Кестрель порезалась, вскрывая конверт.

Она так спешила — вот дура! — развернуть письмо, ведь оно написано на гэрранском языке. Капли крови, упавшие на бумагу, напоминали ярко-красные цветы.

Письмо, конечно же, было не от него. Это новый министр земледелия Гэррана спешил представиться и выражал надежду на скорую встречу. «Я полагаю, у нас найдется много тем для обсуждения», — писал он.

Кестрель не совсем понимала, что чиновник хотел этим сказать. Она его не то что не знала, даже не слышала о нем. Но встретиться с ним рано или поздно придется, ее ведь назначили посланницей империи в Гэрране. Однако Кестрель не представляла, о чем будет говорить с министром земледелия: она никогда не интересовалась севооборотом и удобрениями.

Кестрель одернула себя: нельзя быть столь высокомерной. Она поджала губы, чувствуя, что злится на письмо. И на саму себя. На свое сердце, которое пропустило удар, когда она увидела на конверте буквы гэрранского алфавита. Кестрель так надеялась, что письмо от Арина. За прошедший месяц он даже не попытался связаться с ней. С тех пор как Кестрель вручила ему свиток с условиями императора, они ни разу не разговаривали.

Правда, почерк на конверте был чужим. Кестрель знала, как пишет Арин, помнила его руки, сжимающие перо. Коротко остриженные ногти, шрамы от ожогов и мозоли совсем не вязались с хорошо знакомым ей изящным каллиграфическим почерком. Кестрель должна была сразу понять, что письмо не от Арина. Но все-таки она резко провела ножом по бумаге — и едва не застонала от разочарования.

Кестрель отложила письмо и сняла с талии шелковый поясок, на котором, как все валорианцы, носила кинжал. Она обернула ткань вокруг руки, и нежный шелк цвета слоновой кости мгновенно пропитался кровью. Но Кестрель не волновали такие мелочи — в конце концов, она невеста принца Верекса, наследника валорианского императора. Поэтому в поясах, платьях и украшениях у будущей императрицы недостатка не было. В знак помолвки лоб Кестрель украшала полоска золотой пыли, смешанной с ароматическим маслом.

Кестрель поднялась из-за стола, отодвинув резной стул из черного дерева, но неожиданно ей стало дурно. Она окинула взглядом кабинет и почувствовала, как на нее давят стены и углы комнаты. Тесные коридоры, ведущие в покои, тоже пугали. Такая планировка имела разумное объяснение: императорский дворец выполнял также роль крепости, а узкие коридоры призваны были замедлить продвижение врага. Кестрель это хорошо понимала, но все же дворец казался ей чужим и враждебным. Все было не так, как дома.

Но ведь Гэрран никогда и не был ее настоящим домом. Да, Кестрель выросла в колонии, но оставалась валорианкой. И сейчас она там, где должна быть. Она сделала свой выбор.

Порез на руке перестал кровоточить. Кестрель оставила письмо на столе и пошла переодеваться к ужину. Теперь это ее жизнь: носить роскошные шелка, ужинать с императором и принцем. Пора привыкать.

Арин сидел в отцовском кабинете. Наверное, он никогда не будет считать его своим, сколько бы лет ни прошло.

День выдался ясный. Зимнее солнце висело высоко в небе, озаряя гавань бледным светом. Из окна кабинета были хорошо видны разрушения, оставшиеся в городе после восстания.

Арин не думал о ней, нет. Он думал о том, как медленно восстанавливаются городские стены. О том, что скоро на юге полуострова соберут урожай хлебного ореха и в Гэрране наконец появится продовольствие и возобновится торговля. Арин не вспоминал о Кестрель и о том, что вот уже месяц и одну неделю старательно о ней не думает.

Тяжелые мысли настолько завладели им, что Арин не услышал, как в комнату вошла Сарсин. Он заметил свою кузину, только когда та вложила ему в руки вскрытое письмо. На печати, разломанной пополам, стоял герб — скрещенные мечи. Послание от валорианского императора. По лицу Сарсин Арин понял, что содержание письма ему не понравится.

— Что там? Новые налоги? — Арин прикрыл глаза и потер веки. — Император же знает, что после прошлого сбора нам нечем платить. Мы просто не выживем.

— Что ж, теперь понятно, почему он столь милостиво согласился вернуть Гэрран.

Они уже поднимали эту тему: похоже, это было единственное разумное объяснение. Раньше все доходы с гэрранских поместий попадали в карманы аристократов-колонистов. После восстания и императорского указа все они вернулись в столицу, а их утраченное имущество занесли в графу военных расходов. Теперь император буквально выжимал из Гэррана все соки, зная, что население не посмеет отказать. Богатства полуострова рекой потекли в сокровищницы империи.

Сильный ход. Но Арину все время казалось, что он упускает что-то из виду. В день, когда Кестрель вручила ему условия императора, он ни о чем не задумывался. Тогда Арин вообще ничего не заметил, кроме золотой полоски у нее на лбу.

— Просто скажи, сколько от нас требуют на этот раз, — вздохнул он, повернувшись к Сарсин.

Кузина насупилась.

— Это не налоги. Это приглашение, — ответила она и вышла из комнаты.

Арин развернул письмо и замер.

Губернатор Гэррана должен был явиться на бал в столицу. «Прием в честь помолвки леди Кестрель и кронпринца Верекса», — говорилось в послании.

Сарсин назвала письмо приглашением, но Арин понимал: это приказ, ослушаться которого нельзя, пусть даже гэррани больше не считаются рабами.

Арин оторвал взгляд от страницы и посмотрел в окно, на гавань. Когда он работал в доках, среди рабов был человек, которого называли Хранителем услуг.

У рабов не осталось ничего — валорианцы отобрали все, что было можно. Даже если бы Арину удалось сберечь какую-нибудь вещицу, ее некуда было бы положить: карманы на одежде дозволялись лишь домашним рабам. Именно так завоеватели подчеркивали разницу в положении: раб понимал, какое место он занимает, по тому, имелась ли у него призрачная возможность спрятать что-то в карманах.

Но, несмотря на отсутствие собственности, у рабов все же была своя валюта. Они обменивались услугами. Можно было поделиться с кем-то частью своей порции. Отдать теплое одеяло. Уступить несколько минут отдыха во время перерыва. Если портовому рабу что-нибудь требовалось, он обращался к Хранителю услуг. Эту роль всегда выполнял старейший гэррани.

У Хранителя были разноцветные клубочки, по одному на каждого человека. Если бы Арин о чем-то попросил, его нитку обвязали бы вокруг другой, желтой к примеру. А та, в свою очередь, могла быть сплетена с ниткой зеленого или другого цвета, в зависимости от того, кто кому должен. Узелки Хранителя помогали вести счет услугам.

Однако у Арина клубочка не было. Он никогда ни о чем не просил и чужих просьб не выполнял. Уже тогда мысль о том, чтобы оказаться у кого-то в долгу, была ему противна.

Арин снова взглянул на послание валорианского императора. Ровный почерк, изящный слог. Письмо отлично смотрелось на отцовском лакированном столе: сквозь витражное окно его освещали лучи зимнего солнца, и каждое слово императора было отчетливо видно.

Арин смял письмо в кулаке. Ах, если бы сейчас у него был Хранитель! Арин не задумываясь переступил бы через собственную гордость, лишь бы кто-нибудь выполнил его желание. Он бы душу продал за клубок ниток, только бы больше никогда в жизни не видеть Кестрель.

Для встречи с капитаном стражи Кестрель выбрала самую неподходящую одежду: парчовое платье цвета белого золота с длинным шлейфом. В это утро у нее никак не получалось правильно затянуть пояс, на котором крепился кинжал: выходило слишком туго. Поэтому пришлось несколько раз расстегивать его и снова застегивать.

Когда она допивала горячее молоко со специями, которым всегда заканчивала завтрак, в дверях возник капитан. Кестрель предложила ему присесть, но он отказался. Капитан бросил удивленный взгляд на ее наряд и едва заметно усмехнулся. Кестрель догадалась, что место, куда им предстоит идти, вряд ли ей понравится. Однако капитан промолчал и не предложил ей переодеться, и тогда Кестрель поняла, что этот человек ей тоже не понравится.

— Готовы идти? — спросил он.

Кестрель окинула его взглядом и сделала еще глоток. Капитан был крупным и мускулистым, а его губы пересекал вертикальный шрам. Ему явно когда-то ломали челюсть, но профиль у капитана оказался неожиданно красивый, с прямым носом и правильными пропорциями. Кестрель заметила это, когда он на мгновение повернул голову, чтобы убедиться, что в гостиной они остались одни. Потом капитан снова посмотрел прямо на нее, и Кестрель вновь отметила, как изуродованы черты его лица. Как бы поступил этот человек, если бы узнал, что Кестрель была не прочь остаться пленницей в доме Арина?

Она поставила пустую чашку на столик.

— А куда мы идем?

Капитан снова усмехнулся:

— Нанесем кое-кому визит.

— Кому?

— Император велел не говорить.

Кестрель подняла голову и взглянула капитану в глаза.

— А что насчет подсказок? Их он тоже запретил? Ни одного намека?

— Ну…

— А отвечать «да» или «нет» на мои предположения можно? К примеру, — Кестрель простучала арпеджио[1] пальцами по столу, — я думаю, что мы пойдем в тюрьму.

— Это не так уж трудно угадать, госпожа.

— Давайте попробуем что-нибудь посложнее. Руки у вас чистые, а сапоги чем-то забрызганы. Пятна блестят, значит, засохли недавно. Это кровь?

Капитан ухмыльнулся. Видимо, ему понравилась игра.

— Сегодня вы, похоже, встали раньше меня, — продолжила Кестрель. — И явно не бездельничали. Но как странно! Обувь в крови, а пахнет от вас приятно… Ветивер. Дорогой, однако, парфюм. Нотка амбры, немного перца… А ну-ка признавайтесь, вы одолжили ароматические масла у императора?

Ухмылка исчезла с лица капитана.

— Думаю, теперь я заслуживаю подсказки.

Он вздохнул:

— В тюрьме нас ждет гэррани.

У Кестрель внутри все сжалось.

— Мужчина или женщина?

— Мужчина.

— И зачем мне с ним видеться?

Капитан пожал плечами:

— Император не сказал.

— И кто же этот узник?

Капитан переминался с ноги на ногу, но молчал.

— Император не любит делиться своим парфюмом, — напомнила Кестрель. — А я не люблю сюрпризы.

— Этот гэррани — никто. Мы даже имени его не знаем.

Значит, не Арин. Ни о чем другом Кестрель сейчас думать не могла. Нет, это не он. Губернатор Гэррана — слишком важная фигура. Его нельзя просто так посадить в тюрьму. И все же в тюрьме сидит кто-то из гэррани.

Молоко со специями уже не казалось Кестрель сладким, но она все равно улыбнулась капитану:

— Что ж, идем.

Кестрель теперь повсюду носила с собой символ Джадис. Монета лежала в кармане и в тот день, когда она застала принца в своей музыкальной комнате.

Верекс сидел за столиком, на котором была разложена восточная игра. От неожиданности Кестрель замерла. Принц поднял глаза, увидел ее, потом снова посмотрел на мраморные фигурки на столе и покраснел. Он смущенно стал вертеть в руках миниатюрную пушку.

— В «Пограничье» обычно играют вдвоем. Вы ждете меня?

— Нет. — Он отбросил фигурку и скрестил руки на груди. — С какой стати?

— Ну, это же моя комната.

Уже в первые дни ее пребывания во дворце император подарил Кестрель новое фортепиано и приказал поставить его в этом крыле, заявив, что здесь самая лучшая акустика. На деле комната была слишком гулкой. Звук разносился здесь эхом, будто в огромном зале. Да и выглядел музыкальный салон неуютно: голые каменные стены, жесткая мебель. На полках стояли предметы, которые не имели никакого отношения к музыке: астролябии, настольные игры, глиняные солдатики, телескопы.

— Ваша комната, — повторил Верекс. — Полагаю, все во дворце теперь ваше, стоит только попросить. Отец готов подарить вам империю, так почему бы не отдать заодно и мою старую детскую. — Принц передернул плечами.

Взгляд Кестрель вернулся к полке, посередине которой гордо стоял солдатик с облупившейся краской. Комната была холодной и неприветливой, совсем неподходящей для ребенка. Кестрель вспомнила, что Верекс, как и она сама, рано лишился матери.

— Ваш отец ничего мне не отдавал, — возразила Кестрель, усевшись напротив принца. — Я думаю, он рассчитывал, что так мы будем проводить больше времени вместе.

— Вы сами-то в это верите?

— Но я же сейчас сижу здесь, с вами.

— И это странно. Я подкупил вашу горничную, и она заверила меня, что вы собираетесь в библиотеку.

— Одна из моих служанок доносит вам на меня?

— Значит, слухи о хитрости генеральской дочки преувеличены, раз она не ожидала, что за ней станут шпионить при дворе. Получается, вы не так уж умны?

— Определенно сообразительнее того, кто выдает собственных шпионов. Может, вы и имя назовете? Раз уж начали дело, доводите до конца.

На мгновение ей показалось, что принц сейчас опрокинет стол вместе со всеми фигурками «Пограничья». Секунду спустя Кестрель поняла, почему он сидел здесь один за игрой, которая недавно вошла в моду при дворе. Фигурки были расставлены в самых простых комбинациях. Верекс тренировался.

Лицо принца выдавало такую обиду, что Кестрель все поняла без слов.

— Вы меня ненавидите, — вздохнула она.

Верекс откинулся на спинку кресла. Взлохмаченные светлые волосы упали на лоб, и он потер глаза, как человек, которого утром разбудили слишком рано.

— На самом деле нет. А вот это все я ненавижу. — Он повел рукой вокруг себя. — Меня бесит, что вы используете меня, чтобы заполучить корону, а моему отцу это нравится.

Кестрель коснулась фигурки разведчика на столе.

— Вы могли бы просто сказать ему, что не хотите на мне жениться.

— О, я говорил!

— Что ж, возможно, нам обоим не оставили выбора.

В глазах Верекса мелькнуло любопытство, и Кестрель тут же пожалела о своих словах. Она пододвинула миниатюрного разведчика к фигурке генерала:

— Мне нравится эта игра. Похоже, в восточной империи любят не только битвы, но и интересные истории.

Принц покосился на Кестрель, заметив, как резко она сменила тему.

— «Пограничье» — это игра, а не книга, — возразил он.

— Но некоторое сходство есть. Просто представьте книгу, где каждую минуту приходится выбирать, по какому сценарию продолжат развиваться события, а персонажи могут внезапно свернуть с намеченного пути и сделать что-нибудь неожиданное. В «Пограничье» легко совершить ошибку. Игроку хочется верить, что он знает историю противника. Надеется, что перед ним окажется неопытный новичок, который не видит подстерегающих повсюду ловушек.

Лицо Верекса смягчилось. Кестрель расставила фигурки в исходные позиции и начала показывать принцу разные комбинации. Она объяснила, как можно выиграть, если притвориться новичком и сознательно попасть в ловушку, готовя тем временем свою собственную. Когда зеленый генерал наконец скинул красного с доски, Кестрель предложила:

— Мы могли бы тренироваться вместе.

Большие глаза Верекса ярко блеснули.

— Иными словами, вы предлагаете научить меня.

— Друзья часто играют вместе, не задумываясь о том, кто учит, а кто учится, кто выигрывает и проигрывает.

— Друзья?

— У меня их не так много.

Всего один на самом деле. Кестрель ужасно скучала по Джесс. Подруга уехала с семьей на южные острова, надеясь поправить здоровье. Раньше у них был очаровательный домик у моря на южной оконечности Гэрранского полуострова, но Зимний эдикт императора лишил колонистов всей собственности на территории Гэррана. Разумеется, им выплатили компенсацию, и родители Джесс купили новый дом на островах. В письмах подруги чувствовалась тоска. Они много переписывались, но Кестрель отчаянно не хватало общения.

Верекс подтолкнул павшего красного генерала своим зеленым. Одна мраморная фигурка стукнула о другую.

— Мы могли бы стать друзьями, если вы объясните, почему сами не скажете моему отцу о том, что не хотите за меня замуж.

Правду Кестрель сказать не решилась.

— Ведь я вам не нужен.

Здесь она солгать не могла.

— Вы сказали, что вам не оставили выбора, — продолжил допытываться принц. — Что вы имели в виду?

— Ничего. Я правда хочу за вас замуж.

Верекс снова разозлился.

— Что ж, тогда перечислим истинные причины, — произнес он и начал загибать пальцы. — Вам нужна империя и муж, которым вы сможете играть, как вот этими фигурками.

— Нет, — покачала головой Кестрель. Но что удивительного в том, что Верекс считает ее жадной до власти и бесчувственной? Даже Арин в это поверил.

— Вы хотите развлечься. На балу в честь помолвки вы соберете вокруг себя аристократов и губернаторов со всех уголков империи и будете вместе с ними смеяться над тем, как я проигрываю в «Пограничье».

— Бал? Приедут губернаторы? Вы уверены? Мне никто не сказал.

— Император рассказывает вам обо всем.

— Но не об этом. Клянусь вам, я ничего не знала.

— Значит, он и с вами играет. Мой отец — двуличный человек, Кестрель. Если полагаете, что он обожает вас, советую как следует подумать.

Кестрель взмахнула руками:

— Теперь я совсем ничего не понимаю. Сначала вы злитесь на меня за то, что ваш отец мне благоволит, потом утверждаете, что он просто играет со мной.

Она встала и пошла к выходу. Краткое перемирие закончилось, да и новости выбили Кестрель из колеи. Бал в честь помолвки. Губернаторы. Приедет Арин. Она увидит Арина.

— Даже интересно, почему отец вам не рассказал, — бросил Верекс ей вслед. — Может, хотел застать врасплох, чтобы выяснить, какие отношения связывают вас с губернатором Гэррана?

Кестрель остановилась и обернулась:

— Никакие.

— Я видел новую монету. И сплетни тоже слышал. До восстания он был вашим любимым рабом. Вы даже сражались за него на дуэли.

У Кестрель закружилась голова, она пошатнулась и едва успела схватиться за полку.

— Я знаю, зачем вам так нужно выйти за меня, Кестрель. Хотите, чтобы все забыли о том, как после восстания вы не оказались в тюрьме, в отличие от всех остальных валорианцев в городе? Но вы-то были особенной, не так ли? Вы принадлежали ему. Это всем известно.

Головокружение прошло. Кестрель схватила с полки глиняного солдатика. По глазам Верекса она поняла, что держит в руках вещь, которая ему очень дорога. Нужно разбить игрушку, бросить с размаху на пол. Кестрель должна поступить с Верексом так же, как его отец. В конце концов, свое сердце Кестрель не пожалела. Внезапно она почувствовала, как душу царапают осколки, будто любовь была растоптанной скорлупой. Сердце екнуло, горло сжал спазм.

Кестрель вернула солдатика на полку.

— Отказываясь стать моим другом, рискуешь нажить себе врага, — твердо произнесла она и вышла из комнаты.

Арин помнил все. Помнил, как легко было поначалу шпионить по приказу Плута.

— Я доверяю тебе, как никому, — шепнул ему на ухо предводитель повстанцев после того, как Арина продали дочери генерала. — Ты — моя правая рука. Вместе мы сумеем сломить валорианцев.

В это мгновение все встало на место, как шестеренки хорошо смазанного механизма. Вот только… Все оказалось не так просто.

Дочь генерала проявила к рабу интерес. Казалось, это прекрасная возможность, но даже тогда, в самом начале, Арина мучило дурное предчувствие — смутное, тяжелое, беспокойное. Отчего-то он был убежден, что вся эта история не доведет его до добра. К тому же Арин никогда не умел вовремя остановиться.

Рядом с Кестрель он становился крайне неосторожен. Говорил то, что не следовало. Нарушал правила, а она спокойно наблюдала, не пытаясь ему помешать. Он решил, что ей просто все равно.

Потом появилось новое чувство, которое Арин непременно распознал бы, если бы сумел признаться себе, что ощущает на самом деле. Ему все время казалось, что генеральская дочка спит с открытыми глазами, и бороться с желанием как следует встряхнуть ее становилось все сложнее. Госпоже нет дела до раба? Что ж, он заставит ее поменять мнение.

К балу в столицу начали стекаться чиновники и знать. В императорские конюшни прибывали все новые упряжки, лошади хромали после тяжелого пути по зимним дорогам. Кестрель пыталась убедить императора, что сейчас не лучшее время для путешествий, но тот не обратил внимания на ее доводы. Он выслал приглашения — и гости обязаны были явиться. В гостевых покоях дворца затопили печи: наконец эти комнаты не будут пустовать, поскольку за балом последует череда приемов и других празднеств, которые продлятся до самой свадьбы.

Однажды Кестрель взяла карету и отправилась через весь город к гавани. Сопровождавшая ее служанка дрожала от холода. Эта девушка вполне могла оказаться той самой горничной, которую подкупил Верекс, но Кестрель великодушно поделилась с ней мехами и велела ей поставить ноги поближе к горячему кирпичу, который лежал на полу кареты для обогрева.

Они ехали узкими улочками, которые то взбирались вверх, то круто спускались. Когда их прокладывали, заботились не об удобстве жителей, а о том, чтобы запутать захватчиков, усложнить им путь к дворцу.

Новых кораблей в порту не оказалось. Впрочем, надежды увидеть гэрранский корабль в любом случае почти не было: в разгар сезона зеленых штормов плыть с полуострова в столицу решится разве что сумасшедший.

На холоде у Кестрель мгновенно обветрились губы.

— Зачем мы приехали? — спросила служанка, стуча зубами.

Кестрель едва ли могла объяснить ей, что ждет корабль, который доставит Арина. У него почти не оставалось времени на то, чтобы добраться в столицу по суше. Путь через горы, который расчистили после подписания мира с Гэрраном, был безопаснее, но длиннее. Бал назначили на конец этой недели. Почти все гости уже прибыли, но Арин все не приезжал.

— Просто так, — ответила Кестрель. — Я хотела посмотреть на море.

Служанка удивленно моргнула, но ничем не выдала своего недовольства. Кестрель с радостью оставила бы ее во дворце, но ей не разрешалось никуда выходить без сопровождения. У невесты принца ящики ломились от подарков: писчее перо из кости нарвала; рубиновый игральный кубик, который преподнес Кестрель один лорд, узнавший о ее любви к играм; складная диадема, которую удобно брать с собой в дорогу… Но все эти дары Кестрель с радостью отдала бы за час свободы за стенами дворца.

— Идем, — приказала она служанке, и с тех пор в гавань не ездила.

Он ждал в зале для приемов. Одинокая фигура в огромном сводчатом помещении. Гость из Гэррана оказался пожилым человеком, он тяжело опирался на трость.

Кестрель на секунду замерла, потом подошла ближе. Она невольно ждала, что за его плечом вот-вот возникнет Арин. Но губернатора не было.

— А я думал, век варварства в Валории давно закончился, — сухо сказал гэррани.

