(C) Кудрин О., 2005

(C) ВГТРК, 2005

(C) ЗАО "Издательский дом "Гелеос"", 2005

(C) ЗАО "Л Г Информэйшн Груп", 2005

Старая цыганка Ляля-Болтушка чувствовала, что ей совсем мало осталось. С этим миром она прощалась легко и даже радостно. А о чем жалеть? Жила долго, весело. Бывали, конечно, и горе и горечь. И нужда большая порой приходила.

Так ведь как же без этого? Без этого и счастья настоящего не почувствуешь.

Какое же мясо без соли и перца?

А лучше всего ей было от мысли, что там, по ту сторону мира, она встретит свою любимую внучку, красавицу Раду. Очень Ляля ее любила и никак не могла смириться с тем, что здесь, на этом свете, совсем мало с Радушкой пообщалась…

Но была и боль. Очень страшно оставлять шуструю, глазастую пигалицу — Кармелиту, правнучку. Как-то раз Ляля погадала ей, совсем еще маленькой, на любовь грядущую. И пожалела, что сделала это. Сколько же там всего накручено, наверчено в судьбе кармелитиной… Все у нее нехорошо пойдет, неправильно. И не по прямой дороге, отсюда — и туда, а колесом, по кругу бессмысленному. Целых пять раз круг жизненный обернется, прежде чем выедет Кармелита на колею правильную.

Радостную ли? Неизвестно.

Но правильную…

Тяжело оставлять малышку наедине со всем этим. И главное. — отец ее, Баро Зарецкий, в судьбе кармелитиной будет вроде как защитник, да не помощник (надо же, как в жизни бывает!).

Оттого и смотрела Ляля-Болтушка на Кармелиту с тревогой. Но сказать ничего не могла и не хотела. Только слезы, собиравшиеся в старушечьих глазах, выдавали ее тревогу. Кармелита, увидев их, всегда спрашивала: "Бабушка Лялечка, хорошая моя, ты что, умираешь?" "Да, — отвечала Ляля, улыбаясь. — Я теперь каждый день по чуть-чуть умираю. С тем и живу…"

Девочка не понимала ответа, но слово "живу" ее успокаивало.

Однажды, когда Ляле совсем плохо стало, она иначе ответила:

— Стой, Кармелита. А вот теперь я и вправду ухожу. Знаю: то, что сейчас скажу, все равно не запомнишь. В детской голове места много — быстро все выветривается. Но, может, хоть что-то в сердце останется.

И заговорила Ляля так, будто была уже не в этом мире, где есть "сегодня" и "завтра", а в том, где нет ни прошлого, ни будущего. И все видно, как на ладони:

— Как бы тебя, внученька, ни било на ухабах, терпи и не сдавайся.

Кривая, правду говорят, вывезет. Только в кибитку чужую не садись! И во двор свой не ходи! И подарков свадебных бойся! Но самое страшное — будь готова предать, чтобы спасти… Спасти… И не сдавайся…

На проводах Кармелита много плакала, но слова Лялины последние многажды повторяла, надеясь, что хоть что-то останется, где-то в душе запишется.

Света сидела перед мольбертом в ожидании. Всякий художник знает это предощущение образа. Оно возникает за секунду до того, как смутные мысли, чувства, запахи, звуки выплескиваются на пустой (пока еще) холст.

Но неожиданно в дверь позвонили. И все светины мысли материализовались, однако не на холсте, а в жизни. В образе ее лучшей подружки.

— Кармелита! Как ты здесь очутилась? У тебя же очередной домашний арест! Тебя что, отпустили?

— Ну, конечно!.. Никто меня не отпускал. Только ты никому не говори, что я здесь.

— Да кому я расскажу! Ты лучше… Ты говори! Что произошло?

— Я сбежала!

— Откуда? Из дому?

— Нет, с репетиции. Прямо из театра.

— Из театра? А что, там уже можно репетировать?.. Жаль, этот вопрос Баро Зарецкий не слышал. Его человеческими стараниями (и денежными вливаниями) бригада строителей расстаралась — за неделю так обработала заброшенный театр, что там уже можно смело выходить на сцену, не боясь провалиться в подвал.

— Да, Света. Репетировать можно. И сбегать оттуда можно. Отец же охранника нашего, Рыча, ко мне уже насовсем приставил. Он мне шагу ступить не дает.

— От кого же он тебя охраняет? — спросила Светка, в общем-то, заранее зная ответ.

— От Максима. От кого же еще!

— Понятно. А Максим о сегодняшнем побеге знает?

— Откуда? Я сразу к тебе прибежала.

— Это правильно. Здесь тебя никто искать не будет. А если и будет, я так спрячу, что в жизни не найдут.

— Подру-у-жка, — Кармелита нежно чмокнула Свету в щечку и тут же попросила. — Дай воды попить… в горле все пересохло… от волнения.

Представляю, что там сейчас с отцом. Ух, как же он на меня сейчас злится.

Кармелита жадно выпила стакан воды. И вспомнила старую поговорку: нет ничего слаще чистой воды и запретной любви. Как будто про нее сказано.

— Что ты собираешься делать? — поинтересовалась Света.

— Не знаю… — недавняя решительность Кармелиты испарилась, как вода из лужи.

И Света взяла инициативу в свои руки:

— Не дрейфь, подруга! Все будет хорошо! Прежде всего нужно сказать Максиму, где ты.

А Максим в это время сидел в своем гостиничном номере и думал, как ему жить дальше. От Кармелиты он не отступится. Никогда! И никуда из Управска без нее не уедет.

Что-то зацепило его в этой мысли: "Из Управска без нее не уедет…"

А с ней?..

В дверь резко постучали. И даже не постучали, а толкнули ее, пытаясь открыть. Но надежный, старого литья и сборки замок не поддался.

И уже только после этого постучали. Точнее — прогремели.

"Что-то случилось!" — подумал Максим и открыл дверь.

В номер ворвался Рыч:

— С дороги! — и тут же начал осматривать все закоулки.

На одном из виражей охранника перехватил Максим, крепко, как клещами, взял за руку:

— Дружище, постой. У меня что тут, проходной двор? Наверно, нужно было спросить разрешения войти, начать поиски?

— У кого, у тебя?

— Секундочку, — Максим, приняв театральную позу, оглядел комнату.

— А что, здесь еще кто-то есть? Вроде бы, нет. Да, думаю, разрешение нужно было спрашивать у меня…

Рыч судорожно сжал кулаки. С такой судорожностью облизываются пьяницы, завидев выпивку:

— Я сейчас "попрошу" у тебя разрешения!

— Попроси…

— Где Кармелита?!

— Не знаю!

— Слушай, парень, тебе что, неприятностей мало?!

— Да нет, с избытком.

— Так чего ж ты на рожон лезешь?

— Это я на рожон лезу?.. Нормально! Ты ворвался в мою комнату, устраиваешь допрос… Я же тебе сказал, я не знаю, где Кармелита. Это же не я работаю ее охранником…

Вот уж этой иронии нежная душа Рыча не вынесла. И он прорычал, в полном соответствии со споим прозвищем:

— Кармелита сбежала из театра! Если она сюда не приходила, где она еще может быть?

— Поздравляю! Кажется, это уже сотое убегание Кармелиты от ее доблестного охранника!

Рыч ударил Максима справа. Тот поставил блок. Слева — Максим увернулся.

И тут же ударом справа проверил Рычеву челюсть на прочность.

Охранник изобразил нечеловеческие страдания; Максим расслабился, опустил руки. Но, как оказалось, зря. Резким коротким ударом снизу Рыч ударил его в рану. И хоть под воздействием целебного бальзама она уже почти зажила, затянулась, все равно боль была нечеловеческая. Максим согнулся, как перочинный ножик.

Рыч не отказал себе в удовольствии рубануть его ребром ладони по затылку:

— Это на прощание. И учти, в следующий раз все может быть по-другому. А сегодня я добрый, — и ушел.

Максим доковылял до кровати. Пройти эти несколько шагов было очень трудно. Он упал на кровать, уговаривая рану не болеть так уж сильно. Но боль разыгралась, как симфонический оркестр. И больше всего в ней было резвого огня скрипок. Но Максим с детства, с веселой поры мальчишеских уличных драк, умел дирижировать своей болью, убирая резкие и громкие звуки, сводя ее к мягкой свирели.

И вот боль совсем затихла.

Зато раздался громкий телефонный звонок.

Максим, не слезая с кровати, взял телефонную трубку.

— Алло. Света? Как дела? У меня все нормально. Что? Кармелита у тебя?!

Очень хорошо. Вы никуда не уходите, я буду минут через пять! Я говорю, не уходите никуда! Ага… Давай, пока!

Максим привстал с кровати. Боль хотела было вернуться, но он уговорил ее не делать этого.

Максим вышел из гостиницы. Рыч следил за ним из старого, давно уже опробованного места. Но Макс сразу же заметил слежку. И не столько даже заметил, сколько почувствовал своим израненным нутром.

"Ну-ну, — подумал Максим. — В бою тебе повезло, а в хитростях я все равно буду первым!"

Рана побаливала, самую малость, но не утихала. Надо же, как ловко угодил кулак охранника. И вдруг Максим остановился…

А что если Рычу не просто повезло, что если он не случайно ударил в это место? Макс припомнил свой недавний, недолгий поединок. Разобрал его мысленно в деталях. И понял, удар Рыча был не случайный, а хорошо подготовленный. Он бил наверняка, хорошо зная самое слабое место. А это могло означать только одно: ножом в прошлой стычке его пырнул именно Рыч.

Вот только, кто приказал ему это сделать: Баро или еще кто-то… А может быть, он сам решил избавиться от надоевшего гаджо. Хотя, нет, это вряд ли.

Рыч из таких, что бесплатно ничего делать не станет. Скорее всего, он выполнял чей-то заказ. Но делал это радостно, совмещая приятное с полезным…

Максим даже не представлял, насколько близки к истине его рассуждения.

Жаль, следователь Бочарников их не слышал.

Макс уже достаточно долго жил в этом городе, чтобы знать, как уйти от назойливых "друзей", с которыми ему совсем не хочется увидеться. Есть в Управске такая замечательная пиццерия "Неаполитано". С несколькими черными ходами. И девушки официантки там все симпатяшки — всегда помогут.

Максим заскочил в пиццерию. Подбежал к официантке Любочке:

— Привет!

— Привет. Куда торопишься?

— Да так, в прятки играю. Люба, значит так. Я в подсевку. А ты пареньку цыганскому, с которым мы гоняемся, скажешь, что я через черный ход вышел.

Договорились?

— Ой, Макс. Ребенок ты. Теперь пора уже в другие игры играть. — Любочка, ты, конечно, права. Но некогда. Все — я прячусь.

Едва Максим скрылся в подсобке, как в пиццерию зашел Рыч.

Люба, слегка покачивая аппетитными бедрами, пошла ему навстречу:

— Здравствуйте, хотите пообедать у нас? Или просто перекусить? Пиво.

Пицца. Десерт…

— Да нет, я хочу отбивную котлету сделать…

— Извините, но у нас в меню…

— Не волнуйся. Я ее без вас сделаю. Слышь, девочка, как тебя… — Рыч всмотрелся в бейджик на груди девушки (а заодно и в саму грудь). — Люба!

Любаша, тут один паренек, светленький такой, не заходил?

— Заходил. А вам-то зачем?

— Ну как зачем?! Ну… — нет, определенно общение с официанткой сбило охранника с толку, он не мог собраться и соврать с банальной убедительностью. — Он — друг мой. Я ему кричал издалека… А он все не слышит. Видно, торопится куда-то…

— А, ну если друг, тогда другое дело, — смилостивилась Любаша. — Туда ваш приятель пошел, через черный ход вышел…

— Да? Спасибо! — Рыч побежал в направлении, указанном девушкой.

Как только он вышел из пиццерии, все официантки дружно засмеялись. И потом еще долго обсуждали любашино умение сбивать мужиков с толку в любой ситуации.

Не успела Света поговорить с Максимом по телефону, как снова раздался звонок. Звонил отец. Сказал, чтобы она его сегодня домой не ждала.

Это не было сюрпризом — Света уже привыкла, что отец часто не ночует дома. Все время где-то мотается. Ездит в командировки, чаще всего не очень далекие. Но что поделаешь — адвокатская работа нелегкая. Да к тому же и мужчина он еще не старый, имеет право на личную жизнь.

Максим вихрем ворвался в светину студию. Кармелита бросилась ему навстречу:

— Максим!

— Кармелита!

Света почувствовала себя лишней, подхватила сумку, взяла ключи и уже в дверях, мимоходом, сказала:

— Ну, ребята, вы тут пока… пообщайтесь. А я пойду куплю чего-нибудь к чаю, — и подмигнула Кармелите.

Максим крепко обнял любимую. И она подумала, как же это все так получилось, еще недавно боялась думать о нем, сторонилась. А теперь позволяет ему обнимать себя. Увидел бы отец… Или Миро…

— Максим, я сбежала! Для тебя. К тебе…

— Я знаю. Ко мне уже приходили. Что случилось?

— Отец с Бейбутом опять начали договариваться о нашей свадьбе. О моей с Миро. Мне стало противно. И я убежала. Я просто не могла там оставаться…

Понимаешь… Понимаешь, мне показалось… Если бы я там Осталась, там, рядом с ними, то это бы означало, что я согласна. А я не согласна.

— И я не согласен.

Максим утопил свое лицо в ее волосах. А потом вынырнул из этого душистого океана, и они поцеловались.

Максим как-то неловко повернулся, и боль в потревоженной ране вновь скрючила его.

— Что с тобой, Максим? Что?

— Так… Ничего… Ранка побаливает. Немножко…

— Ляг! Ляг! Болезный ты мой. Нельзя тебе было из больницы уходить, не долечившись.

Кармелита села на диван, а Максимову голову уложила себе на колени. Так хорошо, таксладко было гладить его волосы.

— Макс, почему у нас все так сложно?

— Ты потерпи немного. Мы что-нибудь придумаем…

— Что тут придумаешь? Мой отец слышать о тебе не хочет.

— Да. И тайком мы встречаться тоже уже больше не можем. Нельзя убегать из тюрьмы каждый день.

— Нельзя. Не надо, не говори, Максим, о тюрьме. Беду накличешь. А убегать можно. Но очень уж трудно. И потом, почему мы должны прятаться?

После ее слов Максим вспомнил, о чем думал у себя в номере, пока не пришел Рыч:

— Знаешь, Кармелита, я сначала хотел сбежать из Управска. А потом твердо решил, что без тебя никуда отсюда не уеду.

— Да, милый, я знаю… Я верю тебе…

— Так вот. Твой отец хочет, чтобы я уехал из этого города. Хочет?

— Да.

— И я уеду.

— Как?

— Кармелита перестала гладить его волосы, застыв в напряжении. — Очень интересно…

А Максим засмеялся, довольный произведенным эффектом:

— Да-да, уеду. Но только вместе с тобой! Представляешь, убежим куда-нибудь далеко-далеко, в такое место, где нас вообще никто не найдет.

Кармелита задумалась, от одной этой мысли — она останется с Максимом, вдвоем, навсегда — стало тепло и хорошо. Но потом вспомнила об отце, жестком, властном, порой грубом. Но таком близком… И снова стало больно.

Максим почувствовал ее сомнения.

— Что… Что тебя останавливает?

— Мой отец… Я для него — все. Если я его брошу, вот так… Он мне этого никогда не простит.

— Но он же не может, не имеет права так вмешиваться в твою судьбу, если он тебя любит. Действительно любит.

— Это ты так думаешь. А он считает, что имеет. Для него наши законы важнее моих глупых переживаний! Ведь все наши так жили, женились, выходили замуж веками. И ничего — выжили. А что такое одна маленькая глупая Кармелита против многих веков истории?

— Очень много! Для меня Кармелита — это очень много. Это все! Мы поженимся. Поживем отдельно. А потом вернемся, и тогда он поймет, что был неправ.

Кармелита грустно улыбнулась:

— Ты хоть сам-то веришь в то, что сказал? Максим вскочил с дивана.

— Верю — не верю… Не знаю! Только… Ну не может же это все продолжаться вечно. Нельзя играть в прятки с собой, с судьбой, со всеми.

Кармелита, рано или поздно ты все равно должна будешь сделать выбор. Так почему не сделать его сейчас?

Выбор… Легко сказать — выбор. Предать Максима, оставшись с отцом. Или предать отца, уйдя с Максимом. Попробуй тут выбрать.

— Да, Максим, ты прав. Только не торопи меня, ладно? Дай мне время подумать. Хорошо?

— Конечно. Я тебя понимаю… Кармелита решительно встала:

— Все… Мне пора. Отец, наверное, весь город поднял на уши из-за меня.

— Я тебя провожу.

— Нет, не надо. Я не хочу, чтоб у тебя появились новые раны. Я пойду одна. Прощ…Тоесть, нет. До свидания.

Кармелита поцеловала любимого и пошла к выходу. Потом вернулась и вновь поцеловала. И снова направилась к выходу. Но теперь уже Максим догнал ее. И они снова начали целоваться.

В конце концов, Кармелита взяла себя в руки, вырвалась из объятий и пошла к двери. Не оборачиваясь, ничего не говоря, не прощаясь. У нее не было сил для всего этого. Она кусала губы, чтобы не закричать, не расплакаться от боли и безнадеги.

А Максим поступил проще. Он отпустил боль в ноющей ране. Позволил ей занять все тело, все мысли, все чувства. Он тоже очень не хотел заплакать — ведь это было бы не по-мужски.

Что происходит?

Астахов ничего не понимал. Прошла уже неделя после того, как он отправил Зарецкому факс с предложением о переговорах. А от того ни слуху, ни духу.

А еще Антон. Опять Антон. Снова Антон. Как же он устал от своего сыночка. Не зря он, Астахов, так хотел дочку. Странно. Все мужчины хотят сыновей, а он ждал дочку. Эх, если бы не то несчастье с его первой женой…

Сердце забилось часто-часто. Давно уже Николай Андреевич не распускал себя так. Сейчас придет этот юный мучитель и снова нужно будет ему что-то объяснять, упрашивать, терпеть его капризное хамство, его иронию (если б он так работал, как языком мелет!).

Антон вошел в кабинет примерным пай-мальчиком:

— Папа, о чем ты хотел со мной поговорить?

— Сначала я хотел тебя уволить. Потом передумал.

— Спасибо! Нет, правда — спасибо.

— Я решил перевести тебя на новую работу! Антон оживился, в голове со скоростью калейдоскопа мелькали виды и картинки его будущей работы.

— Интересно! — совершенно искренне сказал Антон.

— Но учти, сынок. Работа — самая простая, не престижная…

Сынок чуть приуныл. Судя по всему, назначит управлять какой-то дырой, какой-нибудь мелкой торговой точкой.

— Отец, я на все готов, — сказал он, впрочем, уже без прежней искренности. — Что за работа?

— Ты будешь работать заправщиком. Антон подскочил на кресле, как ужаленный.

— Что-о?! Подожди… Ты хочешь, чтобы я заправлял чужие машины?! Да?

Чтобы я кланялся вонючим водилам с черными пальцами? Ты вот этого хочешь?

Отец!

— Молчать!!! — Астахов заорал так, что не удержатся на высокой ноте и дал петуха. — Молчать, — повторил он еще раз, уже спокойно.

Антон затих.

— После всего, что ты тут натворил, не смей со мной спорить. Больше никакой демократии и никаких обсуждений! Это не для тебя. Ясно? Ты будешь работать там, где скажу я!

— А если не буду? — попробовал восстать Антон.

— Если не будешь… Если не будешь, ты просто уйдешь из дома. И никакая мамочка тебе не поможет. Будешь жить на то, что заработаешь сам.

— Заработаю.

Антон вышел из отцовского кабинета совершенно спокойно и пошел в мамин кабинет.

А уж там плюхнулся в кресло и закатил истерику:

— Ну, спасибо тебе, мамочка, удружила, блин! Тамара забегала вокруг него, как наседка:

— Что? Что еще? Что случилось?

— Ничего! Все замечательно! Знаешь, что он мне предложил?! Наш папашка!

Быть заправщиком на бензоколонке!

— Простым заправщиком?

— Ну что ты прикидываешься? Что прикидываешься? А то ты не знала!

Тамара присела на подлокотник кресла. Все, в общем-то, неплохо. Могло быть и хуже.

— Успокойся, сынок. Не произошло ничего страшного. Ты только подумай.

Между прочим, твой отец именно так и начинал. На бензоколонке. И с тех пор, смотри, чего добился!

— Так это же он!

— А что тебе мешает быть таким же?

— Все мешает! Надо мной смеяться будут!

— Ничего! Посмеются и перестанут. Для тебя главное — уважение отца.

Антон промолчал. Хорошо уже, что не стал спорить.

— Сынок, ты должен доказать отцу, что его интересы для тебя не пустой звук! Что по работе ты все можешь! Вот тогда отец будет тебя уважать!

Антон вышел из маминого кабинета озадаченный. А может, она и права, может, на самом деле не все так плохо. Надо обдумать. А где лучше всего думается? Ну конечно же в ресторане. И Антоша махнул в "Волгу".

А в VIP-кабинете ресторана уже сидел Форс. И это было очень вовремя. В одиночестве хотелось волком выть, а тут все же родная душа.

Выслушав рассказ своего юного друга, Форс предложил поднять рюмку за новое назначение. Антон всмотрелся в лицо собеседника, не издевается ли?..

Да нет, вроде всерьез.

Опрокинули по рюмашке, после чего Леонид Вячеславович заговорил спокойно, щадяще, по-родительски:

— Ничего, не волнуйся. Все устаканится. На заправке ты недолго проработаешь! Не враг же отец своему сыну!

— А ведет себя, как враг! Денег не дает, даже из дома грозился выгнать!

А много там, на заправке, заработаешь? Не то, что на сигареты, на спички не хватит!

— Да, уж… Это точно — дело молодое. А тебе ведь и девушку в ресторан сводить надо… или в кино… Правда?

— Что да, то да…

— Кстати, как там у тебя дела с моей Светланой?

— Нормально. Она хорошая. С ней приятно общаться…

Форс просветлел. И внутренне отругал себя за это. Уж он-то хорошо знал цену и Антону, и его похвале. А все равно приятно, когда о дочке хорошо отзываются.

— Ничего, Антон… все наладится… — подобрел еще больше Форс. — А пока вот тебе… — протянул Антону крупную купюру. — Возьми.

— Нет. Не надо. Вы что…

— Обижаешь… Я же по-дружески. Пригодится. Купишь своей девушке какой-нибудь подарочек. Да смотри, пооригинальней.

— Хорошо. Спасибо…

— А отца слушай! Делай все, что он скажет, не надо его сейчас злить. У него сейчас много дел. Я вот, кстати, сейчас поем и уеду на денек по нашим общим делам.

Антон просветлел: вот здорово! Форс уезжает, значит, можно спокойно к Свете поехать поплакаться на свою несчастную жизнь.

Но перед этим обязательно нужно заскочить в автосервис, к Игорю. Так сказать, представиться новому начальству.

Игорь встретил Антона деловито, с начальственной благожелательностью.

— Привет. Все-таки пришел? Поздновато. Почему опаздываем?

Антон, не ответив, отвел взгляд.

— Парень, пойми одну вещь: я здесь главный. А как любой начальник, должен требовать со своих подчиненных…

На этот раз Антон не дал договорить до конца:

— Слушай, я пришел сюда работать, а не выслушивать нотации.

— Отлично, — благодушно улыбнулся Игорь. — Понимаю. Сам не люблю поучений. Работа — главное. Итак, на сегодня я тебя прощаю. Но на будущее запомни — я опозданий не потерплю.

— Я это уже понял!

— Тогда можешь приступать к работе.

— Что, прямо сейчас?

— Да. Прямо сейчас. А чего тянуть-то? Клиенты ждать не будут. Вот тебе униформа…

Игорь достал из шкафчика и протянул Антону какие-то ужасные комбинезон, рубашку, бейсболку…

Черт! Черт! Черт! Антон уже представлял, как он приедет к Свете, пожалуется ей на всех. Она его утешит, успокоит, напоит чаем, а может, и чем покрепче.

И тут эта ужасная одежда, эта мерзкая работа.

Антон взял униформу в руки и тут же швырнул ее на стул.

— Я этого не надену!

— Не понял. Ты что здесь устраиваешь?!

— Ничего! Просто я в этом работать не буду!

— А ты что, какой-то особенный? По-моему, нет. Так что, взял форму и пошел переоделся! Без формы я тебя на заправку не пущу!

— Почему?!

— А потому, что правила нельзя никому нарушать. Понял, сынок?!

— Во-первых, я тебе не сынок! А во-вторых, какая разница, в чем я одет?

— Большая! На нашей заправке все работают в одной форме! Ясно?!

— Ясно. Но я — не все. Тебе ясно?! И вообще, пошел ты со своей формой и со своей заправкой тоже! — Антон направился к выходу

— Я тебе прогул засчитаю!

— Да сколько угодно!

И Антон уехал за подарком для Светы.

Конечно же, он понимал, что рискованно так начинать первый рабочий день.

Но, с другой стороны, надеялся как-нибудь выкрутиться. Зато и польза от этого демарша немалая. Пусть Игорь сильно не заносится, он должен понимать, с кем имеет дело.

Да и куда сегодня начинать работу — поздно уже.

А вот с завтра, с утра, с новыми силами…

Работу вообще всегда хорошо начинать с завтрашнего дня. И никогда — с сегодняшнего.

Максим подождал, пока уйдет Кармелита. И при этом все же не дал себе заплакать. Хотел уйти, но не мог этого сделать, пока не пришла Света. Мало ли, а вдруг она ключи не взяла?

Света пришла веселая, радостная, со всякими вкусностями к чаю: печенье, пирожные, бальзам, ликерчик… Увидев, что Максим собрался уходить, очень расстроилась:

— Вы что, уходите? Так нечестно. Я тут столько всего накупила.

Максим ободряюще улыбнулся:

— Спасибо, но ты уж извини. Пора. Кармелита вообще давно ушла. А я тебя ждал, чтоб попрощаться.

— А это все куда, кому? — Света показала на покупки.

— Извини, Светочка. Но мне пора. Девушка махнула рукой:

— Да ладно, иди. Вот так — делай людям добро.

— Пока, Света. Спасибо тебе — ты настоящий товарищ!

Едва выйдя за ворота, Максим встретился с Антоном. Тот, правда, его не сразу заметил — мешал большой, ярко упакованный сверток в руках. Зато уж когда заметил, то удивился неимоверно:

— Ну и что ты здесь делаешь?

— Ничего.

— Ничего себе ничего! Тебе что, одной цыганочки мало. Да? Решил еще и за Светкой приударить?

— Дурак!

— Не спорю. Конечно дурак, что за двумя не бегаю, как ты, умный.

— Отстань, Антон! Это не твое дело, что я здесь делаю!

— Не мое? Да? Ты всегда стоишь у меня на пути, Максим Орлов!

— Да вот, к сожалению, не всегда.

— Интересно, что это ты имеешь в виду?

— Бульдозер на кладбище, как это не удивительно. Ну что молчишь?

Возразить нечего?

— Да, положим, бульдозер на кладбище пригнал я. Но отец начальником оставил тебя, и ты недосмотрел.

— Слушай, да ты совсем совесть потерял. Хвати разводить демагогию. Ты же просто подставил меня.

— Хочешь сказать, я виноват в твоем увольнении?

— Конечно! А кто же еще?

— Ты! Ты сам виноват. А что же ты не защищался? Надо было отцу сказать правду, если такой весь белый, пушистый и невиновный, Максим посмотрел на Антона с брезгливостью: вот этого человека еще совсем недавно он считал своим лучшим другом…

— Я все понял. С тобой бессмысленно говорить. Ты знаешь, честно говоря, я даже рад, что мы теперь вместе не работаем.

— Ты знаешь, я тоже рад этому.

— Прекрасно! И еще, я очень доволен, что больше никогда в жизни не буду иметь дело с таким вот редким…

Антону уж очень не хотелось слышать окончание фразы:

— Стоп! Стоп! Ты выражения-то выбирай! Ладно?

— А то что? Что случится? Что? У меня уже хуже не будет. А еще… я не удивлюсь, если узнаю, что меня из-за тебя порезали.

— Из-за меня?

— Из-за тебя!

— А я-то здесь причем! Меньше за цыганочками бегать надо!

— Что?! Повтори!

— С удовольствием! Меньше за цыганочками… Теперь уж Максим не дал договорить и, схватив Антона за шею, прижал его к стене.

И тут светлым ангелом миротворцем явилась Света.

— Максим, Антон, что случилось? Прекратите!

— Да так, поговорили, — Максим отпустил Антона и, резко развернувшись, пошел прочь.

Антон же остался стоять, с цветастым подарком в руках. Вид у него был жалкий. Впрочем, именно так он и хотел бы выглядеть в эту секунду.

— Ой, горе ты мое! — выдохнула Света. — Пошли чай пить…

Вот и пригодились все светины покупки. Было хорошо, уютно. Тянуло на откровенность.

— Ну? Признавайся, — в конце концов не выдержала Света. — Что у вас там с Максом произошло?

— Да ничего. Он же сказал тебе — просто поговорили. И все.

— Ага. Слышала я, как вы "просто поговорили"! На весь подъезд.

— Ну, немного погорячились. С кем не бывает? Свет, ты лучше другое скажи. Я… сегодня… могу у тебя остаться?

— В смысле?

— Я могу у тебя переночевать?

— Нормально. А как же отец?

Света уже знала, что никакой отец сегодня не придет, но, на всякий случай, хотела проверить реакцию Антона.

Но ведь и Антон знал, что Форс сегодня уезжает с ночевкой. Поэтому он вполне мог себе позволить изысканно благородное поведение.

— А что отец. Поговорю с ним по-мужски. Объясню, что так сложились обстоятельства… Не в мою пользу.

— Господи! Какие обстоятельства? Что там у тебя еще случилось?

— Я не могу сегодня прийти домой…

— Почему?

— Отец послал меня на заправку работать, соответственно, заправщиком. А я туда пришел и надебоширил.

— Молодец! И зачем? Неужели непонятно, что это просто воспитательные работы…

— Светочка, давай не будем об этом… Знаешь, я сегодня уже устал говорить на эту тему. Просто скажи, я могу у тебя остаться?

Света задумалась.

А Антон тем временем начал разматывать подарок, который принес.

Ну, тут уж никакое женское любопытство взаперти не удержишь.

— Ой! А что это у тебя? — спросила Света.

— Эхо? Так, пустячок, безделушка. Вещица одна. Подарок. Тебе.

— Мне? — Да!

Под яркой оберткой оказался солидный футляр. А в нем…

Антон достал из футляра саксофон.

Света всплеснула руками в восторженном изумлении.

— Ой! Неожиданно!

— Я бы сказал, оригинально, — сказал Антон, вспомнив пожелание Форса.

— Да уж, оригинальней не придумаешь! А по какому случаю?

— А обязательно нужен случай? Я просто хотел тебе сделать приятное. И все. На, бери!

Света взяла саксофон, повертела его так и этак.

— Слушай, а ты играть на нем умеешь?

— Нет.

— И я не умею.

— Я не понял. Тебе что, не нравится?

— Почему? Нравится. Очень нравится…

Какая же загадка скрыта в красивых, неожиданных и бесполезных подарках!

Почему так происходит — бог весть! Наверно, для того, кто их получает, бесполезность становится синонимом бескорыстия.

Света вертела серебристый инструмент в руках. И мысль, вертевшаяся у нее в голове, была настолько же глубока, насколько логична: "Ну разве может быть плохим человек, который принес такой неподражаемо красивый подарок?!"

— Ладно, оставайся. Но учти, спать будешь на раскладушке!

— Конечно. Хорошо. Спасибо… — сказал Антон и подумал, что, пожалуй, те же слова стоило сказать в обратном порядке. Смысл тогда получился бы несколько иной. Более игривый что ли…

За неделю заброшенный театр совершенно преобразился. Спасибо Баро.

Бригада ромалэ-строителей поработала как для родных. Нет, это, конечно, еще не конфетка. Но репетировать уже можно. Еще неделька — и можно давать представления!

А цыгане в театре, на репетициях все как-то распушились, окрылились.

Каждый мужчина чувствовал себя Николаем Сличенко. Каждая женщина — Валентиной Пономаревой. Все радостно обсуждали, что, где, как можно приладить, и кто откуда будет выходить.

Более того, у каждого открывались новые таланты. Скажем, на дощатом полу выяснилось, что Степан потрясающе бьет чечетку. А уж когда в степ-кордебалет к нему поставили детишек Розауры, номер получился — хоть сейчас за телевидением посылай.

Однако же, и это все были пустяки, пока однажды на репетицию не пришел, чуть смущаясь, Сашка.

Бейбут встретил его с широкой улыбкой:

— А, Сашка! Заходи, заходи. За шкуркой медвежьей пришел? Созрел все-таки для большого искусства?

— Да нет, — нерешительно сказал Сашка. — Я лучше спою… можно?

— Чего? — удивился Бейбут. — Ты же раньше не пел!

— Ну, не пел. А теперь попробую. Можно?

— Ну что ж, попробуй, — великодушно ответил главный режиссер Бейбут и прокричал на весь зал. — Так. Тихо все! Сашка петь будет!

Все заинтересовались, подтянулись к сцене. Что Сашка за певец, в таборе знали. Поэтому раздались смешки.

Но Сашка мужественно вышел на сцену, откашлялся и..

Да, действительно запел. А не заорал, как это у него получалось раньше.

Пел он классику — "Очи черные". И как же у него, черт возьми, здорово получалось. Как точно, как страстно интонировал он в нужных местах. И голос сильный. И слух, оказывается, — безукоризненный. Просто человек раньше не верил в себя, а теперь — поверил!

Сашка допел романс. И в зале повисла та недолгая пауза, когда еще никто не хочет верить, что песня закончилась. Но все уже понимают, что это так. И в следующее мгновение цыганский зал неистово зааплодировал. Многие кричали: "Браво!". Весело, смеясь, но в то же время серьезно, без издевки.

Сашка смотрел со сцены с испугом: а вдруг насмехаются?

Но аплодисменты не смолкали. Да нет, похоже, и вправду понравилось.

— Ну и голосище! — высказал всеобщее мнение Бейбут. — Что ж ты раньше-то молчал?

— А то! Хотя, если честно… Я, в общем-то, и сам не знал…

Все опять засмеялись. И тут же начали подкалывать:

— То-то ты Сашка в пизной у Маргоши дольше обычного засиживаешься.

Мы-то думали "амор" или "аморал", а там "репертуар".

— Да не "репертуар", а "репетиция", бестолочь! — возразил кто-то в зале.

— Да нет же, нет! — высказал кто-то еще одну версию. — Это у Сашки от пива голос прорезался.

И, удивительная вещь, юморной, взрывной Сашка ничего никому не ответил (вот что искусство с человеком делает). Он только робко спросил у Бейбута:

— Так как? Я буду выступать?

— Ну что, ромалэ? Дадим Сашке шанс? — повернулся Бейбут к залу.

— Да! — в один голос ответили цыгане.

Перед тем как выехать из Управска, Форс решил заглянуть на огонек к Зарецкому.

А Баро сидел за столом озадаченный донельзя. Перед ним был чистый лист бумаги. Он его нашел пару минут назад под телефонно-факсовым аппаратом. Если говорить строго, лист был не совсем чистый — факсовая бумага с реквизитами того, кто отправлял это странное послание. Но кроме этих официальных цифирок на листе не было ничего, ни единого знака! Баро проверил телефон по справочникам. Оказалось, это номер приемной Астахова.

Интересно, что бы это все могло значить?

Баро протянул Форсу факсовый лист.

— Вот! Оказывается, неделю назад пришел факс от Астахова.

— Да-да, очень интересно, — Форс взял бумагу повертел ее и так, и этак. — Забавно! Это что, новый вид факсовой тайнописи. Его как, надо над огнем подержать? Или уксусом протереть, чтоб текст выступил? Не удивительно, что вы неделю над его разгадкой бьетесь.

— Нет же, я его только сейчас нашел, — Баро смутился, ему как руководителю было стыдно за такую свою несобранность. В таких случаях он всегда ждал, что за спиной люди скажут: "Ну что с него взять — хоть и бизнесмен, а цыган!". — Понимаешь, он под телефон завалился, а я не заметил.

— Ничего, Баро, не расстраивайтесь, всякое бывает! — успокоил его Форс. — Вашей вины тут никакой. Это, по-моему, ваш оппонент над вами издевается…

— Нет, я так не думаю.

— Зря. Сегодня он вам улыбается, а завтра вонзит нож в спину. Вспомните про кладбище.

— А причем здесь кладбище?

— Как вы не понимаете? Он не считает вас серьезным противником.

— Я думаю, надо у него самого спросить, что означает этот пустой лист.

Может, у него просто факс сломался

— Ну, как же! Вот именно на письме к вам факс и сломался. Что тут выяснять. Пустой лист означает нежелание с вами разговаривать. Он дает вам понять, что разговор закончен. Кладбище — его, что бы вы ни говорили.

— Что же делать? Я не могу больше ждать.

— Абсолютно с вами согласен. А потому предлагаю перейти к ответным действиям.

— Не понял.

— Он пытался уничтожить цыганское кладбище. И не раскаялся в этом. Ведь так? Почему бы вам не уничтожить, скажем, одну из его заправок?

— Нет, ну это не выход.

— Согласен. Не выход. Но демонстрация силы. Таким образом вы покажете ему, что с вами шутки плохи.

— То есть, ты предлагаешь мне действовать его же методами.

— А что делать, если он по-другому не понимает. Баро промолчал в ответ.

Пауза затянулась.

Форс посмотрел на часы — пора ехать. Нужно подстегнуть разговор.

— Вы столько времени ничего не предпринимали. Ждали, когда он вернется из Москвы. И что?

— Да… Дождался чистый лист бумаги, — задумчиво сказал Баро.

— Вот именно. Пора показать ему свою силу.

— Не знаю, может быть… Но сейчас я ничего предпринимать не буду.

Разве что после праздника…

Почувствовав слабинку, Форс решил додавить Зарецкого:

— Баро, ну нельзя в бизнесе быть таким добрым. Вы только все затягиваете. Признайтесь, вы же согласны со мной в том, что пора показать ему силу???

Но Баро не любил, когда на него давят слишком сильно. И соскользнул с крючка:

— Пока не знаю…

"Да, чуток не рассчитал, перестарался, — подумал Форс, отъезжая от дома Зарецкого. — Ничего, в следующий раз добью его… Но Олеся, Олеся-то какая умничка. Я-то думал, она вообще ничего не отправила, а она передала по факсу чистый лист. Супер! Блестяще! Даже я такого бы сам не придумал! И Баро тоже хорош. Я про это письмо уже и думать забыл, а он только сегодня факс нашел.

Хотя… Что с него взять — хоть и бизнесмен, а все же цыган!"

У Кармелиты созрел план, может быть, немного наивный, но очень многообещающий. И ей не терпелось выложить все отцу. Но, как назло, у того засел Форс. К счастью, недолго. Как только юрист покинул дом, Кармелита решительно зашла в кабинет. Баро посмотрел на нее тяжелым отцовским взглядом:

— Здравствуй, дочка!

— Здравствуй, папа… Мне нужно сказать тебе…

— Я готов тебя выслушать, но сначала хотел бы узнать — зачем ты убегала? И где ты была на этот раз?

— Папа, ну что ты все об одном спрашиваешь? Ты и сам все знаешь.

— Я хочу, чтобы ты сама мне об этом сказала… Ну, что ты молчишь?

— Папа… прости меня… Но, но… убери от меня этого охранника…

— А ты опять — то в двери, то в окно?

— Нет., Понимаешь, папа, чтобы птица не улетала из клетки, клетка должна быть открыта. Сегодня я не от тебя сбежала, а от твоих слов. Ну, и от Рыча тоже… Отец, я же не заключенная! Я не могу жить постоянно под присмотром. Пойми.

— Дочь, и ты пойми меня. Я не хочу, чтобы ты попала в какую-нибудь неприятную историю.

— Да какую историю! Да ты хоть раз можешь вспомнить, чтобы я сподличала или кого-то подвела?

Сердце Рамира сжалось от любви к дочери. И Кармелита почувствовала, как изменился его взгляд:

— Что ты на меня так смотришь? Баро улыбнулся:

— Земфира правду сказала. У тебя действительно мой характер.

— А то! — выдала Кармелита знаменитое Сашкино восклицание. — Ну конечно. Я же твоя дочь!

Баро встал со своего массивного кресла, подошел к дочке, обнял ее за плечи, усадил на диван, сам сел рядом. И посмотрел в лицо, выискивая черты Рады. Потом опустил глаза и сказал:

— Зря я не женился после смерти твоей матери.

— Это тебе тоже Земфира сказала? — ревниво спросила Кармелита.

— Дочка-дочка, глупо ревновать к тому, чего не было. Я ведь старался, воспитывал тебя, как мог, но… теперь вижу, что этого не хватило…

— Почему?

— Ну, вот ты выросла взрослая. В детстве-то все с пацанами играла. И теперь, вишь, из окон прыгаешь.

Кармелита засмеялась. А ведь отец в чем-то прав, — Пап, я больше не буду.

— "Больше не буду", — передразнил ее Баро. — Эх, дочка-дочка, никакая ты не взрослая… Была бы мать… тебе бы такое и в голову не пришло.

— Но почему?

— Потому что женское воспитание тоньше, мудрее. Отец, как бы ни любил, все равно никогда не поймет так, как мама…

— Не-а. Ну что ты, папочка! Меня бы никто не воспитал лучше, чем ты.

Баро поцеловал Кармелиту в лоб. Вот ради таких слов стоит жить и рожать детей. Вот только умирать, как Рада, не стоило…

И Кармелита почувствовала такое единство с отцом. Казалось, что ни скажи, он все поймет…

— Да… папа… я давно тебе хотела сказать. Я так хочу учиться…

— Учиться? — удивился Баро. — Ты же и так школу закончила. Можно, конечно, на бухгалтера пойти в нархоз. Будет мне помощница…

Кармелита про себя усмехнулась: "на бухгалтера, в нархоз". Вот он, предел отцовской фантазии!

— Нет, папа, я хочу учиться на артистку.

— На артистку? — Баро удивился еще больше. — Зачем учиться? Вон, иди к Бейбуту в театр, выступай. На артиста цыганке учиться не надо. Каждая цыганка — с рождения артистка!

— Нет, папа, я хочу поехать в Москву учиться. По-настоящему.

— Вот замуж выйдешь. И если тебе муж разрешит ехать в Москву, тогда поезжай, — в голосе Зарецкого вновь зазвучал металл.

Кармелита встала с дивана.

— Папа, ты меня не понял, — металлические нотки появились и у нее. — Нет, отец, ты меня совсем не понял. Я хочу сначала получить образование. А потом уже думать о замужестве.

— Что значит "потом"?

— "Потом" — значит, после того, как я стану самостоятельной…

— Это тебя твой гаджо научил? Никуда ты не поедешь!

— Никто меня не научил! У меня своя голова есть! Ты же сам говорил, что я очень талантливая?

— Да, говорил. Но если ты поедешь в Москву, этот гаджо поедет следом за тобой!

— С чего ты взял?

— С того! Потому что я сам мужчина! Я знаю, что у него на уме. Уехать!

Учиться! Или развлекаться там с этим оболтусом? Никуда не поедешь.

— Ну, папа!

— Я все сказал!

Кармелита пантерой выскочила за дверь, Баростал барсом ходить по кабинету.

Вот и поговорили отец с дочерью…

Да, жизнь трудная штука…

Пожалуй, каждый парень, ночевавший хоть раз в жизни в одной комнате с симпатичной ему девушкой, надолго запомнит — каково это, если она спит на другой кровати.

И хоть студия в форсовом доме у Светы большая… И хоть раскладушку Антону она поставила в самом дальнем углу своей студии (дальнем от ее кровати)…

Несмотря на все эти "хоть", Антону было очень трудно. Но и подойти к ней он боялся. Куда девалась его обычная смелость в отношениях с девушками?

Стоило ей сказать "нет", он с рабской покорностью подчинялся ее приказу и покидал поле боя. А ведь раньше это "нет" было только началом долгой, увлекательной игры, И порой (пятьдесят на пятьдесят) переходило в "да".

Но только не со Светой…

В конце концов, Антон не выдержал, откинул покрывало и с кошачьей осторожностью ступил на холодный ночной пол. Потом пошел в направлении светкиной кровати. Шел медленно, вспоминая, что где стоит в этой студии, чтоб в темноте ничего не завалить.

И вот уж ее кровать совсем близко. В лунном свете светино лицо было даже прекрасней, чем всегда. Антон остановился и долго-долго смотрел на нее.

Вспомнилась картинка из детской книжки — Спящая царевна. Сейчас он ее поцелует в уста сахарные и разбудит. А там — что будет, то будет.

Антон медленно наклонился над ее лицом. До губ принцессы осталось совсем немного.

Но тут уста сахарные приоткрылись и произнесли. Медленно, громко, отчетливо:

— Даже и не думай!

И Антон понуро поплелся обратно на раскладушку. По пути он завалил станок с новым холстом, табуретку, два стула и футляр с саксофоном.

Заснул Антон только под утро. Но зато уж сном совершенно мертвым.

По крайней мере, когда Света начала его расталкивать, он по-детски сморщился и начал отбиваться от нее подушкой.

— Прекрати, хулиган! Вставай! Во сколько тебе на работу?

— На какую работу? — Антон с трудом открыл глаза. — Я никуда не пойду.

— И зря. Вот мой отец никогда не предлагал мне работу. А если бы он это сделал, я бы, наверно, очень расстаралась. И очень обрадовалась…

— Ты думаешь, быть заправщиком это предел моих мечтаний?

— Я этого не говорила. Но любая карьера начинается с первой ступеньки.

— А что же в таком случае высшая ступенька? — Антон окончательно проснулся. — Наверно, это когда тебя признают лучшим в мире заправщиком и вручают почетную грамоту, которую можно повесить на стенке и показывать внукам и правнукам?

— Ну вот, ты сказал такую длинную фразу. И это именно то, чего я хотела!

— Почему? — удивился Антон.

— Потому что это значит, что ты окончательно проснулся. И можешь идти на работу. Кофе будешь?

— Буду, — буркнул Антон.

Надо же, даже в такой мелочи девчонка его переиграла.

А может быть, именно это ему в ней и нравилось?..

Максиму этой ночью тоже плохо спалось. Все обдумывал, как бежать из города. И главное, куда. Сны снились редкой красоты — с видами далеких стран. Что-то среднее между Жюлем Верном, Индианой Джонсом и "В поисках Немо".

Встал, как из пушки разбуженный, в шесть утра.

И понял две важные вещи. Во-первых, заснуть уже не получится. А во-вторых, нужно идти к Палычу в котельную. Впрочем, второе неотвратимо вытекало из первого.

Стучался робко. Палыч, конечно, встает рано. Ну а вдруг именно в это утро он еще спит, Но Палыч не спал:

— О! Максимка! Привет, проходи, садись за стол. Я сейчас, быстренько…

Не могу оторваться. Полстранички осталось — "Хитопадешу", блин, дочитываю.

Палыч уставился в книжку со своей знаменитой интеллигентской полочки.

Максим разглядел по обложке, что это что-то индийское.

Палыч с чувством произнес последние строчки:

— "Да будет так, — сказал Вишнушарма. — И да будет с вами всегда мир и счастье", — громко закрыл книгу. — Ну как, Максим, "будет с вами всегда мир и счастье"? Или нет?

— Не знаю, Палыч, не знаю!

— Расскажи-ка еще раз, как ты ее увидел, о чем говорил?..

— С Кармелитой?

— Нет, с Рубиной!

— У-у… Палыч, да у тебя, я смотрю, сердце тоже не на месте. Ты что, до сих пор думаешь о Рубине?!

— Я? Нет… нет… Не говори чепухи…

— Отказала твоя Рубина в помощи. Говорит, все равно ничего не поможет.

Наша любовь против их обычаев!

Палыч задумчиво посмотрел в уголок, где стояли бутылки. Под такое настроение, конечно, пошла бы водочка. Но начинать такое дело с самого утра — непорядок…

И Палыч достал из холодильника две бутылочки пива.

— Что делать-то, решил?

— Да, пожалуй. Что ж мы, хуже тебя с Рубиной? Думаю, сбежать с ней — и все дела!

— Ну, сбежите… Допустим, даже не догонят вас, что вряд ли. Дальше-то что?

— А дальше?.. Дальше. Понимаешь, Палыч, я смотрю, что происходит, и другого выхода не вижу.

— Вот это ты зря. Ибо, как сказано в "Хитопадеше": "Никогда не пугайся того, что слышишь, пока не понял того, что происходит". Ты-то в себе уверен, что так уж ее любишь? И уверен ли, что она тебя так любит? Она, вообще, согласна бежать с тобой?

— Думает… А я уже бросил думать, собираю вещи.

— А если она не осмелится бежать из родительского дома?

— Палыч, я что-то не пойму. Ты чего добиваешься? Хочешь, чтобы я передумал?

— Да нет! Просто волнуюсь я за тебя.

— Не трави душу, Палыч, сам волнуюсь. Но решение я принял, а вот правильное оно или нет, как говорится, покажет время!

— Да, такие у нас времена!

— Не могу я, Палыч, оставаться в этом городе. Я здесь все потерял. Все, кроме Кармелиты!

— Молод ты еще, Максим… У тебя вся жизнь впереди. Знаешь, как говорил мудрый Вишнушарма: "Тот, кто, желая добра своему близкому, возьмется за дело, в котором ничего не смыслит, пользы не принесет, а сам пострадает".

Найдут ведь вас!

— Не найдут. Мы уедем туда, где нас никто не найдет.

— Цыганская почта — страшная сила. Вы от города отъехать не успеете, вас уже догонят.

— Не догонят.

— И всю жизнь будете жить в страхе? Максим вспылил маленько:

— Вот что, Палыч, я не знаю, что там говорит твой Вишнушарма с Брахмой вместе, но лучше жить в страхе вдвоем, чем по одиночке плакаться, что жизнь зря проходит!

И тут же посмотрел на друга с тревогой — не обиделся ли старик?

Палыч, однако, только грустно улыбнулся и сказал:

— Дай Бог тебе удачи, Максим.

Репетиция шла вовсю. На сцене цыгане повеселели, раззадорились. И только Миро сидел в сторонке ото всех, грустный. И все прокручивал свой недавний разговор с Кармелитой, состоявшийся на неделе. Миро приехал, чтобы забрать ее на репетицию. Дома никого не было.

Кармелите было совсем худо, она забилась в уголок, как раненный воробышек:

— Уходи, Миро! — сказала. — Дай мне побыть одной!

Миро ответил тепло, по-мужски, без обиды:

— Я не оставлю тебя одну. Такую… Там люди, музыка. Я без тебя отсюда не уеду.

— Ты не понимаешь, Миро…

— Понимаю! Ты, наверно, опять с отцом поссорилась, злишься на него!

Может, он и не прав, только…

Миро подошел к Кармелите, сел перед ней на корточки:

— Только и ты пойми меня: я не враг тебе, я все, что хочешь, для тебя сделаю… Чего ты хочешь?

Кармелита медленно встала с кресла, повернулась спиной, подошла к окну.

И произнесла тихонечко, едва слышно:

— Откажись от меня…

— Что?

Кармелита повернулась к нему лицом. Посмотрела по-цыгански дерзко, открыто, откровенно: глаза в глаза.

— Откажись от меня!!! Миро ответил тихо и твердо:

— Ни за что…

— Я не хочу замуж, Миро, не хочу, понимаешь?! Не хочу замуж!

Миро молчал.

— По своей воле — я за тебя не пойду, тебе придется взять меня насильно!

— А насильно я не хочу, — наконец-то выговорил Миро.

— Иначе не получится.

— Кармелита, я не буду тебя торопить… Пройдет время и…

— Время ничего не изменит, Миро…

— Почему?!

— Я люблю другого…

Она впервые сказала об этом так откровенно, прямо.

— Кто он?! Тот русский, с которым я тебя видел? Максим? Что ты в нем нашла?!

Какой вечный и какой глупый вопрос. И не объяснишь ведь, что в нем нашла. Главное — что его нашла.

— Он — не цыган! Не быть вам вместе!

— А это мы еще посмотрим.

— Да пойми же ты! У них своя жизнь, у нас — своя. Вы не будете счастливы…

— И без него я не буду счастлива.

Миро как хлыстом ударили. Но он не дал себе взорваться:

— Не торопись, Кармелита, подумай! Даже если ты… даже если вы с ним будете вместе — это ненадолго, это быстро закончится!

— Миро, ты зачем сюда пришел, морали мне читать?! У меня для этого есть отец!

Он нашел в себе силы улыбнуться:

— Нет, я приехал забрать тебя на репетицию.

— Хорошо, я поеду, но при одном условии…

— Что я тебя замуж силой не возьму? — Миро горько улыбнулся. — А разве ты думала, что может быть иначе? Не возьму, не беспокойся…

— И еще, — с мольбой сказала Кармелита. — Сватов ко мне без моего согласия не засылай, ладно?

— Конечно… Одно с другим всегда ходит под руку. Или не ходит…

…В зал зашла Рубина. Бейбут выделил ей в театре комнатку, которую тут же громко провозгласил "Салоном гадальных услуг".

Миро вскочил, подошел к Рубине и… замялся, не зная, как сказать: Рубина шутливо погрозила ему пальцем:

— Хочешь, чтобы я тебе погадала? — Да…

— Ты знаешь, по обычаю, на новом месте, чтобы была удача, надо погадать самому близкому человеку. А кто же мне тут ближе тебя, сынок. Хочешь знать правду? — уже совсем профессионально, не по-домашнему произнесла церемониальную фразу.

— Хочу.

— Ну тогда начнем.

Рубина протянула Миро карты:

— Тащи…

И пошло гадание.

— Удача! Любовь! — распознавала Рубина знаки судьбы. — Сватовство, тащи, еще тащи… Ну, так выходит, что все у тебя сладиться с Кармелитой, все будет хорошо.

— Правда?

— Еще тащи, еще… Правда, ты же видишь.

На радостях Миро хотел сказать что-то хорошее, доброе, обнимающее весь мир. Но вдруг заметил, как резко помрачнело лицо Рубины.

— Что-то не так?

Рубина промолчала. Собрала карты, дала их Миро в руки, потом опять разложила.

— Вот, что я тебе скажу, парень, не спеши засылать сватов.

— Почему? Ты ведь только что сказала…

— Ну, сказать-то сказала, только вот…

— Что, что ты видишь, Рубина?

— Вижу кровь.

— Чья это кровь?

— Просто кровь! Карты не могут сказать чья. Я вижу страшное препятствие.

— Так я тебя и спрашиваю, какое? На этот раз гадалка ответила не сразу:

— Я вижу третьего.

— Значит, все-таки третьего… — Миро отвернулся и уже шепотом, про себя, сказал. — Ну что ж, я даже знаю, кто это. И знаю, что делать…

Миро пошел на сцену к Бейбуту, но не для того, чтобы участвовать в репетиции, а чтоб отпроситься с нее.

Максим вернулся в свой номер. После разговора с Палычем он чувствовал себя совершенно опустошенным. В дверь постучали.

— Да, — ответил Макс. Вошел Миро.

— Здравствуй.

— Привет… — удивленно сказал Максим.

— Узнаешь меня?

— Конечно. Нас судьба не первый раз сталкивает.

— Я жених Кармелиты. Она тебе об этом говорила?

— А ты драться пришел или поговорить?

— Поговорить, — улыбнулся Миро. — А там видно будет.

— Тогда садись, поговорим, — засмеялся в ответ Максим. — А после уж вместе смотреть станем.

Сели напротив друг друга.

Миро посмотрел на портрет Кармелиты:

— Я вижу, ваши отношения далеко зашли.

— Ну, наверно, не дальше, чем твои? Ты же сказал, что ты жених.

— Об этом еще наши отцы сговорились. Мы с ней тогда совсем маленькими были. Детьми.

— А теперь?

— А теперь большие. И все зависит только от Кармелиты, как она скажет, так и будет.

— То есть ты хочешь сказать, — оживился Максим. — Что жених Кармелиты, в общем-то, может и не стать ее мужем?

— Я хочу сказать, что она это решит сама. Разговор прервался. Потом сам собой восстановился.

— А теперь откровенность за откровенность. Что у вас с ней было?

— Ничего. Просто встречались…

— Просто встречались?

— Да. Просто встречались. Интересно, какого ты о ней мнения, если мне такие вопросы задаешь?

— Дело не в этом. Просто я тебя плохо знаю.

— Посмотри мне в глаза и узнаешь. Ничего плохого в отношении Кармелиты я никогда не делал и никогда не сделаю.

Миро подошел к портрету.

— Она, она… — хотелось сказать красиво, точно, а получилось как-то совсем по-простому. — Она очень хорошая девушка…

Максим встал рядом, из-за плеча Миро посмотрел на портрет:

— Да… Хорошая… И что же мы будем делать?

— Давай так: она сама сделает выбор. Согласен?

— Согласен. Только потом в случае чего не обижаться. Согласен?

— Согласен. Только, вот что, — сказал Миро. — Пойми меня правильно. Я могу отвечать только за себя. За других я не смогу поручиться.

— В смысле?

— У цыган свои законы. Слово родителей для нас очень много значит.

Максим опять улыбнулся:

— А для нас, слава богу, главное — чувства. По рукам?!

— По рукам!

Пожали друг другу руки, совсем как при самой первой встрече, когда Миро отвел пистолет Рыча от Максима.

Ушел Антон рано. Вел себя по-джентльменски. Оставил шутливую записку: "Спасибо, мне все очень понравилось!". Света решила, что ему понравилось ее "Даже и не думай". Нет, все же он не так плох, как о нем говорят.

Света быстренько собралась и поехала к Кармелите. Выезды на пленэр Баро не приветствовал, но принимать гостей дома дочке разрешал. Кармелита сидела одна в своей спальне, когда раздался стук в дверь.

— Привет, Светка.

— Привет. Извини, что так рано, но я умираю от любопытства, хочу лично услышать…

— Что?

— Что вы с Максом решили?

Кармелита, как настоящая актриса, сделала эффектную паузу.

— Он предложил мне бежать вместе с ним.

— Что? Поздравляю, это супер! А почему ты расстраиваешься? Радоваться надо.

— Знаешь, как я боюсь…

— Подожди, подруга, а чего ты боишься? Хуже не будет. Если бы мне любимый человек предложил с ним бежать, я бы ни секунды не думала.

Кармелита улыбнулась грустной улыбкой мудрой, много пережившей женщины:

— Нет, милая. Это тебе сейчас так кажется. Подумай, как я оставлю отца… Он ведь мне этого в жизни не простит.

— Ой, ну что отец? Он же тебя любит. Посердится-посердится, а потом внуков нянчить будет.

— Нет, ты просто его не знаешь. Я-то знаю, он мне никогда не простит.

— Почему?

— Во-первых, потому что собралась бежать. Во-вторых, потому что бежать собралась с гаджо!

— Гаджо? Ну гаджо, но он же любимый гаджо! Так какая разница!

— Большая разница, Света. Для цыган — большая.

— Ну что за дикость, Кармелита. Слушай, ты же современная девушка!

— Современная, Света, современная. Но не настолько, чтобы отречься от своего отца…

— Понятно. Страдания выбора. Ну ничего. Ты думай. Слышишь? Думай, от этого вся жизнь зависит. А я поеду… Мне нужно… машину заправить. И встретиться кое с кем…

Кармелита все не отвечала. Тяжкие думы — такое дело: как нырнешь, так не вынырнешь. Света дернула подружку за рукав:

— Э-э, Кармелита! Знаешь что, я тебе советую… Ты… в общем, лучше долго не думай.

Русские говорят: "Утро вечера мудренее". А цыгане: "Утренняя дорога легче вечерней".

Утром помудревший Антон с легким сердцем поехал на автозаправку.

Действительно, и чего это он вчера впал в истерику. Все будет хорошо. Он еще всех купит и продаст, но в десять раз дороже.

В общем, на работу, как ни странно, пришел в настроении более чем приподнятом.

Громко постучал в кабинет Игоря:

— Здравствуй, начальник!

— Здравствуй-здравствуй… А я уж думал, что ты здесь больше не появишься…

— Как видишь, появился.

— И даже вовремя. Будешь работать?

— Работы не боюсь, работать люблю. О чем речь? Буду!

— Да, но вчера ты отказался надеть униформу. А без нее я тебя на работу не допущу. Между прочим, согласно инструкции Николая Андреича Астахова от 1998 года.

— Да что ты говоришь? Очень мудрая инструкция. Припадаю к кладезю этой мудрости. Давай свою униформу.

— Что-то ты сегодня сговорчивый… Антон взял одежду и пошел к выходу.

— Но учти, — закричал вдогонку Игорь. — Даже твоя сговорчивость не спасет тебя от вчерашнего прогула!

— Я понял, о, начальник.

Работа шла так себе. Форма неудобная, кассирша колючая, клиенты кусачие.

Так и подмывает сказать… Но нет, нет, нельзя, — успокаивал себя Антон. И держался, держался…

Когда подъехала очередная машина, он даже не посмотрел на лицо.

— Молодой человек, машинку заправите?

Света? Лицо Антона просветлело. Но тут же он нахмурился. Зачем она приехала? Полюбоваться на чернорабочего Астахова?!

А Света хорошо поняла все его мысли, отразившиеся на лице.

— Антон, ну чего ты? Брось киснуть! Смотри, я тебе завтрак привезла.

Завтрак привезла! Прямо мамочка. Много было у Антона девушек. Но ни одна из них не привозила ему завтрак на работу.

— Спасибо, Света. Ты… Ну, в общем, спасибо. Пошли, — Антон показал в сторону беседки. — У нас там все перекусывают…

Уселись поудобней. Смотрели только друг на друга. И даже не замечали, что другие работяги посмеиваются, глядя в их сторону. Правда, негромко. Все же — астаховский сынок. Лучше с ним не связываться.

— Ну! — Света торжественно вручила Антону пирожки. — Поздравляю тебя с первым рабочим днем!

— Издеваешься? — мрачно спросил Антон, надкусывая пирожок. — Может, еще и жалобу накатаешь за задержку в обслуживании?

Светка улыбнулась:

— Антон! Ну хватит! Я, между прочим, приехала только ради тебя. Я здесь вообще не заправляюсь. Ты ешь, ешь.

— Спасибо. Вкусно. А что ты здесь не заправляешься? Заправка, по-моему, на самом удачном месте. Тут столько народу за день проезжает…

Света засмеялась:

— Вот, то-то и оно!..

Антон закашлялся. Девушка протянула ему бутылку с минералкой.

— Ну вот, закашлялся, как ребенок. Запей, подавишься!

Заправщик Антон сделал несколько глотков, еще раз прокашлялся и, наконец, спросил:

— Так что за "то-то и оно"?

— Все очень просто. Место бойкое. Управских бывает мало. А те, кто издалека и далеко едут — клиенты временные, чего ими дорожить? Вот потому бензин здесь часто паленый. Так что я тут не заправляюсь. И если бы не ты, в жизни не приехала бы сюда.

Антон восхищенно развел руки:

— Ну, Светка, ты — гений. Это ты сама все расшифровала?

— Почти.

— Что значит "почти".

— Если честно, папа предупредил, чтоб я тут не заправлялась. А остальное я уж сама додумала.

Антон задумался. Паленый бензин. И Форс об этом знает. Интересно.

Наверняка для него это был очень удобный компромат, который при случае можно пустить в дело. Вот только случай пока не представился.

Точнее, уже представился! Только не Форсу, а ему, Антону!

Света что-то сказала, но Антон был так увлечен размышленьями, что прослушал ее слова.

— Что-что, Светочка?

— Я говорю: ты, по-моему, не очень-то рад, что я приехала.

— Да ты что, Светка? Рад! Правда, рад! Ужасно рад!

— Правда? Я хотела тебя поддержать. Трудно тебе тут. Ты ведь такой гордый…

— Спасибо, Света. Тебе это удалось. Спасибо… Огромное!

Антон замялся. Идейка, только что зародившаяся, в мгновение разрослась до большой классной идеищи. Распрощавшись со Светой, быстро и интеллигентно — насколько позволили обстоятельства ("Ну все, ты извини, но мне пора работать…"), — Антон допил минералку, спрятал пустую бутылку в карман и пошел реализовывать свой гениальный план.

В дверь постучали.

— Да-да, — Астахов прошелестел привычной скороговоркой начальника кабинета.

Дверь приоткрылась. Николай Андреич ждал кого угодно. Но не Антона.

Однако пришел именно Антон.

— Привет!

— Ты почему не на работе?

— Ошибаетесь, Николай Андреич. Я на работе, — с чувством выговорил каждое слово Антон и совсем по-рабочему вытер руки о комбинезон. — Я именно что на работе! Один день на заправке и уже знаю, почему она не приносит прибыли. Ну, то есть приносит, конечно, но не такую большую, как ожидалось.

Господи, опять его сынуля пришел со своими инфантильными фантазиями.

— И почему же? — устало спросил Астахов. Театральным жестом Антон вытащил из-за пазухи и поставил на стол бутылку с мутноватой жидкостью.

— Что это, Антон? Какую гадость кладешь на рабочий стол. Мне некогда.

— Да, Николай Андреич, оторвались вы от рабочих масс и от своего героического прошлого, — и продолжил уже без фарса, совсем по-домашнему. — Папа, это бензин. Или, точнее, то, чем заправляют машины наших клиентов.

Повисла пауза. Астахов не мог поверить в такое. Чтоб такой старый, осторожный, проверенный работник, как Игорь, решился на такой простой, бесхитростный подлог.

Астахов взял бутылку. Открутил крышку, понюхал бензин, посмотрел его на свет.

— Отец, — шутя, но не зло, по-доброму, сказал работящий сын. — Отец, ну ты его еще на язык попробуй. Зачем нам эта самодеятельность? У нас же с тобой сугубо профессиональный подход. Вот. Читай.

Антон достал несколько бумажек и положил их перед отцом.

Астахов отставил бутылку и внимательно вчитался в заключение экспертов.

На лице его чередой прошла вся радуга чувств и эмоций. От недоверчивости до удивления. Астахов бросил бумаги на стол.

— М-да. Ничего себе! Ай да Игорь, ай да сукин сын. Правду говорят, на всякого мудреца довольно простоты. Не ожидал я от него такого…

А Игорь тем временем сидел за столом, заполнял отчетную форму. Но думал совсем не о работе, а о том, что Тамара почему-то перестала приезжать к нему. Совсем забыла…

И в опровержение этих мрачных мыслей в комнату тут же проскользнула она.

Как никогда красивая и праздничная.

— Боже! Кто к нам пожаловал…

— Здравствуй, дорогой…

— По работе или так? — Игорь легкомысленно щелкнул пальцами.

— Соскучилась.

— Я тоже…

Игорь нежно обнял ее.

— Антон… Антон не ночевал дома, я так волнуюсь. Он хоть на работу вышел?

Игорь сразу же отпустил Тамару. Ушел от нее в другой угол кабинета.

— Ах, вот оно что! Понятно, почему ты пришла… Да здесь он, здесь…

Успокойся. То есть, не совсем здесь. Я его в центр послал по делу.

— Глупый… Смешно ревновать к сыну. Ну неужели я не могу поинтересоваться, что с ним. Или ты думаешь, мне наплевать на ребенка?

— Ничего я не думаю…

— Игорь, ты только… не будь с ним слишком строг. Он и так переживает, что его сослали на эту заправку…

— Сослали?.. А я уже сколько лет здесь работаю и ничего… А его — "сослали"!

Тамара вдруг что-то заподозрила.

— Послушай, а чем ты так недоволен? Вы что, уже успели поругаться?

— Нет. Мы с ним не ругались. Но одно я могу тебе точно сказать, твой сын просто хам.

Тамара разозлилась:

— Наш сын не хам… Это у него такая защитная реакция.

— Хамство — по-твоему, защитная реакция?

— А что ты хочешь? Мальчик рос практически без отца.

— Почему "без отца"?

— Потому. Потом узнаешь… А сейчас — я же тебе сказала, я очень соскучилась… — Тамара закрыла дверь кабинета изнутри. — Очень, понимаешь, очень!

Через полчаса они уже не спорили ни о чем, сидели обнявшись.

— Но вот и кончилось наше счастливое время… — грустно сказала Тамара. — Пора возвращаться в суровые будни.

— Это ты про мужа?

— Ну не про тебя же… Оба засмеялись.

— Какое все-таки счастье, что я не женат!

— Почему?

— По крайней мере, я никогда не хожу рогатым, — сказал он, открывая дверь.

— Игорь, — как бы обиделась Тамара. — Если бы мы были женаты, я бы тебе не изменяла.

— Ой-ли…

— Разве что с Астаховым… И то очень редко и ради общего блага.

Тамара взяла свою сумочку, направилась к выходу. К счастью, к двери подойти не успела — та резко распахнулась, и в комнату влетели Николай Андреич и Антон Астаховы.

— Здрасьте… — как-то неловко и заискивающе сказал Игорь.

Астахов не поздоровался, а сходу спросил:

— Что за дрянь ты заливаешь в бензобаки нашим клиентам?

— Бензин…

— Вот эту ослиную мочу ты называешь бензином? — Астахов грозно, как булавой, потряс в воздухе бутылочкой из-под минералки.

Игорь промолчал.

— Бензина здесь, между прочим, меньше всего… — Астахов развернулся к Тамаре. — А ты-то, ты куда смотрела?

— Коля, я же, в основном, документы проверяла… Аудит… Вот и сейчас только что все бумаги просмотрела. Все в порядке. Откуда я могла знать?..

Подожди, а что вообще произошло?

— На, прочти, — Николай Андреич протянул жене бумаги с заключением. — Да ты получше вчитывайся. Теперь я понимаю, почему заправка не такая прибыльная.

— Ну почему же не прибыльная? — пробовал оправдаться Игорь. — Вон в 24-м микрорайоне еще хуже.

— Ты мне зубы не заговаривай. Доберусь я и до той шарашки. Ты за себя отвечай. Обрадовался! Думаешь, раз женщина начальник, значит, можно делать с ней все, что хочешь?

Это точно, полчаса назад я с ней как раз и делал все, что хотел! — чуть не ляпнул в сердцах Игорь, но сдержался и промямлил:

— Да причем здесь то, что она женщина?

— А притом, что женщины в автоделах ничего не смыслят. Но это легко исправить.

Астахов испытующе посмотрел на сына:

— Антон!

— Да, папа.

— С этого момента ты — управляющий заправкой. Приказ напишу, как только вернусь в офис.

— Я что, уволен? — уточнил Игорь.

— Нет, ты будешь работать… механиком. Под началом Антона Николаевича Астахова.

Тамара смотрела на все это со стороны. Вот три главных мужчины в ее жизни. Как же странно вертит ими судьба…

Кармелита сидела в своей спальне, смотрела в окно. Было совсем грустно и одиноко. Увидела Земфиру, приехавшую в гости. Все понятно, сейчас опять побежит к отцу, любезничать.

Но нет, Земфира пришла к ней. Кармелита сухо поздоровалась и опять отвернулась к окну.

Земфира начала разворачивать пакетик.

— Кармелита, посмотри, что я тебе принесла…

— Мне ничего не нужно от тебя, — сказала Кармелита, не поворачиваясь.

— Но ты еще даже не видела…

— Уходи… Пожалуйста…

— Что я тебе такого сделала, что ты в мою сторону даже смотреть не хочешь?

— Не ты. Твоя дочь.

— Прости ее, Люцита сама не знает, что делает.

— Нет, неправильно говоришь. Люцита — не ребенок. Она очень хорошо знает, что делает. Я ее уже не первый раз ловлю на том, что она шпионит за мной и докладывает обо всем отцу…

— И Миро, — хотела добавить Кармелита, но не добавила.

— Глупенькие вы. Совсем еще девочки, поссорившиеся из-за игрушки. Она тебе завидует.

— Мне можно завидовать? Почему?

— Ты дочь Баро… Ты красивая… Тебя любит Миро…

— Лучше бы он ее любил. Я же в этом не виновата… Так получилось, еще в детстве, что Миро стал моим женихом.

— Зачем ты так? Миро хороший парень, красивый, умный…

— Да. Он мне тоже нравится… Но я отношусь к нему, как к брату.

— Цыгане — все братья. Сегодня как к брату, завтра как к мужу.

— Нет! Только не это! Люцита… Люцита, она даже не представляет, как бы я была счастлива, погулять на ее свадьбе с Миро.

— Девочка моя, ты что, так не хочешь выходить замуж за Миро? — в голосе Земфиры прозвучало недоверие.

— Не хочу, — слова Кармелиты прозвучали, как приговор.

— Тогда скажи об этом отцу.

— Я уже говорила. Но он ничего слушать не хочет.

— Баро очень любит тебя. И никогда не отдаст замуж насильно.

— Он говорит: "Поздно рассуждать". Земфира гордо вскинула голову:

— Отказаться никогда не поздно. Если не испугаться, то даже на сватовстве… Даже на сватовстве можно сказать "нет". Трудно, но можно!

Кармелита не ждала от Земфиры таких слов. Такой поддержки. Стало стыдно за то, как она с ней разговаривала еще минуту назад. Захотелось обнять ее, сделать что-то доброе. Но она постеснялась. Вспомнила о пакете-подарке. Так и не развернутый, он остался лежать на кресле.

— Земфира, а что ты мне принесла? — по-детски спросила Кармелита.

Земфира просияла.

— Вот, посмотри, я сшила тебе юбку и кофточку… Настоящие, наши, цыганские. Как бабушки учили…

Жестом фокусника-гастролера Земфира раскрыла пакет и достала из нее новую юбку восхитительно яркой, радостной расцветки:

— Вот это тебе. Нравится?

Кармелита неопределенно кивнула головой. Но глазки, глазки-то загорелись.

— Может, примеришь?

Глаза загорелись еще больше. Ох уж эти женщины. Еще пять минут назад все в мире было мрачно и ужасно. А вот появилась какая-то обновка. И, оказывается, что все не так уж плохо, жить можно.

Кармелита быстренько надела наряд и начала кружиться перед зеркалом.

