?

— Транспорт. Хочу вместе с ним прорваться в залив.

— Рискованно.

— Как говаривали раньше гусары, кто не рискует, тот не пьет шампанское.

— Чуждая нам идеология, не пролетарская, — пробурчал замполит, косясь на Владимира.

— Судно по правому борту, двадцать градусов! — доложил Володя.

Командир сразу вскинул бинокль.

К заливу тащился старый рудовоз. Для немцев регулярное морское сообщение с севером Норвегии было очень важным. Отсюда транспортами вывозился никель, железная руда — это хлеб для военной промышленности. Судами же на север везли продукты, обмундирование, оружие и боеприпасы для немецких солдат. Поэтому немцы держали в портах и на базах до 40–45 миноносцев, 20–25 сторожевиков и тральщиков для охраны морских коммуникаций.

— Срочное погружение! Всем в центральный пост!

Замполит и Володя спустились по трапу в лодку. Командир сам закрыл за собой люк.

— По местам стоять! Срочное погружение!

Лодка погрузилась на перископную глубину и направилась к заливу. Туда, в точку рандеву, притащился рудовоз. Борта его были давно не крашены, покрыты ржавчиной, но у него было очень нужное подводникам качество. Он был пуст, и осадка его была невелика, к тому же у него была малая скорость хода и большие размеры.

Транспорт встал, подал сигнал. Через пару минут с берега отсемафорили.

Лодка шла левее рудовоза на глубине десяти метров. Акустик доложил, что транспорт дал ход — в наушниках прослушивался шум винтов.

Сразу же за ним двинулась лодка — медлить было нельзя ни минуты.

После прохода судна немцы поднимали противолодочную сеть. Стоило замешкаться, и лодка могла зацепиться вертикальными или горизонтальным рулем за стальную преграду. И выбраться из такой ловушки уже не поможет ни один легководолаз.

Лодка, следуя рядом с транспортом, вошла в бухту. Командир поднял перископ. У причальных стенок стояли под разгрузкой-погрузкой три транспорта, немного поодаль в одном месте стояли военные суда: торпедный катер, сторожевой корабль и тральщик. Для лодки они представляли наибольшую угрозу, и руки чесались начать атаку с них.

Но наибольший урон врагу можно было нанести, утопив транспорт. Построить заново тральщик времени и денег нужно немного, а транспорт строится долго, и не на каждой верфи можно создать крупный транспорт.

Одной торпедой в походе, на морской коммуникации, можно отправить на дно судно с целым полком пехоты — были такие случаи. Или наливное судно, утопив которое можно поставить на прикол авиацию целой дивизии. Вот где и как куется победа, ведь именно на борьбе с транспортами настаивал штаб флота.

Цели были видны, как на картинке, — что может быть лучше? Суда стоят неподвижно, строить треугольник торпедной атаки, высчитывая упреждение, не надо, дистанция до цели всего семь кабельтовых — прямо как в учебке.

— Торпедный отсек, подготовить аппараты к стрельбе!

— Есть!

Долго ли готовить торпеды в трубах, если предустановки выполнены заранее? Если та же глубина хода и скорость торпеды?

Наполнили водой трубы, уравняли давление, открыли передние крышки аппаратов.

— Самый малый вперед, четыре градуса вправо! Так держать! Первый торпедный, пли!

Саша нажал рычаг пуска. С шелестом и бульканьем торпеда пошла к цели.

Командир отдал боцману, стоявшему на рулях, приказ довернуть на двадцать градусов влево. Лодка совершила маневр.

— Второй торпедный аппарат! Товсь! Пли!

Володя нажал рычаг. Пошла вторая торпеда. А лодка пошла влево, там, у причальной стенки, уже становился рудовоз. Он помог не только миновать противолодочную сеть, но и должен был сослужить службу прикрытия.

Ахнул первый взрыв, через несколько секунд — второй. Командир видел в перископ, как у бортов обеих целей взметнулся огонь. И вроде никто не заметил пенных следов от торпед — по ним стороннему наблюдателю можно было определить, откуда стреляла лодка и где ее позиция. И деться от этого следа некуда — торпеда тех лет имела паровой двигатель, вращавший винт.

Лодка осуществила циркуляцию на малом ходу — ведь подробных карт залива с указанием глубин у подводников не было. Помогла логика — крупнотоннажный рудовоз не поставят у мелководья, и лодка легла на грунт рядом с бортом судна.

Посмотреть в перископ на пожар и суматоху в порту не представлялось возможным.

После взрыва немцы как с цепи сорвались. Без всякой акустики было слышно, как на поверхности в разных направлениях сновали военные суда. Гражданский транспорт двигался медленно, шум от работы его винтов низкий. Военные же корабли имели значительную, по морским меркам, скорость, винты работали с большими оборотами, и звук от их работы был более высокий, особенно у торпедного катера, называемого самими немцами «шнелльботом».

Не обнаружив видимого противника, немцы решили отбомбиться в заливе глубоководными бомбами. Близкий взрыв такой бомбы мог повредить корпус лодки, привести к течи через уплотнения, сальники и клапаны.

Сначала раздался шлепок о воду глубинной бомбы, а через пару секунд — взрыв. По корпусу лодки как кувалдой ударили. Второй и последующие взрывы пошли уже дальше — немцы методично, как широким гребнем, тремя судами прочесывали залив. Взрывы слышались то дальше, то ближе.

— Во попали, как в осиное гнездо, — глядя в потолок, сказал Саша. — Мы-то отлежимся, но рано или поздно всплывать надо, отсеки вентилировать. К тому же немцы из залива могут несколько дней никого не выпускать. Что тогда?

— А тогда им Гитлер головы открутит. Сталеплавильные печи не погасишь, они должны работать, потому мы пролежим на грунте максимум день.

— Ого! Да мы задохнемся!

— Сдюжим.

Немцы бросали глубинные бомбы часа два. А потом то ли бомбы закончились, то ли устали, только бомбардировать залив они прекратили. Один из кораблей, вероятно сторожевик, стал прощупывать залив акустикой. Пройдет немного, заглушит машину и слушает. Потом передвинется на другое место, и все повторяется.

Командир подлодки объявил режим молчания. Чтобы не маяться, улеглись спать. Если боцман, акустик и другие специалисты несли вахты, то торпедистам делать было нечего. Торпед нет, сигнальщиками на ходовой мостик не поставят — лодка-то на глубине.

Улеглись в гамаки. Как говорится, солдат спит — служба идет. Еще неизвестно, что преподнесет завтрашний день.

Утром их разбудил грохот. Сначала подумали — опять немцы бомбят, но оказалось, что грузили рудовоз. Куски железной руды бились о борта трюма, о днище, как в барабан, — лодка была совсем рядом, и внутри нее сильно грохотало. Даже если бы сейчас немецкие акустики прослушивали этот район, они ничего бы не услышали.

Кок приготовил завтрак, сварив гречневую кашу с тушенкой — на берегу о такой пище мечтали. Во время войны летчиков и подводников старались кормить получше, хотя до прежних, довоенных, норм было далеко. И выпить давали, но вместо вина — по сто граммов водки.

Вот так, под неумолчный грохот руды сверху, позавтракали. Воздух в лодке был уже влажноватый и спертый.

Судя по часам, наверху, в порту, был в разгаре день. Ржавый рудовоз грузился и наверняка должен был к вечеру или ночью выйти из залива. Это был вариант и даже, возможно, единственный способ вырваться из залива под его прикрытием. Немцы днем пытались тралить залив, надеясь зацепить лодку, обнаружить ее и забросать бомбами.

Но терпения у командира было не занимать. Лодка лежала на грунте неподвижно, не производя шумов.

К вечеру немцы угомонились. Рудовоз провернул винты, медленно отваливая от стенки, и лодку качнуло на грунте — рядом перемещалось тяжелогруженое судно, вызывая возмущение воды.

Лодка тут же оторвалась от скалистого грунта. Мусора на дне, как всегда в портах, хватало, но дно не было илистым. Такое дно может иногда присасывать, и лодке тяжело отрываться.

Шли по командам акустика, стараясь не отрываться от рудовоза — его борт и днище были всего в нескольких метрах от лодки, и огромные винты молотили рядом с корпусом субмарины. На стальное тело лодки передавались легкие толчки от отбрасываемой воды.

Рудовоз шел медленно — он должен был остановиться перед сетью и дать сигнал на пост. Акустик, командир и боцман за рулями с напряжением ждали остановки. Но ее все не было.

Прошло десять минут, полчаса… Может, немцы задумали дьявольскую хитрость? Напряжение на лодке росло.

Наконец акустик доложил, что рудовоз начал левый поворот. Лодка послушно следовала рядом.

Через сорок минут к командиру обратился штурман:

— Судя по скорости и времени хода, мы уже должны выйти из залива и находиться в открытом море.

— Ты не ошибся в расчетах?

— Дважды проверил.

— Добро! Боцман, право руля, курс шестьдесят!

— Есть!

Лодка стала плавно отходить от судна. Акустик доложил, что рудовоз уже на удалении шесть кабельтовых.

Лодка застопорила ход.

— Акустик, слушать горизонт!

— Чисто, только рудовоз уходит.

По часам должна быть ночь. Они всплыли на перископную глубину, командир осмотрелся. Чисто.

— По местам стоять, к всплытию готовиться!

Как долго экипаж ждал этих слов!

Лодка всплыла, командир открыл люк. Сразу потянуло прохладой, свежим воздухом.

— Вахтенным сигнальщикам — на ходовой мостик! — отдал приказ командир и первым выбрался в рубку.

Погода разъяснилась, дождь прекратился, и над головой засияли звезды.

На мостик выбрался штурман — определить координаты.

Вдруг сигнальщик крикнул:

— Товарищ капитан, вижу за кормой судно!

Немцы устроили ловушку. Было понятно, что взрывы в заливе — дело рук подводников. И как только лодка вырвется из залива, она непременно всплывет — провентилировать отсеки и зарядить аккумуляторы.

Днем немцы вывели из бухты торпедный катер, завели его в шхеры и выжидали.

Их расчет оказался верным. Как только подлодка отдалилась от рудовоза, она сразу всплыла. Заработал дизель, и акустик «оглох». Торпедный катер, стоявший до того с неработающими моторами, ринулся в атаку. На фоне берега его сначала видно не было, а выхлопы от двигателей перевели под воду, чтобы заглушить звук.

Вахтенный сигнальщик каким-то чудом узрел атаку.

Командир вскинул бинокль, когда с катера была пущена первая торпеда.

— Срочное погружение!

Люди кинулись в лодку. Едва захлопнув люк, командир приказал боцману:

— Полный вперед, курс девяносто! — Он пытался вывести лодку из-под удара.

Лодка стала погружаться и поворачиваться вправо. Лишь бы на катере не пустили торпеду с акустической головкой самонаведения!

— Глубина тридцать метров, так держать!

Акустик доложил:

— Торпеда прошла над нами.

У всех вырвался вздох облегчения. Уйти от торпеды невозможно — у нее значительно больше скорость, и можно только увернуться, а еще лучше — погрузиться.

Механизм торпеды предустановлен на определенную глубину, как правило, от трех до пяти метров. Поднырни под торпеду — и она пройдет над лодкой.

— Слышу звук приближающегося судна по пеленгу 180.

На место погружения стремительно летел торпедный катер. Пеленг 180 — это за кормой.

— Лево руля, курс двести семьдесят.

— Есть! — Боцман отработал рулями.

Обычно на торпедном катере всего пара торпед в торпедных аппаратах да пулеметы. Иногда на катерах ставилась пушка. Но сейчас немцы жаждали отомстить русской подлодке.

В порту на палубу катера были погружены глубинные бомбы. Катер подошел на место погружения и сбросил бомбу. Конечно, лодка уже успела сменить курс и отойти, но бомба рванула не очень далеко. Силой взрыва лодку швырнуло в сторону, в отсеках лопнуло несколько лампочек. Утешало только то, что на торпедном катере не было акустика, изначально он предназначался для торпедных атак по надводным целям. Почему немцы решили атаковать торпедным катером из засады, непонятно. Скорее всего, выбор пал на катер из-за скорости. Сторожевик или тральщик до места всплытия лодки добирался бы долго, и лодка успела бы уйти.

Катер сбросил четыре бомбы и застопорил ход.

— Осматриваются небось, — сказал боцман, — не видно ли соляра? Долбануть бы по ним сейчас!

— Командир, бомбы у него кончились, — сказал штурман. — Торпедный катер — не сторожевик, запаса бомб нет!