— Что? — не поняла Кестрель.

— Вы босиком.

Она посмотрела на свои ноги и только теперь осознала, что у нее замерзли ступни. Кестрель просто забыла про обувь, когда выскочила из мастерской и бросилась сюда. Ее видел весь дворец. Прямо сейчас за своей госпожой наблюдали валорианские стражники, стоявшие вдоль стен.

— Кто вы такой? — спросила Кестрель.

— Тенсен, министр земледелия Гэррана.

— А губернатор? Где он?

— Не приедет.

— Не… — Кестрель прижала ладонь ко лбу. — Император приказал ему явиться. Это прием государственной важности. Но он просто взял и не поехал? — Поводы для злости наслаивались один на другой, как юбки ее бального платья. Кестрель пришла в ярость от того, как легко Арин совершил политическое самоубийство.

Она злилась на себя, на свои босые ноги — неопровержимое доказательство глупой надежды. Кестрель так спешила увидеть того, о ком ей давно пора забыть.

Арин не приехал.

— Вечно на меня смотрят с разочарованием, — усмехнулся Тенсен. — Никто не жаждет познакомиться с министром земледелия.

Кестрель наконец сосредоточила внимание на чиновнике. У старика были маленькие, но умные зеленые глаза и темная морщинистая кожа.

— Вы мне писали. — Ее голос прозвучал натянуто. — Сказали, что нам нужно многое обсудить.

— О да. — Тенсен небрежно взмахнул рукой, на пальце блеснуло золотое кольцо. — Нужно поговорить об урожае хлебного ореха. Но позже. — Он перевел взгляд на стражников, потом снова посмотрел Кестрель в глаза. — Я хочу спросить у вас совета по некоторым вопросам. Но я немолод, госпожа, и устал после долгого пути верхом. Хотелось бы поскорее отдохнуть. Вы можете показать мои покои?

Кестрель поняла, что Тенсен имеет в виду. Он намекал, что здесь их могут подслушать, и приглашал поговорить в отведенной ему гостевой комнате, где не будет лишних свидетелей. Но Кестрель смогла лишь выдавить:

— Так трудно было добраться?

— Да.

— А снегопад? Уже начался?

— Да, госпожа.

— Значит, дорога через ущелье перекрыта.

— Да, — мягко произнес Тенсен, и Кестрель поняла, что окончательно выдала себя. В ее голосе проскочила та предательская нотка, которая пробивалась всякий раз, когда Кестрель готова была расплакаться. — Это вполне ожидаемо, — добавил чиновник.

А вот Кестрель не ожидала такой нелепой, болезненной вспышки надежды. Зачем мечтать о встрече с тем, кто потерян для тебя навсегда? Какой в этом смысл? Никакого. Судя по всему, Арин это понял. Он оказался мудрее, иначе та же мучительная надежда пригнала бы его в столицу несмотря ни на что.

Кестрель выпрямилась.

— Вы легко найдете свои комнаты без моей помощи, министр Тенсен. У меня есть дела поважнее.

Она повернулась и гордо прошагала к выходу из зала. Мраморный пол холодил ступни. Кестрель будто шла по льду замерзшего озера, не обращая внимания на трещины под ногами.

Ей было все равно.

Кестрель думала, что стала забывать черты его лица. Но сейчас ей почудилось, будто в крови у нее порох. Разве можно было забыть энергию, которую Арин излучал всегда, даже когда не двигался. А как он смотрел ей в глаза, будто каждый взгляд — это выбор, от которого нельзя отступиться? Его близость — как горящий фитиль. Кестрель поняла, что нет, она ничего не забыла.

— Нас не должны видеть вместе, — прошептала она.

Глаза Арина сверкнули. Он задернул за собой портьеру, галерея снова погрузилась в полную темноту.

— Так лучше?

Кестрель сделала шаг назад, но нога уперлась в балюстраду, а лопатки коснулись ледяного стекла. Кестрель уловила запах соленой воды.

— Море, — произнесла она. — Ты добрался по морю.

— Я решил, что это разумнее, чем гнать коня через горы.

— Моего коня!

— Если тебе нужен Ланс, приезжай домой и забирай его.

Кестрель покачала головой:

— Поверить не могу, что ты смог доплыть в такое время года.

— Ну, заслуга не моя, а капитана. Бедняга проклинал меня всю дорогу, за исключением тех моментов, когда меня рвало. Тогда он просто надо мной смеялся.

— Я уже решила, ты не приедешь.

— Я передумал.

Арин подошел к ней и тоже оперся на балюстраду. Слишком близко.

— Сделай одолжение, держись от меня подальше.

— Ах, будущая императрица велит мне отодвинуться? Что ж, приказ есть приказ. — Однако Арин даже не подумал отстраниться, повернув к ней голову. Узкая полоска света, похожая на шрам, легла на его щеку. — Я видел принца. Горькую пилюлю тебе придется проглотить ради власти.

— Ты ничего о нем не знаешь.

— Я знаю, что ты помогла ему сжульничать в «Пограничье». Да, я все видел. Другие, может, и не заметили, но я-то тебя знаю. — Его голос стал хриплым. — Боги, да как Верекса можно уважать? Ты без труда выставишь его дураком.

— Не выставлю.

— Врешь.

— Я не хочу этого делать.

Арин помолчал.

— Может, и не хочешь, но это ничего не меняет. — Он отодвинулся, и его силуэт утонул в тени. Но глаза Кестрель уже привыкли к темноте, поэтому она увидела, как Арин откинул голову, прижавшись затылком к стеклу. — Кестрель…

Ее сердце сжалось. Она не могла вымолвить ни слова. Но Арин тоже замолчал. Он произнес ее имя так, что прозвучало как вопрос. А может, Арин вовсе не пытался ничего спросить и Кестрель услышала вопрос лишь потому, что хотела ответить?

В душе что-то оборвалось. «Скажи ему. Он должен знать». Но за этими словами скрывался непонятный ужас. Кестрель слишком медленно соображала, чтобы понять почему. Она боролась с искушением рассказать Арину, что ее помолвка была платой за свободу Гэррана.

— Не хочу говорить о твоем женихе. — Арин отошел от балюстрады и выпрямился. — Мне нужны сведения.

— Собираешь сплетни? — шутливо бросила Кестрель, теребя лепестки ожерелья. Стекляшки беспокойно зазвенели.

— Я ищу слугу гэррани. Он пропал.

Кестрель вспомнила про Тринна. «Скажите ему. Он должен знать», — так сказал несчастный узник.

— И что это за гэррани?

— Мой друг.

— Спроси управляющего.

— Я спрашиваю тебя.

Невероятно. Уже один этот вопрос был верхом неосмотрительности. Не важно, что губернатор Гэррана не доверяет ей и не считает возможным все объяснить: Тринна прислали следить, и он, вероятно, попался. Но Арин, очевидно, совсем не задумывался о своей безопасности.

Никто в своем уме не решился бы спросить о шпионе у будущей невестки императора, которая к тому же уже предавала его. Но Арин вообще не мог похвастаться развитым инстинктом самосохранения. Что было бы, узнай он правду о помолвке?

«А у меня, стало быть, чести нет?» — спросил он однажды. Кестрель не знала, что значит для Арина это понятие. Наверняка он видит все не так, как ее отец. Для генерала честь была строгим мраморным монументом. Для Арина — живым, подвижным существом. Кестрель знала: человек с таким представлением о чести готов стерпеть любую боль, задержав дыхание и закусив губу до крови.

Если Кестрель расскажет Арину правду, он откажется от мира, установленного ценой таких жертв. Не важно, любит он ее или нет. Арин в любом случае не станет смотреть, как она отказывается от свободы ради него. Он найдет способ разорвать помолвку, а Кестрель… Кестрель не станет ему мешать. Она не сможет противиться чувству, непреодолимой тяге к Арину, желанию раствориться в нем. Разразится жуткий скандал, а потом начнется война.

Поэтому Арин ничего не должен узнать, пусть даже ей придется лгать каждую секунду. Кестрель сумеет держаться холодно и отстраненно. А что касается Тринна… У нее появился план.

— Ладно, — согласилась она. — Скажи, как зовут твоего друга, а я поделюсь всем, что знаю о нем, в память о том, как ты защищал меня во время восстания. Валорианцы не забывают, кому и чем обязаны.

Арин даже не пошевелился.

— Я никогда не ждал ничего взамен. Я сделал это ради тебя.

— Вот именно. Задавай вопрос, я отвечу, и мы будем квиты.

— Квиты? Если так смотреть на все, мы с тобой не рассчитаемся никогда.

— Тебе нужны сведения или нет?

— Мне нужно… — пробормотал Арин, но остановился на полуслове. Когда он снова заговорил, его голос звучал ровно. — Моего друга зовут Тринн. Он работал уборщиком, мыл полы. — Арин описал внешность старого гэррани.

Кестрель сделала вид, что задумалась.

— Извини, но никого похожего не припоминаю.

— Может, подумаешь еще…

— Сомневаюсь. Во дворце сотни слуг и рабов. Не могу же я знать всех.

— Значит, никаких сведений от тебя не добиться?

— А на что ты вообще рассчитывал?

Арин тихо ответил:

— Когда-то я рассчитывал на многое.

— Что ж, — сказала Кестрель, — рада была поболтать, но мне пора возвращаться на бал. — Она сделала шаг к портьере.

Арин оказался быстрее и преградил Кестрель путь. К ней он не прикасался, но стоял так близко, что Кестрель различила очертания его губ и недобрый блеск в глазах.

— Это еще не все, — произнес Арин. Теперь запах моря, соленый и резкий, чувствовался еще сильнее. — Кестрель, ты не такая.

Она снова прижалась к холодному стеклу.

— Не понимаю, о чем ты.

— Ты говорила таким тоном… Думаешь, я не знаю, что это значит? Ты либо готовишь кому-то ловушку, либо пытаешься спрятаться за словами. И я знаю: на самом деле ты другая. Говори что угодно обо мне, о том, что между нами было, скажи, что солнце поменяло форму, а трава — цвет. Опровергай все истины, пока боги не накажут. Но я прекрасно тебя знаю. Этого отрицать нельзя. — Воздух между ними, казалось, вот-вот вспыхнет. — Я… думал о тебе. — Он понизил голос. — О том, что ты всегда была честна со мной.

Кестрель издала полузадушенный смешок — короткий, изумленный.

— Хорошо, я скажу иначе, — поправился Арин. — Да, ты обманывала меня, но оставалась верна себе, а значит — честна со мной. Я никогда не видел в тебе фальши.

— Может, ты забыл, что я натравила армию отца на ваш город?

— Я догадывался, что ты это сделаешь. А ты знала, что я знаю. Разве это ложь? Я не слышал от тебя неправды. Пожалуйста, Кестрель. Прошу тебя, не лги.

Она вцепилась в холодные каменные перила.

— Так тебе известно что-нибудь о судьбе Тринна? — спросил Арин.

— Нет. Пропусти меня.

— Постой, Кестрель… Ты правда хочешь выйти за принца?

— Ты, кажется, не хотел о нем говорить.

— Я и не хочу, но должен. — Губы Арина были совсем близко. — Скажи мне, это действительно твой выбор? Я не поверю, пока не услышу ответ от тебя.

Стекло холодом обжигало спину. Кестрель задрожала. Нужно только оторваться от балюстрады и шагнуть навстречу Арину, ведь это неизбежно. Как переливается через край переполненная чаша, так Кестрель неизменно тянулась к Арину.

Щетина царапнула ей щеку.

— Так что же? — произнес он. — Принц действительно тебе нужен?

— Да.

— Докажи мне, — прошептал Арин на ухо. Жар его тела опалил Кестрель.

— Арин, — проговорила она, — пусти меня.

Его губы тронули кожу у основания шеи, потом скользнули вверх.

— Докажи, что именно он тебе нужен, — продолжил Арин. Легкий поцелуй в щеку, потом выше, и его губы прижались к золотой полоске на лбу Кестрель.

— Верекс мне нужен, — повторила она, но голос прозвучал совсем слабо.

Теперь их губы почти соприкасались.

— Врешь, — выдохнул Арин.

Кестрель подняла руку и оттолкнула его, но в следующую секунду испугалась. Она нуждалась в его близости и поэтому разозлилась на себя.

— Я же сказала, пусти. Или станешь удерживать меня силой?

Арин отшатнулся, громко шаркнув сапогами. Он отдернул руки и застыл. Потом спрятал лицо в ладонях, будто тень недостаточно его скрывала. Пробормотав что-то, убрал руки.

— Прости, — наконец произнес он, резко дернул штору и вышел.

От хлынувшего света заболели глаза. Кестрель сморгнула выступившие слезы. Все вокруг казалось слишком ярким и размытым. Когда сердце наконец забилось ровнее и она поняла, что снова может видеть, дышать и думать, Кестрель осторожно вышла в коридор.

Вокруг никого не было, издалека доносилась музыка. О, как Кестрель ненавидела эту мелодию! Душный зал для приемов — вот и все, что ждет ее в будущем. Исчезнет ли когда-нибудь боль? И станет ли легче?

Нужно возвращаться на бал, ее отсутствие наверняка заметили. Рано или поздно император спросит, где его будущая невестка. Кестрель медленно побрела по коридору.

Она уже подходила к дверям, когда кто-то вышел из зала. Тенсен. Едва бросив взгляд на Кестрель, старик покачал головой и поспешил к ней. Судя по уверенным, быстрым шагам, он был не таким уж и дряхлым и явно не нуждался в трости.

— Вам туда нельзя, — заявил чиновник.

— Мне нужно…

— Вам нужно найти зеркало. Там, где никого нет. Потому что в зале только что появился Арин, и губы у него блестели. Возможно, все решат, что это от вина, а не от масла с золотом. Но они быстро поймут, что к чему, когда увидят вас.

Кестрель коснулась пальцами лба, золотой полоски, которую Арин поцеловал всего минуту назад, потом ощупала прическу. Неужели она выглядит так, будто только что обнималась с любовником в темном углу?

— Вот именно, — мрачно кивнул Тенсен.

— Идите за мной, — Кестрель повернулась и зашагала обратно по коридору.

— Я? Зачем?

— Нам с вами нужно поговорить.

Кестрель отвела Тенсена в пустую маленькую гостиную, где был разведен камин и горели лампы. Министр закрыл дверь.

— Заприте тростью, — попросила Кестрель, указывая на крюк для крепления гобелена, который располагался на одном уровне с дверной ручкой. — Вам она все равно не нужна.

Тенсен как будто смутился. Он зацепил изогнутый набалдашник за ручку, а саму трость продел через крюк.

— Если кто-то действительно захочет войти, это нас не спасет.

Кестрель не слушала министра. Она подошла к зеркалу над каминной полкой, где стояла широкая ваза с цветами из императорских теплиц.

Может, все дело в этих розах, которые бросали отблеск на ее отражение. А может, она просто очень быстро шла по коридору. Так или иначе, Кестрель выглядела запыхавшейся. На щеках горел румянец. Губы, хотя Арин даже не прикоснулся к ним, искусаны. Зрачки расширились, став огромными, как два черных озера. Ожерелье, подарок Джесс, сломалось: стеклянные лепестки треснули, цветы в беспорядке повисли на ленточке.

Кестрель уставилась на свое отражение. Она напоминала себе распахнутую шкатулку, которая уже не может закрыться. Совершенно неприличный вид.

Волосы — это еще не самое страшное. Конечно, локоны выбились из высокой прически, но Кестрель в любом случае не могла заплести все в косы из-за короткой стрижки. Поэтому все привыкли к тому, что Кестрель вечно взлохмачена. Гораздо хуже, что золотая полоска на лбу совсем размазалась.

— У вас есть с собой масло и позолота? — спросил Тенсен.

Кестрель бросила недовольный взгляд в зеркало. У нее в руках даже кошелька не было. Где бы она спрятала косметику? Все осталось на туалетном столике в ее покоях.

— Я могу разыскать кого-нибудь из ваших служанок, — предложил Тенсен. — Или, может, у вас есть друг, которому вы доверяете? Тот, кто сможет принести все необходимое?

Кестрель прикинула, сколько времени это займет. Вспомнила о том, что одну из ее служанок подкупил Верекс. Представила, что скажет Джесс, если гэрранский министр земледелия подойдет к ней во время бала и попросит помочь Кестрель привести себя в порядок.

— Нет, — решила она. — Принесите мне лампу.

Тенсен посмотрел на нее с неодобрением. Он явно не понимал, как может помочь лампа, и волновался о зря потраченном времени. Но все же сделал, что попросила будущая императрица.

Кестрель задула огонь в лампе и поставила ее остывать на каминную полку. Затем кинжалом отрезала кусочек ткани от своей многослойной юбки, достала розы из тяжелой керамической вазы и намочила шелковую материю водой. Этой тряпочкой Кестрель убрала остатки полоски на лбу и заодно попыталась стереть и воспоминание о поцелуе Арина. После она отложила ткань, сняла ожерелье, выбрала самые яркие лепестки, раздавила их донышком вазы и растерла в пыль. Кестрель окунула палец в горячее масло и содрогнулась. Не дожидаясь, пока боль от ожога пройдет, она нарисовала на лбу новую горизонтальную полоску. Оставалась только позолота, Кестрель обмакнула палец в стеклянную пыль.

— Порежетесь, — предостерег Тенсен, но взгляд его смягчился.

— Я осторожно, — пообещала Кестрель и нанесла блестки на масляную полоску. Поправила выбившиеся локоны и покрепче заколола их шпильками. Розы вернулись в вазу, ваза — на каминную полку. Оставшуюся стеклянную пыль Кестрель стерла шелковым платком, а потом бросила ткань и ожерелье в огонь.

— Ну? — спросила она, повернувшись к Тенсену.

— Отлично.

Кестрель покачала головой.

— Какой вы оптимист! — Полоска на лбу блестела, но лишь отдаленно напоминала золото. — Вы всегда такой? Должно быть, да, раз уж решились написать мне, да еще и намекали, что нам нужно обменяться сведениями.

— Я ошибся?

— Вы забываете, что я занимаю более высокое положение. Так что спрашивать буду я, а вы отвечать. Министр Тенсен, кем вы были до Гэрранской войны, десять лет назад?

Рабам обычно не нравился этот вопрос. Они сжимали зубы, когда слышали его. Если бы у эмоций был звук, то в этот момент раздавался бы хруст. Будто стеклянные лепестки раздавили донышком вазы.

Но Тенсен лишь улыбнулся:

— Я работал актером.

— Ценный опыт для главного шпиона Гэррана, я полагаю.

Тенсен ничуть не удивился ее словам. Напротив, чиновник как будто получал удовольствие от разговора.

— Надеюсь, это очевидно не всем.

— Да, остается только надеяться, поскольку ваш губернатор всем дал понять, что не явится, и прислал вас вместо себя. Тем самым он показал, что считает вас значительной фигурой и довольно умным, наблюдательным человеком, которому доверяет. Вы, конечно, постарались выставить себя слабее, чем есть на самом деле, но я вижу, что вы вовсе не старик, который засыпает на ходу.

— Ну, я действительно стар. В этом я никого не обманываю.

Кестрель только отмахнулась:

— Так вы действительно занимаете должность министра земледелия?

— Я могу играть разные роли.

— Вы все-таки большой оптимист, если думаете, что император ничего не заметит. Особенно теперь, когда узнал, что во дворце есть гэрранские шпионы.

Улыбка исчезла с лица Тенсена.

— Вы что-то можете мне сказать, госпожа?

— Только то, что наш разговор закончится прямо сейчас, если вы не пообещаете мне кое-что.

Министр приподнял брови.

— Обещайте, что Арин никогда не узнает о нашем разговоре, — потребовала Кестрель. — Я готова поделиться сведениями. Можете передать их своему губернатору, но не упоминайте меня.

Тенсен окинул ее внимательным взглядом. Он провел узловатыми пальцами по резной спинке стула и поджал губы, будто ему не понравилась резьба.

— Я знаю, у вас с Арином все… сложно после восстания. Вы жили в его доме.

— Против собственной воли.

— Поначалу — возможно.

Помедлив, Кестрель ответила:

— Я не могла остаться.

— Моя госпожа, не мне судить о ваших желаниях и о том, что вы могли или не могли сделать. Но условие меня удивило. Если вы на стороне нашего губернатора и готовы поделиться сведениями, то почему нельзя рассказать Арину? Я поклялся перед богом верности, что буду честно служить ему. Вы заставляете меня нарушить клятву.

— Вы знаете, почему мне тогда удалось сбежать?

— Нет.

— Арин отпустил меня, хотя понимал, что это все равно что пригласить валорианское войско к стенам города. Поэтому пообещайте, что Арин ничего не узнает. Это в ваших же интересах. Безопасность родины — и даже его собственная — для него не на первом месте.

Тенсен молчал.

— Вы понимаете? — продолжила настаивать Кестрель. — Понимаете, что Арин не должен знать, кто поделился с вами сведениями? Вы сами помешали мне войти в зал. Давайте отбросим притворство: вы знаете, почему я так выглядела и почему мне нельзя было появляться на людях в таком виде. — Она уставилась на свои руки, не зная, куда их девать, и представила, что держит розу, одну из тех, что стояли в вазе. Кестрель почти чувствовала под пальцами бархатистые лепестки.

— Мы с Арином не можем быть вместе, — тихо закончила она. — Это опасно. Нам лучше держаться подальше друг от друга.

— Да, — кивнул Тенсен. — Я понимаю.

— Так вы обещаете?

— Вы так уверены, что я сдержу обещание?

— Я знаю, что могу уничтожить вас, если вы его нарушите.

Тенсен издал смешок — так иногда смеются старики над молодежью.

— Говорите, госпожа. Даю вам слово.

Кестрель рассказала ему про Тринна и передала слова несчастного узника. Министр слушал, прижав ладонь к губам и потирая уголок глаза большим пальцем. Постепенно Тенсен сжал руку в кулак и прижал ко рту, будто его вот-вот стошнит. Когда Кестрель закончила, он убрал руку и проговорил:

— Значит, вы полагаете, что Тринн хотел передать Арину что-то важное. Что же обсуждал император с главой сената за закрытыми дверями?

— Не знаю.

— Вы можете выяснить.

Но Кестрель уже направлялась к двери.

— Нет.

Тенсен развел руками:

— Почему нет?

Кестрель покачала головой. Глупый вопрос.

— Вы боитесь узнать слишком много? — спросил Тенсен. — Я слышал, вы любите азартные игры.

— Это уже не игра.

— Однако вы в ней участвовали. И продолжаете.

Кестрель взялась за трость, которую Тенсен продел через ручку двери.

— Я говорю с вами об этом в первый и последний раз. Я не гэррани. У меня есть своя страна и свой кодекс чести. Я не стану для вас шпионить.

— Тогда зачем вы поделились со мной сведениями?

Кестрель пожала плечами:

— Хотя валорианцы не почитают богов, мы не пренебрегаем последней волей умирающего. Я рассказала вам обо всем ради Тринна.

— И только?