— Ты только глянь… глянь, как она развевается…

Земфира посмотрела на нее с материнской нежностью. И сердце опять сжалось от боли. Ну зачем, зачем судьба столкнула двух этих замечательных девочек. И как вырваться из этого тупика?

— Ну просто чудо. Посмотри, когда я кружусь, юбка похожа на цветок лилии.

— Да, деточка. Это неслучайно. Я вшила в нее дробинки.

Кармелита прощупала подол юбки, изумленно воскликнула:

— Правда! Там действительно что-то есть.

— Это наш старый цыганский секрет. Чтобы юбка красиво развевалась, в нее вшивают дробинки. Знаешь, мне сейчас так радостно, что тебе понравилось.

В комнату вошел Баро.

— Папа! — позвала его Кармелита. — Посмотри, какую юбку мне сшила Земфира! Нравится?

Баро даже растерялся от такой простой, бесхитростной радости. Он ждал очередного нелегкого разговора, а тут Кармелита мотыльком летала вокруг него.

— Дочка, что ж я хотел тебе сказать-то? Забыл… — лицо Баро растянулось в доброй и беспомощной улыбке. — Ладно. Пойду я… Да, Земфира, зайди ко мне на минуту.

А в своем кабинете Баро просто расхохотался:

— Земфира, ты просто чудеса творишь! Женщина скромно опустила глаза.

— Какое же чудо, Рамир…

— Не скромничай… Уж кому-кому, а мне отлично известно, как трудно найти общий язык с моей дочкой.

— А я всегда говорила, что у тебя прекрасная дочь. Ей только не хватало женского внимания, ласки.

— Знаешь, я раньше как-то не очень в это верил. А теперь вижу, что ты была права. А от замужества она по-прежнему отказывается.

— Не торопи время, Рамир… дай срок. Жизнь мудрее нас. С замужеством дело само собой как-нибудь решится. Послушай мой совет. Совсем скоро у нас праздник Ивана Купалы. Приходите вместе с Кармелитой… Приходите, хорошо будет!

В табор Земфира ехала с легким сердцем. Но когда увидела грустную Люциту, хорошее настроение как испарилось. И стало еще хуже после первого же вопроса дочки:

— Мама… скажи, только честно, я тебе мешаю?

— Доченька, ты о чем?

— Я же вижу, что ты всегда хочешь быть рядом с Баро… Каждую свободную минуту к нему ездишь.

— Ну и что?

— Значит, я мешаю тебе. Потому что я люблю Миро, а Баро хочет, чтобы Миро женился на его дочери.

— Девочка моя, ты не можешь мне мешать, я это делаю ради нас с тобой.

— Нет, мама. Ты просто обманываешь и меня, и себя.

— Люцита, все не так. Я ездила, чтобы поговорить с Кармелитой. Она не хочет свадьбы. Никак не хочет.

— Мама, ну опять мы об этом. Зато Баро хочет. И Бейбут хочет… Они только о том и мечтают, чтобы породниться.

— Знаешь, Люцита, я и сама не верила, что можно что-то поменять. Но времена действительно настали другие. Да и Миро не станет жениться насильно.

Так что не все еще потеряно.

— Мамочка, но ведь Зарецкий верит только в свои традиции.

— Вот! А мы против одних традиций другие выставим. Может, и Рамиру тогда будет проще уступить.

— О чем ты? Я не понимаю.

— Доченька, скоро будет ночь на Ивана Купала. Так ты уж постарайся.

Сделай так, чтобы Миро твой венок поймал… Только твой и ничей больше.

— Мам, ну как я это сделаю?

— Думай, дочка, думай. Сама говорила — за счастье надо бороться.

— А Кармелита будет венок бросать?

— Наверно…

— А ты?

Земфира загадочно улыбнулась.

Во время очередных телефонных переговоров Астахову напомнили о проекте, связанном с цыганским кладбищем. И он заволновался: что же Зарецкий не отзывается? Письмо было максимально корректное и доброжелательное. А Баро все молчит.

Может, техника подвела?..

Николай Андреич позвонил домой, Олесе.

— Алло, Олеся? Как дела? Обед готовите? Ну хорошо, — голос у девушки был такой теплый, добрый, мягкий, что никак не хотелось говорить с ней о деле, но все-таки нужно. — Олеся, вы помните, я просил вас отправить факс?

— Факс?.. — Олеся замешкалась. — Да, что-то припоминаю. Давно это было.

Но, в общем-то, да. Припоминаю.

— Вы его отправили? Не забыли?

— Отправила…

— Странно… Почему же тогда Зарецкий, ну, в смысле, адресат молчит…

— Может быть, занят… — шепотом сказала Олеся.

— Что-что?

— Занят, может быть.

— Может. Все может быть. Спасибо. Счастливо вам. Надеюсь, обед будет вкусный.

Когда же закончатся эти мучения? Уж лучше бы она осталась в тюрьме.

Сидеть в камере было бы легче, чем ежедневно, ежесекундно предавать такого человека, как Астахов. И она ничего, совсем ничего не может сделать. Паук Форс крепко держит ее в своей паутине.

Доварив суп, Олеся принялась за уборку. Пылесосила и подметала с особой яростью. В каждой пылинке видела ненавистного Форса.

А тут и сам Форс объявился. Вошел неслышно, незаметно (и как он в дверь проник, вроде, закрыто было).

— Здравствуйте, Олеся. Как наши дела? Олеся подпрыгнула от испуга и обернулась.

— Леонид Вячеславович! Ну разве можно так пугать?

— Да что вы, Олесенька! Это я не пугаю. Это я так шучу. А вам бояться нечего. Ну, то есть, конечно, если вы будете делать все так, как нужно, тогда бояться нечего, — Форс скривил недовольную рожу. — Что-то я запутался в словесных оборотах. Для адвоката непростительно.

— Леонид Вячеславович, мне кажется, я не правильно поступила, что не отправила факс.

— Почему?

— Николай Андреевич очень расстроен, что нет ответа.

— Не волнуйся, ерунда. Этот факс — всего лишь обмен любезностями.

— Но почему он тогда так ждет ответа Зарецкого?

— Олеся, пусть тебя это не волнует, — Форс чеканил все более жестко. — Это не твоя проблема.

— Да, но Николай Андреевич убежден, что у него могут быть большие неприятности.

— Олеся, я последний раз повторяю. Николай Андреич со своими проблемами как-нибудь сам разберется. Понимаешь! Это не твоя проблема! А у тебя своих проблем много. Работай со мной… точнее — на меня, как договаривались, не думай ни о чем другом. И все у тебя будет хорошо. Ясно?

И Форс, грохнув дверью, вышел из дома. Он, кажется, уже и сам забыл, зачем приходил к Астаховым.

Кармелита приехала в театр на репетицию. И, пока Миро был занят в других номерах, пошла побродить по зданию. Как же оно изменилось за какую-то недельку. А ведь будет еще лучше.

В одной из комнат наткнулась на Рубину:

— А, милая, — окликнула ее старушка. — Заходи.

Кармелита зашла, осмотрелась. Стараньями Рубины комната обрела загадочный, мистический вид: подковы, лошадиные кнуты, свечки, иконки, коренья, сухие ветки.

— Хорошо у тебя здесь, интересно. Прямо гадальный салон открывать можно…

— Нравится? — гордо спросила Рубина.

— Нравится. Помнишь, ты мне говорила, что на новом месте надо сначала родным гадать?

Рубина улыбнулась и не стала говорить, что родному человеку, Миро, она уже погадала.

— Помню…

— Погадаешь?

— Садись.

Рубина быстро разложила карты:

— Ну мы посмотрим, что нас ожида…

Гадалка осеклась. И собрала карты еще быстрей, чем разложила.

Кармелита попробовала остановить ее.

— Постой, подожди! Что ты делаешь?! Что ты там увидела?

— Ничего. Ничего я тебе не скажу, Кармелита.

— Как это "ничего не скажу"?!

— Потому что ежели скажу, не ровен час, исполнится. А промолчу, может, и обойдется.

— Бабушка, ноты никогда так не делала. Ты всегда мне все говорила.

— А теперь промолчу. Я тебе добра желаю!

— Бабушка, ну скажи… — начала упрашивать Кармелита.

— Нет! — властно сказала Рубина. — Говорено нет, значит, нет. И не проси!

Лишь один день прошел, а как все изменилось.

Антон по-хозяйски устроился в кабинете Игоря. Первым делом осмотрел бар.

Ничего, неплохой подбор. Хотел, было, налить себе чего-нибудь повкуснее. И вдруг понял, что ему не хочется. Совсем не хочется пить. Раньше это было необходимо. То от страха, то от безысходности. А сейчас, в эту секунду, в этот день жизнь была так несказанно хороша, что для наслаждения ею совершенно не требовалось туманить мозги.

Это ощущение было для Антона настолько новым и неожиданным, что он замер, боясь спугнуть ощущение легкой радости.

В окно увидел Игоря, пришедшего на работу. Постучал ему в окно, жестом дал знак: пусть заходит в кабинет. В ожидании бывшего начальника развалился в кресле как можно вальяжнее.

Игорь вошел без стука.

— Что надо, начальник?

— В ремонтной зоне я оставил машину отца. Скажешь мастеру, пусть быстренько осмотрит, там что-то постукивать начало. А потом заправишь. Сам.

Лично…

— Слушаюсь, начальник!

— Только нормальным бензином. Я проверю…

— Будет исполнено, начальничек! Игорь повернулся к выходу.

Но Антону было мало этой моральной экзекуции.

— Игорь!

Тот остановился, обернулся.

— Надень униформу. На моей заправке, — "моей" сказал с нажимом. — Без нее не работают.

Приезд на автостоянку Астахова и Тамары по пышности и драматическому подтексту напоминал прибытие государя-императора с матушкой-императрицей.

— Вот видишь, — сказала Тамара мужу по дороге. — Стоило дать сыну самостоятельность, как он сразу проявил себя с лучшей стороны.

— Да, неожиданность… Но приятная неожиданность, — согласился Астахов.

Войдя, в конторку Игоря… то есть, уже в конторку Антона, оба почувствовали какой-то внутренний трепет. Наконец-то их мальчик становится достойным наследником империи.

Сын выскочил навстречу родителям с таким усердием, как будто расстался с ними давным-давно, а не несколько часов назад, после завтрака, поданного трудолюбивой Олесей.

По очереди чмокнули друг друга в щечку.

— Поздравляю тебя, сынок, с повышением!

— Спасибо, мам. Я тебя не подведу.

— Я ни секунды в этом не сомневалась.

Антон повернулся к отцу и произнес максимально деловито:

— Папа, машина скоро будет готова. Ходовую часть подтянули. И Игорь сейчас ее заправит… Хорошим бензином, — после эффектной паузы добавил сынок.

Все трое рассмеялись.

— Хорошо, спасибо, — сказал Астахов. — Ну что, Антон, я надеюсь, с твоей помощью эта заправка станет самой прибыльной.

— Да, отец, я постараюсь. По крайней мере, не буду обманывать тебя, как предыдущий управляющий.

— Да, а ведь я ему верил…

— Доверяй, но проверяй, как говорится. Вот я и проверил…

— Ну, молодец, молодец. Просто боюсь тебя захвалить. Одним словом, после истории с кладбищем полностью себя реабилитировал.

Тамара опять улыбнулась. Но далось ей это совсем непросто. То, что Антон выкарабкался (и, судя по всему, совсем не пьет), конечно же, хорошо. Но то, что сделал он это за счет Игоря, было очень обидно.!

И вдруг Астахов выдал то, чего никто не ожидал:

— А теперь надо дать шанс Максиму.

Ну сказанул… Тамара и Антон онемели.

— Зачем? — слегка прокашлявшись, спросила Тамара.

— Потому что я хочу его вернуть.

— По-моему, мы со своими делами можем справляться самостоятельно, без Максима, — заметила Тамара.

— Конечно, можем. Но… Видишь ли, мне кажется, это несправедливо по отношению к Максиму. Провинились оба. И нужно обоим дать равные шансы исправить ошибки.

— Ты хочешь сказать, что он опять будет мной командовать? — уточнил Антон.

— Координировать, — поправил его Астахов. — Я Думаю, это пойдет на пользу. Нашему делу. Бизнесу, так сказать…

— Ну, ты знаешь, — обиженно начал Антон. — Я с-вое прощение честно заслужил. А он?

— Сынок, ты что, не хочешь работать с Максимом? Вы же были друзьями, — сказал Астахов, ударяя на слове "друзьями".

— Мы были друзьями… — ответил Антон, ударяя на "были".

— Ну ладно, — засобирался Астахов. — Антон, поехали в офис, я покажу тебе несколько бизнес-схем… Тамара, ты с нами?

— Нет, я останусь. У меня тут еще дела… Нужно несколько документов глянуть, может быть, ксерокопии снять.

Когда Астахов с сыном подошли к машине, Игорь как раз заканчивал ее заправку. Антон не отказал себе в удовольствии общения с подчиненным. Сказал Игорю несколько хвалебных слов (мол, отлично заправил, и бензин замечательный).

Хотел уже уйти. Но потом, вспомнив о чем-то важном, хлопнул себя по лбу, и засунул в верхний карман Игорева комбинезона свернутую десятирублевую купюру.

Как только машина скрылась за поворотом, Игорь вытащил десятирублевку, со злостью порвал ее на мелкие кусочки, бросил на асфальт и топтал минут пять.

Потом немного успокоился. На душе было гадко, как будто кошки скреблись.

Ну хорошо этот сосунок его подставил — понятно, сам виноват, погорел.

Взял бензин слева, по дешевке. Думал, проканает, а не проканало.

Но Тамара, Тамара! Что ж она ходит такая счастливая?! Получается, его унижение ей в радость! Главное, чтоб Антоша всплыл, сынуля астаховский. Это отродье барское!..

И вдруг униженный и оскорбленный сам прервал свои мысленные ругательства. А барский ли это сынок?!

Игорь вдруг совершенно отчетливо вспомнил вчерашний разговор с Тамарой.

Когда он сказал ей: "Твой сын просто хам", она ответила: "Наш сын не хам…"

Что-то тогда кольнуло его. Но он сам же подавил едва зародившееся сомнение — наверно, Тамара имела в виду: "наш с Астаховым сын".

А что если, нет… Постой-постой, думай, Игорь, думай, вспоминай! А о чем они говорили потом?..

Она, как обычно, начала оправдывать этого придурка. Сказала что-то вроде: "Мальчик рос практически без отца".

Он, Игорь, тогда еще удивился: "Почему "без отца"?"

"Потому, — ответила она. — Потом узнаешь…"

Но "узнать потом" у него не получилось. Потому что "потом" у них была любовь.

Тогда Игорь начал перебирать в памяти предыдущие их разговоры. И вспомнил множество моментов, случаев, ситуаций, когда Тамара внезапно краснела, запиналась, чего-то не договаривала.

А с какой радостью и гордостью она смотрела на них, когда они с Антоном стояли рядом. Он помнил, отчетливо помнил то колющее бессмысленное чувство ревности любимой женщины к ее любимому сыну. Она же, оказывается, просто радовалась, увидев рядом отца и сына.

Так, а что по срокам?

С первой женой Евгенией у Астахова долго не было детей. Тогда будущий бизнесмен очень злился, порой пил. Работал на советской заправке. Был при деньгах.

А они с Тамаркой были совсем глупые, молодые. Любили друг друга страшно.

Но и ссорились страшно, после чего уходили в загул. Проклинали друг друга.

А потом, спустя какое-то время, мирились. И прощали друг другу все грешки, обильные, взаимные…

После одного из таких загулов Тамара и забеременела. Долго скрывала, от кого, потом призналась — сказала, что от Астахова. Он в тот момент как раз пошел в гору, наладил цех по производству всякой дефицитной ерунды.

Игорь тогда, помнится, пообещал убить Астахова. А она как-то успокоила его, утешила: не надо, пожалей отца моего ребенка. И он довольно быстро, с большим внутренним облегчением и внешним великодушием отказался от своей кровожадной идеи.

Астахов же от ребенка не отказывался. Денег отстегивал порядочно.

А потом, когда Евгения умерла при родах, Тамара его быстро окрутила. Тем более что общий — как бы общий — ребенок уже имелся,

Вывод один.

Она, Тамара, предала его. И тогда, и сейчас. И он имеет право отомстить ей за это!

Игорь вошел в конторку, еще недавно свою, а теперь антонову.

Тамара понуро листала какие-то бумаги.

— Игорь, родной, ты не переживай так, пожалуйста… Вот увидишь, пройдет время…

— Какое время? Антон помыкает мной, как щенком! Десятирублевыми чаевыми одаривает!

— Ну и что? — устало спросила Тамара.

— Как "что"?! Ты действительно не понимаешь или, как обычно, прикидываешься?

— Ну допустим, прикидываюсь, — ответила Тамара, тоже заводясь понемногу.

— Он же мне чаевые дал…

— Игорек, не чаевые, а вознаграждение. Ты заправил — он заплатил… Что тебя не устраивает? Похоже, что в первую очередь размер чаевых!

— Ах, вот как ты заговорила… Значит, ты считаешь, Антон прав в том, что сунул мне вот эту подачку?

— Послушай, что ты от меня хочешь? Будь, в конце концов, мужиком, наберись смелости признаться, что ты сам во всем виноват!

— Я виноват, конечно, я виноват. Я виноват, а ты у нас — святая невинность?! Ты у нас ни в чем не виновата!? А я, между прочим, могу тебе кое-что сказать. И не только тебе.

— Игорь. Не психуй!

— А я и не психую… Я просто пойду и очень спокойно все расскажу твоему муженьку…

— Что "все"? — спокойно спросила Тамара.

— Я скажу ему, что Антон — мой сын, — еще более спокойно ответил Игорь.

День удался. Впрочем, как и вся жизнь. Сашка сидел в пивной. Маргоша наливала ему кружечку за кружечкой. А он рассказывал ей разные байки. И вдруг Сашка заметил, что Марго совсем его не слушает, смотрит куда-то вдаль.

И так грустно-грустно…

— Радость моя, ты сердишься на меня? Женщина тяжело вздохнула всей своей пышной грудью;

— Совсем ты, Сашка, забыл меня со своим театром! Может, хоть сегодня погуляем?

— Нет, любимая, сегодня никак не могу: в таборе нынче ночью большой праздник — Иван Купала. Сегодня все цыгане не спят.

— Да что ж вы, как дети малые. У нас только малолетки друг друга водой поливают да через костер прыгают.

— Водой поливают — это правильно. Это значит, грехи смывают, обиды прощают… А через костер прыгать надо тоже не просто так, — поучительно сказал Сашка.

— А как?

— А так: кто выше прыгнет — тому счастья больше всех будет. А еще в купальских кострах можно сжечь сорочки, с больных снятые. Вместе с одеждой сгорят и болезни.

— Слушай, Сашка, так мы ж с вами практически один народ. Вот ты сейчас говоришь, а я ведь тоже вспоминаю какие-то такие бабкины рассказы.

— Ну чего ты там помнишь? — неосторожно сказал Сашка.

— Помню! Помню! Я, Саш, самое главное вспомнила. Девушки в этот день плетут венки из цветов и по воде пускают… Если венок тонет, значит, суженый разлюбил и замуж за него не выйти. А если не тонет, и парень венок выловит, стало быть, к свадьбе…

Настроение у Сашки резко испортилось. Черт его дернул про этого Купалу так соловьем рассвистеться. Совсем бдительность потерял. У Маргоши ведь всегда так: с чего не начни разговор, все на свадьбу сворачивает.

— Сашенька, возьми меня с собой на праздник!

— Маргоша, не могу никак! Там же одни цыгане будут… Таборные меня заругают.

— Ну как знаешь, — ответила Марго, вроде немирно, но как-то лукаво.

Люцита хорошо усвоила мамин урок. Клин клином вышибают, а традиции — традициями. Для венка она набрала самых красивых цветов. В таких местах, лесных, потаенных, что никто не найдет.

Венок получился на загляденье. Люцита примерила его, посмотрела на себя в зеркало. Ничего не скажешь, хороша!..

— Хороша! — сказал кто-то вслух.

Люцита оглянулась: кто бы это? Ну конечно же ее юный воздыхатель, Степан.

— Привет, Люцита. Какая же ты красивая…

— Привет, Степа.

Парень протянул ей цветок. Жгуче-красный, и где он его нашел, даже в магазине таких нету. Небось, в какой-нибудь оранжерее сорвал.

— Нравится? — с робкой надеждой спросил Степа.

— Да, очень, — не стала кривляться Люцита.

— С ним я твой венок сразу узнаю и поймаю. Никому до него раньше меня не добраться.

Ну вот, опять о том же. Как же сказать ему, чтоб не обидеть.

— Степ, не обижайся. Но венок я плету не для тебя…

Парень опустил голову, загрустил.

— Степка, ты очень хороший. Только не хочу я тебя обманывать… Хочу, чтоб ты знал правду..

— Я тоже должен сказать тебе правду. Чтобы ты ни говорила, но сегодня ночью, Люцита, я поймаю твой венок! И пусть к нему только кто-то сунется.

— Не делай этого… Я не хочу, чтоб ты зря надеялся… Степ, даже если ты поймаешь мой венок, я все равно никогда не выйду за тебя замуж.

— Я решил. Я сказал. И я сделаю! — отрезал Степан и вышел.

Люцита взяла его цветок, полюбовалась им и… положила в баночку с водой.

А потом продолжила плести венок из своего букета.

И лишь одна мысль не давала покоя. Наверно, Миро так же трудно разговаривать с ней, как ей со Степаном.

Но на этот раз Люцита не дала своей обиде вырваться на волю. Сдержала ее, упрятала. Однако же несколько завитков венка получились не такими ровными и аккуратными, как обычно.

— Ну слава тебе, Господи! Не прошло и 25 лет, как он догадался! — сказала Тамара сама себе.

Но взбешенный Игорь не промолчал:

— Прошло, любимая, прошло 25 лет! Именно столько и прошло! Зачем ты врала все это время? Зачем ты врала тогда? А если бы я не послушал тебя и убил Астахова, как обещал?

Тамара в ответ рассмеялась, как умеют смеяться только крепко обиженные женщины. Утробным, низким, могильным каким-то смехом.

— Говоришь, убил бы Астахова?! Да ты ведь и старушку пришить не смог.

Развел какую-то канитель, ментов приплел. А Астахов — мужик. И всегда был мужиком. Этим он меня и привлекал. Понимаешь?.. А ты — не мужик. Но отличный любовник! Такой вот парадокс. Ты баб поспрашивай. Говорят, так часто бывает.

— Неправда! Я хотел на тебе жениться. Хотел. Вспомни!

— Милый! Ты не хотел на мне жениться, ты только говорил, что этого хочешь. Во время своих пылких истерик.

— Я… Я всегда мечтал о сыне!

— Ну конечно, в сорок пять лет все мечтают о сыне. А в двадцать???

— Ноты ведь сама от меня все скрыла. Сказала, что это астаховский ребенок!

— Потому что знала, что на тебя нельзя положиться. Ты бы видел свое лицо каждый раз, когда ты спрашивал: слушай, а ты не забеременеешь? А ты не забеременеешь?..

— Но я был молод.

— А я, значит, была старухой! Да?.. Просто у вас, у самцов, получается: получил кайф — и смылся. И еще можно красиво пострадать на досуге: ах, как я несчастен. Ах, как я ее любил! Но не судьба… А самка тем временем детеныша вылизывает. Сама загибается, но его выкармливает. Или ищет, к кому приладиться, кто понадежней.

— Но я отец, черт возьми!

— Ты не отец, ты генетический донор, понимаешь! Вспомни, когда мне с Антошкой худо было, ты сильно помог?

— Я же не знал…

— Так ведь и Астахов много чего не знал. А знал одну неправду! Но он нас вытащил, выкормил. И, в конце концов, меня в жены взял. И до сих пор тащит. Непутевую, неверную, а терпит!

— Да брось ты свои глупости!..

— Не брошу. Астахов — отец, пусть плохой, но отец. Потому что плохо, но воспитывает, а ты — донор спермы. И вот тебе главная женская глупость! Если мужчина хочет взять женщину в жены, он ее берет. А если просто хочет, то не берет. И спит с ней, объясняя, почему это невозможно…

— Хорошо, я усвоил. А теперь ты послушай главную мужскую мудрость. Я устал от твоих разговоров! Ты корыстная, лживая дрянь. И с Астаховым с самого начала спуталась только из-за его денег!

— Ложь!

— Нет, не ложь. И ты это понимаешь, оттого и бесишься. Но врешь даже самой себе. А я тебя любил. Да, глупо, да, неправильно. Да, по-детски. Но любил. И что в итоге? У вас с ним все хорошо, вы живете вместе, а я один.

Всегда один! И ты думаешь, я буду всю жизнь это терпеть?! Повлияй на своего муженька, чтобы он все поставил на свои места. Я не могу быть у пацана на побегушках. Хотя, как вижу, это тебе очень нравится.

— Ты шутишь? Как я могу повлиять на Астахова? Тем более, он ревнует.

Как?

— Не знаю. Придумай что-нибудь. Это в твоих интересах. Иначе он обо всем узнает. И мой рассказ станет для него больши-и-им сюрпризом.

— А не забоишься?

— Нет, не забоюсь. Тем более что я в этой истории такая же жертва, как он.

— Игорь! Это — подло! Это — шантаж!

— Ух, какие мы нежные! "И эти люди запрещают мне ковыряться в носу!"

После всего, что мы с тобой натворили за последние несколько недель, мой, как ты говоришь, шантаж, а точнее говоря, самооборона — просто невинная шалость.

— Игорь, честное слово, я не знала, что Антон отнесет пробы бензина в химическую лабораторию. Честно.

— Как я могу тебе верить?

— Ты не посмеешь…

— Посмею! Посмею! Ты жила, как хотела. В радости. А сына воспитала хамом! Генетически, как ты говоришь, моего, между прочим, сына!!!

Тамара влепила Игорю пощечину. Он снес удар спокойно.

— Это хорошо. Спасибо. Будем считать, что если я в чем-то был неправ, то ты отомстила. Но учти, со временем я верну себе сына, которого ты у меня отняла.

— Ты не ведаешь, что творишь. Но ты пожалеешь.

— Не пожалею. В конце концов, этот мальчишка узнает, что Астахов ему — никто.

— Игорь, я тебя прошу, я тебя очень прошу… Я все для тебя сделаю.

Только оставь Антошку в покое!

— В покое?! В покое — нет! Пусть Антон узнает, кто его родной отец!!! И что он сегодня родному отцу дал чаевые! Этот щенок должен знать, на кого пасть разинул!

— Делай, что хочешь. Столько лет на все наплевать было. А тут вдруг воспитывать вздумал!

— Кто-то должен ему указать его место! А кто это сделает лучше родного отца?

— Да зачем тебе это?! Зачем?

— Слишком много начальников для одного автосервиса. Только я не удел оказался!

— Успокойся, ради бога. Вернет Астахов тебе твою должность! Что за истерика…

— Ах так! — Игорь взял со стола связку ключей. — Это твои ключи от машины?

— Да.

Игорь выбросил связку в форточку, в густые кусты, растущие неподалеку.

— Поищи пока. А я пошёл.

— Ты куда?

— К Астахову! Найдешь — приезжай. Через полчаса там будет очень весело.

— Игорь! Я прошу тебя — не говори ничего!

— Успокойся, ради бога! Не твое дело!

— Но я умоляю тебя! Не говори!!!

Игорь грубо оттолкнул ее и побежал к своей машине.

А Тамара с ловкостью девчонки открыла окно, выпрыгнула в него и полезла в колючий кустарник за своими ключами.

Тили-тили-тесто, жених и невеста. Оба грустили, но каждый по-своему.

Гитара под руками Миро плакала, как и положено настоящей цыганской гитаре.

В конце концов, Бейбуту надоел этот музыкальный слезный дождь:

— Сынок, брось грустить. Сегодня такой праздник… Иван Купала…

Радоваться надо, веселиться. Нынче твоя судьба решиться может, а ты грустишь.

— В том-то и дело, отец, что не может… Кармелита до сих пор не сказала мне "да". А я ее принуждать не буду.

— И не надо. Просто, как бросят девушки венки в воду, найди ее венок, поймай, вот и все.

— Если б все было так просто.

— Не усложняй, сына, не усложняй! Как поймаешь ее венок, поднимешь его вверх и крикнешь: "Карме-лита — моя невеста!" Обычай есть обычай! Понял? И все!

Миро смотрел на отца и не понимал: он что, действительно говорит это всерьез? Неужели он и вправду считает, что купальский венок перевесит все отказы Кармелиты?

Но понять, что думает Бейбут, было невозможно. Он забрал у Миро гитару и запел очень подходящую к разговору песню:

Ой, да зазнобила Мою головушку… Да, зазнобила…

А Кармелита тем временем пошла в конюшню, плакаться своей любимой Звездочке на судьбу разнесчастную. Кобылка смотрела на нее большими грустными глазами, слегка похрапывала и терлась головой о плечо.

Вошел Баро.

— Дочка, ты не забыла, что мы сегодня едем в табор на Ивана Купалу?

— Я помню, — сказала Кармелита, утирая слезы.

— Ты уже решила, что надеть?

— Нет пока…

— Я бы посоветовал тебе выбрать юбку, которую сшила Земфира.

— А почему именно эту юбку, а не какую-то другую?

— Она подходит для этого случая.

— Для какого это случая?

— Зачем спрашиваешь? Сама знаешь, какие обычаи у этого праздника.

— Пап! Я не буду плести венок. Я не буду его бросать в реку. Ты же мне обещал, что я сама решу, выходить мне замуж или нет!

— Слишком долго решаешь. Больше ждать нельзя.

— Но ты же знаешь…

— Я все знаю. Я знаю даже больше, чем ты думаешь… И поэтому предупреждаю тебя: чтобы больше не было никаких фокусов! Ясно?

— А если я откажусь?

— Дочка, не испытывай мое терпение… Я тебе сказал, выйдешь замуж, значит выйдешь. И точка.

Астахов всегда знал, что доброта его погубит. Ну не может бизнесмен быть таким всепрощающим. А ведь еще недавно пообещал себе не впускать Игоря в кабинет. Но что-то внутри его бунтовало, нашептывало: "Выслушай человека, он ведь столько лет на тебя вкалывал!" И еще почему-то вспомнился старый советский исторический фильм. Сцена, там, где Петр Великий поймал Меньшикова на воровстве, дал разок по морде, да и простил. Потому как…

"Да кто ж в России не ворует?!" — так, говаривают, воскликнул перед смертью легендарный цыган Зубчан…

Игорь стоял перед ним как побитый — жалко смотреть.

— …Я уже объяснял, что это случайность… Сознаюсь, что я не проверил бензин у поставщика.

— Допустим, даже так. Но кто-то должен за все отвечать? И мне кажется, что отвечать должен ты!

В кабинет влетела запыхавшаяся Тамара.

— Коля, все, что он тебе рассказал, это не правда!

— Тамарочка, совершенно с тобой согласен… Тамара застыла посреди кабинета в недоумении.

После всего случившегося (и, очевидно, сказанного) она не ждала от мужа такой податливости и спокойствия.

— …Да-да, я ведь о том же говорю. Никогда не поверю, что заинтересованные поставщики будут давать нам некачественный бензин. Стало быть, взял дерьмо какое-то слева. А раз слевачил, то и получай!

Тамара переглянулась с Игорем. От его жесткости и жестокости не осталось и следа. Просто растерянный, битый судьбой человек.

Она тут же взяла себя в руки и продолжила: — Да, конечно. Наши поставщики — все люди проверенные.

— Вот-вот, — продолжал обвинения Астахов. — Сам воровал, а сваливает на других.

Тамара окончательно успокоилась и решила, что пора уже свернуть разговор чуть в сторону.

— Совершенно с тобой согласна, Коля. Но я думаю, что Игорь сделал соответствующие выводы и это никогда не повторится.

— Не уверен. А посему пока поступим так: будешь работать механиком, а там увидим.

И снова все сначала. Вновь отец непреклонен: замуж да замуж. Так ведь и она из того же теста. Кармелита закрылась в своей спальне. И позвонила подружке:

— Алло! Света, Света. Все. Меня все-таки выдают замуж…

— Черт! Ничего себе, — голос изменился до неузнаваемости, даже в трубку было слышно, как возмущена подруга.

— Свет! Свет! Я не хочу замуж, понимаешь, не хочу.

— Слушай! Хватит размышлять! Вам с Максом нужно бежать сегодня же ночью! Обязательно.

— Нужно! — смирившись с неизбежным, сказала Кармелита. — Тогда слушай меня внимательно. Как же нам с тобой договориться, где встретиться?..

Придумала! Праздник Ивана Купалы будет в лесу, возле речки. Я оттуда сбегу и буду ждать вас возле знака "Осторожно! Звери". Договорились?

— Договорились! — для конспирации шепотом выговорила Света.

Кармелита услышала, что за ней уже идут. Потому закончила негромкой скороговоркой:

— Все, говорить больше не могу Расскажи обо всем. Сама, знаешь Кому!!!

Света тут же набрала номер Максима.

— Максим! Максим! Беда!

— Что, что случилось?

— Кармелита только что звонила. У них в таборе праздник Ивана Купалы.

— И что?!

— Отец опять наседает на нее. Хочет выдать замуж по цыганскому обычаю…

— Все ясно. И что же она?

— Причем здесь "что же она"? Что ты? Либо ты ее сегодня потеряешь, либо вам нужно бежать этой же ночью.

— Но она согласна?

— Конечно!

— Так я перезваниваю ей!

— Ни в коем случае! Она уже под присмотром! Все — через меня. Поедешь на моей машине. Я рядом, как хозяйка, если ГАИ тормознет. Отъедете как можно дальше. На поезд какой-нибудь сядете. Или на автобус, там уж сами решите.

— Хорошо! Подожди с автобусом. А где мы с ней встретимся?

— Будешь ждать Кармелиту ночью в лесу у знака "Осторожно! Звери". Все, пока — я пойду машину проверю, всели в порядке. Запомни у знака "Осторожно!

Звери", — Света отключилась.

Максима охватила дрожь. Ну, вот и все — решено. Он в точности повторяет судьбу Палыча — бежит с любимой, цыганкой. Вот только, удачи бы побольше, чем Палычу с Рубиной.

Дрожь била все сильнее — это уже какой-то нервный озноб. Пора собираться, а ничего не получается, руки трясутся, мысли путаются.

Нужно отвлечься, хоть на пару минут. Максим вспомнил разговор со Светой, последние ее слова: Запомни, у знака "Осторожно! Звери!".

И расхохотался, вспомнив любимое "Мимино". Уморительная сцена, когда администраторша в гостинице, увидев Фрунзика Мкртчяна, говорит: "О! На ловца и зверь бежит!". А грустный Мкртчян отвечает: "Кто звэр? Я — звэр?".

Дрожь ушла в нервный хохот, да вместе с ним через пару минут и исчезла.

Максим начал торопливо собирать сумку.

И тут в дверь постучали.

Как же не вовремя!..

Света проверила машину, посмотрела, сколько бензина — нормально.

Завелась, проехала кружок вокруг дома, И пошла обратно, в свою студию.

Настроение было приподнятое. Хотелось сотворить что-то этакое!

Света бросилась к холсту. Мазки ложились легко и быстро.

Вдруг раздался дверной звонок. Как же не вовремя!..

Пришел Антон.

С цветами.

— Светочка! Это тебе.

Света разулыбалась — какой же день сегодня удачный.

— За что?

— Ну, во-первых, женщины не спрашивают, за что цветы. Просто так. Как говорится, красота к красоте. А во-вторых, ты приносишь мне удачу. А твоя бутылочка минералки — это просто… Просто… Ну, в общем, очень ты мне помогла.

— Ну вот, я же говорила, что все будет хорошо.

— Да не совсем хорошо. Ты представляешь? Отец простил Макса и хочет вернуть его на прежнее место…

— Ну и замечательно… Что же в этом плохого? Если твой отец так решил, он знает, что делает. Значит, Максим достоин того, чтобы работать на прежнем месте.

— И он опять будет мной командовать.

— Бедный наш Антошенька…

— Света, не дразнись. Я не Антошенька, я — Антон. Понимаешь, Антон Николаевич. У меня началась новая жизнь. Я Не хочу… Я больше никому не хочу подчиняться!..

Света вздохнула. Все мужчины такие. Почему они так много внимания уделяют всяким глупостям. Антон же все не мог остановиться:

— …Я — сын Астахова! И какой-то там Максим Орлов будет мне приказывать: сделай это, сделай то…

— Успокойся, Антон. Поверь мне. Никто тобой командовать не будет. Макс больше никогда не будет твоим начальником!

— Ты думаешь, он откажется от отцовского предложения?

— Я не думаю, я уверена.

— Зря ты так, Света. Максим — очень амбициозный.

— Антон, ты меня замучил, пристал, как репей. Хорошо, я сдаюсь. Сегодня ночью Макс навсегда уедет из города.

— А почему ночью?

— А потому что не один. Так что радуйся — у тебя будет конкурентом меньше.

Антон задумался. Максим уезжает — отлично. Это именно то, что нужно.

Ай-да хват, стало быть, уломал цыганочку. Здорово! Может быть, ему помочь нужно. Так, чтобы спровадить наверняка.

— Света, а как же он… они, то есть, уедут. У него же машины нету.

Пока будут ловить частника, их быстро хватятся.

— Не волнуйся, все учтено могучим ураганом. У них есть близкий знакомый с машиной, — и Света самодовольно улыбнулась.

"Ага, значит, на ее машине смоются", — догадался Антон.

— Ты знаешь, все равно ничего у них не получится. Ты представляешь, как охраняется дом Зарецких. Там, не то, что Кармелита, там муха незамеченной не вылетит!

— Спокойно. Сегодня вылетит. Сегодня все мухи изломов вылетают, ночь такая! Главное, диких зверей не испугаться! — на Свету накатило вдохновение и она начала писать картину, быстро-быстро.

Антон задумался над ее словами. Нагородила что-то странное: что за "ночь", какие "дикие звери"? И все же, непохоже было, чтоб эти слова оказались пустой болтовней.

Ночь, что же за "ночь" такая? И тут Антона осенило. Елки-палки, тут же областное ТВ и радио уже неделю об этом торочит — ночь на Ивана Купалу.

Пляски, обливание и все такое…

Антон хмыкнул. Цыгане — дети природы. Значит, у них будет праздник в таборе. Но где? Рядом с водой! Там недалеко от табора река протекает. И полянка рядом замечательная. Все ясно. Так, с "ночью" разобрались.

А как насчет "диких зверей", которых не надо бояться. На самом деле, в лесах под Управском звери иногда встречаются. Случается, дорогу перебегают.

Даже знаков понаставили…

Все ясно! Там, рядом с полянкой как раз стоит знак — "Осторожно! Звери".

Антон чуть не раздулся от восторга и разрастающегося самомнения. За пару минут он разгадал все, что недоговорила и о чем лишь проговорилась Света.

Сердце стучало, как бешеное: "Я — гений! Я — гений!". Нужно успокоиться.

Пошарил вокруг глазами. На одном из столиков стояла початая бутылка "Бейлиса". Дамское пойло: легкое, но вкусное. Ничего, по такому случаю сойдет.

Тихонько, чтоб не отвлечь Свету от работы, Антон встал с кресла, налил полстакана ликера, и, не торопясь, со смаком выпил тягучую, сладкую жидкость. Сердце успокоилось, а вот мозг, наоборот, активизировался.

Хотелось что-нибудь выдумать, натворить. Хотелось, чтобы все кругом его хвалили, превозносили. Но Светка, как назло, углубилась в свою картину.

— Свет, хор-р-рошая моя, я пойду…

— Ой, Антон, извини, я так увлеклась. Я тебя провожу.

— Нет-нет, не нужно, работай, раз уж накатил вал вдохновения. Я сам дверь захлопну.

— Спасибо…

Антон подошел к светкиной машине, стоящей у дома. Посмотрел по сторонам.

Рядом — никого. Пошалить что ли? С одной стороны, конечно, хорошо, чтобы Максим наверняка уехал. Но, с другой, кто такой Максим? И кто он, Антон?

Разве Максим разгадал бы путанные светкины словеса? Да ни в жизнь!

"Бейлис" сладко играл в жилах.

Антон достал из кармана швейцарский ножик, подаренный ему еще в детстве.

Вынул из многослойных рядов длинное шило. И проткнул шину.

Вот так жить будет веселее.

Воздух со свистом покидал резиновую оболочку.

Антон хотел уже уйти, но остановился. Получилось как-то слишком просто.

Светка может его заподозрить. Нужно что-то придумать. Но что? Времени мало.

Он осмотрел машину и увидел дамский журнал, брошенный сзади. На его обложке позировал веселый, как обычно, капитан футбольного "Спартака". Ну вот и выход!

На машине рядом со спущенным колесом тем же шилом Антон крупно выцарапал спартаковский ромбик.

Все, вот теперь этюд точно закончен. Интересно, удастся ли художнице Светке сотворить сегодня что-то настолько же гениальное.

Антона же ждут VIP-кабинеты замечательной "Волги".

— А я сяду в кабриолет и уеду куда-нибудь… — распевал он по дороге.

Пришел Астахов.

Этого Максим никак не ожидал.

— Можно?

— Да, конечно. Добрый вечер.

— Здравствуй. Уезжаешь?

— Как видите…

— То есть, если бы я не зашел, ты бы даже не простился. И я бы не узнал, что тебя нет в городе.

Максим замялся, но промолчал. Не станешь же объяснять бывшему начальнику, что при побеге разводить церемонии и прощаться просто некогда.

— Ну вы же меня уволили…

— Уволил. Но мне казалось, что я имею право на твое доверие и на человеческое отношение.

— Да, я, конечно, не прав, Николай Андреевич. Извините, но я сейчас спешу. Отъезд дело такое…

— Да, я понимаю. Поэтому буду краток и долго тебя не задержу. Садись.

Сели напротив друг друга.

— Я слушаю вас, Николай Андреевич…

— Куда едешь, если не секрет?

— Секрет.

— Ну не хочешь говорить — не говори.! Помолчали. Астахов нашел в себе силы продолжить неприятный для него разговор:

— Я пришел сказать, что погорячился, уволив тебя с работы.

— Это уже не имеет никакого значения.

— А если я восстановлю тебя на твоем месте. Останешься?

— Нет. Уже нет.

— Твердо решил? — Да.

— Понятно. Нашел какое-то новое место и туда едешь?

— Нет, я ничего не нашел.

— Максим, тогда я отказываюсь тебя понимать. Раз ты ничего не нашел, зачем куда-то ехать? Твое место свободно, ты моя правая рука. Оставайся.

— Я бы с удовольствием. Но…

— Что "но"? Что тебе мешает? Со временем окрепнешь, и я помогу тебе свое дело открыть.

— За то время, пока мы не виделись, Николай Андреевич, у меня изменились обстоятельства.

— Твое дело. Но помни, что на новом месте тебе все придется начинать с нуля.

— Да, я знаю.

— "Знаю", — передразнил Астахов. — Теряешь такие перспективы…

— Я, Николай Андреевич, ни за какие перспективы не продам свое счастье.

Астахов улыбнулся.

— Ах, вот оно что. Значит, эти новые обстоятельства — женщина? Ну что ж, тогда рад за тебя. И где-то даже завидую.

Женщина…

"Интересно, — подумал Астахов. — А я ради женщины смог бы все бросить и убежать куда-то?.. Не знаю, все, конечно, зависит от того, какая женщина".

И вспомнилась почему-то Олеся. Николай Андреич повертел головой, стряхивая наваждение. А прогнав его, стал более строг:

— Но разве не глупо, жертвовать карьерой ради какой-то любовной истории…

— Николай Андреич, в жизни каждого мужчины наступает момент, когда он беспощадно рвет со своим прошлым…

— Ага. И трепетной рукой приоткрывает завесу будущего. Здрасьте, я ваша тетя! Друг, Максим, не говори красиво. Все гораздо проще. Перед тобой сейчас выбор: женщина или карьера. Ты выбрал женщину — твое право. Прощай.

Стемнело.

С дорожной сумкой и портретом Кармелиты, завернутым в бумагу, Максим подошел к дому Светки. Посмеивался над собой. Знал бы, как все сложится, не стал бы забирать из студии портрет. А то носит его туда-сюда…

Но хорошее настроение сразу же исчезло, как только Максим глянул на светкину машину — колесо спущено!

В студию Максим ворвался вихрем.

Света даже испугалась такого напора:

— Максим, что случилось? Почему ты еще не поехал?

— У твоей машины колесо проколото.

— Как? Да ты что?! Не может быть! Я же проверяла.

— Иди, посмотри. У тебя есть запаска?

— Папа забрал. Он тут опять куда-то уехал.

— Молодцы! Оба! А который час?

— Подожди. Без паники. Сейчас я позвоню на автосервис. Они нам запаску привезут и колесо поменяют. Это быстро!

Праздник начался. Хорошо гуляли цыгане. В последний раз они так же весело праздновали победу над коварным бульдозером.

И лишь Кармелите было совсем невесело.

Она нашла своего жениха, чтобы опять, в который уж раз, сказать ему всю правду:

— Миро, я пришла на этот праздник только потому, что так хотел отец.

— Ты будешь бросать венок?

— Буду.

— Тогда можешь ничего не объяснять. Если я поймаю твой венок, то объявлю тебя своей женой.

— Нет, Миро. Я пойду против наших обычаев.

— Ты пришла сказать, что сделала выбор… Кармелита кивнула головой.

— …И выбрала ты не меня?

Она опять кивнула.

— Значит, повезло этому гаджо?

— Миро, у этого гаджо есть имя… Его зовут Максим.

— И ради этого… Максима ты готова пойти против наших обычаев?

— Да! Потому что я люблю его. И мне все равно, что думают остальные.

— Твой отец знает об этом решении? Кармелита отрицательно покачала головой.

— А если я все-таки поймаю твой венок?

— Миро, сколько можно играть в эти детские игры, в детское сватовство.

Неужели ты меня не понял? Я пришла сказать тебе, что не выйду замуж за тебя.

Никогда!

Праздник перевалил за середину.

Девушки пошли пускать венки. А парни встали чуть ниже реки по течению.

С какой же радостью увидела Кармелита, что ее венок, не проплыв и нескольких метров, начала тонуть. И наконец скрылся с поверхности. А Миро все искал и искал его глазами. За ним во все глаза следила Люцита.

Миро, Миро, миленький, вот он мой венок, совсем рядом, достань его. Но нет, Степка прыгнул в воду и с торжествующим хохотом поднял ее венок высоко над головой.

Все одобрительно рассмеялись.

Но рассмеялись еще громче, когда к молодежи присоединился Баро и выловил Земфирин венок.

И уж совсем грохнули, когда в воду нежданно полез Сашка. В центре его венка была пивная кружка, обложенная для плавучести пенопластом.

— Ай-да Сашка. Вот не удержался, старый мерин! — смеялись в рядах.

— Э-э, вы, потише, — отбивался конюх. — Я не мерин. Я — жеребец!

— Это точно, пьешь, как лошадь!

— Сашка, скажи, тебя венок заинтересовал или кружка?

— И то и другое, — ответил тот.

— Интересно. А кто ж его так подловил. Уж не Маргоша ли? — предположил кто-то.

Сашка аж пропотел от страха. А что если это и вправду Марго? Он же ей сам все рассказал про праздник. Вот припрет его к стенке, не отвертишься.

Сашка начал всматриваться в девичью толпу, кто же мог пустить венок-то с кружкой. Но никто на Сашкин взгляд не ответил.

И вдруг чуть выше по течению зажглась свечечка. И чья-то рука поднесла ее ближе к лицу.

Это было лицо Маргоши.

Она хитро улыбалась. Ну все, мол, Сашка, кончилась твоя холостая жизнь.

Никуда ты теперь от меня неденешься.

Остальные цыгане тоже разглядели Марго, стали звать ее к себе. И тут уж Сашке от насмешек стало совсем худо…

Да, давненько Антон не был в ресторане. А зря.

Какая закусочка, какая музычка. Девушки натанц-поле — конфетки. Много свободных. Приглашай в свой VlP-закуток и любезничай наедине, сколько хочешь. И администратор, как всегда, мудр и любезен. В общем, столько времени, пока сюда не ходил, потеряно практически зря. И теоретически тоже!

Но чем позднее становилось, тем больше тянуло Антона в другое место, под знак "Осторожно! Звери". Там ведь ожидает (правда, не его) гибкая лань по имени Кармелита.

Или, ну ее, эту цыганку, здесь ведь тоже весело.

Антон глянул на часы. Ну что: или — или…

А! Была — не была. Поехали!

Расплатился за столик, записал телефоны девушек.

Глотнул забористого "антиполицая" и поехал к заветному знаку.

В душе Кармелиты все пело. На разные голоса, но стройно.

Венок — потонул. И правильно. Нет ее любимого здесь. Нет, а значит, и ловить венок некому!

Так чтобы никто не заметил, Кармелита осмотрелась, нет ли рядом Люциты.

Сколько уж раз та ей пакостила.

Вроде бы нету.

Кармелита бочком, бочком, отделилась от толпы, И отошла вглубь леса. За одно дерево, за второе, за третье. И вот уже никого не видно. Только что мелькнуло вдалеке. Уж не подол ли люцитиной юбки? Да нет, у страха глаза велики. Померещилось.

Кармелита выбежала на дорогу, осмотрелась по сторонам. Ночь, к счастью, лунная. Знак нашла сразу. Укуталась в шаль и присела на пенек, рядом со знаком. Размечталась: вот сейчас приедет ее Максим. И они будут вдвоем, навсегда-навсегда.

Ну где же он? Так ведь и заснуть можно. И проспать свое счастье.

На дороге никого не было.

И вот наконец издалека темноту прорезал свет фар.

Они слепили глаза. Кармелита отвела взгляд в сторону.

Машина остановилась у знака. Максим посигналил, открыл дверцу изнутри.

Кармелита вскочила, легко запрыгнула в машину, захлопнула дверь.

И лишь тут разглядела, что рядом сидит не Максим.

Волнуясь, как юноша, Баро зашел в шатер Земфиры. Показал на сплетенный ею венок:

— Теперь этот венок мой. Я его из воды выловил. А для кого ты его сплела?

— Лет двадцать назад я бы сказала: Для жениха…

— А сейчас? Ты ведь и теперь красивая, как невеста… Признайся, не жалеешь, что я этот венок выловил?

Земфира легонько погладила его волосы.

— Баро, Баро, ты прямо, как ребенок. Точнее — юноша… Уж не собираешься ли ты на мне жениться, Рамир?

— А ты пойдешь?

Земфира ничего не успела ответить, в комнату ворвалась Люцита:

— Мама! Там Кармелита сбежала!

— Как сбежала?!

— Ой, Баро, и вы здесь? Так сбежала. Я видела, как она села в машину к какому-то гаджо!

Баро и Земфира тревожно переглянулись и вышли из шатра.

— Не волнуйся, Максим, не волнуйся, — утешала Света. — Все будет хорошо. Мы успеем, обязательно успеем. Вот он знак, тормози.

Света выпрыгнула из машины, крикнула: "Кармелита!". Никто не отозвался.

— Ну вот, видишь, не опоздали. Она просто еще не пришла. Все будет хорошо. Посидим, подождем.

— Может, позвонить ей? Света смешно наморщила лоб.

— Не надо. Пока не надо. Вдруг она там рядом с отцом. Он еще что-нибудь заподозрит. Подожди, не торопись.

Сели обратно в машину. Не было никакой возможности делать хоть что-нибудь. Говорить — не говорилось. И даже радио раздражало своей назойливостью.

Сидели в полной тишине и темноте.

— Знаешь, — сказал вдруг Максим. — Я думаю, уже можно позвонить. Уже можно. Давай, а?

— Да, пожалуй, уже можно, — грустно ответила Света.

Какое-то глубинное женское чутье подсказывало ей, что что-то в их прекрасном плане пошло не так.

Кармелите стало страшно. Как же она могла сесть в машину, не посмотрев, кто здесь.

Автомобиль уже набрал ход. И лишь когда глаза привыкли к темноте, Кармелита разглядела, что рядом с ней Антон.

— Что произошло? Где Максим? — жестко спросила она.

— Не волнуйся, все хорошо. Это он меня к тебе послал.

Антон врал на ходу, легко и вдохновенно. Так всегда было, когда на него накатывал кураж. Итак, он все просчитал правильно и совершенно точно расшифровал Светины оговорки. Вот только, что дальше делать с цыганочкой?

Ничего. Придумает по дороге. Надо ее прощупать. На сговорчивость.

— Вот ты, Кармелита, говоришь: "Максим, Максим… Что с ним?" А с ним все в порядке. Лучше всех. Скажи мне, только честно, ты уверена, что он старается для тебя и для себя. Ты уверена, что нужна ему?

Кармелита напряглась, она просто физически ощутила угрозу, исходящую от Антона.

— Я тебя не понимаю. В каком смысле?

— Да в самом прямом.

Антон еще сам не знал, что будет дальше говорить. Вдруг вдоль дороги увидел яркий указатель "Отель "Соколья гора". И вспомнил: отцов партнер недавно достроил — отличная гостиница, многозвездная. Ну вот и само собой решилось, что делать с цыганочкой.

Антон свернул туда, куда подсказал указатель. И продолжил вдохновенный треп:

— В самом прямом смысле, Кармелиточка. В прямом, как эта дорога. Ты пойми простую вещь, он у меня подчиненный. Он у меня зарплату получает.

— Врешь! Он уволился.

— Уволился?.. Ха-ха, его выгнали. А он мечтает назад вернуться, И это все сегодня он устроил только для того, чтобы сделать мне приятное. Я за это перед отцом за него походатайствую. Вот и все. Он отдал тебя мне!

— Не верю.

— Скоро поверишь.

Кармелита вспомнила "корриду", которая была у нее в астаховском доме.

Похоже, сейчас опять предстоит такая же драка. Кармелита нащупала ручку, чтоб открыть дверцу.

Антон увидел движение ее руки и заблокировал все двери.

— Не шали. Опасно для здоровья — на такой-то скорости. В общем, так, у тебя сейчас есть два варианта: или гостиница, номер люкс, шампанское, клубника, или…

— Или?

— Да нет, глупости. Не будем распыляться. У тебя, Кармелита, есть только один вариант. Номер люкс, шампанское, клубника. И точка!

Телефон!

Телефон, вот, что может ей сейчас помочь. Если взять его в правую руку и откинуть ее далеко назад, Антон никак не сможет до нее дотянуться, не бросив руль. А на такой скорости он побоится его бросить.

Кармелита проверила свои карманы. И вдруг с ужасом поняла, что телефона нет. Она его где-то выронила…

Максим достал мобильник, чтоб набрать номер, но Света его остановила:

— Постой, не нужно, а вдруг с ней отец рядом. Твой номер высветится.

Лучше я позвоню.

Максим кивнул головой.

Светка все звонила и звонила, но никто не отвечал. Максим разнервничался. Вышел из машины.

И вдруг услышал мелодию "Кибитки", той самой песни, которую пела Кармелита, когда он ее впервые увидел. Мистика какая-то. Откуда эта песня?

Казалось, что она льется прямо с неба. Максим пошел на звук, споткнулся о пенек. И тут же увидел маленький красивый мобильный. Мелодия лилась из него.

А на экране было написано: "Света".

Максим подобрал телефон, вернулся в машину, протянул аппарат Свете.

— Что это? Мобильник Кармелиты! Ничего себе… А где же она сама?..

— Она тут была. А потом… Сама ушла, испугавшись. Или ее увели. Мы опоздали, Света. Мы опоздали!

Таборные осмотрелись. Нигде рядом с табором Кармелиты не было.

Миро угрюмо засел в отцовом трейлере. А Бейбут с трудом сдерживал негодование.

— Черт знает что! Чтобы в наше время цыганская девушка такое себе позволила!

— Что она себе такого позволила?!

— Твоя невеста сбежала! Или ты считаешь, что это нормально?!

— Это Люцита говорит, что она сбежала!!! А что она видела? Что Кармелита садилась в какую-то машину! Это еще ничего не доказывает!

— Ну я не знаю, какие тебе еще нужны доказательства…

В трейлер вошел Баро с мобильником в руке. Показал на телефон:

— Не отвечает…

— Я не мог себе представить, что моя дочь способна на такое. Сбежать…

Бейбут и Миро промолчали. А Баро угрюмо подвел итог:

— Вряд ли после всего, что случилось, Кармелита может оставаться твоей невестой… Прости, Миро.

— Вам не за что просить прощения. Пока не выяснится, что произошло на самом деле, Кармелита моя невеста!

— Оставь, парень! Мне не нужны твои благородные жесты. Я освобождаю тебя от твоего слова!

— Баро! Я вас об этом не просил.

— "Просил — не просил". Я знаю, что теперь скажут люди о моей дочери! И они будут правы! Она…

Миро бросился к Зарецкому и чуть ли не ладонью закрыл ему рот.

— Баро! Я прошу вас — не говорите плохо о Кармелите. Она все еще моя невеста.

— А я говорю, что ваша помолвка разорвана!

— Не думаю, что вы можете решать это один.

— Я не нуждаюсь в твоей жалости и твоих одолжениях. Я этого так не оставлю! Я поеду к этому гаджо и разберусь с ним!

Бейбут кашлянул, чтобы плавнее войти в разговор:

— А может, сначала все же наверняка узнать, где Кармелита?

— Если она сбежала с этим… — чувствовалось, что Зарецкому трудно произнести это имя. Но он все же выдавил его из себя. — С Максимом. Если с ним, то они уже далеко!

— Баро, я на всякий случай съезжу к Максиму в гостиницу. Я не верю, что она сбежала с ним. А вдруг с ней что-то плохое случилось, он нам поможет в поисках.

— Не смей! Я вообще не хочу с ним общаться! В трейлер зашла Земфира:

— Нету. Ее нигде нету. Послушай, Рамир, а ты домой звонил?

— Зачем? Зачем ей сбегать домой?

— Да не сбегать, а просто… Может, плохо себя почувствовала. Поймала машину да домой поехала.

Все замолкли. Почему-то такая простая мысль никому не пришла в голову.

Все затаили дыхание.

Баро аккуратно набрал номер Рыча, оставшегося дома на хозяйстве.

Поговорил с ним и громко:

— Нет, она не приезжала.

И только тут все одновременно выдохнули воздух.

— Я поехал домой, — угрюмо сказал Зарецкий. — Больше ее искать негде.

— Я с тобой, — сказала Земфира.

Она испугалась, что Баро наделает глупостей в гневе, когда дочка все-таки обнаружится.

Антон остановился у "Сокольей горы". Было раннее утро. Тихо-тихо. Если только не считать просыпающихся птиц.

— Куда ты меня привез?! Что это за место?! Ты что, с ума сошел?

Весь выпитый за сутки алкоголь навалился на Антона своей многоградусной мощью.

Он разблокировал дверь и вытолкнул Кармелиту из машины.

— Вот, — сказал Антон, указывая на лужайку. — Я опять подобрел: у тебя появился второй вариант. Напоминаю первый: гостиница, цветы, шампанское. А вот второй: лужайка, шишки, еловые иголки в мягкое место… Извини, но тут не прибрано…

— Ты что, маньяк?

— Маньяк? А черт его знает. Может, и маньяк…

— Чего ты от меня хочешь?

Антон подошел поближе, попытался ее обнять.

— Да уйди! Не подходи ко мне! — заорала Кармелита.

— А то что?

— Узнаешь, что!

— Убьешь и здесь закопаешь?

— Не я. Тебя мой отец убьет!

— Твой отец тебя видеть не захочет! Ты же сбежала! Кармелита запнулась, а ведь действительно, отец может совсем проклясть ее. Что же натворил этот Максим! И сам не приехал, и этому идиоту проболтался.

Антон, как почувствовал, что Кармелита подумала о Максиме.

— Думаешь, он сейчас опять тебе поможет, как тогда, дома. Не надейся. Я же тебе говорю: тогда он был начальник, а теперь я — главный. Макс подарил мне тебя. В смысле — тебя мне. А впрочем, это одно и то же.

— Я тебе не верю.

— Не веришь? Ну это твое дело. Раньше я ему уступал, а теперь наоборот.

С недавних пор у нас так заведено когда мы знакомимся с девушкой, сначала я с ней, и только потом он, если захочет. Он же мой подчиненный. Так что, если хочешь быть с Максом, то какое-то время тебе придется побыть со мной!

Поменялись местами. За руль села Света. Когда ехали, зазвонил мобильный Кармелиты. Посмотрели кто?

"Баро".

Все ясно. Обнаружилась пропажа.

Света подвезла Макса к гостинице. Девчонки администраторши удивились: он же с ними, вроде как, навсегда распрощался. Но отдали ключи от старого, привычного номера. Его даже еще убрать не успели.

Максим пошел к себе в номер, Света поднялась вслед за ним. Девчонки вслед захихикали.

В номере Максим не находил себе места, ходил из угла в угол. Света постаралась успокоить его:

— Ну зачем так убиваться?

— А что мне прикажешь делать? Что? Радоваться, что меня бросили?!

— Никто тебя не бросил. Кармелита любит тебя.

— Свет, ну, может, ты мне тогда объяснишь, почему она не пришла?

— Мало ли что могло случиться… И потом, она же знает, где твой номер.

Что-то сорвалось, и она сейчас явится с минуты на минуту! А ты тут!..

— Ну продолжай-продолжай. Кармелита меня безумно любит, а я тут позволил себе усомниться в ее чувствах искренних! Как это нехорошо с моей стороны! Простите меня все!

— А вдруг отец с нее глаз не спускает? Или запер где-нибудь?

— Она уже столько раз от него сбегала. Мне кажется, что Кармелита просто передумала! Цыганские традиции, цыганская кровь, отцовское проклятие!

Света уже не знала, что сказать. И сказала самое бестолковее и бессмысленное:

— А вдруг, просто у нее часов с собой нет?

— Свет, иди домой! — устало сказал Максим. — А? Пожалуйста.

Девушка и сама поняла, что сморозила глупость.

— Я тебя понимаю… Ладно. Пойду. Пока…

Но и в доме, опустевшем без Кармелиты доме, Зарецкому не сиделось. Он подхватил Рыча (что тут теперь охранять?) и поехал к Свете.

А Света только-только вернулась домой и не ожидала такого гостя.

— Ой! Дядя Рамир? Проходите, пожалуйста.

— Прости, что напугали! Ты знаешь, где Кармелита? Света отвечала совершенно искренне, да и врать ей не пришлось. Просто нужно говорить не всю правду.

— Я се со вчерашнего вечера не видела! — и добавила. — Но везде искала…

— Да? — удивился Баро.

— И где же ты ее искала? — Рыч перехватил инициативу и начал настоящий допрос.

— Ну везде, — замялась Света, ну, не умеет она говорить на запрещенные темы, тут же проговаривается. — Там на набережной… Я думала, вдруг она гуляет, потом у друзей у наших спрашивала… А почему вы меня об этом спрашиваете?

— Просто я хотел знать, — сказал Баро. — Где может шляться моя дочь!

— Дядя Рамир, мне кажется, наша Кармелита не может где-то "шляться"!

— Почему? — сказал Баро, всмотревшись в Свету. — Ты же вот тоже только утром домой пришла…

Света всерьез обиделась.

— Дядя Рамир! Вы знаете меня сто лет… Как вы можете так обо мне говорить? Ну просто у нас все не так строго, как у вас!.. — и вдруг, вспомнив об отце, Света неожиданно сникла. — Да и отцу моему, если честно, на это наплевать…

— Значит, сегодня ночью ты не видела Кармелиту среди своих друзей? — переспросил Баро.

— Нет! Я ее нигде не нашла! — теперь Света уже думала перед тем, как что-то сказать. — Но послушайте, ведь у вас этой ночью был праздник. И я знаю, что Кармелита была там, куда она могла деться?

Баро тяжело вздохнул. Почувствовалось, что он уже не столько зол, сколько напуган.

— Если бы я знал!

И Миро не мог спокойно сидеть в отцовском трейлере, ждать, непонятно чего. Он, как и обещал, поехал к Максиму. Постучал, но дверь была открыта.

Вошел, не дожидаясь ответа. Увидел, что Максим, не раздеваясь, лежит на кровати.

— Где Кармелита? — спросил сходу, не здороваясь.

— Да я-то откуда знаю? — Максим встал с кровати. — Я думал, она у вас там, на празднике!

— Она сбежала!

— Как сбежала?! С кем?

— Я думал — с тобой!..

— Ну, вообще-то, мы должны были встретиться…

— Зачем?

Максим ответил не сразу:

— Я не думаю, что тебе будет приятно это услышать…

— Ничего, я переживу!

— Ты правильно думал. Мы действительно хотели бежать. Понимаешь, она должна была бежать со мной! Мы со Светкой до рассвета ее ждали в машине, но она так и не пришла!

Миро угрюмо молчал. Но, в конце концов, сказал:

— Люди сказали, что она села в какую-то машину! Максим вскинулся:

— В какую машину?! С кем?!

— Если б я знал, — ответил Миро.

Теперь уж Миро ехал на своей "газельке" куда глаза глядят, наудачу.

Накрутив несколько кругов по Управску, свернул в Зубчановку. Поехал к Зарецмому.

Дверь открыла Земфира.

— Пришла? — с надеждой спросил Миро. Земфира покачала головой:

— Нет.

В гостиную зашел Баро.

— Какие новости? — и в его голосе прозвучала надежда.

— Плохие… — ответил Миро. — Честное слово, уж лучше бы она сбежала с Максимом. По крайней мере, тогда их можно было бы искать! И, может быть, найти.

— Миро, а ты уверен, что этот… Максим не хитрит.

— Уверен. На нем лица не было, когда я сказал, что Кармелита пропала.

Так не сыграешь. Он любит ее, и он не врет.

Баро постарался не обратить внимания на "он ее любит".

А Миро продолжил:

— Куда теперь тыкаться. Может, в милицию обратиться?

— Нет, в милицию не пойдем. Не по-цыгански это, власти в наши дела впутывать. Подключим цыганскую почту..

Все вышли из комнаты, только Земфира осталась. Баро помрачнел еще больше:

— А что, если это были люди Астахова? Земфира посмотрела на него с жалостью: в одну секунду Рамир постарел лет на десять.

Кармелита смотрела на Антона со спокойной ненавистью:

— Все, что ты говоришь, неправда.

— Правда-неправда, какая разница. Я же тебе объяснил. В данный момент Максим полностью от меня зависит. Полностью. Так что, я тебе все-таки предлагаю пойти в гостиницу. Отдохнем там. Не будет ничего такого, чего ты не захочешь. А потом можешь идти на все четыре стороны… или к Максу, если захочешь.

Кармелита молчала. Антон принял ее молчание за размышление и, может быть, даже за согласие.

— Хорошо. Обещаю тебе, что о побеге твой отец ничего не узнает. Наврем ему, что ты заблудилась, а я тебя под утро нашел случайно. Идет?

Кармелита вновь промолчала.

— Поверь мне. И не надейся на Максима. Ну посуди сама: откуда я мог узнать о месте вашей встречи? Ну откуда? Кто мне мог сказать, кроме Макса?

А? Кто?

Кармелита молчала. Она не сомневалась, что Антон врет, процентов на 90.

Но и тех 10 процентов, что могли оказаться правдой, было достаточно, чтобы навсегда возненавидеть Максима.

— Ну и подонки вы оба! — едва слышно произнесла Кармелита.

— Ну подонки — не подонки, какая разница. А если никакой разницы, зачем платить больше? Раз мы оба такие одинаковые, может быть, все-таки выберешь меня?

Антон потянулся к ней губами.

— Еще одно движение — и ты труп, — она сказала это так, что Антон отшатнулся. — Я вцеплюсь тебе в глотку, сама сдохну, но и тебя убью…

Антон испугался не на шутку. И осознав это, попытался спрятать свой страх под обычной бравадой и ерничаньем.

— Хм! А ты с норовом, цыганка!

Пауза. Кармелита с презрением посмотрела ему в глаза.

— А знаешь, что я сейчас сделаю? Я прямо сейчас тебя отвезу к отцу!

— Вези!

— Он по головке не погладит. Я все расскажу. Про тебя, про Макса. А у меня фантазия, ой, богатая… Как ты думаешь, что он с вами сделает?

— Нет, ты все же больший подонок…

— Возможно. Но не уверен. Решай. А? Что ты предпочтешь? "Радости любви" со мной и возвращение к Максу. А вам еще не поздно убежать. Или… или я тебя отвезу, опозоренную, к родителю. Верну, так сказать, в лоно семьи, где тебя больше никогда не назовут дочерью! Ну что? Приняла решение?!

Ненаглядная моя.

— Да! — со странной веселостью сказала Кармелита.

Антону почему-то показалась, что она готова пойти с ним в гостиницу. И он подошел к ней ближе.

И тут Кармелиту влепила ему пощечину редкой красоты и смачности.

— Ах ты, дрянь!.. — Антон сжал кулаки.

— Давай, ударь меня! Давай, да посильнее! А потом к отцу отвези "целую и невредимую"! Ну ударь, чтобы следы остались!

— Я не такой дурак! Но я тебя ударю, по-другому… Кармелита гордо тряхнула головой.

— Говори, что хочешь. Ты даже не представляешь, насколько ты мерзок и мелок… Я очень устала от всех ваших выходок. Поэтому я тебе приказываю Немедленно отвезти меня к отцу! Слышишь, немедленно! А там можешь говорить все, что захочешь.

Кармелита подошла к машине и села на переднее сиденье.

Антон онемел: как все повернулось! Потер щеку, горящую после пощечины.

Ладно, решил, отвезу ее домой. А там, как она и просит, наговорю Баро все, что в голову придет.

Бейбут и Рубина остались в таборе. — Я знаю, — вздохнула Рубина. — Ты не держишь на Баро зла!

— Проницательная! — грустно улыбнулся Бейбут. — Действительно, не держу! Вроде побег Кармелиты бросает вызов мне и Миро. Но я сижу и думаю, что сделать, как Баро помочь!

— Знаешь, как в старину цыгане говорили? "Не знаешь, что делать — не делай ничего!"

— Хорошо говорили. Сидеть, сложа руки и ничего не делать?! А кто будет Кармелиту искать?

— Зачем? Только время терять! Кармелита уже на пути к дому!

— Как так? — удивился Бейбут. — Откуда ты знаешь?

Рубина закрыла руками лицо, потерла подушечками пальцев лоб, потом ответила:

— Если я скажу, что мне ветер напел или трава нашептала — ты поверишь?

Бейбут отрицательно покачал головой:

— Не очень.

— Тогда и не спрашивай… Просто знаю и все…

— Ну вот и хорошо…

— Да хорошего мало, — печально сказала Рубина. — Кармелита вернется, но всех нас ждут тяжелые испытания.

— Какие? И чем это закончится?

И тогда в третий раз за это утро прозвучали слова:

— Если б я знала!

Антон и Кармелита подъехали к дому Зарецких.

Кармелита вышла из машины, открыла калитку. Навстречу ей выбежали Земфира и Баро. Зарецкий молчал, грозно нахмурившись. Чтобы опередить его, и тем самым хоть чуть-чуть сбить гнев, Земфира строго воскликнула:

— Наконец-то! Где ты была? Отец весь извелся! Молча, опустив глаза, Кармелита прошла дальше, в свою комнату.

Но на вопрос ответил Антон, только-только закрывший машину:

— Она была со мной.

— А ты кто такой? — поинтересовалась Земфира.

— Я — Антон Астахов.

Баро посмотрел на Антона, припоминая, когда и где он его видел.

Вспомнил…

Этот мальчишка как-то вел с ним переговоры, когда старший Астахов был в отъезде. Разговор тогда закончился ничем, и осадок от него остался очень неприятный.

— Ну рассказывай, — недружелюбно начал Зарецкий. — Что случилось с моей дочерью?

— К счастью — к превеликому счастью — ничего не случилось! А вообще-то она хотела бежать с Максимом. Но я не дал им это сделать. Я перехватил ее и вернул домой…

Баро пораскинул мозгами. Судя потому, как, с каким недовольным видом пришла Кармелита, именно так все и было. Получается, этот Антон спас их от еще большего позора. От поиска дочери по цыганской почте. От возможной кровавой разборки с Максимом…

— Ну пойдем, Антон Астахов, — сказал Баро, чуть подобрев.

— Куда?

Надо же. Баро подобрел, а Антон вдруг почувствовал испуг. Он вспомнил, с каким паническим ужасом еще совсем недавно скрывался от Зарецкого, от других цыган. Атут не побоялся сам приехать в дом к Баро. Если сейчас в кабинет войдет Кармелита и расскажет хоть немного из того, что он ей наговорил этой ночью, его просто порвут на части…

Остатки алкоголя покидали бедную антонову голову. И освободившееся место занимал страх. Подлый, мелкий, потный страх.

Антон сжал кулаки и хоть немного успокоился. Ничего, ничего, обойдется.

Кармелита не посмеет рассказать о сегодняшней ночи. Слишком для нее это все болезненно и унизительно.

И в этом Антон не ошибся.

— Присаживайся, вот кресло удобное, — Антон плюхнулся в мягкое кожаное кресло. — Спасибо, что вернул мне дочь… Сколько тебе за это денег дать?

— Нисколько. Я просто хочу, чтобы закончилась вражда между вами и моим отцом. Вот и все.

— Не я ее начинал.

— Произошло недоразумение. Понимаете, с этим бульдозером произошла ошибка. Мой отец к этому не имеет никакого отношения. Его тогда даже в городе не было.

И тут Баро вспомнил свои же слова: "А не связано ли исчезновение моей дочки с людьми Астахова". Вот сейчас самое время проверить эту мыслишку.

— Странно… Сначала погром на кладбище. А тут вдруг моя дочь исчезла.

Ты ее привозишь и тут же говоришь о примирении с твоим отцом. Может, это какая-то очередная астаховская уловка? А? — с этим вопросом Зарецкий навис над столом.

Антон понял, что тот, прежний, минутной давности, страх — пустяки. А теперь стало действительно страшно.

— Я понимаю… что вам трудно сейчас мне поверить, но мы не желаем вам зла.

Баро увидел, как побледнел Антон. И это стало лучшим алиби для парня. Но внешне Зарецкий так и остался каменной глыбой, утесом, способным расплющить Антона.