— Торпедистов ко мне!

Когда Саша и Володя прибыли в центральный пост, командир сказал:

— Вот что, краснофлотцы! Сейчас мы всплываем, и вы быстро к пушке — открываете огонь по торпедному катеру. Акустик, дай данные на катер!

— Пеленг сто шестьдесят, удаление три кабельтова! — отозвался акустик.

— Все ясно?

— Так точно!

— Берите по ящику.

Из артиллерийского погреба боцман вытащил два ящика снарядов. В каждом было по три снаряда.

Торпедисты надели бушлаты, взялись за веревочные ручки снарядных ящиков.

— Готовы?

— Так точно!

— По местам стоять, всплываем. Дифферент на корму четыре градуса, малый вперед.

Лодка всплыла. Командир открыл люк и выбрался в рубку, за ним поспешили торпедисты — счет времени шел на секунды. Катер, обнаружив лодку, может выпустить торпеду, а может открыть пушечный или пулеметный огонь.

Саша и Володя кинулись к пушке и стали разворачивать ее в сторону торпедного катера. Пока Саша наводил, Володя уже успел загнать снаряд к казенник.

— Выстрел!

Первый снаряд прошел мимо, взорвавшись за кормой катера. На катере уже суетились около стоявшего на тумбе перед рубкой пулемета.

— Саша, не торопись, целься по рубке.

Володя зарядил пушку. Саша подправил прицел и нажал рычажок пуска.

В это время с катера дали очередь. Немецкий пулеметчик тоже торопился, и пули легли с небольшим недолетом, подняв фонтанчики воды в десятке метров перед корпусом лодки.

А Саша попал. Не совсем удачно — вместо рубки угодил в самый форштевень, проделав в корпусе катера дыру.

Володя снова зарядил пушку, но в это время немецкий пулеметчик дал следующую очередь. На этот раз пули застучали по рубке.

Саша выстрелил, и на этот раз более удачно. Снаряд ударил прямо по тумбе пулемета. Торпедистам было хорошо видно, как раскидало в стороны пулеметчиков.

Катер взревел мотором и стал разворачиваться носом к лодке.

— Саша, стреляй!

Как только катер встанет на прямую к лодке, он пустит торпеду, и тогда уже лодке надо будет уворачиваться от несущейся к ней под водой смерти.

Выстрел! Снаряд угодил прямиком в надстройку катера. Катер вильнул и стал рыскать по курсу. Двигатель его работал, но было понятно, что катером никто не управляет.

— Добивай!

Саша выждал, когда катер повернется боком, описывая циркуляцию, и выстрелил ему в борт, целя в машинное отделение. Из корпуса катера вырвалось пламя, повалил дым, рев двигателя смолк, и катер потерял ход.

— Стреляй! У нас еще два снаряда!

Саша дважды выстрелил по неподвижному катеру. В общем-то, этого можно было и не делать, катер и так горел.

— Молодцы! — одобрил их стрельбу командир. Он и старпом стояли на ходовом мостике рубки и наблюдали за боем.

Видимо, с высокого берега за катером и лодкой наблюдали в оптику, потому что через несколько минут над лодкой просвистел снаряд, взорвавшись с перелетом. Почти тут же услышали долетевший приглушенный звук выстрела. Это была береговая батарея.

— Срочное погружение!

Торпедисты взлетели на рубку и скатились по поручням вниз. За ними — старпом и командир. Лодка стала погружаться. Наверху глухо рванул снаряд.

— Боцман, тридцать метров! Штурман, курс?

— Курс сто шестьдесят, — отозвался штурман. — Идем в базу.

Они прошли под водой около часа, удаляясь от берега, — надо было всплывать подальше от вражеских берегов и заряжать аккумуляторы.

Когда акустик доложил, что горизонт чист, всплыли. Теперь лодка шла надводным ходом. Свободные от вахты подводники выбрались из корпуса на палубу — подышать свежим воздухом. Было уже светло.

Они шли полным ходом около часа, когда из-за горизонта показались две быстро приближающиеся точки.

— Воздушная тревога! — оповестили сигнальщики.

— Всем в лодку, погружаемся!

Подводники быстро спустились в лодку.

— Стоп машина! Срочное погружение!

Дизель заглох, и лодка стала медленно погружаться. Аккумуляторы еще не успели зарядиться — для полной зарядки требовалось часов шесть, но другого выхода не было. Хоть отсеки успели провентилировать свежим воздухом, и в лодке легко дышалось.

Однако самолеты успели лодку засечь. Раздался шлепок о воду, и через пару секунд последовал взрыв. Самолеты стали сбрасывать бомбы.

Командир приказал изменить курс. Тем не менее почти прямо по курсу лодки взорвалась бомба. Видимо, с высоты полета летчикам была видна темная тень корпуса лодки.

— Погружаемся на пятьдесят метров!

Это была предельная рабочая глубина. В экстренных ситуациях лодка могла погрузиться и на шестьдесят метров, но для «малютки» это была большая нагрузка. Корпус лодки, конечно же, выдержал бы давление воды, но уплотнители и сальники могли дать течь.

Самолеты сбросили еще две бомбы, но лодку из вида потеряли.

Два часа лодка шла подводным ходом. За это время самолеты должны были выработать топливо и уйти на свой аэродром.

Приказав всплыть на перископную глубину командир осмотрел горизонт в перископ, потом оглядел в зенитный перископ небо. Везде было чисто.

— По местам стоять, всплываем!

Дальше они шли надводным ходом, под дизелем, заряжая аккумуляторы. На ходовой рубке стояли старпом и оба торпедиста в качестве вахтенных сигнальщиков.

На море было легкое волнение в два балла, северный ветер дышал ледяным холодом. Плохое лето в Арктике, короткое и холодное — как поздняя осень в умеренных широтах.

Вдруг старпом издал сдавленный вопль. Это было непривычно, не по Уставу. Оба сигнальщика резко развернулись к нему и сами едва не закричали от того, что они увидели.

В полумиле от них на большой скорости под углом к поверхности выскочило из воды довольно крупное доскообразное тело. Абсолютно беззвучно, не издавая двигателями шума, оно набрало высоту с полкилометра, по большому радиусу обогнуло лодку и стало стремительно снижаться. Под углом, почти без брызг, оно снова вошло в воду и исчезло. Никаких опознавательных знаков, иллюминаторов на диске не было. Из-за расстояния и скорости невозможно было даже приблизительно определить размеры диска.

«НЛО?» — мелькнуло в голове у Володи. Больше никаких мыслей в голову ему не пришло.

Подводники стояли с ошарашенным, растерянным видом.

Первым опомнился старпом:

— Видели? Или это мне одному показалось?

— Видели, видели, — хором подтвердили торпедисты.

— Что это было? — спросил Саша.

Старпом лишь пожал плечами:

— Я и сам такую штуку вижу в первый раз. Если это подлодка, то почему летает? А если самолет — где крылья?

— Немецкая или наша? — Саша не унимался.

— Ты знаки какие-нибудь на нем видел? Ты же сигнальщик, у тебя бинокль!

— Нет, не видел, — стушевался Саша.

— Я знаю не больше тебя. Надо доложить командиру. В штабе нам ничего не говорили, и командиры других лодок ни о чем похожем не рассказывали. Может, немцы новинку изобрели?

— У любого механизма должен быть двигатель — кто-нибудь шум двигателя слышал? — вмешался Володя.

Все переглянулись.

— Нет.

— Доложу-ка я командиру, пусть сам решает, — принял решение старпом.

На ходовой мостик выбрался отдыхавший до вызова командир.

— Докладывайте, что у вас стряслось.

Старпом доложил. Командир выслушал его с непроницаемым лицом, потом наклонился к старпому и обнюхал его:

— «Шило» не употреблял?

— Как можно!

— А вы двое тоже видели?

— Так точно! И все было именно так, как сказал товарищ старпом.

— Да вы хоть понимаете, что так не бывает? Подводные лодки не летают, а самолеты не плавают под водой. Если я доложу о происшествии в штабе, там меня засмеют.

— Так-то оно так, но мы своими глазами эту штуку — даже не знаю, как и назвать ее, — видели. Ладно бы я один — вдруг показалось? Но не троим же одновременно?

Командир постоял, раздумывая.

— А почему меня сразу на мостик не вызвали?

— Так все произошло мгновенно, буквально за пятнадцать секунд.

— Пока о происшествии молчите, никому из экипажа не говорите. И если этот диск появится вновь, срочно вызвать меня.

Командир спустился в лодку.

Остаток вахты сигнальщики и старпом не сводили глаз с моря. Было жутковато осознавать, что в глубине, укрытой от глаз, находится непонятный и невидимый объект. Чей он и что может предпринять? Учитывая, с какой скоростью он выскочил из воды, лодка не сможет ему противостоять. Поскольку он облетел субмарину на скорости не меньше трехсот-четырехсот километров в час, подводники могли сделать сравнения — ведь они неоднократно наблюдали пролеты своих и немецких самолетов. А под водой? При ударе о воду на высокой скорости она становится плотной, и бомбардировщики разваливаются на куски. Как же тогда этот диск выдерживает удар? Да двигателя, успешно могущего работать под водой и в воздухе, просто не существует, по крайней мере при данном уровне развития техники. Просто загадка!

Поразмышляв, Владимир склонился к мысли, что это именно НЛО, только как это объяснить Саше или старпому, когда здесь понятия не имеют о полетах космических кораблей, о Гагарине? Он решил молчать.

Когда закончилась вахта и торпедисты вернулись в свой отсек, Саша шепотом спросил:

— И что ты об этом думаешь?

— О чем? — прикинулся непонимающим Володя.

— Ну, об этом диске?

— Не знаю.

— Я думаю, это наши что-то новое придумали, — убежденно сказал Саша. — Если бы это были немцы, они бы нас обстреляли. Секретное оружие, факт.

— Давай спать, — устало сказал Володя.

Саша вскоре захрапел, а Володя долго крутился в гамаке. Были вроде уже в послевоенные годы встречи с таким НЛО. Американцы видели, и даже снять успели на кинокамеру, только изображение черно-белое и нечеткое, поскольку снимали с руки, а не со штатива. И среди наших подводников ходили разговоры. Особисты не верили, отмахивались, но ведь не на пустом месте эти разговоры родились. И если бы Владимир сам сегодня не видел — не поверил бы. Незаметно он уснул.

Следующим утром лодка входила в гавань, где находилась база. Громыхнули из орудия дважды холостым выстрелом, известив о потопленном транспорте. А потом встали у причальной стенки на неделю — лодку надо было бункеровать, зарядить торпеды в аппараты и провести ремонтные работы, особенно по дизелю.

Все шло своим чередом, когда Владимира вызвали в штаб. Он удивился немного: кому в штабе бригады подплава мог понадобиться старший матрос? Слишком мелкая сошка. Но потом встревожился — не обнаружился ли подлог с документами, не опознал ли кто в нем другого человека? Тогда это конец.

Он поднимался по ступенькам, когда из штаба вышел торпедист Сашка:

— И тебя вызвали?

— Да. Не знаешь, по какому делу?

Саша подхватил его под локоть:

— Давай отойдем.

За углом шепотом сказал:

— Меня во флотском «СМЕРШе» допрашивали.

Володя мгновенно покрылся липким потом.

— О чем? — вмиг пересохшими губами спросил он.

— Да об этой штуковине.

— Как? Ведь командир приказал никому о ней не говорить.

— Я и не говорил, молчал как рыба.

— Это на лодке. А здесь?

— Сказал, что не видел ничего.

— Это хорошо.

А мозги сразу заработали. За себя он был уверен, Сашка утверждает, что он тоже ничего никому не рассказывал. Сам командир происшествия не видел и приказал молчать — не в его интересах распространяться. Остается старпом. Он где-то проболтался, а может, сам в «СМЕРШ» и заявил. Вот скотина! Не иначе — на место командира метит, дорогу себе расчищает.

— Ладно, иди. На лодке увидимся.

Володя вошел в штаб и предъявил документы дежурному.

— Я по вызову.

— Подожди.

Дежурный старлей куда-то позвонил, потом сказал:

— Иди на второй этаж, семнадцатый кабинет.

Володя поднялся и, найдя нужную дверь, постучал.

— Войдите.

Володя вошел.

За столом сидел молодой капитан третьего ранга в морской форме.

— Старший матрос Александр Поделякин по вызову прибыл.

— Садись, Александр. Можешь курить.

— Не курю.

— Ну да, среди подводников мало кто курит.

Володя уселся на стул.

— Как служба идет?

— Нормально.