Кестрель отдала Тенсену трость.

— Желаю приятного вечера, министр. Бал еще не окончен.

Кестрель добралась до спальни только на рассвете. После бала ноги горели. Она сняла с пояса кинжал и повесила на крючок. Дрожа скорее от усталости, чем от холода, Кестрель забилась под одеяло рядом с Джесс. Подруга спала, свернувшись калачиком.

— Джесс, — прошептала Кестрель. — Я сломала твое ожерелье.

Подруга вслепую протянула руку и сжала ее пальцы.

— Ничего, новое сделаю, — пробормотала она, потом нахмурилась, не открывая глаз. — Я видела его на балу.

— Кого? — Правда, Кестрель и без пояснений знала, о ком речь, а Джесс уже снова заснула.

Кестрель поставила чашку на блюдце.

— Я тебя не приглашала.

— А жаль.

Арин уселся напротив нее за столик. Он всегда делал это в особой властной манере, будто библиотечный стул — его личная собственность. Он откинулся на спинку, запрокинул голову и посмотрел на Кестрель из-под полуприкрытых век. Утреннее солнце ярко очерчивало его профиль.

— Боитесь, леди Кестрель? — спросил Арин по-валориански с грубоватым акцентом. Звук «р» всегда выходил у него слишком гортанным, поэтому Кестрель казалось, что он рычит. — Не знаете, что я могу сказать… или сделать? — Он мрачно улыбнулся. — Не беспокойтесь. Я буду вести себя хорошо. — Арин потянул за манжеты, и только тогда Кестрель заметила, что рубашка ему маловата: запястья торчали из рукавов.

Кестрель было больно видеть его неловкость — и то, как легко губернатор Гэррана выдал себя. В утреннем свете его серые глаза были такими ясными. Арин сидел уверенно, говорил иронично, но во взгляде читалось сомнение. Он снова подергал манжеты, как будто с ними было что-то не так — или, точнее, с ним самим. «Нет, — хотела сказать Кестрель, — неправда, ты идеален». Она представила, как протягивает руку и касается его запястья. Но это до добра не доведет.

Кестрель стало страшно и холодно, в животе как будто закружились снежные хлопья. Она уронила руки на колени.

— Здесь все равно никого нет, — добавил Арин, — кроме библиотекарей, но те заняты своими книгами. Так что можешь быть спокойна.

Никто из придворных действительно еще не появился в библиотеке — было слишком рано. Кестрель на это и рассчитывала, как и на то, что ее встреча с гэрранским министром земледелия, в случае чего, едва ли даст кому-то повод для сплетен.

А вот сидеть здесь с Арином — совсем другое дело. Кестрель раздражала его невероятная способность рушить все планы, заставлять сомневаться в себе.

— У тебя, вижу, вошло в привычку лезть туда, куда тебя не приглашали.

— А у тебя — ставить всех на место. Но люди — не фигурки на доске. Не получится просто взять и расставить их, как тебе угодно.

Один из библиотекарей откашлялся.

— Будь добр, говори тише, — прошипела Кестрель. — Почему ты все время делаешь что-то…

— Неподобающее?

— Если честно, да.

Арин вдруг улыбнулся — живо, искренне, будто сам от себя не ожидал. Потом его улыбка померкла.

— Я мог бы вести себя и похуже.

— Не сомневаюсь.

— Могу даже рассказать, как именно.

— Арин, тебе нравится в столице?

Он посмотрел Кестрель в глаза:

— Я бы предпочел не менять тему.

Кестрель провела пальцами по столешнице, обитой зеленой кожей. Она подумала, что ее молчание, как медные гвоздики, удерживало нечто хрупкое и нежное. Чувства Кестрель напоминали тонкий шелк, который трепетал, точно на ветру, когда она слышала голос Арина. Если сейчас же не сменить тему, полотно взметнется, наполнится воздухом, подобно парусу, заблестит на солнце, отбрасывая цветную тень.

Какого цвета была бы ткань ее чувств? И каково это — отпустить ее на волю, позволить шатром развернуться над головой?

— Я не просто так спросила, — тихо ответила Кестрель. — Мне кажется, тебе должно быть непривычно здесь.

Лицо Арина приняло задумчивое выражение.

— А тебе?

— С чего бы?

— Ты выросла в Гэрране. Там твой дом, а не здесь.

— Валория — моя родина.

Лицо Арина стало непроницаемым. Кестрель хорошо помнила это выражение. Он лишь пожал плечами и налил себе чаю. Помедлив, Кестрель решилась спросить:

— С тобой здесь хорошо обращаются?

Арин сделал глоток и опустил дымящуюся чашку — плавно, изящно, не хуже любого придворного. Но чашечка из тонкого фарфора, расписанная цветами и с золотой каемкой, все же нелепо смотрелась в его рабочих, грубых руках. Арин нахмурился.

— Иногда я думаю: насколько же проще, когда никто тебя не замечает. Здесь невидимкой быть не получается. Даже когда меня подчеркнуто игнорируют, я знаю, что это притворство. Они так упорно на меня не смотрят, что возникает ощущение, будто пялятся. Когда я был рабом в Гэрране, никто не обращал на меня внимания. Рабов вообще не замечают. — Фарфоровая чашка Арина звякнула о блюдце. — Кестрель, когда это произошло? Я все время пытаюсь понять, после какого моего поступка ты решила, что не сможешь меня простить. Что стало последней каплей? Я врал…

— На твоем месте я бы тоже лгала.

— Я поднял восстание, которое замышлял многие месяцы. Я тебя использовал.

— Тебя можно понять.

— Значит, твои друзья. Твой народ. Яд. Смерть Беникса. Болезнь Джесс. Это моих рук дело. Ты винишь меня.

Кестрель покачала головой — не потому, что могла это отрицать, а потому, что все было намного сложнее.

— Иногда я ставлю себя на твое место. Представляю твою жизнь, которую так жестоко сломал мой народ. То, что ты сделал… Да, я виню тебя, но в то же время и нет. На твоем месте я поступила бы так же. Может, даже хуже.

— Тогда что же ты не можешь мне простить? — Голос Арина стал хриплым. — То, что я… поцеловал тебя? Тогда, на кухне. Это и есть мой самый ужасный проступок?

— Арин.

— Я был не прав.

— Арин.

— Прости меня, Кестрель. Мне жаль. Как еще просить у тебя прощения?

Не тоска, с которой он произнес эти слова, заставила Кестрель задуматься. Нет, дело было в его голосе. В том, что пряталось за ним: песня, широкая, как подземная река, которую он пытался удержать, перекрыть плотиной, заключить в трубу. Раньше песня была его тайной. Кестрель давно, еще когда он был рабом, догадалась, как тяжело ему хранить этот секрет. Арин был певцом, но отказался от своего дара, спрятал его. Он так яростно оберегал свою важную тайну, что Кестрель никогда не пыталась докопаться до истины и даже не подумала, что Арин может скрывать что-то еще.

Он ждал ответа. Пробили часы в библиотеке. Этот звук вырвал Кестрель из воспоминаний. Ей в голову пришла новая мысль, от которой по коже побежали мурашки.

Арин, может, и не знает секретов Кестрель, но чувствует их. Он слышит, как они ворочаются в самых темных глубинах ее сердца. Да, Кестрель решила, что никогда ничего ему не скажет. Но буквально минуту назад она все же заговорила слишком открыто, как будто надеялась, что Арин сам обо всем догадается. Кестрель встретилась с ним взглядом и ясно увидела два варианта: поддаться искушению или следовать долгу. До встречи с Арином она всегда знала, какой выбор правильный.

— Я тебя простила. — Кестрель намеренно заговорила в небрежном, но доброжелательном тоне. — Ну что, теперь тебе легче? Я решила выйти за принца не из-за того, что в чем-то виню тебя. Ты здесь вообще ни при чем. Просто я поняла, что мне нужно что-то другое.

Арин молча уставился на нее.

— Серьезно, Арин. Только представь, полмира в моей власти. Не такой уж сложный выбор.

Он отвернулся к окну. Солнце уже поднялось выше. Его яркий свет сделал лицо Арина бесцветным.

— Раз уж мы решили поговорить начистоту, — продолжала Кестрель, — я бы хотела узнать, почему ты пришел вместо Тенсена. Это он прислал тебя?

— Он не читал твоего письма, — ответил Арин, по-прежнему глядя в окно. — Я увидел твою печать и сам вскрыл письмо.

— Что ж, наверное, следует тебя отчитать. — Кестрель изящно пожала плечами. — Но большой разницы нет, могу и тебе сказать.

Теперь Арин все же повернулся к ней:

— Что именно?

— Я больше не являюсь посланником империи в Гэрране.

— Но ты же согласилась! Это входило в условия мира. Император все подписал, и я тоже. Теперь это закон!

— Этот закон написан мечом, а не пером. Меч сейчас в руках у императора, и если он решил, что такая обременительная должность мне не подходит, то кто мы такие, чтобы спорить? Ну же, не будем ссориться. Как тебе чай? По-моему, вкусный, только слишком крепкий. Я, наверное, даже не смогу допить.

В глазах Арина промелькнуло опасное выражение.

— Значит, ты предпочитаешь поговорить о чае?

— Можно и о шоколаде.

— А в другой раз при встрече мне останется только сделать комплимент твоим чудесным туфелькам и перчаткам из тончайшей кожи? Потому что нам, похоже, больше не о чем говорить. Неужели тебе не скучно так жить? — Арин перешел на родной язык, но его голос все равно звучал непривычно и чужеродно. Он говорил отрывисто и резко, насмехаясь над болтовней придворных. — Можем поговорить о преступлениях твоей драгоценной империи за чашечкой чая. Я похвалю замысловатые сахарные фигурки, возьму на ложечку крохотного лебедя и передам тебе. А ты положишь его в свою чашку поплавать и сделаешь вид, что на востоке не идет война. Я замечу, что жители южных островов до сих пор остаются рабами, а северные племена давно уничтожены. Ты возразишь, что под властью империи им живется лучше. Взять, к примеру, акведуки, которые мы построили, чтобы доставлять воду с гор прямо к домам. Разве не чудесно? А северные племена и так были малочисленными.

Его голос надломился, в нем больше не было иронии.

— Еще я могу рассказать тебе, что в Гэрране вот-вот начнется голод. Мы обнищали, Кестрель. Мы доедаем остатки зерна и ждем урожая хлебного ореха — и новостей о том, сколько еще у нас заберет император. Может, ты знаешь? Но если я спрошу, ты, наверное, пустишься в воспоминания о том, как няня пекла для тебя караваи. Ты, возможно, даже бывала на южной оконечности полуострова, где растет этот орех, и помнишь, что там круглый год светит солнце. Ты сообщишь мне все это таким тоном, будто мы старые друзья, у которых много общего. Но на самом деле общее у нас только то, что твой народ силой отнимает у моего.

А потом я захочу узнать, сколько запасов у нас останется после того, как император соберет дань. А ты ответишь, что не знаешь и знать не желаешь.

Кестрель встала.

— И тогда мне останется только молчать, — закончил Арин. — После мы допьем чай. И все. Так теперь и будет, да?

У нее закружилась голова.

— Уходи, — прошептала Кестрель, хотя из них двоих стояла как раз она. Арин не пошевелился и уставился на нее снизу вверх, сжав зубы. Кестрель не понимала, как может Арин по-прежнему смотреть с такой твердой уверенностью, с таким праведным гневом. «Не предавай меня, — говорил его взгляд. — Не изменяй себе».

Кестрель вышла из-за стола.

— Нет, ты не такая. — Арин повысил голос.

Недовольный библиотекарь выглянул из-за стеллажей. Кестрель пошла к выходу.

— Разве тебе не стыдно жить так бессмысленно? — бросил Арин ей вслед. — Разве не видишь, каким пустым стало твое существование?

«Вижу, — подумала она, когда дверь библиотеки захлопнулась за ее спиной. — Прекрасно вижу».

В дворцовой галерее устроили торжественный прием. Император пригласил всех полюбоваться своей коллекцией краденых произведений искусства. Отец когда-то рассказывал Кестрель, что армии отдали особый приказ: не трогать при захвате города шедевры.

— Император остался недоволен, когда я уничтожил гэрранский королевский дворец. — Генерал пожал плечами. — Но это было необходимо.

Отец никогда не боялся императора, и Кестрель сказала себе, что ей тоже не пристало. Поэтому на глазах у гостей, бродивших между статуй и картин, она направилась прямиком к Тенсену.

Некоторые удивленно приподнимали брови. Кестрель почти слышала, как они думают: «Вечно она крутится возле гэррани!» Но император стоял к своей будущей невестке спиной, а Кестрель нужно совсем немного времени. Она опустила руку в карман платья.

Тенсен рассматривал пейзаж, вывезенный с южных островов. Арина с ним не было — наверное, опаздывал, а может, и вовсе не собирался приходить. Неудивительно — после разговора в библиотеке.

Картина, возле которой стоял Тенсен, изображала поле с разложенными для сушки и отбеливания полотнищами. Вокруг цвели цветы индиго, которые выращивали для изготовления краски.

— Леди Кестрель, — начал Тенсен с довольной улыбкой, но она не дала министру договорить.

— Я вижу, вы разбираетесь в живописи. А вы знали, что эти цветы индиго нарисованы краской, сделанной из них же? Они изображают то, чем являются на самом деле. — Кестрель начала громко и детально расписывать особенности островного искусства. Придворные, которые навострили было уши, желая подслушать разговор, теперь один за другим отворачивались. Постепенно Кестрель понизила голос. Тенсен ждал. Его зеленые глаза смотрели с любопытством и осторожной надеждой. Даже если он так и не видел письмо, которое украл Арин, министр наверняка догадывался, что Кестрель подошла к нему не просто так.

Она вытащила руку из кармана.

— Посмотрите, как тщательно прописаны детали. — Кестрель указала на цветок. — Каждый лепесток видно. — В это мгновение она провела пальцем по холсту и оставила мертвого мотылька внизу возле самого края картины. Лапки насекомого прицепились к раме, а крылышки приобрели темно-фиолетовую окраску, полностью слившись с картиной.

Тенсен посмотрел на мотылька, потом перевел взгляд на Кестрель.

— Я узнаю, что подслушал Тринн, — произнесла она вполголоса. — Когда сведения будут у меня, я оставлю здесь мотылька. Приходите в галерею каждое утро, сделайте вид, что очень полюбили этот пейзаж. Ищите мотылька. Когда увидите его, это будет означать, что пришло время встретиться со мной.

— Где?

— Не во дворце. — Но Кестрель плохо знала город и не могла назвать конкретного места.

— Есть таверна, где обслуживают гэррани…

— Точно так же там обслуживают шпионов капитана стражи. Император не может не понимать, кто вы такой, Тенсен. Да, пока он вам никак не мешает и просто хочет выяснить, что вы уже знаете и как распорядитесь этими сведениями. — Кестрель снова бросила взгляд на императора, к которому подошел Верекс. Принц, раскрасневшись, в чем-то яростно убеждал отца. Профиль императора выражал насмешливую скуку.

— Если не там, то где? — спросил Тенсен.

Император принял бокал вина из рук служанки, которая тут же испарилась, слилась со стеной, будто тоже была хамелеоновой молью. «Рабов вообще не замечают», — сказал недавно Арин. У Кестрель появилась идея.

— Как свежие продукты попадают во дворец?

— Прислуга с кухни покупает все на городском рынке, в продовольственных лавках и в Мясном ряду.

— Да, отлично. Мы встретимся в Мясном ряду. Оденьтесь как слуга, и на вас никто даже не взглянет.

— На меня — нет, но невеста принца — довольно заметное лицо.

— Об этом я сама позабочусь. — Кестрель спешила обсудить другой вопрос: когда назначить встречу? — Смотрите.

Она провела пальцем вдоль нижнего края картины и объяснила: нужно представить, будто край — это развернутый в прямую линию циферблат, и в течение дня воображаемая стрелка движется вдоль него. Стрелкой будет служить мотылек. По его расположению можно будет понять, в какое время Кестрель будет ждать Тенсена в Мясном ряду на следующий день.

— А если кто-нибудь еще заметит мотылька? — засомневался министр.

— Это просто моль. Она водится в каждом доме. Никто ничего не поймет.

— Слуги могут увидеть ее раньше меня и просто смахнуть.

— Именно такой вывод я и сделаю, если в назначенный час не увижу вас в назначенном месте. Честное слово, Тенсен, вам нужна моя помощь или нет?

Кестрель понимала нерешительность чиновника, но такое недоверие все равно задевало ее. К обиде примешивалось дурное предчувствие: что-то подсказывало, что она ввязалась в безнадежное дело. Побеждает тот, кто заранее предвидит весь ход игры. А Кестрель знала только свой следующий шаг, в лучшем случае — два.

Принц повысил голос. Кестрель не слышала слов, но придворные вокруг начали удивленно поворачивать головы еще до того, как Верекс в бешенстве выбежал из галереи.

— Говорят, принц не одобряет войну на востоке, — пробормотал Тенсен.

Кестрель не желала об этом думать.

— Рабы утверждают, что восточная принцесса для Верекса как родная сестра, — добавил министр. — Они вместе росли после того, как та попала в плен.

Кестрель невольно нашла взглядом Ришу и почувствовала, что цепенеет: словно сердце забилось медленнее, кровь становилась все прозрачнее, постепенно превращаясь в воду. Она уверила себя: Риша здесь ни при чем. А боль утраты на ее лице вызвана маленьким холстом работы восточного художника, на который смотрит принцесса. Но почему же тогда Кестрель охватило мучительное чувство вины?

— Валорианцы одержали важную победу на восточной равнине, — продолжал Тенсен. — Вы не знали? Нет? Ах да, вы же болели. Ваш отец отравил лошадей кочевников и захватил равнину. Молниеносно.

Кестрель притворилась, что не слышит. Она смотрела на принцессу, стоявшую в одиночестве. Кестрель пойдет к ней. Оставит Тенсена наедине с мертвой молью, проберется через толпу придворных, которые окружили каменных идолов, привезенных из северной тундры, и поговорит с Ришей. Если она не сделает этого сейчас, то сама превратится в такого же истукана: гладкого, холодного и бесчувственного. Но Кестрель не успела: к принцессе уже подошли.

Арин что-то прошептал Рише. С такого расстояния и при таком шуме Кестрель не слышала, как звучал его голос. Но она видела сострадание в его глазах, в печальном изгибе губ. Арин наклонился поближе к принцессе — наверняка попытался ее успокоить и подбодрить. Риша что-то ответила, и Арин коснулся тремя пальцами тыльной стороны ее руки.

И правда, кому еще разделить ее горе, как не Арину? Он тоже потерял семью и все, что у него было, по вине валорианцев. Разумеется, он не мог не посочувствовать ее потере. Общая боль окружала этих двоих невидимой стеной, где Кестрель места не было.

Да и что бы она сказала Рише? «Это я виновата»? Или «Могло быть и хуже»? Это равносильно тому, что выдать Арину правду. Нет, придется молчать, проглотить слова сочувствия — снова и снова, пока не станет нестерпимо тяжело от всего невысказанного.

Может быть, Арин поднимет взгляд и увидит, что Кестрель смотрит на них с Ришей? Но нет, он не сводил глаз с принцессы. Кестрель будто стала складным ножом: ее тело — деревянная рукоять, в которой спрятано лезвие-сердце.

— Вам пора идти, — произнес вдруг Тенсен.

Она и забыла, что он стоит рядом, что вокруг толпа гостей и что она не собиралась говорить с министром дольше необходимого. Кестрель планировала провернуть все так, чтобы не заметил император. Который сейчас в ярости смотрел прямо на нее. Окружавшие его придворные почувствовали это и отступили в сторону.

— Постойте, — прошептала Кестрель Тенсену, хотя император уже шел через толпу прямо к ним.

— Я бы предпочел уйти.

— Стойте! Почему мой отец отравил лошадей?

— Почему валорианцы вообще делают то, что делают? Ради победы, судя по всему. Но я вынужден откланяться…

— Это была его идея? Или императора? Или… что говорят при дворе? — Многим ли известно о совете, который она дала императору?

— При дворе всем плевать, как и почему генерал Траян это сделал. Главное — результат.

— Спасибо, — выдохнула Кестрель, но Тенсен уже ушел.

Император приближался. Кестрель с трудом удержалась от того, чтобы не схватиться за кинжал. Она вспомнила свой старый клинок, который подарил отец и забрал император. Толпа расступилась.

— Я же просил тебя держаться подальше от гэррани, — прошипел император.

— Нет. — Голос Кестрель звучал на удивление спокойно и ровно, будто чужой. — Не припоминаю, чтобы вы такое говорили.

— Ты прекрасно меня поняла! — Император схватил ее за руку. Со стороны это вполне сошло бы за отеческий жест: придворные не видели, как больно он впился ногтями в нежную кожу на внутреннем сгибе локтя.

Сначала боль показалась незначительной, словно ее слегка ущипнул вредный, злой ребенок. Это придало Кестрель храбрости.

— Поэтому я и подошла к министру Тенсену. Сообщила, что оставила должность посланника империи в Гэрране. Разве вы не этого хотели? Я подумала, невежливо будет не сказать ему об этом лично.

— Странно, что ты не поговорила с губернатором.

— Я не хочу ничего с ним обсуждать.

— Неужели? Ты ни разу не виделась с Арином? — Император еще сильнее сжал ее руку.

Кестрель почти успела заметить свой промах, но какой-то внутренний голос настаивал, что обратного пути нет. «Нужно все отрицать», — подсказывала интуиция. И хотя в голове Кестрель уже вспыхнуло осознание ошибки, страх исказил все, убедив, что нужно продолжать врать, и ложь станет правдой.

— Нет, — ответила Кестрель. — Конечно, нет.

— А мои библиотекари, — прошептал император, — утверждают, что говорила.

Он ущипнул ее посильнее. К боли примешался страх. Кестрель стояла как вкопанная.

— Ты меня ослушалась. Дважды.

— Простите. Мне жаль.

Император отпустил ее. Под ногтем у него осталась кровь.

— Ничего тебе не жаль, — сказал он. — Но ты еще пожалеешь.

Однако император так ничего и не сделал.

Кестрель ждала его мести с нарастающим ужасом. На внутреннем сгибе локтя осталась глубокая царапина в форме полумесяца и фиолетовый синяк. Но Кестрель не верила, что на этом все закончится.

Она писала Джесс полные притворной веселости письма. Ответа не последовало. Кестрель начала подозревать, что император перехватывает все ее послания. Но это, хотя и обидно, было бы слишком мелочно. Император наверняка приготовил ей что-то похуже.

Кестрель видела, как правитель Валории обходился с другими подданными. Недавно поймали одного дезертира. Его знатные родители умоляли о помиловании, ведь дезертирство считалось предательством и каралось смертью. При дворе уже шептались, что на этот раз преступника могут пощадить и отправить на север, в тундру, в трудовые лагеря. Родители дезертира и вовсе надеялись на более благоприятный исход. Они набивали золотом карманы нужных людей и писали императору прошения об освобождении их сына. Тот улыбался и отвечал, что подумает. Ему нравилось тянуть время и смотреть, как люди ходят по острию ножа.