— Я не имею никакого отношения к похищению Кармелиты. Я просто случайно услышал, что готовится побег, и решил помешать ему. Я искренне хочу вам помочь.

Зарецкий молча слушал Антона.

— И потом, встреча с моим отцом, я думаю, действительно поможет решить вам спорные вопросы. И, так сказать, расставить все точки над "и".

Баро наконец-то уселся в свое кресло:

— Хорошо. Я встречусь с твоим отцом.

— Кажется, пронесло! — подумал Антон, отъезжая от дома Баро. — Как же все удачно получилось! И Максиму нос утер. И Зарецкого с папой помирил!

Антон лихо крутанул руль, чуть не зацепив такси, едущее в сторону дома Зарецкого.

Максим, как и все, не смог усидеть дома. Выскочил на улицу; поймал такси и поехал в цыганскую Зубчановку. На подъезде к дому Зарецкого увидел машину Антона, покидающую слободу.

Забавно, а что Антон тут делал?

В кабинке охраны никого не оказалось.

Тоже интересно.

Максим прошел в дом. И тут же лицом к лицу встретился с Кармелитой.

Забыв обо всех своих обидах, Максим бросился к ней:

— Кармелита! Я уж думал, что-то случилось! Но она лишь презрительно посмотрела на него.

— Не подходи ко мне. Слышишь, не подходи!

— А почему ты не дождалась меня?.. Ну что же ты молчишь?

— Мне не о чем с тобой разговаривать.

— Почему?

— Ты меня еще спрашиваешь?! После того, что ты сделал…

— Что я сделал?! Объясни мне, что я сделал, и почему ты не дождалась?

— Я не знаю, что ты сделал. Я-то дождалась. Но не тебя, а другого!

— Какого другого? Я был там, где мы договаривались, но тебя уже не было.

— Хватит врать? Ты прекрасно знаешь, кто встретил меня в том месте.

— Кто?

— Антон.

— Антон??!!

— А что ты удивляешься? Ты же сам его послал. И время, и место ему сказал.

— Подожди, что же ты такое говоришь?

— Не подходи ко мне, убирайся отсюда!

— Подожди, ты можешь мне…

— Пошел вон, я тебе сказала!

— Постой. Выслушай меня.

— Уйди! — Кармелита сорвалась на визг.

— Не кричи! Успокойся.

— Охрана!!!

Откуда-то из подсобки вышел Рыч с помощником.

— Почему посторонние в доме? — по-барски спросила Кармелита.

Максим так опешил, что даже не сопротивлялся, когда охранники заломали ему руки.

И в таком позорном виде Максима повели к выходу.

— Стойте! — закричала Кармелита. Охранники остановились. А Максим обрадовался, он надеялся, что сейчас все прояснится и этот дурной сон закончится. Однако же, нет. Сон продолжался.

Надменно поджав губы, Кармелита подошла к нему и сорвала оберег, подаренный ею.

— Я забираю то, что принадлежит мне! Ты его носить — недостоин. Я не знаю, кто ты, подлец или просто пустозвон. И даже не знаю, что хуже. А теперь вышвырните его отсюда!

Максима повели к выходу. А Кармелита поднялась к себе в спальню, где наконец-то смогла расплакаться.

Баро пошел в свою комнату. На самом видном месте здесь висел портрет Рады. На глазах выступили слезы. Но он сдержался. Баро уткнулся лбом в лоб портретной Рады.

— Прости меня, Радушка, жена моя любимая… Наверное, это я виноват в том, что произошло. Что-то я не сумел объяснить Кармелите. Что-то главное…

Может, это потому, что я отец… Я уверен, если бы рядом была мать… Если бы рядом была ты, Кармелита бы не вздумала сбежать из дома… А теперь, получается, я виноват и перед нею, и перед тобой. И я даже не знаю, что мне теперь делать…

Едва слышно в комнату вошла Земфира.

— Рамир, мне нужно поговорить с тобой.

— Выйди, Земфира, пожалуйста, выйди. Иди в мой кабинет. Я сейчас приду.

Земфира ждала его, как прошено, в кабинете.

— Рамир! Я знаю, как тебе помочь.

— Как? — устало спросил Баро.

— Я скажу в таборе, что Кармелита плохо себя почувствовала и уехала домой. И прошла к себе в комнату, когда охрана отвлеклась на какой-то шум.

— Нет, Земфира, — ответил Баро. — Не надо лжи. Я устал от нее. И потом, правду все равно не спрячешь. Этой ночью полтабора искало мою дочку. И охранники тоже видели, как все было на самом деле. И Миро. И твоя Люцита подсмотрела, что Кармелита садилась в машину, которая ее ожидала.

— Я уговорю Люциту…

— Не нужно никого уговаривать! Я не хочу становиться заложником лжи.

Правда, как вода, щелочку найдет и пробьется. Баро Зарецкий не хочет выставить себя посмешищем.

— Рамир, но я не могу смотреть, как ты мучаешься.

— Спасибо тебе, Земфира. Знаешь, единственное, что хоть как-то может оправдать мою негодную дочку, это мысль, догадка…

— Какая?!

— Знаешь, мне кажется, все это очень смахивает на провокацию, затеянную астаховским кланом. Можешь в таборе шепнуть женщинам, что это все последствия все того же спора по поводу кладбища. Может, тогда люди не так сильно будут осуждать Кармелиту. Это все, что ты для меня можешь сделать.

ВСЕ! Счастливо тебе. А я сейчас пойду к дочке.

Кармелита лежала на кровати в своей спальне, спиной к двери. И тихонько плакала. Она услышала, что вошел отец, но не повернулась к нему. Только постаралась плакать еще тише.

— Стыдно? Раньше надо было стыдиться! Теперь поздно! Ты опозорила не только себя, но и меня! — Баро говорил негромко, негрубо, но от этого становилось еще больнее.

Кармелита не отвечала.

— Как ты могла? Ведь я тебе верил… Девушка еще глубже зарылась в подушку.

— Весь табор теперь знает, что моя дочь бесстыжая!

— Но папа…

— Счастье, что твоя мать не дожила до этого дня! Нет у тебя ни чести, ни совести, ни гордости.

Рыдания под подушкой стали громче.

— Ну что ты молчишь? Нечего сказать, да!? Отец был прав?!

Баро открыл дверь, чтобы уйти. Но тут Кармелита — вся в слезах — вскочили и крепко обняла отца.

— Папа! Папочка, миленький. Да, ты прав! Пап, ты даже не представляешь, как ты прав…

— Ну ладно, ладно, хватит рыдать… Что случилось, скажи все же, что случилось…

Баро уложил Кармелиту обратно в кровать, а сам сел рядом, погладил ее плечо.

— Это будет тебе хороший урок на будущее.

— Да, папа. Это мне урок.

— Но отныне запомни: никаких гаджо, никаких подружек, никаких друзей…

Будешь делать то, что я скажу. Поняла?

Кармелита согласно кивнула головой.

— Веди себя так, как и раньше. Как будто ничего и не было. Другого выхода нету. Время все лечит.

Не веселей было и в светиной студии.

— Макс! Ну не может, никак не может быть, чтобы Кармелита выгнала тебя из дома!

— Почему не может? Может. Взашей. Позвала охранников, и они просто вышвырнули меня, — про амулет, сорванный с шеи, Макс говорить не стал, это было бы очень уж больно.

— Я не понимаю. Она так хотела быть с тобой… Она просила меня, чтобы я помогла вам бежать. И вдруг почему-то все вот так поменялось.

— И я ничего не понимаю. Она очень злилась… Сказала, что я предал ее.

Но самое главное! Ты знаешь, кто ее увез с уговоренного места?

— Кто?

— Антон!

— А при чем здесь Антон?

— Вот и я говорю, при чем здесь Антон? Но он ее увез оттуда и наговорил ей, что все это я затеял ради него…

— Это же бред какой-то!

— Вот и я говорю: "Бред!". Но ти представь, как это все выглядело со стороны. С ее стороны. И опять же — откуда он узнал о нашем побеге, об условном знаке? Он тут все время вокруг тебя вертится… Ты не могла проговориться?

— Ну вообше-то… — Света замялась.

— Что "вообще-то"?

— Понимаешь, он очень волновался, что ты опять оттеснишь его от отца. И я сказала, что ты уезжаешь.

— Что? Да как ты могла? — Максим встал, чтобы уйти.

— Стой, Макс, стой! — со слезами на глазах сказала Света. — Я, честное слово, сказала только это. Откуда он узнал обо всем остальном — не представляю. Прости меня, прости. Ты же знаешь, он иногда такой хороший. А иногда…

И Максим остановился, не стал уходить. Он прекрасно знал, каким хорошим может быть Антон. Правда, в последнее время все больше узнавал, каким тот бывает плохим.

— Ладно, Светка, не плачь. Может быть, он и меня подслушал. Я тут совершенно бдительность потерял. А с него станется. Как же теперь сделать, чтобы Кармелита вновь мне поверила.

— Надо поговорить с Антоном, — утерла глаза Света. — Пусть он возьмет свои слова обратно.

— М-да, нелегко же будет заставить его сделать это.

— Тогда я попробую прорваться к Кармелите. И сама ей все расскажу.

Кстати, и повод есть, — Света заулыбалась, лицо ее просветлело, трудно было поверить, что только что она еще плакала. — Я же должна отдать ей ее мобильник.

Но ничего не получилось. Охрана никого не пропускала к Кармелите.

— Пожалуйста, я вас очень прошу, пустите меня наверх! Мне очень нужно!

Правда! Мне очень нужно узнать, что с Кармелитой. И мобильный ее отдать ей — вот он, она его потеряла.

— Нельзя.

— Подождите. Вы… Вы меня не узнаем? Я Света — лучшая подруга Кармелиты. Меня здесь все знают! Дядя Рамир меня знает. Спросите у кого угодно!

— Я знаю, что вас знают.

— И что?

— Не велено! Никого!

— Я лучшая подруга Кармелиты. Мы десять лет сидели за одной партой! Вы слышите?!

— А вы слышите? Я уже говорил. Нельзя.

— Хорошо. Сами поднимитесь и скажите, что я здесь.

— Не велено.

— Ну пожалуйста! Я вас по-человечески прошу. Мне очень нужно. Вы понимаете? Ну, пожалуйста!

— Девушка, не убивайтесь так. С Кармелитой все в полном порядке! В полном, абсолютно. До свидания.

— Ну я сразу же уйду! Мне на минуточку, только! Ну пожалуйста!

— Так, Света. Иди домой! — охранник перешел на "ты".

Этот аргумент стал решающим, Света развернулась, села в машину и уехала.

С тех пор как у них в доме появилась Олеся, Астахов все реже шел на работу в офис и все чаще оставался работать в своем домашнем кабинете.

Особенно приятно было наблюдать, как ловко и быстро Олеся протирает пыль. Замечая, что Николай Андреевич смотрит на нее, девушка смущалась и начинала оправдываться: "Я быстро. Я сейчас закончу". "Да нет, нет, ничего.

Работай. Вы мне не мешаете!". Так "Работай" сталкивалось с "Не мешаете".

Астахов так и не мог определиться, как с ней разговаривать: на "ты" или на "вы", оттого и метался все время между двумя местоимениями.

Вот и в то утро Астахов спросил:

— Олеся, а вы не помните, где то письмо, которое я тебя просил отправить по факсу?

— Ой, даже не знаю, — зарделась Олеся.

На самом деле, она, конечно же, хорошо помнила то письмо и хорошо знала, что оно сгинуло в архивах Форса.

— Боюсь, что я могла смести его в мусор.

— Ну это вы зря. Аккуратней нужно. У меня тут столько бумаг разных, — пожурил ее Астахов, вроде бы строго, но, на самом деле, совсем не зло. — Но вы его хотя бы отправили?

— Да, отправляла. Честное слово, отправляла! — врала Олеся, не краснея, и сама себе удивляясь, что не краснеет.

Странно. Астахов задумался. Сначала нападение на Макса. Теперь молчание Зарецкого. Может быть, прав Форс, надо силу применить? Силу уважают!

Размышляя, Астахов смотрел вдаль, как бы сквозь Олесю, но она думала, что он вглядывается в нее. И потому призналась, точнее, частично призналась:

— Николай Андреевич, я боюсь, что Зарецкий мог и не получить этого факса!

— Как это? — удивился Астахов.

. — Ну вы же знаете эту технику. Аппарат в тот день что-то барахлить начал. И, может, факс не прошел.

— Олеся, ну как же так. Факс не прошел, а письмо вы выкинули. Что же это за работа?

— Извините, Николай Андреевич. Ради бога, извините. У меня тут сколько забот. Просто из головы вылетело.

Олеся выглядела такой несчастной, что у Астахова не хватило душевных сил ругать ее дальше.

К тому же, а чего он от нее хотел? Она тут работает горничной, уборщицей, стряпухой — кем угодно, но только не секретарем-референтом.

— Ладно, Олеся. Не переживайте! Просто впредь будь повнимательней. А я с этим делом как-нибудь разберусь.

И все равно утро Астахов считал даже удачным. По крайней мере, теперь он знал, почему молчит Зарецкий.

Но тут позвонила Тамара. Голос был — на грани истерики:

— Алло! Коля! Антон пришел? — Нет.

— Ужас! Его всю ночь не было дома!

Астахов удивился. И даже как-то не сразу нашелся, что сказать Тамаре. Ну не было. И что? Первый раз, что ли!

— Тамара, перестань сеять панику! Он взрослый парень, не первый раз дома не ночует!

— Как перестань?! У него мобильный телефон не отвечает! Я ему сто раз набирала… Господи, только бы с ним ничего не случилось!..

— Тома, ну не волнуйся ты!.. — Астахов растерялся. — Он наверняка задержался у девушки какой-нибудь! Отыщется!

— Только бы с ним все было хорошо! Только бы все было хорошо…

Что интересно, оба забыли, что речь сейчас идет не только о любимом сыне, но и о новом директоре автосервиса, назначенном взамен прежнего, нерадивого…

Ничего не скажешь — родительское сердце.

Ну как Астахову понять, почему она переживает. Ahtoh — мальчик впечатлительный. А вдруг Игорь рассказал ему все?

На автостоянку Тамара летела кометой. И сходу врезалась в Игоря:

— Ты рассказал Антону? — Что?

— Ты сказал ему, что ты его отец?

— Я ничего не говорил!

— Врешь!

— Слушай, с чего ты это взяла?

— Антон опять не ночевал дома. И даже не позвонил.

— Господи, ну и что, а я здесь при чем? Успокойся, ну что может с ним случиться? Если бы я в его возрасте ночевал дома, он бы вообще не родился…

Тамара хотела опять начать незавершенный скандал, но сил уже не было.

Только махнула рукой и расплакалась.

Игорь пожалел ее:

— Тамара, Тамар, не плачь! Я чувствую, с Антоном все хорошо. И мы с тобой можем все вернуть, — она кивнула головой, но тут ему опять стало обидно за себя. — И для начала, помоги мне вернуть мою должность.

А вот и сын приехал. Антон без стука открыл дверь, просунул в щелочку голову (он всегда так делал в детстве) и сказал:

— Па! Есть хорошие новости.

— По поводу чего?

Антон выдержал театральную паузу.

— Это касается Зарецкого. Астахов встревожился:

— Так. И что ты опять натворил?!

Все, — решил Антон, — пора разыгрывать обиду.

— Па! Ты что, не слышал. Я же тебе говорю: "Новости хорошие"!

— Ну я слушаю тебя.

— Я был у Зарецкого.

— Ты? У Зарецкого?! — поистине он недооценивал своего мальчика, тот не побоялся сунуться в самую пасть льва.

— Да. Я оказал ему одну услугу. Он даже хотел заплатить, но я отказался…

Антон отказался от денег — это дорогого стоит!

— Я сказал ему, что мне не нужны деньги, а нужен мир между вами…

— Так. И что же тебе ответил Зарецкий?

— Он согласился встретиться с тобой и поговорить.

— Интересно, а какую услугу ты оказал Зарецкому?

— Да так, это не важно. Какая разница? Главное, что я договорился о встрече. И вы сможете решить все свои проблемы.

Астахов расплылся в широкой улыбке.

— Ну, сынок, ну даже не знаю, как сказать. Ты просто на глазах становишься прекрасным кризис-менеджером. Откровенно говоря, не ожидал я от тебя такого чуда.

— Па, ну… Я просто хочу помочь семейному бизнесу, — скромно потупив глаза, ответил Антон. — Максим испортил ваши отношения с Зарецким, а я решил их исправить.

— Да уж, наворотили вы тут без меня… по полной программе… Но все-таки жалко, что Максим уехал.

— Собираться уехать и уехать это разные вещи.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего. Просто, Максим передумал уезжать.

— Он не уехал?! Вот это действительно замечательная новость! Что же ты раньше молчал?

Вошла Тамара, бросилась к Антону:

— Сынок, ну где же ты был?

— Да так, мама, дела семейные решал… Астахов не дал ему договорить.

— Тамара, поздравляю тебя. Наконец-то наш сын научился совершать поступки с большой буквы.

— Ты о чем? — жена насторожилась, уж не иронизирует ли Астахов.

— Антон сам исправил то, что они натворили с Максимом.

— Ну вот. Я же говорила, Антону только надо дать возможность проявить себя, а с уходом Максима…

— Нет, ну Максим тут не при чем, а вот в отношении Антона ты оказалась абсолютно права. Я даже удивляюсь, как ему это удалось…

— Просто, ты всегда недооценивал нашего сына.

— Нет, просто, наверное, он наконец-то вырос.

— Да. Это точно!

Астахов казался таким счастливым и расслабленным, что Тамара решила заодно провернуть еще одно дельце.

— И вообще, Коля, ты слишком суров с людьми. Надо уметь прощать.

Кстати, ты не хочешь подумать о том, чтобы восстановить Игоря, например. А Антона официально назначить своим заместителем?

— Восстановить Игоря в прежней должности?

— Нуда. Коля, я полагаю, он все давно понял. И к тому же у него скоро свадьба…

— И что с того?

— Ну как-то не по-человечески получается. Олеся скоро выходит замуж…

Настроение у Астахова начало стремительно портиться.

— Том, а может быть, нам Игорю за его воровство к свадьбе премию выписать? Пожалуйста, не вмешивайся вдела, в которых ничего не понимаешь!

Свадьба есть свадьба, а дело есть дело!

— Хорошо! Но, в конце концов, Олеся ни в чем не виновата.

— Да. Вот невеста его работает хорошо, — чуть преувеличил Астахов. — И я уверен, что она пожалеет еще, если выйдет за него замуж.

— Но он столько лет у нас проработал…

— Все! Разговор окончен… Я не хочу сейчас об этом говорить! Я его не восстановлю… Во всяком случае — пока.

Добрый человек Астахов, ничего не скажешь…

Хорошо, что Земфира не стала врать в таборе. Все равно бы никто не поверил. То есть, может быть, цыгане делали бы вид, что верят (Баро все уважают), но за спиной бы шушукались и перемывали косточки. А так все знали: да, речь идет о своевольной и непослушной дочери. И очень к месту тут оказался слушок о происках астаховского семейства. Получалось, что Кармелита не только из-за своих сердечных дел пострадала, но и попала в переплет из-за большой склоки вокруг цыганского кладбища.

Вот уж у кого точно настроение после этой истории улучшилось, так это у Люциты. Правда, ненадолго. Несмотря на коварную неверность Кармелиты, Миро не мог совладать со своим сердцем. И на Люциту по-прежнему не смотрел. Но девушка не сдавалась, старалась отвлечься от грустных мыслей. Когда Земфира зашла в шатер, она вертелась перед зеркальцем:

— Мама, а я — красивая?

— Красивая.

— Вот и люди говорят, что красивая. Еще говорят, счастливой буду.

— Конечно будешь, доченька! Не один Миро на свете. Вот я смирилась когда-то, что Баро другой достался…

И тут сердце Люциты, подточенное девичьей ревностью, переключилось на ревность дочернюю.

— То-то ты сейчас от него не отходишь.

— Люцита! — прикрикнула мать. — Не смей так говорит обо мне… о нас… о Баро…

Ну что такого, казалось бы, прикрикнула мать на дочь. Может, чуть больше, чем следовало бы…

Но Люцита после этих слов крепко обиделась. Раньше-то она хоть от матери всегда поддержку чувствовала. А теперь и Земфире не до нее — ишь, молодость вспомнила, никого, кроме своего Рамира, не видит.

И задумала Люцита страшное. Только уже не против других, а против самой себя. Выждала час, когда Рубина ушла подальше в лес — и давай рыться в ее снадобьях.

Но внезапно Рубина вернулась, спросила строго:

— Что ж ты копаешься в моих вещах? Не проще ли спросить, где что?

— Все равно не дашь, — нахмурилась Люцита.

— Я ведь не жадная. Что ж это за ценность такая?

— Не скажу.

— Напрасно, все равно узнаю.

Рубина подошла поближе к девушке, спросила:

— Боишься меня?

— Боюсь.

Рубина усмехнулась. Вот, дожила — и ее боятся, как когда-то Лялю-Болтушку.

— Правильно боишься. Ну? Что надо-то? — Яду!

Рубина даже удивилась такой откровенности.

— Яду!? Соперницу, значит, извести? Кармелиту?

— Нет, — Люцита села на пол. — Себя. Рубина не ожидала такого:

— Деточка моя, ты, что же это, всерьез удумала себя жизни лишить?

Люцита легонько кивнула головой:

— Для меня — это единственный выход.

— И матери не пожалела? Как бы она это пережила?

— Что мать? Она сейчас свою судьбу устраивает, я ей только мешаю… — Люцита всхлипнула. — Для меня все в жизни закончилось.

— Глупости. Твоя жизнь только начинается, и бу" дет она звонкая, яркая, как песня. Смотри, ты молодая, красивая. Здоровая.

Рубина взяла лицо Люциты в свои ладони.

— А что же ты думаешь? Что? Что жизнь, она без страданий бывает?

Счастье нужно выстрадать. Даром оно никому не дается.

— А Кармелите?

— И у нее счастья нету. И она свою чашу страданий пьет… Только ведь, сложится все. Рано или поздно, но сложится. Твои горе и унижения закончатся, и начнется новая, светлая жизнь…

Люцита попыталась улыбнуться.

— Плохо, плохо улыбаешься, — начала поучать ее Рубина. — Плохо улыбаешься. Знаешь, что надо сделать, чтобы счастье к тебе вернулось, чтобы судьба к тебе лицом повернулась?

Девушка пожала плечами, мол, не знаю.

— Перво-наперво. Никому не желай зла: ни себе, ни другим. Выгони из сердца зло, и в твоей жизни появится свет.

Люцита улыбнулась уже более открыто.

— Спасибо тебе, Рубина.

— Да не за что. Иди. А яда у меня все равно нет. Я же не злодейка какая-нибудь, чтобы яд у себя держать. Но боишься ты меня правильно. Не последуешь моему совету — накажу!.. А последуешь — все хорошо будет.

В "Волге" пели "Кибитку". Конечно, не так хорошо, как Кармелита. Но все же.

Олеся забежала на минутку в VIP-кабинет на очередную встречу с Форсом, вернувшимся из командировки. На этот раз не стала стесняться. И заказала кофе. Да еще и с пирожным!

— По глазам вижу: хочешь сказать мне что-то важное?

Олеся кивнула.

— Николай Андреевич знает, что Зарецкий не получил факс.

— Откуда? — осведомился Форс.

— Он спросил меня, и я сама сказала, что факс мог не пройти.

Форс озабоченно засопел.

— И что, сильно он тебя расспрашивал?

— Сильно, — приврала Олеся.

— Ну тогда ладно. Бог с ним. Прощаю. Не надо злить Астахова. И нам злиться не стоит.

— Спасибо, Леонид Вячеславович! Это вы очень хорошо сказали, что хватит злиться! Пусть все живут, как хотят…

— Да. Пусть живут, — благодушно сказал Форс, пробуя душистого, только что поданного судачка.

— Ведь всем тогда легче станет. И нам с вами — тоже.

— Не понял. Ты это о чем? — напрягся Форс.

— Да все о том же. Мне не нравится подглядывать, подслушивать, доносить. У меня уже сил нету. Я хочу просто быть горничной в доме Астаховых!

— Ах, вот что, милая… А я думаю, куда это ты клонишь? Знаешь, не нужно обольщаться и жить в фантазиях. Жить нужно в реальном мире. Поэтому я тебе еще раз повторяю: просто горничной в доме у Астахова ты никогда не будешь! Я тебя из тюрьмы вытащил и в дом к нему устроил, чтобы ты на меня работала, а не ныла: "Могу — не могу..". Поняла?!

Запил свою речь глотком вина. И уже без прежнего напора закончил:

— Хоть слово лишнее вякнешь — твой хозяин всю правду узнает: кто ты, откуда и что у него в доме делаешь! Все — пока.

А дома, в гостиной, Олесю ждала Тамара, в которой проснулся командный зуд. Она выразительно посмотрела на часы.

— Где ты была?

— Извините, пожалуйста.

— Между прочим, твой рабочий день в самом разгаре.

— Простите… Этого больше не повторится. Просто у меня были дела…

— Если ты работаешь в этом доме, будь добра, хотя бы предупреждай о своих отлучках!

— Я думала, я успею, Тамара Александровна.

— Думала она!

В гостиную вошел Астахов.

— Коля, ты представляешь?! Дом не убран, обед подавать пора, а Олеси нет! Ушла и даже не предупредила! Ты меня обвинял в мягкости. Так вот, мне кажется, это как раз тот случай, когда человека надо наказать!

— Олеся у меня отпрашивалась! — спокойно сказал Астахов.:

Олеся с благодарностью посмотрела ему прямо в глаза.

…А спустя час, прибираясь в его кабинете, поблагодарила и словесно.

— Спасибо вам, Николай Андреевич, большое… — За что?

— За то, что заступились за меня. Я этого не заслужила…

— Да что ты, Олеся? Что-нибудь случилось?

— Я не стою такого доброго отношения…

— Ну перестань… Почему же? Работаете вы хорошо, человек вы хороший.

— Вы ошибаетесь. Я — плохой человек. И мне очень стыдно.

— Нет, ну так не надо о себе говорить. Подумаешь: задержалась, тоже мне — преступление!

— Да нет, не в этом дело! Вы не знаете всего…

— Ну так скажите…

— Помните тот факс, который я не отправила Зарецкому?!

— Да боге ним, с этим факсом! Дела и так наладились.

— Это важно, понимаете… Понимаете… Я не выполнила ваше задание, потому что… Не выполнила… — оставалось сделать последний шаг, чтобы во всем признаться, но сил для него как раз и не хватало.

— Теперь это не имеет никакого значения, — снова перебил ее Астахов. — Антон сделал так, что мы теперь с Зарецким точно помиримся.

— Я очень рада… — только и смогла выговорить Олеся.

Отобедав, Форс поехал к Зарецкому. Тот был рад его увидеть. Еще бы! Хоть один свежий человек, не посвященный во все эти ужасные скандалы прошедшей ночи.

— Здравствуй, Леонид, давно не виделись. Как дела? Что делал?

— Да так, разные вопросы утрясал. Юриста не только язык, но и ноги кормят.

— А у меня тут новости. Есть даже приятные. У меня сегодня назначена встреча с Астаховым! Прошу тебя на ней присутствовать.

Форс удивился и насторожился:

— Да, действительно. А когда ж это вы успели договориться?

— О переговорах попросил сын Астахова.

— И вы вот так сразу согласились? После всего?

— Ну, видишь ли… Он оказал мне большую услугу, и я не смог отказать.

— А вы уверены, что это не очередная провокация?

— В том-то и дело, что не уверен. Но ведь нельзя же допустить, чтобы вопрос оставался нерешенным.

— А вот я подозреваю, что этой встречей они хотят вас отвлечь от чего-то более серьезного…

— Леонид, Леонид, я сам мучаюсь разными тяжелыми вопросами. И не исключаю, что ты прав… но на попятную идти поздно… Я дал слово.

— И все-таки подумайте, господин Зарецкий.

— Нет. Дело решенное. Так ты сможешь приехать?

— Постараюсь… Но не уверен.

— Смотри, как сможешь.

Баро не обиделся. Баро просто оставил зарубочку в памяти.

А вот Форс крепко разозлился. Стоило уехать ненадолго, тут уже миротворцев развелось, мать их так! Набрал телефон Олеси:

— Алло, ты ничего не хочешь мне рассказать?

— Нет…

— Почему вдруг Зарецкий согласился на встречу с Астаховым?

— В первый раз об этом слышу.

— Я тебе не верю. То ты рассказала про факс. Теперь вот эти встречи разные. Смотри, девочка… Если узнаю, что ты что-то от меня скрываешь, — в порошок сотру.

— Да не знаю я ничего. Если бы что-то узнала — сказала.

— Смотри. И помни — в тюрьме места много.

— Леонид Вячеславович, а может, хватит пугать?! А то мне и тюрьма раем покажется.

Форс понял, что перегнул палку, никого нельзя доводить до крайнего отчаяния: Агента нужно беречь.

— Хорошо, Олеся. Я тебе верю. Но все-таки, как ты думаешь, почему они вдруг решили встретиться?

— Сказала же. Не знаю.

— А может, ты уже не на меня работаешь?

— К сожалению, в первую очередь именно на вас.

— Ладно-ладно. Но если ты все-таки что-то узнаешь, сразу сообщи мне!

— Конечно.

Час от часу не легче. Приехал Миро. Кармелита переживала.

Что ему говорить? Как ему говорить? Как вообще жить на этом свете.

— Миро… прости меня…

— За что?

— Я же хотела сбежать с Максимом!

— Я знаю.

— Знаешь?! — Да.

— И все равно хочешь на мне жениться?

— Хочу… Как и прежде. Но ты ведь любишь Максима?

— Максим для меня умер. Его для меня больше не существует.

— Не говори так, Кармелита. Он — хороший парень.

— В нем нет ничего хорошего. Он меня просто предал и продал!

— То есть, как это продал? Кому?

— Я не хочу, не хочу, не хочу об этом говорить. Со мной так жестоко никто еще не поступал.

— Подожди, Кармелита. Что он сам тебе сказал?

— Я не стала его слушать. Приказала выгнать его из нашего дома.

— А ты не думаешь, что Максима могли оклеветать? Кармелита вдруг посмотрела на весь разговор со стороны. Кто бы мог подумать, что Миро будет защищать Максима. Насколько же он хорош и великодушен этот Миро. Вот только объект для защиты выбрал неудачно.

— Почему ты его защищаешь? Ты что, хочешь меня оставить?

— Я не хочу тебя оставить. Но я видел Максима.

— Что? Когда ты успел?

— Когда ты сбежала, я бросился к нему в гостиницу. Думал, что вы там… вместе. Максим переживал за тебя, волновался… И поверь мне, это было искренне.

— Да опять ты о нем. Сейчас твоя защита нужна мне, а не ему.

— Я готов защищать тебя. Всегда. Ты согласна?

— Да…

— Значит, я договариваюсь о нашей свадьбе?

— Да…

— Ну я побежал к отцу?

— Да…

И Бейбут с Баро опять начали договариваться о свадьбе.

Вот оно наконец свершилось: Антон почувствовал, что крепко поймал удачу за хвост. И тут же попытался проанализировать, как это получилось.

Прежде всего, нужно было упасть. Причем упасть очень сильно, низко и больно. Оказывается, снизу карабкаться проще. Многое снизу, оказывается, виднее. Это все, что можно извлечь полезного из истории с Игорем и его автосервисом.

А вот со вторым случаем сложнее. Честно говоря, сейчас бы, по-свежему, по-трезвому, Антон не решился повторить всю эту историю с побегом, точнее — со срывом побега. Но ведь в итоге-то получилось удачно. Почему?

Только по одной причине. Потому что он не струсил. Когда запахло паленым, не спрятался, не забился в истерике в норку, как было в прошлый раз, в истории с бульдозером. И оттого оказался на коне. Оказывается, удача отворачивается от тех, кто трусит, и тех, кто не умеет красиво врать. Нет, врать — плохое слово. Лучше — фантазировать. Вот у Максима никакой фантазии, только и умеет, что гундосить свою правду. И что? Где он сейчас?

Одно жалко — цыганочку не удалось дожать. Вот тогда успех был бы полным.

Хотя и сейчас неплохо. Как же смешно было Антону, когда к нему приставали с дурацкими расспросами — то Макс, то Света, то они оба вместе.

Макс сначала полез драться (чуть насмерть не придушил), потом умолял рассказать, что случилось и как все было. А Света спасала его от Максимовых кулаков, журила и тоже требовала рассказать все.

Антон же играл с ними, как с детьми, говорил недомолвками, загадками, намеками. И главное — объяснил, что он, именно он, и только он спас всех от худшего. Вот убежали бы Макс с Кармелитой. Догнал бы их Баро и поубивал бы всех на фиг.

Максим, конечно, не очень-то верил, все выспрашивал, что он наговорил Кармелите.

А вот Света, вроде бы, поверила. Женщинам вообще всегда хочется верить в благородство.

Оттого, если отвлечься и поговорить философски, с ними и сложнее, и проще. Ведь не скажешь так просто: ну хочу, типа, это…

Зато если сказать: ой, ты мне так нравишься, ой, ты такая красивая…

Если так сказать, все в будет в порядке.

И все-таки иногда что-то глубоко в душе говорило ему: "Ау! Антон!

Очнись. Ты уже потерял друга Максима. А сейчас можешь потерять друга Свету.

Антон, ты не боишься этого? Не боишься остаться совсем один?"

Но голосок этот был совсем слабый. И Антон к нему не прислушивался.

Зачем, когда все так хорошо.

Одно несомненно: Светку — лучше не обижать. Света — ему на удачу, на счастье. Уж это он точно подметил.

В самом радужном настроении Астахов собирался на встречу с Зарецким. И вдруг послышалось ему какое-то толи поскрипывание, то ли попискивание. Как будто мышонок где-то в углу скребется.

И вправду, в углу, в гостиной, за дверью он обнаружил того, кто пищал.

Только это был не мышонок, а плачущая Олеся.

— Что случилось?

— Ничего-ничего, — залепетала Олеся.

— Но вы же плачете!

— Не обращайте внимания.

— Как это "не обращайте внимания"! Кто тебя обидел?

— Никто.

— Знаете что, сейчас я тороплюсь. Но когда я приеду, вы мне все расскажете, и мы поплачем вместе. Хорошо?

— Хорошо, — кивнула головой Олеся.

Астахов посмотрел на часы, пора бежать к Зарецкому. Усадил девушку в кресло, а сам уж хотел уйти… Но тут раздался такой надрывный всхлип, что он вновь остановился.

— Нет, я никак не могу оставить тебя в таком состоянии. Рассказывайте, что у вас произошло?

— Николай Андреевич, я должна от вас уйти.

— Как это уйти?

— Я не могу больше у вас работать.

— Это почему?

Астахов хотел присесть на краешек ее кресла, но Олеся резко встала и перешла на диван.

— О, как мы вас запугали.

— Нет же, вы тут не при чем…

— А кто, Тамара? Не обижайся на нее. Она очень переживает за сына.

Поэтому порой бывает несдержанной. Или все дело в свадьбе?

— Какой свадьбе?

— Ну Тамара говорила, что вы уже вот-вот распишетесь с Игорем, — грустно сказал Астахов.

— Ах, это… — Олеся впервые услышала о своей совсем уж близкой и неотложной свадьбе, решила сымпровизировать. — Нет, это все отложилось.

— Ну тем более. Вот — все хорошо, — вздохнул с облегчением Николай Андреевич, он даже и не заметил, что со стороны его слова выглядят немного странно — у девушки свадьба откладывается, а он: "все хорошо". — Давайте все забудем…

— Я во всем виновата, а вы еще и прощения просите.

— Ну в чем вы виноваты? Разбили царский сервиз?

— Какой сервиз?! — встрепенулась Олеся.

— Ха-ха, ну вот вы и отвлеклись. Никакого царского сервиза у нас нет.

Я, наоборот, к тому веду, что вы порядок в доме навели. Уют создаете.

— Я же факс не отправила.

— Олеся, да что же ты все с этим факсом! Нельзя так долго казнить себя за мелкую ошибку, — Астахов опять посмотрел на часы, опоздание становится все более неприличным. — Вы знаете, Олеся, я действительно очень тороплюсь и должен сейчас ехать…

Астахов присел рядом с ней на диван. На этот раз Олеся уже не упорхнула.

— …Но вы остаетесь!

— Вы всего не знаете, Николай Андреевич.

— Вот и отлично. Как-нибудь вечерком за чашечкой чая вы мне все и расскажете. Понимаете, я уже просто не представляю дом без тебя. А сейчас пообещайте мне, что вы остаетесь.

— Если бы вы знали, как я перед вами виновата. Астахов в третий раз посмотрел на часы.

— Еще чуть-чуть и вы действительно будете очень виноваты, потому что я опоздаю из-за тебя на очень важную встречу. Итак… Вы остаетесь?

— Да, — почти прошептала Олеся.

— Ну вот и хорошо, — сказал, убегая, Астахов.

Знаете ли вы, господа, что такое телефон?

Нет, господа, вы не знаете всех достоинств телефона. И даже представить себе не можете, на какие чудеса способен этот аппарат.

Тамара ехала к Игорю. По дороге размышляла о многом. Главных мыслей было две. Первая: Игорь — конечно, скотина. Вторая: но ведь своя скотина, своя, родная.

Он, как и все мужики, слабый, капризный, требует постоянного внимания, обожания, похвалы. Она же всецело переключилась на Антона, вот и получила. А ведь как-то, давно еще, вывела для себя шутливую формулу, которой частенько делилась с подружками. Ребенку — 66 % внимания, любовнику — 33 %. "А мужу?" — лукаво щурясь, спрашивали подруги. "Ну вы чего? — отвечала Тамара. — Считать умеете или как? 66 и 33 — будет 99. Вот как раз] % внимания любимому мужу и остается!.."

Вот и сейчас Тамара ехала на стоянку к Игорю. И понимала, что никуда они друг от друга не денутся. Очень уж сильно приросли. Вот только нужно один вопрос выяснить у Астахова. Тамара позвонила домой, Коля последнее время почему-то там сидит работает.

И тут, внимание, телефон показал свою волшебную сущность. Набрав знакомый номер, Тамара услышала гудки, потом произошло соединение, а потом… Тамаре вдруг стало слышно все, что там происходит. А там происходило что-то очень интересное. Поскрипывание кресла, дивана, какое-то попискивание. Во всем этом шуме Тамара отчетливо различала голос Астахова и всхлипы Олеси.

Горничная усиленно каялась и собиралась уйти. А Астахов, ее непоколебимый Астахов, упрашивал девушку остаться. Да так упрашивал, что из-за этого опаздывал на какую-то важную встречу.

Правда, до поцелуев или чего-то большего, слава богу, не дошло. Но и того, что Тамара услышала, было достаточно, чтоб понять: дело серьезное.

Коля не на шутку увлекся этой особой. Вот тебе и 1 % внимания.

Неужели придется что-то менять в привычной формуле?

Тамара развернулась на заправке, подкатив к рядовому заправщику Игорю Носкову.

— Привет, — бросил он.

— Привет, — сказала она.

Как же много на самом деле было сказано в двух этих словах. Что-то вроде: "Слушай, ну поругались и хватит, может, пора мириться?.."

— Игорь, что я тебе сейчас скажу. Знал бы ты, какова твоя невеста оказалась!..

Игорь рассмеялся, чуть ли не впервые за эти несколько дней.

— Остынь, Тамара. Какая "моя невеста"? Ты сама ее мне придумала. А Форс материализовал.

— Я ее придумала, как ты выражаешься, чтобы спасти наши с тобой шкуры.

— Не самый лучший способ.

— Ну придумал бы что-нибудь сам. Так нет же, дрожал, наверное, как заячий хвост. Так вот, твоя невеста, подчеркиваю, твоя невеста так запудрила мозги Астахову, что он чуть ли не на коленях убеждал ее, что она ценнейший работник!

— А ты откуда знаешь?

— Знаю. Так получилось.

— И что?

— Что, что? Ценнейший работник — случайная горничная!!! Докатились…

Игорь подошел к Тамаре поближе.

— Э-э, да ты никак ревнуешь, — поставил он диагноз.

— Надо же до такого додуматься! Чтобы я ревновала к какой-то уборщице.

— Она не уборщица, она — горничная. И она очень даже ничего. В общем, все получается, как в классической литературе XIX века: "Душа моя, Грушенька, а идите-ка ко мне!"

— Да пошел ты! — то ли в шутку, то ли по-настоящему разозлилась Тамара. — Вот и вали к своей невесте, пока ее Астахов не оприходовал.

— А что, вдет уже к этому?

— Похоже! Слушай, Игорь. А может быть, ты действительно на ней женишься?! И наконец-то станешь отцом! В смысле — астаховских детей.

— Ха-ха, красивая рокировка! Только, Тамара… Том, ты же знаешь — ты моя единственная женщина.

— Перестань. Заправщики услышат! Я — не женщина, я — начальник, и ты этим пользуешься.

Игорь рассмеялся:

— Начальником или женщиной?

— Обеими!

— Том, а давай серьезно!

— Давай серьезно.

— Я до сих пор хожу в заправщиках. Для нашего сынка будет большая драма, если он узнает, что его папаша — не большо-о-ой начальник, а всего лишь чернорабочий.

— Игорек, брось свой дурацкий шантаж. Я и так все устрою.

— Как?

— Я придумала, как заставить Астахова вернуть тебе должность.

— Ну и как?

— Ему нравится твоя невеста. Это надо использовать!

— Он же у тебя высоких моральных правил. Ты думаешь, получится?

— А мы попробуем.

И снова, в который уж раз, Баро и Бейбут начали договариваться о свадьбе своих детей. Бейбут так и сказал.

— Баро! Мы должны договориться о свадьбе наших детей.

— Именно сейчас? — уточнил Зарецкий.

Дело в том, что с минуты на минуту у него должна была состояться встреча с семейством Астаховых.

— Да, Баро, именно сейчас. И не нужно смотреть на часы. Мы и так уже достаточно откладывали.

На самом деле Бейбуту хотелось еще кое-что добавить. И про Кармелиту с ее побегами. И про Миро с его редким благородством. Но он не стал этого делать. Хотя в тоне его проскользнуло что-то такое, что не ускользнуло от Баро. Зарецкий заметил:

— Я вижу, ты сам не очень-то хочешь этой свадьбы.

— Отчего ж не хочу? Разве я что-то не так сказал?

— Дело не в том, что ты сказал, а в том — как!

— Но я не могу делать вид, как будто ничего не произошло.

— Тогда, может, ты торопишься с предложением. Вот когда будешь уверен, тогда и поговорим.

— Мой сын хочет, чтобы Кармелита стала его женой. И чем скорее, тем лучше.

— А ты сам?

— А я сам, — грозно начал Бейбут. — Я сам… Я сам… честно говоря, уже и не знаю, чего хочу, — не-много невпопад, зато совершенно искренне ответил Бейбут.

В дверь постучали.

— Да! — сказал Баро, одновременно показывая Бейбуту, мол, все, видишь, пришли, дело очень важное.

Вошел Антон.

— Здравствуйте… — цыгане кивнули. — Я не опоздал? А где отец?

— Еще не пришел. Знакомьтесь…

— Антон Астахов, — гордо произнес вошедший. — Помощник Николая Андреевича Астахова.

— Бейбут… отец Миро — жениха Кармелиты! — сказал Бейбут, выразительно посмотрев на Зарецкого.

— Так ваша дочь выходит замуж? За вашего сына? Поздравляю! — сказал Антон с такой горячностью, как будто он сам их сватал.

Бейбут вежливо кивнул.

— Мудрое решение. Вы знаете, брак детей — это наилучшая гарантия для совместного бизнеса.

— Антон, я не хотел бы сейчас обсуждать этот вопрос. Тем более что нам есть, что обсудить.

— Извините, я, наверно, вторгся на запретную территорию. Понимаю.

— Где твой отец? — в лоб спросил Баро, уже немного подуставший от антоновой болтовни.

— Не знаю, но уверен, что его могли задержать. И то ненадолго, только самые чрезвычайные обстоятельства.

— Да? А может быть, он просто не заинтересован в этой встрече? Ведь инициатива исходила от тебя, а не от него.

— Уверяю вас — он крайне заинтересован в сотрудничестве. Просто крайне.

— Когда человек заинтересован, он не опаздывает.

— Но отец должен быть с минуты на минуту, мы с ним по дороге перезванивались, — приврал Антон.

— Хорошо, ждем еще пять минут. На не больше. И все замолкли. Все, кроме старинных напольных часов. Пять минут прошло.

— Мне пора ехать в табор, — сказал Бейбут.

— Я еду с тобой, — сказал Баро.

— Сейчас? — спросил Бейбут.

— Да! — ответил Баро.

Ситуация становилась критической. Да что же с отцом? Антон тут тормозит всех, как может, а он…

— Простите, но вы не можете так уехать. Отец сейчас будет.

— Я не намерен больше ждать, — гордо сказал Баро. — Я считаю, что твой отец умышленно сорвал переговоры. И нам больше не о чем говорить!

Баро приоткрыл дверь и… за ней стоял Астахов.

— Добрый день! Извините, я задержался, понимаете, бизнес, — Николай Андреевич бросил взгляд на Антона, тот показал лицом: отец, все очень злы, еле дождались.

— Ну что ж. Тогда начнем. Проходите. Садитесь, — неохотно сказал Зарецкий.

— Баро, так я пойду? — отозвался Бейбут.

— Нет-нет, Бейбут, что ты! Ты долгожданный и любимый гость…

"А мы тогда какие", — одновременно подумали Антон и Астахов. Впрочем, именно на это Баро и рассчитывал.

— Я не могу отпустить тебя так быстро. Будь любезен, подожди меня в гостиной. Там есть графин с прекрасным красным вином!

"А нам, собака, вина не предложил", — подумал, вежливо улыбнувшись, Антон.

Бейбут вышел.

Баро уселся за свой стол. Астахов и Антон — напротив него.

— Еще раз — прошу извинить меня за опоздание. Вообще-то, мне это не свойственно. Просто было очень важное дело, — сказал Николай Андреич.

— Ну, так, может, мы тогда отложим наш сегодняшний разговор? — спросил Зарецкий.

— Нет, что вы. Для меня сейчас самое главное — это разрешить наши противоречия.

— Я вас слушаю.

— Во-первых, я должен вам сказать, что за все действия своих сотрудников я несу личную ответственность.

Баро понравилось такое начало. Достойно, по-мужски.

— Я рад, что вы понимаете, кладбище — это наша святыня. И мы не позволим, чтобы на этой земле развлекались люди.

— Да, конечно. Просто, когда я покупал эту землю, то не знал, что на ней находится кладбище.

— Но когда ваши работники учинили погром, вы об этом знали?

— Нет. Хотя это и не снимает нашей общей вины. Мои сотрудники допустили самоуправство и были за это мною наказаны. Только, Баро, вы же понимаете, что в экономике нет прошлого. В экономике есть только будущее, — Астахов протянул Зарецкому стопку бумаг. — Вот. Это наброски проектов, по которым мы могли бы сотрудничать.

Баро начал листать бумаги. И сразу же заинтересовался. Да, Астахов — серьезный бизнесмен. Здесь было все то, что реально могло прижиться в Управске. Недвижимость, прежде всего загородная — коттеджи, курортная зона, крупный рынок на перекрестке дорог. А дальше еще более заманчиво: автобизнес, легкая промышленность, пищевая с выходом на область и даже соседние регионы. И все с учетом его просьб насчет кладбища.

В глазах у Баро запрыгали веселые огоньки:

— Заманчиво. Очень заманчиво. Я готов компенсировать вам ваш ущерб.

— Нет, нет. Не надо. Я нашел способ, как уменьшить свои потери. Пусть это будет платой за мою вину.

— То есть, в Москву слетали не зря.

— Конечно.

— Ну что ж, я рад, что у нас будет совместный бизнес. Но у меня есть одно условие…

— Да, конечно. Я слушаю вас.

— Я прошу вас уволить Максима Орлова!

— Но почему?!

Впервые за все время в разговор вступил Антон:

— Отец, ну мы же тоже должны в чем-то пойти навстречу. Максим Орлов не такая важная фигура, чтобы из-за нее начинать новые споры с господином Зарецким.

— Подожди, Антон, не мешай. Максим — отличный специалист, и мне нужен такой заместитель.

— Я могу быть твоим замом, — сказал Антон, как бы вполголоса и вроде бы ни к кому не обращаясь.

— Коллега, кто в ваше отсутствие выполнял обязанности главы фирмы, — спросил Баро.

— Орлов.

— Вот именно поэтому я и не хочу иметь с ним никаких дел.

— Хорошо, тогда я тоже кое-что вам расскажу. Максим был уволен мной сразу же, как только я узнал о погроме, но впоследствии мне показалось, что я погорячился. И я хотел бы продолжать с ним работать. Его вина не столь велика…

— А я твердо уверен: Максим Орлов причастен к погрому.

— Он — порядочный человек. И мне кажется, здесь какое-то недоразумение.

— В таком случае, боюсь, что наше сотрудничество не состоится.

Был бы Форс на этой встрече, то-то порадовался бы, что все принимает такой оборот.

Но Зарецкий не первый год вел переговоры, чтобы сдаваться и рвать контакты так быстро.

— Извините, но я же не прошу вас уволить кого-либо из ваших работников.

— Мои сотрудники не покушались на ваши святыни…

Круг замкнулся. Астахов понял, что спорить бесполезно. Ну что ж, в бизнесе всегда приходится чем-нибудь (или кем-нибудь) жертвовать:

— Договорились. Я знаю, что вы — человек слова, и без веских причин не стали бы настаивать. Я принимаю ваше условие.

Баро и Астахов пожали друг другу руки.

А Антон подумал, что напрасно он выступил против Максима. Зарецкий все равно дожал бы отца, атак только зря засветился.

Олеся делала уборку. Протирала мебель, статуи, картины. Ничего не скажешь, получалось это у нее довольно ловко. Да и вообще, Тамара как женщина не могла не отметить, что Олеся скроена довольно ладно. Конечно, мужчине нелегко сдержаться, когда целый день перед тобой вертится такая симпатяшка.

— Тебе нравиться работать горничной? — сочувствующе спросила Тамара. — Тяжелая, наверно, работа.

— Любая работа в какой-то мере тяжелая, — ответила Олеся, вспомнив свои бухгалтерские проводки в конце года.

— В принципе, ты права… Но убирать в чужих домах — это вообще… — Тамара поняла, что не знает, как гладко закончить фразу, и решила спрямить дорогу. — Муженек мой не пристает?

Олеся на мгновение остановилась. И опять продолжила работу.

— Что вы, Николай Андреевич — такой человек…

— Он тебе нравится?

Да что же это такое, что за вопросы? Олеся не знала, как ответить.

— Так тебе нравится Астахов?

— Вы, наверно, что-то не так поняли. Я хотела сказать, Николай Андреевич — такой человек… Очень порядочный, благородный, он не может ко мне приставать.

"Ага, — мысленно усмехнулась Тамара. — Как же, помню, как он меня лет 25 назад в больнице тискал!"

— Говоришь, не может. А, наверно, хотелось бы? А?

— Тамара Александровна! Я же сказала, что между мной и вашим мужем ничего нет и не было.

— Не надо мне морочить голову. Я же чувствую, что тебе очень нравится Астахов. Признайся! Скажи.

Олеся молчала.

— Впрочем, говорить — не обязательно, и так все видно. Но ты знаешь, я — не против!

Тут горничная остановилась, прекратив работу:

— Что значит, не против?

— Я хочу, чтобы ты переспала с моим мужем. Олеся широко раскрыла глаза.

— Да что ты так на меня смотришь? Я действительно хочу, чтобы ты переспала с моим мужем.

— Но зачем?

— А вот это не твое дело.

— Я вас не понимаю.

— А не надо меня понимать. Если тебе нужны деньги, я готова заплатить.

— Я не могу.

— Почему же? Он же интересный мужчина.

— Я не могу так!

— Перестань. Ты — нормальная баба, которой нравится успешный, женатый, породистый мужик. И жена его сдает тебе в прокат. Не будь же дурой. Извини, но тут только полная идиотка откажется.

Олесе хотелось сказать: "Значит, я и есть полная идиотка", но она промолчала.

— Так что, молчание — знак согласия?

— Нет.

— Это твое последнее слово?

— Да.

— И правильно. Молодец! — сказала Тамара, как будто именно такого ответа и ожидала.

Потом провела указательным пальцем по статуэтке. И тут же указала:

— А вот пыль тщательнее вытирай, а то в гостиной грязь повсюду.

Тамара ушла.

Олеся со всех сторон осмотрела статуэтку. На ней не было ни пылинки.

Вот уж правда: "Минуй нас, пуще всех печалей, и барский гнев, и барская любовь".

Особенно, когда гнев — от барыни, а любовь — от барина.

Пока Баро вел переговоры, Бейбут выпил пару стаканчиков вина (со словами: "Эх, елки-палки, пью в одиночку, как алкоголик"). Вино действительно оказалось красным-прекрасным.

Вскоре к нему присоединился Баро. И переговоры о сватовстве пошли куда успешнее, чем раньше.

— За счастье наших детей, — предложил тост Баро. Выпили.

— За мир и согласие в семье, — не остался в долгу Бейбут.

Опять выпили.

— За тихий сон наших предков, да будет земля им пухом!

И, конечно же, снова выпили.

После чего сделали небольшой перерыв для беседы.

— Спасибо, Баро, что ты так быстро с этими… как их… Астахами разобрался. А то, понимаешь, вино такое вкусное. Я пью и думаю: "Эх, елки-палки, пью в одиночку, как алкоголик".

— Не клевещи на себя, Бейбут. У алкоголиков не бывает таких прекрасных сыновей, как твой Миро! Вот породнимся, и будет у меня достойный преемник.

— Да, и мне тоже преемник нужен. Сейчас вот ему буду дела свои передавать.

— Слушай, Бейбут, ты только не обижайся, но я тебе одну умную вещь скажу. У тебя прекрасный сын, негоже ему ножики бросать… Особенно, в Кармелиту.

— Да боге ними, с этими ножиками. Я им с Кармелитой другой номер придумал. Ты не представляешь себе, какой это будет красивый номер!

Настоящий цыганский номер, степной…

— Ты хочешь сказать, что моя дочь будет кочевать в таборе с твоим театром.

— Ну конечно, куда муж — туда и жена. А как же? — вино заставило Бейбута забыть, что он хотел осесть. И табор весь хотел осесть. И Миро хотел осесть, особенно, если с Кармелитой. И театр ремонтировать начали…

— Моя дочь не создана для кочевой жизни. Она уже забыла ее.

— Но ты пойми Миро. Пойми его. Он вырос свободным, привык к свободе, к ветру, к шуму дождя.

— Бейбут, у меня такие лошади, что они вместе с Сашкой-конюхом заменят Миро все: и дождь, и ветер. Ты видел, какими глазами он на них смотрел.

— Так ты что, хочешь у меня сына украсть?! — грозно нахмурился Бейбут.

— Конечно хочу, — еще более грозно насупился Баро. — Непременно украсть! Ведь я же цыган. Забыл, что ли?

И оба рассмеялись, довольные такой смешной шуткой.

— Видели бы нас наши дети! Так мы об их свадьбе никогда не договоримся.

— И то верно. Пока вино не кончится, никак не договоримся.

— А вино у меня никогда не кончается. В общем, давай так, Бейбут. Пусть наши дети сами решают, какой жизнью жить.

— Не слишком ли много воли?

— Бейбут! Ты ли это говоришь: слишком много воли? А кто только что воспевал волю, ветер, шум дождя.

— Подло… Подло… — Бейбут дважды не вовремя икнул. — Подловил ты меня, Баро. Да уж, наши детки оба упрямы.

— И есть в кого, Бейбут.

— Так кто из нас уступит?

— Вижу, что никто. Этак наши дети до самой нашей смерти не поженятся.

— И то верно.

— Пусть, как решат, так и будет.

— Правильно. Там пускай и живут.

— Но только свадьбу будем справлять в моем доме.

— Хорошо. Засылать сватов?

— Как говорит Сашка…

И оба дуэтом выкрикнули: — А то!!!

Астаховы ходили по офису в возбуждении, предшествующем началу любого крупного проекта. Только вот Николай Андреевич иногда хмурился и махал рукой как будто отгонял надоедливую муху.

— Па, я тебя не понимаю, — не выдержал, в конце концов, Антон. — Ты получил такого мощного партнера и еще чем-то недоволен.

— Что тут непонятного, пострадал невинный человек.

— Невинный? Ты в этом уверен?

— Максим — добросовестный работник, а я его предал.

— Ничего, он у нас молодой, энергичный, найдет себе другую работу.

— Он-то найдет. А я потеряю ценного сотрудника в его лице.

— Ты бы потерял гораздо больше, если бы отказался от сотрудничества с Баро.

— Это еще неизвестно.

— Известно, папа. Известно. И ты сам это прекрасно понимаешь, ты ведь потому согласился. Да не нервничай ты так. Если бы я оказался на месте Макса и вынужден был уйти из дела — я бы ушел, не задумываясь.

Раздался телефонный звонок. Астахов снял трубку.

— Астахов слушает. Да, Максим? Хорошо, приходи… Ну вот, легок на помине.

— Макс?.. Па… — услышал хорошо знакомые и ненавистные ему капризные нотки.

— Не лезь, Антон. Я знаю, что ему сказать. А ты, будь любезен, перечитай наши документы с пометками Зарецкого в соседнем кабинете.

Максим вошел смело, свободно, легко, глаз не прятал. Вот эта его естественность и уверенность всегда подкупала Астахова.

— Здравствуйте, Николай Андреевич! Простите, что я вас отрываю. Нужно поговорить.

— Здравствуй, Максим! Пожали руки.

— Проходи, садись. Слушаю тебя. Максим открыл рот, но ничего не сказал.

Потом повторил попытку:

— Короче говоря. Я никуда не уезжаю…

— Что-то случилось?

— Это долгая история. Зачем вам мои проблемы. У вас и своих достаточно.

— Это зря, ты мне не чужой…

— Николай Андреевич, скажите, ваше вчерашнее предложение… оно осталось в силе?

— Какое?

— Если я остаюсь в городе, то могу вернуться к вам на работу?

— Видишь ли, Максим… Обстоятельства так сложились, что я не могу вернуть тебя на фирму.

— Странно получается. Вчера вы хотели, чтобы я на вас работал, а сегодня уже нет? Почему?

— К сожалению, этого требуют интересы бизнеса. Ты первоклассный специалист, очень перспективный менеджер. Будь моя воля, я бы, конечно, никогда с тобой не расстался, но… Извини…

— Нет, это вы меня извините, просто как-то сразу все навалилось. Вчера у меня все было — а сегодня все пропало. Вы меня извините, если я что-то сделал не так. С вами приятно было работать. До свидания, Николай Андреевич.

Я пошел.

Почему когда люди прощаются, на лице у них появляется какая-то грустная и неловкая улыбка?.. Уже в дверях Максим столкнулся с Антоном. Антон прошел в кабинет, как будто не заметил его.

И тут же, пока Максим не ушел, сказал:

— Да, отец, чуть не забыл. Есть новость, пока ты опаздывал на переговоры, Зарецкий договорился о свадьбе своей дочки.

Максим вышел из кабинета. И уже закрыв дверь, сказал:

— Вот теперь действительно все пропало…

Вместе с Бейбутом к Баро приехала Рубина. Кармелита утащила ее к себе в спальню и сразу же начала плакаться.

— Бабушка, мне жить не хочется.

— Да что ж вы, девочки, — всплеснула руками Рубина. — То Люцита, то ты?

Никогда, слышишь, никогда так не говори, доченька!

— Рубина! Человек, которому я верила, которому я все была готова отдать, оказался лжецом, подлецом… Как же можно после этого верить кому-то?..

— Говори, говори, рассказывай, внученька. Все что на сердце камнем лежит, все рассказывай. Тебе нужно выговориться. Чтобы ничего плохого в душе не осталось.

— Бабушка, ну ты мне скажи, что, любовь всегда только одни страдания приносит?

— Любовь, внучка, разная: бывает любовь жестокая, от нее одна болезнь.

А есть добрая, звонкая, от которой летать хочется.

— Нет, нет. Я уже отлеталась. Это все не для меня. Для меня все кончено.

— Ну какая же ты у меня еще маленькая. Рубина обняла внучку, погладила ее по волосам.

— Все у тебя будет хорошо. И Миро подарит тебе любовь, добрую, звонкую.

Все у вас будет хорошо.

— Нет. Миро — это совсем другое. Он мне друг. Понимаешь?

— Что, только друг? Как в детстве?

— Да. Знаешь, я иногда думаю: бабушка, вдруг Миро меня поцелует, а мне неприятно будет?

— А я-то думала, ты изменилась… Как же ты собралась замуж, если не любишь Миро?

— Но он же любит. Так будет лучше для всех. И отец успокоится.

— А ты, ты сама?

— А что я? Что? Я устала, бабушка, я сама во всем виновата и хочу все это исправить.

— Бедный Миро. Как тяжело ему будет пережить все это.

— Мне самой очень тяжело, но я постараюсь быть для Миро хорошей женой.

Хотя, если честно… Если честно, я очень боюсь этой свадьбы. Ой, бабушка!

Кармелита положила голову на колени Рубине. И та ее гладила, как ребенка.

Издалека раздалось пение. Бейбут и Баро затянули на два голоса что-то удалое. Пение становилось все громче, и вот, наконец, открылась дверь в спальню Кармелиты.

— Поздравляю, — весело сказал Баро. — Мы с Бейбутом договорились о вашей свадьбе.

— Как? Уже?

— А чего тянуть Звездочку за хвост? — находчиво заметил Бейбут. — Так что собирайся, доченька.

Когда закрылась дверь, Кармелита посмотрела прямо в глаза Рубине.

— Как быстро… Все получилось еще быстрее, чем я ожидала.

— Ты боишься предстоящей свадьбы? Или совместной жизни, что будет после нее?

— Я себя боюсь. Не знаю, чего я хочу.

— Не изводи себя так. Успокойся, тогда и страх пройдет. Слушай сердце, доченька, слушай сердце.

— Я уже слушала его, а оно обмануло.

— Но может быть, это не сердце твое обмануло, а кто-то другой?

— Не знаю, — Кармелита опять улеглась на колени старушки.

Если уложить голову на бабушкины колени; ничего нестрашно.

Максим и Света договорились встретиться в кафе "Том и ко", открывшемся недавно в Управске. Хоть кафе и было детским, но взрослые сюда тоже с удовольствием заходили. Все и вкусно, и быстро. И стулья со столами взрослые. А цены — детские. Немногим позже на встречу со Светой сюда обещал прийти и Антон.

Макс был настроен по-боевому. Пригубливая молочный коктейль с клубничным сиропом, он требовал прижать этого Антона, как следует. Во-первых, хватит ему юлить, пора отвечать прямо, по делу. А во-вторых, пусть, наконец, этот Антон признается Кармелите, что он наврал ей про Максима.

— Пойми ты, Антон поступил так, чтобы ты не испортил свою жизнь! — в сотый раз убеждала Максима и саму себя Света; при этом она не забывала налегать на куриный шашлычок.

— Ты думаешь, его так волнует моя жизнь, — усмехался Макс. — Знаешь, я уверен, что это был его очередной приступ пьяного авантюризма. Вспомни, ты ему ничего не говорила, кроме того, что мы с Кармелитой убегаем на Ивана Купала?

— Ничего! Точно, — совершенно искренне отвечала Света, она ведь действительно была абсолютно уверена в этом; разве художник помнит о том, что делает, когда вдохновение накатило?..

— Хорошо, тогда давай я сейчас попробую пофантазировать. Восстановлю все, что делал этот, по твоим словам, добрый спаситель. Итак, начали. Он знает, что мы должны бежать. Другой машины, кроме твоей, для этого дела у нас нет. Поэтому он прокалывает шину.

— Макс, ну что же ты из него какого-то монстра делаешь?..

— Подожди, не мешай…

— Я ж тебе рассказывала. Я, дура такая, сзади в машине оставила журнал со спартаковским капитаном; Вот ребятки — болельщики другой команды — шину и прокололи. И даже на машине что-то выцарапали!

— А ты не можешь предположить, что все это Антон сделал, чтобы следы замести?

Света не на шутку разозлилась:

— Прекрати, Максим! Он бывает глупым, капризным, буйным, даже трусливым, но таким…таким хладнокровно подлым он никогда не был!

— Ну, ладно, ладно, успокойся. Я, пожалуй, и вправду перегнул палку.

Учел твою критику и продолжаю фантазировать. Итак, Антон едет в ресторан "Волга", отпраздновать свое повышение. Чуть выпил — крышу снесло, захотелось приключений. Вспомнил о нашем побеге. А побег — это ведь романтика, приключения, авантюра. Уезжает он из ресторана и колесит по дорогам вокруг табора. И, в конце концов, натыкается на Кармелиту…

— Ха! Вот ты и влип. Нестыковочка получается. Кармелита его ненавидит.

Что ж она к нему сама в машину села? Нет, тут наверняка что-то посложнее…

— Да, тут ерунда какая-то получается. Не представляю, как она могла сесть к нему в машину. Может, это были какие-то хитрые комбинации старшего Астахова?

— Точно! — крикнула Света. — Вот! Вот поэтому он и не может нам всего сказать. Нельзя же выдавать тайны своего отца!

— Это да. Антон сейчас, чтоб заработать лишние баллы у отца, что хочешь сделает.

— Нет, Макс, ты несправедлив к нему. Антон сорвал ваш побег, но главное, ради чего он это сделал?

— Интересно, ради чего?

— Ради того! Отец Кармелиты никогда бы не простил человека, который украл его единственную любимую дочь. Он бы догнал и убил бы тебя!

— Не знаю, Света, не знаю. Мне трудно, поверить, что Антон заботился обо мне. В последнее время он сильно изменился. К тому же, если бы он заботился обо мне, зачем было наговаривать Кармелите всю эту чушь про меня.

Додуматься до такого! Что весь этот побег устраивался для Антона!

— Макс, ты же знаешь его. Когда Антона несет, он теряет чувство меры, чувство реальности. Наплетет с три короба, а потом сам жалеет…

— Если жалеет, то пусть во всем признается, скажет правду Кармелите…

— Я уверена, что он и признается!

— А я уверен, что нет! Он не сделает этого, потому что иначе все поймут, какой он…

— Признается. Точно! А если нет, то я его заставлю. Вот увидишь, все будет хорошо. Понимаешь, Антон не такой плохой, каким хочет казаться…

Максим допил коктейль и собрался уходить.

— Постой! — остановила его Света.

— Что? Хочешь, чтобы я остался на встречу с Антоном?

— Нет, боже упаси. Я боюсь, что ты его прибьешь. Усики…

— Какие усики?

— Усики сотри. От коктейля, — Света рассмеялась.

Она еще в детстве заметила, что у мальчишек всегда остаются усы от коктейлей и густых соков. И они никогда их не вытирают, если не напомнить…

Антон пришел на встречу. Но был сегодня совсем чужим. Света не могла поверить, что это тот самый человек, который еще совсем недавно был таким родным и близким. Разговора не получилось — Антон в ответ на ее вопросы выдавал односложные отговорки.

Света выбежала из кафе, сказав напоследок: "Да, Максим был прав. Ты все это делал для себя. А ты действительно, ты… ну сам понимаешь, кто…"

Ей, конечно же, хотелось сказать погрубее. Но Света удержалась, все же детское кафе.

Ситуация вышла из-под контроля. Форс не на шутку разнервничался. Надо же, только пару дней не был в городе, а тут уже все набекрень. И главное — неизвестно, кто, что, где? И дела такие, что никто не горит желанием откровенничать. Вон — даже из Баро слова не вытянешь. Поэтому звонок Антона так обрадовал адвоката.

Антон на встречу приехал самодовольный, напыщенный, как индюк. А потом вдруг сник, сдулся:

— Ничего у меня со Светкой не получается. Ничего…

Форс знал, что Антоша зачастил к его дочке. Как не приедешь домой, он сидит, чаи распивает. Такая дружба ему нравилась и казалась весьма перспективной. Если уж породниться, то почему же не с Астаховым (при таком раскладе, может быть, и не придется валить всю Астаховскую империю).

— Что за пессимизм? — бодро ответил Форс.

— Это не пессимизм, это констатация факта.

— Какого такого факта?

— Она меня видеть не хочет.

— Ну… Милые бранятся — только тешатся. Сегодня не хочет, а завтра сама позовет.

— Плохо вы знаете свою дочь.

— Да нет, — улыбнулся Форс. — Неплохо. Совсем неплохо…

— Если вы так в этом уверены, то не могли бы вы мне помочь?

Ну вот рыбка наживку проглотила. Теперь Антоша выложит ему все, что знает. Так и получилось.

Антон рассказывал ярко, с художественными деталями. Выглядел он во всем этом рассказе на редкость благородно. Особенно в общении с Кармелитой. По словам Антона, оставшись с ней наедине, он сказал: "Да как же ты могла решиться на такое? Как могла оставить любящего отца?" И тут же отвез к Зарецкому.

Форс слушал молча. И лишь когда Антон рассказал о светиной роли во всем этом деле, не сдержался:

— Идиотка!

— Да уж, извините, машину ее я чуть подпортил, шину проколол. Но можете не переживать, колесо они с Максимом в ту же ночь заменили.

— Да причем здесь колесо, причем машина?! Ведь если бы у них это получилось, цыгане бы стали искать соучастников. А все знают, что Кармелита и моя дочь — лучшие подруги. И они сразу бы вышли на эту чертову машину…

— Это точно.

— Вот, что я тебе скажу, Антон: Светка по гроб жизни должна быть тебе благодарна. Ты ее от смерти спас. И я как ее отец тоже тебе бесконечно благодарен. Такое всю жизнь помнить буду. За Светку я твой должник.

— Да ладно вам, Леонид Вячеславович, — скромно ответил Антон. — Тоже, скажете… Сейчас у меня крылья вырастут, как у ангела.

— Ангел — не ангел, но герой — это точно. Просто некоторые этого не понимают. А если не понимают, то объяснять надо. Ты, вот что. Зайди-ка к ней, к Свете, сегодня вечерком… Там и поговорите по душам.

— Ага, по душам… Я только на порог, а она — по лбу.

— Не волнуйся. Я ее подготовлю.

— Интересно, что ж такое вы ей хотите сказать?

— Поверь, я знаю, как разговаривать со своей дочерью.

— Ну, здравствуй, Палыч! — Максим ввалился в котельную с большой сумкой и портретом Кармелиты.

— Привет! — сказал старик, откладывая в сторону очередную книжечку со своей полочки.

— Чего там читаешь? Поделись мудростью…

— Да чего тут делиться, — разочарованно крякнул Палыч и поставил книжку обратно, на полку. — Пускай пылится тут дальше. Это маркиз де Сад. Гадость одна и никакой мудрости! Лучше скажи, куда собрался? В новый побег, что ли?

— Не знаю еще… — Максим поставил сумку на пол, сам сел на ближайшую табуретку. — Теперь, Палыч, все зависит только от тебя.

— От меня?.. — Палыч хотел по привычке привести какую-нибудь жизненную мудрость; однако, припомнив все свежепрочитанное, пришел к выводу, что произносить это вслух нет никакой возможности. — Так почему ж от меня зависит?

— Работы у меня теперь нет, денег — в обрез, за жилье платить нечем.

Приютишь, пока я надумаю, что дальше делать?

— Еще спрашиваешь, живи, сколько угодно. Как говорится, на новом месте приснись жених невесте! Ну то есть наоборот: невеста — жениху.

— Не трави душу, Палыч! Кармелита выходит замуж. Сегодня сватовство.

Палыч присвистнул.

— М-да, как говорил в таких случаях маркиз де Сад… Но, впрочем, сие неважно. Та-а-ак… А ты чего?

— Я ничего…

— Что ничего?

— Ничего не могу сделать.

— Максимка, чтоб ты сидел сложа руки? Не верю.

— Я действительно не знаю, как помешать этой свадьбе. Не знаю!

Максим нервно барабанил пальцами по столу.

— Но ведь я же обязан что-то сделать. Обязан… Палыч нахмурился и пожал плечами.

— …И я сделаю! — закончил фразу Максим.

— Во! — довольно воскликнул Палыч. — Узнаю Максимку! И вообще… слушай, парень, может, ты ошибаешься насчет сватовства?

— Не ошибаюсь. Это Антон сказал, когда я у Николая Андреевича был.

— Ха — Антон. Он ведь и обмануть мог.

— Зачем?

— А чтоб тебе больнее было.

— Антон, конечно, подлец, но тут, думаю, он сказал правду.

— Знаешь? Сказать можно, что угодно…

— Ой, Палыч. Очень это на правду похоже. Отец давно требует ее замужества. И жених весь в нетерпении.

— У-у-у… Если есть жених, да еще и родители сговорились… Даже не знаю, чего уж тут можно сделать?

— Надо что-то придумать, Палыч. Я пойду туда… Я… Я… Мне же нужно, в конце концов, с Кармелитой встретиться. Как она может верить во всю эту ложь, что на меня наговорили.

— Может. В ложь, Максим, всегда проще всего вериться. Прав этот паскудник де Сад: добродетель посрамлена, зло торжествует… Эх, Кармелита, Кармелита… В таком ее нынешнем состоянии, боюсь, не станет она тебя слушать.

— Да не только в этом дело. Я все равно пойду туда. Мне надо точно знать, это ее выбор или нет. Если же это выбор ее отца — я буду за нее бороться.

— Горяч ты, парень, горяч. Если свадьба это… ну… тут уж ничего не поделаешь. Состоится она, во что бы то ни стало. Понимаешь?

— Нет, Палыч, не понимаю.

— Эх, Максим, ты, кажись, слишком уж разгорячился. Только хуже сделаешь и себе, и Кармелите.

Очень не понравились эти слова Максиму. Он молча развернулся и пошел в дальний угол котельной на свой дежурный матрас.

— Если сватов засылают, значит, дело то решенное, — как бы ни к кому не обращаясь, сказал Палыч.

Максим хотел заснуть, забыться. Но ничего не получалось. Мысли, бестолковые и безнадежные, буравили мозг. А может, поехать в табор, поговорить с Миро. И что ему сказать?..