— Расскажи-ка мне, Александр, о происшествии.

— Каком?

— Вроде ты вахтенным сигнальщиком был, что-то видел.

— Сигнальщиком был не раз, служба такая. А что видел-то? Было, самолеты немецкие видел, транспорты. Вас что интересует?

— Ты дурака не валяй. Вот твой товарищ все рассказал.

— Не знаю, о чем он мог рассказать.

Особист бился с ним полчаса. Володя рассказывал обо всем, о чем спрашивали — о боевых походах, о службе, но о диске — ни слова. В принципе, ничего секретного или предосудительного в происшествии не было, но раз командир сказал молчать, надо молчать.

Особист закурил.

— У вас на лодке все такие?

— Какие?

Особист покрутил в воздухе пальцами.

— Ладно, можешь идти на службу.

— Так точно!

Володя вернулся на лодку. Он успел вовремя, чтобы переодеться в рабочую одежду и начать загружать торпеды в аппарат.

Вечером, улучив момент, когда командир был один, он рассказал ему о вызове в «СМЕРШ».

— О чем спрашивали?

— О диске, который из-под воды вылетел.

— Что сказал?

— Не видел, не знаю. Вы же так приказали?

— Хорошо, иди!

А через несколько дней старпома на лодке сменил молодой лейтенант. Прежнего перевели на берег, во флотский экипаж.

Лодка вышла в море, в новый боевой поход. Наступала осень, время плохой погоды — ветров, штормов, тумана, дождей и снегопадов. Стоять вахту на ходовом мостике, когда лодка идет надводным ходом, — сплошная мука. Мелкие брызги воды оседают на одежде, замерзают, и к концу четырехчасовой вахты сигнальщик превращается в снежную, вернее — ледяную бабу, которую потом отпаивали горячим чаем на камбузе. Хорошо, если лодка после зарядки аккумуляторов погружается, тогда можно промокшую одежду положить для просушки на горячее тело дизеля. Случалось, за время отдыха одежда высохнуть не успевала, и ее приходилось натягивать слегка влажной.

Иногда приходилось идти в подводном положении, из-за плохой погоды едва успев зарядить батареи. При ветре и сильной волне лодку здорово раскачивало — так, что без опоры было тяжело удержаться на палубе. Под водой качка ослабевала, а ниже глубины в тридцать метров не чувствовалась вообще. Тогда и поесть и поспать можно было в относительном спокойствии.

Но в северных широтах была у воды интересная особенность: встречались слои воды с разной температурой и разной плотностью. Попав между такими слоями, лодка могла лежать на таком «жидком грунте» довольно долго, не подрабатывая двигателями или рулями и, таким образом, экономя электроэнергию. Этим приемом подводники часто пользовались, находясь на позиции.

Ёмкость батареи, вернее, ее заряженность, вообще была постоянной головной болью командиров. На малом ходу, вернее, на электромоторах, лодка могла идти сутки, а на полном ходу батарея опустошалась за час. Это означало, что надо всплывать, запускать дизель и заряжать батарею. В это время на море мог бушевать шторм, идти проливной дождь, но выбирать не приходилось — лодка без заряженных батарей не может передвигаться.

Этот поход вообще виделся трудным. Плохая погода, почти нулевая видимость, частые появления вражеских кораблей. И тогда, едва успев всплыть для зарядки батарей, приходилось погружаться вновь. Причем разглядеть силуэты кораблей удавалось в последний момент, когда только срочное погружение спасало от таранного удара. Экипаж вымотался от сырой одежды, беспрерывной качки, череды всплытий и погружений. Атаковать военные корабли не представлялось возможным. То они шли под острым углом, а то под нулевым, при которых, учитывая их высокие скорости, была высокая вероятность допустить промах; то видимости в перископ не было, и невозможно было прицелиться из-за пелены налетевшего снежного шквала.

И все-таки на четвертый день акустик доложил, что слышит шум винтов нескольких транспортов. Шел явно немецкий конвой, который сопровождался боевым охранением из нескольких сторожевиков или морских охотников — возглавляли охрану обычно эсминцы.

Всплыв на перископную глубину, командир обнаружил на дальности в тридцать кабельтовых шесть транспортов в сопровождении четырех сторожевиков и тральщиков.

Командир лодки решил прорываться через охранение к транспортам. Шаг рискованный, лодке лучше прорваться через охранение с головы или хвоста конвоя, но эта позиция для стрельбы торпедами явно неудобная. Лучший вариант — прорвавшись через охранение, занять позицию между охранением и транспортами, когда шум винтов лодки будет плохо различим на фоне шумов кораблей. Но здесь таилась другая опасность. После пуска торпед лодка мгновенно подвсплывает, показывая над водой нос или рубку, и легко засекается вражескими сигнальщиками. Для командира выбор сложный.

И капитан решил рискнуть. Догнав конвой, он пристроился в кильватер под водой. Затем, увеличив скорость, забрался внутрь охранения. Сторожевик и тральщик остались слева, транспорт — справа.

Неожиданно капитан-лейтенант появился в торпедном отсеке.

— Пойди в центральный пост, — приказал он Саше.

Тот скрылся в люке переборки.

— Буду краток. Одна голова хорошо, две — лучше.

В двух словах командир рассказал диспозицию «коробочек», как иногда на флоте называли надводные корабли.

— Что присоветуешь?

— Опасаешься, что после залпа лодка на поверхности окажется?

— Именно!

— Стрелять по самому большому транспорту с задержкой между торпедами секунд девять-десять, причем не с перископной глубины, чтобы бурун от перископа не засекли и лодка на поверхности не показалась, а с глубины метров пятнадцать.

— Глубоководная стрельба? Слышать приходилось, но сам не пробовал.

— Все как обычно, только вместо прицела в перископ надо полагаться на пеленг, который постоянно будет сообщать акустик.

— На словах просто. Ладно, надо пробовать, нарабатывать опыт. Может, в центральный пост пройдешь?

— Нужны сразу оба торпедиста, один не успеет. А с другой стороны — боцман у рулей, каково ему будет слышать, как командир лодки советуется с рядовым торпедистом?

— Верно. Добро.

Командир ушел. Дельный совет в трудную минуту дорогого стоит.

Тут же вернулся Саша:

— Чего командир хотел?

— Не велел говорить.

Саша обиделся, надул губы.

— Сейчас торпедная атака будет, просил все четко выполнить.

Саша недоверчиво посмотрел на Владимира, но дуться перестал.

Лодка совершила маневр, буквально на несколько секунд поднялась на перископную глубину, а потом снова погрузилась.

Володя мысленно представлял, что делает командир. В перископ он выбрал цель, потом лодка погрузилась на выбранную глубину и развернулась к цели. В следующее мгновение через открытый переборочный люк донеслись слова акустика:

— Пеленг цели — сто двадцать, дистанция — восемнадцать кабельтовых.

Акустик не умолкал, почти постоянно давая пеленг на цель.

Володя усмехнулся — он представил себе, как штурман в поте лица строит торпедный треугольник.

Неожиданно в переговорной трубе раздалось:

— Торпедные аппараты — товсь!

— Есть товсь! — ответил Саша как старший торпедист.

Володя и Саша заняли места у торпедных аппаратов.

— Первый — пли!

Первая торпеда с шелестом и бульканьем вышла из трубы торпедного аппарата.

Володя положил руку на рычаг. Через десять секунд раздалась команда:

— Второй — пли!

Володя дернул рычаг. Пошла вторая торпеда. Лодка сразу начала выполнять разворот, уходя от цели.

Володя считал секунды:

— Пятьсот один, пятьсот два…

Через минуту послышался глухой взрыв, через десять секунд — второй. Торпеды достигли цели! Теперь осталось самое существенное — уйти самим.

Снаружи по корпусу лодки послышались слабые щелчки — это заработали гидролокаторы немцев на тральщиках и сторожевиках.

Лодка опустилась на предельную рабочую глубину в пятьдесят метров и шла на малом ходу, чтобы производить как можно меньше шума. Но немцы засекли ее — недалеко от лодки взорвалась одна глубинная бомба, другая…

Обычно немцы использовали два типа глубинных бомб. Маленькие — WBF, с зарядом взрывчатого вещества 32 килограмма и глубиной взрыва от 15 до 75 метров, и большие — WBD с зарядом в 135 килограммов и глубиной подрыва от 25 до 120 метров. Причем во время преследования они могли сбрасывать на лодку до нескольких сотен бомб. Был случай, когда на нашу лодку за три часа преследования сбросили 820 бомб.

Радиус поражения глубинной бомбы под водой составлял от 18 метров у малой до 25 метров у большой.

После первых же взрывов лодка застопорила ход, командир приказал выключить все оборудование и соблюдать тишину. Было слышно, как на поверхности проходили боевые корабли, как шумели их винты.

Акустик шепотом передал командиру, что конвой следует дальше. А через несколько минут послышались два отдаленных мощных взрыва. Как потом оказалось, этот же конвой засекла наша «щука», возвращавшаяся со своей позиции. Воспользовавшись суматохой среди охраны конвоя после первых взрывов, она подобралась незамеченной и потопила еще один транспорт.

Силы сопровождения разделились — «малютке» это было на руку.

Но немцы не успокаивались. Видимо, они прилепили электромагнитный буй, потому что рядом с лодкой стали рваться бомбы, и некоторые настолько близко, что было слышно, как осколки стучат по корпусу. Моргнул и потух свет, но потом зажегся.

Командир приказал дать малый ход. Однако немцы не отставали, взрывы раздавались слева и справа, а иногда выше корпуса лодки. Лодку временами раскачивало, как во время шторма на поверхности. Субмарина шла зигзагами, сбивая немцев с толку, но они продолжали идти почти рядом.

Командир обеспокоился — видимо, лодка оставляла за собой след. Хуже, если это соляра. Топливо легче воды, оно всплывает вверх, и маслянистое пятно на воде указывает местоположение лодки. Но бывает, что травят воздушные магистрали.

— Трюмным, проверить все магистрали, осмотреть манометры!

Вскоре дефект нашли. Травило воздух, оставляя на поверхности воды цепочку воздушных пузырьков, магистраль среднего давления. Перекрыли кран, заглушив магистраль, и лодка сумела оторваться от сторожевика.

Изрядно истощились батареи. Малым ходом, экономя энергию, ушли курсом ноль, на север, подальше от конвоя миль на десять, и всплыли для подзарядки.

Когда открыли люк прочного корпуса, все с наслаждением вдохнули свежего воздуха. Запустили дизель, и он стал протягивать свежий воздух через отсеки.

Теперь лодка шла надводным ходом. Радист доложил в штаб о потопленном транспорте и о том, что лодка возвращается в базу.

Трюмные устраняли те неисправности, которые можно было устранить своими силами. Торпедисты, свободные от вахты, отлеживались в гамаках — через два часа была их очередь стоять сигнальщиками на ходовом мостике.

Немного вздремнув, торпедисты надели сухую и теплую одежду. За четыре часа вахты северный промозглый ветер пробирал любую одежду, заставляя к концу дежурства мечтать о теплом отсеке лодки. Обычно на подводном ходу свободные от вахты матросы собирались в электромеханическом отсеке, где от ходового электродвигателя было тепло и можно было раздеться до тельняшек.

На надводном ходу собирались у дизеля. Здесь тоже было тепло, но очень шумно, невозможно было разговаривать.

На ходовом мостике были старпом и оба торпедиста. Дул небольшой ветер, моросил мелкий нудный дождь — еще не самая плохая погода из возможных.

Шли уже час надводным ходом, под дизелем.

Володя, испросив разрешение у старпома, по барбету, узкой площадке вокруг рубки, пробрался к пушке перед рубкой. Здесь не так задувало, а сектор его наблюдения был передний.

Внезапно Саша закричал:

— Вижу курсом ноль корабли!

— Срочное погружение!

Чертыхаясь, Володя обогнул рубку, опустился в рубочный люк и с ужасом увидел, как на его глазах закрылся люк прочного корпуса, отрезав его от центрального поста. Он несколько раз ударил кулаком о толстую сталь, но только костяшки пальцев отшиб — его стука никто не услышал. Сейчас бы ударить чем-нибудь металлическим, но под рукой ничего не было.

Зажурчала вода в цистернах.

От ужаса и отчаяния волосы на голове Володи зашевелились. Если лодка уйдет на глубину, его не спасет никакое судно. В ледяной воде можно продержаться десять, от силы двадцать минут, потом переохлаждение — и смерть. Здесь, рядом, его боевые товарищи, а он остается один. Неужели же они не видят, что его нет? От отчаяния он закричал, только разве услышат его за толстым железом?