Кестрель было стыдно за свою ошибку, за то, что поддалась невольному чувству вины. Но хуже всего оказалось скользкое, мерзкое чувство неуверенности в себе. Зачем она задумала все это? Эти мотыльки, обещания Тенсену…

Кестрель представила, что сказал бы отец, если бы узнал. Вспомнила тюрьму и пальцы Тринна. Но, может, император выбрал для нее какое-нибудь «детское» наказание, вроде запрета играть на фортепиано. Или он просто прилюдно унизит будущую невестку. Или ограничится перехваченными письмами.

Синяк постепенно сошел. Царапина зажила. В конце концов Кестрель решила, что император просто не посмеет всерьез навредить дочери генерала Траяна. Они обедали вместе каждый день. Император рассыпался в любезностях и даже проявлял заботу, словом, вел себя так, будто никакой ссоры не было. И Кестрель перестала каждую секунду ждать удара. Наверное, опасность миновала.

Арин лежал на каменном полу, неловко изогнув шею — мешало что-то холодное и жесткое. Несколько секунд он ничего не мог сообразить, но потом в голове всплыли слова «решетка» и «засада».

Арин не пошевелился и не стал открывать глаза. Едва ли он долго был без сознания: чьи-то руки ощупывали его, проверяя, нет ли оружия. Арин никогда не носил кинжал на бедре, слишком по-валориански это выглядело. Но нападавший отыскал нож, спрятанный в сапоге, после чего навалился на Арина, придавив его грудь коленом. Он оказался тяжелым, и Арину стало нечем дышать. В голове шумело, к горлу настойчиво подкатывала тошнота. Неожиданно тяжесть с груди исчезла.

— Сейчас мы тебя разукрасим, — произнес незнакомец и приложил кончик ножа к губам Арина.

Тот молниеносно выбросил вверх сжатый кулак. Судя по резкой боли в костяшках пальцев, Арин попал в кость. Скинув с себя обидчика, он вскочил на ноги. Теперь Арин пришел в себя и был уверен, что больше не окажется на лопатках.

Незнакомец потряс головой, ошеломленный ударом. Его волосы блеснули в свете лампы. Светлые волосы. Валорианец, одетый в черную форму военного. К тому же вооруженный до зубов: за поясом короткий меч, в каждой руке нож. Один из этих клинков он отнял у Арина. Придется потрудиться, чтобы вернуть оружие себе.

Арин по-прежнему находился между противником и решеткой. Невыгодное положение. Нападавший замахнулся на Арина его собственным ножом. Арин пригнулся, и лезвие со скрежетом и искрами полоснуло по металлу за спиной. От неожиданности противник потерял равновесие, и Арин воспользовался его ошибкой. Он ударил нападавшего коленом в живот, схватил за запястье и вырвал нож. Но он слишком сосредоточился на своей цели, и валорианец нанес удар вторым клинком. Это был очень красивый кинжал. Оружие ярко блеснуло и отвлекло Арина, заставило задуматься, когда размышлять было нельзя. Он не успел увернуться: лезвие рассекло лицо.

Лоб и щеку обожгла боль. Левый глаз залило кровью. Арин инстинктивно заморгал. По щеке текли кровавые слезы, и Арин машинально зажал порез рукой.

Это его и спасло. Случайным движением он отбил второй удар, который вместо лица пришелся в предплечье. От неожиданности Арин покачнулся, выронив нож, и принялся шарить рукой по стене, как будто там могло появиться другое оружие. Вдруг его пальцы наткнулись на погасшую лампу, закрепленную на стене. Арин сорвал ее, ударил противника по голове и, услышав крик, поглубже вдавил стеклянный осколок.

Теперь инициатива перешла к Арину. Он разом вспомнил все известные ему нечестные приемы — удары, которые можно нанести кулаком, локтем, ногами. Он забыл, что никто толком не учил его держать оружие, разве что в детстве. Но маленький Арин не хотел учиться, он постоянно плакал, и детский меч дрожал в слабых руках. Так как же ему поможет меч, который он только что вырвал из ножен своего противника? Зачем Арину валорианский кинжал, который вдруг появился в его руке, будто по велению богов? Он не знал, что делать, но клинки, словно сами по себе, со свистом разрезали темноту. Наконец валорианец взмолился о пощаде, и Арин вонзил оружие во врага — изящно, будто танцор. Но разве он знает этот танец? «Да», — ответило тело Арина. Одно движение — и мертвый валорианец повалился на пол.

Арину было нечем дышать. Он сделал резкий вдох, посмотрел уцелевшим глазом на окровавленный труп под ногами и отбросил меч. Попытался вытереть лицо, но кровь не останавливалась, левый глаз застила влажная алая пелена.

Валорианский кинжал по-прежнему оставался в руке, будто всегда принадлежал Арину. Пальцы отказывались выпускать рукоять. Задыхаясь и дрожа от боли, Арин поднял оружие и поднес его к тусклой лампе. Он знал этот клинок. Но откуда?

Кинжал был легким, с хорошим балансом, рассчитан на довольно слабую руку и выкован искусным мастером. Арин достаточно поработал кузнецом, чтобы понять это. Клинок был простым, но прочным, с позолоченной рукоятью, но без излишеств, которые часто добавляют оружию лишний вес и превращают его в красивую, бесполезную игрушку. К тому же кинжал поддерживали в прекрасном состоянии. Кто-то очень заботился о клинке, который располосовал Арину лицо.

Но он по-прежнему не понимал, почему так вцепился в этот кинжал. Нахмурившись, Арин стер с него кровь. Под багровым пятном скрывался ярко-красный рубин. Печать. На рукояти были вырезаны когти охотничьего ястреба.

Тенсена, несомненно, поразил вид окровавленного Арина, но, оправившись от потрясения, старик очень быстро перешел к делу.

— Дай мне посмотреть, — потребовал он, осторожно усадив Арина на стул.

Ткань, которую Арин прижимал к щеке, пропиталась кровью. Еще там, в темном коридоре, он первым делом оторвал кусок от рукава нижней рубашки, зажал порез и не отпускал, пока не добрался до своих покоев. Он не мог даже предположить, насколько опасна рана.

— Арин.

Тенсен потянул его руку на себя. Арин выдохнул и разжал пальцы. В голове крутились мысли одна мрачнее другой. Без левого глаза он станет хуже видеть, а значит — хуже драться. И вид будет ужасный.

Кровь не останавливалась. Пока Тенсен осматривал порез, она стекала в рот, струилась по шее.

— Открывай, — велел Тенсен.

Ресницы слиплись от крови.

— Открывай, — повторил старик.

Но Арин не мог открыть глаз. Тогда министр принес кувшин с водой и полил ему на лицо. Арин зашипел от боли и захлебнулся. Он вжался в стул, весь мокрый и дрожащий, как загнанный зверь. Тенсен аккуратно поднес пальцы и поднял веко. На мгновение в глаз Арина ударил свет, а потом все снова залила кровь.

— Глаз цел, — сообщил Тенсен. — Порез идет от середины лба через бровь и щеку, веко только поцарапано. Надбровная дуга защитила от удара.

Арин с облегчением выдохнул. Тенсен достал чистый носовой платок и промокнул свежую кровь.

— Придется зашивать. И еще… — он осмотрел правую руку Арина, — нужен пинцет.

Осколки лампы глубоко вонзились в ладонь, пока Арин поднимал решетку, чтобы выбраться из ловушки.

— У бога удачи ты любимчик, — добавил Тенсен.

— Не говори глупостей.

— Помни о богах, Арин, чтобы они не забыли о тебе, когда тебя снова попытаются убить.

— Не уверен, что меня пытались убить.

«Сейчас мы тебя разукрасим», — сказал валорианец. Будто лицо Арина было чистым листом бумаги, на котором хотели начертать важное послание. Он рассказал об этом Тенсену, вспомнив заодно, что видел на рукаве нападавшего нашивку дворцовой стражи. Но про кинжал с печатью Арин умолчал. Он убрал клинок в неподходящие по размеру ножны и спрятал в сапог. Валорианское оружие болталось при каждом движении, а яблоко клинка торчало над краем сапога, и Арин замаскировал его складкой штанины.

Тенсен принялся за работу. Предплечье пострадало не так сильно: удар пришелся вскользь, к тому же его смягчила плотная шерстяная куртка. Старик промыл рану и перевязал потуже. Потом он вспенил мыло, и в его ладонях появилось большое белое облако из хрупких мыльных пузырьков. Облако было красивое, нежное и воздушное. Оно пахло летними цветами и выглядело совершенно безобидно. Но Арин знал, что сейчас сделает Тенсен.

— Приготовься, — предупредил министр, — будет неприятно. — С этими словами он нанес пену на порез.

Мыло покрыло рану. Арин не мог даже вдохнуть от дикой боли — как будто чудовище с длинным огненным языком лизнуло рассеченную плоть. Он бы закричал, если бы мог.

Тенсен смыл пену, еще раз нанес мыльный раствор и окончательно промыл порез. Арин без сил откинулся на спинку стула и вздохнул с облегчением, когда Тенсен зажал рану чистым куском ткани. Порез уже не жгло огнем. Арин не открывал глаз. Боль снова стала глухой, текучей, как раньше, — Арин обрадовался ей, как старому другу. Она стала почти приятной.

Но Тенсен еще не закончил, и Арин понимал, что будет дальше. Он открыл правый глаз и увидел, как старик стерилизует иглу в огне масляной лампы.

— Нет, — прохрипел Арин. — Приведи Делию.

— Ты же не платье.

— Приведи, — повторил он, хотя не раз наблюдал, как Тенсен зашивал раны прямо на поле боя.

Именно поэтому Арин брал старика на все вылазки в Гэрране. И еще потому, что Тенсен с огнем в глазах и твердостью в голосе поклялся служить своей родине до конца. Проработав актером много лет, Тенсен легко мог перевоплотиться в кого угодно. Если нужен врач, значит, он будет врачом. Сам Тенсен вспоминал, что однажды даже играл роль доктора в театре. Арину было все равно, где и почему тот научился лекарскому искусству. Научился — и хорошо. Однако зашить рану на собственном лице Арин не позволит.

— Делию лучше не впутывать. Ей опасно об этом знать, — возразил Тенсен.

— Думаешь, это удастся от кого-то скрыть?

Старик улыбнулся — да, с этим трудно поспорить.

На лице Арина навсегда останется след.

Когда министр вернулся с Делией, ткань, которой Арин зажимал рану, насквозь пропиталась кровью, а сам он почти задремал. Портниха устало и недовольно взглянула на него, как будто Арин был упрямым ребенком, который поранился, потому что не слушался взрослых. Выражением лица Делия напомнила ему мать. Арин ухватился за эту фантазию, когда портниха продела нитку в иголку и коснулась прохладными пальцами его горящего лица. Он смотрел одним глазом, который застилали слезы, так что совсем не трудно было вообразить, что перед ним мать. Делия воткнула иглу в кожу, проколола ее и затянула нить. Тенсен вытер выступившую кровь, чтобы портниха лучше видела порез. Так продолжалось до тех пор, пока зигзагообразные стежки не стянули всю щеку.

Может, дело было в том, что раненая половина лица казалась чужой. Или он просто не хотел думать о том, что сейчас делает портниха, и пытался убедить себя, что могло быть и хуже. Так или иначе, Арин вспомнил: за день до того, как Кестрель купила его, он нарвался на драку. Вместе с другими рабами, работавшими на строительстве новой валорианской дороги, Арин сгребал гравий. Он старался не высовываться, вести себя спокойно… но вдруг раздался какой-то шум. Арин поднял голову. Двое валорианцев тащили за собой раба. По рядам гэррани прокатился шепот. Насколько понял Арин, это был беглец родом с востока, которого только что поймали. В империи жестоко наказывали тех, кто осмеливался сбежать.

Арин рванулся вперед, крича и осыпая валорианцев ругательствами. Повезло еще, что господа не понимали по-гэррански, иначе ему выбрали бы наказание похуже. Надзиратель ударил Арина по лицу, а затем валорианцы велели другим гэррани скрутить нарушителя порядка. Его повалили на гравий, били, но, даже валяясь на земле, Арин видел, как чернокожего раба толкнули на колени и схватили за волосы.

Пока валорианец доставал кинжал, раб встретился взглядом с Арином.

— Не беспокойся, — сказал он по-гэррански, который не слишком отличался от языка Дакры. — Император за все ответит.

Один стражник дернул раба за волосы, а второй отрезал ему уши и нос.

— Ну вот. — Делия оборвала нитку. — Тринадцать стежков, два шва, на лбу и на щеке. Веко я не трогала.

Кровь почти остановилась, и Арин приоткрыл левый глаз. Теперь, когда ничто не мешало ему видеть, Делия уже не казалась похожей на мать. Швея ополоснула руки.

— Хорошо зашила, — похвалил ее Тенсен.

— В первый и последний раз, — ответила портниха и ушла.

Тенсен пододвинул стул, сел рядом с Арином и начал вытаскивать осколки из его ладони. После пережитого кошмара это ощущение было почти приятным.

— Делия сегодня рассказала мне кое-что интересное, — произнес Арин.

Тенсен зацепил пинцетом большой осколок и вытащил его.

— Правда? — Министр бросил кусочек стекла на невысокий стол, стоявший рядом.

Арин пересказал сведения, которые узнал от портнихи. Старик слушал молча. На столе постепенно скопилась целая горка окровавленного стекла.

— По-моему, в этом нужно разобраться, — закончил Арин.

— Я предпочел бы, чтобы ты больше думал о Гэрране и поменьше — о нарядах леди Кестрель.

Арин сжал кулаки, отчего осколки еще сильнее впились в ладонь, и поморщился от боли. Тенсен убрал пинцет и строго посмотрел, мол, поделом тебе.

— Ты не понял, — возразил Арин. — Глава сената, судя по всему, уже знает о платье, и это важно. Если удачно сделать ставку, выигрыша хватит на небольшой остров, и все это будут деньги других игроков. Тринн подслушал разговор. Что, если как раз тогда император наградил главу сената, подсказав ему, на что ставить? Нам надо понять, что за услугу тот оказал.

Тенсен молча вытащил еще один осколок из ладони Арина и внимательно его осмотрел.

— И потом, это испорченное платье, — продолжил Арин. — С Кестрель что-то случилось.

— Рвота на рукаве, говоришь? Грязь на коленях? Не выдумывай всякие ужасы. Подумаешь, девушка просто выпила лишнего и споткнулась на дорожке в Зимнем саду. Нам какое дело?

— Она влезла в какие-то темные дела, — настаивал Арин. — Я чувствую.

Тенсен отложил пинцет.

— Ты видишь то, что хочешь видеть.

— Неправда. Я этого не хочу. Не хочу, чтобы она попала в беду.

— Может, и так, но тебе нравится представлять, что она несчастна. Жалеет о своем выборе. Да если бы так и было, что бы ты сделал, Арин? Кинулся ее спасать?

Арин промолчал.

— А мне кажется, она выглядит вполне довольной, — добавил Тенсен.

— Швы на платье разошлись. Юбки были перепачканы. В Зимнем саду нет грязи, только мощеные дорожки. Так откуда пятна?

Тенсен уставился на своего губернатора:

— Арин, прости, если это прозвучит грубо. Я понимаю, тебе кажется, что Делия передала очень важные сведения, но, по-моему, ты проявляешь совершенно нездоровый интерес к невесте принца и ее гардеробу.

Арин закрыл рот, не найдя что возразить. От охватившего его сомнения по спине пробежал холодок.

— Прошу тебя, — сказал Тенсен. — Шпионаж — это моя забота.

— Но ты так ничего и не узнал с тех пор, как выяснил, что случилось с Тринном.

— Все в свое время.

— Ты ждешь вестей от нового шпиона? Он что-то выяснил?

Что-то мелькнуло в глазах Тенсена.

— Или она?

— Пока нет, но надежда есть.

— Мне все это не нравится. Ты как будто очень доволен своим новым агентом, вот только толку от него нет, а я даже имени его не знаю.

— Можешь называть моего информатора Мотыльком.

— Я хочу знать имя.

— Я понимаю, ты боишься, что этому человеку нельзя доверять. Не бойся. У Мотылька хватает причин работать на нас.

Арин ударил здоровой рукой по столу.

— Я отошлю тебя в Гэрран. Клянусь, посажу на ближайший корабль, если не скажешь, кто твой шпион. Говори сейчас же!

Тенсен сгреб в кучу осколки, разлетевшиеся от удара, а потом откинулся на спинку стула. Его зеленые глаза ярко блестели.

— Я заметил, как ты говорил с принцессой Ришей.

Министр замолчал, и Арин начал понимать, что значит это молчание.

— Да, — помедлив, произнес он. — Она была очень расстроена.

— Неудивительно, такая трагедия на востоке. Толпы беженцев с равнин стекаются в столицу. Сотни мирных жителей погибли в пути.

— Ты хочешь сказать…

— Тяжело, наверное, быть ножом, приставленным к горлу твоего собственного народа. Ведь для этого Ришу и похитили: стоит императору захотеть, и в семью восточной королевы придет горе. Странно, что принцессу еще не убили. С другой стороны, такую карту дважды не разыграешь. Должно быть, император ждет нужного момента. Даже представить не могу, как Риша это переносит.

Арин обдумал услышанное. Верный ли он делает вывод? Разумно ли верить старому шпиону, пусть даже собственному? В конце концов, обман — это работа Тенсена. А до войны он был актером. Но зачем ему врать, что Риша и есть Мотылек? Она действительно могла согласиться шпионить. Кому, как не ей, ненавидеть империю.

Старик смотрел на Арина с печальной доброй улыбкой. И тот внезапно понял, насколько ему не хватает чужой доброты. Чувство, которое держало его в тисках уже десять лет, Арин знал очень хорошо. Почему он никак не вырастет из этого ребячества? Сколько можно страдать от одиночества?

От потери крови у Арина начала кружиться голова. Мысли разбредались. Тенсен принес миску с чистой водой, чтобы вымыть очищенную от осколков руку.

— Риша такая красивая, — как бы между прочим заметил министр.

— Да, — согласился Арин, — верно. — Он настолько устал, что с трудом мог думать.

— Ну ладно, я пойду спать, — объявил Тенсен. — Если только ты не отправишь меня в Гэрран по штормовому морю. Тогда надо собирать вещи.

— Нет, иди спать.

Тенсен улыбнулся и ушел. Арин еще долго сидел на стуле, перебирая в голове все, что знал или думал, что знает, и даже то, о чем не догадывался. Мысли принимали странный облик: хлопали крыльями и разлетались. Арин почувствовал, как они уносят его в мир снов.

Ему снилось, как по лицу ползают мотыльки. Их цепкие ножки превратились в швы. Мотыльки отложили в раны на лбу и на щеке яйца, из которых вылупились личинки.

Ему снилась Кестрель. Ему снилась Риша. Ему снилось, что дочь генерала стала восточной принцессой, а солнце — луной. Арин не мог понять, почему ничего не видит: то ли его ослепил свет, то ли он остался в темноте.

В рану попала инфекция. У Арина началась лихорадка.

«Рабов вообще не замечают», — сказал однажды Арин. Кестрель начала присматриваться к своему окружению. Нужная ей девушка рабыней, правда, не была. Валорианские служанки, выбранные для Кестрель, получали жалованье. Наличие слуг-валорианцев указывало на высокий статус человека. Служанкам, в свою очередь, неплохо платили, а их синие платья были украшены белым кантом.

Кестрель не помнила, как зовут эту девушку, но та подходила по росту и комплекции. Значит, решено.

Однажды утром, вскоре после приема в императорской галерее, Кестрель подстроила все так, чтобы остаться наедине с этой служанкой, и пролила на нее стакан воды.

— Ох, прошу прощения! — воскликнула Кестрель. — Я такая неуклюжая!

— Ничего страшного, госпожа, — смутилась служанка. — Это всего лишь вода.

— Но она же мокрая! Тебе, наверное, очень неприятно. Вот, переоденься. — Кестрель вручила один из своих нарядов, который выбрала заранее. Платье было простого кроя, без изысков, но из дорогой ткани.

— Нет, нет, что вы, — попыталась отказаться служанка.

— Я настаиваю. И вообще, забирай насовсем. Думаешь, мне жалко какого-то платья? Ну же, не обижай меня. Иди в мой будуар и переоденься.

Служанка все еще колебалась, но Кестрель решительно вручила ей платье. Все мысли девушки можно было прочитать на лице. Даже за год работы она не накопила бы на такое платье. Это настоящий подарок судьбы. В таком наряде она будет блистать, а если понадобится, сможет выгодно продать, ведь бархат стоит немало.

Служанка пошла переодеваться. Вскоре она вернулась в гостиную, едва сдерживаясь, чтобы не начать кокетливо вертеться прямо в присутствии госпожи.

— Сидит чудесно, — сообщила девушка. — Вы уверены, что хотите отдать его мне?

— Разумеется! — Кестрель забрала у нее намокшее синее платье.

— Ах да, это нужно отнести экономке, — заторопилась служанка.

— Я сама все сделаю.

— Но не можете же вы…

— Нет-нет, я настаиваю. — Кестрель улыбнулась. Потом она сходит к экономке и извинится. Скажет, что не знает, куда подевала это платье, и предложит покрыть расходы на новое.

Служанка ушла, а Кестрель унесла платье в спальню сушиться у камина, после чего спрятала его в шкафу с ненужными сейчас летними вещами.

Вполне может оказаться, что эта служанка докладывает все Верексу, или капитану стражи, или императору. Но едва ли она решит, что обмен платьями заинтересует тех, кто ей платит. В конце концов, это всего лишь прихоть щедрой хозяйки.

Холод привел ее в восторг. Он щипал за щеки и гнал по улицам быстрым шагом, и Кестрель хотелось смеяться. Дворец остался на высоком холме за спиной, а Кестрель шла по богатому кварталу, застроенному роскошными домами и освещенному масляными фонарями. По мощеным улицам, покрытым льдом, медленно ползли кареты. Но Кестрель поспешила покинуть этот квартал. Она торопилась попасть в грязные, узкие улочки Теснины, где пахло морем и рыбой.

«Мне просто хотелось свободы», — сказал ей давным-давно Арин. Кестрель вдохнула свежий морозный воздух и почувствовала себя живой и свободной. Она представила, как было бы здорово остаться здесь и никогда не возвращаться во дворец.

Кестрель обхватила себя руками и вошла в полутемный бедный квартал. Фонарей было мало, потом они и вовсе исчезли. Кестрель было все равно, по какой дороге идти, лишь бы она вела вниз, к морю. Постепенно прямые улицы сменились путаными переулками Теснины. Бездомная кошка метнулась под ноги и тут же скрылась в тени. Здесь стоял звенящий холод. Его гулкий голос разносился между стенами жалких домишек и тонул в шуме, вырывавшемся из открытой двери таверны. На вывеске заведения была нарисована сломанная рука. Мужчина, с виду валорианский дворянин, вывалился оттуда на улицу, и его тут же вырвало. Он поднял голову, утер рукой рот и пустым взглядом уставился на Кестрель. Потом пьяница прищурился, и в его глазах начало появляться осмысленное выражение.