Нет, лучше в дом к Баро! Надо остановить это сватовство, эту свадьбу.

Остановить любым способом!

Форс так часто стал разъезжать по командировкам, что Света, признаться, уже и забыла, что отец живет в одном доме с ней. На этот раз Форс пришел именно в тот момент, когда Света начала наводить порядок: протирать пыль, собирать тюбики краски, разбросанные у мольберта…

Отец вошел, сухо поздоровался. С сомнительным поощрением сказал:

— Правильно-правильно. Наводи марафет… Совсем дом запустила… — сел на диван, провел пальцем по столу, сказал с негромким возмущением. — …Особенно свою студию. Пылища в палец толщиной!

Света недовольно нахмурилась:

— Папа! Это рабочее помещение. Я здесь работаю, а не гостей принимаю.

Ну-ка вставай, ты мне мешаешь. Давай, давай.

Форс встал, прошел в центр комнаты.

— Ой ли! Только работаешь. И гостей совсем не принимаешь?.. Я, между прочим, сегодня встретил Антона, он собирался к тебе вечерком заглянуть.

— Видеть его не могу.

— Что так? По-моему, очень симпатичный парень.

— А по-моему, очень симпатичный… подлец.

— Тебе не угодишь. Что тебя в нем не устраивает?

— Да все! Все не устраивает! На него положиться нельзя. Он друга предал.

— Дура! Не говори о том, чего не понимаешь!

— Может быть, я чего-то не понимаю! Но мне этот… не нужен!

— Света, успокойся.

— Я, папа, совершенно, спокойна, — нервно сказала дочка.

— Света, пойми, я тебе добра желаю. И потом, Антон — не худший вариант.

Он единственный наследник Астахова.

— Боже мой! Да мне наплевать, чей он наследник. Главное, какой он человек.

— Какого еще принца ты ждешь? Вот он, сам в руки тебе идет, а ты недовольна!

— Я замуж не собираюсь! Ни за него, ни за кого-то другого! Понял?!

— Ну вот что, родная, не хотел об этом говорить. Да придется. Ты уже совсем большая. Восемнадцать лет — взрослый человек. Ты как, сама работать собираешься? Или замуж выходить? Или будешь жить, как ребенок — отец-то прокормит…

— Отец, я работаю! — сказала Света, показывая на картины.

— Нет, дочка, это, — широким жестом Форс обвел студию. — Это не работа.

Это то ли хобби, то ли самодеятельность! Работа — это то, за что получаешь деньги.

— О-о-о! Я так и знала, что рано или поздно ты меня попрекать деньгами начнешь.

— Доченька, глупая, я не попрекаю. Да если бы ты учиться куда пошла, я б никаких денег не пожалел. Так нет же, у тебя — творчество! Поэзия красок!.. Ты — взрослая восемнадцатилетняя женщина, а рассуждаешь как ребенок. Я боюсь за тебя, понимаешь? Если со мной что случится, что с тобой станет? Сгрызут к черту!

— Папа, — чуть удивилась и даже испугалась Света. — А что же может случиться с тобой?

— Может, — чуть стушевался Форс, поняв, что сказал лишнего. — С каждым может случиться. А ты у меня совсем оранжерейная…

— Ошибаешься, — Света, достойная дочь своего отца, жестко сжала губы. — Я могу прожить сама. И денег сама заработаю! Обойдусь без твоей помощи.

— Как же! Обойдется она! Через пару дней прибежишь: папа, дай денег..

— Да успокойся ты. Не прибегу.

— Посмотрим-посмотрим… — сказал Форс, похлопывая по внутреннему карману, где он всегда хранил бумажник.

— "Посмотрим-посмотрим", — передразнила его Света.

Получилось это как-то совсем не по-взрослому.

Света хорошо запомнила фразу насчет Антона, который собирался "вечерком заглянуть". Она мысленно репетировала встречу, представляла, что скажет, какую презрительную рожу скривит.

И вот долгожданный гость пришел…

Все отрепетированные фразы и выражения лица мигом забылись.

— Чего притащился? Кто тебя звал? — сходу выпалила Света. — Мало того, что Максима подставил, так еще и с моим папашей в сговор вступил.

Антон, напротив, был совершенно спокоен.

— Что? Какой сговор, Светка? О чем ты?

— А ты, как будто, не знаешь, что мой папаша сегодня сюда приходил…

— Ну говорил он, что собирается к тебе, так я здесь при чем? Какой сговор?

— Ну конечно. Ты ничего не знаешь. Все равно, ты гад! Так подставить Максима и Кармелиту. А?

— Значит, ты считаешь, что я их подставил. Да? Светик, а теперь включи свои уникальные аналитические способности и подумай, почему я это сделал? Не догадываешься?

— Нет. Не догадываюсь.

— Вот то-то и оно. Я же о тебе беспокоился. Тебя спасал.

— Да что ты говоришь?!

— Не веришь?

— Нет. Не верю.

Антон медленно прошелся по комнате. Очень ему понравилась эта мысль Форса насчет героического. спасения Светы при срыве побега. Вот только как бы это изложить поярче да поубедительней.

Главное — волну поймать, вдохновение.

—;Хорощо" Светочка. А теперь представь, что было бы, если бу Кармелиты и Максима все получилось. Что тогда?

— Что, что? — Света чуть замешкалась. История Максима и Кармелиты представлялась ей как-то очень красиво, романтично. — Ну они бы были вместе.

Обвенчались. Кармелита в свадебном платье…

Антон усмехнулся и сказал, совсем по-форсовски:

— Света, Света, ты как ребенок. Только о них думаешь, а про себя забываешь.

— А при чем здесь я?

Антон встал посреди комнаты и по-прокурорски взмахнул рукой:

— А при том! Получись у них побег, цыгане бы в первую очередь стали бы мстить кому?

Света не знала, что ответить.

— Кому?

— Сообщникам! Теперь поняла? Света задумалась.

— Хорошо. Ты близкая подруга Кармелиты. И к кому бы они пришли в первую очередь? К тебе. А бежать твои большие друзья должны были на чем? На твоей машине. Она бы везде засветилась. Ведь так?

Девушка опять промолчала.

— Так! И даже если бы им удалось скрыться, кто бы оказался крайним?

Точнее — крайней. Кто, как ты думаешь?..

Молчание.

— Не веришь? Тогда я пойду, — Антон пошел к выходу.

— Останься… — остановила его Света "Все — победа!" — сказал себе Антон.

Но Света не собиралась сдаваться на милость победителя так быстро.

— Останься! И скажи. Если я правильно все поняла, ты это проделал ради меня?

— Да, — решительно и возвышенно ответил Антон.

— Похитил Кармелиту ради меня?

— Да, — почувствовав подвох, он ответил уже не так твердо.

— Пожертвовал дружбой с Максимом ради меня?

— Нуда.

— Не побоялся гнева Баро ради меня?

Антон совсем растерялся — его недавний победный героизм таял без следа.

— Свет, я не понимаю, к чему ты клонишь?

— Все ради меня! Неужели я смогла внушить тебе такое большое, светлое чувство? Ах-ах-ах! Сердце замирает от радости!

— Слушай, Свет, ты что, издеваешься надо мной?

— Это ты издеваешься надо мной. Я вижу тебя насквозь! Ты все это проделал только ради того, чтобы угодить моему папаше! У вас там явно какой-то сговор…

— Я же сказал, что твой отец тут не при чем.

— А зачем же ты ходил жаловаться к нему?

— Да я не ходил жаловаться. Я переживал из-за нашей ссоры, и он меня понял… Ну почему ты мне не веришь?

— Потому что я еще не встречала людей, которым так же трудно верить, как тебе… — мысленно она еще произнесла "…и которым мне так хочется верить, как тебе", но вслух этого не произнесла, не стала баловать Антона. — Неужели ты думаешь, я забыла, как тогда, в "Волге", на моем дне рождения, ты из кожи вон лез, чтоб заслужить внимание Кармелиты? Заметь, Кармелиты, не мое! На меня ты даже не глянул. А ведь ее ты совсем не знал, со мной же, хоть шапочно, но был знаком.

В жизни Антона за последнее время произошло столько всего разного, что он даже не сразу понял о чем, говорит Света. А когда понял и вспомнил, рассмеялся, совершенно искренне. Что в данной ситуации было очень вовремя.

— Света, но это уже просто смешно! Кармелита пела на сцене, ты тихо сидела за столом. Ну конечно, она была более заметна.

— Вот-вот. Я об этом и говорю. Все обращают внимание на нее, а я на ее фоне — серая мышка.

Ну вот опять началось.

— Ты прекрасно знаешь, — привычно сказал Антон. — Что ты не серая мышка.

— Ах да, конечно, я красавица.

— Да, ты красавица! Кроме того, что ты красавица, ты еще талантливый человек.

— Вот как? Внимание! Это что-то новенькое! Значит, тебе нравятся мои картины?

— Да, нравятся. И я всегда об этом говорил.

— И чем же они тебе таким понравились?

— Да всем. Свет… композиция… экспрессия… Ты талантливая художница!

— Спасибо, Антон. Спасибо за комплименты и до свидания!

— Да почему?

— Потому что мне надоело слушать твое вранье!

— Отчего же сразу вранье?

— Оттого! Ты первый, кому они нравятся.

— И уверен, что не последний. Светочка, хорошая моя, твой отец против того, чтобы ты рисовала…

— Писала! Дети рисуют! А художники пишут.

— Ну хорошо: писала. Он против, потому и тебе говорит только плохое.

Вот ты и потеряла веру в себя. Вот скажи, кто твои картины видел?

— Папа, Кармелита, преподавательница… подруги школьные, наконец… — о портрете, подаренном Максиму, Света вспоминать не стала, чтобы не сбиться на новый спор.

— Значит, никто их не видел.

— Ну а что же мне на набережную, что ли, нести их?

— Да хоть бы и на набережную? Настоящий художник ничего не боится.

Никакой работы. И никакой оценки. Но набережная — это так, для кустарщины.

Лучше устроить выставку-продажу. Тогда ты сразу узнаешь, чего стоишь.

Тут уж Света немного растерялась:

— Ой, какой ты ловкий! Думаешь, это так просто: взял художник картины и устроил выставку-продажу. Тут бы галерею, арт-салон… — мечтательно протянула Света и сразу же очнулась от своих фантазий. — Да только какие у нас в Управске галереи?..

— Ну, — деловито начал Антон. — Галерей у нас, конечно нет. Зато свободных помещений, которые можно арендовать под выставку, завались. Хотя я тебя хорошо понимаю. Одному творческому человеку, не привыкшему ко всем этим делам, конечно, тяжело. Но если рядом есть энергичный и заинтересованный молодой бизнесмен…

— Это ты, что ли? — спросила Света уже почти совсем без иронии.

— Вай нот, Светочка? Пуркуа бы не па? По крайней мере, если я за что-то берусь, то обязательно довожу дело до конца.

— А зачем тебе это?

— Как "зачем"? Во-первых, ты мне очень симпатична, я хочу помочь тебе чего-то добиться.

— А во-вторых?

— А во-вторых… во-вторых… Даже не знаю, как это сказать. Понимаешь, очень хочется доказать тебе, что я никак не связан с твоим отцом. Ему же не нравится твое творчество?

Света уныло кивнула головой. — Да…

— А я докажу, что это стоящее дело. И не думаю, что ему это понравится.

Света чуть поразмыслила и опять кивнула.

— Если мне удастся устроить выставку, ты ведь опять мне поверишь?

Света одновременно кивнула головой и пожала плечами. Но все же это было больше похоже на "да", чем на "нет".

Все, кончено! Надоели эти споры-разговоры… Миро и Кармелита — разве можно придумать пару лучше да красивей? Нельзя, сколько ни думайте!

Правду говорят, что хорошая новость убивает плохую. Когда табор начал готовиться к свадьбе Миро и Кармелиты, все и думать забыли о недавнем непонятном ее исчезновении.

Степан хотел, правда, пошутить по старой привычке: "Миро, а на этот раз невеста не сбежит, незнамо куда…". Но посмотрел на друга и испугался. Нет, не стоит сейчас трогать этого человека.

Миро и Степан делали цыганские древца для сватовства, украшая березовые веточки золотыми монетками и купюрами. Лицо Миро при этом было торжественным и возвышенным. А руки его слегка подрагивали. Ему все не верилось, что сейчас он делает древца для себя. И для Кармелиты. И для своей свадьбы.

А Степан был уныл. Кто скажет, когда он будет делать древца для своей любимой девушки?

— Как я завидую тебе, Миро! — вздохнул Степа. — Эх, и погуляем мы на твоей свадьбе!

— Не грусти, Степа. Придет время, и на твоей свадьбе тоже погуляем.

— Миро, наступит ли когда-нибудь этот день? Свадьба!

— А как же! Конечно наступит! Ты же Люциту любишь?! Ну вот, глядишь, месяц-другой пройдет, и пойдем к Земфире ее сватать.

— Я не знаю, не знаю, не знаю, — распевно, на манер романса, сказал Степан.

— Ты главное, сам не отступай. Добивайся ее! Люцита — девушка хорошая.

И красивая…

— Хорошая… Красивая… Только вот в мою сторону даже не смотрит.

— Да ладно. Так уж и не смотрит?

— Миро, не делай вид, что ты ничего не знаешь, не видишь, не чувствуешь. Она тебя любит…

— Ну это пройдет…

Нет, Миро, не проходит любовь, не проходит. Снова разрывалось сердце Люциты. На свадьбу она, конечно же, ехать не собиралась. Очень уж больно.

Снова все плохо и безнадежно. И никак не убедишь себя, что после свадьбы Миро жизнь может продолжаться. Мать ее успокаивала, что все пройдет, забудется. Степан вон подрастает. Хороший парень, что еще нужно…

Неужели не понятно?

Миро нужен.

Только Миро. И больше никто!

А в доме Баро в это время принаряжалась невеста Кармелита. Бабушка Рубина примеряла ей на шею очередное монисто.

— Ну что, нравится? — спросила с надеждой. Кармелита лишь пожала плечами.

— Эх… Кармелита, Кармелита. Сегодня у тебя такой день. Ну что ты задумалась? Любая бы девушка на твоем месте уже давно бы все, что есть в доме, перемеряла. И выбрала б лучшее. А ты, как рыба вареная…

— Бабушка, а к чему лошади снятся? — невпопад спросила Кармелита.

— Ну… это сразу и не скажешь. Много разных толкований… Ты чуть подробней расскажи, а я объяснить постараюсь.

— Мне приснилось, будто я верхом на Звездочке…

— Верхом… Это хорошо, это к счастью… к переменам…

— Но я была не одна…

— С Миро?

— Не уверена. Но какой-то… какой-то молодой человек был верхом на Торнадо.

— Ну вот, видишь, конечно — это Миро. Торнадо же — его конь. А сегодня сватовство у тебя, вот тебе и приснилось, что вы с ним вдвоем верхом на лошадях. Это хорошо. По-нашему, по-цыгански, — и Рубина опять начала пересматривать монисто для разборчивой внучки.

А Кармелита решилась все же рассказать всю правда о недавнем сне. — Нет.

— Что "нет"?

— Нет, бабушка… Это был не Миро…

— А кто?

— Это был Максим.

— Кармелита, оставь его в покое. Ты же сама сказала, что он тебя предал. Оставь. Нет в мире человека Максима! Нет. И никогда больше не будет, уж для тебя — точно!

— Нет, Рубина. Я иначе чувствую. Не знаю, что произойдет, но что-то еще будет. Сердце подсказывает: что-то должно произойти.

— Конечно должно. Свадьба ведь! Вот тебе и "что-то" радостное…

— Нет, бабушка, должно произойти что-то страшное.

Рубина хотела поспорить с внучкой да не стала. У самой сердце тревожно покалывало.

Что за вид — удалой цыганский караван, едущий на сватовство!

Все нарядные, веселые. Шумно, с припевками, шуточками да подначиваниями выгрузились у дома Баро. И, казалось, даже величавые скульптурные львы с фронтона баронского дома улыбались и подмигивали гостям.

Гости и хозяева, купцы и покупатели, встретившись, радостно обнялись:

— Здорово, брат! Здорово!

Рубина торжественно, с осанкой гордой, как никогда, подала на подносе бокалы с вином. Сваты, Бей-бут и Баро подняли их, чокнулись и выпили, смачно крякнув.

— Ну, коль не шутите, гости дорогие, то проходите! — сказал Баро.

— Какие шутки, Баро. Мы — люди серьезные, — с привычной торжественностью сказал сват. — Ехали на ярмарку. Возле дома твоего лошадь споткнулась. А мы вспомнили: в этом доме товар есть! А у нас купец! — сват показал на Бейбута, тот, лукаво улыбаясь, потряс пиджаком, чтобы зазвенели монеты в кармане.

— Серьезным гостям всегда рады, — ответил Баро и пригласил всех за стол. — Ну что ж, гости дорогие, вы люди коммерческие. Но и меня поймите: не могу ж я товар даром отдать. Хоть и у вас купец хорош, так ведь и у меня дочь, дай Бог каждому такое счастье.

— Так зачем даром? Мы купим. Назови цену. Может быть, сотенная устроит? — сват вынул из кармана сто долларов и протянул Баро.

— Э-э-э, сват… Да что такое сегодня сотенная? На эти деньги нынче в ресторане чуть-чуть выпьешь, да и то без закуски!

Все рассмеялись.

Сват скорчил серьезную рожу:

— Хозяин дома знает толк в ценах! А не стать ли ему бизнесменом? Я думаю, у него получится…

Все рассмеялись еще громче. А Бейбут запустил руку в карман и достал из него горстку золотых монеток.

— Если товар хороший — мы платим цену золотом! — и высыпал горсть на стол.

— Ох-хо-хо! — Баро притворно изумился. Бейбут молча высыпал рядом еще одну такую же горстку.

— Да, — довольно сказал Баро. — Ну так это ж другое дело! Это серьезный разговор. Купца я вижу. А теперь самое время товар показать. Рубина, позови Кармелиту!

— Степка, зови всех! — сказал Бейбут.

И пока, между делом, налили еще по бокальчику.

Рубина, как молодая, быстренько поднялась по лестнице и влетела в спальню Кармелиты. Та стояла у зеркала, утирая слезы.

— Внуча, пойдем. Тебя ждут.

— Не пойду…

— Как это "не пойду"? Целый дом гостей, все хотят видеть мою красавицу.

— Бабушка, ну какая из меня сегодня невеста? Ты посмотри, с такими красными глазами…

— Ничего не страшно. Во всем мире невесты плачут. Обычай такой. Пошли.

Тебя там все ждут. И Бей-бут, и Миро… Весь табор собрался.

— Я не хочу этого сватовства…

— Ты что? Ты же обещала. Отцу обещала, Миро обещала. Такими вещами не шутят.

— Бабушка, пожалуйста, помоги мне. Я тебя очень прошу. Ну объясни им все сама! Ну я тебя прошу. Люди говорят, что уже и в церкви, перед алтарем, отказаться можно.

— Внученька, ну нельзя же так.

— Бабушка, я боюсь…

— Чего ты боишься? Ты же не первая, и не ты последняя. Чего пугаться-то?

— Не знаю, чего. Но мне страшно. Мне почему-то очень страшно…

— Ничего, мы победим страх твой. Только… Когда так страшно, из дома не выходи — дома и стены помогают, — эта обычная в других случаях фраза сейчас почему-то прозвучала как предупреждение или пророчество. — Все!

Пойдем! Пора. Все будет хорошо. Ты будешь счастливой.

Кармелита шла по лестнице, точно на Голгофу. А гости приветствовали ее радостными криками и тостами. Баро поднял руку, все замолчали.

— Ну что, дочка, вот и в наш дом сваты пожаловали. Выйдешь замуж за Миро? — спросил Баро.

Кармелита промолчала. И неожиданно, вдруг, хотя никто этого не показал, все вспомнили о недавнем побеге Кармелиты. И у каждого закралась мыслишка, сомненьице: а не повторится ли и сегодня такое, как в ночь на Ивана Купалу.

— Ну? Что же ты? Люди собрались, твоего решения ждут, — неслышно, шепотом, одними губами сказала Рубина.

Все замерли. В гостиной стало невыносимо тихо.

— Что же ты молчишь, дочка? — подал голос Баро. Первой взяла себя в руки бабушка невесты (судьба у бабушек такая — быстрей всех думать и всех выручать).

— Не торопи ее, Баро. Не каждый день сваты в доме бывают, — с какой-то театральной игривостью сказала Рубина. — Сколько людей разом собралось, девочка оробела.

— Чего робеть?! Все свои, — заметил сват. Увидев, что Баро начинает нервничать, к нему со спины зашла Земфира. И тихо так сказала:

— Подожди, Рамир. Рубина права. Не торопи девочку. Она успокоится, и все будет как надо.

Баро и сам понимал, что нельзя нервничать. И что еще важнее — нельзя показать другим, что ты нервничаешь. Он сдерживался, как мог. И все равно те, кто часто с ним общаются, наверняка заметили, как дрогнул голос Зарецкого, когда он спросил:

— Ну что, дочка, ты нам скажешь о своем решении? Я жду, Миро ждет, люди ждут, священник в церкви ждет… Ты выйдешь замуж за Миро?

Господи, как же тяжело. Как невыносимо тяжело сказать: "Да". И как больно сказать: "Нет". Что будет с отцом от такого позора. Вынесет ли он это, переживет ли?

Кармелита закрыла глаза, открыла Глубоко, всей грудью вдохнула воздух и на выдохе сказала: — Да… Гулянье продолжилось, — Любимые хозяева и дорогие, особенно для хозяев, гости, поднимем же бокалы за молодых! — закричал Бейбут.

Все его дружно поддерживают в столь своевременном начинании.

— Ну вот, друг ты мой старинный, — сказал Баро, когда Бейбут присел за стол. — Наконец-то мы с тобой породнились! А?! Теперь мы сваты. У меня теперь двое детей…

— И у меня двое детей! — подхватил Бейбут. Все опять рассмеялись.

Бейбут и Баро снова чокнулись и выпили.

— В такой день только песни петь. Баро повернулся к Кармелите.

— Дочка, спой нам песню!

Кармелита протянула свой бокал сидящему рядом Миро. Бейбут взял гитару начал наигрывать мелодию. Но не суждено было зазвучать песне.

— Извини, папа, мне что-то душно, — сказала Кармелита. — Я выйду на минутку на свежий воздух.

И снова у каждого, кто был рядом и слышал эти слова, в голове пронеслось: как бы не повторилось снова, что было совсем недавно.

Кармелита пошла к выходу, но Рубина ее остановила:

— Не ходи, Кармелита, будь дома… Что-то тревожно мне.

— Я пойду…

Кармелита выбежала из гостиной. Миро тоже встал из-за стола и направился за ней. Рубина попыталась остановить хотя бы его:

— Миро… Погоди сынок… Ну хоть ты не ходи на улицу. Еще налюбуешься своей суженой. Пусть она подышит воздухом. Знать, нужно ей сейчас побыть одной…

Миро мягко, уважительно отстранил руку Рубины и вышел во двор вслед за Кармелитой.

Что тут делать… Рубина кивнула Бейбуту, мол, чего остановился, играй.

Повернулась к гостям и затянула лукавую песню.

— Ромалэ, гуляем! Гуляем!!! — крикнул Баро и первым пошел в пляс. Все подтянулись вслед за ним. И мысленно жалели Рыча, который один остался на охране.

Миро и Кармелита вышли в сад, стали неспешно прогуливаться. Из дома слышались музыка, пение Рубины, голоса их сородичей, грохот горячего, от души, танца. И все это вместе, одним неразрывным, но и несоединимым шумом.

Трудно было начать разговор.

— Прости, Миро. Прости, я не хотела тебя обидеть.

— О чем ты? О чем ты говоришь? Какие могут быть обиды между нами?

Кармелита опять начала плакать. Слезы привычно закапали из уставших от плача глаз.

— Не могу я… Не могу я тебя обманывать. И других обманывать не хочу.

— Я знал это…

— И все равно согласился на эту свадьбу? — Да…

— Зачем, Миро?.. Ну скажи мне, зачем ты хочешь быть со мной несчастным?

— Кармелита! Ты не представляешь, как я ждал этого дня. И мы не будем с тобой несчастливы. Обещаю тебе. Все пройдет. Верь мне. И я сделаю все, чтобы успокоить твое сердце.

И вдруг раздался выстрел. Во всеобщем веселом грохоте его никто не расслышал. Почти никто. Лишь одна Рубина что-то почуяла. Она прекратила петь, вышла из танцевального круга и побежала к выходу, на ходу говоря самой себе (все равно сегодня никто ее больше не слушал):

— Что же там? Что? Говорила же я не выходить из дома. Не ходить во двор. Дома и стены помогают, а в лесу и палки стреляют!

Наконец-то Форс добрался до Астахова. Леонид Вячеславович очень надеялся, что хоть тут-то ему удастся прервать череду неудач, складывающуюся у него в последнее время. Действия Николая давно уж пора подкорректировать.

Надо бы оживить в нем страхи и недоверие к Зарецкому.

Но с самого же начала Форса ждало страшнейшее разочарование.

— Вот! — Астахов гордо выложил перед ним бумаги. — Это копии документов, которые я послал Зарецкому.

Форс вчитался в бумаги и обомлел. Елки-палки, да что ж это делается, как он мог так упустить ситуацию из-под контроля, куда глаза его глядели. Нельзя, нельзя было так зацикливаться на делах вне Управска. А теперь, может так статься, Управск для него будет совсем потерян. Или (а вдруг?) все еще можно повернуть назад?

— Николай Андреевич! Вы что, действительно хотите сотрудничать с Зарецким пот по этому проекту?

— Конечно.

— Но проект ваш! Получается, что вы принесли его Зарецкому на блюдечке с голубой каемочкой.

— Получается, так. Но это только с одной стороны. А с другой, Леонид, выходит, что вместе с Зарецким мы можем поднять этот проект на более высокий уровень.

Ой, как плохо, совсем дурно. У Астахова уже успело сложиться свое мнение. А это самое страшное. С ним (и им) легко играть, когда он сомневается, колеблется. Но когда уж на что-то решился, спорить очень трудно.

— И что Зарецкий? — вкрадчиво спросил Форс, стараясь придать своему голосу максимально одобрительные интонации. — Конечно же, принял ваше предложение с радостью.

— Нет. Он пока ничего определенного не ответил. Вот это хорошо. Тут нужно проявить себя горячим борцом за интересы астаховской империи.

— Как?! Он еще и не ответил?!

— Так ему не до этого было. У дочери то ли свадьба, то ли сватовство…

Форс задохнулся в своем праведном гневе:

— Его молчание — это неуважение к вам!

— Да брось ты, Леня! — Астахов так устал от всех склок и драчек, что сейчас ему не хотелось верить в то, что все эти местные войны начнутся опять…

Но Форс, почувствовав неуверенность, колебание, попытался додавить собеседника:

— Как ваш консультант и все-таки партнер я не могу взять на себя ответственность за последствия. Да и вообще, считаю, что этот проект нам крайне не выгоден!

Однако он неправильно распознал эмоции, овладевшие сейчас Астаховым. Тот стал таким миротворцем, что готов был убить каждого, что подтолкнет его к нарушению мира:

— Видишь ли, Леонид, это мне решать, выгодно или невыгодно! Каждый день простея — потеря бешеных денег. И я больше не намерен это обсуждать! Понял?

А если ты отказываешься сотрудничать со мной, то?.. Ну что ж, готов выкупить твою долю в бизнесе. И начну искать другого юриста.

Форс понял, что переборщил, плохо подготовленная атака провалилась.

— Николай Андреевич, давайте успокоимся. Как я могу отказываться от сотрудничества с вами… Просто я был обязан предупредить.

— Ну вот и хорошо, — немного успокоился Астахов. — Вот и будем считать, что ты меня предупредил.

— У нас, юристов, работа такая — предупреждать. Возможно, конечно, я сгустил краски. Но только самую малость. Это вы, бизнесмены, должны и умеете рисковать. А юристы — народ осторожный. Должность обязывает… — Форс даже нашел в себе силы улыбнуться. — Так что я надеюсь на дальнейшее плодотворное сотрудничество.

— Да, конечно, Леонид! Чего там! Погорячились, оба погорячились. Все будет хорошо. Порвем Рокфеллера к чертовой матери и станем миллиардерами!

Форс с облегчением вздохнул — конечно, не выиграл. Но и проиграл не так крупно, как мог бы.

Вслед за Рубиной к выходу бросились остальные цыгане.

Да, так и есть! Беда, страшная беда!

В саду, прилегающем к дому, лежал раненый Миро, над ним причитала Кармелита. Рубина, крикнув на ходу: "Стойте! Не подходите! Не мешайте!", склонилась над раненным.

Но кто же мог стрелять?

Неподалеку от места, где лежал Миро, — густые кусты. И вот в них слышалась какая-то борьба. Мужчины бросились туда. И вскоре вытащили оттуда… Максима, изрядно всклокоченного и помятого. А вслед за ним несли злодейское ружье.

Каждый, кто участвовал в этой операции, считал своим долго хоть раз пнуть Макса. Но один удар (а то и несколько), помноженный на такую толпу, — это почти что верная смерть для пойманного.

— Стойте! — Баро остановил толпу. — С него пока хватит. Ведь насмерть забьете. Заприте его в подвале, потом с ним разберемся. А пока тихо всем.

Пусть Рубина Миро лечит.

Мужчины сбросили свои пиджаки. Их аккуратно сложили, так что на лужайке получилось настоящее ложе, правда, совсем не свадебное. Миро аккуратно положили на пиджаки. Рубина склонилась над Миро. Ранен в грудь. Хорошо, что не с той стороны, где сердце, а справа. И легкое, похоже, не задето. Это счастье, если так. А крови-то крови. Или все же задето, легкое-то?

Рубине нужно было сосредоточиться. Но сочувствующая и обсуждающая ее действия толпа очень мешала.

— Все! Отойдите на двенадцать шагов! И повернитесь ко мне спиной!

Степка! А ты быстро неси бутыль, да побольше, что с водкой, — крикнула Рубина.

Цыгане молча сделали, как она сказала. Все угрюмо молчали. Степка в мгновение ока притащил самую большую непочатую бутылку водки. И снова все стихло.

Бейбут с трудом сдерживал слезы, душащие его изнутри. И обращался то ли к богу, то ли к Рубине?

— Господи! Рубина! Сделай все. Он должен жить. Должен. Это несправедливо, дети не должны уходить раньше родителей.

А Рубина как будто слышала все. И шептала про себя:

— Подождите. Погодите немного, я делаю все, что могу.

Руки ее быстро-быстро сновали над телом Миро. Где-то надавливали, где-то мягко поглаживали. А губы шептали заклинания…

— Баро, Бейбут! Идите сюда!

Оба подошли к Рубине, ступали едва слышно, будто поглаживая землю.

— Я остановила кровь.

— А дальше? Что дальше! Продолжай! Делай что-нибудь!

— Больше я ничего сделать не могу. Миро надо срочно везти в больницу.

Срочно!

— Ну так поехали, — нервно сказал Бейбут.

— Подожди, брат! — притормозил его Баро. — Рубина! Ты же шувани, знахарка. Почему ты не хочешь все сделать сама?

— Я сделала все, что смогла. Пуля застряла, может быть даже в легком. С краю. Это опасно. Ему нужна срочная операция. Звони.

— Стой, Бейбут! Рубина! Ты забыла, что случилось с Радой? Ты сама отдала мою жену в руки врачей! И что? Они убили ее! Цыгана лучше всего вылечит цыганка, шувани. Так меня дед учил, и отец, и прадед!

— Баро, но врачи спасли Кармелиту! И теперь у тебя есть дочь.

Зарецкий горько усмехается.

— А шувани Рубина должна была спасти и жену, и дочь.

— Баро! Да ты совсем с ума сошел от горя. Сколько лет можно терзать меня! Неужели ты думаешь, что я желала смерти Раде, своей дочери. Я и тогда сделала все, что могла. Но это судьба! Иногда она забирает жизнь у молодых…

— Рубина! — испуганно воскликнул Бейбут. — Ты это про Миро говоришь?

— Нет, Бейбут! Миро будет жить, если ему сделать операцию. Но срочно!

— Что ты за шувани, если растеряла свою силу? Или ее никогда не было? — не унимался Баро.

Рубина горестно молчала, глядя на Бейбута своими выжженными горем глазами.

Бейбут проговорил тихо, едва слышно:

— Рубина многих людей от болезни спасла…

— Сейчас не время говорить обо мне. Торопись! Миро потерял много крови.

— Я верю Рубине, — сказал Бейбут громко и властно. — Поехали в больницу!

Выбрали "газельку". Впервые, наверно, Миро ехал в ней не сидя за рулем.

"Вот оно, счастье!" — думала Олеся в те дни, когда Форса не было в Управске. Все было легко и хорошо. Неприятности казались мелкими и пустяшными. Даже придирки Тамары, которые она старалась не замечать. Даже идиотские шуточки Антона, которые не замечать было еще проще. Зато каждый жест, каждое слово Астахова она ловила с наслаждением. Олеся слушала, что он говорит, что-то отвечала ему сама, и что бы ни сказала, ощущала всем своим женским естеством, что Астахов восхищается каждым ее словом, каждым жестом…

И все это разрушилось в то мгновение, когда в трубке раздался знакомый голос:

— Алло! Олесечка? Жду вас в "Волге". Ну вы знаете где.

Снова все сначала. Снова все вверх тормашками…

В VIP-кабинете Форс потягивал лихо навороченный коктейль. Увидев Олесю, протянул ей лист с каким-то текстом. Сказал хорошо поставленным коман-рирским голосом:

— Отправишь это Зарецкому.

— По почте?

— Олеся, не прикидывайся дурочкой. У тебя это плохо получается. Конечно же не по почте, а по факсу, причем именно с астаховского факса. И сегодня же. Надеюсь, телефон Баро ты не забыла?

— Забыла.

— Ладно, тогда вот тебе напоминание, — Форс накарябал на ресторанной салфетке телефон Зарецкого.

Олеся взяла и начала читать бумагу, протянутую ей. Письмо было написано зло, по-форсовски, но фамилия внизу стояла — "Астахов".

— Что это?

— Деточка, я устал тебе напоминать. Не суй свой нос, куда не следует.

— Леонид Вячеславович! Такое предложение оскорбит Зарецкого. И у них с Астаховым снова начнется вражда.

— Слишком ты умная для горничной. Твое дело — факс отправить. И пыль протирать.

Олеся вспыхнула румянцем, схватила бумагу, встала и ушла.

Форс ухмыльнулся и вновь принялся за коктейль. Ему, признаться, даже нравилось, что агент попался такой норовистый. Это как гвоздик, что высовывается из половицы. Вылез, чуток царапнул тебя. Ты его раз — и опять молотком по самую шляпку в половицу. До следующего раза.

Гораздо хуже, когда гвоздь сидит в полу, вроде как, надежно. Датам внутри проржавел, превратился в труху вместе с половою доской.

С тех пор как умерла Рада и чудом выжила Кармелита, Баро не доверял врачам. Совсем не верил, видел в них врагов рода человеческого. Над этим можно было смеяться, это можно было осуждать, но изменить — нельзя. Вот и сейчас Зарецкий сильно осерчал на Бейбута за то, что тот увез сына в больницу. Только тут уж ничего не исправишь. Что сделано, то сделано, и как будет, так будет. Как говорится, уведенного жеребенка назад не вернешь.

Теперь настало время заняться убийцей. Этим подлым и мстительным гаджо по имени Максим. Зарецкий велел доставить его из подвала в свой кабинет. А еще призвал в свой кабинет Кармелиту.

Рыч с помощником привели Максима. Рыч остался, а помощника его тут же отослали. Мало ли что может сейчас выясниться. Не следует знать об этом всем и каждому.

Цыганский "арест" не прошел для парня бесследно. Одежда его была изорвана, на теле — обильно рассыпаны синяки и царапины. Но при этом Баро отметил про себя, что в глазах Максима нет ни тени испуга. Он смотрел на Зарецкого спокойно и уверенно. Как не ненавидел Баро этого человека, но сейчас вынужден был признать: Максим — мужик хоть и подленький, но смелый.

Дай бог каждому, оказавшись в такой ситуации, вести себя так же.

— Вот, Баро, — сказал Рыч. — Это он хотел убить Миро. Мы его схватили, когда он пытался избавиться от ружья.

— Ты?! Убийца!!! — Баро сжал кулаки.

Все недавнее восхищением Максимовым спокойствием прошло. Остался только жгучая ненависть. Подло из-за куста стрелять в своего более удачливого соперника. Так бы взял и придушил подонка!

Баро подошел поближе к Максиму, всмотрелся в его глаза. Казалось, что еще мгновение — и он вцепится ему в глотку.

— Я не стрелял, — спокойно сказал Максим.

— Врет, — бросил Рыч. — Больше некому. И ружье было у него в руках.

Максим пошевелился. И получилось это у него как-то угрожающе, в иностранном кино в таких случаях герой уже в следующее мгновение сбрасывает путы и начинает дубасить врагов. Видно, что-то подобное привиделось Рычу, потому что он с опаской встал за спиной у Макса.

— Ты посмотри на этого человека, — Баро указал Кармелите на Максима. — Внимательно посмотри. Ведь именно с ним ты хотела сбежать. Я выгнал его из этого дома. А он вернулся. И для чего?! Для того, чтобы убить нашего Миро.

Да ты волоса ее одного не стоишь, как у тебя рука поднялась?

— Это не я.

— А кто же?

— Не знаю! Я смотрел…

— Подсматривал, — исправил его Рыч.

— Подсматривал… — вынужден был признать Максим.

— То-то! — торжествующе сказал Рыч. Но тут Баро неожиданно вспылил:

— Что "то-то", что "то-то"? Рыч, что ты такой довольный и победительный? Что убийцу поймал? Так ведь ты для того и нанят, и работаешь, чтоб не допустить такого! А у тебя тут любой проходимец может пробраться и подглядеть, чего хочет.

Охранник нахмурился — слова Баро говорил правильные, возразить нечего.

Ведь еще несколько лет назад, когда, капитализм в России был более диким, он, Рыч, был всегда настороже. А сейчас расслабился.

— Баро, так получилось. Свадьба — радость такая! Охранники молодые отпросились хоть одним глазком взглянуть, как сватовство идти будет…

— Отпросились! На то над ними, молодыми сопляками, ты и поставлен, чтоб носом в дерьмо тыкать и не дать разбежаться, распуститься!

Рыч совсем замолчал. Бывают такие ситуации — что ни скажешь, все против тебя работает.

Баро, чуть успокоившись, вновь занялся Максимом:

— Продолжай, чего ты там высмотрел?

— Услышал выстрел. Миро упал. Я испугался, что могут еще раз выстрелить, и прыгнул в кусты. Мне показалось, оттуда стреляли. Подбежал и увидел ружье…

— Врешь ты все! — спокойно сказал Баро. — Тебя уже с ружьем в руках схватили.

— Я… Я его с земли поднял.

Баро зло рассмеялся. А Рыч на этот раз уже остерегся скалиться.

— С земли поднял? Ха-ха! Зачем?

— Не знаю. Автоматически как-то. Убийца где-то рядом. А тут оружие…

Случайно так получилось!

— Случайно??? Случайно, чтоб ты знал, рядом с ружьями не оказываются. И через заборы не лазят. Да зачем ты вообще возле моего дома оказался?!

— Я хотел увидеть Кармелиту.

— Увидеть Кармелиту?! Вот! Вот в чем дело! Ты увидел, что ее сосватали, и решил убить жениха!

— Нет. Я просто люблю Кармелиту. Идо последней секунды надеялся, что она передумает…

Баро развернулся к Кармелите и взгляд его не предвещал ничего хорошего.

— Это ты дала ему повод надеяться? После всего, что было?

— Нет! Я даже с ним разговаривать не захотела.

— Видеть тебя не могу. Кого я вырастил. И из-за этого убийцы ты готова была предать своего отца?!

Кармелита метнула злющий взгляд на всех троих — на Максима, на отца, на Рыча и вышла из кабинета, хлопнув дверью.

После ухода женщины обстановка в кабинете стала еще мрачнее.

— Теперь-то ты понял, что тебе здесь надеяться не на что! И если совершил подлость, то имей мужество принять и наказание, — сказал Баро.

— Вот это правильно, — одобрил Рыч. — Люди уже давно ждут, мы ему такого зададим!

— Ничего ему задавать не надо, — устало сказал Баро. — Везите его в милицию. Он не достоин цыганского суда. Пусть его свои судят.

— Но, Баро, это же мы его поймали.

— Молодцы, что поймали. Но плохо, что пропустили. И вообще. Еще один такой случай… Да нет, что же я говорю… Еще один лишь намек на какое-то происшествие, и я тебя уволю. Я и так что-то слишком добрый. Но это лишь с учетом твоих прошлых заслуг. А теперь везите его в отделение, пусть милиция с ним разберется!

Рыч повел Максима к выходу.

Следующие слова Баро нагнали его у самой двери:

— Хотя нет, постой вести. Пусть пока в подвале посидит. А мне сначала ружье принеси. Его там никто не лапал?

— Нет, точно нет, — твердо сказал Рыч. — Я сразу запретил! Тряпку на него набросил и спрятал.

— В общем, аккуратно неси, чтоб отпечатков не стереть. И новых не наставить!

— Ну уж за это будьте спокойны! — Рыч не удержался, улыбнулся напоследок.

Как же глубоко ранили Рубину несправедливые слова Баро. Сколько же лет будет он ее мучить и попрекать чужой виной.

Рубина пошла в комнату Баро, где висел большой портрет ее дочери. По старческим щекам сами собой потекли слезы.

— Рада, доченька моя, ты же знаешь, что я сделала все, чтобы тебя спасти. Вразуми ты его как-то свыше, чтоб он не изводил меня больше. Потому что сил моих нету. И так дочь похоронила, все глаза выплакала, а он еще и попрекает меня, как будто я того хотела…

Плач становился все безнадежней:

— Прости меня, прости меня, доченька, прости меня за все…

Возвращаясь к себе, Кармелита услышала громкий плач и зашла в отцову комнату.

— Бабушка! Бабушка, что с тобой?

— Ох, нет больше моих сил, внученька. Помереть бы и уйти к Раде, моей хорошенько-о-ой.

Кармелита крепко обняла старушку, оторвала ее от портрета и почти насильно увела в свою комнату. А там усадила ее к себе на кровать, положила седую бабушкину голову себе на колени. И вспомнила, почему-то, что совсем недавно они так же расположились в этой комнате, да только совсем наоборот.

Тогда бабушка утешала внучку, а теперь внучка — бабушку.

— Что ты, бабушка, перестань. Никто тебя не винит. А отец… Это у него каждый раз от горя разум мутится. Уж очень он маму любил.

Рубина успокоилась. Чем старше человек, тем легче его слезы остановить.

Видно, выплаканы они за жизнь долгую, совсем их мало осталось…

— А в том, что сегодня случилось, я виновата, только я. Ведь ты же мне говорила не выходить из дому. И Миро не пошел бы за мной, и ничего этого не было бы.

— Не казни себя так. Ты не могла знать, к чему это приведет.

— Но ты же знала. И ты меня предупредила.

— Не всякую беду, Кармелита, можно предотвратить. И я не все знала. Не все во власти человека.

— Нет, я во всем виновата, только я.

— Нет, видно, этого было не избежать.

— Бабушка, а как ты видишь, что можно избежать, а чего — нельзя?

— Это бывает по-разному. Вот когда я Миро гадала, видела кровь. А тебя рядом с ним не было.

— Оставь, бабушка. Это просто ты меня успокоить хочешь.

— Нет. Я хочу, чтобы ты на себя лишнего не наговаривала. В чем виновата, в том виновата. А тут… Что ж, так вышло. Миро этим не поможешь.

— А как ему помочь?.. Он выздоровеет?

— Надеюсь, что да.

— Только бы он выжил, бабушка. Только бы выжил. Я никогда себе этого не прощу.

— Надо ему помочь.

— Так как? Скажи, как? Я смогу?

— Сможешь, сможешь… Ты должна молиться и верить в то, что он поправится.

Кармелита кивнула головой и пошла, тут же помолилась перед иконой в правом углу комнаты. Помолившись, она вернулась к старушке:

— Бабушка, а почему все так несправедливо?!

— Ты это о чем, Кармелита?

— Когда ранили Максима, я дала ему кровь. А сейчас… Выходит, я спасла Максима для того, чтобы он убил Миро. Ну то есть, чуть не убил.

— А ты, что же, уверена, что в Миро стрелял Максим?

— Конечно нет. То есть, я вижу, что он. Глазами вижу. Но сердце, сердце не верит. Хотя я убеждаю себя. Говорю: он — стрелял, и я должна его ненавидеть.

Кармелита тяжело вздохнула.

— Но ведь так не бывает! Так просто не бывает. Он не мог стрелять!..

— Мудрое у тебя сердце, моя хорошая, хоть молодое, но мудрое, с рожденья, наверно. Слушай, деточка, свое сердце, слушай. Оно не обманет.

— Глупое у меня сердце, бабушка. Глупое! Сколько страданий я своим близким принесла.

— Ты все исправишь, доченька.

— Правда?

— Правда.

— Я смогу?

— Ну конечно, сможешь.

— Бабушка, я хочу, чтобы ты всегда рядом была.

— А я и буду.

— Иначе, я без тебя пропаду, совсем пропаду, — сказала Кармелита, крепко обняв Рубину.

Вернувшись в дом Астаховых, Олеся чувствовала ужасное раздвоение. В одних и тех же стенах ходили, размышляли и что-то делали сразу две Олеси.

Одна присматривалась, есть ли Астахов в своем кабинете. А если нет, то начинала предполагать, когда вернется, чтобы можно было безопасно отправить факс.

Другая Олеся лихорадочно билась о стенки заданных условий и думала, что можно предпринять, чтоб не отсылать факс. А еще лучше — придумать что-нибудь этакое, чтоб совсем соскочить с крючка Форса.

И вдруг в какой-то момент снизошло на Олесю озарение. Выход был настолько прост, красив и эффективен, что Олеся в первый момент сама себе не поверила. Потом отбросила всю работу. Села в самом дальнем углу самой маленькой комнаты и постаралась сосредоточиться.

Так, прежде всего нужно успокоиться, все просчитать. Итак, вот ее аргументы для Форса — вроде бы, все убедительно. Подтверждающие документы — тоже на руках. А если он начнет угрожать? Просто грубо, по-бандитски угрожать? Она найдет, что ему ответить!

Олеся поплотней закрыла дверь и набрала номер Форса.

— Алло!

— Здравствуйте, Леонид Вячеславович!

— А Олеся! Привет. Ну как, партийное задание выполнила? Надеюсь, ты уже докладываешь об исполнении.

— Да что вы? Помнится, вы сказали, что мое дело — пыль протирать.

— Э-э, нет, — рассмеялся Форс. — Не совсем так. Я сказал — пыль протирать и факсы отправлять…

— Да. Так вот. Пыль-то я протирать буду, а вот этот факс не отправлю!

— Не понял… Я наверно, что-то не расслышал…

— Повторяю: факс не от-прав-лю!

— Что-о-о?!

— Что слышали. И ничего подобного впредь делать не буду.

— Ладно, тогда я сейчас же позвоню Астахову. Думаю, ему будет интересно узнать, откуда в его доме взялась новая горничная. Так что на этом мы с тобой, пожалуй, прощаемся…

Тут же Олеся рассмеялась, впервые за все то время, что она общалась с Форсом. Он пытался ее запугивать, а у самого голос был неуверенный и настороженный. И никакая бравада не могла этого скрыть.

— Леонид Вячеславович! Не верю! Как говорил Станиславский, не верю. И никогда не поверю, что такой осторожный человек, как вы, не выслушает мои аргументы.

По ту сторону телефонной линии молчали. И Олеся с еще большим воодушевлением продолжила:

— Вот теперь вы молчите. И это у вас получается куда убедительней.

Итак, если вы начнете шантажировать меня, я выложу все, что у меня есть на вас. Компромат номер один. Письмо, которое вы мне отправили для факсования…

— Глупости! — перебил ее Форс. — Письмо отпечатано на обычной бумаге обычным принтером. Его нельзя распознать и приписать мне.

— Само по себе нельзя. Но вместе с компроматом номер два — фирменной салфеткой ресторана "Волга", на которой вашей рукой написано "Факс Зарецкого" и дальше — номер, согласитесь, компромат номер один выглядит достаточно убедительно.

Форс замолчал, задумался. Черт возьми, похоже, это уже серьезно. То есть чисто юридически такие улики, конечно же, ничего не значат. Мало ли для чего и в каких условиях он мог написать на салфетке факс Баро. А уж потом, к случайно найденной салфетке любая аферистка могла бы состряпать и распечатать подметное письмо. Форс тут же выложил все эти аргументы Олесе.

Но оказалось, что она и к этому готова.

— Леонид Вячеславович, вы, конечно, замечательный юрист и в чисто юридических вопросах с вами трудно спорить. Но дело в том, что Астахов — не юрист, а человек. А я женщина, которая умеет очень хорошо и убедительно плакать. И я думаю, его разжалобит мой рассказ о тюрьме, о том, как меня подставили, заслав туда. Кстати, мой рассказ о том, что я понятия не имею, кто такой Игорь и зачем вы с Тамарой Александровной заставляете меня играть роль его невесты, повергнет его в шок. И может вызвать у него некоторые подозрения насчет супружеской неверности…

Форс скрипнул зубами. Дьявол! Он не ждал, что эта девчонка способна на нечто подобное. При таких раскладах конфронтация с ней становится уж очень опасной и непредсказуемой. А если она действительно настолько симпатична Астахову, как намекает, то поражение его, Форса, просто неизбежно. Но нельзя ей дать понять, насколько все плохо.

— Олеся, ты маленькая беззащитная шмакодявка. Неужели ты думаешь, что Астахов поверит тебе, мелкой аферистке, неизвестно как выбравшейся из тюрьмы, а не мне, его старому партнеру…

— Да, Леонид Вячеславович, я уверена, что он поверит мне, а не вам.

— Откуда же такая уверенность? — Форс постарался, чтоб голос его звучал максимально иронично, но подсознательно он уже был готов к последнему удару.

— Так я ведь забыла сказать вам самое главное. Вы только не очень расстраивайтесь, но сейчас весь наш замечательный и остроумный разговор я записываю на диктофон!

Перед тем как начать осмотр ружья, Баро закрыл дверь на ключ. Ружье — дело серьезное. Цыган во всем мире много в чем обвиняют, и в горячности, и в вороватости… Но никто никогда не скажет, что они по дурному, сгоряча пускают в ход оружие, особенно если оно не холодное!!!

Баро велел принести ему резиновые хозяйственные перчатки. Надел их и начал осмотр. Ружье старое, очень старое, можно даже сказать старинное. Ага, вот и клеймо Тульского оружейного завод. И надпись по-цыгански: "Мандар ханцы катар о Дел май бут". Ясно, знакомый текст. Подарок.

Состояние ружья хорошее, держали его смазанным, влагу к нему не допускали. Однако же присмотревшись повнимательней, Баро заметил разные мелкие недостатки. Вот тут несколько крупинок каких-то забилось, то ли гречка, то ли еще что. А вот тряпица какая-то несколько своих ниток на ружье оставила.

О чем это может говорить?

Баро прошелся по кабинету, так легче думается. Потому что, когда сидишь, кровь только к одному месту приливает, к тому, на котором покоишься. А когда ходишь, по всему телу разгоняется. И в голове гостит тоже.

Итак, за старинным ружьем следят. Хорошо, заботливо смотрят, однако оно с мелкими недостатками.

Стоп-стоп-стоп, кажись мыслишка какая-то, как туча, собралась, да сейчас пролиться должна.

Точно!

Хозяин этого ружья умер. И видно уже давненько. Только оно по наследству передается. Нового хозяина, мужчину, не обрело. И пока его сохраняет женщина (или женщины). Хранит она его, как память, заботливо, но по-своему, по-женски. Оттого это ружье то пакет с крупой прорвет, при этом пара крупинок забьется, куда не нужно. А то завернут его неаккуратно, и оно цепляет какую-то одежду — вот нитки и остаются…

Баро поразмыслил, кому бы могло принадлежать это ружье. Потом вдруг вспомнил, как давно, в детстве еще, прадед показал ему одно потаенное место на ружье, где хозяева частенько гравируют свои имена, да так мелко-мелко, чтобы сразу видно не было.

Баро присмотрелся, но ничего не разглядел. Зрение уже не то. Пошел к столу, вытащил из ящика лупу. И еще раз всмотрелся. И увидел совсем крошечную, но очень красноречивую надпись — имя, которое, впрочем, и ожидал увидеть: "Мирчу".

Все встало на свои место…

Теперь только интересно было проследить путь этого ружья из потайного места да в его, Зарецкого, сад, на место преступления.

Мирчу-Мирчу… Бейбут-Бейбут… Могли ли вы знать, где и когда выстрелит этот подарок.

Что же делать? Оставить все, как есть, или чуть подправить улику.

Лучше поберечься и подправить! Баро достал из самого дальнего угла самого нижнего ящика шило. Старое, еще прадедовское. И затер это имя: "Мирчу".

Ну, вот теперь все в порядке. Можно отправлять преступника и его орудие преступления в милицию. И дополнительно проследить, чтобы никаких расправ, никакого самосуда. Цыгане всегда на крючке у органов. А уж теперь, после столкновения с Астаховым — вдвойне.

И, кто знает, может быть, и это все тоже — провокация Астаховых?..

Услышав слово "диктофон", Форс немного растерялся. На всякого мудреца довольно простоты. Какже он поглупел и размяк в последние годы. Разве раньше, в славные боевые девяностые, кто-то мог бы его поймать на таком пустяке. Диктофон! Дешевый прием из дешевых фильмов. Эта дурочка насмотрелась и поймала его. Вот уж чему-чему, а диктофонной записи Астахов поверит сразу!

Ведь это именно он, Форс, посоветовал Астаховым купить сразу три простеньких, но очень хороших, надежных аппарата с набором соединительных шнуров. Всегда держать наготове свежий набор батареек и несколько пустых кассет, И при первой же опасности подключать диктофон к телефону. Видно, эта сучка где-то нашла один из этих аппаратов и подцепила его, старого идиота…

Но нельзя, никак нельзя позволить ей торжествовать. Форс заговорил самым тяжелым и страшным голосом.

— Слушай, девочка! Я играл с тобой подругам правилам. По детским. Ты предлагаешь мне сыграть по-взрослому, по-мужски? Объявляешь мне войну? Что же, я согласен. Только смотри, чтоб потом не плакала. Кровавыми слезами…

Олесю прошиб ледяной пот. Но она была готова к этому.

— Леонид Вячеславович, вы, наверно, неправильно меня поняли. Я не собираюсь воевать с вами. Совершенно не хочу этого. Я уважаю вас, я благодарна за то, что вы для меня сделали…

— Ну это другое дело, — чуть успокоился Форс.

— Просто знайте, что я не рабыня и не безмозглое существо. Мы с вами союзники, но я не буду делать ничего такого, что могло бы повредить Николаю Андреевичу.

"Красиво щебечет, — подумал Форс. — А ведь это все на кассету накручивается".

— Ну что ты. Олеся. Я тоже друг и союзник господина Астахова, и я никогда не попрошу тебя сделать ничего такого, что может ему повредить.

Будем друзьями.

— Вот и отлично. До свидания, всего хорошего!

— Пока, Олеся.

Нажав телефонный "отбой", Олеся закрыла глаза, откинулась в кресле, расслабилась. Торжествовать рано. Она еще не совсем свободна. Но все же уже и не рабыня.

И Форс подвел свои итоги беседы. Как начался день, так и продолжается.

Все так сяк, наперекосяк… Может, и не так уж страшно, что эта девочка показала зубы. Самое главное — она дала ему своевременный урок. Не расслабляйся, а то… И хорошо, что урок этот — от беспомощной мышки, а не от зверя пострашнее.

Ничего, старина Форс, все нормально. Только надо быть тоньше, аккуратней, умнее. А что делать. Твои пешки не стоят на месте, а незаметно двигаются к восьмой линии. И одна из них, похоже, со временем может вырасти и до королевы.

В больнице встретили цыган с обычным врачебным снобизмом: "Ой, как все запущено!", "Да что ж вы раньше не приехали?".

И никаких рассказов о том, что шувани Рубина первую помощь оказала, рану заговорила, кровь остановила, слушать не хотели.

Миро срочно увезли на операцию.

Бейбут отправил всех обратно домой.

А сам остался в больнице ждать конца операции.

Чем хороши многие больницы советского образца — построены они щедро до бестолковости. Широкие коридоры, какие-то боковые ответвления и коридорчики.

Бейбут легко нашел укромный уголок, положил на стул образок Святого Николая Чудотворца и стал молиться.

— Николай Угодник Божий, помощник Божий… Ты и в поле, ты и в доме, в пути…

В дальнем конце коридора послышались шаги. Были они мелкие, девичьи.

Громко цокали каблучки. Ну что тут делать, молитва — она не для чужих глаз.

Хотя и прерывать ее тоже плохо. А вдруг святой тебя уже слушать начал, а ты уже замолк. Захочет, сможет ли он вдругорядь тебя услышать?

И все же Бейбут решил, что наименьшим злом сейчас будет спрятать образок за пазуху и остановить молитву. Когда девушка подошла поближе, он понял, что был совершенно прав. Коротенький халатик, для которого даже слово "мини" было чересчур длинным, точеные ножки, талия, стянутая донельзя белым пояском. Тут как ни молись, мысли все равно сами собой отвлекутся, даже у самого старого жеребчика.

"Цок-цок-цок" потонуло в конце коридора. Бейбут снова грохнулся на колени, достал образок и на этот раз стал молиться с еще большим усердием.

— Николай Угодник Божий, помощник Божий… Ты и в поле, ты и в доме, в пути и в дороге, на небесах и на земле. Заступись, сохрани всякого слабого.

Аминь!

Бейбут поцеловал образок. Встал с колен. Подошел к дверям, ведущим в операционную. И чуть не получил по лбу, когда оттуда вышла медсестра, совсем другая, постарше и посерьезней.

— Ну как? — спросил Бейбут.

— Все! — сказала сестричка, и сердце у Бейбута провалилось куда-то вниз. — Зашили! Нормально, — продолжила она, и отцовское сердце вернулось на прежнее место. — Нормально, — еще раз повторила, и все же на всякий случай три раза сплюнула через левое плечо.

Бейбут отошел в угол и на этот раз позволил себе поговорить не только с Николаем Угодником, но и с сыном.

— Миро… Сынок… Ты слышишь меня, сынок! Я знаю, я чувствую, что слышишь. Ты не должен умирать, родной мой… Не должен…

Бейбут замолчал, вроде бы как исчерпав аргументы. Нет, нужно еще со святым поговорить.

— Святой Николай, ты уж это… помоги там ему… Как сможешь… А?

Пожалуйста. Аты, сынок, держись, держись. Что же я буду делать без тебя…

Ты же моя сила — моя надежда… Ты не должен… Не имеешь права уходить раньше меня!

Слеза навернулась совсем не вовремя. Но удалось ее удержать.

— Я ведь так люблю тебя… Что же я буду делать. Мне и жить-то на свете без тебя не за чем… Детка моя чернокудрая, я же обещал твоей матери, что ты будешь счастливым… Что внуков-красавцев подаришь нам… Не уходи, сынок, дай сначала мне уйти. А уж как-нибудь потом, нескоро. Ты слышишь? Ты слышишь меня? Миро! Все, смотри! Мы договорились…

Обессиленный, Бейбут сел на искореженную больничную кушетку, стоявшую рядом, и не заметил, как уснул.

Форс очень верил в линию. В избранную линию. Если твердо идти по намеченному пути, не боясь небольших, периодических отступлений и поворотов, то в конце концов цели достигнешь. А еще Форс очень верил в статистику.

Прежде всего, потому что это помогало не расстраиваться из-за временных отступлений. Ведь не может, просто физически, все всегда быть хорошо.

Но ведь, с другой стороны, и не может все всегда быть плохо, как сегодня. Поэтому Форс долго колебался, что ему сейчас делать. Посчитать рабочий день на сегодня законченным и уехать на вертолетную горку, любоваться широким разливом реки, посидеть в своей любимой "Волге", заказать что-нибудь этакое, типа "Сом, фаршированный гусиным паштетом, запеченный с ананасами". Такая штуковина не может быть невкусной. И далеко по обе стороны Волги прогремит слава нового блюда "Сом по-форсовски". Или нет, лучше "Сом с Форсом". Нет, это как-то по-людоедски получается и неверно идеологически: вроде как съели Форса вместе с сомом. Вот как назовем: "Форсовый сом"…

Но это если сразу поехать на Волгу. А второй вариант заключался в том, чтобы какое-то полезное дело сегодня все же провернуть. Ну не может же такая невезуха длиться целый день. А значит, напоследок удача улыбнется. Вот только какой объект для этой улыбки выбрать?

Сегодня, ха-ха, уже от всех от ворот поворот получил. Зарецкий! Надо с ним поговорить, наплести про какие-нибудь таинственные материалы, полученные из заслуживающих доверие источников. Он всегда, конечно, спрашивает, что за источник. Но после сказанной таинственным голосом фразы: "Это совершеннейший конфиденц! Но человечек проверенный, можете мне верить" — всегда успокаивается.

Итак, Баро!

Форс набрал телефон и… тут же его сбросил. Всплыла неожиданная мысль — а что, если и Баро нач-нет все на диктофон записывать? А потом все Астахов ву доложит, если у него с ним "муси-пуеи" наладится?

Нет, нет, не может быть! Форс вытряхнул это наваждение из головы.

Диктофон, интриги, двойная игра — не стиль Зарецкого. Быть такого не может!

И он снова набрал номер.

— Алло, Баро! Это Форс.

— Что хотел? Говори коротко! Мне не до тебя. Форс онемел. Только на мгновение, но онемел.

Хорошенькое начало для разговора, ничего не скажешь. Просто отличное.

Сколько он помнил их совместную деятельность, такого еще не было, чтоб Зарецкий так с ним разговаривал. Надо говорить как-то поаккуратнее.

— Баро, вы уже рассмотрели предложения Астахова?

— Нет еще! — отрезал барон.

Вот это уже получше. Непонятно, конечно, от чего Зарецкий так разнервничался. Но хотелось бы верить, что именно из-за Астаховских деловых авансов.

— И правильно. Очень мудро с вашей стороны. У меня есть информация, что он может кинуть вас, как с кладбищем.

— Не думаю, — неожиданно ответил Баро. — Меня как раз убедили его извинения!

Форс почувствовал, как последняя опора уходит из-под ног. Да что ж это такое происходит? Самое обидное, он не мог понять, как следует реагировать на такое настроение Баро. А потому продолжил прежнюю линию, всегда приносившую ему успех:

— Астахов лицемерит.

— Послушай, Леонид, — совсем уж нехорошим тоном сказал Баро. — Ты должен был быть на переговорах. Однако не был. А потом объявляешься и снова начинаешь вести свои беседы не по делу. Хватит!

— Я не смог прийти. Я все объясню…

— Объяснишь. Обязательно объяснишь, но не сейчас. Я занят. Поэтому как-нибудь потом. Но учти сотрудничать с Астаховым я буду. А ты, если пренебрежешь моим приглашением еще раз, будешь уволен… Понимаешь, вычеркнут. И из платежной ведомости, и из списка друзей.

Баро бросил телефонную трубку на рычаг. А Форс с досадой слушал короткие гудки. А потом все же нашел в себе силы посмеяться над собой:

— А ну ее, эту статистику! Сегодня не мой день. Самый не мой день за всю мою жизнь. В "Волгу", только в "Волгу", творить "Сома по-форсовски"…

Но ничего-ничего, мы еще посмотрим, кто кого. По крайней мере, "Сома с Форсом" никому не едать!

Земфира сразу узнала ружье. Мудрено его было не узнать, когда столько лет оно в ее тюках пролежало. В табор ехала сама не своя. Хорошо, что Люциты в палатке не было. Земфира перерыла все немудреные пожитки, но ружья так и не нашла.

А жаль! Где-то в глубине души все же была надежда, что это не то ружье, другое, просто очень похожее. Но нет, теперь уж точно нет сомнений. Это именно оно. Но как, почему ружье оказалось в руках Максима?

Земфира присела на матрас, стала ждать дочку.

Та пришла нескоро. Земфира совсем истомилась в тревожном ожидании, потому встретила не совсем приветливо:

— Где ж вы были, Люцита Мирчуевна?

Люцита приняла необычную материнскую фразу за шутку. И приняла тот же тон.

— Мы гуляли.

Но Земфира отреагировала неожиданно, пристально посмотрев в глаза дочке.

— Не обманывай меня.

— Мама, ты чего? Я правда гуляла, — по-детски беззащитно сказала Люцита.

— А ты не подходила к дому Баро?

— Я же тебе сказала, что не хочу смотреть на чужое торжество.

— И у тебя не возникло желания отомстить Миро?

— Вот еще! Пусть веселиться со своей Кармелитой.

— Где ружье? — в упор спросила, как выстрелила, Земфира.

— Какое ружье?

— Отцовское! Здесь, — Земфира открыла старинный сундучок. — Всегда лежало ружье. Теперь его нет. Где оно?

— Мам, ну откуда я знаю?

— Это ружье всегда было с нами. Его подарили твоему отцу в день нашей свадьбы… И никто бы из посторонних не посмел бы к нему прикоснуться.

— Да знаю я все это. Сто раз слышала. Только я его не брала!

— Не обманывай меня, Люцита.

— Да с какой стати я буду тебя обманывать? Если я не знаю, где оно, то так и говорю, что не знаю.

Люцита спокойно выдержала пристальный взгляд матери. И тогда Земфира решилась сказать самую страшную правду.

— Знаешь, где я сегодня видела это ружье?

Люцита фыркнула, мол, не знаю и знать не хочу.

— В доме Баро.

Люцита еще раз фыркнула: мол, а я здесь причем?

— Из него стреляли в Миро.

— Что??? В кого?!! — в ужасе вскричала Люцита. — Мама! Мама! Как же это? Он что… Умер?

— Нет, жив. В больницу отвезли.

— А он выживет?

— Ранение тяжелое… Рубина говорит, что теперь только врачи смогут его спасти… В него стрелял этот гаджо, его уже в милицию свезли…

— Кто? Кто стрелял? — удивилась Люцита.

— Гаджо, который тут все время крутится…

— Ах, понятно! Кармелитин воздыхатель! Это она во всем виновата!

— Доченька, Кармелита тут не при чем, она стояла рядом, в нее могли попасть так же, как и в Миро.

— Подожди, мама… Гаджо стрелял в Миро, когда тот приехал свататься?

Значит, сватовства все же не было? И Кармелита с Миро теперь не жених и невеста?!

— О чем ты думаешь, Люцита? Миро еще между жизнью и смертью. А ты — все о сватовстве… Было оно. В Миро выстрелили позже, и теперь он жених Кармелиты…

Люцита расплакалась. И Земфире стало стыдно, что ж она с дочерью по-прокурорски. Ее кровинушка так мучается, пропади пропадом весь этот мир!

А когда стыдно, то слезы сами наружу просятся. И женщины разревелись на два голоса.

А когда чуть успокоились, Люцита сказала:

— Мама, честное слово, я не понимаю, как наше ружье могло оказаться у гаджо? Может, он украл его?

— Но он же ни разу не был у нас дома…

— Это мы так думаем. В табор-то он приходил, дорогу сюда хорошо знает…

— Да-а… Смешно получается: гаджо таборных обокрал! Кто ж в это поверит? Пришла беда — отворяй ворота… Теперь и нас с тобой в милицию потащат!

— За что? Никто же не знает, что ружье — наше…

— Я знаю… Убийца знает… И на ружье — гравировка. Надпись по-цыгански. И имя твоего отца…

— Тогда нужно сказать правду. Что у нас была такая семейная реликвия, и ее украли…

— Кто?

— Ясно кто. Максим и украл, — очень убедительно сказала Люцита. — Хотел, чтобы подозрения пали на ромалэ. Чтобы все подумали, будто это цыганские разборки… Он же не ожидал, что его так быстро схватят.

— Да, дочь. Может быть, и так…

Но тут Люцита будто чего-то застеснялась, вдруг в миг утеряла всю свою решительность.

— Ну да. Много как быть может. Мы-то давно вглубь сундука не заглядывали. Вдруг это ружье раньше украли. И тогда кто угодно, хоть Максим, хоть не Максим, мог купить его на рынке. Не наше это дело… Пусть милиция гаджовская разбирается.

Земфира согласно кивнула головой и прилегла на матрас.

А Люцита быстро собралась и уехала в больницу, узнать, как там ее — не ее — Миро. Жив ли?

А Кармелита была уже там, в больнице. На этот раз Баро не стал ей перечить, сам отпустил из Зубчановки. И Рычу велел не следить больше за дочкой.

Кармелита ехала не просто так, в руке крепко сжимала амулет, накрученный вокруг золотой монетки цыганки Ляли. Нелегкая судьба у этого амулета.

Сколько он уже пережил за эти дни. Сколько хозяев поменял. И каждого верно охранял. И не его вина, если хозяин оказывался недостойным амулета…

В больнице Кармелите сказали, что операция прошла успешно, и больного уже перевели в палату. "Ну и хорошо, — отметила про себя девушка. — Для цыгана палатка — дело привычное!"

— Вы куда? — остановил Кармелиту врач, показавшийся ей уже знакомым.

— А я к… — цыганка запнулась, она не сразу вспомнила какая у Миро фамилия; ну, Миро и Миро, а тут законы гаджовские — по фамилии называть нужно. — Я к Миро Милехину.

— К нему нельзя… — строго ответил врач.

— Мне очень нужно… Я только посмотрю на него…

— Да поймите, ему только сегодня операцию сделали. Он сейчас без сознания.

— Я же ненадолго, только на минуточку.

— Я сказал: нельзя. Тем более — посторонним…

— Я не посторонняя! Миро Милехин — мой жених. Врач тоже помнил, что где-то и когда-то видел эту девушку, но никак не мог вспомнить, где и когда. А тут — прострелило! Он с хитрым прищуром посмотрел на Кармелиту.

— Ага, понятно, опять жених. Что-то мне помнится, не так давно вы сдавали кровь для совсем другого "жениха".

Кармелита опустила глаза — ответить нечего. Зато просить есть о чем.

— Пустите меня к жениху, пожалуйста! Я ему сейчас очень нужна!

— То, что вы ему очень нужны, я не сомневаюсь. Только сейчас ему покой больше нужен… Хотя, если без криков и истерик… Обещаете?

Кармелита с готовностью кивнула головой.

— Если так, то я могу вас ненадолго пустить к нему. В нынешнем состоянии бывает полезно, если рядом посидит близкий человек. Только чтоб точно — без истерик. Договорились? Пойдемте.

Миро лежал совсем слабый, побледневший, спал крепко. Иногда по лицу пробегала какая-то тень. И тогда Кармелита шептала: "Улетай! Улетай, плохая дума!". А когда лицо разглаживалось, становилось спокойным, она говорила: "Здоровье пришло да по телу расходится! Здоровье пришло да по телу расходится!"

А перед самым уходом положила на подушку амулет. Потом остановилась.

Нет, нельзя такую вещь — на видное место. Глаза завистливые, глаза любопытствующие, силу охранительную отобрать могут. И ведь не на дело, не на пользу, а так просто, в природе ее рассеют…

Кармелита положила оберег под одеяло, под правую руку Миро.

Сом, запеченный соответствующим образом, действительно был восхитителен.

Любовь к гастрономии шла у Форса где-то на третьем месте после любви к дочери и любви к бизнесу.

И вдруг в VIP-кабинете "Волги" материализовался человек, который как раз пришел поговорить по поводу дочери и бизнеса.

— Антон? — удивился Форс.

— Здравствуйте, Леонид Вячеславович. Спасибо вам за ваш совет. Как здорово, что я вас тут встретил. Я ведь случайно. Сам хотел посидеть, расслабиться…

— Ну и отлично, Антоша, давай-ка расслабляться вместе. Тут сомик фирменный — просто чудо!

Антон присел, попробовал. Недурно. Однако пора о деле, раз уж свиделись.

— У меня тут есть одно предложение насчет вашей дочери…

— Предложение? Хочешь просить ее руки и сердца? Антон усмехнулся.

— Ну пока не совсем… Хотя то, о чем я хочу говорить, сделано ее рукой. Да и сердцем тоже…

— Молодец, Антон, красиво излагаешь. Вообще, растешь прямо на глазах.

Так что там?

— Я хочу устроить выставку-продажу ее картин…

— Прости, не понял… — совершенно искренне сказал Форс. — Выставку-продажу чего?!

— Картин вашей дочери… У нее в мастерской, сейчас их скопилось много… Чего они там зря пылятся. Надо выставить их, показать людям. Может, кто-то даже и купит…

— Ты что издеваешься? — рассердился отец художницы. — Хочешь выставить эту мазню? Опозорить мою дочь на весь город?!!

Не ожидал он такого подвоха со стороны Антона. Форс позволял дочери эту блажь, надеясь, что рано или поздно она переболеет живописью. И займется делом.

Выйдет замуж за достойного небедного человека. Или сама к какому-нибудь делу пристанет.

Но поощрять ее безнадежные прожекты, начинать устраивать выставки — это уж увольте.

— Леонид Вячеславович! Вы не правы. Я видел ее работы. Мне понравилось.

— Ты что-то перепутал! Тебе ее фигура понравилась, а не работы. Что там может нравиться? Это даже картинами назвать нельзя.

— А по-моему, вы просто недооцениваете свою дочь. У нее талант художницы.

— Я знаю, что она не художница. Кстати, неоднократно ей об этом говорил, только она слышать ничего не хочет. А ты, Антон, либо хитрец, каких мало, либо сильно заблуждаешься.

— Вы не правы. И я это вам сейчас докажу.

— Очень интересно. Доказывай…

— Вот мы с вами — два человека. Уже видели ее картины. И у нас разделились мнения. А как мы горячо спорим! Значит, есть, о чем поспорить?

Значит, там есть искусство.

Форс умолк. Все это, конечно, ерунда. Но приятно, елки-палки, что кто-то так заботится о его дочери. Антон же не останавливался, развивал наступление:

— Леонид Вячеславович, вы только представьте себе: по всему городу афиши, а на них — крупными буквами… — как фокусник, начал выписывать в воздухе. — "Светлана Форс. Апология весны". А? Каково?