Лодка стала погружаться. Вода достала до ботинок, потом — бурным потоком до колен.

Не медля ни секунды, Володя скинул теплый, обшитый брезентом бушлат, стянул с шеи ремешок тяжеленного морского бинокля.

На его глазах ушел в шахту перископ — Володя успел ударить по нему кулаком.

Вода уже дошла до пояса, обжигая холодом ноги.

Страх и ужас происходящего едва не парализовали волю Володи, но мозг отдавал трезвые команды. Надо было покидать рубку и отплывать подальше от лодки — погружаясь, она может утянуть его за собой в водоворот. Мелькнула предательская мыслишка: «А может, остаться в рубке? Все равно в море не выжить, только мучиться буду дольше?»

Но жажда жизни взяла свое. Он бросился с уходящей из-под ног палубы в волны. Холод сразу сковал грудь и ноги. Володя заработал руками, отплывая от лодки.

На месте погружения несколько секунд еще виднелся верх рубки, но потом и он исчез. Еще мгновение бурлила вода, потом волны захлестнули место, где только что была лодка.

От отчаяния и обжигающего холода Володя закричал, срывая голос, повертел головой из стороны в сторону. Ни кораблей, которые заметил Саша, ни лодки — никого вокруг! Он один в холодных водах. Страх сжал сердце ледяной рукой.

Стараясь удержаться на поверхности, Владимир изо всех сил молотил по воде руками и ногами, но намокшая одежда и разбухшая от воды обувь тянули его вниз. Он с тоской посмотрел в низкое небо. Как жалко и нелепо умирать в таком возрасте! И ладно бы от пули, от осколка в бою — как солдат. Но утонуть в море из-за нелепой случайности — что может быть мучительнее и страшнее?

В полукабельтове от него вспучился воздушный пузырь, потом показалась рубка, затем — корпус лодки, его лодки! Володя закричал.

На рубке показались люди. Вода заливала лицо Владимиру, и он лишь смутно видел их фигуры.

Лодка дала задний ход и медленно подошла к нему.

Из рубки по скользкой палубе к корме бежали подводники. Боцман в легком бушлате, уже промокшем от брызг, бросил ему конец:

— Держись!

Но озябшие руки не слушались, веревка вырывалась из рук. Ну нет, когда спасение уже рядом, он не сдастся! Но на лодку без помощи ему не взобраться — покатые бока корпуса ее мокрые и скользкие.

Боцман бросил конец еще раз.

Володя поймал его, намотал на запястье и, поскольку пальцы уже не слушались, вцепился в веревку зубами. Двое подводников потащили его к такой близкой и такой недоступной пока еще лодке.

Владимира втащили на легкий корпус, кто-то ухватился за робу, помог подняться на палубу. Однако ноги уже не слушались, он не мог встать. Тогда его подхватили под руки и потащили к рубке. Там обвязали мокрой веревкой вокруг груди и спустили в шахту рубки, а оттуда — в центральный пост. Здесь его приняли на руки подводники и понесли в камбуз. Сняв с него мокрую одежду, уложили на единственный обеденный стол и стали растирать техническим спиртом.

— Дайте ему спирта внутрь, для сугреву! — распорядился боцман.

Рядом с виноватым видом суетился Саша.

Володе поднесли кружку со спиртом. Он сделал пару глотков и закашлялся.

— Вот привыкли «шилом» все болезни лечить. Чаю ему нужно горячего! Боцман, организуй сухую одежду, что он нагишом на холодном столе лежит! — распорядился подошедший командир.

Володе дали горячего сладкого чаю, натянули сухое белье. Он еще помнил, как его донесли до отсека и уложили в гамак, но дальше — отрубился…

Очнулся, когда торпедист Сашка, подняв ему голову, поднес ко рту кружку с горячим чаем.

— Пей, тебе согреться надо!

Володя выпил всю кружку и откинулся на подушку. Руки — особенно пальцы — уже отошли, но ныли нещадно, как будто их грыз неведомый и невидимый зверек, а ног он не чувствовал.

— Саш, ноги мне разотри.

— Боюсь. Кожа на них красная, вздулась. Потерпи, скоро в базу придем.

Володя уснул, но вскоре проснулся оттого, что его стал бить кашель — сухой, раздирающий грудь, не дающий уснуть. Лоб стал гореть, а тело покрылось мелким потом. Похоже, вынужденное купание оборачивалось серьезной простудой.

Когда лодка вернулась в базу, Володя уже был без сознания. Четверо подводников вытащили его на веревках и отвезли в госпиталь.

Очнулся он на третий день. Голова была тяжелой, в груди при каждом вздохе кололо с обеих сторон.

За дверью палаты кто-то с кем-то спорил, женский голос кого-то убеждал:

— Нельзя тебе к нему, без сознания он. Доктор сказал — сильное переохлаждение у него, двухсторонняя пневмония.

— Да я только посмотреть и гостинчик передать…

— Хорошо, но только на одну минуточку.

Дверь приоткрылась, и в нее бочком проскользнул Сашка.

— Живой? — Он наклонился над Володей. Но тот, не в состоянии ничего сказать от слабости, только моргал глазами.

— Мы тут тебе подарок… витаминчиков… Ешь, поправляйся. Весь экипаж желает…

Что ему желает экипаж, Володя не узнал. Вошла здоровенная, как гренадер, медсестра, подхватила тощеватого Сашу под локоть и буквально выволокла его из палаты.

— Видишь, он слабый, а ты к нему с разговорами… Нельзя ему!

Саша что-то бубнил в оправдание, но сестра вела его к выходу.

Володя скосил глаза. На тумбочке в авоське лежали апельсины. В Мурманске — чудо редкое! Как потом узнал Володя, подводники выпросили пару килограммов у моряков американского транспорта, пришедшего с конвоем.

Хотелось пить. В этот момент стукнула дверь и вошла медсестра.

— Как себя чувствуешь, ранбольной?

— Пить, — прошептал Володя пересохшими губами. Медсестра поднесла к его рту носик чайника, и Володя, припав к нему, выпил едва ли не половину. Он пил бы еще, но медсестра больше не дала:

— Хватит, хватит.

— Где я?

— В госпитале, в Мурманске. Слава богу, в себя пришел, три дня ведь без памяти лежал. Тут твои с подлодки одолели, каждый день ходють и ходють. Говорю же им — нельзя, доктор не велел. Сейчас я тебе укольчик сделаю, а потом таблетку выпьешь.

Медсестра ловко сделала укол, а потом поднесла Володе таблетку — он с трудом ее проглотил.

— Где же тебя так простыть угораздило?

— В море смыло. Пока вытащили — простыл.

— Ох, несчастье какое! Ну, ничего, отлежишься в тепле, подлечишься. Давай я тебе апельсин очищу.

Медсестра ловко сняла с апельсина кожуру и стала подносить ломтики ко рту Володи. От апельсина пошел одуряющий запах, и почему-то сразу вспомнился Новый год, елка, салат «оливье», шампанское, апельсины и грохот фейерверков за окном.

Володя с трудом одолел апельсин.

— Вы возьмите пару апельсинов домой, детишек угостите.

— Что ты, милок! Тебе самому они нужны! Ешь, поправляйся.

— Ваши детишки давно, наверное, апельсинов не ели, а мне все не съесть.

— Ну, если так…

Медсестра сунула пару апельсинов в карман и ушла.

Вскоре заявился доктор — в белом халате поверх флотской формы. Деревянным стетоскопом он прослушал легкие Володи, простучал и покачал головой:

— Повезло тебе, парень. Я уж было думал — не жилец ты.

— Что, все так плохо?

— При поступлении было хуже, так что будем надеяться.

И потянулись нудные госпитальные дни. Еще дважды к нему заходил Сашка — сказал, что вместо заболевшего Володи им на время с лодки, стоявшей на ремонте, дали другого торпедиста. По всему выходило — скоро новый поход, ведь лодку забункеровали.

— Так что если не приду — не обижайся. Значит, в море ушли.

— Я понимаю, служба.

Ближе к вечеру неожиданно для Володи пришел командир лодки. Поздоровавшись, он присел на стул.

— Как ты?

— Иду на поправку.

— Это хорошо. Замполит на нового старпома в штаб стукнул о происшествии, дескать — халатность.

— Меня волной с палубы случайно смыло. Сам виноват — не привязался.

— Молодец, сам понял. Если кто из штаба придет, так и говори.

— Не мальчик, понимаю. Зачем лишние неприятности?

— Да, я насчет глубоководной торпедной стрельбы… Ты практику имел?

— Чисто теоретически. Я же на Балтике воевал, а там глубины сам знаешь какие. В училище рассказывали.

— А я вот в первый раз стрелял с твоей подачи. Получилось. Лодку подремонтировали. На легком корпусе пробоин от осколков глубинных бомб полно, ну да на скорость они не влияют.

Командир вытащил из кармана шинели пару шоколадок и положил их на тумбочку.

— Выздоравливай. Хороший ты мужик, жаль, что раньше не познакомились. Я постараюсь тебя из рядовых вытащить, на рули хотя бы посадить.

— Вместо боцмана?

— Рулевой-то нужен, да и посоветоваться, если припрет, будет не с кем. Дальше-то, после войны, как жить думаешь?

— Не знаю, не думал еще. Немца одолеть надо.

— Одолеем. После Курска немец уже не тот. Силен, слов нет, но не тот. И новинки постоянно появляются. Недавно наши столкнулись с акустической торпедой — по шуму винтов наводится. Немцы дали залп двумя торпедами по тральщику. Тот успел увернуться, думали — пронесло. А торпеды циркуляцию выписали — и в корму ему. «Коробочка» пополам и развалилась. Это в Карском море было, мне знакомый командир миноносца вчера рассказал — он людей из воды поднимал. Из всего экипажа в живых только двое и остались.

— На каждый хитрый болт всегда найдется гайка с левой резьбой.

— Это как? Я не понял.

— Если обнаружил пуск торпеды, сойди с ее курса и тут же двигатели глуши. Не ход, а именно дизеля. Такие торпеды идут на шум винтов или звук работающего двигателя. Заглушил двигатель — торпеда мимо пройдет. Для них звук — что для магнита железо. Потом выждать минуты четыре-пять, и все дела.

— Не знал. Наши пока ни одной такой торпеды не захватили, чтобы устройство изучить. Говорят, на них самоликвидаторы стоят.

— Конечно, немцы свои секреты берегут.

— За подсказку спасибо, выздоравливай. Ну, будь!

У Володи уже от уколов болели предплечья и ягодицы — даже сидеть было тяжело. Но ему очень хотелось выздороветь, вернуться на лодку. За то время, что он служил на ней, лодка стала почти родным домом. У других подводников были дома, семьи — пусть и далеко. Они получали письма, их души согревало сознание, что дома ждут родные, переживают за них. А у него не было никого, только сослуживцы и лодка. Но даже с подводниками, с которыми ходил вместе в боевые походы и вместе с ними рисковал, Владимир не мог толком сдружиться — мешала какая-то невидимая стена. Будучи из другого времени, из другого мира, он не мог открыться им в полной мере. Ему приходилось постоянно контролировать себя, чтобы не сказать лишнего, не привлечь внимание, не вызвать подозрения.

И еще одно угнетало. Подводники жили честно, по своим документам. А он все время подспудно побаивался, что его обман раскроется. Конечно, ничего противозаконного он не совершал и воевал не хуже других, но как это объяснить НКВД или «СМЕРШу»? Раз живешь под чужой фамилией и с документами погибшего, стало быть, есть что скрывать. А не враг ли ты, не немецкий или финский шпион, умело маскирующийся под краснофлотца? Володя как-то поймал себя на мысли, что обходит радиостанцию стороной. Ведь для любого шпиона связь — это важнейшая сторона работы. Добыл сведения — передай, иначе они устареют и будут никому не нужны. А передать что-то с подлодки можно было только по рации. Как-то даже радист с «малютки» обиделся на него.

Подводники отмечали праздник — День Военно-морского флота. Володя отсел подальше от радиста, и тот это заметил:

— Ты уже второй раз от меня отсаживаешься, как от чумного. От меня что, плохо пахнет? Так я вчера в бане был.

— Нет-нет, как ты мог подумать? — стал оправдываться Владимир. — Я просто к торпедисту Саше поближе хотел сесть, все-таки одно боевое подразделение.

— А, тогда ладно, — смягчился радист.

Вне лодки подводники старались время вместе не проводить — за время походов одни и те же лица в лодке надоедали. Они и так знали заботы, радости и семейные неурядицы друг друга.