— Мы знакомы? — спросил он.

Кестрель прибавила шагу.

Кестрель узнала все, что нужно. Пора возвращаться во дворец. Но Кестрель противилась этому всей душой, в горле стоял горький ком. Ноги не слушались, и она медленно брела вверх по холму. Возле высокого моста через реку, спускающейся с гор и змейкой вьющейся по городу, Кестрель остановилась. Ей предстояло снова пересечь богатый квартал с яркими масляными фонарями. Но она этого не сделала.

Кестрель положила руку на кованый парапет. Металл обжег холодом. Она пошла по берегу, скользя ладонью по перилам, сначала медленно, потом быстрее. У Кестрель не было определенной цели, она шла туда, куда вела ее река. Лишь бы подальше от дворца, в который все равно придется вернуться.

Она подняла руку, желая коснуться его лица, но Арин вздрогнул, и она тут же опустила руку, словно обжегшись. Кестрель почувствовала холод ножа, который изуродовал Арина. Этот клинок вонзился ей прямо в душу и задел что-то жизненно важное. Внутри все сжалось, она не могла выговорить ни слова. От боли воздух в легких словно закончился.

Арин провел пальцами по стежкам. Два длинных шва тянулись ото лба и до левой щеки.

— Что с тобой случилось? — прошептала Кестрель. Он закрыл рану рукой, но было поздно — Кестрель уже все увидела.

— Арин, ответь.

Он молчал.

— Пожалуйста, — попросила она.

Арин наклонился — Кестрель сначала не поняла зачем — и достал кинжал из сапога.

Ее кинжал. Ее любимый кинжал. Прекрасный баланс, на рукояти — рубиновая печатка. Кинжал, который император забрал у нее несколько недель назад.

— Вот что, — ответил наконец Арин и вложил кинжал ей в руки.

«Простите. Мне жаль», — сказала Кестрель императору. «Ничего тебе не жаль. Но ты пожалеешь». Она выронила кинжал, Арин снова поднял его.

— Осторожнее, а то испортишь клинок. Лезвие хорошее, острое. Уж я-то знаю. И стражник, у которого я его отнял, тоже с ним очень близко познакомился. Кстати, не ожидал, что валорианцы настолько трусливы: подослать убийцу прирезать меня в темном углу!

— Арин, это не я.

— А я и не говорил, что ты. — Однако его голос прозвучал резко и грубо.

— Я бы никогда так не поступила.

Должно быть, Арин почувствовал, что Кестрель вот-вот расплачется. Он ответил уже мягче:

— Я тоже так думаю.

— Почему? — Ее голос дрогнул и надломился. — Я действительно могла все это подстроить. Это же мой кинжал. На нем моя печать. Почему ты сразу поверил моим словам? Почему ты вообще мне веришь?

Арин облокотился на перила моста, держа кинжал над водой и повернувшись к Кестрель в профиль.

— Я привык тебе доверять, — признался он наконец.

— А зря, — пробормотала Кестрель.

Его голос звенел от напряжения. Арин метнул взгляд на дочь генерала: он понял, что Кестрель тоже заметила эту натянутую нотку, и запоздало попытался изобразить безразличие.

— Ну, если рассуждать логически, — пожал он плечами, — зачем бы тебе подсылать ко мне убийц? Какой у тебя может быть мотив?

— Например, я хотела положить конец слухам о нас.

— Надеюсь, это не так. Мне нравятся эти сплетни.

— Перестань паясничать! Почему ты так уверен, что это не я? Ты должен меня подозревать.

Он покачал головой:

— Это не в твоем стиле — подсылать кого-то сделать за тебя грязную работу.

— Я могла измениться.

— Кестрель, зачем ты пытаешься переубедить меня?

«Потому что я виновата», — хотелось ответить ей.

— Только что ты уверяла меня, что ничего такого не делала, — продолжил Арин, — и я в это верю. Не расскажешь, как твой кинжал попал к императору? И кого он хотел наказать? Только меня… или и тебя тоже?

Кестрель не могла произнести ни слова.

— Я бы сказал, что польщен, — вздохнул Арин, — но императорская лесть мне не очень-то нравится. — Он выпрямился и снова протянул Кестрель кинжал.

— Нет, — отрезала она.

— Клинок ни в чем не виноват.

Горло Кестрель мучительно сжалось от невыносимого чувства вины. Он слишком ей доверял.

— Если попытаешься отдать мне этот кинжал, я выброшу его в реку.

Арин пожал плечами, спрятал клинок в сапог и снова повернулся к Кестрель. Из-за шва, стянувшего кожу, можно было подумать, что он улыбается, хотя губы Арина были сжаты в тонкую прямую линию.

— Уверен, я выгляжу отвратительно, но не будем об этом. Я хочу поговорить о другом. — Он указал на простой шарф на голове, потом на ее черные сапоги. — Кестрель, что ты задумала?

Она совсем забыла о том, как одета.

— Ничего.

Арин приподнял брови.

— Это был вызов. Я поспорила с дочерью сенатора, что сумею выбраться из дворца без сопровождения.

— Придумай что-нибудь получше, Кестрель.

— Я просто устала сидеть взаперти, — пробормотала она.

— В это я вполне могу поверить, но сомневаюсь, что это единственная причина.

Арин, прищурившись, разглядывал ее. Потом провел пальцами по перилам, шагнул ближе к Кестрель, сжал в руке воротник ее морской шинели и потянул в сторону. Казалось, мир вокруг затих и замер.

Арин наклонился к ней. Стежки царапнули щеку. Он уткнулся в шею Кестрель и глубоко вздохнул. По ее телу прокатилась волна тепла. Кестрель представила, как приоткроются его губы, прижимаясь к ее коже. Представила его улыбку. Вообразила, что будет дальше, как поступит, как забудет обо всем. Она точно смотанная в клубок шелковая лента: стоит отпустить кончик, и клубок распутается. Кестрель замерла, погрузившись в мечты.

Арин это почувствовал, в нерешительности поднял голову и посмотрел на Кестрель. Его зрачки расширились. Он разжал пальцы.

— От тебя пахнет мужчиной. — Арин слегка отстранился. — Откуда шинель?

Как ни странно, голос у Кестрель почти не дрожал, когда она ответила:

— Выиграла.

— И кто же стал твоей жертвой на этот раз?

— Моряк. Мы играли в карты. Я замерзла.

— И не стыдно тебе?

— Ни капельки. — Она постаралась говорить твердо. — На самом деле он сам мне ее отдал.

— Вижу, ты неплохо провела время. Сбежала из дворца, отняла у моряка шинель. Но почему же мне кажется, что это далеко не все?

Кестрель пожала плечами:

— Люблю достойных противников. Придворные совсем не умеют играть.

— И на что же вы играли?

— Я уже сказала. На шинель.

— Нет, ты сказала, что ее тебе отдали. Значит, выиграла ты что-то еще. Что именно?

— Ничего. Мы просто так играли.

— Игра без ставок? Это с тобой-то? Ни за что не поверю.

— Почему же? С тобой мы однажды играли на спички.

— Да, верно. — Арин на мгновение прикрыл глаза, и Кестрель увидела тонкую красную царапину на левом веке. В груди у нее заныло.

Потом Арин поднял взгляд. Кестрель никогда не могла устоять перед его серыми глазами. Он улыбнулся, но улыбка была ненастоящей. К тому же из-за заживающей раны она вышла кривой.

— Давай сыграем в «Зуб и жало», Кестрель. Согласна?

Она отвернулась к реке.

— Тебе лучше уехать из столицы.

— М-м, путешествие по штормовому морю в одиночестве. Звучит заманчиво.

Кестрель не ответила.

— Я не хочу уезжать, — продолжил Арин. — Давай сыграем. Всего разок.

И снова Кестрель оказалась между двух огней: поступить так, как хочется, или так, как нужно. С каждым разом делать правильный выбор становилось все сложнее.

— Когда?

— Как только представится возможность.

Разумеется, костяшки для игры под ногами не валялись. Да и Кестрель нужно подготовиться… Хотя она сама не знала зачем. Ведь это же просто игра, верно? Всего одна партия.

— Ладно, — решилась она наконец.

— Победитель получает все.

Кестрель посмотрела на Арина:

— А ставки?

— Правда.

На это Кестрель согласиться не могла. Отказываться тоже было нельзя, потому что Арин бы понял: она скрывает серьезную тайну.

— Что, не слишком заманчиво? — вздохнул он. — Понимаю. Наверное, такие ставки тебе неинтересны. Я угадал, да? Действительно, ведь я-то готов в любую секунду рассказать всю правду. Ты это знаешь и не хочешь играть на то, что можно получить просто так. — Арин смерил ее взглядом. — Кестрель, ты что-то скрываешь, и я хочу это знать. Давай сделаем так: если выиграешь, я выполню любую твою просьбу. Захочешь, чтобы я уехал, — уеду. Попросишь никогда больше с тобой не разговаривать — не буду. Назови любую цену. — Он протянул Кестрель руку. — И дай слово, что выполнишь свою часть уговора, если проиграешь. Поклянись честью валорианки.

Кестрель старалась не смотреть на его протянутую руку и поплотнее закуталась в шинель.

Проиграть — немыслимо. Но если она выиграет… Можно отправить Арина домой. Так будет лучше. Ему опасно оставаться в столице, да и ей станет легче, если он уедет.

— Кестрель. — Арин коснулся ее запястья, потом его пальцы скользнули дальше, под обшлаг рукава. От этого прикосновения сердце забилось быстрее. — В последний раз, — попросил он.

Кестрель разжала пальцы, словно больше не имела над ними власти, и вложила свою руку в его. Внезапно Кестрель показалось, будто в пустую комнату ее сознания разноцветной толпой разом ворвались все желания, которые она так отчаянно и долго старалась не впускать.

— Хорошо, — прошептала она.

Глаза Арина блеснули в темноте. Его ладонь стала горячей.

— Тогда поклянись.

— Валорианка всегда держит слово.

— Идем. — Он потянул Кестрель к переулку, ведущему вниз.

— Сейчас?

— А ты предпочитаешь встретиться во дворце? Даже не знаю, где лучше, в твоих покоях или в моих.

Кестрель выпустила его руку и потерла ладонь, словно пытаясь стереть следы его пальцев. Арин заметил это и изменился в лице.

— Сыграем как-нибудь потом, — произнесла Кестрель и вдруг поняла, что согласилась не только потому, что он — достойный противник, и даже не потому, что хотела спасти его, отправив домой. Несмотря на все убедительные причины, в глубине ее души теплилась предательская надежда на то, что она проиграет. — Потом, — повторила она.

— Нет, сейчас.

— И что, мы будем бродить по улицам, высматривая, не валяется ли где-нибудь набор костяшек?

— Не беспокойся, — усмехнулся Арин. — Я знаю отличное место.

Арин всерьез засомневался, что лихорадка прошла. Казалось, будто он бредит. Происходило что-то непонятное. Он вел Кестрель по узким переулкам. Она не успевала, и он попытался идти медленнее… Но уже через несколько секунд снова прибавил шагу.

Арин с трудом отличал реальность от собственных домыслов. Где правда? Он был уверен, что заметил в глазах Кестрель отвращение, когда она впервые взглянула на него. Но потом Арин получше присмотрелся к ее лицу в свете фонаря и увидел на нем лишь печаль. Или ему показалось? «Ты видишь то, что хочешь видеть», — сказал недавно Тенсен.

Когда Арин сжал в руке воротник ее краденой — подаренной? выигранной? — шинели, между ними как будто пробежала искра. Разве нет? Но потом Кестрель застыла, точно окаменела. Как тогда, на галерее, когда Арин только приехал. Может, он сам все придумал. Или эта искра означала что-то другое.

Арин не соврал, когда сказал, что доверяет ей. Но в этом было нечто болезненное, лишенное здравого смысла. Арин знал, что не должен вот так доверять Кестрель. Это глупо. По правде говоря, он и сам не понимал, чем вызвано такое чувство: у него ведь почти не осталось надежды. В своем упрямом доверии Арин напоминал нищего, который в силу привычки даже засыпает с протянутой рукой.

Арин взглянул на Кестрель. Та опасливо осматривалась, с подозрением глядя на полные нечистот канавы, неровный оранжевый свет факелов в окнах игорных домов, щербатые ступеньки, покрытые опасной коркой льда.

Кестрель поймала его взгляд и невольно поправила шарф на голове, словно пытаясь скрыть лицо от чужака. Как будто Арин еще не знал, кто она такая, и есть шанс обмануть его, спрятавшись за непривычным нарядом.

О, это платье! Арин застыл на месте. В одежде служанки Кестрель выглядела совсем иначе. Сияющие локоны спрятаны, лицо открыто, на лбу нет этой проклятой золотой метки.

Арина вдруг охватил странный задор. Голова приятно закружилась. Легкие распирало от восторга. У него родилась странная идея, фантазия, безумный плод воображения. Арин представил, что Кестрель и есть тот самый Мотылек, шпион Тенсена. О да, как же иначе! Это все объясняло!

Пораженный своей способностью к самообману Арин продолжил сочинять свою сказку. Намеки Тенсена на то, что Мотылек — это Риша, были пустой болтовней. Министр не сказал ничего определенного. А Кестрель и впрямь может передавать ему ценные сведения, верно? Ее обожает двор. Она дочь генерала. Приближенная императора. Невеста принца. Если бы Кестрель действительно оказалась осведомителем Тенсена, он ни за что бы не рассказал Арину.

Все сходится. Даже ее теперешний вид становится понятным. Одежда служанки. Шинель с чужого плеча. Глаза, полные тайн. Да, Кестрель отлично подошла бы на роль шпиона. И если еще вспомнить испорченное платье, о котором говорила Делия: порванные швы, рвота на рукаве, испачканный подол.

Разве Кестрель не согласилась бы на риск? Но ради чего? Ради Гэррана? Ради Арина?

О боги безумия и лжи! Арин совсем свихнулся. Он громко рассмеялся.

— И что же случилось, — спросил император, — раз вы так спешите вернуться в Гэрран?

— Меня зовет долг перед вашим императорским величеством, — ответил Арин.

— Как красиво он это сказал, — усмехнулся император, обращаясь к придворным.

В зале зашептались, пряча ухмылки, отчего они стали только заметнее. Теперь никто бы всерьез не мог назвать губернатора Гэррана красивым.

Риша стояла на другом конце зала, спокойная и печальная. Арин поймал взгляд восточной принцессы.

— Даже не знаю, как быть с вашей просьбой, — продолжил император. — Надеюсь, вас никто… не обидел?

Арин улыбнулся, повернувшись к нему раненой щекой:

— Вовсе нет.

По толпе придворных пробежал восторженный шепот. Все происходящее напоминало пьесу. Изуродованное лицо. Насмешливые слова императора. Равнодушие придворных, которые делают вид, будто ничего не случилось.

— А если мне хочется, чтобы вы остались при дворе? — произнес император.

Арин шагнул вперед, ближе к свету. Ему казалось, что он видит себя со стороны. Арин не спал с тех пор, как расстался с Кестрель поздним вечером, но голова была совершенно ясная. Пылинки, повисшие в воздухе, заблестели в утреннем свете. Солнце ярко осветило рану на лице и его потрепанную одежду. Луч скользнул по кинжалу на поясе, висевшему без ножен. Арин сжимал рукоять так, что рубиновую печать никто не видел. Короткая гарда, явно рассчитанная на руку поменьше, была изогнута, как у традиционных валорианских кинжалов. Все выдавало валорианское оружие.

Придворные зашептались:

— Его лицо!

— Кто это сделал?

— Какой клинок!

— Чей же это?

— Явно женский. Где он его взял?

— Украл, наверное.

— А может, подарок?

Даже не разбирая слов, Арин прекрасно знал, что они обсуждают.

— Ваше гостеприимство безгранично, — произнес губернатор Гэррана.

Император улыбнулся, но его глаза не мигая смотрели на пальцы Арина, сжавшие рукоять кинжала. Прекрасно! Арин много размышлял и понял, что император, должно быть, очень дорожит помолвкой между своим сыном и дочерью прославленного военачальника. Этот брак сделает генерала Траяна членом семьи… и обеспечит императору поддержку армии.

Но правителю мешали назойливые слухи. Даже чеканка новой монеты не заставила людей замолчать. Арин впервые подумал о всех этих сплетнях с холодным безразличием постороннего и понял, что может извлечь из них выгоду. Он поставил на то, что, если открыть рукоять, все заметят рубиновую печать Кестрель и узнают этот клинок. Придворные ахнут. Арин мог добавить слухам правдоподобия.

Валорианцы никогда не снимали с себя оружие, разве что во время мытья и перед сном. Неважно, украл он кинжал или получил в подарок. Придворные все равно задумаются, в каких отношениях находилась парочка, если Арин сумел забрать клинок Кестрель.

— Я бы очень хотел остаться, — заверил императора Арин, — но, раз уж мне поручено управлять вашими землями, я должен вернуться и выполнять свой долг наилучшим образом.

— А вы, я вижу, серьезно настроены, молодой человек.

— Да. — Арин немного сдвинул пальцы, обхватившие рукоять. Он еще не открыл печать, но дал понять, что готов это сделать.

Императору жест не понравился. Кестрель тоже вряд ли осталась бы в восторге, будь она здесь. Да и Тенсен, который снова ушел в свою обожаемую картинную галерею чуть ли не на рассвете и, наверное, до сих пор бродил там, точно не одобрил бы идею Арина. Шантажировать императора? В присутствии всего двора?

Кинжал попал к Арину случайно. Арин вообще должен был умереть или остаться изуродованным до неузнаваемости. Возможно, и то, и другое сразу. Напомнить императору о его промахе было приятно. Еще приятнее — припугнуть ведь ему придется объяснять придворным, почему кинжал, принадлежавший невесте его сына, висит на поясе у Арина.

— Так вы позволите мне уехать? — спросил он.

— Мой дорогой губернатор, что за вопрос! Нам будет вас не хватать, но, разумеется, мы не станем удерживать вас силой.

Арин уже решил, что император так и не скажет ничего о темно-красной ране у него на лице. Но тот вдруг добавил:

— Какие аккуратные стежки.

После чего Арина отпустили.

Молодые придворные делали воздушных змеев для городских сирот. Деревянную основу обклеивали черным вощеным пергаментом, а сверху золотой краской рисовали глаза и перья хищных птиц. Принц и его невеста должны были отправиться с визитом в приют в первый день весны.

Кестрель сидела в просторном солариуме — его пристроили к дворцу после завоевания Гэррана, словно вместе с землями император присвоил и его культуру — и клеила бумажную цепочку, чтобы закрепить на хвосте змея. Юноши и девушки за другими столами тихо переговаривались. Кестрель сидела одна. Пальцы двигались быстро и ловко, однако ей казалось, будто ими кто-то управляет, а сама она — всего лишь тряпичная кукла, наподобие той, что видела у девочки на рынке.

Кестрель представила, как пойдет навестить сирот, как будет говорить, что их родители с честью пали во славу империи. Потом она подумала о корабле, который прямо сейчас уходил все дальше и дальше.

Пальцы Кестрель замерли. Горло сжалось. Она взяла новый набор красок и начала разрисовывать змеев зелеными, голубыми и розовыми узорами. Послышался шелест шелков, и на соседний стул кто-то присел.

— Как красиво, — улыбнулась Марис. — Но как-то не по-военному.

Кестрель окунула кисть в воду, со звоном поболтала ее в баночке и взяла фиолетовую краску.

— Это же дети, а не солдаты.

— О, вы правы! Так выходит гораздо веселее! Давайте-ка я помогу.

Кестрель покосилась на нее, но Марис молча принялась рисовать. Ярко и безвкусно раскрасив двух змеев, которые теперь больше напоминали бабочек, дочь главы сената вдруг сказала:

— У вашей подруги такой очаровательный брат. Расскажите мне о нем. Он занят?

Кестрель оторвала кисть от бумаги. Краска капнула на рукав.

— Что?

— Лорд Ронан. Ну не чудесно ли, что завоевание Гэррана расширило круг титулованных молодых людей! Столько новых земель, а император их так славно поделил десять лет назад и раздал вместе с титулами. Жаль, теперь этих территорий уже нет. Но лорд, конечно, останется лордом. А уж он-то вполне заслуживает титула! Буквально на днях я ходила на городские бои и видела Ронана…

— Нет. Это невозможно.

Марис сверкнула глазами:

— Он вам не принадлежит.

— Я не это имела в виду.

— Вы и так будете императрицей, разве вам мало? А я должна выйти замуж. Мне уже почти двадцать. — Марис понизила голос. — Не хочу на войну.

— Я только хотела сказать, что вы, наверное, обознались. — Кестрель старалась говорить ровно, но уже сама не верила собственным словам. — Ронан уехал из столицы. Они с Джесс и родителями сейчас на юге.

— Это не так, уверяю вас.

— Они уехали. — Кестрель едва шевелила губами. — Поправить здоровье Джесс.

Марис изменилась в лице. Выражение озадаченности сменилось любопытством и осознанием, а потом — сочувствием. У Кестрель внутри все сжалось.

— Леди Кестрель, — сказала Марис, — вы ошибаетесь. А я-то думала, почему их семейства не видно при дворе, хотя Джесс и Ронан часто бывают на приемах в городе. Я не раз их видела там. Они никуда не уезжали после бала в честь вашей помолвки.

На шестые сутки пути морская болезнь отступила. Вечером облака разошлись, в небе зажглись похожие на снежинки звезды. Корабль дрейфовал.

Арин стоял на палубе, держа в руках кинжал Кестрель. Он все-таки решил взять клинок с собой. Это оружие, омытое его кровью, принадлежало теперь Арину. По крайней мере, так ему тогда показалось. Арин убрал кинжал в ножны, запрокинул голову и уставился на широкую звездную полосу — словно кто-то размазал блестки по небесному своду.

Сарсин показалась ему ужасно усталой. Арин навестил кузину, когда остановился в Гэрране по пути из столицы, и испугался, увидев ее бледное лицо и синяки под глазами. Сарсин лишь усмехнулась:

— Все дело в еде.

— А что случилось?

— Продуктов не хватает, — вздохнула Сарсин и добавила, что устала не она одна, а весь народ.

— Все изменится, — пообещал Арин и объяснил, как спасти урожай хлебного ореха.

Кузина прикоснулась к тыльной стороне его руки в знак благодарности, а потом внимательно посмотрела на него блестящими глазами.

— Что же они с тобой сделали, — проговорила она.

— Ерунда, царапина.

Но Сарсин заплакала, и от этого Арину стало еще хуже. Он молча смотрел, как она вытирает слезы, и не знал, что делать. Уже потом Сарсин попросила:

— А теперь расскажи мне все.