— И все же, нет. Нет, Антон, не хочу позориться!

— Но почему сразу "позориться"?!

— Если сейчас только я знаю, что моя дочь бездарность, то после этой выставки-непродажи весь город об этом узнает.

— Ну почему сразу "бездарность"? Почему сразу "непродажа"? Просто не все понимают толк в ее картинах.

— Хорошо, — сказал Форс, уже почти сдавшись. — Допустим, выставка состоится, но ее картины только высмеют и никто ничего не купит, тогда что?

— Купят! — с уверенностью сказал Антон.

— А если нет? Нет, если? Ты о Светке подумал? Представляешь, что с ней будет?

— Да я только о ней и думаю! А картины ее купят, я обещаю, я слово даю!

И вообще никому не позволю над ней смеяться.

Отцовское сердце совсем растаяло:

— Ладно, ладно. Тут уж мы точно союзники. Я свою дочь никому в обиду не дам.

— Тогда, Леонид Вячеславович, остается самый главный вопрос.

— Какой?

— Где эту выставку устроить? Я думал, в каком-то из папиных учреждений.

В фойе, в холле… И за аренду платить не надо.

Форс тоже задумался. Где?..

И тут же сам прервал свои раздумья. Нормально получается. Вот он уже от всех дел в ресторан спрятался. Так судьба его и тут нашла. И Антон, этот сопляк, его перекрутил, переговорил, уломал, развел на выставку дочери. А он, жалко посопротивлявшись, уже согласился. Дожил…

И все же, где устроить выставку. В каком-нибудь астаховском холле — самодеятельностью попахивает. В прокуратуре недавно была такая выставка "Живопись сотрудников уголовного розыска". Все сплошь лирические пейзажи и романтические портреты.

Нет, нужно что-то другое, так, чтоб недорого, но знаково.

Сейчас все по Союзу нерушимому республик свободных ностальгируют. Так, а где тут у нас при советской власти выставляли заезжие экспозиции?

В доме культуры, который после стал театром!

Интересно, очень интересно. Его как раз недавно цыгане выкупили.

Частично даже отремонтировали. У Баро там проект назревает интересный…

Выставка у цыган — это хорошо. Главное, только, чтобы он, сам Форс, был в стороне, и чтоб все знали, что он против.

А Антон пускай занимается этим. Если все удачно получится, он подключится к делу как отец художницы. Если же нет, и ругань какая-то возникнет, Форс начнет всех мирить, критикуя: "Какого черта? Я же говорил, не нужно этого делать!"

— Антон, самое недорогое и самое престижное место — старый театр.

По-моему, подходящее место.

— Я тоже подумал об этом… Я туда еще в детстве ходил. Самое подходящее место для светкиных картин…

— Так действуй. Антон замялся:

— Есть одно обстоятельство. Дело в том, что… сейчас там репетируют цыгане… И с ними надо договориться.

— Что ты говоришь? Надо же… Ну и что, что цыгане. Ты же, кажется, наладил с ними отношения?

— Да, наладил… — скромно сказал Антон.

"Ага! Сначала нагадил, а потом наладил", — чуть не вырвалось у Форса. Но сдержался, вслух сказал иначе.

— Вот и дерзай. То есть, мне, конечно, все это не нравится. Но вы же, молодые, стариков не слушаете. Все свои шишки набиваете!

Люцита уехала в больницу, вернулась с Бейбутом и с хорошими новостями.

Вроде, говорят, полегчало Миро. То есть в себя еще не пришел, но крепнет помаленьку.

Люцита не стала никому рассказывать про маленькую заминку, что там случилась. Когда врач спросил: "Вы к кому? Вы кто?", чуть было не ляпнула: "Я невеста Миро!". На языке эти слова так и вертелись, но врач опередил:

"…А то у вас, цыган, семьи большие. Вот сегодня одна невеста уже была".

"Я — сестра ему. Двоюродная", — сказала тогда Люцита.

Врач в ответ только мудро понимающе улыбнулся: "А, ну это другое дело, сестер у нас сегодня еще не было! Пройдите, посмотрите на своего брата раненого, только недолго".

И снова — так больно стало Люците от понимания того, что она и здесь не первая. А в любви ведь можно быть только либо первым, либо никаким. И всякий, кто говорит иначе, — лукавит.

Земфира встретила дочку, выспросила все о Миро, а потом ушла в трейлер к Бейбуту с важным разговором. Ясно, о чем говорить станет…

Отец Миро сидел в трейлере угрюмый, едва живой.

— Бейбут… Нам надо поговорить, — сказала Земфира, входя.

— Извини… Мне сейчас не до разговоров. Ступай.

— Это очень важно! Ты должен знать…

Бейбут молча посмотрел на Земфиру. Видать, и вправду что-то серьезное.

— В Миро стреляли из моего ружья.

— Что? О чем ты? Разве у тебя есть ружье?! Откуда? Какое?

— То самое, которое ты подарил моему мужу в день нашей с ним свадьбы.

Бейбут только сейчас вспомнил об этом ружье. Старинное, семейное. Это из таких подарков, которые только самым близким людям делаешь. Только вот то ли это ружье?

— Земфира, я же тоже видел его тогда, во дворе Зарецкого, и не признал.

— Это потому, что ты уже и забыл о нем. А я все время с ним вожусь, храню, протираю, смазываю. Вот увидела его и сразу узнала.

— Но почему ты раньше об этом не сказала? Там еще, в доме Рамира.

— А зачем говорить такое при всех? Да к тому же надо было домой приехать, проверить. Вдруг ружье очень похожее, но другое. Надпись-то мне некогда было разглядывать. Вот, Бейбут, и выходит, что в Миро стреляли из нашего ружья.

— Спасибо, что сказала правду. Только вот еще знать бы, на что эта правда выведет?

Да кто спорит, конечно, хорошо бы об этом узнать, да поскорее…

И когда Земфира вернулась домой, в палатку, ей вдруг показалась, что Люцита что-то недоговаривает. Хотя сама обо всем спрашивает. Попробовала поговорить с ней по-матерински строго. Не помогло.

"Да нет, — решила тогда Земфира, — померещилось. — Что Люцита может знать об этом? Просто она в своих муках душевных".

А был в таборе еще один житель, который ни с кем ни о чем не говорил.

Просто мучился в ожидания своего самого близкого друга. Торнадо знал, чувствовал, что с его хозяином что-то случилось. Ведь весь табор только и говорил: "Миро! Миро! Миро!".

И как ни бился Торнадо, как ни ржал неистово, отпускать его не хотели.

Оттого характер у него совсем испортился. Стал жеребец прежним: злым, неприступным. Так всегда бывает, когда любимого хозяина рядом нету.

Понял конь, что не от кого ждать подмоги. И тогда начал грызть привязь, жесткую, противную…

Потому что уже не мог жить без Миро.

С Зарецким встретились в городе, в маленьком безымянном баре.

Разговор насчет помещения для светкиного вернисажа получался очень нелегкий. Тот был не груб, но хмур и никак не давал согласия. Антон уж и так подходил, и этак. Но все впустую.

— Хорошо, господин Зарецкий, — подвел итог Антон. — Давайте мы с этой идеей, как говорится, ночь переспим, а завтра… Ну, завтра я к вам приеду.

И, надеюсь, мы все решим.

Тут Баро вообще смутился как-то не по-баронски. Ну как объяснишь этому парню, какой он зарок дал. И с этой выставкой глупо получается. Неправильно.

Астахов может подумать, что он против него что-то худое замышляет.

И тогда Баро заговорил совсем иначе, по-человечески:

— Антон, ты не обижайся. Но тут у нас обстоятельства так плохо складываются, что сейчас не до этого. Совсем не до этого.

— Я все понимаю. Бизнес! Вы решайте свои проблемы. А через несколько деньков я к вам приеду с развернутым проектом…

Ну вот опять — "приеду". Да как же ему объяснишь… А-а, надо правду говорить, чего там прятаться?

— И со своими проектами ко мне не приезжай, — и опять как-то обидно получается, не по-партнерски. — Ты лучше позвони…

Антон посмотрел на Баро подозрительно: зачем он крутит что-то непонятное.

— Только ты опять же не обижайся. У нас тут произошло… В общем, пока это все не закончится и не прояснится, — "это все" сказано было с большой болью. — Я поклялся, что ни один гаджо не переступит порог моего дома.

— Я, наверное, что-то не так сказал или сделал? — недоуменно спросил Антон.

— Нет, не переживай. Дело не в тебе. Это твой большой друг Максим Орлов все тебе объяснит, если только тебя к нему пропустят.

— Подождите, а что Максим?.. Он в больнице?

— Нет, в больнице не он. А Максим в тюрьме…

Больше Баро ничего не хотел говорить на эту тему, поэтому распрощались быстро.

И Антон попытался понять, что же все это значит. Но на этот раз его блестящая догадливость, так ярко проявившаяся в истории с побегом, дала сбой. И лишь одна ясная мысль посетила его: "Надо встретиться с Форсом, посоветоваться…"

Кармелита окончательно запуталась в своих чувствах, забилась в них, как мушка в клейкой паутине. Сердце, что с ним ни делай, как ни убеждай, тянется к Максиму. Душа болит за раненого Миро, а голова раскалывается от полного непонимания, что происходит и что делать.

Может, к Светке съездить? Подруга все-таки. Разговор с ней — лучшее лекарство… Только бы на Форса там не напороться. Уж очень не хотелось с ним фальшиво раскланиваться.

Света быстро открыла дверь. И было в ней что-то особенное — радостная искорка какая-то. Царапнула Кармелиту обида да зависть — вот кому-то хорошо, кто-то радуется. А она уж и забыла это чувство… Но тут же одернула себя.

Как не стыдно — подружке завидовать в том, что у нее что-то хорошее случилось!

А Света пригласила ее войти, проводила в дом, но почему-то не в студию-мастерскую, где они обычно сидели, а на кухню. По дороге подначивала:

— Боже мой, кто же к нам явился!? Удивительно, как нашли время.

И Кармелита поняла, что Света совсем не знает, о том, что случилось вчера. И не хочется ей говорить об этом. Все это еще раз переживать — не нужно.

— Ну ладно-ладно, хватит! Ты-то сама куда пропала? Тоже мне, подруга!

Знаешь, как ты мне сейчас нужна?!

— Это я пропала? Я не пропала! Я — вот. Я не прячусь, я, между прочим, у тебя дома в гостях побывала. Но меня даже на порог не пустили!

— Как не пустили? — Кармелита не на шутку разозлилась — ох, уж этот отец, чего придумал — Светку к ней не пропускать.

А Света начала снова переживать ту, уже почти забытую, обиду.

— Очень просто! Дверь перед моим носом закрыли! Вот такой приемчик горячий. После стольких лет верной дружбы!

— Свет, ты прости. Прости, я правда не знала…

Ну вот, обиду удалось погасить. И Кармелита почувствовала, что нет больше сил держать в себе вое, что произошло, и все, что она надумала за вчерашний день.

— Слушай, Света! А ты знаешь, что произошло… И тут на кухню заглянул Антон с картиной. Она заслонила ему весь обзор, и он не увидел, что Света не одна.

— Свет! Слышь, знаешь, мне еще вот эта картина очень понравилась!

Поставил картину на пол, заметил Кармелиту и осекся.

— Оп-па! Здрасьте!

Лицо Кармелиты мгновенно окаменело. А глаза просто запылали ненавистью;

— Что он здесь делает?

Света поразилась такой перемене. Она не знала, как реагировать, и, чтобы хоть немного выиграть время, переспросила:

— В каком смысле "что он здесь делает"? Кармелита промолчала, будто не смогла раскрыть рот из-за брезгливой гримасы, что свела ее лицо.

Антон же, напротив, очень мило, по-домашнему сказал:

— Света, твоя подруга, наверно, расстроена из-за того, что я могу помешать вашей милой девичьей болтовне…

Кармелита бросила на него быстрый, злой, проклинающий взгляд.

— О-о!.. Какие глазищи! — шутливо испугался Антон. — Только ты ими меня так уж не пугай, а то я спать не смогу. Ну ладно, Света, я пойду. Надо еще распорядиться по поводу выставки. Я еще возьму кое-что из отобранного…

— Да, Антон, конечно! — Свете было ужасно неудобно перед ним.

Сегодня Антон пришел с радостной новостью — он договорился с Баро насчет выставки, не сразу, но все же договорился! Хотя, конечно, пришлось попотеть.

Баро нынче злой и неуступчивый. Но и он сломался.

Антон был так искренне, так беззаветно счастлив, что… что… Ну, в общем, очень хороший был он с утра. И потом тоже носился, как преданный щенок, по мастерской, выбирая картины: "Эта! Нет, эта! Нет, эта! Нет, все вместе!". Свете было так хорошо. Она даже подумала, что, наверно, именно это и есть то счастье, о котором все мечтают.

А тут пришла подружка и мигом разрушила все, фактически прогнала человека, который столько сделал для нее.

— Антон, ты извини, что так получилось, — сказала Света на прощанье.

— Да нет, что ты! — благородно ответил Антон. — Я же понимаю: подруга — это святое! Ты мне скажи, где лучше картины повесить? Там в холле есть такой закуток. Думаю, там.

— О, да! Отличная идея.

— Вот и хорошо, ну я пойду!

— Антон, ты извини, ладно?

— Ну что ты, перестань, не за что. Пока! Увидимся. Вернувшись на кухню, Света встала, руки — в боки:

— Ну и чем он тебя не устраивает, что ты его так выпроводила из моего дома?

Кармелита горько спросила:

— А ты что, действительно ничего не знаешь?

— О чем?

— О побеге об этом… А, ну, конечно, этот же, — кивнула в сторону ушедшего Антона. — Тебе ничего не рассказал!

— Почему не рассказал? Я все знаю. Антон ни в чем не виноват. Он хотел как лучше.

— Да что ты говоришь? Как лучше? Так вот, в ночь нашего побега за мной приехал Антон. И знаешь, что он мне сказал?

— Нет.

— Что Максим ему меня уступил.

— Что??? Это ерунда! Это правда ерунда! Мы с Максимом прождали тебя всю ночь, а ты не пришла!

— Не пришла, потому что за мной приехал Антон по договоренности с Максимом.

— Зачем? Зачем ему это?

— Чтобы провести со мной ночь, а за это Максима опять бы приняли на работу!

— Подруга, это ерунда! Полная ерунда.

— Я тоже думаю, что ерунда, но не полная. Что-то там у них закрутилось нехорошее. Вот только что, не знаю. Да и не хочу знать. Не хочу вычислять, кто из них больший подлец, кто меньший…

— Кармелита, да никто из них не подлец. Я же говорю, мы с Максимом ждали тебя. А Антон оказался хитрее. Просчитал дальше — реакцию твоего отца и всех ваших… И… и… И решил помешать нам, чтобы спасти всех нас.

Понимаешь, я знаю Антона, он не мог наговорить всего того, что ты сказала!

Наверно, вы не поняли друг друга. Он просто хотел предотвратить ваш побег…

— Нет, Светочка, там все было понятно, очень даже понятно. Да я никогда в жизни не слышала таких гадостей, как в ту ночь от твоего Антона. Он — законченный подлец. А Максим — не законченный, но тоже подлец. Когда он одумался и понял, что все потеряно, то от отчаяния решил подстрелить Миро.

— Что? Максим стрелял в Миро?..

— Да. И это все после той ночи, когда он узнал, что я выхожу за Миро.

— Так ты все же выходишь за Миро?

— Не знаю. Я теперь даже не знаю, выживет ли он.

— А тебе не кажется, подруга, что ты сама предала Максима? Разберись для начала с двумя своими женихами.

— Да уж лучше двое, чем один такой урод, как Антон.

— Остановись, Кармелита! Я не понимаю зачем, но ты планомерно ссоришь меня с Антоном! Зачем ты мне о нем такое говоришь? Он не мог сделать такого!

Ты понимаешь? Я его знаю! Зачем ему…

— Все! Совет вам да любовь с этим!.. Кармелита ушла.

— Ну и катись! — крикнула Света вдогонку. Вот и поговорили.

Жизнь идет и развивается не по Марксу, Гегелю или Канту, а исключительно по Палычу. Все, что он наговорил, все сбывается. Вот уж Максим и в тюрьму попал.

Кстати, Палыч, наверно, в котельной волнуется, что Макс на ночь не пришел. Хотя нет, вряд ли. Максим уходя сказал: "Палыч, ты это, не очень-то на меня внимание обращай. Жизнь у меня теперь вольная, безработная. В общем, ты ложись спать, меня не жди!"

"Это правильно, — ответил Палыч. — Я в молодости, когда совсем хреново становилось, тоже норой в загул ударялся, чтоб совсем с ума не сойти. Только смотри, аккуратно с этим делом обращайся. А то, сам понимаешь: с горы прыгать проще, чем на нее запрыгивать".

Ну вот и допрыгался…

Следователь Бочарников никогда не был замечен в антицыганских настроениях. Но в последнее время, после того как под Управском обосновался табор, он уже изрядно устал от этого неспокойного, горячего народа.

И что интересно, каждый раз у них что-нибудь новое случается.

То цыганку Рубину в воровстве обвинили (старушка, кстати, очень симпатичной оказалось и с ребенком все ему правильно нагадала). То, как он потом прослышал, ее же чуть было кто-то не отравил.

То Максима Орлова кто-то порезал (не исключено, кстати, что цыган Миро Милехин). То в самого Миро кто-то стрелял (не исключено, и даже очень вероятно, что тот самый Максим Орлов).

В общем, карусель какая-то непонятная. Как в анекдоте. То ли он украл, то ли у него украли. Но осадочек, осадочек неприятный остался…

— Ну здравствуй, Максим Орлов! — сказал следователь Андрей Александрович Бочарников.

— Здравствуйте, — равнодушно ответил Максим.

— Что, старые друзья собираются вместе?.. Может, если бы мы с тобой в прошлый раз по душам поговорили, то сейчас бы ты сюда не попал.

— Нет, Андрей Александрович, это совершенно разные истории.

— То есть никак не связаны, никакой мести…

— Нет, никакой.

— Ладно. Тогда вернемся к этому делу. Итак, ты утверждаешь, что не стрелял в гражданина Милехина Миро Бейбутовича?

— Утверждаю. Не стрелял.

— Очень хорошо. Так же ты утверждаешь, что оказался на месте происшествия случайно?

— Утверждаю. Случайно.

— Послушай, Орлов! Тебя ж взяли с орудием преступления в руках — это раз. Есть свидетели — это два!! Наконец, есть заключение экспертизы, подтверждающее, что на ружье отпечатки твоих пальцев — это три!!

Максима что-то сбило с толку. Но он не сразу понял что. Ах, да. Этот вот счет у следователя. После нашествия книжек, и особенно — фильмов про Фандорина, теперь многие рассуждали на "раз, два, три".

— Я не стрелял! — упрямо повторил Максим.

— Отпираться бессмысленно! — сказал по старой милицейской привычке волшебную фразу Бочарников; представьте себе, иногда эта фраза помогает.

— Но я не стрелял!!!

— А кто еще мог стрелять?!

Что тут ответишь, Максим промолчал.

— Так и будешь молчать!? — вежливо поинтересовался Андрей Александрович.

И Максим сорвался на истерику.

— А я откуда знаю?! Я-то знаю откуда? В доме Зарецкого было много народа. Ну идите, ищите, вы же следователь!

— Да, я следователь. Но посылать меня далеко на поиски не советую.

Потому что с такими уликами дело уже практически можно закрывать.

— Ну и закрывайте, если человека посадить нужно.

— Макс, ты это зря. Так уж получилось. Мы же с тобой не первый раз общаемся. Вспомни, ты хоть раз меня на какой-нибудь подлости поймал?

— Нет, — угрюмо ответил Максим.

— То-то, вот и нечего пылить, банальностями разбрасываться. "Посадить!"

"Любого!". Это у нас, конечно, бывает. Но не со мной. Так ведь?

— Так, — вынужден был признать Максим.

— А потому не горячись. И давай спокойно так пройдемся по всему делу с самого начала.

— Давайте, — вздохнул подследственный.

— Итак, вспомните все, что предшествовало моменту, когда тебя взяли с поличным… Прости, в смысле, с ружьем в руках.

— Я уже объяснял… Я был неподалеку, услышал выстрел, увидел, что Миро упал и побежал туда, откуда стреляли. Ружье на земле валялось… Я взял его в руки… Вдруг, думаю, убийца вернется, опять стрелять начнет. А тут меня и скрутили.

Бочарников шумно выдохнул воздух:

— П-ф-х… Не самая удачная. Я говорю — последняя мысль не самая удачная. Тем более, если уж взял ружье в руки, зачем было палец на курок класть? Ты понимаешь, что это самая прямая улика?

— Теперь понимаю.

— А тогда?

— А тогда думать некогда было. Выстрел этот… За Кармелиту очень испугался…

— О! Стоп! С этого места — поподробней.

— Подробней не буду. Это не имеет отношения к делу. Я был там поличным причинам.

— Ошибаешься, дружок. Крепко ошибаешься! Все твои личные причины теперь стали сугубо общественными! Так что выкладывай!

— Не буду.

— Напрасно. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих.

И вновь Максим замолчал. Как же Бочарников ненавидел это тупое, бессмысленное, якобы благородное молчание!

— Макс, ты же вроде не дурак. А ведешь себя как круглый идиот. Неужели ты думаешь, что по прошлым всем историям я не навел справки? И не знаю, кто такой Миро, Максим… Кто такая Кармелита? И не знаю, что у вас в этом, блин, Бермудском треугольнике происходит?

— А зачем спрашивать, если сами все знаете?

— Мальчик, брось играть в благородство, когда речь идет о жизни…

— А что с Миро?

— Да с Миро ничего, он вроде бы выкарабкивается. Так что речь идет о твоей жизни. Тюрьма, знаешь, как людей ломает? А теперь послушай, что у тебя вытанцовывается. Улики и свидетели — все против тебя, это раз. Мотив для преступления железный имеется — это два. И ты ведешь себя как идиот — это три. Последнее, кстати, самое страшное. Все. Иди в камеру и думай — это четыре.

— До свидания — это пять, — сказал на прощанье Максим.

В горничной явно что-то изменилось. Но что?..

Астахов и раньше заглядывался на Олесю, а уж теперь просто не мог от нее глаз отвести. И работал он теперь не выезжая в офис, исключительно в своем домашнем кабинете. И кофе заказывал своей горничной куда чаще прежнего.

Олеся приоткрыла дверь:

— Николай Андреевич, а я вам кофе приготовила…

— Да? Спасибо… — сказал Астахов, не отрываясь от бумаг.

Олеся зашла в кабинет, опустила поднос на край стола.

— Вы крепкий любите?

— Да, крепкий!

Горничная поставила кофе и хотела уже уйти. Только уходить ей не хотелось. И Астахов тоже думал только о том, как бы ее задержать.

И придумал.

— Олеся, подождите! Мне одному целый кофейник — это много. Составьте компанию. Пожалуйста!

— Нет, ну что вы…

— Возражения не принимаются!

Олеся застыла в нерешительности. Астахов достал из рабочего стола еще одну, дежурную, чашку.

— Садись, садитесь, — Николай Андреевич опять начал путаться в "ты" и "вы".

Олеся присела. Что там правду скрывать. Астаховская галантная настойчивость была ей очень лестна.

— Я, между прочим, чту трудовой кодекс, — сказал Николай Андреевич, отпивая мелким глоточком восхитительно горячий и просто восхитительный кофе. — Всякий работник имеет право на отдых!

— Да. Только я своим правом на отдых мешаю вам реализовывать ваше право на труд.

Ну, дела… Ему в ней нравилось все — как шутит, как говорит, как работает. Кстати, как варит кофе, что тоже немаловажно.

— Нет, все наоборот! Благодаря вам у меня есть две свободных минуты.

Мм… Какой кофе! Именно такой я и люблю. Ну что, расскажи мне свой секрет.

— Какой?

— Как вы варите такой хороший кофе? Олеся заулыбалась.

— Это большой секрет, но вам я открою. Нужно экономить воду и не экономить — кофе…

Астахов хотел расхохотаться, но в комнату вошла Тамара. И ему стало не до смеха.

Следователь Бочарников знакомился с делом Максима Орлова.

Прежде всего, ружье. Тульское старинное. Интересно. Нужно будет его "пробить" по другим делам. Дальше — особые приметы: выгравирована надпись.

Как тут?

"Мандар ханцы катар о Дел май бут".

Красиво. У Андрея Александровича уже как-то были дела, связанные с зубчановскими цыганами. И он сразу определил, что надпись цыганская. Дел — это, кажется, Бог. То есть какое-то пожелание. Ружье — хороший подарок мужчины мужчине.

Так, если предположить, что стрелял Максим, то получается совсем интересно: он хотел убить цыгана из цыганского ружья.

А почему нет?

Вполне логично, чтобы отвести от себя подозрения. Мол, я тут ни при чем — это все ай-нэ-нэ-разборки. Только время для стрельбы уж больно идиотское выбрано — среди бела дня, когда трудно сбежать незамеченным.

На самого-то Максима, между прочим, покушались глубокой ночью. А тут…

Ведь чего проще — дождаться вечера, когда все совсем перепьются и затанцуются. И стреляй, прости Господи, в кого хочешь.

Днем же, зная, что двор охраняется (кто ж этого в Управске не знает), поднять стрельбу?

Такое бывает только в одном случае. Когда человек не может сдержаться, не контролирует себя.

Состояние аффекта.

Бочарников еще с часок покрутил все и так, и этак. Но никакой другой правдоподобной версии так и не выкрутил.

Загадочно женское сердце. То Тамара про себя с удовольствием отмечала, что между Астаховым и Олесей есть какое-то внутреннее напряжение. А тут, застав их в ситуации не то что бы совсем уж неприличной, а так… несколько двусмысленной, она совсем потеряла контроль над собой.

Хотя, казалось бы, ну что особенного в картине: шеф с подчиненной распивают кофе. Хотя есть, конечно, сомнительный момент — она ему что-то шепчет на ухо. И оба сияют так, как будто их только что отполировали.

— Как мило! — прошипела Тамара. — А я наивно полагала, что место прислуги на кухне.

Олеся смутилась. А вот Астахов не ждал такой реакции. Он не мог припомнить случая, чтобы Тамара так вспыхивала из-за подобного пустяка.

— Извините… — совсем не извиняющимся тоном сказала Олеся.

Тамара язвительно продолжила:

— Ничего-ничего! Сидите-сидите. Если вы пьете кофе в рабочее время в кабинете хозяина… — перевела взгляд на мужа. — … Значит, он это вам позволил! Какая неслыханная доброта!

— Прекрати! — тихо, как бы сам себе сказал, Астахов, он знал, что именно такой тон быстрее всего успокаивает Тамару.

Но сейчас и это не помогло.

— Отчего же! — продолжение разговора было вполне скандальное.

— Оттого что мы всего лишь пили кофе.

— Ага, я видела… С перешептываниями в прикуску. Осмелюсь тебе заметить, что я наняла прислугу не для этого.

— Нет, Тамара, ошибаешься. Прислуга — это почти что член семьи. И уж если я сел на минутку, чтоб отвлечься от работы — ничего страшного в этом нет. А вы, Олесенька, — Астахов подчеркнуто ее назвал ласкательным именем. — Когда закончите, если вам не трудно, зайдите ко мне!

Олеся поняла, что ее сверхвежливо просят выйти. Оставшись наедине с супругой, Астахов спросил ее прямо.

— Тамара, я понимаю: ты слишком давно не ревновала. А чувство это вполне естественное, порой — полезное… Это я даже по себе знаю. Вот и накипело. Ведь так?

Тамара опустила глаза. Она не знала, как лучше ответить. Нет, бешенство, охватившее ее, никуда не испарилось. Но вот это астаховское "Ревность — чувство полезное, это я по себе знаю" ее насторожило. Астахов сейчас очень легко может припомнить историю, которая предшествовала появлению Олеси здесь. И тогда уж самой Тамаре придется обороняться. (Кстати, почему Олеся не носит ту чертову блузку? Надо будет напомнить о ней!)

— Да, Коля, — примиряюще сказала жена. — Ты, как всегда, прав. Я, пожалуй, пойду. Успокоюсь.

После этого даже раздавшийся телефонный звонок прозвучал как-то примиряюще. Звонил Форс, торопился сказать Николай Андреевичу что-то очень важное…

Так свершилась непростая история с распитием кофейных напитков. Она имела интересные последствия.

Прежде всего, наедине с Олесей Тамара, конечно же, излила на нее всю накопившуюся желчь. И, между прочим, напомнила Олесе о роли невесты. И рассказала, о том, как катастрофически понизили Игоря в должности. А поэтому Олеся как всякая порядочная невеста должна заступиться за жениха.

Как это ни глупо, но спорить было трудно. Олеся пошла к Астахову, и начала что-то мямлить про этого, совсем ей чужого, человека. Тогда-то Астахов и объяснил ей, за что снят с директорства Носков.

За воровство и мошенничество.

Олеся внутренне усмехнулась. Очень гармоничная пара! Отличные жених и невеста: растратчица Олеся и мошенник Игорь.

Когда в кабинет к следователю Бочарникову вошла Кармелита, тот совсем не удивился. Он бы, скорее, удивился, если бы этого не произошло. Максим, Кармелита… Сюда бы еще Игоря Носкова да старушку Рубину — и вся старая компания в сборе!

— А-а! Здрасьте. Вот и вы! Как же, как же, помню! Вас зовут Кармелита — это раз!.. — привычно начал Андрей Александрович.

И тут остановился, сплюнув. Правильно этот Максим подметил! Надо кончать с этими книжно-киношными фандоринскими глупостями, насчет "раз-два-три".

Вон, когда коллега его, Сережка Ипатов, пытался работать под "мента" Дукалиса, он над ним издевался, а теперь сам влип в такую же ерунду.

— Ведь, правильно я запомнил ваше имя?

— Здравствуйте! Да — память у вас профессиональная.

— Так с чем пожаловали, Кармелита?

— Я насчет свидания с Максимом Орловым…

— Да-да! Будет, все будет! Будет вам свидание! Только… Да вы присаживайтесь!.. Дорогая Кармелита, вы должны помочь следствию!

— Чем? Я ничего не успела заметить… Все произошло так быстро и страшно…

— Что прошло, то прошло… Тем более что все, в общем, в порядке. И с вами, и с парнями этими. Один в больнице, а не на кладбище. И второй не на кладбище, где тоже, согласитесь, мог оказаться, если б отец ваш толпу не остановил. Так что, согласитесь?

Но язык у Кармелиты не повернулся сказать, что все в порядке. Она лишь неопределенно кивнула головой. Мол, понимайте, как хотите.

И Бочарников понял, как хотел.

— Вот, вы согласны. Тогда второй вопрос: вы цыганский язык знаете?

— Да, конечно…

— Отлично! Тогда вот, прочтите, пожалуйста! Что здесь написано?

Следователь протянул Кармелите листок с заветной надписью: "Мандар ханцы катар о Дел май бут".

Девушка уже вдохнула воздух, что перевести надпись. Да тут же и выдохнула впустую. А стоит ли говорить следователю, что это за надпись.

Вдруг она этим кого-то подставит, принесет кому-то горе?!

Бочарников хорошо понимал, о чем сейчас думает девушка. И догадывался, к какому выводу она придет, спустя несколько секунд.

"Да нет, — одернула сама себя Кармелита. — Кого же я подставлю. Это обычная, традиционная надпись. Ничего в ней нету особого, указывающего на кого-то. Да и к тому же, у них в милиции полно народу, который и без меня переведет. Так что можно говорить".

— Это пожелание… надпись на чьем-то подарке. Тут написано: "От меня — немного, от Бога — больше". Эти слова обычно на свадьбу произносят, когда подарок дарят…

— То есть, если эти слова написаны на ружье, то значит, ружье это — свадебный подарок?

— Да.

— Отлично.

Конечно, Андрей Александрович мог обратиться к кому угодно за переводом.

Он хотел, чтобы его сделала именно Кармелита. Именно так между следователем и свидетелем устанавливается особое чувство доверия, которое только укрепится, если сейчас дать цыганке свидание с подозреваемым.

Как же вовремя случилась вся эта катавасия с неудавшимся убийством.

Форс, почувствовавший, что ситуация совсем уходит из-под контроля, вновь оказался на коне. Он был уверен, что теперь, когда криминал, причем самый банальный, напрямую коснулся Баро и косвенно — Астахова (который всегда симпатизировал Максиму), без него, без Форса, ни тот, ни другой обойтись не смогут.

Ну действительно, не станут же они сейчас, когда ситуация развивается так быстро — только успевай следить — искать другого юриста. Прежде всего, Форс позвонил Астахову. С отрепетированной дрожью в голосе поведал о печальной судьбе Максима. Расчет его оказался верным, Астахов тут же начал играть в благородство и сказал, что будет оплачивать адвокату Леониду Форсу защиту Орлова.

Так, очень хорошо. Один уже на крючке. Теперь на очереди — Баро!

Леонид Вячеславович ехал к Зарецкому с легкостью необычайной, в голове прокручивая юридически мудрые и житейские возвышенные слова о том, что закон суров, но это — пустяки (для тех, кто умеет им пользоваться), что старая дружба не ржавеет и т. д. и т. п.

Однако у ворот Зарецкого его встретило препятствие повышенной сложности.

Рыч, старый знакомый Рыч, со спокойной бандитской улыбкой всегда неторопливо открывавший ему ворота, на этот раз хмуро бросил:

— Нельзя…

— Как нельзя. Рыч, дружище, ты, наверно, не признал меня?

— Признал… Не положено.

Форс немного растерялся, чего с ним не бывало довольно давно. Что же происходит на свете. То Баро и Астахов его футболили, теперь Рыч. Этак его скоро и пьянчужки подзаборные шпынять начнут…

Так, прекратить пораженческие настроения. Форс сжал руль в руках так, что побелечи костяшки:

— И все-таки, Рыч, тебе придется меня пропустить!

— Да? — нагло скривил рожу охранник. — А кто меня заставит?

— Жизнь заставит, жизнь. У меня очень срочное дело к твоему хозяину!

Очевидно, приведенный аргумент показался крайне несерьезным, потому как речь Рыча стала еще наглее:

— Ну что за человек, блин. Сказано же, нельзя!

— А я требую позвать господина Зарецкого! — Форс чувствовал, что горячится, причем не сурово, а глупо, мелко, смешно и оттого горячился еще больше. — Я приказываю!

— Нет, уж извините, тут хозяин приказывает! А он мне сказал: ни одного гаджо в дом не пускать!

— Да что за бред! Я не гаджо, я — адвокат! Ты же знаешь, я работаю на твоего хозяина. Пропусти!

— Не могу.

— Если ты сейчас не позовешь хозяина — он тебе голову оторвет!

И только тут на пороге дома показался Зарецкий:

— Эй, Рыч! Пусти его! Хочу узнать, за что это я должен тебе голову оторвать.

"Вот, паскуда, — внутренне возмутился Форс. — Он же все это видел и только сейчас соизволил выйти".

Но внешне доблестный юрист никак не проявил своего возмущения.

— Что ты хочешь мне сказать? — промолвил, наконец, Баро, плотно прикрыв дверь кабинета.

— Да много чего. Но начну с главного. В данный момент я представляю интересы моего клиента… Орлова Максима.

Баро вспыхнул как спичка.

— У тебя, Леонид, плохие клиенты. До свидания! Форс улыбнулся. Это хорошо, когда собеседник грубит и нервничает.

— Я ждал такой реакции… — сказал Форс. — Но не торопитесь! Дело в том, что мои услуги, услуги адвоката, оплачивает Астахов…

— Астахов?! Астахов…

Тут уж Баро задумался. Интересно получается, а что если его смутная догадка была правильной. И за всем этим делом все же стоит Астахов, тот самый, что совсем недавно так активно и радушно предлагал сотрудничество?..

— Баро, я понимаю вас. Вы почти уже полностью поверили своему будущему компаньону, а тут такая история. Странное покушение, странное беспокойство Астахова за судьбу Максима, которого он уволил. Якобы… Признаться, я теперь даже и в этом не уверен… Конечно, мне не очень интересно заниматься этим… — Форс гадливо скривился. — Этим человеком. Но вы же понимаете, что я взялся за это дело только ради вас!

— Да? А не ради гонорара? — попытался иронизировать Зарецкий.

— Баро! Вы же знаете мой уровень. Я без работы не останусь. Зря я что ли по всей области… да что там — по всей Волге мотаюсь! Нет, это дело мне интересно по другой причине. Астахов не верит или делает вид, что не верит в вину Максима…

— Но его вина уже доказана!

— Пока так не сказал суд, вина не доказана. И Астахов очень хочет, чтобы Орлов был признан невиновным, похоже, он что-то обещал этому пареньку.

Мне показалось, вам будут интересны те шаги, которые предпримет Астахов, чтобы доказать его невиновность…

— Ты хочешь сказать, что будешь держать меня в курсе всех действий?

— Естественно.

— То есть, кто старое помянет…

— Именно! — подвел итог Форс, шутовски прикрывая ладонью правый глаз.

Лязгнул замок. В камеру вошел следователь Бочарников, а вслед за ним…

Кармелита! Максим подскочил чуть не до потолка.

— Я знал! Знал, что ты придешь, — и, как будто не веря, что это действительно Кармелита, коснулся ее плеча.

— Стоп, назад, — жестко сказал Бочарников. — Физические контакты запрещаются! Орлов, отойдите! А то ваше свидание закончится прямо сейчас!

— Да, конечно! Простите…

— Максим, я нормально к тебе отношусь, видишь, даже сам привел на свидание твою… ну, знакомую. Только и ты будь мужиком, а не… не… кисейной барышней. А то — вскочил, набросился!.. Ну ты понял?

— Понял, Андрей Александрович. Вы правы.

— Ну вот. Общайтесь.

— Я ждал этой встречи… — взволнованно сказал Максим, говорить спокойно никак не получалось.

— Я тоже, — холодно ответила Кармелита.

— Но если ты пришла… Значит, ты веришь, что я невиновен?!

— Кто тебе сказал?

— Что?

— Что я верю в твою невиновность?

— А ты не веришь?

— Нет!

— Зачем ты тогда пришла?

Опытным ментовским взглядом Бочарников сразу оценил ситуацию. Парочка зациклилась, сейчас будут выяснять свои отношения. Если им, конечно, не мешать. Сейчас, пожалуй, стоит оставить их одних. Условно говоря, одних. В соседней подсобке, через вытяжку хорошо слышно, о чем тут говорят.

— Ладно. Я вас оставлю, — благодушно сказал следователь. — Только без фокусов… Да, Максим?

Максим кивнул и Бочарников вышел. Вот и остались они наедине. Максим и Кармелита. Только говорить почему-то им было очень трудно.

— Ты специально при следователе сказала, что не веришь мне…

— Ну почему же "специально"? Я действительно думаю, что стрелял ты.

— Ты шутишь? Ты считаешь, что я способен на убийство?!

— Да. Ты же следил за нами с Миро… Скажешь, не было такого?!

— Было…

— А в кустах с ружьем не тебя нашли?

Максим опустил голову.

— Но если ты мне не веришь, зачем пришла?

— Я хочу знать, зачем ты все это сделал?

— Я не стрелял в Миро…

— Тогда почему на ружье нашли твои отпечатки пальцев?

— Зачем спрашивать, если ты знаешь… Потому что я поднял ружье с земли… Я не мог стрелять в Миро, хотя бы потому, что я его уважаю. И я уважаю твой выбор… Да, у меня нет доказательств моей невиновности! Но они будут! Они обязательно будут!

— А почему ты вообще оказался возле моего дома? Зачем ты следил за нами?

— Я хотел увидеть тебя… Поговорить с тобой…

— В день моего сватовства? — Да…

— Это что, мазохизм по отношению к себе? Или садизм по отношению ко мне?

— Просто я не мог пережить этого, мне нужно было объясниться с тобой…

— Максим, я не могу больше… Мне очень больно. Мне ужасно больно. Я хочу тебе верить. Но как? Как тебе можно поверить. Ты все время оправдываешься. Сначала эта история с кладбищем, в которой ты не виноват…

Потом — история с похищением, о котором ты тоже ничего не знал… Теперь попытка убить моего жениха… И опять… опять ты ни при чем…

Максим промолчал.

— Тебе не кажется, что слишком много совпадений? То машина Антона, как рояль в кустах. А теперь еще ружье в кустах!.. Понимаешь, Максим, в чистой любви так много "в кустах" не бывает.

Мысли совсем смешались в Максимовой голове. Они сталкивались одна с другой, вытекали одна из другой, съедали одна другую…

— Кармелита, ты говоришь о случайных совпадениях… А тебе не кажется, что меня просто хотят оболгать, подставить?!

— Ха-ха. Кому это нужно?

— Ну, цыганам, например… Вашим, слободским, зубчановским, или таборным!

— Зачем?!

— А я тебе сейчас объясню, зачем, — наконец-то в голове чуток прояснилось. — Для того чтобы ты — такая замечательная и очаровательная девочка, дочь цыганского барона — не сбежала с гаджо! Только во второй раз успешно. У вас же это позор, да?

— Я жалею, что пришла к тебе. Ты хочешь поссорить меня с моими.

— "С моими"? А я для тебя уже чужой?!

— Да, чужой! — громко отчетливо сказала Кармелита и постучала в дверь камеры.

Люди, люди, что вы знаете о лошадях? Вас хватает только на то, чтобы вставлять им в пасть ужасные, болезненные железки. Или чтобы хлестать плеткой, втыкать шпоры в бок. На скачках, глядя, как их лупцуют легкие весом, но тяжелые на руку жокеи, разве вы их жалеете? Нет, только свои деньги, с дрожью в пальцах поставленные на фаворита. Разве ужаснула кого-нибудь из вас небрежная фраза из книжки: "Он добрался до Дижона, загнав двух-трех лошадей"? И как вы не подавитесь лошадиной колбасой, твердой, как ваши сердца?..

Торнадо страдал без Миро. Нет, его, конечно, кормили, поили, но от дерева не отвязывали. И тогда Торнадо решил перегрызть привязь. Только сделать это нужно было так, чтобы никто не заметил и не поменял ее на новую, более прочную. Торнадо быстро нашел нужно место, где кожа привязи перекрутилась и была, как говорят люди, "пожеванной". Вот тут никто не заметит следов его зубов.

Тут конь, конечно, был слишком осторожным. Потому что в таборе не было никого, кто мог бы сравниться во внимательности с конюхом Сашкой.

Наконец привязь была перегрызена, и Торнадо уже ничего не держало, но он не стал торопиться. Привлечешь внимание — еще, того гляди, бросятся в погоню (а железные лошади у нынешних цыган очень быстрые). Торнадо, медленно перебирая ногами, начал уходить вглубь леса. И лишь когда понял, что его никто не видит, пустился вскачь.

По лесу бежал вольно, радостно. У асфальтированных человечьих дорог тормозил, смотрел, не едет ли какая железка? Когда оказался на окраине Управска, ненадолго задумался, куда бежать? Нутряной, животный инстинкт тут же подсказал — вон туда к большому кирпичному белому зданию, вокруг которого деловито снуют люди в белых халатах. Там твой друг! Там!

Миро очнулся. Он плохо помнил, что с ним произошло. Осталось только ощущение близкого счастья: он рядом с Кармелитой. Теперь уже навсегда! А потом всплыла и надолго задержалась обжигающая боль в груди.

В него стреляли! Но кто?

Да какая разница кто? Главное — где Кармелита, не попали ли в нее???

И тут накатило самое страшное воспоминание — чувство страха за любимого человека. Ведь и тогда в саду, принимая эту боль, он широко раскинул руки, закрывая от неизвестного убийцы свою невесту.

Где Кармелита?

Нужно позвать врачей, медсестер, нужно выйти к ним, они скажут.

И тут же посмеялся над своей наивностью — врачи никогда не говорят правду больным. У них это называется — беречь больного. Скажут: "Да что вы, не волнуйтесь с ней все в порядке. Пока вы были без сознания, сто раз прибегала. А теперь уехала куда-то".

Где же Кармелита???

Эх, твою мать! Сейчас бы вскочить на Торнадо и умчаться к Кармелите узнать, что с ней. Увидеть ее, обнять…

Торнадо, мой Торнадо, где ты сейчас травку пощипываешь?

И тут Миро показалось, что он услышал знакомое ржанье.

Не может быть, наверно, послышалось.

Но ржанье стало громче. Его уже ни с кем не спутаешь — это Торнадо! Миро встал с кровати. Встать было тяжело — но ведь он мужчина, должен терпеть.

Подошел к окну. Да, верный хвостатый друг был здесь, сразу за невысоким забором, окружавшим больницу.

Миро вернулся к кровати. На тумбочке у изголовья лежал блокнотик и ручка. Четким детским почерком Миро вывел: "Спасибо".

Коротко получилось, неуважительно. Отписка какая-то. Люди ему все-таки жизнь спасли.

"…большое", — дописал Миро. Потом перечитал все сначала. "Спасибо большое". Тоже как-то неправильно получается. Смотря с какой интонацией читать — еще, чего доброго, можно принять за издевательство.

Надо как-то объяснить свой побег. Ну, не скажешь ведь, что поехал Кармелиту искать!

Эх, ладно — думать некогда. Торнадо ждет. Да и врачи-медсестры скоро прийти могут.

"Поехал долечиваться к своим. Миро", — быстро накарябал цыган.

Еще раз прочитал все:

"Спасибо большое.

Поехал долечиваться к своим.

Миро"

Все понятно, но только как-то по-детски получилось. Чтобы добавить серьезности, приписал к имени отчество: "Бейбутович".

Потом открыл окно, порадовался, что палата на первом этаже. И что у окна кусты — никто не заметит. Аккуратно спрыгнул на землю. После этого стало так больно, что чуть опять не потерял сознание. Посидел натравке, отдохнул, пошел к забору. Нашел в нем доску с проржавевшим гвоздем. Сильно ударил по ней. И уже через мгновение был на свободе.

Торнадо, увидев раненого друга, сел перед ним. И после того как Миро взобрался на хребет, аккуратно встал и пошел к табору, бережно, чтоб не растрясти больного.

Миро, увидев, что его везут не туда, куда он хотел, скомандовал:

— Куда ты, Торнадо? Хороший мой, нам в слободу надо, в Зубчановку. К Баро, к Зарецкому. Мы Кармелиту ищем.

Но конь не стал его слушать. Что взять с больного человека? Сам не знает, что ему нужно. Какая Кармелита? Там в Зубчановке злой Сашко, злой Баро. Их дом в таборе, что у леса. На свободе!

Еще недавно этот театр все называли заброшенным. А теперь… Нет, всего Света не видела, но тот угол, где были вывешены ее картины — казался ей самым чудесным местом в мире.

А может быть, просто ей очень нужно было порадоваться чему-то. Ведь так не хотелось вспоминать о ссоре с Кармелитой. Так не хотелось думать о том, что Максим арестован и сидит сейчас за решеткой… Очень хотелось немного порадоваться.

Тем более что радоваться было чему. Вон как Антон расстарался. Сказал — сделал. Как же приятно, смотреть на свои картины, когда они не стоят рядами в студии-мастерской, а развешаны в общественном месте — для всех. Какое же это счастье. Понимать, что все увидят твою работу. Порадуются вместе с тобой, попереживают…

— Ух! Мне просто не верится. Антон, неужели все это для меня?

— Да! Это все для тебя.

— Здорово, и главное, по-моему, все со вкусом… И сделано, и подобрано.

— Ты знаешь, я уверен, что эта выставка пройдет на "ура!" И тебя оценят по достоинству.

— Ой, боюсь, боюсь, боюсь. Правда, страшно.

— Конечно, всегда страшновато, когда знаешь, что тебя вот-вот должна нагнать слава. Всемирная.

— Антон, Антон… Знаешь, мне кажется, что я еще не совсем готова к всеуправской славе. Не говоря уже о всемирной.

— Ну хорошо. Будем готовиться понемногу.

— Подумаем…

— Главное — больше не думать по поводу плохих друзей и хороших подруг.

Правда?

— Правда.

— Давай лучше будем думать о нас.. — Давай…

Миро в таборе аккуратно сняли с лошади, отнесли в трейлер к Бейбуту и отдали в опытные руки Рубины. А она уж в несколько секунд приготовила ему целебный отвар из ей только ведомого набора трав. Но Миро не хотел пить. Все спрашивал: "Где Кармелита? Где Кармелита? Где Кармелита?"

— Не волнуйся! — строго сказала Рубина. — С ней все хорошо. Сам-то лечись, отходи. Раненый конь за здорового не скачет!

И Миро сразу успокоился. Врачу-гаджо не поверил бы сразу. А Рубине — как не поверить?

— Молодец, молодец! Пей, пей, пей… Пей, пей, пей все до дна! Пей, пей. Пей.

Мелкими тихими глотками Миро выпил отвар До дна.

— Спасибо… — сказал шепотом.

Но Рубине его голос уже и не нужен был, она его сердцем слышала.

— Молодец! А теперь поспи… Поспи. Спи… Миро откинулся на подушку, закрыл глаза, тихо засопел.

Только тогда и Бейбут, стоявший неподалеку, решился подать голос.

— Ну что, Рубина? Что?

— Успокойся, Бейбут! Будет жить твой сын. Жить долго и счастливо, вот увидишь! Врачи сделали все, что могли. Лечение теперь — дело времени.

— Ты уверена?

— Да. Сейчас ему надо поспать, а как проснется, дело пойдет на поправку.

— А если придет кто, не пускать?

— Отчего ж не пускать! Пусть приходят. Но по чуть-чуть разговаривают.

Общение для больного — тоже лекарство. Его мелкими кусочками давать надо. А ты пока выйди, мне тут еще поработать нужно.

Бейбут вышел. Рубина помолилась на иконку да и начала лечить, приговаривая:

— Мать, мать, сыра земля, крой земли, вода, сочная трава, спелые хлеба, вольные ветры помогут тебе. Спи, спи, спи…

Миро всхрапнул, будто конь. Рубина замолчала, улыбнулась довольно и продолжила.

— Как просыпается красно солнышко, как наливается трава-лебедушка — так вернутся к тебе и жизнь, и силушка… Спи, сынок, спи, сынок, выздоравливай… Спи, сынок, выздоравливай…

После этого вышла из трейлера, пошла в лес, в глухое место, от хвори приваженной чиститься. Отдыхать, сил набираться.

А Бейбуту велела, чтоб сидел у постели сына.

Миро очнулся. Было хорошо, тепло и спокойно, боль в груди утихла. Увидел отца, сидящего рядом. Тот дремал тихонько.

— Отец, отец… — позвал. — Дай воды, пожалуйста…

Бейбут напоил сына из стакана успокаивающим отваром, оставленным Рубиной. Миро улыбнулся:

— Ну что, папа, как дела у вас? А Бейбут тут же нахмурился:

— Я выполню свой отцовский долг! Я его своими руками убью!

— Кого?

— Гаджо этого! Максима!

— Не надо, отец…

— Нет надо, надо! — Бейбут, горячая кровь, совсем забыл, что рядом с больным сидит. — И пусть потом меня посадят в тюрьму! Но я отомщу. Я отомщу…

— Ты не должен его убивать…

— Почему, сынок?

— Не он это стрелял, понимаешь? Не он…

— Ты бредишь, Миро. Как это не он? Его взяли с оружием!

Миро хотел ответить, но не смог. Накатила слабость. Дыхание в груди перехватило.

— Я знаком с Максимом. Он нормальный парень. Не способен он на убийство…

— Эх, Миро, Миро, ты честный, благородный. По себе всех меряешь… А я знаю одно: за то, что он сделал, нужно мстить.

— Нет, папа, не в этом дело! В меня же стреляли, а не в тебя!

— Так ты что видел, кто это был.

— Нет, конечно. Видел бы — сказал. Но я чувствую, что это не он.

Понимаешь, не его тень мелькнула!

Форс принялся за дело Максима Орлова всерьез. Взявшись за него, он не имел права на ошибку. Кто же поверит в его волшебную формулу: "Это я вам как юрист говорю", если он сейчас окажется не на высоте.

И чем больше он узнавал о деле, тем более безнадежным оно ему казалось.

Все, что говорит Максим, — детский лепет. Никто ему не поверит. Такие покушения бывают только в одном случае. Когда человек не контролирует себя, не может сдержаться.

Состояние аффекта.

Так это называется.

Но никакой другой правдоподобной версии, в которую поверил бы суд, здесь не придумаешь.

С этим Форс и пришел на свидание к Максиму. В его камеру.

— Итак, Максим, давай поговорим с тобой спокойно и откровенно, как адвокат с подзащитным.

Максим не ожидал этого визита. И даже не знал, радоваться ему или огорчаться. Но решил, что и то, и другое еще успеется. А пока нужно просто поговорить с этим вертким, непростым человеком:

— Леонид Вячеславович, у меня нет денег на такого дорогого адвоката, как вы.

— Не стоит беспокоиться, Максим, мир не без добрых людей.

— Да? И как же зовут этих людей?

— Тебе всех называть?

— Всех!

— Ну один добрый человек — это Николай Андреевич Астахов. Он взял все расходы на себя…

— То есть он верит в мою невиновность?

— Вряд ли… А впрочем, кто знает. Слишком история запутанная… Но твой бывший шеф считает, что у тебя должен быть шанс на честную защиту.

Максим крепко задумался. О любую другую фамилию он бы сейчас споткнулся, но не об эту. Старшему Астахову можно верить.

— А второй добрый человек — это Леонид Вячеславович Форс. Мои финансовые запросы в данном случае будут минимальными. Так что твой шанс на честную защиту — это я. И никто больше. Поэтому давай-ка, рассказывай, как все было.

Максим начал нудно пересказывать уже не единожды говоренное. Но Форс сразу же его остановил, причем сделал это даже жестче, чем следователь:

— Все, хватит! Сидел в кустиках, чтобы посмотреть, как твою возлюбленную сватают… Потом услышал выстрел, но побежал не к возлюбленной, которую могли ранить, а на звук выстрела… Увидел ружье на земле… Поднял его… С ним и стоял, смирно ожидая, пока тебя схватят цыгане. Да?

— Да, — угрюмо ответил Максим; он совсем иначе представлял себе общение со своим защитником.

— И ты хочешь, чтобы суд поверил во всю эту белиберду?

— Я понимаю, что это глупо звучит… Но… это так и было.

Форс вздохнул глубоко и безнадежно.

— Ладно, Максим. Не будем зря тратить время и силы… Ты же, елки-палки, гомо сапиенс. Человек вполне разумный. Давай попробуем мыслить рационально…

— Давайте…

— С этой версией, что я сейчас услышал… точнее, рассказал, твою невиновность доказать невозможно. Значит, что…

Максим промолчал.

— Я говорю, что? Нужно срочно придумать другую!

— Какую другую?

— Ну… Например, договориться и убедительно рассказать, что ты следил за женихом и невестой, где-то в цыганских закромах нашел цыганское же ружье.

И выстрелил в состоянии аффекта.

— Я не стрелял! — упрямо повторил Максим.

Форс с трудом удержался, чтобы не обозвать своего подзащитного не вполне корректными словами, вроде "тупой баран". И продолжил разъяснения:

— Аффект объясним: у тебя увели любимую девушку… Поскольку Миро остался жив, срок будет минимальным. А уж я постараюсь сделать его еще и условным… Это трудно, конечно, но…

— Нет! Я в Миро не стрелял, и я расскажу все, как было.

— Не будь дураком, парень! — Форс выбрал самое мягкое из всех возможных в данном случае ругательств. — Тебе что, хочется сесть в тюрьму?

— Не хочется. Просто все дело в том, что я не стрелял.

Ну как тут будешь спорить с сыном?

Адвокат нашелся! Максима защищает!

Бейбут начал злиться. И тут же вспомнил все рубинины наставления. Да и сам догадался, что нельзя нервировать больного. Но как тут с ним разговаривать. Так ведь и свое сердце сорвать недолго.

Возникшее затруднение разрешилось само собой. В дверь постучали. И Бейбут впустил в дом первого посетителя для целебного общения с больным.

Пришел Степка.

— Бейбут, я к Миро. Можно?

— Проходи, Степ. Наш Миро уже так окреп, что о суде рассуждает и даже гаджо защищает.

Степан рассмеялся, приняв все это за шутку.

— Э-э-э, Миро! Гаджо и без нас защищать будут… Ты сам-то побыстрее выздоравливай!

— Я постараюсь… А как там Торнадо?

— Ничего, ничего! Я сам за ним ухаживаю, как за родным братом!

— Это как?

Степан смутился. Но чуть и ненадолго:

— Ну, кормлю, пою. К дереву крепко привязал.

— Да, Степан, — рассмеялся Миро, негромко, чтобы боль в груди не потревожить. — Не хотел бы я быть твоим родным братом.

И слова эти, обидные в другой ситуации, сейчас прозвучали беззлобно, по-доброму.

— Хорошо, Миро, шутишь. Значит, уже совсем здоровый. Скоро бегать будешь.

— А что в театре? Как репетиции?

— Миро, ну какие репетиции? Все остановилось…

— Отец, ну как же так? На что табор жить будет?

— Не того коня хлещешь, сынок. Сам раненый валяешься, людей всех переполошил. А я виноват…

— Но ты же сам говорил: сначала надо думать о людях, а потом о себе.

— Да ты прав, сын… — сказал Бейбут уже серьезно. — Вот что, Степка!

Иди и предай всем, мы возобновляем наши репетиции.

— Ладно, ладно, я пошел… Давай, Миро! Пока!

А Миро опять заснул, как только за Степаном дверь закрылась. Лицо его было спокойное, как у ребенка.

Права Рубина: хорошее общение — самое целебное лекарство.

В другой раз Миро проснулся оттого, что кто-то гладил его по небритой щеке.

— Кармелита… — сказал он, прежде чем глаза открыть.

Люцита отдернула руку.

— Прости, что помешала тебе досмотреть твой сон. Хотела уйти.

— Люцита, постой!

— Зачем? Чтобы ты снова мучил меня, вспоминая ее.

Миро огляделся, никого, кроме их двоих, в трейлере не было. Бейбут, наверно, покурить вышел.

— Послушай, Люцита, давай не будем ссориться. Девушка опять села перед ним.

— Вообще-то, я пришла узнать, как ты себя чувствуешь?

— А как, ты думаешь, я могу себя чувствовать, если Ты так изводишься?

— Значит, ты хоть иногда думаешь обо мне?

— Конечно, мы же с тобой не чужие люди. В одном таборе живем.

— А Кармелита, стало быть, все же ближе. Если Она тебе снится, хоть и не живёт с тобой в одном таборе. Почему так происходит, Миро?

— Люцита, пожалуйста, не начинай все с начала.

— Да нет. Я просто хочу понять, почему ты выбрал ее. Ее, которую не видел много лет, которую совсем не знаешь. Почему не меня, с которой всю жизнь прожил бок о бок.

— Может быть, именно поэтому.

— Почему?

— Потому что слишком хорошо тебя знаю.

В глазах у Люциты мелькнула дикая искорка. Казалось, окажись сию секунду под рукой кирпич, голову размозжила бы, не думая.

Но кирпича под рукой не оказалось, и Люцита просто вышла из трейлера, громко хлопнув дверью.

"Бедный папин трейлер! — подумал Миро. — Надолго ли его хватит, наши хлопанья терпеть?"

Новый день принес Бочарникову свежие новости. Во-первых, удалось прочитать имя, выгравированное на ружье и тщательно кем-то зацарапанное.

Мирчу. Хорошее имя, симпатичное. Вполне цыганское.

Андрей Александрович тут же позвонил в паспортный стол — попросил девочек проверить (им же не трудно), нету ли в Зубчановке цыгана по имени Мирчу. Или кого-нибудь с отчеством Мирчуевич. Потом позвонил в ЗАГС, попросил девочек посмотреть (им ведь тоже это не так тяжело), после того как цыгане осели в Зубчановке, не умирал ли кто с именем Мирчу или отчеством Мирчуевич.

Потом перезвонил еще раз и уточнил насчет отчества: Мирчуевич или Мирчуевна! А то девочки исполнительные — они ведь в точности сделают то, что скажут. Будут искать исключительно Мирчуевича. А шаг в сторону Мирчуевны — ни-ни!

Вторая бумага была менее полезной — сообщалось, что согласно данным баллистической экспертизы, ружье чистое, никаких преступлений на нем не висит. Ну что ж, и на том спасибо, как говорится, отрицательный ответ — тоже ответ.

Значит, ружьишко чистое! Из сундуков. Хорошо… Вот только, если предположить, что Максим действительно из него стрелял, откуда оно у него взялось?..

За размышлениями, пусть даже и не столь глубокими и судьбоносными, время прошло незаметно. И вот уж девушки отчитались — нет в цыганской слободе ни Мирчу, ни Мирчуевны, ни Мирчуевича.

И не было никогда — это выяснилось уже в следующем телефонном разговоре…

Дубль-пусто.

И что дальше?

Нужно потрясти таборных. Причем лучше приехать к ним самому. А то кочевые цыгане народ горячий — чуть что не так, с места снялись и поминай, как звали. А так есть хоть какая-то надежда застать их врасплох. И выяснить насчет загадочного Мирчу и его ружья.

Утро принесло облегчение. Неожиданно появилась полная уверенность в том, что все будет хорошо. Непонятно отчего, непонятно как, но будет. Первым делом нужно съездить в больницу к Миро, — решила Кармелита.

И тут выяснилось (из табора отцу звонили), что жених ее уже не в больнице, что он на Торнадо в табор прискакал, и Рубина его лечит. Вот те раз. Ну и Миро! Настоящий цыган: едва живой — и уже на коня, к своим!

Кармелита оседлала Звездочку и поскакала в табор.

Звездочку привязала недалеко от Торнадо. Пусть поговорят старые друзья по-своему, по-лошадиному.

У трейлера Кармелиту встретил Бейбут, он курил.

— Здравствуй, Бейбут.

— Здравствуй, Кармелита. Она тихонько зашла внутрь.

— Миро! Ты зачем из больницы сбежал? У тебя рана серьезная, тебе нужна помощь врачей…

— Не могу я там… А врачи? Наша Рубина — лучший врач на свете, ты же знаешь. И потом, здесь среди своих я быстрее на поправку пойду.

— Тебе же перевязки нужны… Еще пару дней полежал бы, хотя бы чтоб рана затянулась.

"Да я из-за тебя оттуда сбежал!" — хотел сказать Миро, но гордость не позволила.

— Кармелита, пойми, тошно мне в больнице! На волю захотелось! А уж когда я в окне Торнадо увидел…

— Я не знаю, кто из вас больший сумасшедший: ты или Торнадо…

— Конечно я. Торнадо — мальчик послушный… — рассмеялся Миро. — А я — нет, оттого, наверное, и пули получаю.

Кармелита нахмурилась.

— Знаешь, Миро, я ходила в милицию, чтобы поговорить с Максимом.

— Зачем? — насторожился жених.

— Все указывает на Максима, но он говорит, что не стрелял.

— Я тоже так думаю, — очень серьезно сказал Миро. — Максим врать не станет.

— Правда? Ты так думаешь? — обрадовалась Кармелита и тут же взяла свою радость под контроль. — Знаешь, я ему тоже верю. Но, с другой стороны, если не он, то кто еще хотел тебя убить?

— Не знаю, я тоже об этом думаю… Кому я мог настолько помешать? Кому?

— Не знаю, Миро. Не знаю. Давай я тебя перевяжу.

— Можно ли? — забеспокоился больной. — Рубина сказала, она сама все сделает.

— "Сама"! — передразнила его Кармелита. — Уж внучке своей она б это дело доверила.

Кармелита начала перевязывать Миро. И невольно залюбовалась им. И подумала о себе: что же тебе еще нужно, душа-Кармелита. Вот жених твой, с детства знакомый. И красавец, и любит тебя так, что сил нету. И человек он золотой. Что ж ты бунтуешь?..

Не нашла, что себе ответить.

В эту секунду в трейлер зашел Бейбут. Остался доволен увиденными медицинскими процедурами:

— Спасибо тебе, Кармелита.

— Да, это точно, — подхватил его волну Миро. — А ты еще спрашиваешь, зачем я из палаты сбежал. Ну вот кто бы меня в больнице так… нежно перевязывал?

— Бейбут, он смеется надо мной, — шутливо пожаловалась Кармелита.

А потом в трейлер вошел следователь Бочарников. Поздоровавшись со всеми, Андрей Александрович повернулся к Миро:

— Да, наделали вы в больнице шума своим побегом.

Миро улыбнулся.

— Ну ничего, они простят. Я им еще подарю что-нибудь за такую хорошую операцию, зашили меня, как кошелек. Аккуратно, ни копеечки не вылетит.

— Ой, ли? — хитро прищурился Бочарников.

— Точно-точно! Целехонек буду. За мной и здесь не плохо присмотрят.

Следователь посмотрел на Кармелиту:

— Да уж. Это верно. Не сомневаюсь. Вот только хотел бы я уточнить кое-какие обстоятельства дела…

После скандала, который Тамара закатила Астахову в связи с Олесей, их милая холодная внутрисемейная война возобновилась. Жена всячески показывала мужу, как дорожит его вниманием. И как ревнует его к горничной.

На что Астахов каждый раз резонно отвечал: не я привел сюда эту девушку, если хочешь, давай вспомним, как она здесь оказалась. Кстати, почему она так редко ходит в той блузке, из-за которой это все закрутилось?

И Тамаре нечего было ответить.

Потом Астахов как-то мимоходом сказал: а что ж Игорь так редко заходит к своей очаровательной невесте?

Тамара снова все это молча проглотила. И крепко задумалась. Она теперь уже пожалела, что затеяла ту ненужную ссору. Женская натура, привычка быть в центре вселенной и не терпеть рядом с собой другие небесные тела сыграла злую шутку. Но теперь уже поздно жалеть. Поздно… Нужно думать, что делать дальше.

И Тамара придумала. Пусть Астахов поревнует. Но не ее, а Олесю! Мужской же объект останется прежним — "жених" Игорь. Тамара сама изумилась своему иезуитству. Как же ловко получается, какая красивая комбинация. Впрочем, хватит самовосхвалений. Итак, идея есть, что дальше. Конечно, хорошо было бы разыграть сцену пожестче, в стиле hard core. Вот только… Тамара представила Игоря, обнимающего эту хитрую мышку, и… заскрипела зубами от ревности. Нет, так не пойдет! Да и мышка эта взбалмошная, может и не согласиться на такую постановку.

Значит, нужно сценку помягче. Так, легкие объятия, поцелуйчики… Черт, все равно сердце дребезжит от ревности. Но это уже можно вытерпеть. С кем поговорить вначале? С Олесей? Нет, не стоит. Тамара хорошо помнила последней разговор с ней, когда она, куражась, то ли в шутку, то ли всерьез предлагала горничной переспать с мужем. Ну эта девчонка и глянула на нее. Надо бы на нее Форсу нажаловаться. Хотя, что-то слишком она стала уверена в себе.

Похоже, немного вышла из-под форсова влияния.

Тогда решено — поговорим с Игорем.

Сперва Бочарников поговорил с Миро, потом с Бейбутом, ничего нового и интересного от них не услышал. И так, тихой сапой подобрался к главному, ради чего приехал.

— Бейбут… э-э-э… — как же его там по отчеству, о, вспомнил. — Бейбут Романович! А вот на ружье вы внимания не обратили.

— Да нет, мне ж не до этого было. А что?

— Вот, в том-то все и дело! Ружье, из которого стреляли, оказалось цыганским.

— Как цыганским?

— На нем есть надпись на цыганском языке. Вот ваша невестка не даст соврать. "От меня — немного, от Бога — больше".

— Да, ну делают надписи на подарках, — нехотя признался Бейбут.

— Но это еще не все. Вот самая свежая новость. Экспертам удалось установить, что на ружье было имя человека, который им владел!

Вот это уже было серьезно. Все затаили дыхание.

— И что ж это за имя? — от волнения у Бейбута в глотке пересохло, слова он выговаривал с трудом.

Бочарников очень хорошо почувствовал напряжение, повисшее в воздухе.

Поэтому не стал отвечать на вопрос. А просто продолжил свой рассказ.

— И знаете, что интересно… — сделал небольшую паузу, чтобы проследить за собой и не сбиться на "раз-два-три". — Что интересно. Имя это было тщательно затерто. Эксперты не сразу прочитали.

Но второй раз Бейбут не стал задавать тот же вопрос. Поэтому Бочарников сам сказал.

— И имя — Мирчу.

Главное в работе следака, в смысле — следователя, — это в нужный для себя момент следить за ненужной для опрашиваемых реакцией. Андрей Александрович увидел все, что хотел увидеть.

Кармелита не шелохнулась.

Миро немного дернулся.

А вот Бейбута — как плеткой хлестнули!

Бочарников сразу же развернулся к последнему, наиболее интересному объекту.

— Есть в таборе кто-нибудь с таким именем?

— Ну-у-у, — цыган явно тянул время, не зная, что ответить. — Вы говорите, Мирчу?

— Да, я говорю — Мирчу. Вы знаете кого-нибудь с таким именем?

Бейбут лихорадочно соображал, что сказать. И он, в конце концов, ответил честно, не соврал:

— Нет, нету!

— Так, может быть, были? — дожимал его следователь, чувствуя, что горячо.

— Ну-у-у… — опять затянул Бейбут.

— Бейбут Романович, что ж вы кота за хвост тянете. Вы на себя в зеркало посмотрите. У вас на лице написано, что Мирчу у вас в таборе был. И вы его знали настолько хорошо, что… что… я не удивлюсь, если узнаю, что это ружье ему вы подарили!

Последние слова Бочарников сказал почти шутя. И к своему удивлению попал в самую десяточку.

— Да, правильно вы все сказали. Не знаю даже, как разузнали…

— Работа у нас такая, — привычно ответил Бочарников.

— В общем, это действительно я подарил ружье на свадьбу Мирчу и Земфиры.

— Мирчу, насколько я понимаю, умер…

— Да, давно уже, много лет назад. А ружье хранилось у вдовы его, у Земфиры…

— Значит, мне нужно поговорить с ней.

— Да что с ней говорить? Вы со мной говорите. Я в таборе главный. Я за все отвечаю. К тому же я это ружье дарил.

— Бейбут Романович. Ей-богу, мне очень нравится, как вы по-мужски разговариваете. Но, понимаете, тут Земфира нужна. Это хоть и Ваш подарок, но вряд ли вы знаете, где оно у вдовы хранилось. Ведь так?

— Так, конечно. Только с Земфирой вам трудно поговорить будет. Она сейчас в Слободе, в Зубчановке, помогает Зарецкому по хозяйству… — Бейбут контролировал каждое свое слово, стараясь говорить поменьше, а лучше всего — вообще ничего не сказать, и с ужасом понимал, что на самом деле выбалтывает все!

— Та-а-ак, хорошо, — протянул следователь. — А дети у уважаемой Земфиры есть?

Тут уж Кармелита и Миро вздрогнули. А Бейбут принял вопрос совершенно спокойно.

"Понятно, — смекнул Бочарников. — Если сын, значит, заигрывал с Кармелитой. И Миро ревнует. Если дочь, значит, что-то у нее было с Миро. И Кармелита бесится".

— Есть дети. Точнее — ребенок. Один. Точнее — не ребенок и не один. А одна. Тьфу ты, — Бейбут совершенно запутался в своих словах и мыслях. — В общем, короче говоря, дочка у нее — Люцита.

— Что ж, поговорим и с дочкой. Она большая?

— Большая, — впервые за весь разговор улыбнулся Бейбут. — И тут же спохватился. Но я все равно вместе с вами к ней пойду. Я тут главный.

Игорь принял идею Тамары в штыки.

— Слушай, с какой стати я должен "окучивать" эту серую мышку, твою Олесю?

Собственно, иначе он и не мог сказать.

Но на самом деле, внутри, в душевных глубинах, недоступных Тамаре, эта идея ему очень даже понравилась. Получалось на редкость ловко: с тамариной подачи поухаживать за девушкой весьма недурной внешности. А если получится… Хм-м, если получится…

Если получится, всегда можно сказать: прости, милая, немного перестарался. Но ты же сама этого хотела. Ты же сама меня на нее натравливала…

Действительно, совсем неплохая идея. Но для вида, конечно же, нужно повозмущаться.

— Совсем стыд потеряла! Подсовываешь мне тут…

Тамара наивно повелась на его возмущение, начала уговаривать:

— Игорь, пойми! Нужно так. Ты же понимаешь, я люблю тебя. Но Астахов опять что-то подозревает, бурчит. Словом, чувствует, что здесь что-то не так! Нам надо развеять его сомнения!

— Да? И как же мы будем их рассеивать. То есть, извините, развеивать.

Может, еще что-нибудь прикажете? А не жениться ли мне на ней, чтобы успокоился Астахов?

— Игорь, перестань паясничать! Я хочу как лучше! И потом с тебя не убудет, если ты…

— …Если что… Ну говори, говори. Если я ее приобниму, да? Поцелую…

Как ты хочешь, чтобы я это сделал? Ты хочешь, чтобы Астахов видел, да?

Игорь порывисто обнял Тамару, крепко поцеловал ее. Но Тамара оттолкнула его и чуть не влепила пощечину.

— Только посмей…

— Что? — всерьез удивился Игорь.

— Только посмей обнимать и целовать ее ТАК!

— Так ведь я тоже этого не хочу!!!

— Игорь, я понимаю, но… Хорошо, прости меня…

— Понимаешь, мне не нравится, когда мне не оставляют выбора! И ты прямо буром прешь со своей идиотской идеей — сделать меня "женихом"!

Тамара расцвела:

— Да, милый, ты совершенно прав. Идея была абсолютно идиотской. Никому не позволю тебя целовать! Все — забудь.

"Тьфу, черт, — подумал Игорь. — Перестарался!" "Как же он меня любит!" — подумала Тамара.

Это хорошо, что Бейбут пошел вместе с ним к неизвестной пока Люците.

Вдвоем им будет проще как-нибудь проговориться, выдать себя.

Увидев девушку, Бочарников тут же отметил про себя: красивая, сильная, неглупая. Такая на многое способна. На мелких нестыковочках ее не поймаешь.