Конечно, Владимиру хотелось бы пообщаться с другом без опасений, поделиться проблемами, посоветоваться, но такого человека рядом с собой он не видел. К тому же в людях этого, военного, времени Володя заметил то, что уже отсутствовало в его современниках: здесь безудержно верили в полководческий гений Сталина, непогрешимость руководителей партии, органов НКВД и «СМЕРШа». Хотя зачастую в руководство пробивались люди малограмотные, безынициативные исполнители, боящиеся брать на себя ответственность.

В госпитале Володя отлежался, отоспался от вахт, отогрелся. В боевых походах вахты и атаки — свои и чужие — выматывали. А в госпитале он уже на десятый день стал размышлять — особенно после слов командира.

Действительно, через полтора года закончится война, и если он останется жив — куда ему податься? Армию и флот после войны сократят, стране будет не под силу содержать столько здоровых мужиков. А море и подлодки он любил. Вот и лезли в голову тяжкие думы, и выхода он пока не находил.

В полдень, как и многие раненые, он подходил к репродуктору, слушал сводки Совинформбюро о положении на фронтах, обменивался с другими краснофлотцами мнениями. Только о войне на Севере говорили мало. Фронт стоял на месте, и что можно было рассказать о действиях флота?

Минуло уже десять дней, как его лодка ушла в поход, и Володя стал беспокоиться — не случилось ли чего, почему Саша не идет его проведать? Ведь запасов по автономности «малютке» хватало на семь дней, а если сильно экономить топливо, можно растянуть на восемь.

Однако Саша все же навестил друга.

— Извини, что не сразу пришел. Лодка на базе уже третий день. Потрепало нас сильно.

— Немцы?

— Непогода.

Конечно, мореходность у «малютки» была всего пять баллов, шторм не для нее. Да и создавалась лодка для прибрежного плавания. Главным ее достоинством было то, что она могла транспортироваться по железной дороге к любой базе. До войны это считалось преимуществом — можно было быстро и скрытно перебросить лодки с одного морского театра военных действий на другой. Прочие же военные качества, такие, как вооруженность, мореходность, малая автономность плавания и небольшая глубина погружения, остались на втором плане.

— Теперь на ремонте стоим. Командир просил передать тебе привет, ну и другие члены экипажа — тоже.

Они поговорили о здоровье Володи, потом — о флотских слухах. Саша был человеком общительным, имел на базе много приятелей и знал все сплетни, только Володю это мало интересовало.

Через три недели пребывания в госпитале Владимира выписали, предоставив две недели отпуска по болезни. Ехать ему было решительно некуда, а оставаться на базе не хотелось. Но неожиданно Володя вспомнил о продавщице Кате из Молотовска. А не махнуть ли к ней? Тем более что Саша на днях говорил о том, что в Молотовск для ремонта идет «морской охотник».

Как удалось узнать, МО туда действительно шел. Командир его сначала упирался, не хотел брать Владимира.

— Не пассажирское судно у меня.

— Я же к родным, отпуск после госпиталя дали, — слегка приврал Володя.

Командир смягчился:

— Ладно, поднимайся на корабль.

«Охотник» шел до Молотовска сутки и за это время вымотал качкой всю душу. То ли отвык Володя за три недели от качки, то ли кораблик всегда так болтало, но он спустился на пирс Молотовска зеленым от качки. А может, просто после болезни ослабел.

С трудом Володя нашел знакомую улицу и дом, постучал в дверь.

— Кто там? — раздался знакомый голос.

Володя помедлил с ответом. Вот ведь приперся нежданно-негаданно. А вдруг она не одна? Он ведь ей не законный муж — даже не любовник в полном смысле слова.

— Это я.

Катя распахнула дверь.

— Саша? — удивилась она. — Заходи.

Володя снял бушлат.

— Ты теперь в военном флоте? Помнится, ты плавал на «Софье Перовской»?

— Было. А теперь на подводной лодке, старший матрос. Ты одна?

— А кого ты ожидал увидеть?

— Извини.

— А кушать нечего, только чай.

Володя достал из тощего «сидора» две банки консервов — американской консервированной колбасы, упаковку яичного порошка, прозванного «яйцами Черчилля», и булку черного хлеба, выданных в госпитале сухим пайком. А главное — ему дали продовольственный аттестат на четырнадцать суток, на время отпуска.

— С голоду не помрем. Мне отпуск дали на две недели. Приютишь?

— Конечно, милый!

Володя ножом вскрыл банку колбасы, Катя развела водой яичный порошок, зажгла керосинку и вылила на сковороду болтушку. Получился довольно неплохой омлет. С колбасой и черным хлебом вполне съедобно и вкусно, а по полуголодным тыловым меркам — так почти царский стол. Не спеша выпили пустого, без сахара, чаю.

— Вспоминала я тебя, Саша, а тебя все нет и нет. Полгода ведь прошло.

— Я же не на курорте был, воевал.

— Понимаю. А ты вспоминал обо мне?

— Иногда. Некогда просто было, выматывались так, что до койки едва добирались. На войне не до женщин, в живых бы остаться.

— Досталось тебе… — Катя неожиданно погладила Володю по голове.

После бурных ласк оба сразу уснули — Володя был еще слаб, а Кате с утра надо было на работу.

Володя проспал до утра. Проснувшись, встал, умылся и оделся — надо было получить по продовольственному аттестату продукты. Денег у него на этот раз не было совсем.

Он снял с гвоздика запасной ключ, прихватил пустой «сидор» и отправился искать продовольственный пункт. Отстояв в очереди, он получил продукты сразу на все дни отпуска, набив ими полный «сидор» — кое-что пришлось даже по карманам распихивать. Конечно, выглядело все скромнее, чем на лодке, где давали фронтовые сто граммов, заменив ими положенный стакан вина, но прожить можно было. И больше до самого убытия он из квартиры не выходил. На улице уже морозновато, чего там нос и прочие части тела морозить? Пока Катя была на работе, он отсыпался, чтобы ночью отдать должное женскому телу. Только удивлялся — откуда у женщины бралось столько сил? Днем на работе, вечером еду готовит на убогой керосинке, а ночью… В общем, две недели пролетели, как один день.

Утром они обнялись на прощание. Катя уходила на работу, а Володя — в порт, искать попутную посудину.

В Мурманск из Молотовска и Архангельска корабли ходили часто, и Володя уговорил капитана сторожевого корабля взять его на борт, показав документы. Во время перехода он отсиживался в матросском кубрике. На море непогода, моросил дождь, периодически — с мокрым снегом, и лишний раз мокнуть ему не хотелось.

Они прошли уже половину пути, как взревела сирена и объявили боевую тревогу. Матросы разбежались по боевым постам.

Володя вышел на палубу. Если есть какая-то опасность, лучше видеть ее самому и приготовиться. А в иллюминатор только волны из кубрика видны.

Сторожевик резко сменил курс, матросы к бомбосбрасывателям подкатили глубинные бомбы, похожие на бочки. Наверное, засекли немецкую подлодку, догадался Володя.

Командир боевой части, лейтенант, дал отмашку, и сбросили первую бомбу. Раздался приглушенный водой взрыв, и в полусотне метров за кормой вздыбился водяной фонтан.

За первой бомбой последовала вторая, третья… Сторожевик менял курс и бомбил.

Пробегавший мимо матрос бросил на ходу:

— Перископ видели, лодку бомбим.

Володя мысленно удивился. Ну ладно, сбросили несколько бомб на то место, где лодку видели. Это понятно — вдруг уйти не успела? Но потом-то зачем идти галсами и бомбы швырять? Постоять надо, акустикам послушать, что творится под водой. Где слышны шумы, туда и бомбы сбрасывать. Или лодка осуществляет под водой маневр, уходя от бомб? Только командир владеет всей информацией и решает, какие действия предпринимать.

Но кто такой Владимир на борту сторожевика? Случайный пассажир, хоть и в морской форме. И его подсказки, даже если они дельные, командир может игнорировать, а то и вовсе выгнать Володю из рубки. Не может краснофлотец давать советы командиру!

С правого борта со стороны моря Володя заметил след торпеды — с надстройки, где он стоял, было видно далеко. Не мешкая ни секунды, он взлетел по трапу на ходовой мостик:

— Торпеда справа, курс девяносто!

Командир рванулся к иллюминатору, выматерился, увидев надвигающуюся опасность, подбежал к машинному телеграфу, рванул ручку на «полный вперед», прокричав «Полный вперед!» в переговорную трубу.

Сторожевик начал набирать скорость. За кормой вспенилась вода, взбитая винтами. Судно медленно сдвинулось. Но уж очень медленно — инерция корабля давала о себе знать.

Володя смотрел то на торпеду, то на корму судна — успеет ли судно увернуться от нее или нет? И других кораблей поблизости не видно. Если торпеда попадет, долго в ледяной воде не выжить — уж он-то это знает, испытал лично.

Успели, повезло! Торпеда пронеслась за кормой.

Володя бросился к иллюминатору левого борта, и тут до него дошло. Если был виден след торпеды, стало быть, она обычная, какие немецкие подводники применяют давно. Но есть еще новые, с акустическим наведением, электрические, и за ними следа видно не будет. А немецкая подлодка, если это распространенная «семерка», имеет четыре носовых и два кормовых торпедных аппарата. И заряжены в них могут быть торпеды разных типов.

— Ты чего мечешься от борта к борту, краснофлотец? — Командир сторожевика явно повеселел после того, как торпеда прошла мимо судна.

— На след смотрел.

— А что там может быть нового? — Командир корабля хохотнул. — Торпеда, она и есть торпеда.

— Это торпеда старого типа была, с паровым двигателем — за ней пузырьки видны. Если от нее увернулся — считай, повезло. Но немцы могут пустить торпеду с акустическим наведением — она сама на шум винтов или двигателя идет, от такой не увернешься.

— А по следу?

— И следа нет.

— Вот паскуды, додумались! И что делать?

— Глушить двигатель и не двигаться. Торпеда не найдет источника шума и может пройти мимо.

— Слышал я мельком о таких, но сам не сталкивался.

— Товарищ капитан-лейтенант! — доложил сигнальщик. — Вижу перископ, влево двадцать!

Все находившиеся на мостике повернули головы налево.

Головка перископа едва возвышалась над водой, но за ней тянулся видимый след. Лодка некоторое время — секунды — шла по прямой, а потом ушла под воду.

Володя выскочил из рубки. Обзорность из нее ограниченная, и снаружи видно гораздо лучше.

Он впился глазами в то место, где видел лодку. «Немец» всплыл на перископную глубину, рискуя быть обнаруженным, не просто так. Он определял параметры цели для новой торпедной атаки, а цель была только одна — сторожевик.

Володя напрягся, стараясь даже не моргать. Во время пуска торпеды лодку обычно подбрасывает вверх из-за резкого изменения дифферентовки, и она может показаться носом, верхом рубки или перископом, обозначить себя воздушным пузырем.

И лодка себя проявила. На мгновение показались сетерез и ограждение на носу, тут же ушедшие под воду. Это продолжалось всего лишь миг, который Володя не пропустил.

Он ворвался на мостик.

— Лодка пустила торпеду, дистанция около десяти кабельтовых!

— Лево руля! — тут же скомандовал капитан. — Самый полный вперед!

Судно рвануло вперед, вздымая волны. В машинном отсеке выли дизели, за кораблем, как дымзавеса, стелился солярочный выхлоп.

— Товарищ капитан, — обратился к командиру Володя, — надо бы стопорить машину.

Командир зло глянул на него из-под козырька фуражки. Наверное, подумал: «Тоже мне советчик, из деревенских небось. Даже до боцмана не дорос, а туда же». Тем не менее он послушался, приказав «Стоп машине!».

Сторожевик прошел немного по инерции и встал, покачиваясь на волнах. Все, кто был на ходовом мостике, приникли к иллюминаторам.

Никакого следа от торпеды на поверхности воды не было. Но Володя ясно видел носовое ограждение. После пуска торпеды лодку сразу уравновесили забортной водой, и она скрылась из виду. Но выстрел был!

В середине войны немцы применяли два вида торпед. Одни — с неконтактным взрывателем G-7 стандартного калибра, 533 миллиметра (21 дюйм), длиной 718 сантиметров и массой взрывчатого вещества 28G килограммов, приводившиеся в действие паром на основе спиртово-воздушной смеси. Такие торпеды имели три режима хода: 30, 40 и 44 узла при дальности хода соответственно 12 500, 8000 и 6000 метров. Главным недостатком такой торпеды был тот, что она оставляла за собой пузырьковый след.