И он рассказал о Кестрель. Арин перевел взгляд на черное зеркало моря и вспомнил произошедшие события. Они сидели в библиотеке, а не в гостиной, где до сих пор стояло фортепиано Кестрель. Но, даже не видя инструмента, Арин ощущал его присутствие. И хотя ему очень хотелось избавиться от этого чувства, большое и блестящее фортепиано упрямо напоминало о себе.

Сарсин слушала молча, а когда он закончил, нахмурилась:

— Как-то не похоже на нее.

Арин ответил холодным взглядом.

— Тебе, конечно, виднее, — исправилась кузина.

Он покачал головой:

— Я лгал себе.

Похоже, Арин заблуждался очень долго. В последний раз он оказался прав, когда заподозрил обман в щедром предложении императора заключить мир. Арин знал: в тот день его армия бы проиграла. Валорианцы уже пробили городскую стену. Но гэррани не сдались бы, сражались насмерть и перебили бы всех, кого смогли. А мирный договор подарил императору бескровную победу: он сохранил солдат, но все так же мог вытягивать ресурсы из Гэррана.

«Выбор за тобой», — сказала ему дочь генерала в тот день.

Тогда шел снег. Снежинки запутались в ресницах Кестрель. Арин думал, что бы произошло, если бы он протянул руку и смахнул их. Арин представлял, как снежинки тают на кончиках его пальцев. Теперь ему стало стыдно за такие мысли.

Корабль давно затих, на палубе было пусто, но Арин не спешил в каюту. Картины, которые проносились у него перед глазами, очень напоминали сны. Будто между сном, мечтой и ложью нет разницы.

Арин вздрогнул, когда за бортом плеснула хвостом рыба. Он не знал, сколько простоял здесь. Звезды на небе успели сместиться. Замерзший и усталый, Арин пошел в каюту.

Тюрьма оказалась не так уж плоха. В крохотное окошко Арин видел небо.

Он пытался объяснить, кто он такой, когда его вытащили из лодки. Гэрранский язык напоминал дакранский. Казалось, их разделяет лишь тонкое стекло. Но схватившие его люди смотрели на Арина с такой же досадой, как он на них. Черные глаза незнакомцев были подведены цветами закатного неба. И мужчины, и женщины носили короткие стрижки и примерно одинаковую одежду: свободные белые штаны и рубашки. Начался очередной внезапный ливень, и мокрые одеяния прилипли к подтянутым, мускулистым телам.

У Арина отобрали кинжал Кестрель. При виде валорианского клинка дакраны посуровели. Одна женщина задала ему вопрос.

— Да вы посмотрите на меня, — сказал Арин. — Какой же я валорианец?

Не могут же они не видеть, что у него темные волосы и серые глаза! Всем известно, что гэррани десять лет находились в рабстве у их врагов. Но дакраны поняли только последнее слово. Повисшее в воздухе напряжение лишь усилилось.

— Прошу вас, — добавил тогда Арин. — Мне нужно поговорить с вашей королевой.

На этот раз его все-таки поняли. Но внезапно все накинулись на Арина, заломили ему руки, связали запястья и увели.

Оказавшись в темнице, Арин провел рукой перед глазами, заслоняя прямоугольник неба в окне. Закрыл, открыл, снова закрыл, потом окончательно убрал руку. Стены в комнате, где проходили в детстве занятия Арина, были небесно-голубого цвета. Он вспомнил, как отец иногда приходил к нему на логику, отпускал учителя и продолжал урок сам.

Приятное воспоминание ненадолго развлекло губернатора Гэррана. А когда оно ускользнуло, Арин понял, что ему страшно. Чужестранец, вооруженный валорианским кинжалом и требующий встречи с королевой? Как же глупо! Впрочем, Арину хватило ума, чтобы понять, что ждет его, когда дверь темницы откроется.

Арин потер выпуклый шрам на щеке. К боли он привык. Благодаря валорианцам он прекрасно знал, как легко может подвести собственное слабое тело. Когда Арин еще был рабом в каменоломне, Плут пытался научить его этой простой истине. Так будет лучше для него же, настаивал старший товарищ. Арин должен научиться терпеть боль. Поэтому Плут порезал ему руку острым камешком. Арин вскрикнул при виде крови и начал вырываться.

— Не надо! — попросил он. — Пожалуйста.

— Ладно, ладно, — вздохнул Плут и отпустил его. — Мне тоже это неприятно. Что тут скажешь? Я слишком тебя люблю.

И Арин, бывший тогда двенадцатилетним мальчишкой, покраснел от стыда и благодарности.

Теперь Арину оставалось лишь ждать, чем закончится его пребывание в темнице с крохотным окошком. Перспективы в основном были мрачные. Он не знал, сможет ли вынести пытку.

Арин вспомнил, как изложил свой план Тенсену. Отправиться на восток. Заручиться поддержкой королевы. Все просто. В то мгновение его голос звучал почти беспечно. На самом деле Арину очень хотелось уехать. Он в отчаянии спешил покинуть столицу, сбежать от Кестрель.

Как теперь доверять собственной интуиции, когда он в который уже раз совершает такую серьезную ошибку? Арин должен был понять, что отправиться на восток — не лучшая идея. Он поклялся себе, что теперь станет сомневаться во всем, как бы ни хотелось во что-то поверить.

В коридоре раздались шаги. Кто-то приближался к двери камеры, и не один.

«Логика — это игра, — вспомнил Арин слова отца. — Посмотрим, умеешь ли ты в нее играть».

Окно в темнице. Любой узник будет невольно тянуться к нему, как мотылек к огоньку. Арин не был исключением. И тот, кто сейчас войдет, думает, что застанет пленника возле окна.

Арин отошел в сторону. Когда дверь открылась, Арин набросился на входящего: ударил его, обхватил оглушенного человека за горло и прижал к себе. Стражник что-то закричал на своем языке.

— Отпусти меня, — потребовал Арин, хотя именно он сейчас крепко держал заложника. — Помоги мне выбраться.

Дакран начал хрипеть. Он царапал руки Арина, попытался вцепиться в лицо. Потом снова что-то крикнул, и только тогда Арин вспомнил, что стражник пришел не один. И сейчас его сообщник стоял в дверном проеме.

Наверное, стражник, которого он душил, умолял своего товарища о помощи. Но второй дакран даже не пошевелился. Арин всмотрелся в его силуэт, пытаясь понять, почему тот не спешит лезть в драку и не пытается успокоить опасного узника.

Наконец молчаливый дакран сделал шаг вперед. Свет упал на его лицо, и Арин невольно сильнее сжал руку, которой обхватил горло стражника.

Лицо человека, стоявшего в дверях, напоминало череп. У него не хватало кончика носа, и ноздри были неестественно широкими. На верхней губе красовался шрам — вероятно, ее задели ножом, когда отрезали нос. На месте ушей остались лишь дырки.

— Ты, — сказал дакран Арину по-гэррански, — я тебя помню.

Они встретились за день до того, как Кестрель купила Арина. Раб с востока, который пытался сбежать. «Император за все ответит», — пообещал он тогда Арину.

— Я вижу, жизнь и на тебе оставила след, — сказал дакран, по-прежнему стоя в дверях. — Но со мной тебе пока не сравниться.

— Кто ты?

— Твой переводчик. Может, отпустишь его? — Он кивнул в сторону стражника, который уже потерял сознание.

— И что сделают со мной, если я его отпущу?

— Не могу сказать, но если не послушаешь — точно ничего хорошего. Ну-ну, парень. Думаешь, королева прислала бы к тебе переводчика, если бы собиралась убить?

Арин выпустил стражника, и тот повалился на пол.

— Вот и молодец, — похвалил изуродованный и поднял руку.

Арин подумал, что он хочет коснуться шрама или приложить ладонь к его щеке, как делали гэррани в знак приветствия. Вообще-то, такой жест допускался только между близкими людьми, но Арин решил, что не станет пока возражать.

На пальце у дакрана было крупное кольцо, и оказалось, что тянулся он вовсе не к лицу, а к шее. Кольцо укололо Арина. Маленькая иголочка проникла под кожу и впрыснула что-то в кровь. Тело вдруг стало тяжелым, как свинец. Темнота подкралась к Арину, широко раскрыла пасть и проглотила его целиком.

Генерал отказывался от лекарств.

— Что лекарство, что яд, — заявил он.

Чашу держал доктор, но Кестрель приняла обвинение на свой счет.

— Выпей, никто не станет тебя травить, — принялась уговаривать она.

— Он не об этом говорит, — заметил Верекс.

Все повернулись к нему, включая императора, который посмотрел на него так же, как тогда, на крепостной стене, когда принц попытался утешить Кестрель. Однако лицо императорского врача выражало глубокое уважение к Верексу. Генерал лишь взглянул на него, прищурившись, и откинулся на окровавленные простыни. Кестрель ни за что не смогла бы угадать его чувства.

— То, что лечит, может и навредить. Разница только в дозе, — объяснил Верекс. — И даже при правильно рассчитанном количестве могут появиться побочные эффекты, которые генералу не понравятся.

— Это обычное средство от инфекции, — возразил врач. — И еще оно поможет уснуть.

— Вот именно, — сказал отец Кестрель. Он смотрел на чашку с лекарством с такой ненавистью, что всем было ясно, что произойдет, если врач подойдет ближе.

— Мне надо промыть рану.

— Для этого спать не обязательно.

— Прошу тебя, отец! — воскликнула Кестрель, но тот не обратил на нее внимания.

— Мой старый друг, — обратился к нему император, — ты уже тысячу раз доказал свою доблесть. Сейчас не время упрямиться.

— Можно влить силой, — предложил Верекс. Все посмотрели на него в ужасе.

— Выпей, — велел император генералу Траяну. — Я тебе приказываю.

Отец Кестрель тяжело вздохнул.

— Ненавижу, когда у врага численное превосходство, — произнес он и выпил лекарство.

Веки генерала отяжелели. Он посмотрел на Кестрель. Хотел ли отец сказать что-то или просто взглянуть на нее? Увидел ли он, что хотел? Кестрель задержала дыхание в ожидании слова, хотя бы жеста.

Генерал закрыл глаза. Его лицо расслабилось, и он уснул. Кестрель вдруг поняла, что ни разу не видела, как спит ее отец. Почему-то именно эта мысль стала последней каплей. Кестрель заплакала.

— Все не так уж страшно, — ласково приободрил ее император, хотя врач и Верекс, судя по выражениям их лиц, не могли с ним согласиться. — Ну же, не надо слез. — Он протянул невестке платок.

Верекс отвернулся. Когда император ушел, лекарь обратился к Кестрель:

— Вам бы тоже уйти, госпожа.

— Нет.

Врач промолчал, пытаясь скрыть нетерпение и недовольство.

— Я не упаду в обморок, — добавила Кестрель, хотя сама не до конца себе верила.

— Я бы остался с тобой, если ты не против, — предложил Верекс.

Он произнес это неуверенно, но именно его слова решили дело. Лекарь принялся за работу. Пока он промывал рану, Верекс занимал Кестрель разговором. Он объяснил, для чего нужны различные инструменты, рассказал про обеззараживающий раствор.

— Раны живота довольно опасны, — сказал принц, — но у твоего отца не задеты внутренности.

— Откуда ты знаешь?

— Иначе он был бы уже мертв, — ответил за Верекса доктор.

Это оказался длинный, глубокий порез. В глубине его виднелась розовая плоть и желтоватый жир. Врач обработал рану какой-то жидкостью, она зашипела, попав на кожу. Кровотечение возобновилось.

У Кестрель закружилась голова. Наверное, она все же упадет в обморок. Но потом Кестрель взглянула в лицо спящего отца. Кто будет оберегать его во сне, если ее не будет рядом? Кестрель заставила себя не закрывать глаза и твердо стоять на ногах.

— Такую глубокую рану не зашить, — пробормотал врач.

— Он сейчас заполнит порез влажной стерильной марлей, — пояснил Верекс. — Заживать будет медленно, изнутри. — Голос принца звучал спокойно и уверенно. Он сумел обратить пугающие слова врача в нечто обнадеживающее. — На самом деле так проще всего избежать заражения. Рану можно будет промывать ежедневно.

Лекарь недовольно покосился на Верекса:

— Если честно, я бы предпочел обойтись без ваших комментариев.

Но принц понимал, что Кестрель нужно слышать эти слова.

Когда врач закончил работу, вычистив рану и заполнив ее полосками марли, Кестрель подумала, что отец выглядит совсем непривычно. Его лицо, которое всегда казалось высеченным из мрамора, теперь смягчилось. Морщинки, веером расходившиеся из уголков глаз, напоминали тонкие белые шрамы. В темно-русых волосах еще не пробивалась седина. Отец был таким молодым, когда родилась Кестрель. Он и теперь еще не состарился, но в это мгновение отчего-то показался ей древним стариком.

Врач ушел, пообещав заглянуть позже. Верекс принес стул, чтобы Кестрель могла сесть возле постели отца. Потом к принцу вернулась его всегдашняя неловкость. Он ссутулился и спросил, не остаться ли ему. Кестрель покачала головой:

— Но… спасибо тебе. Ты мне очень помог.

Верекс удивленно улыбнулся. Кестрель подумала, что его, наверное, нечасто благодарят.

И вот она осталась наедине с отцом. Тот дышал медленно и ровно. Его рука лежала на кровати ладонью вверх, пальцы были слегка согнуты. Кестрель не помнила, когда в последний раз держала его за руку. Наверное, в глубоком детстве? Она помедлила, потом накрыла ладонь отца своей. Другой рукой Кестрель согнула его расслабленные пальцы и сплела их руки.

Арин очнулся, когда его подняли и неаккуратно уложили на что-то жесткое, — при этом он стукнулся головой. Мир был похож на беспорядочно рассыпанный калейдоскоп: небо, камни, вода. Потом зрение вернулось, и Арин понял, что лежит на каменном причале. Человек с изуродованным лицом вышел из узкой лодки, которую привязал к причалу. Он что-то пробормотал себе под нос.

— Что ты сказал? — прохрипел Арин дакрану.

Тот сел на корточки и отвесил Арину несколько легких пощечин, приводя своего пленника в чувство.

— Мне нужна тачка.

Куда бы они ни направлялись, Арин предпочитал идти сам.

— Меня неправильно поняли.

— Чужестранцам запрещено проникать в нашу страну. Ты нарушил закон и должен заплатить за это.

— Просто позвольте мне объяснить…

— Ох уж эти объяснения! У всех свои причины. Мне плевать, чем руководствовался ты.

Дакран уставился на Арина. Веки и глазные яблоки у переводчика были целы, увечья коснулись лишь носа и ушей, но долго смотреть ему в глаза почему-то было очень трудно. Арин вспомнил день в Гэрране, когда он впервые увидел этого человека. Вспомнил, как беглеца тащили по дороге, на строительстве которой работал Арин. Блеснул валорианский кинжал. Арин закричал, осыпая надсмотрщиков проклятиями, и его тут же скрутили. Вот лицо восточного раба еще целое, а в следующую секунду — уже нет.

— Ты все-таки сбежал, — сказал Арин. — Смог освободиться.

Дакран выпрямился и посмотрел на него сверху вниз:

— Думаешь, ты как-то помог мне в тот день?

— Нет.

— Вот и хорошо. Потому что мне кажется, что тебе нравились оковы, маленький глупый гэррани. Иначе ты боролся бы до конца и сейчас выглядел бы не лучше меня.

Переводчик наклонился и схватил веревку, стянувшую грудь Арина. Тот понял, что его сейчас поволокут.

— Я пойду сам.

— Ладно.

Арин не ожидал, что дакран так легко согласится. Но потом тот вытащил кинжал Кестрель из сумки, висевшей на плече, разрезал веревки у Арина на лодыжках и уставился на него с усмешкой. И тогда Арин понял, что не чувствует ступни. Встать будет непросто. Идти самому — не самая лучшая идея.

Запястья Арина были перемотаны спереди, а руки привязаны к торсу. Он счел это знаком уважения. В конце концов, Арин ведь сумел взять в заложники стражника в тюрьме.

Дакран по-прежнему смотрел на своего пленника с ухмылкой. Арин кое-как согнул колени, встал на ноги и едва не упал. Ступни покалывало, будто в них вонзились тысячи игл. Арин пошатнулся, снова заметил кинжал Кестрель в руках переводчика и вдруг разозлился на дочь генерала, как будто это она усыпила его с помощью ядовитого кольца, связала, а потом заставила идти непонятно куда на затекших, непослушных ногах.

Арин изо всех сил сжал зубы и шагнул вперед. Дакран произнес что-то на своем языке.

— Что? — переспросил Арин и, покачиваясь, сделал еще один шаг. Он согнул руки в локтях, поднимая связанные запястья повыше — так легче было держать равновесие. Арин попытался пошевелить пальцами. — Что ты сказал?

— Ничего.

— Переведи для меня.

— Хочешь узнать? Выучи язык. — Дакран как будто даже смутился. Он открыл сумку, чтобы убрать кинжал.

Арин решил не упускать возможность и изо всех сил ударил переводчика плечом. Оба повалились на причал. Клинок со звоном упал на камень. Дакран попытался спихнуть с себя Арина, но тот ударил его коленом в живот, откатился в сторону и схватил кинжал.

Только спустя время Арин понял, как ему повезло. Но в то мгновение он не думал ни о чем. Кинжал был у него в руках. Острое лезвие легко разрезало веревки на запястьях.

Дакран застонал, держась за живот. Арин навис над ним. Он сам не помнил, как поднялся на ноги, как сорвал веревки, опутавшие торс. Они кучей валялись на причале. Арин уставился на веревки, а потом перевел взгляд на дакрана. Тот смотрел мимо Арина, поверх его плеча.

Арин обернулся. Лишь сейчас он осознал, где находится: это оказался большой остров посередине реки. Причал представлял собой обширную площадь, окруженную зубчатыми стенами из полупрозрачного камня. Дорога от берега вела вверх, к замку с остроконечными крышами и блестящими, как стекло, стенами.

Но дакран смотрел не на причал, не на дорогу и не на замок, а на одетых в белое стражников, которые навели на Арина заряженные арбалеты. Тот поник, признавая поражение.

— Вот и хорошо, — сказал дакран, встал и протянул руку к кинжалу.

Арин понял, что не хочет расставаться с клинком Кестрель. Это бесило. Дакран забрал кинжал.

— Хорошо.

— Ну что ты повторяешь? Я слышал, — пробормотал Арин.

Начался дождь. Дакран посмотрел на Арина сквозь серую пелену:

— Нет. Я перевел то, что сказал раньше, когда ты сумел подняться.

— Больше не произноси это имя, — прошептал Арину человек с изуродованным лицом.

Королева резким голосом задала дакрану вопрос. Он отвечал долго и подробно, периодически останавливаясь, словно подбирая слова.

Дождь, похоже, закончился. Сквозь остроконечную полупрозрачную крышу засветило солнце. Преломленный свет проник в зал. Арин следил за тем, как менялось лицо королевы, пока говорил ее брат. Она сощурила черные глаза, обведенные разноцветными тенями, и велела замолчать.

— Теперь я буду переводить, — сказал Арину его дакранский знакомый. — А тебе остается лишь надеяться, что я не совру.

И он передал слова королевы.

— Ты нарушил три наших закона. — Переводчик сделал паузу и показал Арину четыре пальца. — Тебя оставили в живых лишь для того, чтобы ты мог удовлетворить наше любопытство.

— У меня к вам предложение, — начал Арин.

— Нет уж, — покачал головой брат королевы. — Начать нужно не с этого. Мы даже твоего имени не знаем.

Арин представился.

— Губернатор — это валорианский чиновник, — произнесла королева. — Ты валорианец.

Слышать это было мучительно.

— Тебе не отвертеться, — продолжила правительница востока. — Мы о тебе слышали. Арин Гэрранский, который осмелился укусить хозяев за пятку, снова присмирел и сел на цепь. Разве ты не принес императору клятву верности?

— И сейчас я ее нарушаю.

— Легко же ты отказываешься от своих обещаний!

— Разве вы не поступили бы так же ради своего народа?

— Это я переводить не стану, — сказал брат королевы. — Это оскорбление. Я смотрю, у тебя совсем нет чувства самосохранения?

Королева нетерпеливо перебила их. Она хотела знать, почему губернатор Гэррана явился в Дакру, вооруженный валорианским кинжалом.

— Это напоминание, — объяснил Арин.

— О чем?

— О том, что я презираю.

Королева на минуту задумалась. Лицо у нее было более вытянутое, чем у Риши, но в остальном она очень напоминала младшую сестру. Арин невольно вспомнил о принцессе и снова испытал прилив благодарного восхищения, как в первый раз, когда Тенсен только дал ему понять, что Риша и есть Мотылек. Арин обратился к королеве:

— Я знаю, что ваш народ страдает. Я также понимаю, что моя страна слишком мала и не сможет противостоять империи в одиночку. Если бы мне позволили выбирать между востоком и империей, я бы выбрал вас. Позвольте нам стать вашими союзниками.

Королева склонила голову набок:

— И что же Гэрран может нам предложить?

— Мы будем сражаться на вашей стороне.

— А взамен мы, конечно, должны будем защищать ваш чудесный полуостров. Как ты верно заметил, Гэрран — небольшая страна. Ваши солдаты ничего не изменят. И потом, неужели ты хочешь, чтобы твои люди стали пушечным мясом? Даже если так, как мы будем сотрудничать? Наши народы говорят на разных языках.

— Мы выучим дакранский.

Королева недоверчиво приподняла бровь.

— Я вам докажу, — пообещал Арин.

— Что ж, попытайся.

— Хорошо. — Гэрранский губернатор произнес единственное дакранское слово, которое знал. То самое, что брат королевы сказал ему на причале. На лице королевы отразилось удивление, но она не улыбнулась. Услышав следующие слова, Арин подумал, что, наверное, только что оскорбил ее еще сильнее.

— А теперь перейдем к твоему наказанию, — сказала королева.

— Мне нужна твоя помощь, — сказал генерал Траян.

Весна давно началась. Кестрель пропустила большую часть празднований по поводу окончания зимы, поскольку все время сидела с отцом. Она согласилась сходить лишь в приют. Но дети с недоверием смотрели на ее ярко раскрашенных змеев.

— Они неправильного цвета, — пожаловалась одна маленькая девочка. — Я хочу черный.

После визита Верекс перебрал оставшиеся подарки.

— Можно я оставлю себе вот этого? — Он поднял розово-зеленого змея. — Он мне больше всех нравится.

Кестрель тогда только улыбнулась. Теперь она с опаской посмотрела на отца, ожидая продолжения.

— Я хочу, чтобы ты прошлась по столичным бойцовским клубам, — попросил он, — и завербовала для меня новых солдат.

Кестрель резко отодвинула стул от кровати, отчего он громко скрипнул, и принялась теребить вышитый рукав. Кестрель представила, будто разочарование, которое она испытала, — это нить. Его можно завязать в узелок или превратить в тугие стежки. За все то время, что Кестрель провела у постели отца, он еще ни разу ни о чем ее не просил. На что она надеялась?