Тут сразу нужно крупный невод забрасывать.

— Скажите, Люцита, вы знали, что у вас хранится ружье?

— Да… Вернее, нет! Вернее, мне мама про него рассказала…

Вот это переплетение "да" и "нет" выглядело немного подозрительно. Но с другой стороны, любой человек, если его врасплох застать таким вопросом, начнет путаться. А то, что она сейчас застигнута врасплох, говорит в ее пользу.

— Значит, вы его не видели и узнать не сможете?

— Видела, но очень давно. Нет, узнать, наверное, не смогу… А может, смогу. Мама, думаю, точно сможет. А я… Понимаете, ружье — не девичьи игрушки.

— Согласен. Скажите, а где оно у вас хранилось?

— Вот здесь, в сундуке на самом дне.

— Проверьте, а вдруг мы ошиблись. Может, ваше ружье сейчас на месте.

Бейбут недовольно засопел. Ничего себе, а вдруг и вправду, это не их ружье.

Люцита полезла в сундук, начала поднимать вещи, добираясь до самого дна.

А Бочарников, тем временем, сделал два вывода. Люцита очень сноровисто углублялась в сундук. Так что насчет того, что она видела ружье "очень давно", пожалуй, приврала — это раз.

А вот искала она его честно, пожалуй, и вправду не уверена, что его там нет, — это два. Да и Бейбут еще фыркнул очень натурально, похоже, он всерьез поверил, что ружье может оказаться на месте, а значит, его табор потревожили зря — это три.

Люцита, в конце концов, закончила свои поиски:

— Нету ружья.

— Ну что ж. Выходит, мы не ошиблись. Скажите, пожалуйста, как вы думаете, как оно могло попасть к Максиму Орлову.

— Я не знаю… — на редкость искренне ответила Люцита.

— Как вы думаете, кто его мог украсть?

— Не знаю.

Тут Бейбут оживился, начал как-то усиленно сопеть, покашливать, стараясь привлечь к себе внимание.

Следователь развернулся к нему:

— Может быть, вы знаете, кто мог это сделать?

— Я тут кое-что вспомнил! Я видел этого… Орлова в таборе!

— Да. Как давно?

— Ой, трудно сказать, так все перемешалось, боюсь перепутать…

— Это хорошо. Это вы правильно сказали — дело серьезное, речь о жизнях идет. Ну как давно видели? Месяц назад, неделю, несколько дней.

— Несколько дней. А может, неделю… Нет, не месяц — точно! Неделю назад!

И тут Бочарников пожалел, что он разговаривает с Бейбутом и Люцитой вместе, а не по отдельности. Он-то надеялся подловить их на мимике, на реакции. А оказалось, нужно на фактах ловить.

— А вы, — следователь развернулся к Люците, — когда в последний раз ружье видели?

Люцита предпочла уйти от ответа:

— Да что ж я, по-вашему, только на это ружье и любуюсь. Говорю ж давно, не женские это игрушки.

— Хорошо, — Бочарников опять повернулся к Бейбуту. — А с кем вы Максима тут видели? Ну, к кому он в табор приехал?

Бейбут очень хорошо помнил, что Максим крутился возле палатки Рубины. Но тут уж в нем гордость взыграла: что ж он, как мальчик зеленый, все уж и так следователю на блюдечке выложил. А еще главный. Самому нужно отвечать за все. Самому!

— Не знаю, к кому он приезжал. Мало ли. Видел мельком — вот и все.

Бочарников с сомнением посмотрел на Бейбута, но дальше спрашивать не стая.

У каждого свои заботы.

Выставка открылась. Об этом сообщала огромная вывеска на фронтоне театра: Выставка-продажа картин художницы Светланы ФОРС. "Апология весны" Светка волновалась страшно. Ее трясло, как при сорокаградусном гриппе.

Ненадолго она успокаивалась, начинала благодарить Антона, называла его "Мой рыцарь". А потом опять скатывалась в противный липкий страх: а вдруг засмеют все ее творчество, скажут: мазня!

И Антону снова приходилось буквально за волосы вытаскивать ее из болота неуверенности. И тогда Светка начинала неслышно ходить вокруг картин, прислушиваясь, а вдруг кто проговорится? Но, увидев молодую художницу, все издалека улыбались, приветствовали ее, целовали в щечку, хвалили: "Так держать!"

"Ну вот, — говорил Антон. — Видишь, все в порядке. Всем нравится!"

Но Свету это совсем не успокаивало. "Они мне льстят! — отвечала. — Я же вижу, что у меня все — убогая мазня".

В общем, день получился чрезвычайно нервный. Вечером поехали в "Волгу", чтоб хоть немного расслабиться. И тут, как назло, обнаружился Форс. Увидев дочкину неуверенность, он, нет, чтобы поддержать, опять начал подшучивать.

Причем остроумно и очень болезненно.

Антон, как мог, парировал, защищая Свету. Только получалось не очень.

— Ладно, — сказал на прощанье Форс. — Дочь, ты не обижайся. Я ж любя!

Ну все, дети, пока.

Света обиженно промолчала.

— До свидания, Леонид Вячеславович! — попрощался за двоих Антон.

— Дочка! Не игнорируй папу, — шутя, возмутился Форс.

— А чего с тобой прощаться, — буркнула Света. — Все равно вечером домой придешь.

— Да в том-то и дело, что я в командировку уезжаю. Пока.

После этих слов сердце у рыцаря Антона сладко заныло.

А Света все никак не могла прийти в себя от переживаний.

— Антош, наливай!

Антон с готовностью налил очередную порцию шампанского.

— И себе сразу же! Я одна не пью!

— Я тоже один не пью.

— Давай сейчас выпьем за… ну я не знаю…

— Выпьем за твою смелость! — искренне сказал Антон.

— За смелость! Чокнулись, опрокинули.

— За успех! — предложил Антон.

— За успех! — согласилась Света.

— И за твой талант!

— За талант, это точно, — уже не совсем трезвым голосом сказала Света. — Потому что я не бездарь! Понимаешь? Я действительно талант. Это он, отец мой, бездарем меня называет. А зачем он так говорит, никому не понятно.

А я талант действительно. Мне знаешь, все об этом говорили.

— Правильно! — подтвердил Антон. Официант принес новую бутылку.

— Ой, какое вкусное все-таки. Сил нет!

— А ты знаешь, Светка, что я думаю.

— Знаю. Ты всегда об этом думаешь.

— Да нет, перестань, — рассмеялся Антон. — Мне кажется, он специально хочет тебя разозлить. Это у отца твоего стиль такой. Если ты сломаешься, уйдешь в быт, станешь обычной домохозяйкой, будешь мужа искать — это то именно, чего он хочет. А не сломаешься, выдержишь — станешь знаменитой художницей. Тоже неплохо.

— А я ему не верю, я ему не верю! — тараторила Света, глядя на пузырьки в бокале с шампанским.

— Да ты ему не верь, ты мне верь. Он просто хочет, чтобы у тебя упрямства побольше было!

— Правильно! А знаешь, Антоша, что мы сейчас сделаем? Мы сейчас выпьем шампанского. Этого замечательного нерусского шампанского. И выпьем за художников. За всех молодых художников, которые не бездари. Которых, знаешь, что ждет? Их ждет… гов-ло… голво… говоло…

Антон не растерялся и помог Свете донести до него свою мысль:

— Го-во-ло-кружительный успех.

— Точно. Успех! Успех, а не провал! Успех, Антоша! — и бедная Светочка чуть опять не расплакалась.

Домой приехали на такси. Была прекрасная лунная ночь. И замечательное опьянение от великолепного шампанского. Казалось, что все в мире устроено хорошо и правильно. И все люди — очень добрые. И весь мир — только ждет каждого твоего слова, чтобы замереть в радостном изумлении.

— "Куда идем мы с Пятачком — большой, большой секрет…", — напевала Света песенку Винни-Пуха.

— "…И не расскажем мы о нем. О нет, и нет, и…"

— И да, — невпопад закончила песню Света. — Да — ты мой рыцарь. Ты мой рыцарь… Ты мой…

— Ну подожди, ну подожди… Я еще не рыцарь. Антон накрутил воображаемые усы и взъерошил настоящие волосы.

— Все. Теперь — рыцарь. Целуй. Сюда — указал на щеку.

Но Света поцеловала его в губы. И он ее поцеловал. Кровь разлилась по телу.

— Подожди, подожди, — зашептала теперь уж Света. — Где же ключ от дома?

Нашла!

Антон поднял ее на руки, чтоб не споткнулась. И в таком виде Света открывала ключом двери. Было очень неудобно, но ужасно романтично.

— Как же мне хорошо! Мне так хорошо… — все повторяла Света. — Прямо не могу… И очень щекотно. Ты такой смелый, такой хороший, такой смешной…

Мне с тобой совсем ничего не страшно.

Антон бережно уложил ее на кровать.

— Лежать! Не шевелиться! — сказал строгим голосом.

— Что-о-о? — хотела возмутиться Света.

— Ничего, — нежно ответил Антон. — Просто я должен снять твои хрустальные туфельки…

Едва проснувшись, Кармелита сразу почувствовала, что должна поехать к Максиму. Она еще не понимала, зачем. Но твердо знала, что должна. Девушка сама сначала удивилась этому ощущению, этому непоборимому внутреннему призыву. Ведь еще только вчера вечером она была уверена, что ненавидит его, что никогда не сможет простить той непонятной мутной истории с побегом. А тут…

Процедурные формальности уладили очень быстро. И вот она уже стояла рядом с ним, напротив него, но не против него.

— Спасибо, что пришла, — тихо сказал Максим. — Как себя чувствует Миро?

— И ты еще спрашиваешь? Максим насупился:

— Никто не верит в мою невиновность. Даже ты… Еще вчера она бы повторила вслед за ним "Даже я". Но сегодня промолчала.

— Суд признает меня виновным. Кармелита опять не знала, что ему ответить.

— Ты знаешь, я хотел сказать тебе… — Максим замялся на мгновение. — Все у вас с Миро будет хорошо. Я желаю вам счастья…

— Спасибо… — наконец-то смогла ответить Кармелита.

— Если нам не суждено вдвоем… То… пусть хотя бы ты… будешь счастлива. Я бы никогда в жизни не позволил бы себе причинить тебе боль.

Он посмотрел на нее, глаза в глаза, в самую душу. И добавил:

— Потому что я люблю тебя!

После этого Кармелита ничего не помнила, как она вышла из милиции, как вскочила на Звездочку и умчалась куда-то в чащобу. А там, в лесу, она расплакалась, по-детски безнадежно.

Все вернулось. Она посмотрела в его глаза и по боли, растворенной в отчаянии, поняла, что он ни в чем, совсем ни в чем не виноват. Как она могла поверить, хоть на миг, на час, на день, поверить во все то, что наговорил о Максиме этот остолоп Антон.

Нет, это не он предал ее.

Она предала его. Какой-то шестеренке в душе надоело с болью проворачиваться. И она заверещала: "Максим — предатель! Максим — предатель!", чтоб хоть как-то выйти из замкнутого круга.

Она сама дала слабину и только поэтому согласилась на свадьбу с нелюбимым Миро.

И все это время сама себя обманывала, что все как-то сладится.

Нет, не сладится. Все вернулось. Все — как было. Только многократно хуже, потому что ее любимый в тюрьме, а жених — лежит с простреленной грудью.

Вот, чем обернулась для близких ее слабость.

Нет ничего коварней хорошего шампанского. Оно пьется, как сама радость, по странной прихоти судьбы обратившаяся в золотую, игривую жидкость.

Достаточно вечером хоть немного обмануться в истинном его смысле и содержании, и наутро ждет суровая расплата. Похмелье от шампанского такое же тяжелое, как от любого другого непомерно выпитого вина.

А еще нет ничего смешнее мужчины, впервые надевающего перед тобой брюки.

При этом он понимает, что смешон своей непривычной наготой. Оттого хочет казаться особенно ловким, мужественным. И поэтому путается в штанинах, скачет на одной ноге. В общем, выглядит, клоун клоуном.

Света смотрела на Антона и в наказание за вчерашнее счастье мысли были все больше смурные:

— Ну что, Антоша, наверно, на этом наши отношения можно считать законченными?

— Ты чего? — удивился Антон.

— Ничего… Классика жанра. Ты получил, чего хотел, а зачем я теперь тебе нужна? Да ладно… ты это так… ты уходи, я тебя не держу! Правда!

— Ты хочешь, чтобы я ушел? Ты жалеешь о том, что произошло, да?

— Я ни о чем не жалею! Просто я подумала, что теперь ты не захочешь меня видеть…

— Кто? Я?! Тебя?! Да ты что? Я столько в тебя вложил сил! А ты говоришь.

— Что вложил?

— Не что, а чего! Времени, труда. Да денег, в конце концов! Ты же знаешь, какой я меркантильный. Ты мне дорого обошлась! Свет, ну какой мужчина откажется от такой девушки?

— От какой такой?

— А вот такой!

Антон обнял ее, громко чмокнул.

— Ну что? Ты до сих пор хочешь, чтобы я ушел? Светка улыбнулась:

— Нет, уже не хочу, — и схватилась за голову. Антон осмотрел ее быстрым, понимающим взглядом:

— Ах, вот оно что! Во всем нужна сноровка, закалка, тренировка. Что, головушка болит?

— Угу, — беспомощно сказала Света.

— Тогда источник мрачных мыслей ясен. Как же выйти из этого затруднения?

— Как? — собезьянничала девушка.

— Вообще-то, как учат древние Гиппократы, подобное лечится подобным.

Света в ужасе покачала головой.

— Сам боюсь. А что делать? — трагически вопросил Антон.

— Нет, Антоша. Нет, умоляю — никакого шампанского.

— Конечно никакого шампанского. Только коньяк! Света в ужасе, на этот раз еще более притворном, спряталась под одеяло.

Пользуясь этим, Антон убежал на кухню. И через несколько минут вернулся с подносом в руках.

— Тадатам-татам! Ваш кофе! Света выбралась из одеяла:

— Антон, ты чудо. Спасибо… Послушай, а почему тут пять чашек. У нас тут что, еще кто-то есть.

— А ты начни пить, тогда поймешь.

Света начала пить и все не поняла, потому как не могла остановиться, пока не выпила три чашки.

— Антоша, а что за кофе такой особенный.

— Ну я же сказал. Коньяк!

Света запустила в него подушку. Антон поймал ее и галантно вернул на прежнее место.

— Не волнуйся, коньяк — только в качестве лекарства, буквально пару капель. И признайся — ведь помогло.

— Угу.

— Все. Собирайся — поехали на выставку. Пожинать плоды посеянного вчера успеха.

— Ага, — грустно улыбнулась Света. — Еще б найти, где мы его вчера посеяли.

Как же страшно и больно ехать к Миро. Как трудно говорить ему правду. И как тяжело ее не сказать.

Миро лежал в постели, увидев невесту, обрадовался. Но сразу же почувствовал ее состояние:

— Что случилось?

Кармелита присела рядом с ним, на кровать.

— Кармелита! Почему ты не смотришь мне в глаза?

— Я была у Максима.

— В тюрьме? — Да.

— Я не верю, что он в меня стрелял! Ты ему об этом сказала?

— Нет… Но он сказал мне… — Что?

— Мне это не удобно говорить…

— Жених и невеста должны говорит друг другу все.

— Поэтому мне и неловко.

— Кармелита, давай договоримся, что у нас с тобой не будет секретов.

Хорошо? Что он тебе сказал?

Кармелита отвела глаза.

— Понимаю… — сказал Миро. — Можешь не отвечать. Он сказал, что любит…

Кармелита кивнула головой.

— Что ты ему ответила?

— Ничего… Что я могла ему сказать? Я же тебя выбрала…

— А ты в этом уверена?

— Я дала слово, что выйду за тебя замуж…

— Мне нужно не слово… мне нужна ты…

— Я понимаю…

— Если ты выйдешь за меня только потому, что обещала, это будет несправедливо по отношению ко мне.

— Тебе нужен честный ответ?

— Конечно.

— Я не знаю, что ответить…

— Что ж! Спасибо за честность! Только… — Миро привстал, опершись на локоть. — Я так долго не смогу, Кармелита… Разберись в своих чувствах…

Пожалуйста!

— Миро, я же дала согласие на наш брак…

— Посмотри на меня, посмотри на меня! — властно сказал Миро.

Она поймала его взгляд.

— Понимаешь, сейчас у тебя еще есть время что-то изменить. А после свадьбы обратного ходу не будет.

— Миро…

— У нас нет разводов, так что, пожалуйста, подумай еще раз.

— Да я все время думаю! Мое сердце не слушает мой ум!

— Понятно… Значит, твой ум — мне, а сердце — ему..

— Что мне делать?

— Значит, нас опять двое, и ты снова не знаешь, с кем остаться? Тогда уходи! Уходи, мне от тебя ничего не нужно!

Кармелита ушла.

"Все вернулось…" — подумал Миро.

Антон уже пожалел, что они приехали на выставку. К Свете тут же вернулись все вчерашние психозы и фобии. Она пыталась подслушать, что о ней говорят другие. Но поскольку подкрасться незаметно ни к кому не удавалось, приходилось выслушивать хвалебные оды (в которые, впрочем, Светка все равно не верила). После этого подбегала к Антону и повторяла, как заведенная: "Я посредственность и бездарность. Я бездарность и посредственность".

А потом принесли свежий номер "Управского вестника". О выставке там было сказано очень даже неплохо: "Молодая прогрессивная художница вселяет надежду, что новое поколение живописцев вслед за ней оформит индивидуальный стиль и откроет свое, новое видение XXI века!".

Света вроде бы успокоилась. Но все испортил Форс (что за командировка?), ненадолго заскочивший на выставку. Он быстро просмотрел статью и деловито сказал: "Понятно. Джинса высшего качества! Знаем мы, как эти статьи заказываются…" После этого Антону, который действительно заказал и оплатил статью, захотелось дать Леониду Вячеславовичу по морде. Однако он сдержался.

На сказанном Форс не остановился. Деловито осмотрел картины и невинным голосом спросил: "Ну как? И много продали?". Света развернулась и убежала в туалет плакать.

— Леонид Вячеславович, зачем же вы так?

— Антон, что ты зарядил — "Вячеславович"? Зови меня просто — "Леонид".

А зачем — я тебе отвечу. Светка у меня оранжерейная. Боюсь я этого, понимаешь, боюсь. Если со мной что случится, сожрут же ее. С потрохами сожрут! Я-то ведь подзатыльники ей раздаю. А другие дубинкой лупануть могут, понимаешь.

Антон кивнул головой, он хорошо понимал, о чем говорит Форс. И во многом был согласен с ним. Вот только как, в свою очередь, объяснить, что регулярные отцовские подзатыльники именно в силу своей регулярности порой куда больней чужой дубинки?.. Уж он это по себе хорошо знал.

— А ты, Антон, вместо того, чтоб бегать сопли ей утирать, лучше б делом занялся.

— Это вы намекаете, что я на работе своей основной редко бываю? — подозрительно спросил Антон.

— Да нет, — ухмыльнулся Форс. — За этим пускай отец твой следит. У меня своих дел полно. Так вот, ты на несколько картин повесь картонки с такой симпатичной красной надписью "Продано".

— А это зачем? — удивился Антон.

Форс посмотрел на него, как на сумасшедшего:

— Антоша, ты чего-то с моей дочкой совсем мозги потерял. С одной стороны, мне это как отцу даже приятно. Но, с другой, именно как отца и тревожит. Что значит "зачем"? Люди — стадо. Увидят, что кто-то купил, глядишь, и найдется пара идиотов, которые эту мазню приобретут за свои кровные. Ну ладно. Пошел я. Дела у меня серьезные. А ты тут делай, чего советуют.

Антон повесил таблички "Продано". И должен был признать, что после этого вся выставка действительно стала смотреться иначе, солидней как-то. Правда, когда Света вышла из туалета зареванная, сначала обрадовалась. Потом, узнав правду, опять чуть не расплакалась и змеиным шепотом потребовала "прекратить всю эту комедию". Еле успокоил.

И тут Антона посетила одна действительно гениальная мысль. Да что он волнуется, заглядывает, как собачонка, в глаза каждому потенциальному покупателю. Есть у него один хорошо знакомый коллекционер живописи, Астахов Николай Андреевич. Он, если хорошенько попросить, вряд ли откажется приобрести пару картин начинающей художницы.

Сразу с выставки Форс поехал к своему подзащитному. С Максимом разговаривал примерно в том же тоне, что с Антоном и Светой:

— Ну-с, молодой человек, чем порадуете?

— Ничем… — угрюмо ответил Максим.

И Форс понял, что здесь нужно будет общаться как-то иначе.

— А как же с предложенной мною линией защиты?

— Я не думал об этом.

Форс поднял удивленно бровь. Этот чисто адвокатский мимический прием у него давно был хорошо отработан.

Но на Максима мимические упражнения собеседника не подействовали.

— Для меня этот вопрос решен! Наговаривать на себя я не собираюсь. Я не стрелял. То же самое скажу и на суде.

— Та-а-ак! Хорошо, тогда я буду говорить только сухими фактами. Разница между умышленным убийством и убийством в состоянии аффекта составляет 5 тире 8 лет! Вы в курсе?

— Я в курсе.

— Не велика ли цена за удовольствие сказать "правду"?!

— Я так решил, я так сделаю!

— Лежа на нарах, если нары, тебе, конечно, еще достанутся. Так вот, лежа на нарах, Максим, ты поймешь, каким был дураком!!! Но будет уже поздно!

Максим отвернулся.

— Я так понимаю, твое упрямство объясняется только одним: желанием не уронить себя в глазах твоей девушки!

— Моя девушка, Леонид Вячеславович, здесь ни при чем! Тем более… Она не моя девушка.

— Вот именно! — обрадовано сказал Форс. Шутки, ирония — первый признак морального выздоровления. — Кармелита для тебя и так уже потеряна. Так зачем же ты из-за нее свою жизнь ломаешь?

— Неужели вы не понимаете, что она и так уже сломана…

— Милый мой, ты еще настоящей ломки не знаешь. Ты же еще настоящей тюрьмы не нюхал! Там ведь год — не за два, и не за три, а за все десять лет идет!

— Ну идет и идет.

— Да тебе не о ней, дурак, а о себе думать надо! Боишься, Кармелита на тебя не взглянет, если ты свою вину признаешь?

— Она и так не взглянет.

— А если ты лишнюю "десяточку" там прозагараешь?! А? Тогда тем более можешь о ней забыть!

— Очень хорошо! Я для этого туда и собираюсь! Там будет достаточно времени, чтобы забыть!

— Тьфу, — в сердцах сплюнул Форс. — Тебе свою шкуру спасать надо, а не об этой девчонке думать.

— А вам, знаете, что надо?

— Что? — иронично уточнил адвокат.

— Вам не меня тут окучивать надо, а факты, меня оправдывающие, искать.

Может, заодно, и преступника настоящего найдете!

Форсу было что ответить.

Только какой смысл спорить с наивным дилетантом?..

А в это время Рыч сидел в охранной будке и не знал, что делать. Покрутил свои мысли так и этак. И в конце концов решил пойти к Баро, выложить все, что хотел.

— Баро! Простите, я…

— Что я? — Зарецкий отложил документы в сторону и посмотрел на него.

— Не сердитесь, Баро! Я хотел…

— Да что случилось? Что ты мнешься, как девочка? Что-то с Кармелитой случилось?!

— Нет! С Кармелитой все, слава богу, в порядке!

— Ну тогда говори!

— Я не все рассказал о покушении!

— Ах, вот что? Ты что-то видел, когда гаджо стрелял в Миро, и не сказал мне об этом?

— Я не то, чтобы не сказал… я соврал…

— Очень хорошо. Теперь колись: что ты еще видел?

— Я видел, что, когда прогремел выстрел, у гаджо не было в руках ружья.

— Ты хочешь сказать, что в Миро стрелял кто-то другой?

— Этого я не знаю. Никого другого я тоже не видел… Но, когда я подбежал, гаджо стоял рядом, и только потом взял ружье, ну а потом уже и все наши подбежали.

— Значит, ты знал, что Максим не стрелял в Миро, но всем сказал, что именно он его ранил. Так?!

— Да.

— Зачем ты это сделал?!

— Неужели не ясно. Он мой враг. И ваш враг. А от врагов нужно избавляться, разве не так?

Баро замолчал. Чего он еще хотел. Сам ведь натравливал Рыча на Максима.

— Хорошо. А почему ты раньше, когда уже все успокоилось, не рассказал мне правду?

— Да у вас, Баро, и так дел много.

— А почему сейчас сказал?

— Да потому что вы хозяин. И решение принимать вы должны.

— Хорошо, Рыч. Спасибо. При всех недостатках ты хороший охранник. Ты прав. Я буду принимать решение. И я буду за все отвечать.

Когда Рыч ушел, Баро надолго задумался, что же теперь делать. И что меняет эта новость. Максим, может быть, и не так плох, по крайней мере, не убийца. Хотя мнение о нем уже настолько плохое, что один факт мало что меняет.

И все же Тамара не успокоилась. Она обязательно должна была что-то придумать, чтобы отвлечь Астахова, вызвать его ревность, но как-то иначе…

И Тамара придумала. Поход в ресторан. Просто невинный поход Игоря и Олеси в ресторан. Им ничего играть не нужно. А Астахову достаточно будет посмотреть в спину двум людям, уходящим по улице. Воображение само все дорисует.

Игорь, конечно, повозмущался немного. Но потом, когда узнал, что "ресторан" не настоящий, а сугубо условный, выглядел очень расстроенным.

"Скотина, ему б только с чужими бабами шляться", — подумала Тамара.

И Олеся подозрительно выспрашивала насчет этого похода: "Но у нас ничего не будет? Но у нас ничего не будет?" Конечно не будет, дурочка. Кто ж тебе позволит? Строит тут из себя недотрогу.

В общем, все было устроено в лучшем виде. Игорь пришел вечером к Астахову отпросить Олесю с работы. Заодно опять спросил, не наступил ли час прощения. Тот, конечно же, отказал.

Игорь и Олеся вышли вместе. Перед этим Игорь галантно помог ей одеться.

Тамара с трудом перенесла это зрелище, а потом с грустью смотрела в окно, как они идут под ручку.

Незаметно в комнату вошел Астахов.

— А что это мы там высматриваем?

Тоже взглянул в окно, увидел уходящих Игоря и Олесю.

— А-а! Любуешься чужим счастьем. Странная пара, ты не находишь?

— Сердцу не прикажешь… — ответила Тамара, скорее, самой себе, чем ему.

— Знаешь, он пригласил ее в ресторан отметить какое-то событие. Я отпустил Олесю. Ты не возражаешь?

— Нет — завидую, — совершенно искренне ответила Тамара.

Астахов понял ее совершенно неправильно.

— Как? Моя жена не любуется чужим счастьем, а завидует ему?

— Просто они сейчас так хорошо смотрятся. Романтично…

— Так! Понятно, пошли!

— Куда?

— А тоже — в ресторан, вслед за ними! Устроим романтический ужин при свечах!

Игорь и Олеся дошли до угла и разошлись в разные стороны.

Баро не знал, как распорядиться новостью, неожиданно свалившейся на него. До сих пор он был абсолютно уверен в том, что стрелял Максим. Но теперь…

Рыч видел только то, что Максим схватил брошенное ружье. А может он, Максим, сам его бросил, а потом поднял. Нет — ерунда. Если убийца бросает ружье, он тут же убегает. Так мог поступить только бестолковый случайный свидетель.

Что ж, Максим — не убийца. И что это меняет? Его выпустят на свободу, и он опять будет путаться под ногами. Сбивать с толку его девочку, его Кармелиту. Максим Орлов — это просто какое-то горе семьи Зарецких. С ним нужно как-то бороться. Но как? Трудно честно победить человека без чести…

И тут Баро пришел к выводу, столь же простому, сколь и очевидному. С человеком без чести, нужно и бороться бесчестно. Максим сам загнал себя в эту тюремную ловушку. И раз он в ней оказался, глупо дать ему безболезненно выбраться оттуда.

В кабинет зашла прибраться Земфира. Баро остановил ее, посадил напротив себя, поделился своими мыслями (очень ему нужна была сейчас поддержка). Но женщина не поддержала Рамира. Тогда Зарецкий разозлился, велел ей уходить в свою комнату.

И еще раз проговорил сам с собой все свои мысли. Найдя их безошибочными, позвал Кармелиту.

Разговор с ней начал аккуратно, можно даже сказать — добродушно.

— Как дела, дочка! Была в таборе?

— Да, папа.

— Виделась с Миро? Как он?

— Ничего, уже лучше. Бабушка сказала, что он скоро ходить сможет.

Баро подмигнул заговорщицки:

— Хорошая новость! Значит, скоро быть свадьбе? А? Дочка?

Кармелита не сразу ответила. Да и ответила невпопад:

— Пап, знаешь, я тут одну важную вещь поняла…

— Говори! — напрягся Баро.

— Я была на свидании у Максима.

— Ну и?.. — напрягся Баро еще больше.

— Я поняла, что он действительно ни в чем не виноват. Он не стрелял в Миро! Ты что хочешь со мной делай, но я ему верю!

— Это все? — выжидающе спросил Зарецкий.

— Нет, папа. Нет…

Чувствовалось, что Кармелите трудно произнести то, что она хочет сказать.

— Понимаешь, папа… Еще я поняла, что… Что я не люблю Миро настолько, чтобы стать его женой…

Вот! Приблизительно этого Баро и ждал. Все возвращается на круги своя.

Снова дочь не хочет прислушиваться к своему рассудку, и в который раз готова выставить себя и его, Зарецкого, на посмешище.

Нет!

Этого больше не будет.

Хватит жалости, хватит отцовской мягкотелости. Отец — это не только отец. Отец — прежде всего мужчина!

— Я знаю, дочка. — Что?

— Я знаю, что стрелял не Максим.

— Так ты знаешь, что он не виновен? — Да.

— Давно?

— Недавно.

— Папа… ну так пошли быстрее в отделение милиции. Надо следователю рассказать! Ну пойдем… Я с тобой!

— Подожди, дочка.

— Пап, ну чего ждать? Чем скорее мы расскажем, тем быстрее Максима отпустят.

— Кармелита! Успокойся. Успокойся и послушай меня. Есть свидетель, который видел, что Максим подошел к ружью и схватил его уже после выстрела.

— Хорошо. Еще лучше.

— Я готов предоставить следствию свидетеля, но не ради этого…

Максима, а ради тебя.

— Подожди… Я что-то не понимаю, что ты имеешь в виду…

— Этот свидетель выступит только в том случае, если ты выполнишь одно мое условие…

— Какое… условие?.. — растерянно спросила Кармелита.

— Светка, танцуй! — сказал Антон, найдя Свету в скверике возле театра.

— Что такое?

— Что-что? Едет главный ценитель живописи города Управска.

— Кто?

— Николай Андреич Астахов в пальто!

— Что, правда? — Света очень обрадовалась.

В городе все хорошо знали, что картины — пунктик Астахова. И его дом до сих пор не ограбили только потому, что боялись связываться.

Но тут же Света подозрительно спросила:

— Это, небось, ты упросил его приехать.

Антон промолчал. По большому счету, именно так все и было. Отец, в кои-то годы выбравшийся с мамой в ресторан, совсем не горел желанием быстро сворачивать ужин и мчаться на какую-то сомнительную выставку. Но что поделаешь, когда сын так упрашивает!

— А вот и папа! — гордо сказал Антон. — Все, хватит ныть, пошли встречать.

— Не нужно встречать.

— Что, боишься?

— Нет, просто пусть он сначала походит, посмотрит… А потом уж мы поговорим.

Антон прикинул и решил, что так, действительно, будет лучше.

Света наблюдала за Астаховым издалека, вздрагивала от каждого его жеста.

У Антона сердце сжималось от жалости. И, в конце концов, он предложил прекратить эту пытку, пойти к Астахову и прямо спросить о его впечатлениях.

Подошли. Николай Андреевич, заложив руки за спину, стоял твердо, как скала. Парочка не решалась отвлечь его от созерцания. Ждали, пока сам развернется.

И вот Астахов наконец повернулся. Увидев Свету, чуть смутился, но быстро взял себя в руки:

— Благодарю вас, Светлана, я получил истинное удовольствие.

— Да, правда? Вам действительно что-то понравилось?

— М-м-м. Знаете, довольно зрелые работы. Я рад, что у нас в Управске появился художник, который отважился на персональную выставку.

— Вы знаете, я бы сама не отважилась. Это все ваш сын — Антон. Это он отважился. Он все сделал.

— Что ж ребята, я рад за вас. А теперь я прошу прощения, мне пора. До свидания!

— До свидания! — сказала Света.

— Пока! — крикнул вдогонку Антон. Света состроила недовольную мину.

— Ты чего? — удивился Антон. — Ему же понравилось!

— Знаешь, Антон! Я думаю, если бы ему понравилось, он бы сразу что-нибудь взял. А он ничего не купил.

Антон чуть не взвыл от усталости, надо же, никогда не думал, что делать добро так трудно.

— Подожди, не суетись. Я же вижу, ему понравились несколько картин…

Только ему нужно время, чтобы подумать. Понимаешь, коллекционеры так сходу ничего не покупают. Тем более, молодых, неизвестных авторов.

— Ты думаешь? — с надеждой спросила Света.

— Уверен. Жди меня вечером в своей студии.

Баро было трудно ответить. Ему вообще тяжело разговаривать с дочерью на эту трудную для всех тему. Но другого выхода он не видел.

— Я не выставлю своего свидетеля в защиту Максима до тех пор, пока ты мне кое-что не пообещаешь.

— Что?

— Ты должна дать мне слово, поклясться именем матери, что когда Максима выпустят на свободу, ты никогда его не увидишь.

— Как?

— Очень просто. Ты выйдешь замуж за Миро и своего гаджо забудешь навсегда.

Кармелита с удивлением посмотрела на отца.

— Папа, ты шутишь?

— Нет, Кармелита, я говорю серьезно.

— Ты не можешь со мной так поступить… Ставить такие условия.

— Почему?

— Потому что это бесчеловечно!

— Я делаю это для твоей пользы. Я должен защитить тебя от тебя же самой… Так ты даешь мне слово? Ты принимаешь мои условия?

— Да какие условия! Ты должен безо всяких условий пойти и сказать на суде, что у тебя есть свидетель в защиту Максима!

— Да?! И как только его отпустят, ты опять начнешь бегать к нему в гостиницу?!

— Папа! Неужели не понятно? Я сейчас говорю о другом.

— О чем же?

— Если Максим не виновен, то тот, кто стрелял в Миро, сейчас на свободе. И почему за этого другого должен отвечать именно Максим?

— Для меня это не имеет сейчас никакого значения. Мне важна твоя репутация. И я ради этого сделаю все.

— Даже пойдешь против собственной совести?

Баро промолчал, но молчание это было утвердительным.

— Папа! Ты же всегда говорил, что надо действовать по справедливости.

— Хватит, Кармелита. Ты готова принять мое условие?

— А если я откажусь?

— Что ж, это будет твой выбор! И еще — не смей никому говорить о том, что я тебе сейчас сказал. Учти, я откажусь от всего, и ты просто опять выставишь себя на всеобщее посмешище.

Антон приехал совсем быстро. И очень вовремя. Света уже была в полной боевой готовности, вертела в руках нож, решая с какой своей картины начать художественную резню.

— Светка, пляши! Да не так, как в прошлый раз, теперь по-настоящему!

Света с сомнением повертела нож в руках.

— Да, да, — почти серьезно продолжил Антон. — Давай, танец с саблями!

Антон напел мелодию Хачатуряна. И Света сделала в такт несколько движений (довольно соблазнительных).

Лишь после этого Антон вытащил из-за спины бутылку шампанского и торжественно провозгласил:

— Светка! Я же тебе говорил, что наша возьмет! Папа запал на твои картины.

— Правда, что ли? Подожди, ему правда понравилось?

— Да не то слово, понравилось? Он просто в восторге! Мало того, он никак не мог выбрать, метался между двух картин.

— И что?

— И в итоге купил обе! — крикнул Антон, открывая шампанское.

— Две?! Мои? Астахов?!

Антон утвердительно кивнул головой.

— Антошка! Подожди, а какие? Какие? Тут Антон чуть сплоховал, замешкался.

— Ну те помнишь, которые висели на кухне. Как же они называются, не помню.

— "Оранжевая буря" и "Галлюциногенный сон космического туриста"!

— Точно!

— Ее! Классный выбор! Потрясающе. Вот что значит, коллекционер. Это же мои любимые работы! Понимаешь?

— Еще бы! Тащи бокалы. Это дело надо отметить. Бокалы были быстро найдены, быстро наполнены. И еще быстрее опустошены.

— А теперь — второй акт! — сказал Антон. — И швырнул на диван стопку денег.

— Это что?

— Это за прекрасную ночь, проведенную с тобой! — с ухмылкой сказал Антон.

Светка открыла рот, да так и не нашла, что сказать.

Антон бросился ее обнимать:

— Светка, дурочка. Ты что, шуток не понимаешь? Это же за две твои картины. Как там… "Оранжевый галлюциногенный сон космического туриста во время бури".

— Да, Антоша, извини. Я чего-то с этой выставкой совсем…

— Вот и я говорю: "Совсем!" Я ей деньги за картины принес, а она "За что?". Тоже мне — Таис Афинская…

— Антон, брось трепаться. Мне не нравятся шутки в этом направлении.

— Договорились. Давай шутить в правильном направлении.

— Нет, давай серьезно. Как ты думаешь, а куда он их повесит?

— Кого?

— Не кого, а что! Картины!

— Я думаю, в гостиной. Чтобы, когда люди входят, они сразу могли их увидеть.

— Слушай, а можно будет… ну, хоть один разочек на них посмотреть. Я никогда не видела свои картины…

— Ни разу?

— Антон! — Света обиженно надула губы. — Правда, ни разу не видела, как они висят где-то еще, кроме моего дома.

Антон прикинул про себя: придется еще немного посуетиться и убедить кое в чем папочку. Но ничего — получится, дожмем.

— Об чем речь? Конечно, посмотрим!

А Света тем временем думала о чем-то своем. Наконец она набралась решимости и спросила.

— Антон, а… папа у вас иногда бывает?

— Мой папа, — шутливо переспросил Антон. — Почти всегда бывает!

— Да брось ты шутки свои дурацкие. Я о своем папе спрашиваю.

— Хм-м. Ну конечно бывает. И частенько. Света заискрилась от радости:

— Дважды — ее! Значит, он увидит мои картины и поймет, что я — настоящий художник!

А Форс в это время был совсем в другом доме — доме Зарецкого. Вел свою адвокатскую работу. Для себя он совершенно четко разделил эту поездку на две части.

Земфира крепко разозлилась на Баро. Настолько, что бросила работу по дому и уехала в табор. До чего же он дошел — ее сильный и умный Рамир. Мало того, что решил сподличать, так еще и рассказал об этом ей. Ну конечно, самому-то на сердце трудно держать такое…

В таборе Земфира первым делом пошла в свою палатку — давно дочку не видела.

— Мамочка! — бросилась ей навстречу Люцита. — Я так соскучилась по тебе!

— Здравствуй, здравствуй, доченька…

— Совсем про меня забыла.

— Что ты, дочка. Все время помню.

— Ага. Приходишь только, когда что-то происходит. Что на этот раз?

— Так, ничего, — Земфира постаралась уйти от вопроса.

— Нет, говори. Что не так? Говори.

— Понимаешь, там у Баро неприятности. И у Кармелиты горе, — неосторожно сказала мать.

Лицо Люциты окаменело, она отстранилась от матери.

— Ах, вот как. Получается, Кармелита у меня не только Миро отняла, но и родную мать… — с горечью выговорила Люцита.

— Не правда. Ты — моя дочь и навсегда ею останешься. Но Кармелите сейчас очень тяжело. Ей нужна поддержка.

— Конечно. У Кармелиты горе. Кармелите тяжело. Кармелите нужна поддержка. А где Люцита, мам? Где? У меня, значит, счастье, мне легко. И поддержка мне не нужна. А Миро сейчас вообще лучше всех. Он еле выжил. А где его дорогая невеста? Почему не она днем и ночью у его постели?

— Даже если она не рядом с Миро, она все равно за него переживает…

— Да, сидит у себя в Зубчановке, во дворце, льет крокодиловы слезы. Нет чтобы, здесь, в таборе, около раненого. И ведь все равно он по ней сохнет…

Люцита скривила лицо, как обычно бывает перед большими слезами.

Но сдержалась, не заплакала, обняла мать., - Мама, не обижайся на меня, просто я плачу, потому что мне обидно, ты совсем про меня забыла. И из-за Миро тоже, ну ты понимаешь.

Земфира погладила ее волосы.

— Я не забыла тебя, доченька. Я пришла к тебе с новостью…

— С какой?

И тут Земфира вспомнила, как Баро просил ее молчать насчет свидетеля.

Что же делать: сказать об этом Люците или нет?..

Эта девчонка поддерживает Максима в его глупом упрямстве. Ну что ж, тем хуже для них! Форс вошел в кабинет Баро, уже хорошо зная, что будет говорить и как представит ему всю ситуацию.

— Ну как дела с Орловым, Леонид?

— Баро! Для вас все отлично.

— Ну расскажи. Я так отвык от хороших новостей, что просто жажду послушать, что же там — "отлично"?

— Парень идет в несознанку. Поэтому ему вполне могут дать лет десять.

— Постой, — удивился Зарецкий. — Я думал — ты адвокат. И в твоих интересах защищать своего клиента.

— Так я ведь, Баро, и о ваших интересах не забываю.

"Да, — подумалось Зарецкому, — Хорошие же люди меня окружают. Один видел, что стрелял совсем не тот, кого он обвинил, причем сделал это для меня. Второй защищает парня так, чтобы ему дали побольше. Славная компания!"

— Да, Форс. Если что, я теперь десять раз подумаю, прежде чем нанимать тебя своим адвокатом на суде.

— Уверяю вас, — рассмеялся юрист. — Если я буду представлять ваши интересы — до суда дело не дойдет.

— Скажи, Форс, а если найдется свидетель, который сможет предоставить алиби Орлову, чем все закончится?

Форс насторожился.

— Ну есть разные сопутствующие факторы…

— А скорее всего, что будет?

— Скорее всего, парня отпустят, а дело отправят на доследование.

— Что, совсем отпустят?

— Под подписку о невыезде. Орлов был на месте преступления и, вполне возможно, является соучастником… А у вас что, есть такой свидетель?

— Нет, — ответил Баро не раздумывая. — Так, просто спросил. Считай, что этого разговора не было.

Земфира твердо решила не нарушать слово, данное Зарецкому, но Люцита так жалобно на нее смотрела… И материнское сердце не выдержало.

— Знаешь, дочка, очень может быть, что Кармелита все же вернется к своему Максиму.

— Как это? Ведь он же в тюрьме.

— Пока в тюрьме. Но… Послушай, дочь, поклянись памятью умершего папы, что ты никому не расскажешь.

— Клянусь, — сходу сказала Люцита.

— Так вот, у Баро есть свидетель, который может подтвердить невиновность Максима.

Но Люцита отреагировала совсем не так, как ждала Земфира. Она почему-то испугалась:

— Кто-то видел, как стреляли в Миро? — Да.

— Кто?!

— Не знаю. Баро не говорит кто. Ну а ты-то что так волнуешься?

— Мама, неужели ты не понимаешь. Если решат, что гаджо невиновен, то следователь опять начнет приставать со своими дурацкими вопросами… Насчет нашего ружья.

Тут уж Земфира переполошилась:

— Какой следователь? Он что, уже разведал, что это наше ружье?

— Так ты ничего не знаешь?

— Нет.

И Люцита поведала матери о том, как приезжал следователь Бочарников, о том, что спрашивал.

— И что с того, что ружье наше? — сказала Земфира. — Его кто угодно мог взять. Ведь так?

— Да, конечно…

— Хотя, как ни крути, неприятно все это. Из нашего ружья — и в Миро.

Ведь это же подарок самого Бейбута. Получается, что из отцовского подарка могли застрелить сына…

Земфира опять надолго задумалась.

— Мама, мам! — окликнула ее Люцита. — Так что же насчет этого свидетеля.

— Да все то же, дочка. Сама додумай. Максима выпустят из тюрьмы.

Кармелита опять беситься начнет, того гляди, от свадьбы откажется. И Миро будет свободен.

— Знаю я эту Кармелиту, она снова и Миро, и своему гаджо будет голову морочить.

— Зря ты о ней так. Она сама страшно от всего этого мучается.

— А я тут, мама, жизни радуюсь!

— Успокойся, Люцита. Я в том доме живу. Я вижу, как ей больно. Она не сможет правду скрывать, сама Миро обо всем расскажет. Если уже не рассказала.

Сразу же от Зарецкого Форс, посмеиваясь своему цинизму, поехал к Астахову. По дороге оценивал ситуацию, раскладывал мысленные пасьянсы.

Интересно, что это у Баро за история со свидетелем. В самом деле есть такой.

Или так — пустые слова. А может быть, Зарецкий просто зачем-то прощупывает своего верного (или неверного) Форса.

Дорога пролетела незаметно. Вот и кабинет Астахова.

— Здравствуйте, Николай Андреевич.

— Привет, Леонид, проходи. Был тут на выставке твоей дочери.

— Я тоже имел удовольствие посетить. Ну и как? Только откровенно, без экивоков.

— Ну… В целом, так — неплохо…

— А по-моему, — прервал его Форс. — Ужасно!

— Ну, почему, смело, смело…

— Что именно?

— Хотя бы то, что она решилась открыть эту выставку.

Форс улыбнулся, оценивая дипломатические способности своего шефа, заказчика и коллеги в одном лице.

— Эх, Николай Андреич, так ведь и в этом ее заслуги нет. Это все ваш Антон организовал.

Тут уж Астахов улыбнулся. Не так уж часто хвалят его сына. Хотя, честно говоря, в последнее время все чаще. Впрочем, хватит почивать на отцовских лаврах.

— Ладно, давай к делу. Что с Максимом?

— Ничего нового… Ему светит большой срок. Но он упорствует и ни в чем не признается.

— А что ты предпринимаешь?

— Я предлагаю ему признать свою вину, а потом списать все на состояние аффекта.

— То есть ты хочешь, чтобы он признался, что стрелял. То есть совершил преступление.

— Да, но согласитесь, это сейчас единственный выход. Все складывается против него: улики, показания свидетелей…

— Рискованно, черт возьми. Рискованно. А если этот твой гениальный "аффект" не сработает. И ему впаяют на всю катушку. Что тогда? А?

— Ну, Николай Андреич… Абсолютные гарантии давал только Госстрах. И то лишь до 91-го года. Но шансы, что все получится, высоки.

— Страшно так рисковать, Леонид. Страшновато. Загубим парня. Потеряем.

Форс, ты же классный адвокат. Постарайся сработать надежно. Найди улики, показания свидетелей, ошибки следствия, все что угодно, но вытащи Максима!

Денег не жалей. Понял?

— Понял. Особенно мне последний пункт понравился.

На прощанье оба рассмеялись.

Признаться, последнее время Тамара сама себе стала противна. После той истории с блузкой все у нее пошло наперекосяк. И отношения с Игорем, и с мужем. Да тут еще эта Олеся под ногами путается.

Казалось бы, вся фиктивная история с походом Игоря и Олеси в ресторан прошла на ура. Так нет же. Глупому женскому сердцу опять было неспокойно.

Тамара подробно представляла, как Олеся и Игорь идут в ресторан. Пьют, танцуют. Затем он везет ее к себе домой. А потом… Тут Тамара начинала скрипеть зубами от злости и ревности.

Пыталась удержать в себе эту ревность, но никак не получалось. Как только Олеся попадалась на глаза, мерзкие сцены опять всплывали перед глазами. И бороться с этим было невозможно.

В конце концов, не сдержалась, пристала к Олесе, отчего та вызывающе ведет себя с Игорем, вечно глазки ему строит. Девушка долго отмалчивалась.

А потом отмахнулась:

— Да отстаньте вы со своим Игорем! Если хотите знать, ваш Игорь тут как-то между делом предлагал мне более близкие отношения.

— Что? — зашлась в гневе Тамара и не нашла ничего лучшего, чем просто привычно нахамить. — А ты в зеркало на себя давно смотрела?

— Причем здесь это. Вы лучше подумайте, зачем мне лгать.

— Уходи, — только и смогла сказать Тамара.

Грохот — на весь дом. Работать — невозможно. А тут — срочная встреча с Зарецким. Астахов выскочил в гостиную. И не знал радоваться или огорчаться той картине, которую увидел. Антон откуда-то далеко из семейных запасников достал дрель и что есть силы долбил стенку. Стенка не сдавалась так просто.

Но и Антон старался.

— Сынок! — позвал Астахов.

В сверлильном шуме работник его не услышал. Тогда Николай Андреевич подошел поближе и похлопал по плечу.

Антон развернулся:

— Что, папа?

— На кого работаешь, сынок?

— На тебя, отец, только на тебя! Вот, хочу украсить твою гостиную картинами молодой талантливой художницы, — Антон махнул рукой в сторону картин, в ожидании лучшей участи прислоненных к стене.

Астахов критически посмотрел на холсты в рамках. Нет, Света — замечательная девушка, но живопись ее… Мягко скажем, пока еще далека от совершенства. Детская бравада, выпендреж, претензии на глубину и ничего больше. Души нет, боли, силы… Кроме того, не хватает и школы, мастерства.

В итоге получается один большой разноцветный пшик.

Антон же работал на редкость ловко, быстро. И уже вворачивал шурупы.

— Сынок, я надеюсь, это здесь ненадолго? — забеспокоился Астахов.

— Папа, ну… на месяц. Астахов скривился.

— На недельку.

Отец отрицательно покачал головой.

— Па! Ну что ж ты меня без ножа режешь! Будь милосердным. Один день.

Николай Андреевич кивнул головой. И невольно залюбовался тем, как ловко и воодушевленно работает Антон:

— Да, сынок, я смотрю, Светлана произвела на тебя сильное впечатление.

Давно я не видел, чтоб ты так старался.

— Брось ты, папа. По-моему, очень даже неплохие картины.

— Ну, значит, я ничего не понимаю в живописи. Антон остановился. И очень серьезно спросил:

— А что, папа, настолько плохо?

— Картины замечательные. Только гостиную они уродуют. А если серьезно… Понимаешь, сынок, они даже не плохие…

— Ну вот, — воодушевился Антон. — А неплохие — это значит, хорошие!

— Нет, ты недослушал. Они даже не плохие, они просто никакие.

Понимаешь. Их, этих картин, как акта искусства просто нет. И все. Так что не нужно обманывать себя и свою знакомую. Светлане посоветуй заняться чем-то другим. Она девочка вроде неплохая. То есть хорошая. И только время зря тратит. К тому же больней потом будет разочаровываться.

Антон сник:

— Ладно, папа. Ну денек пускай повисят.

— Денек — пожалуйста. Но не больше. Это было бы кощунством по отношению к висящим здесь Шишкину и Врубелю. Я пошел. Из-за тебя, правда, не успел подготовиться к деловой беседе.

— С кем?

— С Зарецким.

— О! Отлично! Передавай ему привет от Антона Астахова.

— Хорошо, передам, — улыбнулся Николай Андреевич. — Кстати, Антон Астахов? А не слишком ли ты увлекся выставкой Светланы. Как там с моими поручениями? Что там с автосервисом?

Антон стушевался, второй раз за разговор:

— Папа, честное слово, делается. Доделывается. В общем, я все сделаю.

Обещаю!

Тамара почти успокоилась, пока добралась до автосервиса. На каждом перекрестке ей хотелось развернуться и вернуться домой. Но она понимала, что так будет больнее. И все же приехала к Игорю.

Он был в грязной спецовке — возился с какой-то машиной. Обрадовался ее приезду, попытался обнять. Тамара шарахнулась от него.

— Осторожно! Ты грязный.

— Брезгуешь, — обиделся Игорь. — Типа рабочий класс не годится в любовники…

— Не говори ерунды, Игорь.

— А что же говорить, Тамарочка, если ты скоро об меня ноги вытирать начнешь. Я, извини, молчать не привык!

— Ага, То-то я и гляжу, что ты слишком много болтаешь. Скажи, только честно. Ты предлагал Олесе близкие отношения?!

— Тома, я не узнаю, что за бездушный стиль: "близкие отношения". Есть столько прекрасных русских слов: любовь, секс…

— Прекрати! — взвизгнула Тамара. — Перестань! Я тебя серьезно спрашиваю. Предлагал?

— Ничего я ей не предлагал! Я с ней вообще общаюсь исключительно по твоему наущению. И говорю первое, что приходит в голову.

— А ты, я смотрю, наглеешь.

— Нет, это ты наглеешь. Тебе плевать на то, в какой я ситуации остался.

Когда был нужен, "Игорек, Игорек". А теперь? Может, наш с тобой роман затянулся?

— Так ты решил завести новый?

— Ничего я не решил. Но это пока. Хотя ты правильно заметила, быть женихом Олеси мне даже понравилось.

— Что-о-о? Ах ты, скотина.

— Это я скотина? Да святее меня не найти. По первому зову прибегаю. Как только у тебя что-то где-то зазудит.

— А я к тебе не прибегаю?

— А ты не сравнивай нас, не сравнивай.

— Почему это?

— Да потому! Ты всегда в выигрыше — 2:1. У тебя два мужика, а у меня только ты, одна. Ты каждую ночь спишь рядом с мужем!

— Я не хочу с ним спать! Он мне противен!..

— Да вы все так говорите. И все же спите, А я, бывает, ночью, как вспомню тебя — стенку грызть хочется…

— Ага, поэтому вместо стенки ты решил погрызть немного Олесю.

— Очень может быть. Очень! Ты даже не представляешь, как мне приятно обнимать ее. Молодое, упругое сладкое тело…

Тамара замахнулась, чтобы влепить ему пощечину. Но Игорь перехватил ее руку.

— Тихо. Тихо. Испачкаешься же. Хотя, признаться, мне приятно, что ты ревнуешь.

— Я не ревную. Нет, ты мне противен.

— За что я всегда любил женщин, так это за постоянство. Ты же только что говорила, что тебе муж противен.

Ссора выветрилась, как шампанское…

— Игорь, — сказала Тамара с укором. — Зачем ты так. Тебе что, плохо со мной?

— А что, Тамара, разве я с тобой? Она с удивлением посмотрела на него.

— Понимаешь, каждый чувствует только свою боль. Ты ночью героически спишь с Астаховым и не представляешь, как мне тяжело. А я… Я не с тобой. С тобой — Астахов. А я так — на подхвате… Надоело. Слушай, может, мне действительно жениться…

Тамара с удивлением посмотрела на любовника двадцатилетней выдержки.

— А что? Женюсь. Женюсь. Какие могут быть игрушки? И буду счастлив я вполне. Меня будут ждать с работы. Обед готовить…

— Это тебя Олеся вдохновила. Столько лет не решался.

— И не решался, и ты мешала. А, собственно говоря, что Олеся? Это моя невеста. Между прочим, с твоей подачи. Она такая невинная… И довольно соблазнительная. Работящая. Твой муж ее ценит. Премии выплачивает. Разве это плохо?

— Ты серьезно решил на ней жениться?

— А почему бы и нет?!

Тамара почувствовала, что на этот раз он не ерничает, говорит правду, погрустнела.

— Успокойся, — утешил ее Игорь. — Изменять я ей буду только с тобой.

— Это радует.

— А что. Ты же всю жизнь изменяешь Астахову? Это я, дурак, остаюсь тебе верен… А так счет сравняется — 2:2!

— Игорь, давай перестанем нести бред.

— Нет, Томочка, это не бред. Это законный брак, законная жена. Не надо ни от кого прятаться. И чем мы не пара: автомеханик и горничная.

— Автомеханик — это временно.

— Ха-ха, я скорее поверю, что горничная — это временно.

— Игорь, ты же знаешь, я не могу сейчас говорить с Астаховым на эту тему.

— Да, как только очередь доходит до меня, так ты сразу и не можешь.

— Игорь, ну ведь с ним даже эта твоя Олеся… тьфу, то есть просто Олеся разговаривала. Астахов считает, что еще рано возвращать тебя на прежнюю должность.

— Нет, все же "моя Олеся". Так, знаешь что, Тамара… — Что?

— Иди-ка ты… То есть, езжай-ка ты отсюда к своему мужу… Пока моя невеста нас не застукала.

— Игорь!

— Да-да. Давай-давай…

— Ну, Игорь…

— Давай, давай. Кстати, может быть, застукаешь его с моей невестой.

— О! Это было бы замечательно! Уж тогда бы я точно поговорила с Астаховым о тебе!

— Вперед! Удачи!

Баро и Астахов сели в самом тихом и укромном VIP-кабинете ресторана "Волга". Поговорили очень хорошо: обсудили условия будущего сотрудничества, долю каждого в инвестициях, условия привлечения к работе третьей стороны.

Но в конце Астахов не преминул добавить ложку дегтя в медовую бочку сотрудничества.

— Баро, я помню в прошлый раз вы ставили одно обязательное условие для нашего сотрудничества?

— Да? Я уже что-то и забыл.

— Ах, ну все, тогда и я забыл, — картинно умыл руки Астахов.

— Э-э, нет, коллега, уже поздно. Говори.

— Условие насчет Максима Орлова. Чтоб он не работал у меня.

Баро помрачнел.

— Да, было такое.

— Так вот, я честный партнер. И поэтому хочу предупредить. Я немного знаю, какая у вас беда случилась в Зубчановке. Этот парень арестован. Но понимаете, я своих сотрудников, пусть даже бывших, в беде не бросаю.

— То есть человек, чуть не убивший моего будущего зятя, — для вас бывший сотрудник, которого нельзя бросить в беде. Я правильно понял?

— Не совсем. Главное — я не верю в виновность Максима. И в суде буду на его стороне. Я даже нанял ему адвоката. Потому что убежден, Максим не мог стрелять в человека.

Баро оценил красоту партнерского жеста.

— Николай, я благодарен вам за то, что вы лично поставили меня в известность. Это… Это… красиво, по-нашему, по-цыгански.

— Баро, все мы цыгане. Только не все решаются в этом признаться.

Смех — лучшее завершение переговоров.

Антон обрадовался, подъехав к дому. Уау! Никого нету. Можно спокойно показать Свете гостиную, украшенную (не при отце будет сказано) ее картинами.

Велел ей закрыть глаза. И для пущей верности, к закрытым глазам присовокупил ее же ладони. В дом вел ее, поддерживая за локоть.

И вот — гостиная, включается свет.

— Раз, два, три. Светка — смотри!

Света развела руки широко в стороны. Раскрыла глаза.

— Боже мой!

— Ну как? Нравится? Заметь, просмотр совершенно бесплатно. И никаких табличек "продано". Хотя тут, пожалуй, больше к месту были бы таблички "куплено".

Светка изумленно смотрела на свои картины. Потом повернулась к другим полотнам.

— Постой, а это… Это что, Шишкин?

— Шишкин, — по-детски шепелявя, подтвердил АНТОН.

— А это — Врубель!

— Врубель, Светочка, Врубель. А вот это — Светлана Форс.

— Боже мой! Врубель и я.

Света слегка пошатнулась. Антон испугался, подхватил ее, усадил на диван.

— Ты чего? Свет, что такое? Тебе плохо?

— Дурачок ты. Мне хорошо. Просто очень хорошо. Это счастье, понимаешь.

В комнату вошел Астахов. После переговоров настроение у него было очень даже ничего.

— Здравствуй, Света. Привет, Антон!

— Здравствуйте, Николай Андреевич.

— А чего это вы из графина себя поливаете?

— Пап, ты представляешь? Светка сейчас чуть в обморок от радости не крякнулась.

— Антон! Ну что за лексикон?

— Папа, отличное словечко.

— Николай Андреевич, большое вам спасибо. Огромное!

— За что?

— Как за что! Вы купили мои картины. Вас в городе все знают как большого специалиста.

— Ну… — покраснел от удовольствия Астахов. — Я думаю, что это некоторое преувеличение.

— Нет, это не преувеличение, потому что… Вы знаете, когда я зашла и увидела вот здесь, мои художества, я правда чуть сознание не потеряла.

— Видишь ли, Света. Хорошая живопись — очень выгодное вложение капитала.

— Правда? Вы правда так думаете о моих картинах? Мне трудно в это поверить.

— Верьте глазам своим, — сказал Астахов, кивнув на Врубеля и Шишкина.

Но Светке показалось, что он зацепил своим кивком и ее картины.

— Николай Андреевич, извините, пожалуйста, а вы не могли бы мне сказать, почему вы выбрали эти две картины? Мне это очень важно. Для будущей работы. Вот, например, про эту., что вы могли бы сказать.

Астахов замялся. Сказать бы он мог. И немало. Но не сейчас. И не ей.

— Э… Света… Вот здесь… понимаете… Мне кажется, что в этой картине много чувств. И необычная тональность.

— Спасибо большое. Я теперь действительно самый счастливый человек на свете.

— Самый счастливый человек на свете, — позвал ее Антон. — Пойдем гулять. Пора на воздух.

— Да, Антон, пошли, я тебе покажу, где писала эти картины. До свидания, Николай Андреич!

Света и Антон ушли.

Астахов же, проворчав про себя "Спектакль окончен", снял Светины творения и спрятал их за диван. Потом взял стул. И полчаса смотрел на Врубеля. Развернул стул в другую сторону. И еще полчала полюбовался этюдом Шишкина.

А Света гуляла с Антоном по славному городку Управску. Оказывается, здесь буквально не было места, где бы она не писала свои картины. И на каждом из этих мест они долго целовались. А потом, "завершив этюд", как они это называли, шли дальше.

И вдруг в какой-то момент Света скривила детскую рожу:

— Антоша, а Антоша, а если я что-то попрошу, ты не откажешь?

— Нет.

— А пошли еще раз мои картины в вашей гостиной посмотрим!

Антон прикинул. Папа обещал день. Полный световой день. Так что картины должны быть на месте.

Но на месте их не было. Они предательски выглядывали из-за дивана.

Лицо у Светы окаменело.

— Спасибо тебе, Антон, за все, — сказала она. — Знаешь, ты очень страшный человек. Вот ты вот так смотришь в глаза правдиво-правдиво. А на самом деле все врешь.

Антон застыл от несправедливой обиды:

— Света, но я же это все… только для тебя… Светочка…

— Не во мне дело, Антон.

— А в чем?

— А в том, что если ты так искусно солгал в этом, значит, ты врешь и в остальном.

Антон отвернулся от нее и молча ушел в свою комнату.

А Света шла по городу. Плакала. Срывала и раздирала в клочья афиши "Светлана ФОРС. "Апология весны""…

После визита Форса Кармелите стало еще хуже. — Впрочем, она уже давно подметила, что от разговоров с этим человеком лучше никогда не становится.

Правда, осталось от этой беседы и что-то хорошее — Максим. Все, что говорил о нем Форс, высокомерно, чуть ли не с презрением, свидетельствовало только о его, Максима, порядочности.

Кармелита все больше удивлялась себе — как она могла поверить во все эти грязные Антоновы россказни. И ужасно захотелось увидеть Светку. Потому что больше никому в мире нельзя сказать то, что ей, и ни с кем нельзя поговорить так, как с ней…

И как будто не было размолвок. Все так, будто лишь вчера они расстались.

Только подружка почему-то сидела и плакала.

— Света, привет. Чего у тебя дверь открыта? Ждешь кого-то?

— Никого я не жду… — сказала Света, утерев слезы. — Кармелита, я сегодня о себе все поняла… Понимаешь? Все, понимаешь?

Света взяла с тумбочки зеркало. Посмотрелась в него. И увидев себя, распухшую от слез, расплакалась еще громче.

— Да что случилось-то? — спросила Кармелита, не выдержав очередного Светкиного всхлипа.

— Ничего особенного не случилось. Просто сегодня закончилась моя жизнь.

Вот и все…

И тут даже Кармелита, которой казалось, что уж у нее-то дела — хуже не придумаешь, начала успокаивать старую верную подружку.

— Светка, Светочка, не плачь, светленькая моя… Расскажи мне все по порядку.

И Света рассказала всю долгую и непростую историю с выставкой и ее картинами, упрятанными за диван. А закончила совсем трагически:

— Вот так, Кармелита, заплатил он мне, заплатил… Но за что?

— Как за что? Ты же говорила, что Астахов заплатил за картины.

— Да?.. — закричала Света. — Это как посмотреть! Зачем было Астахову за картины платить, если он их за диваном держит. Это получается, что Антон заплатил! И вовсе не за картины. Зато, что я переспала е ним. Понимаешь? Не зря он тогда так и сказал! Я думала, шутит, а он, а он… — и Светка опять расплакалась.

Кармелита гладила ей голову. И не знала, что сказать.

В другое время, в другой ситуации, и если бы речь не шла об Антоне, она бы успокоила подружку, сказала бы, что та судит парня ну очень уж строго.

Но сейчас у нее язык не поднимался защищать Антона. Она только спросила:

— Свет, а у вас что с Антоном? Было?

— Было! — зло сказала Света.

— Вот этого я, Света, не понимаю, как же ты жить теперь будешь. И кто тебя замуж возьмет?

Услышав это, Света даже плакать перестала.

— Кармелита, да ты что, из каменного века? Или из девятнадцатого?

Сейчас, вообще-то, можно заниматься любовью и не думать о замужестве.

Понимаешь, главное, чтобы любовью заниматься, а не постельной физкультурой.

— А как же чувства?

— Так вот это, Кармелита, и есть чувства!

— Ты хочешь сказать, что человек, которого ты назовешь перед Богом и перед людьми своим любимым, не достоин того, чтобы получить в подарок твою чистоту?

— Кармелита, ты говоришь — как Библию читаешь. В жизни все так сложно.

И уж, по крайней мере, любовь и брак — это не одно и то же. А муж и любимый чаще всего — это вообще два совершенно разных человека!

— То есть, ты хочешь сказать, что плотская и духовная любовь — это разные вещи?

— Господи, да ничего я не хочу сказать. Иногда разные, иногда — одинаковые. Когда как. Я не знаю. Это же дебри, в которых разбираться и разбираться. Главное не в этом, а в том, что я сомневаюсь в любви Антона.

Когда он лжет, когда не лжет… И мне противно представить, что он мной просто попользовался…

Кармелита замолчала, а потом спросила уже о другом:

— Света, вот скажи, могут люди любить друг друга на расстоянии, долгое-долгое время не видя друг друга?

Света тем временем уже перестала плакать. И вновь смотрелась в зеркало, пытаясь устранить урон, нанесенный ее лицу слезами.

— Если честно, то я не верю, что можно ждать годы.

— А я — верю. Если Максима посадят, я не смогу жить с нелюбимым человеком. И буду ждать Максима.

Следователь Бочарников заканчивал расследование по делу о покушении на Миро Милехина. И передавал его в суд.

Делал это с тяжелым сердцем. А все потому, что обвиняемый Максим Орлов был ему очень симпатичен. Но факты против парня. Есть все — и орудие преступления с отпечатками пальцев. И железный мотив преступления, и куча свидетелей… Трудно Максиму будет спастись от обвинения, ох, как трудно.

Даже несмотря на легендарную изворотливость адвоката Форса…

Напоследок Бочарников все же решил еще раз поговорить с Орловым.

— Максим, неужели вы не понимаете, что вам грозит приличный срок! Еще не поздно все рассказать.

— Я не стрелял, — с привычной интонацией в сотый раз ответил Максим.

Андрей Александрович постарался говорить по-свойски, перешел на доверительный шепот:

— Макс, но ведь твое упорство ни к чему не приведет. Чистосердечное признание — единственное, что хоть как-то может помочь тебе. Учтется судом как смягчающий фактор.

— Я понимаю.

— Тогда рассказывай.

— Я вам всю правду сказал. Что вы от меня еще хотите?

Вот же упрямец! Следователь передал Максиму папку с документами:

— Хорошо. Как знаешь. Вот документы, ознакомься с материалами дела. И подпишись. Адвокат твой уже смотрел. Суд совсем скоро, Максим, честное слово, мне очень жаль…

— Да, Кармелита, а ждать тебе, судя по всему, придется долго, — сказала Света.

— Ну это мы еще посмотрим! — ответила Кармелита.

— Не поняла. Как это? Тебе есть, чем защитить Максима на суде?

— Не мне, а отцу. Он может помочь Максиму. Может — но не хочет.

— В каком смысле?

— В таком. У него есть свидетель невиновности Максима. Но он его скрывает.

— Подожди. Да, может, отец вообще врет, что у него есть такой свидетель?

— Нет, не врет. Но он выдаст его суду только в том случае, если я дам слово выйти замуж за Миро.

— Ну хорошо, ну дай это слово, если оно ему так нужно!

— Да? И после этого смотреть Миро в глаза и лгать ему, что я мечтаю стать его женой?

— Ах, какое удивительное благородство! Кармелита, а на суде ты сможешь спокойно смотреть в глаза Максиму, когда объявят, что его сажают в тюрьму?

— Я не могу лгать ни отцу, ни Миро. И до смерти боюсь, что Максима посадят.

— Ну знаешь! Кармелита, подумай, что лучше: папочку обмануть или на двенадцать лет засадить любимого человека в тюрьму?

— Так что же делать?

— Не знаю, Кармелитка, не знаю…

Обе задумались. Милые хорошие девочки, как же тяжело искать выход, когда жизнь загнала в самый угол.

И вдруг Света вскочила, начал нервно мерить шагами комнату:

— Слушай, Кармелита, я, кажется, придумала!

— Что???

Как же хочется верить в чудесную помощь, когда кажется, что уже и шансов никаких не осталось.

— Что? Что ты придумала?

— Если у твоего папы есть свидетель, то, значит, и нам нужно найти свидетеля, который подтвердил бы невиновность Максима. Вот и все.

— Да где ж мы его найдем?

— А мы его не найдем, мы его придумаем, сделаем! Мало ли, кто мог крутиться вокруг дома Зарецкого во время сватанья!

— Лжесвидетельство… — тихо сказала Кармелита.

— А что делать, подруга? Что делать? Я же тебе говорила, в жизни все совсем не просто. Если правду нельзя защитить с помощью правды, значит нужно лгать!

— Да кто на это согласится?

— Ну я не знаю… Да хоть я! — Ты?..

— Я, — скромно подтвердила Света. — Почему бы и нет…

— Знаешь, подруга, у тебя же вся правда на лице написана. А тут еще суд. Вопросы заковыристые… Нет, ты не годишься.

— Ничего, Кармелита, не дрейфь, не я, так кто-то другой. Мы найдем, обязательно найдем свидетеля!

Сначала Палыч не удивился, что Максим ночевать не пришел. Ну мало ли, ну бывает. Парень молодой.

Потом заволновался. Сердце само подсказывало, что что-то не так. А уж когда узнал, что произошло…

Все так получается, как предсказал он когда-то Максиму: влюбишься в цыганку, и все в жизни прахом пойдет, все, что есть, потеряешь… Даже виноватым себя чувствовал. Казалось — не пророчествовал бы тогда так, может, ничего плохого и не случилось бы.

Палыч сразу же хотел рвануть в милицию, выпросить свидание с Максимом.

Но человек предполагает, а Бог располагает. В котельной да в гостинице такие аварии начались, что старику продохнуть некогда было. То там воду прорвет, то тут — канализацию, только успевай дыры заделывать. Сколько раз говорил начальству, чтоб не экономили на мелочах, а нормальные деньги на ремонт выделяли…

А годы, эти годы, тоже с плеч не сбросишь, по вечерам Палыч, как подкошенный, падал на койку и тут же засыпал. Но когда он услышал (от кого — даже не уследил), что вот уже и суд скоро, все бросил. Плюнул, можно сказать, на родное предприятие — многострадальную гостиницу — и побежал проситься к Максиму в камеру. Следователь Бочарников был нынче добрый — пустил без проблем.

Максим, правда, друга не ждал.

— Палыч?!

— Не ждал, Максимка…

— Правда, не ждал.

— Ты прости меня. Я все это время каждый день собирался прийти к тебе.

Так у нас там с гостиницей — полный абзац, только что — не развалилась.

Максим усмехнулся, вспомнив свое убежище, гостиничные этажи и представив, как Палыч бегает по гостинице, пытаясь устранить все неполадки разом.

— Ладно, Палыч. Не переживай, чем бы ты тут мне помог?

— Как чем? А добрым словом! Говорят, у тебя дела тут… — Палыч замялся, подбирая слово.

Но Максим сам сказал:

— Хреновые дела. Совсем хреновые!

— Нет, ну ты это… — сказал Палыч, стараясь хоть немного ободрить Максима. — Вот ведь оно как получилось… Жизнь-то… Но ничего… Все образуется.

— Хорошо бы, — еще раз улыбнулся Максим, на этот раз более грустно. — Только как? Как все образуется, если меня посадят лет на десять-двенадцать.

— Ты главное не падай духом. Духом не падай. Во всем надо искать положительные моменты.

— Палыч, ну какие в тюрьме положительные моменты?

Старый друг замялся. Засуетился неловко, нежная, что сказать.

— Тебе сейчас… двадцать четыре. А выйдешь, будет тридцать четыре.

Максим уныло кивнул головой.

— А Кармелите будет всего двадцать восемь годков. Представляешь, сколько у вас еще детишек может тогда народиться?

— Ты о чем говоришь, Палыч? Не узнаю тебя. То говорил: не приближайся к цыганке, а теперь счастье мне с ней пророчишь?

— Так ведь теперь иначе все. Покушение, выстрел. Дело жизни и смерти.

Если вы с Кармелитой и это все выдержите, значит, какую-то надежду на счастье получите.

— Палыч, но хоть ты-то веришь, что я не стрелял?

— Верю. Я тебе, как себе, верю. Но знаешь, справедливость и правосудие — не всегда одно и то же.

— Теперь я это понял.

— Ну и молодец, что понял. Ты главное — с бедой справься.

— Ну ладно, Палыч. Я справлюсь.

— Ну давай прощаться. А то тут суд…

Они порывисто обнялись. Крепко, по-мужски, хрустнув костяшками…

А Палыч, когда шел домой, все думал, что как-то не так все, неправильно он сказал. Вроде, на сердце столько всего было. А в словах это выразить не удалось.

Совсем не удалось.