В середине 1943 года немцы стали применять другой вид торпеды — G7-T5, самонаводящиеся акустические торпеды «крапивник». Такая торпеда имела мощный аккумулятор и электродвигатель мощностью в 100 лошадиных сил, вращавший два винта в противофазе. При ходе торпеды она не оставляла следа, демаскирующего ее. Максимальная скорость торпеды была снижена до 24,5 узла при дальности хода 5750 метров. Прибор самонаведения взводился после прохождения торпедой 400 метров. Головка самонаведения была способна фиксировать кавитационные шумы винтов при скорости цели до 18 узлов на расстоянии до 300 метров.

Но и у этой торпеды оказался недостаток. После пуска она могла совершить циркуляцию и поразить саму лодку, приняв ее за цель. Поэтому после пуска торпеды командирам предписывалось срочное погружение на глубину до 60 метров. Секрет торпеды был разгадан, когда на Балтике нашим морским охотником M103 была потоплена немецкая субмарина U250 с двумя новейшими торпедами. Причем потоплена она была на мелководье.

Торпеды достали и изучили. По просьбе Черчилля Сталин позволил присутствовать при изучении торпед британским специалистам.

Сторожевик стоял, и ничего не происходило.

Командир усмехнулся:

— Вы, подводники, все такие трусоватые?

И в этот момент далеко за кормой прогремел мощный взрыв. Не найдя цель, торпеда самоликвидировалась.

Теперь уже улыбнулся Володя:

— Мы не трусливые, а осторожные. Неосторожные на дне лежат.

Командир покраснел: его уели при подчиненных — рулевом и штурмане. А главное — кто? Краснофлотец! Зычным голосом он приказал:

— Посторонним очистить ходовой мостик!

Володя пожал плечами и вышел. Это он-то посторонний? Но никому и ничего он доказывать не собирался. В конце концов, его задача — добраться до Мурманска, а там и Полярный, где база подплава, рядом.

Командир сторожевика решил лодку не упускать. Судно пошло вперед галсами, меняя курс. За корму с лоточных бомбометателей сбрасывались бомбы, установленные на разную глубину срабатывания.

Володя засомневался в успехе. Лодка, потратив две торпеды на относительно небольшой корабль и не добившись успеха, уже ушла из района.

Но упорство командира сторожевика было вознаграждено. После одного из взрывов глубинных бомб на поверхность воды вырвался воздушный пузырь и деревянные детали палубы подводной лодки.

Корабль застопорил ход и вернулся к месту повреждения лодки. Там уже начало расплываться соляровое пятно. Туда сбросили еще две бомбы, установив взрыватели на 60 и 100 метров. Но, вероятно, зря. Получив повреждения и набрав воды через пробоины, лодка затонула. Глубины в этом районе моря значительные, и лодку просто раздавит на глубине.

Сторожевик постоял у места потопления лодки с четверть часа. Штурман определил координаты потопления лодки, и сторожевик двинулся дальше.

Чтобы не мерзнуть, Володя забрался в кубрик лодки — на палубе одежду пронизывал ледяной ветер.

Уже ночью сторожевик входил в Екатерининскую гавань Полярного — он должен был забрать людей и следовать дальше в Мурманск.

Володя попрощался с матросами и сошел на берег. Для начала он прошел к дежурному по штабу бригады подплава: надо было отметить прибытие на службу — истекали последние часы его отпуска, иначе можно было оказаться в дезертирах. Кроме того, только дежурный мог сказать, где находится его «малютка».

И вот здесь случился облом. Лодка находилась в море.

— Сколько ждать?

— Сам понять должен, не могу сказать. Иди в казарму, отоспись да отдохни.

Володя поплелся в казарму — надо же где-то было есть и спать.

В казарме было достаточно прохладно, но он угрелся под одеялом и уснул.

А через два часа объявили подъем. Матросы вскочили и побежали умываться.

Володя с наслаждением потянулся. Чего вставать, когда лодки нет?

Но он просчитался. В казарму вошел старшина и увидел матроса на койке. От возмущения он даже задохнулся и покраснел:

— Это что такое? Встать!

Володя поднялся.

— Старший матрос Поделякин, четвертый дивизион подплава, — четко доложил он.

— Разгильдяй! Почему в кровати?

— Я только прибыл, ночь не спал, — попытался оправдаться Владимир.

— В наряд на кухню!

— Есть!

Спорить с начальством — себе дороже, это Володя знал четко со времен учебы в училище.

Он оделся, умылся и отправился на кухню. Там было работы непочатый край — мыть посуду, чистить полугнилую картошку, таскать воду. Одно было хорошо: сыт и в тепле.

Меж тем он заметно устал. После болезни и отпуска в работу втягиваться всегда тяжело, да еще и не выспался.

Следующую ночь Владимир спал как убитый, но вскочил утром по сигналу «Подъем», как и все. Он умылся, оделся, заправил койку и вместе со всеми отправился строем на завтрак, а потом — на политзанятия.

Так шел день за днем, пока через неделю в гавань не вошла его «малютка». Он ее сразу узнал, издалека. Однако холостого пушечного выстрела не было, стало быть — побед не одержано.

Когда лодка ошвартовалась, Володя отправился к причалу.

Подводники выглядели утомленными, лица их, заросшие недельной щетиной, были серыми от усталости.

Полтора месяца Володя не был на лодке. Вроде немного, а показалось — так давно.

Он доложил командиру о прибытии на службу после отпуска, а потом обнялся с Сашкой.

— Еле ноги унесли, — пожаловался тот. — Сначала самолеты нас засекли, отбомбились. Потом обнаружили конвой, так их сторожевики и тральщики глубинными бомбами засыпали. Так и вернулись ни с чем.

— Я рад видеть тебя в добром здравии! Соскучился я по лодке.

— Нашел о чем скучать! Не надоела? Ты лучше расскажи, где и как отпуск провел?

В поход лодка выходила в ненастную погоду. Летел мокрый снег, временами переходящий в дождь, дул небольшой ветер.

При погрузке в лодку разведгруппы командир сказал:

— Погодка в самый раз, с берега наблюдатели лодку не разглядят.

Услышав это, Володя подумал про себя: «Хорошо, что в такую погоду не бывает северных сияний, а то были бы как на ладони под прожекторами». Иногда северное сияние с разноцветными всполохами на небе досаждало сильно — лодка в перископ видит конвой, а близко подойти не может. Сверху свет льется, всполохи постоянно меняют цвет, и тени — от перископа, от рубки — сразу становятся видны. Для подводника вся эта неописуемая красота — лишь демаскирующий фактор.

Задание было простым: высадить разведгруппу на норвежский берег, затаиться и ждать. Причем в приказе оговаривалось, что никаких активных действий лодка предпринимать не должна. Единственное — можно ответить огнем, если их обнаружат и придется отбиваться. Видимо, разведчики должны были доставить на лодку и в штаб ценные сведения.

Под накидками у членов разведгруппы была немецкая горноегерская форма, вооружены они были немецкими автоматами. Серьезные ребята! Кстати, Володя вспомнил лицо их командира — полгода назад они уже высаживали эту группу.

В открытом море лодку стало раскачивать — волны хоть и небольшие, но били в борт. Сначала позеленели разведчики, а потом и некоторые члены экипажа лодки. Уйти бы на глубину, где качка не ощущается, но при этом сядет батарея. Пришлось идти надводным ходом. Только когда слева должны были появиться норвежские берега, невидимые сейчас за дождем, лодка ушла под воду.

Они подошли ближе к берегу. Акустик прослушал горизонт:

— Чисто, шумов не слышно.

Всплыв на перископную глубину, они осмотрелись. На скалах и в море никакого движения не наблюдалось.

Всплыв в крейсерское положение, они вошли в одну из самых многочисленных шхер.

Продвигались самым малым ходом. Шхеры у берегов Норвегии глубокие — линкор зайдет с его осадкой, но могут быть подводные скалы. На наших картах этих, очень важных подробностей не было — в отличие от немецких. И когда была возможность пользоваться немецкой трофейной морской картой, командиры судов считали это за везение.

Лодка остановилась рядом с берегом, плоским его уступом. Командир разведгруппы осмотрел с высоты ходового мостика скалы, кивнул:

— Сгодится, заберемся.

Группа сошла на берег. Лодка же вышла из шхеры и в кабельтове от берега погрузилась на тридцатиметровую глубину. Каждую ночь лодка должна была всплывать для подзарядки аккумуляторов и ждать условного сигнала по рации.

В Полярном, в районе Горячих ручьев, располагалась советская радиопеленгаторная станция. Служила она для перехвата радиосообщений с немецких самолетов, подводных лодок и кораблей. При радиообмене судов со штабами их засекали и определяли местоположение. Это способствовало безопасности проводки конвоев. Если в 1941 году немцы, находясь в состоянии эйфории от побед, планировали к осени захватить Москву и не обращали внимания на одиночные транспорты и конвои в северных морях, то с 1942 года положение резко изменилось. Суда союзников конвоями везли в Советский Союз вооружение, боеприпасы, топливо, продовольствие. Обратно, в Англию и США, везли стратегические грузы — хром, никель, ванадий.

Немцы спохватились и на острове Ян-Майен, Новая Земля, стали базировать по 10–15 подводных лодок для перехвата караванов. Приказы от штаба ВМС они получали по радио.

С 1942 года и наши, и союзники перехватывали сообщения и изменяли курс конвоя. Он проходил то южнее, то севернее острова Медвежий.

В конце 1942 года в Полярном была открыта английская станция радиопеленгования «Y» морской разведки Великобритании. Там же, в Полярном, на ротационной основе с 1942 по 1944 год базировались две-три английские подводные лодки. Союзники обменивались разведданными, и на перехват высылались торпедоносцы или подводные лодки. Англичане старались действовать самостоятельно.

Радиоразведка выполняла военную функцию, но у наших не хватало современного оборудования, а на кораблях радиопеленгаторов и вовсе не было — в отличие от немецких, английских и американских. Эти же станции позволяли принимать сообщения от разведгрупп, заброшенных в немецкий тыл.

Теперь, когда лодка погрузилась, болтанки и качки не ощущалось.

Экипаж поел всухомятку. На камбузе плиты были электрические, и для сбережения емкости батарей горячую пищу готовили только при надводном ходе, когда электроэнергией снабжал дизель. Поэтому погрызли американских галет, запили американским же консервированным персиковым соком и расположились отдыхать. По возможности, когда лодка стояла в ожидании, командир позволял команде отдых. Во время торпедной атаки, ухода из-под бомбежки, постоянных всплытий и погружений команде иногда приходилось сутками не спать, и это сильно выматывало экипаж.

На лодке стояла тишина. Зато проснулись бодрые, перекусили сухим пайком. А в полночь, после заключения акустика, что горизонт чист, лодка всплыла. Удалось провентилировать отсеки и довести плотность электролита в банках батареи до нормы. Кок успел приготовить горячее.

Сигнала от разведгруппы не было, и с рассветом лодка вновь погрузилась.

На следующий день ситуация вновь повторилась, но радист получил РДО от группы. Она гласила: «Ведем бой, просим быть на месте для эвакуации».

Командир задумался. Какой, к черту бой, когда разведчиков было всего четверо? Да они просто сдерживают немцев огнем и отходят! Надо им помочь, группа должна была забрать ценные военные сведения.

Капитан-лейтенант вызвал обоих торпедистов и двух трюмных машинистов — тех, кто был сейчас наименее востребован.

Когда все собрались в центральном посту, он сказал:

— Разведчики ведут бой и прорываются к берегу. Надо им помочь. Пехотному бою вы не обучены, и потому дело это добровольное. Все согласны?

— Так точно! — дружно ответила четверка.

— Тогда получите оружие, боцман выдаст веревку. Пока время позволяет, заберитесь на скалы. Веревка потребуется, чтобы забраться, а главное — спуститься по ней. Займите позицию повыгоднее, чтобы укрытие было. Как только разведгруппа зайдет на лодку, вы спуститесь сами. Старшим назначаю… — командир обвел глазами куцый строй, — …старшего краснофлотца Поделякина.

— Есть!

— Вопросы?

— Вопросов нет.

— Исполняйте!

Группе выдали оружие. Каждая пара получила по ручному пулемету Дегтярева — их всего-то на лодке два и было. Саша перекинул через плечо бухту веревки.

— Готовы?

— Так точно!

— Выходим.

Первым в рубку и на ходовой мостик выбрался командир. За ним, громыхая в тесной шахте оружием и запасными магазинами, стали выбираться подводники.