Может, что генерал захочет стакан воды. Или поинтересуется, куда делся подаренный им кинжал. Он не мог не заметить, что теперь его дочь носит другое оружие. Вычурный подарок императора ярко сверкал у нее на поясе.

Кестрель могла бы рассказать отцу многое, но только если тот сам попросит. Однако вместо этого она произнесла то, что легко было сказать. Злые, привычные слова:

— Я не стану заниматься делами армии.

— Кестрель!

— Посмотри, что с тобой стало.

— Я поправлюсь.

— А в следующий раз? Ты снова полезешь в бой, и однажды тебя убьют. А мне останется лишь поставить на стол пустую тарелку для твоего призрака.

— Призраков не бывает.

— Значит, у меня не останется ничего.

— Нам нужны новые солдаты, — настаивал отец. — Наше войско не справляется.

— Так перестаньте завоевывать новые земли!

— Император не захочет.

— А чего хочешь ты?

— Глупый вопрос, — разозлился генерал.

Как он понял, какие слова ранят ее больнее всего? Неужели все дело в том, что отец знает ее дольше всех на свете? Но нет, время здесь ни при чем, ведь Арин обладал той же способностью. «Я больше тебя не знаю, — бросил он ей. — И знать не желаю».

Если Кестрель согласится пойти в бойцовские клубы и завербует солдат, будет ли она виновна в их смерти? Останется ли на ее руках кровь тех, кого убьют эти новобранцы? А боль и гнев тех, кто потеряет близких, тоже будет на ее совести? Кестрель вспомнила сирот, которые требовали черных воздушных змеев.

— Вот сам и вербуй своих солдат, — решительно произнесла она.

Траян ничего не ответил. Кестрель подошла к двери, но это молчание ее остановило. Даже спиной к отцу она видела его: раненый, прикованный к постели, бледный, исхудавший. Кестрель не помнила его таким усталым. Если она завербует воинов для армии… Может, это спасет отца на поле битвы, продлит ему жизнь еще на год-другой.

Кестрель вздохнула. Не оборачиваясь, она сказала:

— С чего ты вообще взял, что я кого-нибудь смогу уговорить?

— Народ тебя любит.

— Нет, любят тебя. А я всего лишь твоя дочь.

— Ты сбежала из Гэррана. Предупредила нас о восстании. И теперь все наверняка уже знают, как я завоевал восточную равнину.

— Лучше бы сказал, что это твоя собственная идея.

— Я бы ни за что так не сделал.

Кестрель повернулась к отцу, прислонилась спиной к двери и скрестила руки на груди. Она вспомнила о просьбе Тенсена.

— Ты знаком с главным инженером-гидротехником?

— Элинор? — Генерал смотрел на нее, прищурившись. Разговор явно утомил его: он едва переносил боль и тяжело дышал. Будь отец другим человеком, уже попросил бы лекарство. — Мы знакомы.

— Вы вместе воевали на востоке, верно?

Восточные земли, кроме равнины, были пронизаны сетью рек, особенно на юге. Правда, валорианские солдаты ни разу не доходили до города королевы в дельте.

— Да, и в Гэрране. А что?

— Она вроде бы живет в столице. Я подумала… Может, после клубов мне и к ней зайти? Попросить ее присоединиться к войску, когда вы опять отправитесь на восток. Она может вам пригодиться. Ведь понадобится строить плотины, наводить мосты…

— Да. — Если бы генерал не так устал, он бы, наверное, даже улыбнулся. — Элинор была бы нужна. Но император забрал ее к себе, а делиться он не любит. Так что не трать время зря.

Кестрель помедлила и добавила:

— Я пойду в бойцовские клубы, но только при одном условии.

— Ага! — Он откинулся на влажную от пота подушку. — Значит, сделка. И что же от меня требуется?

— Выпей лекарство.

После того как толпа разошлась, Кестрель попросила хозяина проводить их в отдельную комнату. Ронан был членом клуба и мог бы взять это на себя. Однако он просто стоял в стороне, наблюдая, как Кестрель раздает указания. Казалось, его эта картина забавляет и он рад видеть старую подругу. Но на его губах появилась горькая улыбка.

Ронан заказал себе графин холодного вина. Когда они с Кестрель остались вдвоем, он залпом выпил половину.

— Будущая императрица пригласила меня на аудиенцию, — усмехнулся Ронан, разматывая окровавленные полоски льна, которыми были обернуты его руки. — Я польщен.

Он вытянулся на стуле и посмотрел на Кестрель. Губу разбили в поединке. Лохматые волосы взмокли от пота. Некогда красивое лицо покрывали фиолетовые синяки. Ронан провел пальцем по краю бокала, отчего стекло запело.

Когда Кестрель была маленькой, старший брат Джесс ее не замечал. Но однажды вечером — ей тогда было, наверное, лет пятнадцать — родители Ронана пригласили генерала с дочерью на прием. За ужином, когда подали третье блюдо, Кестрель спросила у какого-то сенатора, женился бы он на всех своих любовницах, если бы можно было иметь не одну жену, а несколько. Кестрель вовсе не хотела расстроить чиновника, ей просто стало интересно. Откуда ей было знать, что жена сенатора, которая тоже присутствовала на приеме, даже не слышала о любовницах мужа?

Но Кестрель наказали, отправив в одиночестве в покои Джесс. Ронан стащил со стола десерт и принес ей. Они вместе съели пирожные в сахарной пудре, перемазавшись сладкой белой пылью. Чтобы рассмешить Кестрель, Ронан изобразил реакцию сенатора: надувал щеки и задерживал дыхание, пока его лицо не покраснело. После этого они подружились.

Кестрель очень не хватало Ронана. Даже сейчас, сидя напротив него, она скучала по своему другу. Он выглядел веселым и беспечным, но его глаза оставались серьезными и холодными.

Ронан допил вино в бокале.

— Что тебе нужно, Кестрель?

— Ты сказал Джесс?

Ронан приподнял бровь.

— Сказал ли я Джесс? — Он повертел бокал в руках. — М-м, давай подумаем. Сказал ли я Джесс, что слухи оказались правдой и осенью ты завела любовника…

— Это неправда.

— Действительно. Все началось еще летом, когда ты его купила. Сказал ли я Джесс об этом? Сказал ли я ей, что раб для любовных утех тебе дороже ее брата? О да, конечно! Потом мы сидели вместе и пытались понять, какие ужасы сулил тебе брак со мной, что ты предпочла раба. Может, я еще добавил: «Знаю, знаю, сестренка. Ты тоже ее любила. Но в ту ночь на балу, когда ты выпила отравленное вино, Кестрель не было в зале. Ее не было рядом, когда ты давилась рвотой и задыхалась, а я спрятал тебя за занавеской, пока рабы-мятежники убивали наших друзей. Дочери генерала не было рядом, когда я прижимал к себе умирающую сестру. Потому что Кестрель уехала с ним». — Ронан изящно, аккуратно поставил бокал на стол. — Нет, ничего я ей не говорил. Хватит нашей семье одного разбитого сердца.

Кестрель почувствовала привкус сахарной пудры во рту. Воспоминание о тех пирожных потеряло свою сладость.

— Неужели ты расстроилась?

Кестрель знала, что он не ждет от нее ответа, но не смогла промолчать.

— Джесс не отвечает на мои письма. Когда я прихожу навестить ее, слуги говорят, что ее нет дома. Но это неправда. Она сидит в своих покоях и ждет, пока я уйду. Я подумала, может…

— Может, я ей чего-нибудь наговорил? — Ронан сплел пальцы, а потом положил ладони на стол. — А тебе не приходило в голову, что ты сама виновата?

«Я видела его», — прошептала Джесс, когда Кестрель скользнула к ней под покрывало. Но что именно видела подруга?

— А это что такое? — Ронан перегнулся через стол, ухватил уголок бумаги, торчавший из кармана юбки Кестрель, и потянул на себя.

— Ничего. — Она попыталась выхватить листок, но Ронан уже развернул список.

— О-о, я знаю, что это такое. Смотри-ка, даже Карис записалась! Так-так, где у нас тут перо.

— Нет, Ронан. Не надо.

Он поднял листок повыше, чтобы Кестрель не достала, как будто это лишь детская забава, и закружился по комнате в поисках пера.

— Перестань!

Кестрель вцепилась в его руку, попыталась остановить. Ронан пригнулся, вывернулся из ее хватки и засмеялся. В одном из шкафчиков он обнаружил кувшин с вином.

— О, замечательно! Правда, не совсем то, что я искал…

Он заглянул в ящики и издал торжествующий возглас, отыскав перо и чернила.

Кестрель представила, как Ронан отправится на войну. Как он лежит в грязи, истекая кровью. Кестрель готова была расплакаться.

— Пожалуйста, — попросила она, — не подписывай.

Он обмакнул перо, положил бумагу на стол и прижал обеими руками, будто боялся, что листок улетит.

— Я умоляю тебя, — прошептала Кестрель.

Ронан улыбнулся и вписал свое имя.

Когда рана генерала зажила, император подарил ему золотые часы.

Кестрель стояла рядом с отцом на бледно-зеленой лужайке в Весеннем саду. Там расставили мишени для стрельбы из лука, по которым стреляли придворные. В небе клубились белые облака, напоминавшие взбитые сливки. Дул теплый, нежный ветерок. Служанки уже убрали зимнюю одежду Кестрель и достали из шкафов тонкие кружевные платья. Она представила Арина в Гэрране, в саду на крыше его дома. Какие там сейчас распускаются цветы?

Золотые часы издали звон. Генерал Траян приподнял брови:

— Они с боем.

Император посмотрел с довольным видом. Наверное, выражение лица генерала вполне можно было принять за восхищение, но Кестрель заметила, как отец скривил губы.

— Не завидуй, Кестрель, — сказал император. — У тебя скоро день рождения.

Ей исполнится восемнадцать в конце весны — прямо перед свадьбой.

— До него больше двух месяцев.

— Это не так уж много. Траян, я хочу, чтобы ты остался в столице до свадьбы.

Генерал захлопнул крышку часов.

— Мы только что захватили восточную равнину. Если вы не хотите ее потерять…

— Там и без тебя справятся. Ты едва-едва поправился. Нельзя же сразу отправляться на битву. Мертвым ты мне пользы не принесешь. Нет, решено, ты остаешься. Мы вместе отметим день рождения Кестрель. — С видом человека, которому пришла в голову лучшая идея на свете, император добавил: — Я подумал: почему бы ей не сыграть что-нибудь для всего двора?

Раздался глухой стук — чья-то стрела попала в мишень. Генерал промолчал и сжал губы.

— У нее талант к музыке, — продолжил император. — Вся в мать.

Генерал никогда не скрывал своей ненависти к музыке. Он считал позором любовь дочери к инструменту, на котором обычно играли рабы. Хотя иногда Кестрель казалось, что дело не только в этом. Отец видел в музыке соперницу. Он мечтал, чтобы дочь пошла в армию, — та отказалась. Хотел, чтобы она бросила музыку, — снова провал. Игра на фортепиано как будто выражала протест Кестрель… И только сейчас Кестрель подумала, что отцу, возможно, больно видеть ее за инструментом совсем по другой причине.

— Должен признаться, — продолжил император, — мне очень хочется показать всем талант Кестрель. Пусть видят, какая у меня прекрасная невестка. — Он улыбнулся и отошел поговорить с главой сената.

Генерал Траян сжал часы в кулаке. До чего же нелепый подарок, ведь ему нередко приходится устраивать ночные вылазки! Внезапно зазвеневшие часы могут стоить ему жизни.

— Отдай их мне, — предложила Кестрель. — Разобью их о камень.

Генерал едва заметно улыбнулся.

— Когда император вручает тебе подарок, хочешь не хочешь — носи. — Отец покосился на кинжал у Кестрель на талии. — Иногда он делает это специально, чтобы показать, что ты принадлежишь ему.

«Я не принадлежу императору», — хотела возразить Кестрель, но отец уже отошел от нее и медленно зашагал навстречу морскому офицеру.

Раздались аплодисменты: очевидно, кто-то из придворных попал в центр мишени.

— А ты не хочешь пострелять? — Кестрель не заметила, как подошел Верекс.

— Сегодня мне не хочется.

Дул ветер, к тому же отец был здесь. Ей не хотелось опозориться перед ним.

— Пойдем, посмотрим, кто победит.

Принц предложил Кестрель взять его под локоть, и они направились к площадке, где были установлены мишени.

— Ты очень много знаешь о медицине, — сказала Кестрель, пока они шли по лужайке.

Принц пожал плечами.

— Хотел бы ты стать врачом, если бы тебе дали выбор?

Верекс уставился себе под ноги и промолчал. Кестрель не могла понять, обиделся ли он или просто не знал, как ответить. Потом принц вдруг обронил:

— За тобой наблюдает гэрранский министр земледелия.

Кестрель повернулась и увидела, что Тенсен сидит на стульчике под деревом, поставив перед собой трость и положив на нее руки.

— Нет, только сама не смотри, — поспешил предостеречь Верекс. — Надо быть осторожнее.

Она едва не оступилась.

— Не понимаю, о чем ты.

— Ты же знаешь, зачем мой отец держит его при дворе?

Помедлив, Кестрель ответила:

— Чтобы следить за ним.

— И что же подумает император, если увидит, что министр, в свою очередь, наблюдает за тобой?

Кестрель нервно сглотнула. Несмотря на перчатки, ее руки похолодели. Но она попыталась ответить уверенно и беспечно:

— Я же не виновата, что на меня все смотрят.

Верекс покачал головой и обернулся к лучникам.

— Поверь, — сказала Кестрель, — гэрранский министр меня ни капельки не интересует.

Принц покосился на нее с укором:

— Кестрель, я прекрасно знаю, что тебя интересует.

Она попыталась перейти на шутливый тон и сменить тему:

— Раз уж мы заговорили о том, кто за кем следит, может, скажешь мне, какая из моих служанок докладывает тебе?

— А разве что-то изменится? Ты еще не поняла? Они все за тобой следят. Одну подкупил я, а остальных кто? — Верекс наконец повернулся к Кестрель лицом. — Ты спрашивала, мечтал ли я стать врачом. Да, когда-то я очень хотел. Даже книги специальные читал. А потом мой отец сжег их. Кестрель, я знаю, ты думаешь, что хорошо спрятала свое сердце, так что никто его не увидит. — Верекс посмотрел ей прямо в глаза. — А я тебе говорю: лучше прячь свои чувства.

Стрела просвистела над мишенью.

— Верекс, что тебе сказала моя служанка?

— Ничего особенного… Пока что. — Должно быть, он разглядел в глазах Кестрель страх, который она так тщательно скрывала, и смягчился. — Пусть так и остается, хорошо?

Кестрель выдавила широкую улыбку. Верекс вздохнул.

— Идем, — сказал он. — Хочу посмотреть, как стреляет Риша.

Кестрель послушно пошла следом. Она была рада, что решила не участвовать в соревновании. Сейчас у нее слишком дрожали руки.

Риша натянула тетиву. Прямая осанка, правильная позиция. Кестрель не сводила глаз с восточной принцессы. Может, если смотреть на нее так же внимательно, как Верекс, Кестрель сумеет хоть на секунду забыть о пугающем предупреждении принца.

Риша выпустила стрелу, которая плавно взлетела и вонзилась в край мишени. До сих пор ни одна выпущенная ею стрела не попала даже близко к центру. Кестрель удивилась такому отсутствию меткости — у Риши была подозрительно хорошая стойка стрелка. Хотя, возможно, во всем виноват ветер.

Риша снова прицелилась.

— …родится первым? — произнес кто-то рядом с Кестрель. — Маленький принц или принцесса?

Верекс, стоявший рядом, замер. Кестрель осмотрелась. Неподалеку от них сплетничали придворные, бросая взгляды в сторону принца и его невесты. Кестрель прекрасно расслышала, что обсуждали сплетники, но почему-то далеко не сразу поняла, о чем именно они говорили. А когда поняла, то вспыхнула от стыда.

Риша отпустила тетиву. Стрела вонзилась в самый центр мишени.

Когда Арин принялся за изучение дакранского, ему показалось, что он вспоминает нечто давно забытое. Язык восточных земель отчасти напоминал гэрранский. В строении фраз было много общего, и, хотя слова отличались, сходство в их звучании все же чувствовалось. Дакранский давался Арину легко.

А вот сама страна оказалась странной и непривычной. В еде дакранам важнее был цвет, чем вкус. Одежду здесь носили простую, зато красились ярко, причем и женщины, и мужчины. Рошар, например, очень выразительно подводил глаза, будто желал показать: он знает, как сильно это подчеркивает увечья, но ему все равно.

Арину разрешили свободно передвигаться по замку и в пределах города.

— Все знают, кто ты такой, — пожал плечами Рошар. — Зайдешь куда не следует — городские стражники с удовольствием тебя пристрелят.

— А «куда не следует» — это куда?

Рошар предложил Арину выяснить это самостоятельно. Его сестра тем временем держалась в стороне.

Поначалу Арин не покидал замок, решив, что он для королевы — все равно что ракушка для моллюска. Если как следует изучить каждый коридор и нишу во дворце, возможно, Арин сумеет лучше понять эту женщину. Тогда легче будет убедить ее заключить союз с Гэрраном.

Но в головокружительном сочетании полупрозрачных стен с плотным мрамором Арин не нашел ни единой подсказки. Он бесцельно бродил по комнатам. Иногда откуда-то доносилась музыка. На востоке имелся инструмент, похожий на гэрранскую скрипку, только подставка у нее была пониже, а струны натягивались намного туже. Музыка у дакранов выходила намного более ритмичная: смычок двигался резко, было много щипковых нот.

Арин редко видел королеву. Когда они случайно встречались, та проходила мимо с холодным безразличием, и он отчего-то сразу вспоминал, что безоружен. Его родители считали, что постоянно носят оружие лишь варвары. Но Арин успел привыкнуть к кинжалу Кестрель. Без клинка он чувствовал себя неловко… И от этого злился еще больше.

Жители востока ходили вооруженные до зубов, предпочитая небольшие кинжалы и ножи. Арин нигде еще не видел таких крохотных арбалетов. Рошар рассказал, что они уступают западным в дальности, зато бьют точнее и заряжать их намного проще.

Любовь дакранов к миниатюрным вещам трудно было не заметить. На стенах в замке висели миниатюрные картины размером с ладонь. Желоба, куда стекала с крыши вода, украшали крохотные мозаичные изображения стрекоз. На полках в комнатах для курения стояли часы не больше наручных и фарфоровые яйца, внутри которых прятались стеклянные змейки или крохотные механические тигры, щелкающие зубами.

Однажды Арин забрел в какую-то дальнюю комнату и нашел макет замка на пьедестале. Покои внутри модели были выполнены очень подробно. Арин пожалел, что у него нет лупы. Он подцепил ногтем миниатюрный кран, повернул его, и в ванну размером с чайную чашку полилась вода. Арин почувствовал себя огромным, грубым и неуклюжим.

— Мне сообщили, что ты тут, — произнес кто-то у него за спиной. Это оказался Рошар.

Арин закрыл игрушечный кран.

— Вот здесь располагались комнаты моей сестры. — По голосу Рошара было понятно, о какой из сестер идет речь. Он уставился на макет покоев, которые с виду прекрасно подходили для маленькой принцессы. Возле кровати с балдахином стоял сундучок. Арин открыл его. Он ожидал, что Рошар потребует убрать руки, но тот лишь смотрел с любопытством, прищурив черные глаза, напоминавшие глаза стеклянных змеек в фарфоровых яйцах. Арин потянулся указательным пальцем внутрь сундучка и тут же отдернул руку На пальце выступила кровь. Казалось, в кожу только что впились чьи-то крохотные зубки.

Рошар достал сундучок из макета, вытряхнул его содержимое на свою ладонь и показал Арину. Миниатюрное оружие. Мечи размером со спичку. Кинжалы, похожие на острую металлическую стружку. Рошар сжал их в кулаке, а потом высыпал крохотные окровавленные клинки в игрушечную комнату Риши.

— Пойдем отсюда, — сказал он.

Весна заставила мир раскрыться. Тугие бутоны распустились, и наружу вырвалось многообразие красок.

Кестрель никуда не выходила, но это ее не спасало. Мысли, похоже, не меньше растений подчинялись смене времен года, пробиваясь к свету, как упрямые ростки. Какие это были мысли? Что за семена копила Кестрель в себе, пряча от всех и мучаясь чувством вины?

Некоторые воспоминания хотелось рассматривать, подносить к свету, а другие — поскорее бросить, будто обжегшись. Из них вырастали огненные цветы, горевшие от корней до кончиков лепестков, а вокруг чернела трава. Кестрель старалась избегать таких мыслей, но получалось не всегда. Иногда она, наоборот, растворялась в них. И лгала, все время лгала себе.

Кестрель вспоминала фортепиано, оставленное в Гэрране, — дорогой сердцу инструмент, на котором она играла в детстве и который принадлежал ее матери. Хотя у дворцового фортепиано было глубокое, мощное звучание, Кестрель все равно тосковала по старому инструменту. Иногда ей казалось, что пальцы чувствуют его прохладные клавиши.

То фортепиано осталось в поместье Арина. Она хорошо знала этот особняк, бывший ее тюрьмой и ставший почти настоящим домом. Но не лгала ли она себе? Ведь существовало в этом доме место, которое дочь генерала ни разу не видела, верно?

Вот она, правда. Вот он, огненный цветок. Кестрель никогда не ходила в покои Арина. Да, она видела его детские комнаты и однажды даже побывала там вместе с хозяином. Но жил он уже не там. Арин спал, проводил свободное время, мылся, одевался, читал, смотрел из окна в других покоях, которых Кестрель никогда не видела.

Арин жил по другую сторону садика на крыше, в который можно было попасть из ее комнат. Кестрель снова представила, как сжимает в руках ключ, который он отдал. Поворачивает его в замке. Открывает дверь. Что она увидит? Может, в коридоре, что ведет из сада в комнаты, полы выложены плиткой. Во мраке кафель блестит, будто чешуя чудовища из сказки. Кестрель представила, что сейчас ночь. Дом погружен в густую темноту.

Арин не стал бы зажигать много светильников, особенно в пустых комнатах. Это Кестрель привыкла зря тратить масло. Нет, Арин зажег бы всего одну лампу и прикрутил бы фитилек, чтобы огонь был поменьше. Жизнь научила беречь то немногое, что у него осталось. Кестрель пошла бы на свет этого маленького огонька. Где свет — там и Арин.

Иногда он оказывался в спальне. Но у нее не всегда хватало смелости вообразить себе подобное. Сердце болезненно сжималось. Поэтому она занимала себя другими фантазиями. Вот Арин сидит в кресле в гостиной или на корточках у камина, подбрасывая щепки в огонь.

Заканчивалось все одинаково. Кестрель представляла, как Арин, увидев ее, откладывает предметы в сторону: то растопку, то книжку. Он смотрел на нее с удивлением. Не ожидал, что Кестрель придет. Потом он всегда поднимался и подходил к ней.