Бывают добрые дела, совершенные со злостью. Но нельзя творить подлость во благо. Баро не находил себе места. И, как он ни успокаивал себя, что Кармелита сама довела его до шантажа, покоя не было. И не поделишься ни с кем. Вон, Земфире сказал, надеялся на ее поддержку. Так нет же, и она облаяла. И Баро, никогда ничего не боявшийся, уже опасался говорить еще кому-то о своих сомнениях. И когда становилось совсем уж худо, для облегчающего разговора звал все ту же Земфиру.

— Земфира… Поговори со мной…

Она обычно садилась напротив, уже зная, о чем он будет говорить.

— Знаешь что, Земфира, все нет мне покоя. Ночью заснуть не могу. Все думаю, правильно ли я поступил, поставив Кармелиту перед таким выбором…

— Ты не Кармелиту поставил перед выбором… — отвечала Земфира. — Я тебе говорила. Ты себя загнал в угол. Кармелита — девушка своенравная. И она уже сказала тебе, что не выйдет замуж за Миро. И что ж, ты из-за этого теперь будешь невинного человека в тюрьму сажать? Неужели ты так можешь поступить?

— Вот, я и сам не знаю, что мне делать…

— Думай, Рамир. Решай. Ты же мужчина. Но смотри, чтобы потом тебе не стыдно было в зеркало смотреть.

Баро тяжело вздохнул.

— Эх, Земфира. Я-то думал, что ты меня успокоишь… Но что бы ты ни говорила, я не вижу другого выхода.

— А может, просто ты не хочешь его видеть… Правильно Рубина говорит: зло, сделанное человеком, к нему троекратно вернется.

Зарецкого передернуло от раздражения:

— Не зли меня, Земфира. Я должен защитить свою дочь. И я это сделаю.

— Странно ты говоришь. Сам позвал, сам спрашиваешь, что я думаю. А теперь "не зли" говоришь. Но ведь ты же знаешь, что Максим не стрелял в Миро.

— Знаю! Но я знаю и другое: если Максим выйдет из тюрьмы, я могу потерять дочь.

— Получается, что ты ее и так, и так потеряешь. Неужели ты думаешь, что Кармелита тебя простит? После всего этого?

Земфира исподлобья, в упор посмотрела на Баро. И наткнулась на такой же колючий взгляд.

— Иди, Земфира, иди! Всяко плохо.

И одному, и с кем-то…

К концу своему дело стремительно набирало все более цыганский характер.

Тропинку к Максиму протоптали широкую. Но если сперва девушка приходила, то теперь и сам пострадавший пожаловал. Следователь Бочарников крепко удивился.

Опросил, все слова аккуратно запротоколировал. И отпустил Миро Милехина в камеру к Максиму, предварительно спросив:

— А вы там не передеретесь?

— Нет, с чего бы это? Я же говорю — не он стрелял в меня. Не он! Мы с ними соперники, но не враги.

Хорошо, что Палыч приходил, думал Максим. Было в нем что-то домашнее, тихое, успокаивающее. И вот дверь опять загремела. Максим, признаться, и не знал, кого еще ждать. И вдруг в комнату вошел… Миро.

— Привет.

— Миро? Зачем пришел? — насторожился Максим.

— Недружелюбно встречаешь.

— Да нет, — немного расслабился Максим. — Просто это как-то странно.

Все считают, что я хотел тебя убить…

Миро отрицательно покачал головой.

— Я хочу, чтобы ты знал, я не верю, что ты в меня стрелял. Вообще-то, я пришел тебя поддержать.

— А кто? Кто стрелял?

— Ну ты вопросы задаешь? "Кто"? Следователь ничего другого не раскопал.

А я что? Постельный больной, чудом на ноги вставший… Знаешь, а ведь я сегодня со следователем разговаривал, пытался убедить его, что ты не виноват.

— Что он ответил?

— Ничего. Только записывал, — сказав это, Миро машинально махнул рукой, как бы показывая, как писал Бочарников.

И в это время рубашка у него распахнулась. И Максим увидел на груди у него талисман. Тот самый талисман, что Кармелита подарила ему, а потом отобрала. Во рту у Максима пересохло.

— Это тебе Кармелита дала? — спросил. — Да.

— Значит, у вас с Кармелитой все уже решено…

— Почему ты так решил? Или она сама тебе об этом сказала?

— Нет, никто мне ничего не говорил. Просто, я знаю, как она дорожит этим талисманом.

Миро машинально схватился за золотую монетку.

— Нет, еще ничего не решено.

— Если талисман у тебя, значит, она уже сделала свой выбор.

— Кармелита дала мне талисман после ранения, чтобы я быстрее поднялся на ноги.

— А-а-а… Понятно. Хорошо… Значит, получилось. Помог талисман. Вот — ты уж совсем здоров, — улыбнулся Максим и опять погрустнел. — Я рад за вас.

Но думаю, это все же ее выбор. Будьте счастливы. Ты береги ее, ладно?

— Да, конечно, — замялся Миро. — Только, Максим, я точно знаю, что Кармелита не может тебя забыть. Никак не может. Такая у нас ерунда получается.

Обманывающий всех никогда не сможет принять и понять, как же его обманули. Обижающий других никогда не простит, если его обидели.

После слов Светы: "Если ты так искусно солгал в этом, значит, врешь и во всем остальном" Антон оцепенел, почувствовал, что сил у него нет ни для чего. Просто ушел в свою комнату и завалился на диван. Потом уснул.

Потом ходил на работу, ездил в автосервис, выполнял какие-то поручения отца. Но все это делал машинально или, как говорили в студенчестве во время институтских попоек, "на автопилоте". А голову сверлили мысли. Точнее даже одна мыслишка, один вопрос: "За что?".

За что Света его так приложила. Он ни с кем не вел себя так, как с ней.

Он привык приносить себя в подарок. И чтобы все за этим подарком следили, холили и лелеяли, смеялись и восхищались словам, шуткам и шуточкам, им произносимым. А тут впервые за всю свою жизнь Антон сам воспринял другого человека, как подарок. Их долгая болтовня со Светкой дала ему ощущение небывалого единения, сопричастности к жизни другого человека. Антон привык сам закатывать истерики, а тут, когда Света бесилась из-за выставки, он опекал ее, почти по-отечески, и успокаивал, не хуже любого высоколобого психолога.

А сколько сил (да и денег) положил он ради этой выставки, как всех убеждал, уговаривал. Чуть ли не каждую картиночку развешивал. "Светочка, у-тю-тю, Светочка, у-тю-тю…". И, как апофеоз, история с покупкой двух этих идиотских картин. Что в этом плохого? Он хотел, чтобы она в себя поверила, чтобы она была счастлива, чтобы сбросила с себя отцовское неверие (он по себе знал, как больно это бьет по сердцу). Разве это можно назвать ложью?

Нуда, да. Допустим! Допустим… Но даже если это и ложь, то самая невинная, самая святая из всех мыслимых.

И вот в итоге, когда все раскрылось, вместо того, чтобы оценить его жертвы и старания, она просто нахамила. Да как! По-барски высокомерно, посмотрела на него, как на блудливого кобелька, между делом поимевшего где-то по случаю сучку… Разве это справедливо?

Чего там правду скрывать, Антон частенько, особенно в студенчестве, в общаге, вел себя именно как кобель. Даже в отношении той же Кармелиты этот рефлекс у него всегда срабатывал (поэтому и только поэтому они и рассорились с Максимом!). Но ведь со Светой, со Светочкой все и всегда было совсем по-другому. Пылинки сдувал — и вот благодарность!

Нет, никак Антон не мог успокоиться. Никак. А вывод напрашивался только один. Ни к кому нельзя относиться хорошо. Настолько хорошо. Ни перед кем нельзя раскрываться. Так раскрываться. Главное в мире — ты сам, ты один. То, что хорошо для тебя, хорошо для мира! То, что приятно тебе, приятно миру! И все — точка. Всякое отклонение от этого принципа — непозволительное слюнтяйство.

И после мысленного принятия такой вот резолюции Антону стало легче. Да что там легче — совсем хорошо и спокойно стало. Как будто пошел раньше не той дорожкой, а теперь вернулся — и идет правильной…

Вот только что со Светкиными картинами делать — двумя купленными, которых Врубель с Шишкиным за диван вытолкали? Сначала хотел просто на помойку отнести. Но нет, рука не поднялась. "Оранжевую бурю" отвез на автосервис, в приемной повесил.

А вторую, "Галлюциногенный сон космического туриста", оставил дома, забрал в свою комнату. И периодически то прятал ее за шкаф, то доставал и ставил напротив кровати, к стеночке. Что интересно, засыпалось под нее действительно хорошо, причем без всяких галлюциногенов.

К суду готовились не только судья, обвинитель, защитник, но, по сути, весь город. Свидетельские повестки разослали многим. И для некоторых это стало полной неожиданностью.

Кузнец Халадо по такому делу, получив повестку, даже не поленился прийти в дом к Зарецкому. Но барона дома не застал. Жена Груша вызвалась посоветовать, да только что же с женщиной выяснишь в таком важном вопросе.

Пошел в конюшню к Сашке.

— Эй, Сашка. Ты где? Тебе такая бумажка пришла?

— Повестка в суд? — важно уточнил конюх.

— Нуда.

— А то! Пришла, — гордо сказал Сашка.

— И что теперь делать будем?

— Баро сказал, надо идти.

— А что говорить-то будем, если спросят?

Сашка тяжело вздохнул:

— Об этом, Халадо, Баро ничего точно не сказал.

— Что, совсем ничего?

— Нет, ну сказал. Но как-то непонятно: будьте спокойны, говорит, правду надо говорить.

Оба сели рядышком, на минутку задумались.

— Так какую-такую правду? — спросил, в конце концов, Халадо. — Что мы видели?

— А ничего мы не видели. Из-за спин других смотрели…

— Зачем же тогда нас звать?

— Баро сказал: "Надо!". Да кто разберет этих гаджо. И их правосудие…

Когда Кармелита вернулась домой, Земфира сразу заприметила, что глаза у нее на мокром месте. Потому и пробралась к ней в спальню.

— Ну чего ты плачешь? Слезами горю не поможешь.

— Ой, Земфира. Отстань от меня.

— Ай-яй-яй. Кто ж так со старшими разговаривает! Чем здесь рыдать, сходила бы к отцу… Поговорила бы с ним.

— О чем?

— Чего спрашиваешь, сама знаешь.

— Постой, так что, он, значит, и тебе рассказал о свидетеле?

— Да.

— Не узнаю отца. Раньше: молчун — молчуном. А теперь… Не пойду я никуда. Уж столько раз ходила.

— Девочка моя, сейчас только ты можешь смягчить его сердце.

— Ничего я не могу. Мы с ним уже обо всем поговорили…

— Эх, молодежь. Сбруя не один день делается! Один раз не получилось — попробуй еще раз.

— Нет.

— Ты не хочешь помочь Максиму?

— Хочу, очень хочу. Но к отцу не пойду.

— Но почему?

— Боюсь окончательно его возненавидеть… Земфира сначала даже замерла от таких слов: уж не показалось ли? А потом, когда поняла, что не ослышалась, все равно ничего сказать не смогла.

Кармелита между тем думала о чем-то о своем. И первой нарушила молчание.

— Земфира, можно задать тебе один вопрос? А ты ответь мне, но только честно.

— Конечно. Спрашивай.

— Все, особенно мой отец, осуждают меня за Максима, а ты нет. Почему?

Вот так вопрос. Трудно было Земфире отвечать. Потому Кармелита еще раз подтолкнула ее к ответу.

— Только не говори, что по доброте душевной, и все. Не поверю. У тебя же какой-то еще интерес есть, да?

— Ты права. У меня есть интерес. Но я не думаю, что ты меня осуждать будешь. И никто не осудит. Я мать. И желаю счастья своей дочери. Тебе Миро безразличен, а Люците — нет. И помогая тебе, я помогаю своей дочери.

Кармелита молчала в ответ.

— Ты не веришь мне? Или осуждаешь?

— Не угадала, Земфира. Я завидую Люците.

— Нечему ей завидовать… Ее чувства к Миро при ней и остаются. А Миро не ее любит.

— Я завидую Люците, потому что у нее такая мать. Честная. И все понимающая.

— Эх, сиротинушка моя, — Земфира сама чуть не расплакалась. — Ты завидуешь Люците не оттого, что у нее ТАКАЯ мать, а оттого что у нее просто есть мать. Трудно жить без мамки. И в детстве тяжело. А как вырастешь — совсем невмоготу.

— Вот, Земфира, я же так и сказала: "Честная и все понимающая".

Олеся твердо пообещала Тамаре еще раз замолвить словечко за своего "жениха". Но только условие поставила — при удобном случае.

И вот этот случай настал. Олеся потом и сама не смогла бы объяснить, как она вычислила тот единственный момент, когда стоит заговорить с Николаем Андреевичем о высочайшем помиловании. Просто почувствовала всю разом навалившуюся на него усталость. И порожденное этой усталостью благодушие.

Она как раз принесла Астахову кофе. Шеф улыбнулся ей, как всегда приветливо.

— Олеся! Кофе приготовили? Очень кстати… Ты вообще все делаешь кстати и к месту.

Олеся поставила на стол поднос с чашкой, распространяющей по комнате восхитительный аромат.

— Николай Андреевич… Может, вам еще сливок принести?

— Нет. Я черный люблю.

— Ой, да. Точно-точно, я помню. Извините…

Астахов кивнул головой, мол, какие пустяки. Но Олеся все не уходила:

— Николай Андреевич…

А тот как раз отхлебнул глоточек обжигающего напитка. Оттого и ответить нормально не смог: — У?..

— Я… я потом за чашкой зайду, — Олеся направилась к выходу.

Но Астахов уже проглотил, ошпарив глотку, кофе. И окликнул ее:

— Олеся!

Девушка остановилась.

— Олеся, вы же о чем-то хотели меня спросить. Разве не так?

— Так.

— Ну так спрашивай.

Олеся замялась, не зная, как начать.

— Может, о зарплате? — спросил он так, будто прямо сейчас был готов поднять оклад, по крайней мере, вдвое.

— Нет, что вы, Николай Андреевич, вы и так мне уж столько платите. Я хотела попросить вас… по поводу Игоря. Восстановите его, пожалуйста, в прежней должности.

Нет, лучше бы Олеся попросила оклад повысить. Астахов помрачнел.

— Вы его очень… Очень любите?

Астахов посмотрел ей в глаза. Точнее — попробовал посмотреть, но Олеся отвела взгляд, по-детски уставившись в пол. Как двоечница, не выучившая урок. И вот именно эта естественная, не показная детскость умилила, да чего там — просто очаровала Николая Андреевича.

— Знаете, я вас видел вдвоем, когда вы шли по улице, в сторону ресторана. Даже немножко позавидовал Игорю, что у него есть невеста. Такая невеста.

Олеся смутилась. Как ей захотелось сейчас сказать, воскликнуть — какой ресторан, мы только до угла дошли вместе, а потом разбежались в разные стороны. И наплевать мне на этого Игоря, в отличие от вашей жены. Я с вами хочу в ресторан! И не обязательно в ресторан. Да куда угодно, но только с вами!

Но как же это все скажешь, в ее положении, когда правда и ложь, друзья и враги переплелись в один, совершенно не разрубаемый узел.

Однако Астахов по-своему понял ее молчание.

— Ладно, хорошо. Бог с ним. Зовите Игоря. Я поговорю…

— Спасибо, — только и смогла сказать Олеся.

— Постойте! — еще раз остановил девушку Астахов. — Я давно хотел тебе сказать. Давно.

— Что? — спросила она, разрумянившись.

— Я… Вы… Вы добрый человек, Олеся… Я начинаю даже быть благодарным Игорю за то, что он выбрал вас в невесты…

— Почему?

— Потому что иначе мы бы с тобой никогда не познакомились.

Узнав о сашкиной повестке, Марго срочно отпросилась из пивной. И приехала в Зубчановку, к Сашке, помочь ему собраться в суд. По дороге кой-чего прикупила, по-женски основательно и полезно, с умом. Особенно удачной покупкой ей показалась просторная (почти с мешок) котомка со множеством боковых кармашков. Маргоша под завязку набила ее всякими полезными вещами. Но потом переполошилась, а не забыла ли чего. И начала еще раз пересматривать.

— Кофту теплую положила. Белье. Зубная паста, щетка, мыло, бритва. А вот? — нашла кружок туалетной бумаги и с облегчением вздохнула.

Сашка смущенно улыбнулся:

— Маргоша, ты же знаешь, я больше газетку люблю. С детства привык.

Сначала глазками ее почитаю. Потом пошуршу — и другим место ознакомлюсь. А это вот…

— Ничего! — по-матерински, одновременно и жестко, и нежно, осекла его Маргоша. — Там приучат.

И продолжила свою инвентаризацию:

— Так, теперь продукты. Хлебушка, колбаски копчененькой, яички, огурчики. Ничего, миленький мой, не дам тебе пропасть.

В комнату вошел Халадо.

— Груша где?

Маргоша от неожиданности вся аж передернулась:

— Напугал. Черт здоровый! — Я грю, Груша где?

— Ушла. Оставила меня тут одну. К тебе за теплым свитером пошла. Вдруг там топить не будут. А стены толстые, даже летом холодно.

— Вот бабы-дуры, — сказал Сашка, жалуясь кузнецу. Я им объясняю: нас же не в тюрьму сажают, а на суд вызывают, показания давать. Но они не слушают.

Такую канитель развели…

— Угу, показания, — ни капли не обижаясь, сказала Маргоша. — Знаем мы эти ваши суды! Туда только попадись.

И Халадо тоже не стал спорить с женщинами, а молча пошел домой, за женой. Поди, знай, чем их этот суд закончится. Собрать вещи, да и еды тоже — никогда не помешает.

У Сашки же от всего сегодняшнего общения совсем другая мысль в итоге осталась. Маргоша с Грушей окончательно помирились. Еще бы — общая беда (да еще и такая) всех сплотит.

Ну вот и сбылось то, чего так ждал Игорь.

Реабилитация, полная и окончательная.

То есть, в глубине души он, конечно, понимал, что это вовсе не реабилитация. Сюда на самом деле подходило другое слово — амнистия. Только извинительная интонация, содержащаяся в этом термине, ему не нравилась. И потому он гордо повторял про себя: "Реабилитация!"

Новость эту ему сообщила "невеста" Олеся. Но он так и не понял, в каком качестве она звонила. Как горничная или как "невеста"? А от этого зависело, кто все же добился у Астахова прощения. Впрочем, какая разница, кто?

Главное, что он все-таки прощен!

Игорь быстро скинул рабочий комбинезон, быстренько принял душ, смыв с себя ненавистную рабочую грязь, и облачился в костюм с галстуком — типичный менеджер. Вот только руки выдавали. Как же быстро вся эта мазутно-маслянистая дрянь въедается в кожу, в трещинки, которые сама же и оставляет. Но ничего-ничего. Вернется на прежний пост, отпарит ладони, потрет губкой, и опять будет обнимать Тамару идеально гладкими и чистыми руками.

В мгновение ока домчался до Астаховского дома. И вот уже застыл у двери в кабинет шефа. Постучал.

— Да. Приоткрыл дверь, заглянул.

— Разрешите, Николай Андреевич.

— Заходи, садись.

Игорь вошел в кабинет и с облегчением плюхнулся в кресло для гостей.

Астахов тоже не стал тянуть кота за хвост.

— Значит так, Игорь, я решил восстановить тебя в прежней должности. Но с испытательным сроком.

— Спасибо.

— И даже зарплату тебе увеличу, со временем. Если выйдешь на хорошие показатели. Но учти, если ты примешься за старое. Ты меня знаешь…

— Ну что вы, Андрей Николаевич…

Астахов возмущенно кашлянул. Игорь сразу даже не понял, отчего. Но потом сообразил. Елки! Он же имя с отчеством перепутал. Никогда такого не было. А тут в такой момент.

— Что вы, что вы, Николай Андреевич. Я все понял.

— И еще, — глаза у Астахова подобрели. — Береги свою невесту. Может быть, это самое лучшее, что есть в твоей жизни. Вопросы есть?

И тут Игорь понял, кого он должен благодарить за свое возвращение.

Ай-да, "невестушка", ай-да, умница. Надо будет ей побольше внимания оказывать.

— Нет, что вы, Николай Андреевич, какие вопросы. Я все понял…

— Свободен, — сказал Астахов опять жестковато, как бы возмещая свою прежнюю мягкость.

Всеми силами, что у нее оставались, Кармелита противилась голосу своего сердца. Говорила самой себе: "Не нужно идти к Максиму, не нужно. Ты там уже была. Тебе нечего ему сказать!". И все же не смогла удержаться. И пошла.

(Следователь Бочарников твердо решил, что уж это точно последний на сегодня посетитель к подследственному Орлову.)

Они стояли друг перед другом и не знали, о чем говорить. Говорено много.

А то, новое, что хотелось бы сказать, для этих стен не подходит.

— Завтра суд, — тихо проговорил Максим.

— Знаю, — ответила Кармелита.

— Зачем ты пришла?

— Чтобы сказать тебе… Я буду ждать тебя, сколько бы ни пришлось…

Буду…

Максим мысленно повторил слова Палыча: "Тебе будет тридцать пять, а ей двадцать восемь. Сколько вы еще детей нарожаете!" И тут же вспомнил амулет на груди Миро. Покачал головой, как бы выбрасывая все эти мысли из головы.

— Не надо.

— Я не могу без тебя.

— Учись. У вас с Миро все будет хорошо…

— При чем здесь Миро?

— Уходи, пожалуйста.

— Ты хочешь, чтобы я ушла? — Да.

— Почему?

— Смотреть на тебя — слишком большое счастье для заключенного.

И вот этот день настал.

— Прошу всех встать, суд идет! — с привычной торжественностью сказал секретарь.

Все встали. Вошел судья.

— Прошу садиться. Все сели.

Форс с удовлетворением отметил, что обвинителем на суд назначен Петр Архипович Чугаев, мужик старательный, дотошный. Но, как говорится, "без полета фантазии".

Петр Архипович доложил суду и всем присутствующим об итогах следствия:

— …Установлено, что покушение на гражданина Милехина Миро Бейбутовича было совершено гражданином Орловым Максимом Сергеевичем. В результате покушения гражданин Милехин получил огнестрельное ранение в грудь, задето легкое. Совершенные Орловым противоправные действия квалифицируются как покушение на жизнь…

Сухость и строгость его слов как бы отстраняла всех от происходящего.

Казалось, что это все не здесь, не сейчас и говорится не о Максиме, сидящем тут же, в зале. Но на отдельной, мрачной скамье для обвиняемых.

Обвинитель дочитал свой текст. И судья спросил Максима:

— Гражданин Орлов! Вы признаете себя виновным в покушении на жизнь гражданина Милехина?

— Я в Миро не стрелял, — не колеблясь, ответил Максим.

И закипела работа. Для адвоката Форса да обвинителя Чугаева.

Первым, как ни странно, вызвали свидетельствовать кузнеца Халадо. Груша чуть не померла с перепугу. Ее угрюмый и неразговорчивый Халадо должен открывать самое важное и серьезное за последние лет десять дело. Вот сейчас не дай Бог опозорится. А то и вообще наговорит такого, что самого в тюрьму упекут.

Первым спрашивал Чугаев:

— Свидетель! В момент покушения на Миро Милехина вы находились неподалеку от места преступления. Что вы там делали?

— То же, что и все…

— А что все делали в доме Зарецкого?

— Известное дело: вот его дочь, — Халадо показал на Баро. — Кармелиту, сватали за Миро…

— Обвиняемый Орлов тоже сватал?

— Как это?

— Ну, принимал участие в торжестве?

— Да вы что?! Он же не цыган…

— Но если Орлова не было среди гостей, то при каких обстоятельствах, свидетель, вы с ним познакомились?

— Я с ним не знакомился. Я его первый раз, как и все, только после выстрела увидел…

— Где вы были в момент выстрела?

— В доме. Как и все, — найдя эти слова "как и все", Халадо почувствовал себя намного спокойней и уверенней.

— А потом?

— Потом выбежал во двор. И увидел… его…

— Обвиняемого Орлова? Или кого-то другого?

— Обвиняемого Орлова.

— Был ли еще кто-нибудь рядом с ним?

— Конечно. Ребята наши были.

— Что они делали?

— Ну как что? — Халадо ударил пудовым кулаком правой руки в ладонь левой. — Понятно, что. Общались.

— Общались? — переспросил Чугаев.

— Ну, в смысле — скрутили его…

— А вы?

— А я им помогал.

— Спасибо.

— Да я, если что, всегда помогаю… — похвастался Халадо, не поняв, за что его благодарят.

— Спасибо за вашу помощь следствию, — сказал обвинитель и сел на свое место.

— Пожалуйста, — вежливо ответствовал кузнец. Судья повернулся к Форсу:

— У защиты есть вопросы к свидетелю?

— Да, ваша честь.

Форс встал, подошел к Халадо. И как-то так, мимоходом, как будто у старого знакомого, случайно встреченного на остановке, спросил:

— Вы видели, как Орлов стрелял в Милехина?

— Нет. Я уже говорил — я был в доме, — Халадо почувствовал какую-то скрытую угрозу, и тут же поспешил спрятаться за спасительное. — Как и все!

— А как он стрелял, видели?

— Нет.

— А как держал в руках ружье?

— Нет. Когда я подбежал, оно уже у наших ребят было.

— Ясно, — с мягкой иронией сказал Форс. — У меня все, ваша честь.

— Свидетель, вы свободны, — сказал судья.

Халадо выдохнул воздух с громкостью старинных, усохших кузнечных мехов.

Утер пот, обильно оросивший напряженное чело. И пошел в зал на свое место, рядом с Грушенькой. Сел. Груша с гордостью посмотрела на него. Быстренько поцеловала в щеку.

А ее муженек, оказывается, не промах, вон, как все хорошо, умно и складно изложил. Еще посмотрим, получится ли у этого болтуна Сашки сказать хотя бы в половину так же красиво?..

Во время следствия Рубина сидела у себя в таборе и сдерживалась, чтобы не вмешиваться, не колдовать. Все надеялась (особенно после разговора с Пашей), что сам собой пронесет ветер горе. Однако не пронес.

И вот уже суд, а Максим по-прежнему виноватым числится. Тогда она все для себя решила. И попросила Розауру на суд в первый день не ехать, а остаться — ей помочь. Розаура этой просьбе не удивилась. Чего удивляться, в таборе все хорошо знали о ее особой семейной склонности к ворожейному делу.

Хотя, конечно, занималась она этим не так часто, как Рубина.

Вдвоем, в четыре руки, надраили старый котелок до блеска. Собрали нужные волшебные травы. Достали из самого дальнего угла магический порошок. Нашли полянку поукромнее. Развели костер. Вода в котелке только-только начала потихоньку закипать. И в ту же секунду Рубина сыпанула в него горстку порошка. Розаура развела над котлом руками. А Рубина начала приговаривать:

— Небеса, звезды, травы, моря и леса! Именем господа нашего Отца Создателя. Поднимите, Силы Небесные, свет над тенью, а добро над злом…

Покарайте виновного, защитите правого… Господи! Защити невиновного.

Подними свой карающий меч. Покарай виновного… Защити невиновного! Господи!

Над котлом поднялся обильный пар, обдал лицо непереносимым жаром.

Рубина склонилась над котлом, вгляделась в него. Розаура встала у нее за спиной, боясь нарушить гадальное видение. Но все же не удержалась, спросила:

— Ну?.. Ну что там, Рубина?

Рубина обернулась к ней. Глаза ее были широко раскрыты, увидела что-то страшное…

— Что там? Что там?! Говори!

Рубина отшатнулась от котла. Сделала несколько шагов в сторону, обессиленно присела на траву. Потом опять посмотрела на Розауру.

— Что? Что? Ты убийцу увидела? Да? Ну говори же, Рубина.

Рубина вскочила, снова посмотрела в котел. Потом оторвала взгляд от котла и глянула куда-то вдаль…

Следующим свидетелем был Сашка.

— Значит, вы первым прибежали к месту преступления? — спросил его обвинитель.

— А то? — с достоинством ответил Сашка.

— Тогда скажите: откуда был произведен выстрел?

— Чего?

— Вы плохо слышите?

Воспользовавшись моментом, Маргоша вскочила с места:

— Да! Да, товарищ обвинитель и граждане судьи! Он плохо слышит и видит тоже неважно! Он ничего не видел и не слышал!

В зале поднялся шум. Маргошу и Сашку цыгане любили. Но еще больше любили над ними посмеяться.

Однако судье такая реакция не понравилась:

— Тишина в зале!

— Свидетель, так вы можете сказать, откуда был произведен выстрел?

— Нет, — Сашка огорчился из-за того, что вынужден дать отрицательный ответ.

— Но вы принимали участие в задержании гражданина Орлова?

— А то! — вот тут уж Сашка решил взять реванш за неудачный предыдущий ответ. — Наши парни без меня бы с ним ни в жизнь не справились.

Повисла пауза. Сашке она показалась восторженной. И он решил развить успех. Показал на Максима:

— Посмотрите, какой он здоровяк. Только гляньте! А я ка-а-ак подсечку сделал, ка-а-ак с ног сбил.

— Ваша честь, можно вопрос? — обратился к судье Форс.

— Да.

Форс развернулся к Сашке:

— То есть вы утверждаете, что при задержании нанесли моему подзащитному телесные повреждения?

Сашка почувствовал недоброе, замер, не зная, что ответить.

Маргоша опять вскочила, пришла на выручку:

— Да вы что, вы что, не видите? Сашка же… Он просто хвастает!

— Гражданка, кто вы такая?

— Я кто такая? Да вы посмотрите повнимательней. Как будто в пивной у меня на набережной никогда не бывали! Свежего чешского пива не пивали!

— Гражданка…

— Что "гражданка", как пиво в секунду поднести, так Маргошенька… А тут здравствуйте — "гражданка"!..

— Еще одно слово, и вас выведут из зала!

— Выведут? Да я сама уйду. Но только вместе с ним! — показала она на Сашку.

Судья посмотрел на обвинителя, потом на адвоката, Оба кивнули с едва заметной улыбкой.

— Идите, Маргошенька. И свидетеля своего забирайте.

Тут уж все рассмеялись. Даже Кармелита с Максимом.

А громче всех смеялась Груша. Вот как Сашка со своей Маргошей опозорился. Не то что они с Халадо. Тех выгнали. А они тут сидят, чинно, как люди. И смотрят, что дальше будет.

А дальше слово взял адвокат, обратился к судье;

— Ваша честь! Я прошу разрешения допросить всех свидетелей, чтобы выяснить, был ли мой подзащитный во вменяемом состоянии в момент покушения на Миро Милёхина.

— А какие основания есть у защиты для этого?

— Насколько мне известно, мой подзащитный в момент покушения испытывал сильный психологический стресс и был доведен до состояния аффекта.

— Да в нормальном я состоянии был! — сказал Максим, так чтобы все услышали.

Судья строго посмотрел на него:

— Тишина в зале! Итак, с кого защита хочет начать вызов свидетелей?

— Я хотел бы начать с Рамира Драговича Зарецкого. Баро несколько удивился. Но к трибуне вышел с быстротой, не мешающей баронской гордости.

— Рамир Драгович, — обратился к нему судья. — Суд предупреждает вас, гражданин Зарецкий, что вы несете юридическую ответственность за дачу ложных показаний. Адвокат, пожалуйста, спрашивайте.

Баро тяжелым взглядом посмотрел на Форса. Но тот как будто не заметил ненависти, скрытой в этом взгляде.

— Благодарю вас, ваша честь. Скажите, когда Орлова привели в ваш дом, вам не показалось, что он находился в возбужденном состоянии?

— Этот парень всегда казался мне несколько странным.

Судья недовольно покачал головой:

— Гражданин Зарецкий, отвечайте по существу, на вопрос, который вам задают.

Форс продолжил прежним благожелательным тоном.

— Так все же, Рамир Драгович, когда вы увидели обвиняемого после покушения на Милехина, в каком он был состоянии?

— Не помню. В тот момент я занимался раненым Миро… в смысле, Милехиным. Я волновался за его жизнь. И мне было не до Орлова.

Встрепенулся обвинитель:

— То есть, вы не можете утверждать, что Орлов был в состоянии аффекта?

— Не могу. И вообще, не мое это дело объявлять Человека сумасшедшим.

Чугаев торжествующе посмотрел на Форса. А тот уныло пожал плечами. Но внутренне он был очень доволен — своей угрюмостью Баро очень хорошо подготовил всех к вызову следующего свидетеля:

— Благодарю вас, господин Зарецкий. У меня больше нет вопросов, ваша честь.

— Свидетель, вы можете занять свое место. Баро пошел в зал, сел рядом с Кармелитой. А неутомимый Форс опять обратился к судье:

— Ваша честь, у меня есть еще один свидетель, который может показать, что мой подзащитный был невменяем в те дни.

— Можете вызывать свидетеля, И тогда Форс, выдержав эффектную паузу, торжественно сказал:

— Защита вызывает гражданку Зарецкую Кармелиту Рамировну.

Зал загудел.

Сашка с верной боевой подругой добрались до пивной. Маргоша от щедрот душевных налила ему кружку с горкой. Половину Сашка выпил сходу, а потом чего-то загрустил:

— Сижу тут, пью в свое удовольствие… А ребята — там…

— Обойдутся твои ребята! Радуйся, что ноги из суда унес!

— У нас, у цыган, так не принято! Мы друг за друга горой стоим!

— Ну и где они были, эти твои друзья, когда на тебя прокурор набросился? Не они, а я тебя спасла…

— Да не спасла ты меня, а идиотом выставила!

— Ничего, Сашка! Не переживай. Говорят, дураком жить даже удобнее.

Главное, ты жив, ты на свободе! Хоть бы спасибо сказал…

— Ага. Спасибочки.

— Ну чего ты тут носом крутишь. Сам же говорил, что воля для вас, цыган, самое главное, — Эх, Маргоша! Никогда тебе не понять цыгана!

— Да где уж! Особенно трезвого! Пей давай, цыган. Сашка допил кружку, принялся за вторую. Да совсем скис:

— Э-эх! Послушал я бабу — сам бабой стал… Что ж я за цыган, если своих бросил!? Не понимаешь ты ничего!

— Да, не понимаю: почему ты так расклеился?

— Я — предатель!

— Ничего подобного!

— Ты правда так думаешь?

— Стала бы я с тобой водиться, если бы считала, что ты предатель? Да и к тому же ты следствию вообще практически ничего сказать не смог. Вот и получается, что не предатель ты, а герой, за своих — горой.

Сашка приосанился и даже впервые за весь пивной разговор употребил свою любимую присказку:

— А то! Я ж тебе объяснял — мы, цыгане, друг за друга горой стоим! А за баб — горкой… — неожиданно закончил Сашка и неприлично рассмеялся.

Кармелита вышла к трибуне, стояла бледная. Все в зале невольно ею залюбовались.

— Скажите, гражданка Зарецкая, в каких отношениях вы находились с обвиняемым Орловым? — спросил Форс.

Баро вскочил и крикнул в стиле не то адвоката, не то прокурора:

— Я протестую!

У судьи с языка чуть было не слетело: протест отклоняется. Но он опомнился и сказал, как положено:

— Тишина! Тишина в зале! Гражданин Зарецкий, сядьте. Адвокат, продолжайте допрос свидетеля.

Но Баро не унимался:

— Нет! Цыганской девушке не положено задавать таких вопросов.

— Защита имеет право задавать такие вопросы. И вообще, правомерность вопросов здесь определяю я, а не вы! Сядьте. А то я буду вынужден удалить вас из зала. Продолжайте.

Баро, красный от гнева, сел на место и обжег Форса ненавидящим взглядом.

— Благодарю, ваша честь. Итак, я вынужден повторить вопрос.

— Не нужно, — гордо ответила Кармелита. — Я помню вопрос.

— С Максимом… С гражданином Орловым… Я находилась и нахожусь в дружеских отношениях.

— Хорошо, — сказал Форс. — Тогда я переформулирую вопрос. У вас были интимные отношения с обвиняемым Орловым?

— Ты что, с ума, что ли, сошел!? — вскричал Максим со скамьи подсудимых.

Баро хотел вскочить, но сидящие рядом цыгане силой его удержали.

Зарецкий яростно выругался на родном языке.

И вновь судье пришлось успокаивать зал. "Да, — подумал он. — Дорого мне обошлись хиханьки-хаханьки Сашки и Маргоши. Вон, зал до сих пор успокоиться не может".

— Успокойтесь. Обвиняемый, вам слова не давали.

— Мне повторить вопрос? — вежливо осведомился Форс.

— Нет! — тряхнула головой Кармелита. — В интимных отношениях с Орловым я не состояла!

— То есть, чувства у вас были чисто платонические. Но, возможно, он делал вам предложение руки и сердца?

— Да. Делал.

— Насколько нам всем стало известно, покушение на гражданина Милехина произошло в день вашего сватовства с пострадавшим.

— Да.

— Вы согласились выйти замуж за гражданина Милехина?

— Да.

— Означает ли это, что вы отвергли предложение гражданина Орлова?

— Да.

— Но перед этим достаточно долго дружили с ним?

— Да.

Форс повернулся лицом к судье, потом к залу.

— Надеюсь, теперь суд имеет представление, в каком состоянии находился мой подзащитный в тот день? А вот и заключение психиатрической экспертизы, оформленное согласно существующим нормам. Оно однозначно подтверждает сделанный мною вывод.

Максим и обвинитель Чугаев одновременно подумали об одном и том же: когда ж этот стервец успел заключением психиатров обзавестись. И ведь молчал до сих пор.

Нужно что-то делать, следует сбить миротворческое настроение, охватившее зал.

— В связи с новыми обстоятельствами дела прошу сделать перерыв для ознакомления с документами, — сказал Петр Архипович.

— Перерыв! — торжественно сказал судья.

Форс очень хорошо представлял, что будет дальше. Баро начнет вытряхивать из него душу за те вопросы, что он задавал. Только нужно было найти подходящее место для этой мизансцены, так чтобы все (и в первую очередь судья) видели ее. Но не слышали, о чем говорят. Стало быть, лучше всего подойдет сквер перед залом суда.

Леонид Вячеславович вышел в скверик через служебный вход.

А тут его уже ждал Рыч, сходу схвативший за грудки. Стоящий рядом Баро подошел поближе:

— Как ты посмел задавать такие вопросы моей дочери?

— Отпустите! Он же меня задушит!

— И задушит, если не ответишь!

Все, пора менять мизансцену, а то судья, который наблюдает за всем этим спектаклем в окно, еще чего доброго позовет наряд милиции.

Форс неожиданно ловко взмахнул руками, вырвавшись из объятий Рыча. На лице у цыгана охранника проявилась секундная растерянность. А адвокат сказал твердым голосом:

— Вы, господин Зарецкий, лучше спросите: почему я задавал такие вопросы?..

— Почему? — спросил барон, уже почти спокойно.

— Ну вот, Баро, другое дело. Так можно разговаривать. Так вот. Я на этом строил свою линию защиты…

— К черту, — опять вспылил Зарецкий. — К черту всю твою защиту, если она вредит репутации моей дочери!

— Баро, вы ошибаетесь. Вот как раз теперь ваша репутация… и репутация вашей дочери безупречны, как никогда. Ими, как алмазом, можно стекло резать.

— Форс, ты мне красивостей не говори! Ты по сути!..

— Я специально этого добивался. Я специально так задавал вопросы.

— Зачем?!

— Чтобы вывести из равновесия и вас, и Кармелиту!

— Какого черта?

— Чтобы вы оба были очень злые и абсолютно искренние. Вы же сами говорили, что про Кармелиту и Максима ходят сплетни. А теперь мы их пресекли. Вспомните, как гордо и убедительно Кармелита говорила: "Не было у нас никаких отношений — и точка". Вы ей поверили? Поверили! И я поверил. И весь зал тоже.

Зарецкий покачал головой — ловко все у этого Форма получается. Похоже на правду. А может, правда и есть.

— Ладно, Форс… Может, ты и прав. Может… Но все-таки я тебя прошу: держи себя в рамках.

— И вы, Баро, тоже, знаете ли, держите себя в рамках. Вместе со своим охранником. То, ЧТО я говорю, и то, ЗАЧЕМ говорю — это две совсем разные штуковины. Так что в следующий раз не спешите меня душить.

Баро и Рыч ушли.

Форс огляделся вокруг. А потом, как бы ненароком, посмотрел наверх в окно второго этажа. У окна стоял судья. Лицо его было обеспокоенное. Но Форс его успокоил, показав сжатый кулак на манер "Рот фронт". А потом устало, но мужественно улыбнулся, мол, вы же видите, работа у нас такая — противостоять этим обнаглевшим и явно темнящим, что-то скрывающим цыганам.

С перерыва и адвокат, и обвинитель вернулись довольные. Чугаев ознакомился с заключением психэкепертизы и нашел в ней маленький недочет, который при желании можно попытаться раскрутить до большого.

А Форс просто радовался, что пока все идет по его плану. И главное, что в этом деле он чувствовал себя совершенно спокойно, где-то даже чересчур.

Ему было абсолютно все равно, сколько лет дадут Максиму. А может, вообще помилуют, что вряд ли. Его цель в этом процессе была совершенно другая — поднять свой статус в глазах Зарецкого и Астахова. И, по возможности, опять вбить клинышек между ними. Пока что и то, и другое вполне удавалось.

Судья открыл судебное заседание, и Форс сразу же взял слово.

— Ваша честь, защита просит обратить внимание на орудие покушения.

Судья полистал дело, нашел нужную страницу, начал разглядывать снимки.

— В соответствии с материалами следствия, — продолжил Форс. — Ружье, из которого был произведен выстрел, является собственностью одной из цыганок, живущих в таборе, Земфиры Виноградовой. Обвинение утверждает, что на жизнь Милехина покушался мой подзащитный. Даже если предположить… Я повторяю, только предположить, что это так, не кажется ли суду странным, что он использовал для покушения именно цыганское ружье? Да еще и из табора, откуда родом и сам Милехин?!.. Поэтому я считаю необходимым допросить свидетеля Виноградову.

Немного волнуясь, Земфира вышла к трибуне.

— Свидетель Виноградова, — продолжил Форс. — На ружье, из которого стреляли в Миро Милехина, есть надпись по-цыгански. "От меня — немного, от Бога — больше". Скажите, вам знакомы эти слова?

— Да. Такие пожелания у нас обычно пишут на свадебных подарках.

— Защите известно, что это ваше ружье. Это правда?

— Да.

— Вам подарили его на свадьбу?

— Скорее, не мне. А моему покойному мужу.

— Документы на ружье оформлены?

— Да, все в полном порядке.

— После смерти мужа кто-нибудь стрелял из этого ружья?

— Нет.

— А где оно хранилось?

— Хранилось в кибитке, когда в пути. Или в палатке, когда стоим…

— То есть, поскольку возле Управска вы стоите уже достаточно давно, вас следует понимать так, что ружье хранилось в палатке. Где именно?

— В сундуке.

— А в таборе знали об этом ружье?

— Да кто о нем помнил? Я и сама забыла.

— Да? Это важно. Скажите, а люди вашего возраста или чуть моложе хорошо помнят вашу свадьбу с покойным мужем?

— Не знаю. Думаю, помнят. Хорошо тогда погуляли…

— Свидетель, скажите, а когда вы обнаружили пропажу?

— После покушения на Миро.

— Где вы были в момент покушения?

— В доме Баро… господина Зарецкого. Я работаю у него вместе с Грушей, помогаю по хозяйству. Очень у него дом большой.

— Отлично. Если вы в момент покушения были в этом очень большом доме, значит, вы видели ружье, из которого стреляли в Милехина?

— Да.

— Почему же вы тогда не заявили в милицию о пропаже своего ружья?

— В тот момент я не была уверена, что это мое ружье.

— Скажите, сейчас, когда вы работаете у Зарецкого, наверно, не так часто бываете у себя в таборе?

— Да.

— Но ваша дочь, Люцита, живет в таборе?

— Да.

— А на сватанье она была?

— Нет.

— Очень интересно. Ваша честь, — Форс обратился к судье. — Я считаю необходимым вызвать свидетеля Люциту Виноградову.

Люцита, выходя к трибуне, волновалась еще больше, чем мать.

— Гражданка Виноградова, вы знали о том, что в вашей палатке хранится старинное семейное ружье?

— Да, конечно.

— Как давно вы это знали?

— Сколько себя помню.

— Ну что ж, — по-доброму улыбнулся Форс. — Это вполне логично. Ружье было подарено на свадьбу. А вы появились на свет чуть позже.

В зале засмеялись, но совсем не обидно. А Форс уже опять нацепил на лицо серьезное выражение.

— Когда вы видели это ружье в последний раз?

— Вот этого я не могу сказать точно.

— А где именно хранилось это ружье?

— Мама же уже сказала. В основном, в сундуке, под матрасами или под подушками.

— Скажите, а вы часто туда заглядывали?

— Бывало… По-разному…

— А когда вы заглядывали туда в последний раз, ружье было на месте?

— Я не знаю, не помню. Я могла не обратить внимания. Ведь я искала в сундуке не ружье, а что-то другое.

— Скажите, во время вашего отсутствия любой может войти в палатку?

— Конечно. Нам скрывать нечего. В таборе не воруют!

— Скажите, а где вы были во время покушения?

— В таборе.

— А почему не на празднике, как и все?

— Я плохо себя чувствовала.

— Да? — опять с плохо скрываемой иронией воскликнул Форс. — Спасибо.

Ваша честь, у меня больше нет вопросов.

Судья повернулся к Чугаеву:

— Есть ли вопросы к свидетелю со стороны обвинения?

Тот отрицательно покачал головой.

— Свидетель может быть свободен. Люцита хотела уйти в зал, но передумала.

— Я еще хочу сказать: мне кажется, я знаю, как могло исчезнуть наше ружье.

Форс вскинулся:

— Гражданка Виноградова, а вы знаете, что за дачу ложных показаний…

Тут уж встрепенулся Чугаев, он перебил Форса, обратившись к судье:

— Протестую! Ваша честь! Я прошу вмешаться. Защита оказывает давление на свидетеля!

— Протест принят. У вас есть вопросы? — Чугаев с готовностью кивнул головой, очевидно, уже переполненной этими вопросами. — Задавайте!

Ни сказав ни слова, Рубина убежала от ведовского котелка.

Розаура сама потушила костер. Помыла в ручейке котелок. И пошла в палатку к старушке.

— Чего тебе? — неприветливо встретила ее Рубина.

— Вот, котелок тебе принесла. Чистенький!

— Спасибо, — она взяла котелок, положила его в угол, не глядя.

— Рубина… Я никак наше с тобой колдовство забыть не могу. Скажи, ты там что-то страшное увидела, в котле этом?

— Не помню…

— Ну как это не помнишь? Но ведь ты же что-то там увидела! Скажи мне правду. Что?

— Кипящую воду… — сказала Рубина, усмехнувшись едва заметно.

— Рубина, это, в конце концов, нечестно. Я тебе не девочка сопливая! Ты же сама меня позвала, просила помочь. А теперь со мной, как с дурой, разговариваешь…

— Не могу я тебе ничего сказать, — сказала Рубина, на этот раз грустно.

— О чем ты. Мы ведь не первый день друг друга знаем…

— Да, конечно. Только все равно… Не могу..

— Да вспомни ты! Разве я когда-нибудь тебя подводила? Ну, доверься мне.

Прошу тебя.

— Нет. Не могу.

— Ну скажи мне, ты увидела там того, кто хотел убить Миро. Да? Я же без тебя никому, ни-ни… Клянусь здоровьем своих детей. Вон, Васька за палаткой бегает, заливается. Подумай, стала бы я просто так такие слова говорить.

— Я не разглядела стрелявшего. Но одно знаю точно, — произнесла Рубина хриплым голосом. — Никто не хотел убивать Миро.

— Как это?

— Стреляли не в Миро. И пуля предназначалась не Миро…

Рубина замолчала. Ей было трудно выговорить фразу до конца.

— …а Кармелите.

Розаура в ужасе открыла рот. И, не в силах закрыть его, спрятала лицо в ладони.

Да, вот такая неожиданная свидетельская удача подвалила Чугаеву. И нужно быть полным дураком, чтобы ею не воспользоваться.

— Правильно ли я вас понял, Люцита? Вы сказали, что у вас есть предположения относительно того, куда исчезло ваше семейное ружье?

— Да.

— И куда же, по Вашему мнению, оно исчезло?

— Накануне покушения на Миро в табор приходил Максим Орлов.

— Когда именно?

— Ну, мне сейчас уже трудно вспомнить.

— Примерно.

— Это было где-то недели за полторы до Ивана Купалы. А может, и на сам праздник… Сейчас уже трудно вспомнить. Он вообще-то несколько раз приходил к нам в табор…

— А зачем приходил?

— Ну не знаю. Наверно, поговорить хотел.

— С кем?

— Думаю, с Кармелитой. Она тогда как раз гостила у нас. Жила в палатке у своей бабушки Рубины.

— А уходил он из табора вместе с кем-нибудь из цыган? Ну с той же Кармелитой?

Баро скрипнул зубами на весь зал — совсем эти юристы распоясались!

— Нет, — ответила Люцита. — Когда я видела, он уходил один. Причем, когда он уходил, я видела, что в руках у него длинный сверток…

— И что же? Закончите мысль.

— В этом свертке могло быть ружье…

Розаура с испугом смотрела то ли на Рубину, то ли просто куда-то вдаль.

И говорила сама с собой.

— Значит, пуля предназначалась не Миро, а Кармелите?!

— Да, Кармелите. Моей маленькой девочке. Я увидела, как смерть вплотную подошла к моей внученьке.

Розаура вышла из оцепенения:

— Подожди… подожди, значит, гаджо хотел убить Кармелиту, а попал в Миро.

— В Кармелиту стрелял не тот, кого в этом обвиняют, а совсем другой.

— Как другой? Кто другой?

— Не знаю… Вот этого я не разглядела. И меня это страшно беспокоит…

Ведь это значит, что убийца до сих пор на свободе!!! И он охотился за Кармелитой.

— Рубина! — засуетилась вдруг Розаура. — Ты должна пойти в суд. И все рассказать.

— Что? Что я могу рассказать?

— То, что ты видела во время гадания… Пусть они выслушают тебя, пусть отпустят невиновного парня и начнут искать настоящего убийцу.

— Кто же мне поверит?

— А не поверят, так мы всем табором придем, и скажем, что ты — настоящая ведунья, и что ты еще ни разу не ошибалась.

— Ты же знаешь, гаджо не верят во все это. То есть, верят, но не все. А уж судьи — точно.

— Судьи — судьбы. Рубина, корень один. А ты уже скольким судьбу верно предсказала?

— Нет, Розаура, в суде они потребуют факты, доказательства. А мои факты — вон, котелок да порошок. Ведь то, что я видела, могу видеть только я. Или ты, если очень постараешься.

Обе грустно вздохнули.

Но Розаура опять вспыхнула:

— Мы же не можем вот так просто сидеть и ждать, пока осудят невиновного!

— Нет конечно. Нужно молиться. Молиться, чтобы все это благополучно закончилось.

— А в суд. Как же насчет суда?

— Надо будет пойти. Сегодняшним днем у них там дело не закончится. А завтра… Даже не знаю. Ой, что-то тревожно на сердце… И надо бы еще к одному человеку сходить, посоветоваться.

— Что за человек? — спросила Розаура с надеждой на помощь.

— Хороший, очень хороший! — ответила Рубина.

Выжав из Люциты нужный ответ, Чугаев ушел в тень.

Но тут уж Форс взял инициативу в свои руки.

— Ваша честь. Ввиду особой важности последнего заявления свидетеля Люциты Виноградовой, я прошу разрешения задать еще несколько вопросов свидетелю.

— Разрешаю, господин адвокат.

— Спасибо, ваша честь. Итак, Люцита, вы утверждаете, что незадолго до преступления видели моего подзащитного в таборе?

— Да.

— Вы также утверждаете, что он нес какой-то большой сверток?

— Нет, не большой, а длинный.

Люцита развела руки, как рыбак, показывая длину свертка.

— И вы считаете, что в нем могло быть то самое ружье, которое похитили у вас из палатки?

— Конечно, а что же еще он мог нести? Ведь ружье-то пропало, а из наших никто его взять не мог.

— Свидетель, не нужно строить столь смелые предположения. Говорите только по существу. Итак, вы решили, что это было ружье только из-за размеров свертка?

— Ну да…

— А если бы он нес, к примеру, саксофон или спиннинг?

Люцита растерялась. Но потом оправилась:

— Если бы у нас в таборе был саксофон или спиннинг, я бы могла заподозрить, что он несет их. Но поскольку у нас в палатке было только ружье, то я и заподозрила, что он несет ружье.

— Стоп! Минуточку! — озарило Форса. — А не вы ли с матерью еще несколько минут назад говорили, что и думать забыли об этом ружье. И давным-давно не проверяли, на месте оно или нет. То есть в сундук исключительно за матрасами или подушками лазали. А ружье при этом не проверяли! Хотя и заподозрили, что его украли… Странновато, не правда ли?

Люцита молчала. Она лихорадочно вспоминала, что же сказала несколько минут назад. И с ужасом понимала, что не помнит. То есть, помнит, но все очень приблизительно. А здесь нужны точные слова.

Форс же продолжал вещать все тем же вопросительно-ироничным тоном:

— Разве не естественней было бы, как только вы заподозрили кого-то, пусть даже Орлова в воровстве…

— А у нас больше заподозрить некого! Я же говорила: в таборе не воруют! — чуть не плача сказала Люцита.

— Да-да, конечно же, не воруют. Цыгане — самые честные люди в мире.

Итак, вы заподозрили кого-то в воровстве ружья. Что ж вы не пришли домой, не проверили, на месте ли ружье?

— Да потому не проверила, потому… — воскликнула в отчаянии Люцита. — Что у меня бусы порвались. И я забыла.

Эта глупейшая фраза получилась у нее настолько по-женски естественной, что все ей поверили. Форс почувствовал это. И даже на мгновение растерялся.

Еще секунду назад эта девчонка была в тисках его железной логики, и вдруг, сказав какую-то редкую, несусветную, нелогичную ерунду, вырвалась на свободу.

Но Леонид Вячеславович быстро пришел в себя:

— Конечно же! Мы все вам верим. Порванные бусы куда важнее предположительно украденного ружья, из которого чуть не убили человека! И вообще, согласитесь, странно все как-то складывается. Обвинять в воровстве Максима Орлова, который, может, и заходил когда-нибудь в табор, но никогда не слыхал ни о какой свадьбе господ Виноградовых. А тем более, об опасных подарках с этой свадьбы!..

— Протестую, — прервал его Чугаев. — По-моему, мой уважаемый оппонент слишком далеко ушел по тропе предположений. Я, например, тоже могу предположить, что Орлов, часто общавшийся с цыганами, мог от кого-то из них случайно услышать о таком подарке. Но ведь это тоже будет всего лишь предположением.

— Протест принят, — поставил точку в спорах судья. — Еще вопросы к свидетелю Люции Виноградовой есть? Нет! Тогда прошу продолжить опрос свидетелей.

— Спасибо, ваша честь, — обвинитель Чугаев обвел взглядом зал и задумался, кого же вызвать следующим. А, вот кто нам сейчас подойдет. — Я приглашаю на свидетельское место Зарецкого Рамира Драговича.

Палыч горевал у себя в котельной. Знакомые ему уже рассказали, как с утра идут дела в суде. И ничего хорошего в том, что там происходит, он не находил. Вообще-то Палыч сам хотел пойти на суд. Но не смог, испугался, что сердце не выдержит одного только вида Максима на скамье подсудимых. Не говоря уже об обвинительных речах прокурора.

И, что самое обидное, пить тоже не хотелось. Настолько не хотелось, что не было никакой возможности влить в себя хоть рюмку алкоголя.

Палыч долго бесцельно ходил по котельной. Брал в руки то один предмет, то другой. И, не понимая, зачем ему это нужно, возвращал все на свои места.

Но вот, наконец, ему в руки попался заварочный чайник. И старик наконец-то оценил свою находку. Чайку сейчас нужно выпить. Крепенького. С медом и с плюшкой какой-нибудь.

И весь организм с головой во главе переключился с бессмысленного метания вокруг нерешаемой проблемы на смакование предстоящего удовольствия.

Перво-наперво Палыч вскипятил воду. И окатил кипятком чайничек изнутри, потом задумался, каким же именно чаем себя побаловать. Хотелось крепкого, стало быть, зеленый не подходит. А черный — опять же надо решить какой…

И тут в дверь постучали.

Сердце Палыча сладко защемило, он даже сам не понял, почему… Небось, опять какая-то авария в гостинице. А сердце глупое…

Но нет, не глупое. Дверь отворилась. В проеме стояла Рубина.

— Паша. Пашенька…

Палыч глазам своим не поверил — может, все же привиделось:

— Рубинушка?..

Баро возмущенно взмахнул руками — что он мальчик, что ли, по несколько раз давать свидетельские показания. Но к трибуне пошел.

— Господин Зарецкий, не могли бы вы описать, какого рода отношения связывали вашу дочь и обвиняемого? — начал Петр Архипович.

Хорошо, что Форс уже провел с Баро профилактическую беседу. Наверно, поэтому Зарецкий отнесся к вопросу всего лишь со сдержанным раздражением.

— Никаких отношений не было!

— Но вы же не станете отрицать, что ваша дочь и обвиняемый, ну, скажем, были просто знакомы?

— Вот именно — знакомы. И не больше того. И то без году неделя…

— Но, насколько нам известно, Максим Орлов ухаживал за вашей дочерью.

Не так ли?

— Что значит, "ухаживал"?! — Баро на удивление быстро освоил юридические штучки, придирки к словам.

— Хорошо, изменю вопрос: Замечали ли вы, что обвиняемый ищет встреч с вашей дочерью?

— Да, он несколько раз появлялся в нашем доме… Якобы по делу.

— Ваша дочь поощряла эти свидания?

— Что такое вы говорите. Да она однажды даже приказала охранникам вышвырнуть его из дома.

— Можете ли вы подтвердить, что ваша дочь не давала Максиму Орлову никаких обещаний.

— Моя дочь дала обещание только одному мужчине во время сватовства… И этот мужчина — Миро.

— Значит, это могло быть причиной для того, чтобы побудить обвиняемого к решительным действиям?

Баро промолчал. Если бы он не знал правды, сказанной ему Рычем, конечно бы, он сходу сказал: "Да!". Но он знал. И поэтому сказать "да" было очень трудно.

Однако Чугаев настаивал на ответе:

— Свидетель, вы не ответили на мой вопрос. Могло ли поведение вашей дочери повлиять на обвиняемого таким образом, что он решился устранить соперника?

— Я… я не могу этого сказать. Это же зависит от характера Орлова. А я его слишком мало и плохо знаю.

— Но чисто теоретически, вы допускаете, что у обвиняемого был мотив к такого рода действиям?

— Я протестую, — воскликнул Форс. — Обвинитель подталкивает свидетеля к оценке событий вместо их фактического изложения.

— Протест принят. Прошу обвинение переформулировать вопрос.

— Хорошо, начнем сначала. Молодой человек преследует девушку. Но та дает согласие выйти замуж за другого. Вы же не будете отрицать, что у данного молодого человека появляется мотив мести по отношению к более счастливому сопернику?

— Ну, конечно, в общем, такой мотив может появиться, чисто теоретически, — выдавил из себя Баро.

Форс возмущенно посмотрел на судью: что он творит? Как позволяет уйти обвинению во все эти предположительные "если бы, да кабы".

А Чугаев победно посмотрел в зал и гордо произнес:

— У меня больше нет вопросов.

— Свидетель, можете занять свое место, — судья посмотрел на часы. — Объявляю перерыв в судебном заседании до завтра.

Баро вернулся на свое место. Сел рядом с Кармелитой, хотел положить ей руку на плечо. Но она сбросила ее, дернув плечом. И тут же сама вскочила, убежала в коридор поджидать Люциту.

— Ну здравствуй, Паша.

— Боже мой…

Палыч подошел к Рубине. Нежно, как фарфоровую вазу, обнял ее, боясь поранить.

— Пришла…

— Я не могла не прийти.

— А я тоже очень хотел прийти к тебе. Но все не решался. Видно, вся решительность в молодости осталась.

— Да, — протянула Рубина. — Раньше ты был… — и запнулась, не умея словами сказать, каким замечательным был Паша

— А я и сейчас. Я ого-го. Я… — начал, было, хорохориться Палыч, но не смог долго фиглярствовать. — Как ты нашла меня?

— Да так… — загадочно улыбнулась Рубина. — Уши открыла, глаза открыла. Много наслушалась, кой-чего насмотрелась. Голову включила, когда голова путаться начинала, сердце помогало. Вот и нашла.

— А ты все такая же умница. И красавица!

— Оставь, Паша. Умница — еще может быть, а что до красавицы…

— Ах, да. Я ж забыл, еще и скромница… Вот как в жизни бывает, живем в одном городе и ничего друг о друге не знаем… То есть, знаем, но…

— Отчего ж ты раньше не пришел. Если знал… Почему?! Если знал, что я рядом?

— Боялся.

— Чего? Бунтарь ты мой!

— Я не знал, как ты встретишь меня. Не был уверен, что ты будешь рада меня видеть.

— Да как ты такое подумать только мог?

— Мог, Рубинушка, мог. Я же убийца твоего брата. Родного брата!

Кармелита не сразу догнала Люциту. Та сидела у самого выхода и поэтому уже успела уйти далеко. Кармелита пантерой вцепилась ей в плечо:

— Эй, стой! Что ты сейчас наговорила?

— Что видела, то и сказала, — холодно ответила Люцита.

— Что ты видела? Что ты могла видеть? Не брал Максим у вас никакого ружья. Ты что, не понимаешь, что он не виновен?

Люцита всплеснула руками:

— Люди! Ромалэ! Что творится?! Невеста защищает человека, который хотел убить ее жениха. Хоть бы постыдилась.

— Мне нечего стыдиться.

— Как же?! Миро ранен, а ты тут убийце глазки строишь! Я все видела, не слепая.

— Люцита, врать на суде, чтобы посадили невинного, это тоже преступление. И ты за это поплатишься!

— Отпусти. Это ты поплатишься.

Люцита постаралась вырваться из цепких рук Кармелиты. Но не тут-то было.

Та крепко схватила ее. Девичья возня со стороны все больше походила на драку. Хорошо, Баро и Земфира рядом оказались. Растащили дочек, в разные стороны — каждый в свою.

Баро увел Кармелиту в какой-то глухой переулок. Хотел поговорить с ней по-отцовски, но получилось как-то наивно, по-школьному:

— Дочка, ты отвратительно себя вела. Накинулась на Люциту… Что это такое?

— Я? Это не я, это ты отвратительно вел себя в суде. Как ты мог сказать, что Максим хотел убить Миро?!

— Я же не так сказал. Этот из меня выдавил… как там…что у него был мотив, мог быть. Ты же видела, я пытался не отвечать, но меня вынудили…

— Да какая разница?! Как ты мог так сказать? Ты же знаешь, что стрелял не он!!! А все равно, Что-то хрустнуло. Девушка замолчала. Подозрительно огляделись вокруг, прислушались. Нет, все тихо. Эти старые дома, оседая, сами собой похрустывают.

— А все равно хочешь его осудить, — закончила фразу Кармелита.

— Неправда, я вовсе этого не хочу. И потом, судьба Максима, меня не интересует.

— Да что ж ты за оборотень такой! Судьба человека полностью в твоих руках! И она тебя не интересует?!

— Как с отцом разговариваешь! Если честно, судьба Максима не в моих, а, прежде всего, в твоих руках!

— Это значит, ты будешь продолжать скрывать своего свидетеля?!

— Да. Хотя скрывать осталось недолго. Скоро приговор объявят.

— Кто же дал тебе такое право — распоряжаться чужой жизнью?

— Это право отца. Твоего отца. Я знаю, что этот гаджо несет тебе только боль и разочарование. А я как мужчина, прежде всего, должен беспокоиться о судьбе своей дочери…

Но Кармелита не дала ему договорить.

— Тогда я, твоя дочь, побеспокоюсь о судьбе Максима. Я найду способ, как вытащить его из тюрьмы. Обязательно найду!

Баро сплюнул и пошел прочь.

А по другую сторону от здания суда на свою дочку коршуном налетела Земфира.

— Что за чушь ты несла в суде? Ты что, на самом деле видела, что Максим нес какой-то сверток?

— Может, видела. А может, и нет.

— Хватит морочить мне голову. Говори правду; что ты видела?

Земфира схватила Люциту за подбородок и повернула ее лицо к себе: глаза в глаза.

— Да ничего я не видела, — сказала дочка и отвела взгляд.

— Тогда зачем ты врала? Чего ты этим добиваешься?

— Я хочу, чтобы Максима посадили!

— Скажи на милость, зачем тебе сажать Максима, если он невиновен. Это же просто подло! И потом, ты что, хочешь, чтобы Миро вернулся к Кармелите?

Люцита, не зная, что ответить, залопотала, что на язык подвернулось:

— Да мне… мне… не интересно, что там у них с Кармелитой…

— Всегда было интересно. А теперь неинтересно. Что-то ты темнишь, дочка.

— Мам, ну мам… ты… ты ничего не понимаешь. Я… я… хочу защитить Миро, — вдруг, неожиданно для себя, Люцита поняла, что нужно говорить. — Ведь если Максим один раз пытался его убить, то он и еще может попытаться.

— Бог ты мой! Дочка! Я же говорила тебе: у Баро есть свидетель, который видел, что Максим не стрелял.

— И где же этот свидетель?

— Это знает только Баро.

— Да? А почему же в суде он ничего не сказал про этого свидетеля?! — перешла в наступление Люцита.

И тут уж Земфира замялась, не зная, как ответить дочке, чтоб и не соврать, и никого не подставить.

— Ну, ну… Он барон. Ему лучше знать, когда что говорить.

И тут Люцита сказала, как капкан захлопнула:

— О, конечно. Зарецкий — барон, мудрый барон, справедливый барон. Он всегда знает, что говорит. И наверно, он не случайно сам, при всех заявил, что Максим вполне мог стрелять в Миро!

Рубину поразили Пашины слова. Неужели он ничего не знает? Сейчас, когда прошло столько лет. И все это время он мучался, чувствуя себя убийцей!

— Паша, Пашенька. Ты, ты не убил его…

— Как? Как не убил? Мне сказали… Постой, так что, он жив?

— Нет, он умер. Но умер всего лишь два года тому назад.

Палыч закрыл лицо ладонью. Потер пальцами лоб:

— Господи, сорок лет! Сорок лет я жил убийцей, чтобы перед смертью узнать, что это не так.

— Паша, ну, какая смерть? Тебе еще жить и жить.

— Да. Ты еще скажи — детей рожать. Я ведь потому и не искал тебя, что считал себя убийцей твоего брата. Мне так сказали, видно, чтоб от тебя отвадить. Но я все время, все это время думал о тебе.

— Я тоже, Паша. На мужа смотрела, а тебя вспоминала. Стыдилась. Но забыть не могла. На Раду, доченьку, смотрела. И представляла, какие бы у нас с тобой могли быть дети.

— Рубина, ты все знаешь. Скажи, что с нами будет?

— А что с нами будет? Мы уже старые, телега жизни не может дважды проехать по одной и той же дороге.

— А может, все же попробуем? Может, и сейчас не поздно начать все сначала?! Заживем душа в душу. Я тебя на руках носить буду.

— Нет…

— Но почему нет? Мы же встретились.

— И что? Встретились. Но наше время прошло. Место любви — возле молодости, а место старости — возле мудрости. Моя внучка — уже невеста. И Максим твой — жених. Нам бы лучше подумать, как им помочь.

— Да, Рубина, ты знаешь, Максим и Кармелита напоминают мне нас в юности.

— Такие же глупые и наивные.

— И влюбленные… Да, Рубина, мы не должны допустить, чтобы Максим повторил мою судьбу. А Кармелита — твою. Мы обязаны что-то для них сделать.

— Обязаны… — эхом повторила Рубина.

— Знаешь, он мне очень не понравился, в то утро, когда уходил от меня.

Он был сам не свой. Все твердил ерунду какую-то. Вот, думаю, быть беде, быть беде. Но сам себя успокаивал — перебесится. А теперь иногда думаю, а что если он и вправду…

— Нет, — твердо сказала Рубина. — Не стрелял он.

— А ты откуда знаешь?

— Я видела!

— Что видела… Чего ж ты ждешь то9! Надо пойти и рассказать об этом в суде.

— Что я скажу?

— Как что? То, что ты видела.

— Да ведь я видела это во время гадания. В котле!

— В котле-е-е?! — разочаровался Палыч. — Нет, Рубина, в котле — это не пойдет. Они ж не знают, какая ты у меня ведьма да ворожея.

— Знают, — сказала Рубина, припомнив, что она напророчила следователю Бочарникову про его ребенка. — Знают, только на суде это не поможет.

— Я знаю, как спасти Максима! — вдруг встрепенулся Палыч, и в глазах его появилось что-то залихватское, героическое, как в молодости.

— Как? — осторожно спросила Рубина, — предчувствуя недоброе.

— Я заявлю на суде, что стрелял не Максим, а я!

Когда стало совсем плохо, Кармелита решила применить свое наивернейшее лекарство — разговор со Светой. Тем более что та обещала помочь найти свидетеля невиновности Максима.

Света встретила подругу с загадочной улыбкой. Попросила говорить шепотом и в коридоре сильно не грохотать. Папа очень устал после суда, прилег поспать, отдохнуть на часок. На цыпочках прошли в студию. И уж там начали говорить о деле.

— Кармелита! — крикнула шепотом Света. — Все решено!

— Да? — обрадовалась подружка. — Здорово! Кого же ты нашла?

— Самого надежного человека в мире. Этим свидетелем буду я!

— Ты?

— Я!

Кармелита расстроилась. Тут ведь и не накричишь, когда человек так хочет помочь, но и соглашаться на такую глупость никак нельзя.

— Светочка, подружка, но ведь мы же уже говорили об этом. Какой из тебя свидетель. Тем более — лжесвидетель.

— Замечательный! Я уже репетировала. И костюм подобрала. Помнишь, тот строгий, в полосочку. Вот только тут еще платочек нужно найти в тон…

— А ты не боишься?

— Нисколечко.

— А как твой отец отнесется к тому, что ты будешь врать на суде?

— Ты, милая, лучше думай о том, как твой отец к этому отнесется. А мой — гениальный адвокат. Да кто ему скажет, что я буду врать!? Мы же ему скажем, что это правда.

— Нет, он сразу все поймет. И к тому же… Слушай. Я вспомнила! Нам же это даже еще в школе рассказывали… Ну конечно! Если свидетель — близкий родственник адвоката, то адвокат обязан отказаться от дела, которое он ведет.

— Ну и отлично. Мой отец больше не будет адвокатом Максима. Пока найдут нового адвоката, я еще порепетирую. И, кстати, платочек найду в тон полосочке.

— Света! Какой платочек! Какие полосочки? Нет и лет. Мы так рисковать вообще не можем. Твой отец — лучший адвокат в городе. Да наверное во всей области. Я радио слушала. Говорят, таких адвокатов еще в Москве поискать надо. Понимаешь, он лучший. А вот какой ты свидетель — этого еще никто не знает.

— Что же тогда делать? Послушай, а может Палыч?..

— Ага, очень умно! Все знают, что Палыч — лучший друг Максима. Все знают, что Максим к нему в котельную из гостиницы съехал.

— Вот и отлично. Палыч расскажет. Мол, почувствовал что-то неладное.

Пошел вслед за парнем. И видел, что он не стрелял.

— Ну да. А обвинитель, чугунка эта, спросит: что ж вы раньше об этом не сказали? Когда ваш лучший друг в тюрьме сидел, суда ждал. Только сейчас пришли, как увидели, что совсем жареным пахнет!

— Плохо, совсем плохо…

— Да, Света, тут нужен человек со стороны, недруг Максима, и который умел бы виртуозно врать.

Светка горько усмехнулась:

— Виртуозно врать говоришь? — и вдруг вся просияла. — Мне кажется, я знаю такого человека… Знаю.

— И кто же этот замечательный лгун?

— А ты догадайся. Слабо? Сдаешься? Ладно — раскрываю тайну. Это — Антон Николаич Астахов! Виртуозней враля я в своей жизни еще не встречала!

В первую секунду Кармелита онемела от удивления. Какой еще Антон? Этот самый негодяй, из-за которого начались все неприятности? Но потом, когда первое изумление прошло, Кармелита подумала, почему нет. Антон увивается за Светой. Они даже близки были. Подлец он, конечно, редкий. Алгун еще больший.

Так, может, хоть раз его ложь может быть во благо?

— Света, а он сможет?

— Еще как сможет! Будь совершенно спокойна. Что-что, а врать он умеет гениально.

— Ты знаешь, а что если его завалят вопросами, и он растеряется.

— Кто растеряется? Кого завалят? Антона Астахова? Да он сам, кого хочешь, вопросами завалит.

— Ну, допустим, с его лживой подготовкой все в порядке. А вот… Я не уверена, можем ли мы полагаться на него, как на человека.

— Вот это вопрос. Я сама его побаиваюсь. Но с другой стороны, знаешь, я подумала: может, я была немного несправедлива к нему.

— Когда? — зло спросила Кармелита, вспомнив Антоновы приставания в машине и возле гостиницы.

— Ну когда он мою выставку делал и картины покупал… Он так старался, а я его здорово припечатала.

— Знаешь, подруга, мне трудно говорить. По отношению ко мне Антон — свинтус редкий. А с тобой — Бог знает. Ты сама в себе разберись.

— Вот я и разбираюсь. Мне ведь тоже с ним трудно. То он хороший, кажется, лучше не бывает. А потом — увидишь эти насмешливые глаза… И все… И…

— Ну вот… — разочарованно сказала Кармелита.

— Но ведь они были когда-то друзьями. Пока не рассорились. Из-за тебя, между прочим, — в голосе Светы почувствовалась легкая ревность. — Неужели он не захочет старого друга выручать. Которого сам же подставил. И не раз.

— Если бы хотел, давно бы уже помог. А он что-то не очень торопится помогать.