Волн в шхере почти не было, поэтому на берег они перепрыгнули удачно. Оттуда, цепляясь за камни, стали взбираться вверх. Быстро устали мышцы ног. Подводники ходили мало — где ходить на тесной лодке?

Пару раз они делали остановки, передыхая, пока не выбрались на плато — кое-где неровное, каменистое, заснеженное пространство.

Володя сразу определил огневые точки:

— Трюмные, ваше место здесь, за камнем. Саша, размотай веревку и понадежнее привяжи за камень. Когда разведчики спустятся к лодке, за ними по веревке соскользнут трюмные. Мы с Сашей уходим последними. Прикрывать отход разведчиков будете — по своим не попадите, они в немецкой форме. Огонь открывать по моей команде.

Саша с Володей устроили позиции метрах в пятидесяти от трюмных. Место удачное, за небольшой каменной грядой. Присоединив к пулемету магазин, еще три запасных они положили рядом.

Стояли, вглядываясь в сумерки перед собой, — лежать на камнях было невозможно, тело сразу охватывало холодом. Но и стоять было ненамного лучше — ветер на вершине дул с моря изрядный, пронизывающий.

Володя насторожился: показалось ему или и правда хлопки? Он стянул с головы шапку-ушанку. Стреляли на самом деле — явственно были слышны отдаленные выстрелы.

— Приготовиться! — отдал команду Володя и взвел затвор пулемета — «Дегтярев» стрелял с заднего шептала.

Торпедисты присели за каменную гряду.

На востоке начало всходить солнце, ночь уступала место рассвету.

Вдали показались черные точки. Они передвигались, стреляя куда-то назад, в невидимого врага, и снова перебежками подвигались вперед. Только их почему-то было три.

— Саш, у меня в глазах рябит или их трое?

— На самом деле трое, — не отрывая глаз от людей, ответил Саша.

Разведгруппа приблизилась к подводникам метров на триста, когда вдали, из-за скал, показались немцы. Они передвигались редкой цепью, но их было много. Скорее всего, рота, прикинул Володя.

Разведчики отстреливались и приближались перебежками. У немецкого МР 38/40 действительная дальность огня метров сто всего. Им бы бросить сдерживать немцев огнем и рвануть изо всех сил к берегу. Только откуда ребятам знать, что их здесь ждут и могут поддержать огнем? «Дегтярев» — оружие сильное, патрон винтовочный, и эффективный огонь метров на триста-четыреста вести можно.

Володя улегся на камни, взялся за пулемет и выставил прицел. Поймав на мушку далекие фигурки преследовавших разведгруппу немцев, он нажал на спуск и дал короткую очередь. Она предназначалась не столько немцам — все-таки еще далековато, сколько должна была показать разведгруппе, что их ждут и поддержат огнем. Однако разведчики, подумав, что немцы уже и здесь, залегли.

Сашка не выдержал. Вскочив, он сорвал с головы шапку и стал размахивать ею, крича:

— Братва! Сюда! Мы свои!

Услышали его разведчики или просто догадались, но, дружно поднявшись, стремительным рывком бросились вперед.

Немцы кинулись за ними.

— Огонь! — скомандовал Володя.

Загрохотал короткими очередями пулемет трюмных машинистов. Володя тоже дал несколько очередей по немецкой цепи.

Разведчики бежали к берегу, петляя на ходу. То ли от пуль уклонялись, сбивая прицел, то ли камни огибали. Вот они уже в сотне метров от Володи — лица видны.

Справа заливался очередями пулемет.

— Эй, трюмные! Поэкономнее! — крикнул Володя. А сам бил очередями по три-четыре патрона. Особенно высматривал офицеров и унтер-офицеров. Рядовые держали в руках автоматы, а командиры размахивали пистолетами. Вот их-то в первую очередь и выцеливал Володя. Углядит фигурку с пистолетом в руке, выцелит и даст очередь. А трюмные стреляли по цепи, не разбирая.

Не выдержав огня, немцы залегли.

Разведчики были совсем рядом. Тяжело дыша, они бежали из последних сил, уже не оборачиваясь назад. Получить неожиданную поддержку двух пулеметов — это как подарок ко дню рождения.

Подбежав к подводникам, члены разведгруппы дружно плюхнулись на камни.

— Спасибо, моряки, очень вовремя огоньком поддержали!

— Вы бы вон по веревке вниз спустились, все быстрее будет. Светает уже, лодке убираться отсюда надо, — не отрываясь от прицела, посоветовал Владимир.

— Поняли, морячок.

Разведчики переползли к камням, за которыми были позиции трюмных. По очереди они соскользнули по веревке вниз.

— Саша, дай диск и посмотри с берега, как там разведка.

Володя теперь не отрывал глаз от немцев. Как только они поднялись в атаку, дал по ним длинную очередь. Потом затвор клацнул вхолостую, и он сменил диск.

Подполз Саша:

— Разведчики уже на палубе.

— Ползи к трюмным, пусть забирают пулемет и спускаются. Ты наблюдаешь. Как только они спустятся, дашь мне сигнал, а сам — к лодке. Я ухожу последним.

— А почему ты?

— Приказ не обсуждается.

Обидевшийся Саша пополз к трюмным.

Вот скользнула вниз одна тень. Второй трюмный приподнялся из-за камня и дал длинную, на весь диск, очередь по поднявшимся немцам. Потом он перебросил ремень пулемета за спину, ухватился за веревку и тоже соскользнул вниз.

Саша проследил за ними с уступа, а потом крикнул Володе:

— Трюмные на лодке!

— Спускайся сам, — тут же отозвался Володя.

Как спустился по веревке Саша, Володя не видел — он заряжал в пулемет последний диск. Помня, что там всего 49 патронов, он дал очередь по поднявшейся в атаку цепи немцев, провел вдоль цепи стволом.

Но и немцы открыли по нему ответный огонь. По камням гряды застучали пули, высекая каменную крошку. До немцев было еще метров двести, и попасть в него пока можно было случайно, но огонь был плотным.

Володя дал очередь, и пулемет смолк — кончились патроны.

Не желая оставлять оружие немцам, он подхватил пулемет и, прикрываясь невысокой грядой, пополз к камню, вокруг которого была обвязана веревка.

Немцы, видя, что огонь прекратился, снова поднялись в атаку.

Володя упал за камень, схватил диск, что остался от трюмных, и привстал на колени. Пулемет на сошки не ставил — положил его тело на камень.

Немцы были уже в полутора сотнях метров и сосредоточили огонь по его бывшей огневой позиции — там поднялась каменная пыль.

Володя поймал на мушку немецкую цепь и дал очередь. При этом он успел разглядеть — за цепью были видны убитые. Стало быть, и он и трюмные не потратили патроны попусту.

Несколько немцев упали, но остальные продолжали оголтело переть. Вот уже сто метров их разделяет — видны разинутые рты, вспышки выстрелов, слышен нестройный крик а-а-а!!!

Володя дал очередь. Пулемет клацнул затвором и смолк. Времени спускаться по веревке не было — надо было прыгать с уступа. Было страшно, не хотелось вновь в ледяную воду, да и пулемет брать с собой нельзя: железяка тяжелая, непременно на дно потянет.

Чтобы не оставлять пулемет врагу, Володя швырнул его с уступа в море, потом вскочил и ласточкой прыгнул вниз. Глубины здесь большие, лишь бы на подводные скалы не угодить: тут метров двадцать пять высоты, мгновенная смерть.

Он с головой вошел в ледяную воду, и на мгновение перехватило дыхание. Вынырнув, увидел, что с палубы ему уже бросили конец. Володя ухватился за него, и матросы тут же втянули его на палубу. Все бегом направились к рубке.

На ходовом мостике их уже ждал командир:

— Все?

— Все!

— В лодку, отходим.

Подводники спустились в рубку, а потом — в центральный пост. Командир, как и положено последнему, задраил люк.

— Малый назад!

Лодка, стуча дизелем, выбиралась из шхеры.

Володю сразу переодели в сухое и дали стакан водки. Разведчики дружески хлопали его по плечу.

— Молодец, парень! Давай к нам, в разведку, — нам такие нужны!

Командир объявил срочное погружение. То ли разведчики украли что-то очень важное, то ли немцы засекли пеленгаторами лодку, но обозлились сильно.

Едва лодка стала погружаться, как по стали корпуса простучала пулеметная очередь, потом совсем рядом рванула бомба.

— Самолеты вызвали! Теперь надо на глубину!

Командир приказал опуститься на глубину в пятьдесят метров и идти курсом ноль. Ноль — это на север, в открытое море, подальше от негостеприимных норвежских берегов.

Сначала лодка шла полным ходом, но, когда отошли на десяток миль, перешла на малый ход. Аккумуляторы хоть и заряжены были, полный ход их почти истощил, плотность электролита сильно упала.

Малым ходом тащились часа два, потом застопорили ход. Лампы освещения светили уже совсем тускло.

В торпедный отсек пришел старпом:

— Где пулемет?

— Утонул. Я и сам на воде в одежде еле удержался.

— Казенное имущество, за него спросят.

— Мне за ним на дно нырнуть? — обозлился Володя.

— Ладно, придумаем что-нибудь.

Старпом ушел. Саша покачал головой.

— Лез бы сам наверх, на скалы, — казенное имущество собирать. Небось в штаны наложил.

— Служба у него такая.

Володя размяк, захмелел после выпитого, потянуло спать. Саша это заметил.

— Ты ложись, передохни, согрейся. Тебе переохлаждаться нельзя, а то снова в госпиталь попадешь.

— Тьфу на тебя!

Тем не менее он улегся в гамак, закутался в одеяло. Навалилась дрема, и он уснул.

Проснулся оттого, что через переборочный люк вливался свежий, прохладный воздух. От работающего дизеля по корпусу лодки пробегала мелкая дрожь. «Идем надводным ходом — неужели уже ночь?»

Володя выбрался из гамака и прошел в машинное отделение, где сушилась его одежда. Надел бушлат. А где же шапка? Не найдя свою, натянул на голову чужую — кого-то из мотористов — и выбрался наверх, на ходовой мостик.

Над головой было черное бездонное небо, полное сияющих звезд, под ногами спокойное море — редкая для этих широт и этого времени года погода.

На ходовом мостике было тесно. Штурман определял местоположение лодки, тут же находились двое вахтенных сигнальщиков и командир. Он покосился на Володю:

— Как здоровье?

— Вроде ничего.

— Ты только не заболей.

— Постараюсь.

— Разведчики тебя хвалили — очень вовремя огнем поддержал.

— Я не один был, трюмные тоже постарались.

— По приходе в базу рапорт в штаб подам, думаю — разведчики поддержат. Отметить надо, глядишь — медалью наградят.

Володя смутился: не из-за награды он с пулеметом на скалы забирался. Однако что скрывать — награду получить будет приятно. Но это уже штаб решит.

Один из сигнальщиков подал сигнал:

— Вижу судно!

— Всем в лодку, готовимся к погружению!

Подводники спустились в центральный пост, и лодка опустилась на перископную глубину. Транспорт шел почти на них.

— «Немец», водоизмещение три тысячи тонн, — определил командир.

А главное — рядом не было видно кораблей охранения. Жалко упустить такую лакомую добычу, когда она сама идет на охотника. Не возвращаться же в базу с торпедами?

— Боевая тревога! Торпедная атака!

Члены экипажа заняли места по боевому расписанию. Командир, стоя у перископа, выдавал штурману исходные данные для атаки — предполагаемую скорость, пеленг, дальность до цели. Данные дополнял акустик. Штурман построил классический торпедный треугольник.

— Торпедисты — товсь!

— Есть «товсь!»

— С десятисекундной задержкой первый и второй — пли!

Пошла первая торпеда, за ней через десять секунд — вторая. Трюмные уравновесили лодку — после выхода двух торпед нос ее запросто могло выкинуть на поверхность.

Нос, конечно, задрало, но дифферент быстро убрали. Торпедисты, штурман и командир смотрели на секундомеры. После 90 секунд последовал первый взрыв, а через десять секунд — второй.

Экипаж разразился радостными криками — на счету лодки еще одна победа.

Только радость оказалась преждевременной. Акустик доложил, что слышит шумы быстроходных кораблей. Это могли быть только военные корабли. Тихоходные транспорты своими винтами издавали более низкочастотный звук.

— Боцман, погружаемся на тридцать метров.

Когда лодка нырнула на заданную глубину, на поверхности послышался нарастающий звук винтов — его было слышно даже без аппаратуры. Акустик классифицировал шумы как сторожевые корабли — противника сильного.

Командир сначала приказал изменить курс, а потом застопорить ход. Объявили соблюдение тишины — были выключены многие приборы и механизмы.

Немецкие корабли — по определению акустика их было три — сначала ходили галсами. Потом шум винтов стих.

— Акустики лодку выслушивают, — прошептал Саша.

В этот момент по корпусу лодки раздался едва слышимый щелчок, потом еще и еще. Немцы применили новинку — гидролокатор. Лодку явно засекли.

Сверху донесся слабый шлепок о воду — немцы сбросили глубинную бомбу. Она взорвалась недалеко, и пошло — немцы сбрасывали бомбу за бомбой!

Командир подлодки дал ход и галсами стал уходить из опасного района. Когда взрывы стихали, лодка стопорила машину — ведь взрывы не позволяли немцам использовать акустику и гидролокатор. Поэтому они делали перерывы в бомбометании, чтобы определить позицию лодки.

Володя заметил закономерность — бомбы рвались чаще всего со стороны кормы и левого борта. А ведь немцы оттесняют лодку к берегу, понял он. Зачем? На минное заграждение!

Володя направился к командиру и доложил свои соображения.

— Я уже понял, — согласился тот, — только что делать?

— Как только немцы сделают перерыв в бомбометании, прорываться курсом ноль. Там открытое море, оторвемся.

— Батареи, — только одно слово и сказал командир.

Понятно было и без объяснений — аккумуляторные батареи садились. Но и на минное поле, в ловушку, устроенную немцами, идти было нельзя. Пройти через него без последствий — как выиграть в лотерею с ничтожным шансом.

Когда в очередной раз взрывы глубинных бомб стихли, лодка развернулась и полным ходом направилась на север, в открытое море. Она удалялась от своих берегов, от базы — но и от минного поля тоже.

Сторожевики кинулись вдогонку. Их скорость была выше скорости лодки. Один, наиболее настырный, шел почти над лодкой, сбрасывая бомбы.

Но подводникам пока везло. По команде лодка то погружалась на предельную рабочую глубину в пятьдесят метров, то всплывала на двадцать. Бомбы рвались то выше, то ниже, то за кормой, то перед носом. Затем сторожевики застопорили ход — лодка тоже.

Стояние продолжалось долго — около часа.

Неожиданно сторожевики ушли. Израсходовали запас бомб? Или появились другие задачи?

Командир выждал еще — вдруг ушли только два сторожевика, а третий остался ждать с заглушенным двигателем, ничем себя не проявляя, оставаясь в засаде?

Акустик напряженно вслушивался.

— Чисто на горизонте, ни одного подозрительного звука.

Лодка всплыла на перископную глубину. И в самом деле — ни одного корабля или самолета. Для немцев даже странно, обычно они старались добить обнаруженную добычу.

Лодка всплыла, по приказу командира запустили дизель и пошли надводным ходом. В этом районе моря минных полей не было — несудоходный район, но теперь до базы идти было дальше. Командир беспокоился — хватит ли топлива? По докладу командира трюмных машинистов, топлива было впритык.

Сигнальщики зорко смотрели за морем и небом. Начал лепить снег — мелкий, колючий, секущий кожу на лице и ограничивающий видимость.

Лодка шла максимальным ходом. Авиация в такую погоду не летает, надводным кораблям здесь делать нечего.

Когда батарея зарядилась, командир приказал заглушить двигатель — пусть акустик прослушает море. Результат был неожиданным:

— Слышу шум винтов подводной лодки: пеленг — сто тридцать, удаление — десять кабельтовых.

— Классифицировать можете?

— Попробую.

Сложно на удалении определить тип лодки, но командиру жизненно необходимо было знать хотя бы, наша это лодка или немецкая.

— Лодка застопорила ход, товарищ командир.

Надо отрываться. Неизвестная лодка идет подводным ходом, а «малютка» в надводном положении, и если дать полный ход, на дизеле она легко оторвется.

— Запустить машину; полный вперед!

Корпус лодки задрожал от запущенного двигателя. Лодка пошла вперед, с каждой минутой увеличивая скорость.

— Товарищ командир, вижу перископ! — доложил сигнальщик — Точно по корме!

Командир поднес к глазам бинокль.

Сзади виднелась головка перископа, рассекающая воду. Чужая лодка шла за ними. Ничего, попробуем оторваться!

Однако неизвестная лодка всплыла в позиционное положение. Рубка была точно немецкая — очертания уж больно характерные.

Над шнорхелем показалось облачко сизого дыма — немцы запустили дизели. Понятно, решили догнать и дать торпедный залп.

По очертаниям кормы лодка должна была быть VII серии. У лодок этой серии скорость хода под дизелем выше скорости «малютки» на три узла. Стало быть, приблизится и будет атаковать. Для удара наверняка немецкий капитан даст залп акустическими торпедами, и маневрирование не поможет.

Выход один: надо глушить двигатель и уходить под воду, а потом «Стоп машина» и соблюдение тишины. Тогда вражеский акустик не сможет определить их положение, и немцы их «потеряют».

Немецкая лодка догоняла.

— Всем на центральный пост, готовиться к срочному погружению!

Подводники в несколько секунд спустились в прочный корпус, командир задраил за собой люки.

— Стоп машина! Срочное погружение!

Зашумела вода в цистернах, и лодка, выпустив воздушные пузыри, ушла под воду. Набрав тридцать метров глубины, подводники остановили электромотор. Лодка неподвижно повисла в воде.

«Ну-ну, пусть попробуют нас отыскать!» — подумал командир.

Теперь акустики немецкой подлодки не помощники своему командиру. Только и свой акустик доложил:

— Товарищ командир, акустический контакт потерян!

Это означало только одно — немец тоже заглушил двигатель и ушел под воду. Теперь немецкие подводники будут выжидать, когда «малютка» себя обнаружит. Как только советская субмарина двинется, она откроет свое местонахождение шумом винтов. Ну что же, терпения нашим подводникам не занимать!

Минул час, второй… Из-за выключенных вентиляторов и приборов регенерации воздуха в отсеках стало жарко, душно, влажность в лодке возросла. На стали прочного корпуса начали конденсироваться капли воды, одежда подводников стала волглой.

Но первым не выдержал немец. Акустик доложил:

— Слышу слабый шум винтов.

Немец дал малый ход, явно провоцируя советского командира. Можно было бы развернуться и атаковать, но чем? Обе торпеды выпущены по транспорту, и лодка была фактически безоружна. Даже если обе лодки всплывут, на «малютке» слабая 45-миллиметровая пушка, немецкая 88-миллиметровая пушка на «семерке» значительно мощнее и дальнобойнее. Артиллерийского боя им не выдержать за явным преимуществом немцев.

Немецкий командир тоже видел нашу лодку в перископ и имел представление о противнике, зная характеристики «малютки».

Акустик продолжил:

— Лодка идет прямо на нас, дистанция один кабельтов.

«Он что, не понял, где „малютка“ находится? Ведь прет прямо на нас, так и до столкновения недалеко», — мелькнуло в голове у командира.

— Полный вперед! Боцман, право руля десять градусов!

Лодка дала ход и начала поворот.

В этот момент акустик закричал:

— Чужая лодка догоняет, повторяет правый поворот!

Тьфу! Это немецкие акустики доложили своему командиру, что слышат шум винтов «малютки», что дистанция между лодками катастрофически мала. И он принял решение отвернуть, причем туда же, куда и «малютка».

— Боцман! — принял новое решение командир. — Лево руля двадцать!

— Есть!

И в это время вновь доложил акустик;

— Слышу нарастающий звук винтов! — В его голосе явно зазвучали тревожные нотки.

Командир решил кроме курса поменять еще и глубину.

— Боцман, рули на всплытие, глубина двадцать метров!

— Есть! — отозвался боцман.

И в это время послышался крик акустика:

— А-а-а!

И раздался удар такой силы, что все, кто стоял, попадали на палубу. Погас свет.

Разведчики выскочили из камбуза в коридор, спрашивая:

— Что случилось? На скалу напоролись?

Люди мужественные, они боялись оказаться запертыми под водой в железной коробке, когда ничего вокруг не видно и когда от них ничего не зависит.

Командир сразу приказал:

— Электрикам дать аварийный свет! Всем осмотреться в отсеках!

Боцман растерянно произнес:

— Похоже, мы всплываем…

В тусклом свете аварийного освещения он ткнул пальцем в глубиномер. Лодка поднималась. С двадцати метров стрелка поползла влево: семнадцать, пятнадцать, двенадцать, десять.

— Кто приказал продуть цистерны? — Командир не мог понять, почему лодка идет вверх.

— Никто.

— Тогда почему? — Командир ткнул пальцем в прибор. Между тем стрелка была на семи, пяти метрах!.. Стала ощутимой качка. Лодка была уже почти на поверхности.

Боцман добавил неприятностей:

— Лодка не слушается рулей.

— Что в отсеках? — рявкнул командир.

Отсеки отчитались.

— В торпедном порядок.

И далее — все по очередности, вплоть до электромеханического.

Лодка всплыла.

По левому борту раздавался какой-то скрежет, и надо было срочно осмотреть лодку снаружи. Скорее всего, при столкновении под водой были повреждены рули. Худшего и придумать было нельзя. До своей базы еще идти и идти, а горизонтальные рули не работают.

Послышался приказ командира:

— Аварийной команде приготовиться к выходу!

А сам открыл люк в рубку, выбрался на ходовой мостик и тут же направился вниз.

В центральном отсеке было уже тесно — боцман, старпом, четыре человека аварийной команды… Среди них и Володя согласно расписанию.

Сообщение, которое прозвучало, было невероятным:

— Мы сцепились с немецкой лодкой горизонтальными рулями!

Чувствовалось, что командир растерян. Так вот почему лодка стала неуправляемой и всплыла — немцы попробовали всплыть, дав рули вверх! Лодка не слушалась, и тогда их командир продул цистерны балласта. Немецкая «семерка» значительно больше «малютки» водоизмещением, и она просто вытащила лодку на поверхность.

— Товарищ командир, дайте оружие! Пойдем на абордаж, пока немцы не очухались!

— Старпом, раздайте оружие! Всей команде — на центральный пост!

Ситуация была критической. Команда немецкой лодки значительно, почти вдвое больше, чем экипаж «малютки». Кто сейчас окажется быстрее, сильнее, бесстрашнее, тот и одержит победу, получив в качестве приза трофейную лодку.

Люди получали оружие. На лодке был один ручной пулемет, несколько карабинов, пистолеты офицеров и десятка два гранат.

Получив оружие, подводники поднимались по трапу вверх, в рубку, а оттуда — на палубу. Володя, получив карабин, загнал обойму в магазин, передернул затвор и выбрался на палубу в числе первых.

Из рубки немецкой «семерки» также выбирались на палубу немецкие подводники. Картина сцепившихся лодок их тоже шокировала.

Первым выстрелил из пистолета, личного ТТ, командир.

Володя выстрелил из карабина по немцам и бросился вперед — туда, где были горизонтальные рули, по которым можно было, как по мостику, перебежать на палубу немецкой лодки. За ним бежали другие матросы. А из рубки «семерки» появлялись немецкие подводники.

Хлопнуло несколько выстрелов, раздались крики. Подводники — не умеющая драться в рукопашной схватке пехота, а скользкая от воды узкая палуба — не траншея или поле боя.

Володя выбрался на палубу чужой лодки, передернул затвор и прямо из-под плеча выстрелил в набегающего немца. Вражеских подводников было значительно больше, и Володя испугался — сомнут ведь.

Со стороны нашей лодки ударили сразу два автомата и пулемет. Это стреляли выбравшиеся на палубу разведчики — на подлодке автоматов не было.

Внимание немцев разделилось. Часть из них стреляла по разведчикам, другая часть вступила в рукопашную схватку с русскими подводниками.

Володя перехватил карабин стволом к себе и ударил прикладом в грудь ближайшего немца. Тот упал, но за ним находился унтер. Он вскинул пистолет и выстрелил в Володю.

Володя заметил движение, когда унтер еще только поднимал пистолет, и попытался уклониться. Да где там, дистанция была всего метра четыре!

Грохнул выстрел, и пуля ударила Володе в голову. В глазах померкло, и он упал. А унтер, прошитый автоматной очередью разведчика, свалился в воду между лодками, где уже плавало несколько убитых. Форма подводников на обеих лодках похожа, все уже были порядком обросшие — не поймешь сразу, где немец и где русский.