— Знаешь что. И все-таки мы должны дать ему этот шанс. Опять же, Антон — сын Астахова. А его в этом городе все уважают. И к словам его сына должны прислушаться.

Кармелита промолчала. Последний довод показался ей совсем уж неубедительным.

— Не грусти, подруга. Давай попробуем. По крайней мере, другого выхода у нас все равно нет. Ведь правда?

— Правда… — грустно сказала Кармелита. Тут Света права, на все сто права.

На безрыбье и Антон свидетель.

— Что? — переспросила Рубина. — Что ты сказал?

— Красавица ты моя! — засмеялся Палыч, весьма довольный собой. — Неужто на ухо туговата стала? Я говорю, — начал говорить он нарочито громким голосом. — Говорю, что заявлю на суде, мол, стрелял в Миро.

— Ты с ума сошел!

— А чего? Может, у меня судьба такая. Как говорят в этих книжках — планида: быть цыганоубийцей. Вот твоего брата ты с моей совести сняла?

Сняла. Так я на нее теперь Миро повешу. Совесть моя привыкла мучаться.

Но Рубине совершенно не понравился его шутливый, ернический тон.

— Перестань, Паша. Взрослый мужик, можно сказать, старый. А такое говоришь… Как говорила мать моя, Ляля-Болтушка, до кучи не держится.

— Держится, Рубинушка, все держится. И в кучку собирается. Суди сама.

Сама говоришь, жизнь уже почти закончилась. Начинать нам с тобой что-нибудь рано. Так, может, хоть молодежь выручу. Мне любой срок не страшен. Что тут в котельной книжки читать, что там, на зоне. Старика, чай, уважат.

— Пашенька, не надо этого делать.

— Надо, Рубина, надо. И потом — я уже решил!

— Да что ж ты решил? Что решил? — Рубина начала нервничать.

И от этого стала удивительно похожа на себя ту, совсем еще молодую — глаза заискрились, щеки разрумянились.

Палыч невольно ею залюбовался.

— Дурень ты этакий! Ты же своим признанием только ухудшишь его положение. Того гляди — и срок увеличишь.

— Как это? — тут уж Палыч заволновался. — Наоборот. Его должны будут сразу же отпустить.

— Нет, Пашенька. Ошибаешься. Я вот в тюрьме посидела. Всякого наслушалась. И ты послушай. Вот смотри, Максима поймали на месте преступления, есть свидетели. Правильно?

— Ну!..

— А тут еще ты добавляешься, герой этакий. Говоришь: "Я стрелял!". А все знают, что ты лучший Максимов друг. И получается, уже не один преступника двое. Целая преступная группировка. А за это судят еще хуже.

Строже. И Максима не выручишь, и сам сядешь. Да еще и срок увеличишь.

— Ты это точно знаешь?

— Точно.

Палыч озадаченно почесал затылок:

— Вот катавасия какая, никак не выкрутишься. Тогда я просто пойду в суд и скажу, что Максим — хороший человек.

— Эх, Пашенька, это ты — хороший человек! Только никому этого говорить не нужно. И так все знают.

Сон подействовал на Леонида Вячеславовича весьма благотворно. Усталость и напряжение рабочего дня ушли. А солнце еще не село, и вообще все в жизни замечательно. Вариантов развития событий множество. И все они для Форса достаточно благоприятные. Надо будет только успеть, не упустить свою выгоду.

А ведь подумать только, до этого дурацкого выстрела Фортуна от него напрочь отвернулась. И Баро, и Астахов были готовы списать Форса, как старую помойную тряпку. А тут — суд. И снова он всем нужен.

Да еще и подфартило сегодня. По окончании судебного заседания Форс стал свидетелем фактически драки между гражданкой Виноградовой и гражданкой Зарецкой. Разняли этих молодых особ родители, соответственно, отец — Баро и мать — Земфира. И потащили своих нашкодивших деток куда-то в сторону. Форс нутром чувствовал, что именно в таких ситуациях, на взводе, на нерве проговаривают самые страшные секреты. Оставалось только выбрать, за кем пойти. Решил все же, что вес Зарецкого побольше — за ним и нужно следовать.

Баро увел дочку в сторону закоулка, в тупик за зданием суда.

Отлично! Форс хорошо знал это место. В тот закоулок раньше выходил служебный подъезд. Но потом дверь заколотили. И если встать за ней, то будет слышно все, о чем говорят.

Баро на чем свет стоит ругал дочку. И она огрызалась довольно-таки нагло. А когда Кармелита крикнула: "Ты же знаешь, что стрелял не он!!!", Форс от неожиданности переступил ногами по-лошадиному.

Дощатый пол под ним хрустнул. За дверью замолчали. "Влип!" — подумал Форс. Но нет, пронесло. Разговор продолжился.

То-то! Получается, не зря Баро спрашивал как-то, а что будет, если свидетель найдется. Леонид Вячеславович тогда подумал, что его на вшивость проверяют. А Зарецкий, оказывается, это всерьез говорил.

Стопроцентный свидетель в пользу Максима, имеющийся в запасе у Зарецкого! Отличный фактик. Просто отличный! Надо подбросить его Астахову, в топку его недоверия к цыганам. Вот-те, пожалте, какое коварство! Знают, что Максим невинен, как святой мученик, однако же, хотят сгноить его в тюрьме.

Великолепный клинышек между Астаховым и Зарецким!

Надо только Астахову этот факт преподнести повыгодней.

Поярче!

В путь! Какая там погода на улице. Выглянул в окно — солнышко. Ой, а кто это по улице чешет, в машину садится… Никак Света с Кармелитой куда-то направились. Интересно, что ж у них за дела такие имеются, пока их приятель баланду полной ложкой хлебает?..

Тройственную встречу назначили в пиццерии "Неаполитано". Антон не просто удивился этому приглашению, он был поражен. Светка одумалась, поняла, какого принца потеряла! Вот только зачем она Кармелиту тащит? Ну не может Антон с ней нормально разговаривать. О жизни или о деле. Хочется только о теле. Ну да ладно. Посмотрим, чего они там припасли.

Встретил (улыбка, радушие) где-то на уровне "три звездочки".

— О, какая приятная неожиданность! Проходите, проходите, сударыни. Что такие зверские лица у представителей нацменьшинств? Надеюсь, бить не будете?

— Антон, прекрати, пожалуйста, паясничать. Мы пришли по серьезному делу.

— Ах, по делу. А я думал, повеселимся.

И вдруг обе замолчали. Света с Кармелитой все продумали. Не договорились только об одном, самом важном: кто и как будет излагать суть непростого дела.

Но поскольку Кармелита никак не могла себя заставить говорить с этим хлыщом, Света взяла инициативу на себя.

— Антон, ты должен нам помочь! — Чем?

— Ты единственный, кто может спасти Максима!

— Вот так, да?

Антон немного растерялся.

Он знал, что Максима судят. И, честно говоря, никак не мог разобраться в своих чувствах. Иногда ему было приятно увидеть противника, поверженного окончательно, абсолютно проигравшего в споре за Астаховскую симпатию.

А потом вдруг вспоминались дни их дружбы. Как Максим всегда выручал из любых передряг. И как он, Антон, его подставил. Тогда сразу становилось жалко это неудачника. Хотелось проявить благородство, отплатить за все его услуги — и красиво, под всеобщие аплодисменты, вытащить из этой передряги. А потом сказать: "Прощай, лузер! Я тебе ничего не должен!".

Да, пожалуй, это было бы красиво. Так что тут Светка лопочет?..

— …В общем, Антон, ты не сердись на меня, что я в прошлый раз тебя обидела, так сказала. Ну грубовато… Но сейчас ты просто должен помочь Максиму. Это твой последний шанс. Если ты этого не сделаешь, ты себе этого никогда в жизни не простишь. Понимаешь?

Антон ухмыльнулся:

— Классно получается, девчонки. По-вашему выходит, я должен взять вину на себя? И пойти за решетку вместо Максима, да?

Кармелита громко хмыкнула. А Света перевела этот звук на человеческий язык.

— Нет, Антон, такого благородства от тебя никто не требует. Нет, все гораздо проще. Ты должен сказать в суде, что в момент выстрела находился недалеко от дома Зарецкого и видел, что Максим не стрелял.

Антон задумался.

— Хорошо, а кто же тогда стрелял?

— А ты не видел. Ты видел главное, что у Максима ружья не было. И что он подбежал к нему только тогда, когда уже прозвучал выстрел.

— А Максим меня видел? — Нет!

— Нет! Я этого говорить не буду! Вся ваша история дурацкая. И никто не поверит.

— Почему она дурацкая? — обиделась Света.

— Объясняю. По вашей версии, мы все, всем Управском, ненавязчиво так, гуляли около дома Кармелиты — это же бред. Что я там делал? Сидел в кустах, прятался от Максима, да? Что молчите?

Девчонки и вправду молчали.

— Да судья меня утопит в разных вопросах! Зачем я туда пошел? Почему меня не видел Максим? Почему я так удачно видел Максима, но не видел того, кто стрелял? И так далее, и так далее…

— Хорошо, Антон, а что ты предлагаешь?

— А я предлагаю сказать, что мы с Максимом были вместе!!!

— Ты думаешь, это что-то меняет?

— Уверен!

— Давай тогда проведем эксперимент. Итак, я судья и одновременно обвинитель. А ты — свидетель.

— А поехали, — азартно сказал Антон. Игры, эксперименты — это по его части.

Астахов был угрюм.

— Ну что, Форс, ты, конечно, работаешь по-честному. Хорошо отбиваешься.

Но, по-моему, наши дела как-то не очень.

— Да, Николай Андреевич, не очень. Я бы сказал: очень даже не очень!

Если бы приговор вынесли сегодня, Максим получил бы по полной программе.

— Неужели ничего нельзя сделать? Ведь видно же, что он не виноват.

— Это только вам видно. А больше никому. Все против него: взяли с поличным, и мотив налицо — ревность.

— А не слишком ли ты беспристрастен и спокоен, для адвоката? А?

Форс изобразил на лице обиду, вызванную ущемлением профессиональной гордости:

— Вы хотите, чтобы я рыдал от горя? И рвал на себе волосы. Я не барышня из заведения, а профессионал, и перечисляю вам факты, которые нужно знать. И на которые необходимо опираться.

— Ладно, ладно, не кипятись. Но согласись, Леонид, просто сидеть и ждать у моря погоды, тоже как-то… — Астахов неопределенно повертел рукой.

— А я и не сижу, Николай Андреевич. Я рыбку ловлю в мутной судебной водичке. И сегодня, между прочим, очень крупную, ну не то, чтобы поймал… но место ее рыбное приметил.

— Так, так. Выкладывай.

— Правда, я вам всегда говорил, что Зарецкий — коварный тип и верить ему нельзя.

— Говорил. И что?

— А вот что: есть у него, оказывается, свидетель, который видел, что Максим не стрелял.

Астахову понадобилась минутка-другая, чтобы переварить услышанное.

— Понятно… А Баро все это время свидетеля придерживает, как туза козырного. Как ты думаешь, зачем?

Форс не думал, Форс точно знал зачем, но Астахову говорить не стал.

Правда — дорогой товар. Глупо торговать ею оптом. Только малыми крупицами.

— Трудно сказать, что у него на уме. Может, шантажирует кого. А может, чего-то выжидает. А может, просто хочет засадить Максима, чтобы тот за его Кармелитой не волочился…

— Обидно. Близок локоток, да не укусишь. Что же делать?

— Не знаю, нужно думать. Я тут забрасывал разные сети, чтоб найти этого человечка, — прихвастнул, приврав, Форс. — Но все пусто. Не получилось.

Зарецкий хорошо его прячет.

— Ну, наверно, можно что-нибудь сделать: попросить, заставить?

— Интересно, как можно заставить цыганского барона? Опять бульдозер на кладбище пригнать?

Астахов покривился. Он уж почти забыл про эту глупую историю. Зачем же напоминать?

— Леонид, а может, дать ему денег?!

— Вы хотите купить у Зарецкого свидетеля? Я вас правильно понял?

— А почему бы нет?

Света приняла позу грозного судьи, постучала ложечкой по чашке с недопитым кофе.

— Свидетель, клянетесь ли вы говорить правду, только правду, и ничего кроме правды.

Странное дело. Игра, казалось бы, но Антон почувствовал выброс хорошей дозы адреналина:

— О да, мой судья!

— Свидетель Астахов, вы утверждаете, что в момент покушения, находились вместе с обвиняемым, Максимом Орловым!

— Да. Утверждаю.

— А почему обвиняемый заявил, что он был совершенно один?!

— Но вы же знаете, какой он у нас благородный. Вот и не захотел подставлять друга.

В разговор влезла Кармелита:

— А ведь Максим и вправду благородный. Он может не захотеть помощи от тебя. Начнет отказываться, скажет, что тебя там и близко не было.

Антон бросил колючий взгляд в сторону цыганки:

— Девушка, благородство бывает в двух случаях. Или от недостатка ума, или от избытка денег. Если Максим уйдет в отказ, я скажу: "Вот, граждане судьи, эти его слова — лишнее подтверждение благородства!"

— Да, Кармелита. Не мешай! — вышла из образа Света. И тут же в него вернулась. — То есть, господин Астахов, в момент покушения вы были вместе с обвиняемым?

— Да. Только он побежал туда, откуда раздался выстрел. А я в другую сторону — домой.

— Почему так?

— Потому что увидел, что на выстрел бегут цыгане.

— Сбежали, оставив друга?

— Ваша честь, моему другу тогда ничего не угрожало. А если бы он побежал вместе со мной, то и сейчас бы ничего не угрожало.

— Скажите, а почему вы не рассказали все это с самого начала?

— Вот! Вот, ключевой вопрос! — Антон так вошел в роль, что даже встал со стула, благо в пиццерии было мало народу. — Причин несколько. Во-первых, мой отец и господин Зарецкий — деловые партнеры, и я боялся, что моя сомнительная прогулка около его дома может повредить их бизнесу.

— А теперь, стало быть, не повредит?

— Повредит. Непременно повредит! Но честное имя человека стоит неизмеримо дороже! Ну тут все хлопают…Я раскланиваюсь, собираю цветы… И дальше… А во-вторых, у нас с Максимом Орловым сложные отношения. То мы ругаемся, то мы миримся. Поэтому мне было нужно время, чтобы забыть все старые ссоры. Но!.. И тут все то же самое. Честное имя человека стоит неизмеримо дороже старых обид! Опять цветы, аплодисменты. Крики "Браво!", "Бис!". Ну, на повторе речь можно немножко сократить. Да просто, скажу, жалко стало человека. Я имею в виду, Максима Орлова, хотя он и редкостный дурак…

— Сам ты дурак! — опять не сдержалась Кармелита.

— Извините, граждане судьи, — Антон повернулся к Свете. — Я по вашей просьбе спасаю Максима? Или как?

— Ну конечно "или как", — ответила Света. — Так! Тишина в зале! Ну что же, у обвинения больше нет вопросов.

Повисла тишина.

— Слушайте, а, по-моему, убедительно! — сказала Света.

— Да, неплохо! — подтвердила Кармелита.

— Решено! — резюмировала судья-обвинитель Светлана Форс. — Завтра выступаешь в суде!

— Подожди. Не так быстро. Я еще ничего не решил! Я должен подумать, рассчитать свои силы…

Кармелита презрительно усмехнулась. А Светка от досады стукнула кулаком по столу. И очень "удачно". Потому что несколько капель кофе попали ей на блузку.

— Вот, черт. Все из-за тебя, Антон! Теперь нужно идти застирывать! — и Света убежала в умывальную комнату.

Антон посмотрел на цыганку:

— Ну что ж, Кармелитка, очень удачно все получилось. Пока у Светки постирушка… Может, оговорим особые условия моего концертного выступления?

А?..

Форс задумался над предложением Астахова. Нет, насколько он знал Баро и его вспыльчивый характер, предложение это совсем никудышное. Только в какой обертке выгодней преподнести эту несложную мысль?

— Николай Андреевич, если вы предложите Зарецкому деньги за свидетеля, то станете его кровным врагом.

— Ты в этом уверен?

— Абсолютно. У него свои планы, расчеты, связанные с честью семьи. А тут вдруг вы со своими грязными деньгами.

— Какие планы, какой семьи?

— Эх, Николай Андреевич, святой вы человек. Весь город об этом наслышан. У Максима с Кармелитой был роман. Или что-то около того. Они вроде бы даже собирались уехать из города. Зарецкий, ясное дело, не одобрял такую антихудожественную самодеятельность.

— Погоди, погоди. Это что ж получается. Он хочет упрятать нашего парня в тюрьму только для того, чтобы он прекратил отношения с его дочерью?

— Конечно. А что вас удивляет? Это же идеальный выход. Из колонии на свидание не побегаешь. И потом, разве не вы сами согласились на условие вашего с Зарецким сотрудничества — не возвращать несчастного Максима на работу в вашу структуру.

Астахов застыл. Только что он был титаном благородства, вытаскивающим из беды хорошего, но чуть непутевого парня. А теперь вот как все развернулось.

В Максимовой проблеме, получается, есть доля и его вины.

— Да… Да… Но что ты предлагаешь?

— Ждать. Искать. Думать. И сделать зарубочку на будущее: стоит ли с таким человеком, как Зарецкий, иметь совместный бизнес? Впрочем, вы руководитель опытный, это, конечно, вам решать…

Кармелита уже поняла, о чем Антон будет говорить. Но все же нужно было удостовериться в том, что она правильно истолковала его слова. Все-таки — презумпция невиновности.

— Предположим, мои показания помогут Максиму в суде. Что я буду иметь с этого? А, Кармелитка?

— Но вы же друзья… По крайней мере, бывшие.

— Вот именно, бывшие. А настоящие бизнесмены смотрят только в будущее.

И из всего извлекают выгоду.

— Вот уж никогда не знала, что спасение человека — это разновидность бизнеса.

— Не прикидывайся, что не понимаешь меня.

— Нет, я понимаю. Тебе нужны деньги? Сколько?

— Фу! Сразу деньги. Как скучно! А потом, они же не твои, а папины. Ты же сама еще ни копейки не заработала… В отличие от той же Светы. Скажи, ты лично, чем готова пожертвовать ради любимого?

— А что ты хочешь?

— Вот теперь правильно глаголешь. Я действительно хочу. Цыганской любви.

— Какой же ты подлец!

Кармелита встала из-за стола и вышла из пиццерии.

Так что, когда Света, местами свежевыстиранная, вернулась к столику, Антон уже был один.

— А где Кармелита?

— Пошла на свежий воздух.

— Что, что ты ей сказал? Ты что отказался?

— Нет, я просто пошутил. Но у нее с юмором туго. Света застыла в нерешительности. Что делать — идти искать Кармелиту или договорить с Антоном? Но он облегчил ее выбор, заговорив о деле:

— Позвони папе. Мне нужно будет обсудить с ним мои показания в суде.

— Так ты согласился?

— Конечно, — Антон томно вздохнул. — Чего не сделаешь ради любимой.

Светины глаза заискрились — неужели все получилось?!

— Ты правда согласен? Правда? Спасибо.

— Может, поцелуешь? Светка чмокнула его в щечку.

— Не сюда, — сказал Антон, нахально ухмыльнувшись.

Ну вот, всегда он так. Вечно напоследок все испортит.

Света пошла за Кармелитой. Но искать ее долго не пришлось. Подружка ждала у закрытой машины. Светка открыла дверь, сели в салон.

— Ну и что ты от него сбежала? Он же на все согласился. Что он тебе наговорил?

— А что он может мне сказать? Как всегда, переспать хотел.

— Правда? Вот гад… И это при живой мне?

— Нет, Свет… Ничего у нас не выйдет из этой затеи.

— Выйдет. Еще как выйдет. Антон же согласился. А то, что он тебе сказал… Это у него шутки такие, идиотские. Я ж говорю: у него есть плохая половина, и есть хорошая. Вот ко мне он повернут, в основном, хорошей половиной.

— А по плохой половине Антону когда-нибудь крепко накостыляют. Это я тебе обещаю.

Встречу с Антоном Форс назначил в своей любимой "Волге".

Антон пришел — весь из себя. Уверенный, красивый, сильный.

— Здравствуйте, Леонид Вячеславович!

— Привет, Антоша. Что случилось? Светка что-то последнее время говорить о тебе не хочет. Ты ее обидел?

— Ну что вы! Как я могу обидеть вашу дочь? Это она все время на меня наезжает.

— Ладно, — покровительственно сказал Форс. — Сами разбирайтесь. А у меня мало времени. Мне сейчас такого печеного ягненка принесут… Ну давай.

Что ты мне хотел рассказать?

— Я собираюсь дать показания в защиту Максима.

— Какие? Что ты видел?

— Все! Я был на месте преступления. ° Услыхав это, Форс даже про ягненка забыл.

— Так… Очень интересно. Ну-ка, выкладывай…

И Антон выложил. Так же, как перед девчонками. Гладко, четко, вдохновенно, без запинки.

Форс сначала слушал его внимательно, но к концу рассказа начал скучать.

— …Мне было нужно время, чтобы забыть все старые Ссоры. Но!.. Честное имя человека стоит несоизмеримо больше старых обид! Все.

— И это правда? — спросил Форс, попивая аперитив.

— Да.

Леонид Вячеславович внимательно посмотрел на Антона.

— У тебя, случайно, восемьдесят тысяч рублей не найдется?

Антон замялся. Нормально — старик совсем обнищал. А еще супер-адвокат!

Одолжить, что ли?

— Зачем?

— Да так, штраф по статье о даче заведомо ложных показаний заплатить. А если не найдется, тогда займешься, ты братец, исправительными работами сроком от года до двух! Тебе все ясно?

— Нет… Да… А что?

— Как тебе это вообще взбрело в голову? Бред весь этот?!

Весь Астаховский лоск мигом слетел с Антона. Он опять превратился в позор семьи — запуганного двоечника-неумеху.

— Ну один хороший человек попросил, я не смог отказать… Мы с ним в ссоре, хотел сделать ей, то есть, ему, человеку этому, приятное…

— Понятно. Кажется, я даже догадываюсь, кто этот человек… Ладно, будем считать, что этого разговора не было. А "этот человек" у меня еще получит! Хотя… Пусть подождет, помучается. Чтоб хорошенько запомнила.

Светке — не звонить. Понял?

— Да. Леонид Вячеславович, а что же мне делать?

— Ничего! Выпить сейчас стакан минералки. А потом валить домой, чтоб хорошо выспаться. И быть хорошим помощником для Папы Карло Астахова.

Деревянный ты мой мальчик. Будет звонить Светка — не отвечай. И главное — чтоб в суде я тебя не видел! Все, именем Тарабарского короля: приговор окончательный, обжалованию не подлежит! Гудбай!

И снова судебное заседание. Как же быстро ко всему привыкаешь.

Признаться, уже весь зал чувствовал себя профессионалом в этом деле.

Вошел секретарь, объяснил, что нужно встать, потому что суд идет. Потом пришел судья. Открыл заседание. Спросил, какие свидетели имеются у защиты.

Форс заявил двух:

Пименова Павла Павловича и Астахова…

Тут Кармелита и Света радостно переглянулись.

…Николая Андреевича.

Свете захотелось закричать: "Папа, ты ошибся! Астахова Антона Николаевича".

Но, посмотрев на отца, Света поняла, что он не ошибся. И все идет по плану. Только по его плану, а не по тому, что придумали они с Кармелитой.

— Где Антон? — зло спросила Кармелита.

— Не знаю, но он обещал прийти.

— Он нас обманул!

— Кармелита, но, может быть, Антон еще придет… Давай подождем!

— А с отцом ты на эту тему разговаривала?

— Нет. Он дома вообще никогда о работе не говорит. Но я договорилась об их встрече с Антоном.

— Антону звонила?

— У него телефон отключен. Я думала — на суд настраивается.

— Ясно. Все. Теперь Максиму точно конец!

Как Кармелита ни сдерживала себя, но из глаз выкатилось по слезинке.

А Форс реализовывал свой план на сегодня.

— Первым свидетелем защита вызывает Пименова Павла Павловича.

Палыч вышел к трибуне, оглядел ее деловито, подумал, что подправить бы неплохо, а то вот направо покосилась. А, ну правильно, там же шуруп вылетел!

Сюда б отверточку.

Но Форс прервал его конструктивные мысли.

— Гражданин Пименов, вы сами заявили себя в качестве свидетеля, поэтому я предоставляю вам слово.

— Ну… Я хочу сказать… да… я хочу выступить в защиту Орлова.

— Что именно вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, что Максимка… гражданин Орлов, не виновен.

— Протестую! — вскочил Чугаев.

— Принято, — сказал судья. — Свидетель, это голословное заявление.

Приведите какие-нибудь факты…

— Есть у меня и факты, и аргументы тоже. Во-первых, Максим пацифист…

— Палыч, не ругайся, — крикнул кто-то из зала. Люди засмеялись. Судья призвал всех к порядку.

Все прислушались. Порядок восстановился.

— Да-да, и ничего смеяться. Помню, Максим мне говорил о полнейшем, так сказать, неприятии к оружию. Фактически, абсолютному. Я ему как-то говорю: что ж ты ночью через весь город один идешь. Хоть бы трубу железную взял. У меня там, в котельной, обрезков этих… А он пацифист. И, стало быть, вообще не имеет права браться за оружие.

Чугаев выслушал все это с улыбкой:

— Пал Палыч, Максим Орлов пойман с поличным. Это, извините, факт. Есть свидетели. И если вам больше нечего сказать, то…

— Как нечего. Мне есть, чего сказать. Дело в том, что Максим… Он не способен ни на какую агрессию вообще, в принципе.

Судья вмешался в разговор:

— Павел Павлович, ваши слова ничем не подкреплены. Понимаете?

Припомните, что вы можете сказать о том дне, когда произошло покушение на жизнь гражданина Милехина.

— Да ничего не могу сказать… Кроме того, что в гостинице трубу прорвало.

— Тогда зачем вы пришли сюда? В суд?

— Как зачем? Чтобы сказать, что Максим невиновен.

— Павел Павлович, вашей веры в невиновность гражданина Орлова недостаточно. Понимаете, нужны факты…

— Да я понимаю. Но поймите и вы меня. Ведь беда грозит хорошему человеку.

И так Палыч искренне это сказал, что все притихли. И даже Чугаев задумался. О деде своем, которого в 39-м совершенно зря шлепнули. То есть по бумажке, присланной домой, он, конечно, умер от воспаления легких в 43-м. Но на самом деле — шлепнули в 39-м. Петр Архипович в архивах узнавал…

— Эх, Павел Павлович, — сказал в сердцах судья. — Если бы заранее знать, кто хороший, а кто плохой…

— Ну почему ж заранее. Я с ним столько лет знаком. Уверен: его кто-то подставил. Хороший парень, а гибнет ни за что. За то, чего он не делал.

Точно говорю: Максим не стрелял. Ни в кого и никогда! Вы в глаза его посмотрите. А-а-а… — Палыч бессильно махнул рукой.

— Спасибо, Павел Павлович. Если вам больше нечего сказать, то садитесь на свое место.

Астахов, сидевший в зале, высоко оценил работу Форса, его ход с Палычем.

Казалось бы, совершенно пустой бессмысленный свидетель. Но, с другой стороны, именно такой смешной, нелепый, но безумно трогательный старик очень помог, задал в зале правильную атмосферу — хорошую, искреннюю.

А вот и самого Астахова позвали свидетельствовать. Он вышел и заговорил, спокойно, деловито:

— Гражданина Орлова я знаю с наилучшей стороны. Это серьезный, ответственный молодой человек. На него всегда можно положиться.

Форс решил подправить речь своего заказчика, направить ее в нужное русло:

— Скажите, Николай Андреевич, давно ли вы знаете Максима Орлова?

— Давно.

— Вы когда-нибудь замечали, чтобы он с кем-нибудь скандалил, конфликтовал?

— Никогда! Это открытый и безобидный человек.

— Скажите, это правда, что несколько недель назад ваш сотрудник Орлов был какое-то время на больничном?

— Да.

— По какой причине?

— Его ранили.

— Производственная авария?

— Нет. Кто-то ударил его ножом.

— Наверно, Орлов тяжело перенес это нападение, боялся ходить по городу?

— Нет. Максим вел себя очень мужественно. Он голой рукой вырвал у нападавшего один из ножей. Но, к сожалению, у того оказался и второй, которым и было нанесено опасное ранение.

— А кто доставил Орлова в больницу?

— Насколько я знаю, Палыч, его друг, который только что передо мной выступал.

— У нас в городе не так часто случаются подобные нападения. Почему же столь дерзкое нападение не привело к судебному процессу?

— Ну об этом лучше спросить у следователя. Но, насколько я знаю, Максим сказал, что прощает нападавшего, кто бы это ни был, и не хочет длить ссору…

В зале ахнули. А Рыч, сидевший в самом центре, рядом с Баро крепко сжал кулаки и опустил глаза.

Форс недоуменно развел руки, сотворил удивленную рожицу:

— Ничего себе… Неожиданное решение. То есть, как я понимаю, чувство мести для Орлова несвойственно?

— Нет. Абсолютно.

— Благодарю вас, господин Астахов. Свидетель ваш, господин Чугуев.

Обвинитель встал, размял затекшие от долгого сидения ноги. И резко спросил:

— Гражданин Орлов и сейчас у вас работает?

— Нет. В последнее время он у меня не работал.

— Почему? Вы его уволили?

Николай Андреевич замялся. Он вспомнил, как ходил к Максиму в гостиницу.

И тот сказал, что уезжает из-за женщины. Астахов очень быстро догадался, что это за женщина…

Форс чуть не взвыл от злости. Он не предупредил Астахова о том, что такой вопрос очень вероятен. Да, нужно отвечать, да! Я его уволил. Но это нормально. Мы с ним разошлись во мнениях, как вести бизнес. А поскольку я начальник, то… И, несмотря на его увольнение, сохранили замечательные отношения. И это лишнее подтверждение миролюбия, не мстительности Максима Орлова.

Но нет, нет, поздно, Форс чувствовал, что Астахов сейчас ступит на другую дорожку.

— Нет, Максим сам уволился.

— Почему?

— Он собирался уехать из города.

— Один?

Астахов опять притормозил. Форс с трудом сдерживал себя, делая вид, что ничего особенного не происходит.

— Нет, ну, не один, но… я не понимаю, какое это отношение имеет…

— Имеет, — жестко сказал Чугуев. — А с кем?

— Что "с кем"?

— С кем уехал?

— Со своей девушкой.

— А не знаете ли вы имя этой девушки?

— Кармелита.

Форс сдерживался как мог. Да что он творит, это Астахов! И это свидетель защиты! Да он же сейчас выставляет Форса полным идиотом и идет на поводу у Чугуева.

Форс уставился в потолок и начал разглядывать висевшую там люстру, считать на ней хрусталики.

— Кармелита — редкое имя, — сказал обвинитель. — Уточните, о какой Кармелите идет речь.

— Кармелита Зарецкая.

— Дочь Рамира Драговича Зарецкого?

— Да.

— Но, судя по всему, отъезд этот сорвался.

— Да, — Астахов поняв, что влип, начал отвечать кратко, но поздно — это уже не спасало.

— По какой причине побег сорвался?

— Мне это не известно.

— Очевидно, между Максимом Орловым и Кармелитой Зарецкой произошел разрыв, иначе, почему бы ее стали сватать за другого?

— Я повторяю, мне это не известно.

Петр Архипович повернулся лицом к судье.

— Я напомню суду, что покушение на господина Милехина произошло именно на сватовстве. И именно он был тем "другим", за кого сватали девушку.

Астахов разнервничался:

— Да ну о чем вы говорите? Максим не стал бы по такому поводу стрелять в человека.

— Уважаемый гражданин Астахов, в юриспруденции это называется не "поводом", а "мотивом". И мне данный мотив кажется как раз очень убедительным. У меня больше нет вопросов к свидетелю Астахову.

— Можете вернуться на свое место в зале, — сказал судья.

Но Астахов уже не мог остановиться. В его голосе появились истерические нотки, выглядело это жалко:

— Да как можно говорить о каких то мотивах, когда на карту поставлена жизнь и свобода человека?!

— К порядку!

— Максим не виновен! И это может подтвердить, любой, кто хоть немножко его знает! А вы пытаетесь засудить человека. И тем самым закрыть это дело…

— Свидетель! Прекратите выкрики и сядьте на свое место.

— Подождите же, я должен сказать…

— Вы уже сказали все, что могли. Пожалуйста, сядьте на свое место, не заставляйте меня выводить вас из зала.

Астахов успокоился, смирился.

— Простите.

— У защиты или обвинения есть еще свидетели?

— У защиты нет, ваша честь, — сказал Форс.

— Нет, ваша честь, — отметился Чугаев.

— В таком случае, заключительное заседание суда по делу о покушении на гражданина Милехина Миро Бейбутовича и оглашение приговора гражданину Орлову Максиму Сергеевичу состоится сегодня после перерыва в 15.00.

…А если честно, Форс очень порадовался всему тому, что наговорил со свидетельской трибуны его заказчик Астахов. Своим на редкость бестолковым выступлением Николай Андреевич снял с адвоката большую часть ответственности за возможный неблагоприятный исход дела. И всю свою богатую мимику и жестикуляцию, вываленную на публику, Форс попросту разыграл, но очень достоверно. И теперь оставалось только сыграть финал этой мини-пьесы. В коридорах суда Форс избегал Астахова. Так что тот, словно нашкодивший мальчишка, искал его внимания и прощения.

— Леонид! Леонид, стой, ну что ты от меня убегаешь в самом деле, как ребенок?

— Извините, Николай Андреевич, но мне сейчас с вами лучше не разговаривать!

— Почему?

— Потому что могу наговорить резкостей. Да чего там. Просто начну излагать мысли матом!

— Да все я понимаю, Леня. Ну ты лучше матом скажи, чем так… я же все понимаю.

— Зачем вы начали лезть во все эти дебри без договоренности со мной?

Зачем?!

— Ну, я думал, хорошие слова в адрес Максима плюс, так сказать, а видишь, как получилось…

— Так и надо было сказать хорошие слова и все — замолчать, закрыться.

Не знаю, не видел, не слышал!

— Я так и хотел. Но он как-то зацепил меня. И я побоялся выглядеть неуверенно, лживо. А там слово за слово…

— Хотя чего я на вас окрысился? На самом деле, я сам во всем виноват, — сказал Форс трагически возвышенно. — Я профессионал, я за все отвечаю. И поэтому просто обязан был предусмотреть все…

— Нет, Леонид. Ты не виноват. Всего нельзя предусмотреть. Тем более, моего идиотизма. Я, конечно… облажался. Как ты думаешь, что будет в приговоре?

— Не хочу вас запугивать, но и врать не могу. Боюсь, что теперь уж мы точно проиграли.

— Неужели ничего нельзя сделать?

— Можно. Всегда можно что-то сделать. Но тут уже нужны сверхусилия.

Хотя… Это и есть наша работа. Вы, клиенты, доводите ситуацию до критической, а мы, юристы, ее распутываем… Извините, Николай Андреевич, но мне нужно идти.

По напряженному лицу Форса можно было подумать, что он сейчас выезжает на заседание суда, то ли Конституционного, то ли Страсбургского.

А на самом деле Леонид Вячеславович поехал к себе домой пообедать. И его сверхусилие заключалось именно в этом. Потому что страшно хотелось съездить в "Волгу", расслабиться. Но нет, нельзя — работа.

Увидев, что Антон не пришел, и, поняв, что он уже не придет, девушки тихонечко вышли из здания суда и разъехались по домам.

Света закрылась в своей студии и начала одиноко страдать, размышляя: что ж за человек такой, этот Антон? Только окончательно решишь, что плохой, а он раз — подъедет к тебе, весь в меду и шоколаде. Только начнешь думать о нем слишком хорошо, а он как врежет наотмашь. Как же с ним быть? Пожалуй, лучший способ общаться с Антоном — вообще его не видеть и не слышать.

За окном заурчал знакомый мотор. Отец приехал. Пошел на кухню. Зашипела сковородка. Разогревает что-то…

Света гордо ринулась навстречу семейной ссоре!

Но ссоры не получилось. Форс был благодушен, но ироничен.

— Привет, папа! Приятного аппетита, — Света сказала это так, что ей казалось — всякий аппетит пропасть должен.

— Спасибо, — отец отрезал аппетитный ломтик котлеты кордон-блю и начал жевать ее с неописуемым наслаждением.

— Папа, — на грани истерики сказала Света. — Мне нужно поговорить с тобой.

— Нет, доченька, тебе нужно успокоиться и поесть со мной.

— Спасибо. Я не хочу.

— Почему? Аппетит пропал? От любви, наверно…

— Да, ты знаешь, папа, пропал. Только не от любви, а от ненависти. Что с Антоном? Почему он не пришел сегодня? Признайся, это из-за тебя, да?! Это ты с ним так поговорил?

— Да, дочка.

— Тогда я не понимаю, зачем ты запретил Антону выступать в защиту Максима в суде. Почему?

— Потому, что его показания были шиты белыми нитками. Вы что, их вместе придумывали?

— Да, вместе!

— Отлично! А то я уж испугался, думал он такой глупый. Оказывается, с твоей помощью… Ну тогда все понятно. Твое здоровье! — Форс сделал несколько мелких глотков белого сухого вина.

А Света чуть не расплакалась — ну почему он ее все время оскорбляет?!

— Спасибо, папа. Но почему сразу "белыми нитками"? Если бы Антон выступил, а ты, как опытный адвокат, поддержал его вопросами, никто бы ничего не заметил бы… Я думаю…

— Доченька, это ты так думаешь! А обвинитель и судья, поверь мне, думали бы совсем иначе. За дачу ложных показаний может сесть не только свидетель, но и адвокат, который это поощряет. И другие физические лица, склонявшие к лжесвидетельству. Ты же не хочешь, чтобы твой папочка сел в тюрьму? Да и сама туда не жаждешь. Ведь так?

— Нет, конечно, не хочу, но… Но неужели, все что мы придумали, настолько плохо?

Вопрос прозвучал так наивно и беззащитно, что даже каменное сердце Форса дрогнуло.

— Очень плохо, Светочка, очень. Просто глупо. Так что ни в чем Антона не вини. А вообще, я не понимаю, что у вас с Антоном за отношения?

Света, чтоб успокоиться, налила и себе полбокала вина.

А отец, пользуясь моментом, продолжил наступление.

— Света, я вообще хотел бы понять, что у вас с Антоном. Вроде хороший парень, души в тебе не чает, выставку организовал. Провальную, правда, но это уж не по его вине. А теперь вы общаетесь только по таким милым поводам, как лжесвидетельство… Что произошло?

— Мы с Антоном в ссоре.

— Не страшно. Милые бранятся, только тешатся… Вы могли бы стать прекрасной парой.

— Нет, пап, все очень серьезно, и я вообще думаю, что это не ссора, а разрыв. Все, понимаешь?

Форс улыбнулся:

— Не зарекайся. Все еще наладится.

— Я так не думаю. И вообще… Папочка! Мы сами во всем разберемся!

Хорошо?

— Ну разбирайтесь, разбирайтесь. Время терпит. Только помни, с ним тебя ждет хорошее, обеспеченное, безоблачное будущее… Если его, конечно, не посадят из-за какой-нибудь очередной твоей гениальной придумки.

— Папа, ну хватит, а?

С таким отцом трудно спорить. Практически невозможно.

Девяносто девять вопросов из ста Баро решал сходу, сразу. И почти всегда его решение было правильным. Оттого-то он и был цыганским бароном, ответственным за жизнь, безопасность и благополучие своих близких.

Но, изредка, попадались задачки, которые Баро не мог решить сразу. А значит, не мог решить вообще. Вот и сейчас Зарецкий никак не мог понять, что же ему делать на суде. Непокорная дочка никак не соглашалась на его условия.

И что ж теперь — так никому и не говорить о том, что видел в саду в минуту покушения Рыч? Максима, конечно, осудят. Но как после этого смотреть в глаза дочери?

Нелегко было и Рычу после всего, что он услышал о Максиме, неестественно, запредельно, идиотски всепрощающем. Человек, не сдающий ментам своего противника, пока еще даже неизвестного, в Рычевых понятиях значил очень много. И уж никак не заслуживал того, чтоб на него навесили чужое глупое покушение. Рыч даже начал про себя прикидывать — думать, решать: а если Баро не даст ему команду — хватит ли у него сил, воли, промолчать?.. Или, может, признаться во всем, обеспечив свободу Максиму (а уж там, на свободе хорошо бы ему наново набить морду, чтоб не заносился).

Да, вот так все непросто… Поэтому когда Баро вызвал Рыча к себе в кабинет, оба какое-то время молчали, не зная, как начать разговор.

— Последнее заседание суда над Орловым совсем скоро, — безлично, вроде бы, ни к кому не обращаясь, сказал Зарецкий.

Но Рыч только ждал, чтобы хозяин заговорил:

— И что же мне теперь делать, Баро?

Зарецкий резко рубанул рукой:

— Ты пойдешь и скажешь всю правду. Я не могу позволить сесть в тюрьму невинному человеку. Мы, цыгане, и сами слишком часто сидели безвинно, чтобы допустить такое.

— Извините, Баро, но почему мы так долго тянули с правдой? Вы же понимаете, ведь в суде мне говорить. Что я отвечу судье и прокурору?

— Ну ответишь… что… — Зарецкий совершенно не представлял, что сказать Рычу, в чем и признался по-честному. — Не знаю, Рыч, что ты скажешь.

Давай я срочно вызову Форса, обсудим…

В кабинет без стука ворвалась Кармелита:

— Папа, мне нужно с тобой поговорить. Очень нужно…

— Ступай, Рыч, мы потом договорим, — сказал Баро с облегчением.

Рыч пожал плечами, вышел из кабинета. Кармелита проводила его взглядом, проследила, хорошо ли охранник закрыл дверь, и лишь тогда заговорила.

— Папа… ты знаешь, я много думала… я решила принять твое условие, — сказала, как в прорубь нырнула.

Баро пришлось включить всю силу воли, чтобы промолчать и не сказать, что он уж сам был готов выполнить все условия дочери.

— Я выйду замуж за Миро. Только пусть Максим окажется на свободе.

Баро смутился, опустил глаза. Сейчас еще не поздно сказать дочке, что он и сам, без всяких условий решился дать Максиму вольную. Но нет, нет… Баро окончательно взял себя в руки, посмотрел дочери прямо в зрачки. И в его глазах снова была только суровость, никакой жалости.

— То есть ты твердо решила принять мое условие, Кармелита? Возврата к старому не будет?

— Да. Если ты имеешь в виду мои чувства к Максиму, то да…

— Я имею в виду ту глупость, которую ты принимаешь за "чувства"!

Как же захотелось Кармелите взорваться, запустить в голову отцу стул, нет, пожалуй, стул слишком тяжелый. Да хоть вот эту настольную лампу! Но она взяла себя в руки, сказала подчеркнуто послушно, покорно:

— Я сделаю все, что ты скажешь…

— Ты выйдешь замуж за Миро!

— Я выйду замуж за Миро…

— И дашь мне слово, что никогда не будешь встречаться с этим гаджо!

— Если ты спасешь его, я никогда больше не увижу Максима.

— Я-то свое слово сдержу. И сделаю все, чтобы вытащить его из тюрьмы. А ты?

— И я не нарушу.

Баро вздохнул с облегчением.

— Так-то лучше! Наконец-то ты приняла правильное решение.

— А ты не оставил мне выбора… Лицо отца вновь окаменело:

— Я не оставил тебе выбора? А ты мне оставила выбор? Ты, столько раз обманывавшая меня, сбегавшая из дома… Ты мне выбор оставила? — теперь уж Баро хотелось запустить чем-нибудь в дочку. — Да пойми же ты — все, что я делаю, это не моя прихоть! Я не хочу тебя ломать, но я желаю тебе счастья, и потому никак не могу допустить, чтобы ты продолжала делать глупости!

— Да, папа. Только вся беда в том, что у нас с тобой разные представления о счастье… О моем счастье.

Баро хотел возразить, однако Кармелита не дала ему и слово вставить:

— …Но ты, конечно же, прав! Ты — отец, ты — цыганский отец. И знаешь, как правильно. По-цыгански правильно. Зачем тебе спрашивать, чего хочу я, глупая, незнающая? Да, я ничего не знаю, ничего не понимаю… Тебе не представить, как я мучаюсь. Но я смирилась. Сердце мне подсказывает, что я должна предать, чтобы спасти… И не смотри на меня так. Я дала слово, и я его сдержу! Хотя… В отличие от тебя, я никогда не смогла бы допустить, чтобы пострадал невиновный, — Кармелита ушла, хлопнув дверью.

Баро достал из ящичка портрет Рады:

— И ты меня осуждаешь?

Долго, до боли в глазах вглядывался в фотографию. Но не дождался от Рады никакого знака.

Бережно спрятал обратно, в потайное место, портрет. Позвал Земфиру.

Хотел услышать от нее доброе слово. Но не дождался. А ведь он не сделал ничего плохого. Только добра всем хочет, только добра…

Вспомнились слова, которые нашла в школьном учебнике старшеклассница Кармелита: "Что за комиссия, создатель, быть взрослой дочери отцом?!". Так ей, глупышке, эти слова понравились, целую неделю их повторяла, не понимая смысла. И даже пела на разные мотивы. А Баро слова эти хорошо понял, осмыслил и крепко запомнил. Но всю их мудрость оценил только сейчас.

И все же, все же…

— Я не мог поступить иначе, — сказал он сам себе. А больше его никто слушать не хотел.

Внутренне Форс крепко посмеялся над всеми. До вынесения приговора — считанные часы. Он — представитель защиты, стороны, уже почти проигравшей, спокойно сидит дома, обедает, дочь воспитывает… А его все выискивают.

Вот, ха-ха, что значит, правильно избранная стратегия: лучше пятнадцать минут подождать, чем полчаса уламывать!

Сначала объявился (по телефону, естественно, а не лично) пострадавший Миро Милехин. Сказал, что он уже достаточно здоров, чтобы выступить на суде… в пользу защиты! Неплохо. А потом позвонил Баро. Ничего толком не сказал, просил приехать к нему. Форс про себя хохотнул: а что если сейчас сказать, нет, Баро, вам надо, вы и приезжайте. Но все же решил не наглеть настолько: юристы — люди негордые…

А уж на месте Зарецкий выложил ему все и сразу:

— Леонид, я решил… Сейчас, на последнем заседании мой свидетель даст показания в защиту Орлова.

Форс принял это известие совершенно спокойно. Подумал, как же лучше отреагировать. Судя по твердости, с который Баро сказал эти слова, решение его окончательное. Что ж, в таком случае стоит поиграть в благородную личную преданность:

— Баро, это, конечно, в моих интересах. Для адвоката появление такого свидетеля в корне меняет все дело, а вот для суда… сомневаюсь я…

Опасаюсь за вас, думаю, вам не следует делать этого.

Баро вопросительно посмотрел на Форса.

— Да. Да. А что вы удивляетесь. Я же с самого начала сказал, что ваши интересы в этом процессе для меня прежде всего. Следствие закончено… Да и судебный процесс уже завершается… И тут появляется такой свидетель. Вас могут обвинить в подтасовке фактов.

— Никто ни в чем меня не обвинит.

— Вы уверены?

— Да. Ты же видел, как процесс идет. Все знают, как я отношусь к Орлову. Все знают, что я не заинтересован в его освобождении.

— Однако же я как адвокат заинтересован. Между прочим, в подтасовке фактов могут обвинить и меня.

— Вот поэтому, я и вызвал тебя. И прошу, чтобы ты хорошо поработал, чтоб в суде правильно отнеслись к этим показаниям.

Форс недоуменно развел руками:

— Ну что ж, Баро, если вы хотите, чтоб Орлова оправдали!..

— Хочу..

— Что ж… Хорошо. Где наш свидетель?..

Баро позвал Рыча. Тот рассказал все, что видел в саду, во время выстрела.

Форс попросил пару минут на размышления. Потом сказал с героическим постаныванием:

— Ребята, что вы со мной делаете? Куда вы меня втягиваете? Такие показания имеют ценность во время следствия. А сейчас… Сомнительно это все выглядит. Очень сомнительно. Похоже на сговор.

— А как же сделать, чтобы не было похоже? — озаботился Баро.

— Да никак! В том-то и дело, что никак! Это все только слова. Они не подкреплены никакими доказательствами. И то, что это сказано на последнем заседании, очень странно. Могут не поверить, понимаете?

— Ведь ты адвокат. Нужно сделать так, чтобы поверили. Давай сейчас все отрепетируем с Рычем…

— Э-э-э, нет, Баро. Вот это ни в коем случае. Такие вещи и обвинитель и судья сразу вычисляют. А уж если они решат, что свидетеля подкупили…

— Я никого не подкупал!

— Да не о вас речь! Судья может заподозрить, что свидетеля подкупил я, чтобы помочь своему клиенту в безнадежной ситуации.

— И что же делать?

— Отказаться отдачи показаний.

— Нет, Форс. Он, — Баро по-барски ткнул пальцем в Рыча. — Он выступит в суде, а ты должен сделать все, чтобы ни у кого не возникло и тени сомнения.

Форс ответил не сразу. Сделал это только для того, чтобы последние его слова прозвучали более весомо.

— Баро, я попробую, я постараюсь. Но хочу, чтобы вы правильно оценивали ситуацию. Вот этот парень, — Форс ткнул в Рыча тем же жестом, что и Зарецкий. — И я, мы очень рискуем. Рискуем из-за вас…

Барон зло сверкнул глазами:

— Я готов взять все на себя. Я сам отвечу…

— Нет! — перебил его Форс, так же жестко. — В том-то и дело, что вы должны быть в стороне, иначе уж точно все испортите. Так вот, мы рискуем для вас и из-за вас. Просто я хочу, чтобы вы это помнили и ценили.

Сердце у Зарецкого сжалось. Он привык принимать решения и отвечать за них. Но в этот раз другие люди должны рисковать, отвечая за его нерасторопность и нерешительность, — Спасибо, Леонид, я не забуду того, что вы с Рычем сделаете. Спасибо.

Форс героически поджал губки. Но изнутри его буквально разрывал смех.

Он, Леонид Вячеславович Форс, поистине гений! Зарецкий предоставляет ему беспроигрышного свидетеля защиты. И после этого еще становится его должником! Ай-да, Форс, ай-да сукин сын! Вот как нужно уметь выстраивать жизненную картинку! Вот кто из Форсов настоящий художник!

Открылось последнее заседание. Форс заявил сразу двух свидетелей: Миро Бейбутовича Милехина и Богдана Васильевича Голодникова. И оба имени были встречены в зале с удивлением.

Миро? Так он уже выздоровел? Хорошо. Но не для всех. Обвинитель Чугуев недовольно покривился. Появление пострадавшего снижало весь накал обвинения.

К тому же, судя по тому, что Милехин пришел с Форсом, он будет просить о снисхождении к Максиму..

А вот со вторым человеком вообще непонятно получилось. Богдан Васильевич Голодников — а кто это? Даже среди цыган мало кто знал, что это Рыч. Рыч и Рыч — по-цыгански "медведь", кличка, прозвище настолько подходило к нему, что и не думал о том, как зовут его по-настоящему…

Миро вышел к свидетельской трибуне.

— Свидетель, опишите, пожалуйста, ваши отношения с подсудимым!

Миро посмотрел на Баро, тот нахмурился. Да, нелегко говорить. Но нужно!

— Так получилось, что мы с Максимом были соперниками. Подробно говорить об этом мне больно. Да и не нужно. Мне рассказывали, что здесь, на суде, об этом уже много говорили.

Судья кивнул головой. И это придало цыгану решительности.

— Но при этом я хочу сказать, что врагами мы с Максимом никогда не были! Никогда.

— Таким образом, — подвел итог Форс. — Вы не можете подозревать гражданина Орлова в покушении на вашу жизнь?

— Не могу. Да нет, что там — не могу? Я вообще считаю, что он этого не делал! Такой человек, как Максим, не мог стрелять в меня. Да и вообще, ни в кого не мог бы!

— У меня все, ваша честь! Благодарю, — прощально взмахнул рукой Форс.

— У обвинения есть вопросы к свидетелю? — обратился судья к Чугаеву.

— Есть! Конечно же есть, ваша честь! — Петр Архипович внимательно посмотрел на Миро. — Свидетель, как нам стало известно, вы оба были влюблены в одну девушку. Как вы думаете, обвиняемый хотел добиться ее взаимности?

— Я думаю, да. Но…

— Прошу вас сказать "да" или "нет". Без "но"!

— Протестую! — взорвался Форс. — Обвинитель провоцирует свидетеля на домыслы!

— Протест отклоняется! Отвечайте свидетель! — Да…

— Спасибо. Следующий вопрос. Девушка дала согласие выйти за вас замуж?

— Дала, но я вам говорю, что…

— "Да" или "нет"?

— Да… — выдавил из себя Миро.

— И вы считаете, что у обвиняемого не было мотива для убийства?

— Да, я так считаю! — твердо и даже с вызовом сказал Миро.

— Извините, но это эмоции. А мы здесь, в суде, рассматриваем факты! И они таковы: подсудимого взяли на месте преступления с ружьем в руках. Вы как-то можете это объяснить?

— Нет.

— Вопросов больше не имею! — торжествующе сказал Петр Архипович Чугаев.

…И тогда на свидетельское место был вызван Рыч.

Максим с удивлением посмотрел на него: неужели старый его противник может сказать хоть что-то в его пользу?

Форс мысленно перекрестился и приступил к работе:

— Итак, Богдан Васильевич, насколько я знаю, вы работаете охранником в доме у господина Зарецкого. Что входит в ваши обязанности?

— С хозяином ездить, охранять его, не пропускать посторонних…

— Ну и как? В день покушения вам удалось не допустить посторонних на торжество?

— Нет. Когда я делал обход, то заметил в кустах в саду постороннего человека.

— Вы его узнали?

— Да. Это был Максим Орлов.

— А что произошло дальше?

— Ну я какое-то время наблюдал за ним.

— Зачем? Почему же вы сразу не выпроводили его взашей?

— Ну я же охранник, а не псих какой-то. Нужно сначала посмотреть, вооружен он или нет. Приглядеться, чего делает, чтобы понять, зачем вообще пришел…

— Спасибо за профессиональную справку. Итак, вы его заметили. И что же было дальше?

— Ну я увидел, что он не вооружен…

В зале кто-то охнул. А Чугаев напрягся, сильно напрягся, начал что-то помечать в своем блокноте.

— Я хотел подойти к нему, чтобы прогнать, ну, чтобы не крутился возле дома… Но тут выстрел раздался.

— Внимание!.. — Форс поднял руку в театральном жесте. — То есть вы абсолютно, стопроцентно уверены в том, что во время выстрела наблюдали именно за Максимом Орловым?

— Да.

— И ровно так же вы уверены, что никакого оружия в руках у Орлова в этот момент не было?

— Да.

— Очень хорошо. Мы запомнили ваше утверждение. Идем дальше. Что произошло после выстрела?

— Максим, когда услышал выстрел, сразу побежал.

— Куда? К раненному?

— Нет, в то место, откуда выстрел раздался.

— Что это за место?

— Да там же, в кустах. Только кусты там гуще, потому что лощинка, ручеек, вода. Там вообще трудно продраться.

— Итак, Максим побежал на то место, откуда стреляли по Миро Милехину.

— А я побежал вслед за ним.

— Что было дальше.

— Орлов поднял ружье, валявшееся на земле. И вот тут я постарался обезоружить его. Но он крепкий парень. И пока мы боролись, из дома выбежали остальные ромалэ.

— Очень интересно, а почему вы вступили в схватку с Орловым, а не бросились в эту лощину, заросшую кустами? Ведь тогда у вас были шансы поймать настоящего преступника, а не мнимого.

Рыч недобро усмехнулся.

— Легко вам рассуждать… Я в первую очередь отвечаю за безопасность. А тут все решали секунды. Ну бросился бы я в лощину? И что — Максим-то оставался с ружьем в руках. А поди, знай, что он мог бы натворить в таком состоянии? А вдруг бы стрелять с перепугу начал?!

— То есть, вы, по сути, предостерегли Максима Орлова от возможного преступления? — иронично вопросил Форс.

— Да, — совершенно серьезно ответил Рыч.

— А что ж вы тогда, как только Максим был скручен цыганами, выскочившими вам на подмогу, не бросились в погоню за преступником.

— Трудный вопрос…

— Да уж, Богдан Васильевич! Сейчас на последнем заседании легких вопросов не ждите. Итак…

— Понимаете, у нас, охранников, есть такое чувство, как чутье. Иногда оно ничего не говорит. А иногда говорит что-то, причем очень точно. Вот тут, в тот момент, я понял, что времени прошло довольно много. И тот, кто покушался, уже успел скрыться. На машине уехать или… — Рыч вдруг запнулся.

— Что "или"? — не отпускал его Форс, Рыч явно не хотел отвечать, но Леонид Вячеславович с нажимом переспросил его. — Что "или"?

— …Или на лошади ускакать.

— Про машину или лошадь — это просто предположения или что-то большее?

Рыч задумался, чуть ли не на минуту. Зал затих… Казалось, что люди даже вздохнуть бояться, чтоб не нарушить тишину…

…Поразительно, столько времени прошло, но Рыч только сейчас понял, почему не побежал вдогонку за стрелявшим. В пылу борьбы, в нарастающем шуме выбежавшей толпы, он отчетливо услышал удаляющийся топот копыт. Сознание тогда промолчало. Подсознание твердо сказало: "Стой! Там уже некого искать.

Кривыми закоулками, чащобой, по которым машина не проедет, убийца уже давно скрылся". А болтливое подсознание при молчаливом сознании — это и есть интуиция. Но как объяснить это все сейчас этим людям. Надо придумать что-то поубедительней. И Рыч придумал.

— Да, время прошло. И тот, кто покушался, уже скрылся. А там лежал раненный Миро. И Максим, толпа могла убить его. Тогда бы вы тут судили не Максима, а цыган, которые его убили. Все ж были очень злые. И выпившие.

Нужен был хоть один человек спокойный и трезвый.

— Ну допустим… — милостиво сказал Форс. — Допустим, все было, как вы говорите. Тогда возникает самый важный вопрос. Свидетель, а почему вы только сейчас рассказали, что Орлов не стрелял?

— Почему не сказал?.. — мрачно переспросил Рыч.

— Да, представьте себе, такой вот детский вопрос: почему не сказал? — саркастично повторил Форс. — Судя по вашему удивленному виду, вам в голову он приходил.

— Ну… — натужно начал Рыч. — Тут много чего…

— Богдан Васильевич, если вы будете отвечать на вопросы с такой скоростью, заседание придется переносить на завтра. Давайте зайдем с другого конца: какие отношения были между вами и обвиняемым?

— Тяжелые. Натянутые…

— Объясните поподробней, пожалуйста!

— Ну были эти, как сказать… Конфликты. Приложил я его пару раз покрепче, чтоб не совался, куда не следует…

— Ха! Этак мы сейчас еще одно дело откроем. На каком основании вы "приложили" обвиняемого?

— Не, ну он в меня тоже попал немного. Что ж мы, из-за каждой стычки дело открывать будем? Я выполнял свою работу — охранял Кармелиту.

— Кто поручил вам ее охранять?

— Ее отец.

— Ваш, так сказать, работодатель?

— Нуда. И к тому же, понимаете…

Рыч не знал, стоит ли говорить то, что он сейчас хочет сказать. И все же решился.

— Понимаете, я профессионал. Привык иметь дело с крепкими врагами, тоже профи. А тут то Максим, то Кармелита несколько раз выставляли меня идиотом со своими детскими хитростями…

— То есть, если я правильно понял, вы решили его немного проучить?

— Да. Я хотел, чтобы у него больше не играло детство в жо…

Судья резко прервал Рыча:

— Богдан Васильевич, подбирайте выражения. Здесь все-таки суд!

Зал рассмеялся. Форс тоже улыбнулся. Удачно все получается. Даже эта нежданная грубость Рыча пришлась к месту, разрядила атмосферу и придала еще большую достоверность, естественность всему его рассказу.

— А почему вдруг вы решили все-таки дать показания?

— Я всегда знал, что скажу правду. Может, не сразу, но скажу… Я не хочу, чтобы пострадал невиновный! Только пусть не борзеет больше!

— У меня к вам последняя просьба, уважаемый свидетель, — Форс состроил комическую рожу. — Будьте любезны, разъясните присутствующим смысл слова "борзеет".

— А чего, они не знают, что ли? Ну это, типа, пусть не наглеет.

Филологические изыскания Рыча выглядели комично. Зал опять заулыбался.

Форс победно посмотрел на Чугаева.

А Петр Архипович сейчас поминал недобрым словом следователя Бочарникова.

Это ж надо опросил хренову тучу свидетелей. И в табор ездил, герой этакий. А с Рычем не поговорил… Тогда сразу, по горячим следам нужно было выжимать из Рыча четкие свидетельские показания: где он сам был, где Орлов, что видел? Тогда бы Рыч ходил под статьей за лжесвидетельство. И не стал бы так смело давать оправдательные показания. Так нет же, Бочарников, наверно, решил, что Рыч все равно слово в слово повторит то, что говорил его хозяин, Зарецкий. И просчитался. А расхлебывать все это теперь ему, Чугаеву!

Петр Архипович еще, конечно, помучил для порядку гражданина Голодникова вопросами. Но все без толку. Тот держался уверенно, и запутать его в показаниях, вывести на несоответствия не удалось.

Зачитывая обвинительное заключение, Чугуев бодрился. Где следует добавлял металлу, где нужно — иронии, подробно расписал обвиняющее заявление Люциты Виноградовой, а потом постарался сгладить впечатление от выступления Рыча:

— …Таким образом, что бы ни заявляли так называемые свидетели, появившиеся, как чертик из табакерки, в самый последний момент, обвинение считает гражданина Орлова Максима Сергеевича виновным в покушении на Милехина Миро Бейбутовича. Согласно статьи 105 Уголовного кодекса Российской Федерации, обвинение просит суд назначить подсудимому Орлову наказание в виде десяти лет лишения свободы, с отбыванием срока в колонии строгого режима.

Зал застыл. Ну, во-первых, десять лет — все же не двенадцать… А во-вторых, после выступления Рыча никому верить не хотелось, что Максима могут засудить. Все с нетерпением ждали, что же теперь скажет защита. То есть — Форс.

А Леонид Вячеславович не торопился. Аккуратно собрал бумаги, сложил их ровненько в стопочку. И все делал с таким видом, как будто бы это сейчас самое важное в мире занятие. Говорить же он начал неожиданно. И оттого все слушали его с особым вниманием.

— Мы только что послушали речь обвинителя, требующего самого сурового наказания за покушение на жизнь человека. Я согласен… Совершенно согласен.

Но только в той части, что покушение на жизнь человека — тяжкое преступление, требующее самого сурового наказания.

Чугуев недовольно скривился. Ну вот, начались эти актерские адвокатские штучки. А Форс и не смотрел на его кислую рожу. Голос адвоката набирал силу.

— Однако же заметьте: ни один из выступавших свидетелей, не сказал, что мой подзащитный способен на подобное преступление. Более того, все они убеждены в обратном. Но, обвинение не обратило внимания на эти факты. Оно сделало упор на неоспоримые, как казалось на первый взгляд, аргументы.

Первое: мой подзащитный был задержан на месте преступления с ружьем в руках.

И второе: что у него, якобы, имелись мотивы для совершения преступления…

Форс опять сделал небольшую паузу. И продолжил.

— Давайте сначала разберемся с мотивом преступления, который инкриминируют моему подзащитному. Ревность… Несчастный влюбленный хочет отомстить своему счастливому сопернику. Но, скажите, кто лучше самого пострадавшего может охарактеризовать суть их взаимоотношений? А пострадавший меж тем, уверен, что ни любовь к его девушке, ни ревность не способны толкнуть Максима Орлова на столь низкий поступок! И суд не может не обратить должного внимания на заявление Миро Милехина.

Миро кивнул головой. И так получилось, что именно в эту секунду на него посмотрел чуть ли не весь зал.

— Обвинение еще раз обратило наше внимание на то, что моего подзащитного застали на месте преступления с ружьем в руках. Но показания последнего свидетеля, Богдана Голодникова, настойчиво опровергают этот тезис. Оказывается, когда неизвестный нам преступник бежал с места преступления, мой подзащитный наоборот, бросился к месту преступления. Он не стрелял, он лишь поднял ружье. Да это было неосмотрительно с его стороны. Да чего там, просто глупо. Но за неосмотрительность и даже глупость нельзя лишать человека свободы, нельзя наказывают его тюремным заключением! Так почему обвинение не обращает внимание на все положительные характеристики людей, давно знающих Орлова? Почему оно пытается опровергнуть показания последнего свидетеля?

В драматической тишине Форс обвел зал строгим взглядом.

— Да потому, что это лишний раз доказывает невиновность моего подзащитного. У меня все ваша честь, — Форс отвесил в сторону судьи легкий поклон и сел на свое место.

Суд удалился на совещание. В образовавшемся перерыве все вышли в коридор и дальше — в сквер.

Все чувствовали, что Максима не могут засудить, не должны. И все же опасались говорить об этом вслух. Чтоб не сглазить.

И вот всех позвали обратно в зал. Вошел секретарь суда.

— Прошу всех встать! Суд идет! Все встали. Вошли судьи.

— Прошу садиться! — сказал секретарь. Все сели.

Судья встал, прокашлялся.

Каждое его слово крепко впечатывалось в тишину зала:

— Зачитывается приговор по делу Орлова Максима Сергеевича, обвиняемого в умышленном покушении на Милехина Миро Бейбутовича…

Все почему-то ждали, что судья сразу скажет: виновен — или нет. Но тут порядки другие. Как "Отче наш", нужно прочитать все имеющиеся юридические формулировки.

— …Орлов Максим Сергеевич, будучи знаком с Зарецкой Кармелитой Рамировной, невестой потерпевшего Милехина Миро Бейбутовича, пришел в дом Зарецкого…

Постепенно, неотвратимо судья подошел к главному. В зале вытянули шеи, напрягли уши, как суслики в документальных фильмах о природе.

— …Исходя из вышеизложенного, суд постановил: за недоказанностью состава преступления признать Орлова Максима Сергеевича невиновным и освободить из-под стражи в зале суда, — в зале послышался радостный ропот, и конец фразы судье пришлось произнести чуть громче. — Дело, в связи с вновь открывшимися обстоятельствами, отправить на доследование. На этом заседание суда объявляю закрытым.

Началась радостная суета. Кто-то бросился поздравлять Максима. Кто-то начал восхвалять гениального адвоката Форса. Свою порцию благодарностей получил и Рыч.

Во всем этом хаотичном, радостном шуме и похлопывании Максим и Кармелита искали друг друга глазами. И нашли.

"Я люблю тебя!", — говорили глаза Максима.

"Прощай!", — ответила глазами Кармелита. И пошла на улицу.

Максим рванулся за ней. Но путь ему преградил Рыч. Первую часть своего плана — спасение Орлова он выполнил. А тут появилась возможность выполнить и вторую — набить парню морду за наглость.

В прежние времена Максим бы рванулся, ни на кого не обращая внимания. Но за эти дни он слишком привык к несвободе, камере, конвоированию. Оттого и остановился. Рыч довольно ухмыльнулся. А Баро, проходивший мимо, сказал:

— Даже не думай! Она — чужая невеста. И ее жених да этот охранник, между прочим, сделали все, чтобы спасти тебе жизнь.

— Да не нужно мне такой жизни, — грустно ответил Максим и подошел к окну.

Она была там, в сквере, возле машины Баро. Максим знал, что Кармелита чувствует на себе его взгляд.

Но все же она не подняла глаза, не посмотрела на него. Потому что перед этим уже сказала: "Прощай!"

Баро ушел во двор. А Рыч чуть притормозил. Крепко сжал руку Максима и как-то очень по-человечьи сказан:

— Прости, парень! Но тебе лучше прислушаться к словам Баро. Держись от нее в стороне! А как все закончится — уезжай. Чем дальше — тем лучше. Хватит нарываться. Ведь когда-то может и не повезти. А ты — уже третий по-крупному напрашиваешься… — Рыч вышел во двор, вслед за Кармелитой и Баро сел в машину.

А радостная суета продолжалась. Периодически кто-то подходил к Максиму, хлопал его по плечу, поздравлял с освобождением. Только он ничего этого не видел, не слышал и не чувствовал, неслышно повторяя про себя: "Не нужно мне такой жизни!.."

"Совсем ошалел от свободы!" — говорили окружающие, кивая на Макса.

И в этой всеобщей радости все как-то забыли об очень важных словах судьи: "Дело, в связи с вновь открывшимися обстоятельствами, отправляется на доследование". И никому в голову не пришел совсем простой вопрос: "А кто же все-таки стрелял в Миро!.."

Все радовались, а Люцита совсем загрустила. Очень, до боли в сердце, захотелось увидеть Миро. Зачем он только на этот суд приехал?.. Мало ему было недавней поездки в тюрьму, к Максиму? Вернулся оттуда совсем больной!

По-своему Люцита была даже счастлива из-за того, что Миро оказался в положении больного. Благодаря этому он позволял ей заботиться о себе, поправлять подушки, ходить к нему, подавать что-нибудь. А ведь это такое счастье — чувствовать, что нужна любимому человеку…

Люцита нашла Миро в скверике, на самой дальней скамеечке. Он прикорнул, сидя. Такой вот — гордый. Спрятался от всех. Никому не захотел показать свою болезненную слабость. Не попросил помочь добраться до табора. Но болезнь не обманешь — она настигла его, и борясь с ней, организм заснул.

Люцита подошла к спящему Миро, сердце защемило от нежной жалости.

Легонько, ласково коснулась его щеки. Он открыл глаза.

— Миро, извини. Тебе больно, плохо?

— Нет, что ты? — Миро попытался приподняться и поморщился от боли.

— Больно? Что ж ты скрываешь? И от кого — от меня?

— Ничего. Не страшно. Это погода, наверное… К дождю. Пройдет.

— Ну конечно — "к дождю"! — возмутилась Люцита. — Зря ты ходил на этот суд. Рана ведь еще не зажила.

— Зато узнал много интересного, — сказал вдруг Миро и нахмурился. — Обвинитель, мужик этот, очень ярко все расписал. Ты, оказывается, сказала, что видела, как Максим нес ружье из табора?

Люцита растерялась, замолчала — она к нему с любовью, а он к ней с вопросами.

— Но ведь Максим не мог взять это чертово ружье. Он же не вор и тем более — не убийца. Зачем ты так сказала? Зачем?

Жуткая боль сжала ее сердце и отбилась эхом во всем теле. То мать мучила, а теперь и Миро пристает с теми же вопросами.

И Люцита не сдержалась — закричала:

— "Зачем" да "зачем"? Потому что я ненавижу этого гаджо. Я сделала все, чтобы его посадили… Или ты хочешь, чтобы посадили меня?

Миро с недоумением посмотрел на нее.

— Да! Да! Что ты смотришь на меня? Это я стреляла! Я ту лощинку за кустами давно высмотрела, еще когда Баро своей конюшней хвастался. И дорожку неприметную, тесную, где на лошади только ускакать можно, тоже разведала!

— Ты стреляла… в меня?

— А почему нет? Ты же бросил в меня нож так, что к щиту припечатал!. — прокричала Люцита ему в лицо и тут же неожиданно сломалась, с крика перешла на плач. — Нет, Миро! Нет, мой миленький, не в тебя я стреляла, а в гадину эту, в Кармелиту! Но рука дрогнула. А как в тебя попала, очень испугалась. И ружье бросила. И на край света ускакать хотела. И потом перед всеми играла, мол, ничего не знаю… Но если бы ты не выжил, я бы себя тоже убила!

Люцита упала на траву, забилась в истерике.

Миро осмотрелся вокруг — не слышал ли кто, о чем они… Нет, хорошо, что никого рядом — и бросился успокаивать ее.

— Сестричка моя, постой, постой, успокойся! — крепко сжал в объятиях, прижав ее лицо к своей груди.

Люцита сначала забилась, словно птица в силках, потом успокоилась, затихла. Начала говорить, заикаясь, сквозь слезы:

— Ты не поверишь, Миро, но я помню каждое мгновение, когда с тобой общалась. С самого детства. Вот, как себя помню, лет с трех, так и тебя помню.

— Да… Хорошо… — все тем же успокаивающим голосом произнес он. — Я тоже все помню, сестричка…

— А еще, знаешь, я помню, как ты меня поцеловал. А ты вот забыл, наверно. Когда я упала с лошади. Не помнишь, нет?

Миро молчал, вспоминая.

— Ты подбежал ко мне и поцеловал. Мне тогда было лет пять, а ты был уже совсем взрослым.

Он улыбнулся:

— Ну как же — взрослым! Лет десять. И поцеловал я тебя как сестренку, чтобы ты не ревела.

— Ты будешь смеяться, но для меня это было очень важно.

— Нуты — дуреха, сестричка. Миро погладил Люциту по голове.

— Миро, а, Миро, — сказала Люцита просительным тонким голосом. — Забудь Кармелиту.

— Люцита…Люцита… Разве ж это от меня зависит, — грустно ответил он. — Ты пойми. Я люблю тебя. Правда люблю, но как сестренку. Не больше.

— И что же, теперь опять побежишь за ней? Будешь унижаться так же, как я перед тобой?

Миро промолчал, не зная, что сказать. Но внутренне он прекрасно понимал, что да, побежит. И будет в сотый раз говорить об одном и том же, ожидая, когда же Кармелита его полюбит.

Люцита тоже поняла, о чем он подумал. Мягко освободилась из его объятий, встала и пошла куда глаза глядят.

А Миро остался сидеть в траве один. Прислонился спиной к дереву. И вглядываясь в небо, просвечивающееся сквозь листья, думал: "Господи, ну зачем же все так напутано? Зачем же столько боли, расплескавшейся, где больше, где меньше, на стольких людей? Ну помоги хоть как-то, Господи! А может… и вправду, забери кого-нибудь из нас, но только не Кармелиту, к себе. Забери, чтобы оставшиеся здесь, на Земле, смогли как-то выпутаться из этой липкой паутины. А?".

Но небо молчало.

И только дерево весело шумело листвой.

Колесо жизни провернулось вхолостую. Бывает и так.