В ту ночь в столичной таверне Арин честно выиграл возможность узнать правду. И на этот раз он бы воспользовался этой возможностью, потребовал все объяснить. А Кестрель сдержала бы слово. Правда, будто песня, готова была слететь с губ, рвалась из горла, из легких. Но Кестрель от страха не могла произнести ни слова. Однако Арин ждал, желая услышать правду.

Вот оно, то самое мгновение. Все всегда заканчивалось здесь: Кестрель привставала на цыпочки, касалась его губ, и правда превращалась в песню.

Кестрель старалась не оставлять отца одного. Он уже хорошо ходил, но все еще быстро уставал, поэтому она часто приходила в его покои и развлекала игрой в «Пограничье». Другие придворные предпочитали проводить время на улице, под голубым небом, прикрывшись зонтиками от солнца. «Когда в последний раз была такая чудесная весна?» — восклицали они наперебой. Свадьба в первый день лета обещала быть великолепной.

Обычно, играя в «Пограничье», Кестрель с отцом молча передвигали фигурки. Но однажды, через несколько дней после встречи с Джесс, генерал сделал весьма неосторожный ход пехотой, и Кестрель нарушила тишину:

— Зачем ты подставляешь солдат?

Он приподнял брови:

— Ты что, критикуешь мою стратегию?

— Можно было использовать пушки.

Уголки его губ дернулись вверх.

— Я что, сорвал какой-то твой план?

— Я же могу смести твои первые ряды. Прямо сейчас.

— Так вперед.

Кестрель начала злиться и упрямо не желала делать ход.

— Ты хочешь с мной поспорить? — спросил отец.

— Нет.

— И о чем спор?

Кестрель подумала о Ронане, который сейчас сражается на востоке. Вспомнила о том, как раздавила ожерелье, подарок Джесс, потому что решила, что им можно пожертвовать. Отец воспитал в ней способность принимать такие решения. Кестрель вспомнила детство, как они с Джесс гуляли, держась за руки. У подруги была такая прохладная ладошка. Кестрель представила Арина, который давно уже вернулся домой. Что он думает о ней? А потом она вообразила, будто существуют две Кестрель — одна стоит за ширмой в потайной комнате и с осуждением смотрит на другую.

— Ты так легко жертвуешь людьми.

— Это всего лишь игра.

Кестрель промолчала.

— Ты не согласна с моими методами, — произнес генерал. — Ты считаешь, что я неправильно воюю.

— Ты тратишь впустую жизни людей.

— Я всегда защищаю своих солдат, насколько это возможно. У валорианской армии прекрасные пушки и внушительные запасы пороха. Врагу нечего нам противопоставить. Порой удается обойтись малой артиллерийской поддержкой.

Кестрель представила, как Ронан сражается на передовой.

— Значит, ты предпочитаешь бросать людей в ближний бой.

— Так нужно. Это у нас в крови. Если мы не можем собственноручно заполучить то, чего хотим, мы не заслуживаем победы.

Кестрель откинулась на спинку стула.

— А ты бы предпочла, — продолжил отец, — чтобы я выстроил пушки в ряд и палил по войску варваров?

Нет, разумеется, нет. Она совсем не это имела в виду.

— Ты обвиняешь меня в том, что я зря гублю чужие жизни. Я и впрямь мог бы. Представь: тысячи, десятки тысяч убитых. Но я стараюсь сократить потери среди вражеского населения.

— Лишь затем, чтобы потом обратить этих людей в рабство.

Генерал Траян поджал губы.

— Я думаю, нам стоит вернуться к игре.

Он победил.

— Это тебе, — сказала королева по дакрански, вручая Арину посылку. — Гэрранский корабль доставил ее на остров Храма.

Арин сунул сверток под мышку. Внутри не просто письмо. Там новости. Арин попытался скрыть свое нетерпение и удивление — королева сама принесла Арину посылку в его комнату. Здесь губернатору Гэррана не выделили покоев. Кровать — непривычно высокая и узкая, аккуратно заправленная — стояла в углу. Мягкий серый свет лился в комнату через причудливое окно: маленькие треугольные окошки складывались в большую звезду.

Дневной свет отражался в черных глазах королевы, подведенных голубой краской. От уголков глаз к коричневым скулам спускался узор из зеленых завитков. Королева была высокой, поэтому ее глаза находились почти на одном уровне с глазами Арина.

— Открой посылку, — велела она.

Арин молча потер шрам на щеке.

— Ты меня понимаешь? — спросила королева. — Похоже, что да. Ты быстро выучил наш язык.

— Значит, и другие гэррани выучат. Мы могли бы сражаться вместе.

— О чем ты говоришь, когда сам не в состоянии выполнить простейший приказ.

Арин вскрыл посылку. Внутри лежала рубашка с бахромой знакомых ему цветов. Делать это при королеве было неосмотрительно, но Арин все равно уставился на бахрому рубашки, пытаясь расшифровать послание. Мотылек…

— Для нашего климата ткань слишком плотная, — заметила королева.

— Тогда отошлю обратно. — Он отрежет бахрому и пришьет новую, в которой зашифрует ответ для Тенсена.

Арин бросил рубашку на спинку стула. Разноцветные нити говорили, что главный гидротехник живет не по средствам и явно недолюбливает Гэрран. Мотылек полагает, что инженер действительно заключила сделку с императором. Доказательств нет, но…

Начался дождь, вода зажурчала в водосточных трубах. Королева молча наблюдала за Арином. Он заставил себя отвернуться от рубашки.

Серая нить, обозначавшая шпиона, пронизывала послание от начала до конца, и, наверное, Арин слишком задумался о Мотыльке. На месте королевы он вдруг представил Ришу. У старшей сестры были такие же прямые брови, такие же губы. Арин начинал подозревать, что в великодушии королева тоже не уступала принцессе.

— Брат поедет за город по моему поручению, — сказала королева. — Ты будешь его сопровождать. — Помедлив, она добавила: — С тобой ему лучше. Он в последнее время сам не свой.

— Рошар был с вашей сестрой в тот день, когда ее схватили валорианцы?

Королева переменилась в лице.

— Мне кажется, он винит себя, — продолжил Арин.

— Нет, он винит меня.

— Не понимаю.

Королева подошла к причудливому окну, глядя на дождь сквозь треугольные стекла. Она притворилась, будто истолковала слова Арина иначе.

— Не всякий сможет так быстро освоить чужой язык. У тебя талант?

Арин сам не понимал. Например, сейчас он узнал далеко не все слова. Его разум сам заполнил пробелы подходящими значениями, достроив предложения. Все это напоминало игру…

Арин почувствовал, как внутри что-то сжалось. Нужно остановиться. Он попытался ухватить за хвост эту опасную мысль: слова, значения, игры… Арин хотел оборвать ее, но та ускользнула и помчалась дальше. Когда играешь в «Зуб и жало», можно победить, не зная, что на руках у противника. Арин и выбирал такую стратегию, хотя, когда он играл с Кестрель, ему все время казалось, будто на костяшках вообще не разглядеть символов и каждый ход приходится делать наугад.

Арин решительно раздавил эту мысль. Когда дело касалось Кестрель, он часто полагался на догадки, и к чему же это привело? Арин заблуждался. Видел то, чего нет… и никогда не было.

— Нет, — ответил он. — Таланта у меня нет.

— Возможно, когда-то у наших народов был общий предок, — предположила королева, — поэтому языки схожи. Но сами мы слишком разные.

— Это можно исправить.

Королева повернулась к Арину:

— Опять ты про свой союз. Брось эту затею.

— Не брошу.

— Глупец!

— Я предпочитаю называть себя оптимистом.

Королева щелкнула зубами. У дакранов этот звук означал несогласие и нетерпение. Арин слышал, как взрослые щелкали зубами на непослушных детей.

— Что могут предложить нам гэррани, кроме собственных жизней? — разозлилась королева. — Я отправлю ваших солдат на передовую, и от них ничего не останется. А после победы над валорианцами я заберу ваши земли себе. Нет, слово «оптимист» здесь не годится. Пожалуй, — она окинула губернатора Гэррана оценивающим взглядом, — «глупец» тоже не слишком точно. «Отчаянный» подойдет гораздо лучше.

Дождь успел закончиться. Трубы больше не шумели.

— На твоем месте я бы тоже впала в отчаяние, — продолжила королева. — И пришла просить о помощи. Только я придумала бы, что еще предложить союзнику, чтобы добиться более выгодных условий.

Арин вспомнил изумрудную сережку, которую отдал букмекеру. Он подумал не о стоимости, а о значимости этой вещи. Ей не было цены. Арин попытался представить что-то столь же бесценное.

— Что еще я могу вам предложить?

Королева пожала плечами:

— Подумай сам.

— Просто скажите мне, что вам нужно.

— Я пойму, когда ты предложишь, — ответила она.

Тигр набросился на Рошара. Тот успел выставить руку как раз в тот момент, когда зверь повалил его. Тигр, рыча, впился зубами в предплечье Рошара. Оскаленная морда заблестела от крови. Зверь разинул пасть, чтобы впиться в шею жертвы, но челюсти снова сомкнулись вокруг руки.

Арин повернулся и побежал к лодке, которая качнулась под его весом. Он выхватил весло из уключины, пробрался обратно через грязь и поломанный тростник и ударил тигра веслом по морде. Раздался жуткий рев. Полосатый хищник выпустил свою жертву. Рошар, весь в крови и безоружный, откатился в сторону. На одну секунду установилась тишина, прерываемая лишь хрипом раненого принца. Потом тигр снова прыгнул.

Арин упал в грязь. Он проваливался все глубже, глотая грязную жижу, с трудом удерживая весло между собой и тигром. Зверь оскалил сломанные зубы. От обжигающего дыхания тигра и рыка по телу Арина пробежала дрожь, будто он сам издавал этот звук. Хищник вонзил когти в плечо своей жертвы. Арин попытался отпихнуть тигра веслом, заткнуть ему пасть, но понимал, чем все закончился. Руки устанут, дерево треснет. Тигр сумеет подобраться с нужной стороны и вцепиться в шею.

Черный нос. Полосатая шкура. Дикие янтарные глаза. Вот какая, значит, окраска у его смерти. Но в это мгновение Арин вспомнил пустые руки Рошара. Арбалет! И хотя Арин понимал, что оружие тут не поможет (как прицелиться, когда нужно удерживать тигра, и как проверить, не соскочила ли тетива?), он рискнул отвести взгляд от тигриных клыков и осмотреть заросли. Неподалеку от него, на расстоянии вытянутой руки, из грязи торчал сломанный арбалетный болт.

— Рошар! — прохрипел Арин.

Тростники зашуршали. Он не видел принца, но понял, что тот пошевелился. Малейшего движения оказалось достаточно. Тигр на секунду отвлекся на шорох. Арин протянул руку, схватил болт арбалета и воткнул его в глаз хищника. Зверь заревел. Арин снова надавил на болт, вогнав металлический штырь еще глубже. По пальцам потекла горячая кровь. Тигр разжал когти, обмяк и повалился на Арина.

Именно сейчас стало страшно. Тигр умер, но его туша вдавила Арина в грязь. Захлебываясь мутной водой и тщетно пытаясь выбраться, он колотил по полосатой шкуре. Прямо на него уставились мертвые глаза зверя: один — целый, янтарный, а второй — окровавленный, полувытекший.

Наконец подоспел Рошар, и вместе они смогли спихнуть мертвую тушу. Арин лег на землю, пытаясь отдышаться. Рошар тяжело плюхнулся рядом с ним, осторожно придерживая окровавленную руку.

Арин прикрыл веки и вновь увидел перед собой янтарные глаза тигра. А когда открыл, его снова окружал лабиринт тростниковых зарослей. Щеку холодила склизкая грязь.

Рошар резко вдохнул. В то же мгновение раздался странный звук — хриплое мяуканье. На секунду Арину показалось, что его издал принц, но потом он понял и зажмурился, не желая смотреть.

— Детеныш, — сказал Рошар.

Арину пришлось открыть глаза. Из зарослей выбрался тигренок, утопая передними лапами в грязи. Увидев мертвую мать, он жалобно замяукал.

Арина поразило это зрелище. Он вдруг ощутил привкус грязи во рту и вспомнил свое детство. Он плакал и умолял, хватался за холодную руку матери и судорожно перебирал ее длинные черные волосы, пропитанные кровью. У Арина тогда были такие маленькие руки. Однако в то мгновение они вдруг наполнились ужасной силой и вцепились мертвой хваткой в тело матери. Но потом убийца уволок его с собой.

Арин тяжело задышал, заново переживая воспоминание. Он давился воздухом, который застревал в легких, как узловатый канат. Наконец Арин вытер грязь с лица и сплюнул.

— Ну и что нам с тобой делать? — спросил Рошар, глядя на тигренка, — грязь тому доходила уже до брюшка.

— Оставь его.

Рошар не обратил внимания. Он пробрался сквозь заросли тростника, дотянулся до тигренка, подхватил его здоровой рукой и вытащил из болотной жижи.

Генерал Траян осмотрел щенка: сгреб за шкирку, чтобы не дергался, по очереди поднял неожиданно крупные лапы, взял собаку за морду и изучил зубы.

— Хорошая собака, — объявил он наконец. — Теперь дрессируй.

Нет, решила Кестрель. И не стала.

Каким-то образом — Кестрель точно не знала — генерал Траян услышал о дезертире, который был сыном одного из придворных и сбежал со службы на востоке.

— И он здесь. — Голос генерала звучал пугающе спокойно. — Живет в дворцовых покоях.

— Я еще не решил, что с ним делать.

Император взял в руки вилку и нож и предложил перейти к третьему блюду. Он встретился взглядом с Кестрель, которая тут же послушно начала есть. А вот ее отец — нет.

— Что тут решать?

— Траян, это же мальчишка. Не старше Верекса. — Император с ласковой улыбкой взглянул на сына, который сидел, уставившись в тарелку.

— Он предал вас. Предал меня. Себя самого. Что осталось от его чести?

— Остались прибыльные мельницы его родителей на южных островах. Там его честь уже перемололи в муку и испекли ароматный хлеб.

— Дезертирство должно быть наказано по закону.

Император сделал глоток вина.

— Честно говоря, я приберег его для тебя. Можешь сходить к нему, если хочешь.

— Схожу, — согласился отец Кестрель, — а потом отправлюсь на восток.

— Ты по Весеннему саду не можешь пройти, не выбившись из сил. Ты сам-то отправился бы за таким командиром в бой?

Отец резко прищурился, будто ему в глаза внезапно ударил яркий свет. Кестрель со звоном опустила вилку на тарелку. Ее охватил гнев. Она уже открыла рот, чтобы сказать что-то в защиту отца, но генерал вдруг бросил на нее взгляд, как тогда во дворе, когда Кестрель кинулась на помощь, увидев окровавленное седло.

— Все в свое время, друг мой, — мягко произнес император. Чувство, отзвук которого послышался в его голосе, пожалуй, можно было бы назвать любовью. Вот только любовь эта — что вяленое мясо, которое высушивают и прячут в кладовую, чтобы выдавать понемногу в особенно тяжелые времена.

Верекс поковырялся вилкой в тарелке. Генерал не пошевелился.

— Прости, — обратился к нему император, — но я пока не готов потерять тебя.

Искушение было белым — цвета чистого бумажного листа. Или черным, как чернила, дрожавшие на кончике пера.

Кестрель сидела в кабинете и писала Арину письмо. Она попыталась все объяснить, излила на бумагу все свои чувства. Строчки выходили торопливыми, но тяжелыми. Кестрель ничего не вычеркивала: перед ней лежала чистая, черно-белая правда.

Да, таково было искушение. Но реальность обошлась с посланием сурово: его поглотил слабый огонь, который горел в очаге, несмотря на теплую погоду. Весна подходила к концу, приближался первый день лета, а с ним и свадьба.

Действительность оказалась алой, жгучей, голодной и злой. Она пожирала все, что отдавала ей Кестрель. Письмо сгорело. Вскоре в камине не осталось ничего, кроме почерневших дров, присыпанных позолотой. Письмо превратилось в пепельные хлопья. Одна страничка свернулась и напоминала черную ракушку. Кестрель подумала об императоре и об отце. Слова давно стали дымом, а очаг остыл. Но Кестрель на всякий случай взяла кочергу и раскидала пепел.

Скоро Кестрель должно было исполниться восемнадцать. До дня рождения — и фортепианного концерта, который пожелал организовать император, — оставалось меньше двух недель. Было решено, что это будет последнее официальное мероприятие перед свадьбой, которая состоится спустя еще два дня. Кестрель подолгу репетировала. Иногда она слышала звон отцовских часов, легкий, как улыбка. Тогда музыка неизменно становилась спокойнее. Для него Кестрель всегда играла мягкие, глубокие, сильные мелодии.

К выступлению шили отдельное платье — наряд из блестящего кремового шелка с короткими свободными кружевными рукавами. Кестрель, не шевелясь, терпела примерку. В какую-то секунду ей пришло в голову, что скамеечка, на которой она стояла, примерно той же высоты, что помост, на который выводили рабов на аукционе. Арин был на нем в тот день, когда она его купила.

Как бы все повернулось, если бы прошлое можно было распороть, как криво сшитое платье, и переделать? Кестрель мысленно вернулась в тот судьбоносный день на невольничьем рынке, представила, как еще незнакомый ей раб поднимается на помост. В этот раз все случилось иначе. Она решила не делать ставку. Или Арина вообще не продавали. Генерал не захватил Гэрран. Кестрель осталась в столице. Ее мать не заболела и не умерла. Девочка выросла такой, какой хотел видеть ее отец.

Делия опустилась на колени и приподняла подол. Шелк качнулся и снова улегся ровными складками. Портниха продолжила возиться с платьем. Служанки Кестрель устали ждать и разбрелись по комнатам. Тогда Делия тихо, быстро спросила:

— У вас нет для меня новостей?

Кестрель резко повернула голову:

— Нет.

— Тенсен надеется, что будут… и скоро.

Она промолчала, но Делия кивнула, как будто в ответ на что-то. Портниха казалась разочарованной и обрадованной одновременно.

— Что ж, — добавила швея, — полагаю, вы понимаете, что делаете.

Понимала ли она? Кестрель, как всегда, представила игру в «Зуб и жало». Открывая костяшки, переворачивая пустой стороной вниз, глядя на символы и оценивая их ценность, осознавала ли она, что делает? Порой игра шла так быстро, что Кестрель не успевала отслеживать свои действия. Она просто знала, что в конце концов победит.

Кестрель посмотрела на портниху. Теперь от прежней уверенности ничего не осталось. Она даже не знала, что даст победа.

— Конечно, понимаю, — ответила Кестрель ровно и твердо.

Арин начал с того, что изготовил из глины две небольшие формочки — шарообразную и цилиндрическую. Отложил их в сторону и расплавил свинец.

Арин много лет работал кузнецом, но редко занимался отливкой. Формочки треснули, горячий свинец растекся и застыл бесформенным комом. Пришлось начать заново.

Это сводило с ума. Но в то же время Арин вдруг понял, что часы, проведенные в кузнице, идут ему на пользу. Ремесло, которому его когда-то обучили насильно, стало по-настоящему родным. Арину нравилось делать что-то своими руками. Он разгладил толстый слой свежей глины, нанесенный вокруг формы, чтобы получилась полость, после чего подождал, пока глина запечется. Когда и вторая попытка провалилась, Арин почти не расстроился. Он сделает новые формы. И однажды у него получится.

Арин поцеловал королеву в приоткрытые губы, та в ответ обвила его руками. Странное, непривычное ощущение. Он постарался расслабиться — ведь так нужно? Ей, похоже, это понравилось.

Арин вспомнил о мучившей его жажде. Нет, он желал не этого, но королева сама предложила. Арин не стал отказываться и ответил на ее ласку, хотя понимал, чего хочет на самом деле. Жажда лишь впустую мучила его. Он подумал о Кестрель, о том, что ему нужна она, — как глупо, как неправильно! От этой мысли Арин замер и отстранился, сжав зубы и задержав дыхание. Как же он был зол на себя!

— Арин? — тихо позвала королева.

Он снова прижался к ее губам. На этот раз Арину даже удалось отвлечься. Поцелуй заполнил его, вытеснил сознание. Вот и прекрасно. Арин так от себя устал. Лучше все забыть. Вот только… он все равно вспомнил другие поцелуи. Не мог не вспомнить.

Истина была проста: закрывая глаза, Арин представлял, что это Кестрель проводит пальцем по шраму на его щеке. Это ее губы касаются его губ. Воображение опять обманывает его. Правда и ложь зажали его в тиски.

Арин задумался. Королева приникла к нему, провела рукой по плечу, и он вздрогнул от боли, вспомнив, как выглядел сразу после выстрела. Вспомнил свое запачканное сажей лицо. Да, он в самом деле напоминал спасшегося погорельца.

В памяти вспыхнул момент, когда Арин отправил в огонь перчатки с посланием. Вспомнил, как посоветовал Рошару сжечь равнину. «Вам еще повезло, что генерал сразу этого не сделал».

Постойте-ка, а почему он этого не сделал? Потому что Кестрель предложила ему другой план. Отравить лошадей. «Я все объясню», — повторяла она. Арин не стал слушать. «У меня не было выбора, — сказала Кестрель. — Мой отец бы…»

Осторожно, чувствуя, как шипит внутри фитиль дурного предчувствия, Арин сравнил то, что случилось, с тем, что могло произойти. Он представил два варианта развития событий: огонь, горящие люди… или мертвые лошади и тяжелый путь на юг. Поцелуй на губах остыл. От осознания Арин онемел и снова отстранился от королевы.

Арин представил Кестрель, которая решает: огонь и смерть или яд и выживание. Арин знал, что предпочел бы он. И начинал подозревать, что Кестрель сделала такой же выбор.

Арин побледнел. В ушах громко застучал пульс. Королева уставилась на него в растерянности. Да, ведь он отстранился. Это случилось как будто полжизни назад. Арин не помнил, что правительница Дакры сделала после этого. Сейчас королева убрала руки и смотрела на него с опаской. Арин представил себя со стороны: ссутулившаяся спина, взгляд такой, словно ему внезапно стало дурно, или будто на него напали и оглушили, или точно его отбросило отдачей после выстрела пушки.

— Арин, — произнесла королева, — что с тобой?

Плечо болело, в горле пересохло. Он был не прав. Этот поцелуй оказался ложью. Потом стало бы легче, слаще, и Арин бы не остановился. Он продолжил бы воображать, что целует Кестрель. Но кто она, дочь генерала Траяна? Когда-то Арин думал, что знает ее. Но потом она появилась под стенами его города с указом императора в руках и золотой обручальной полоской на лбу, и от прежней уверенности не осталось и следа. Тогда, стоя у ворот, промерзший до костей Арин сказал себе: ты идиот. Глупец, который не видит дальше собственного носа.

В это мгновение Арин выставил вперед ладонь, будто желая кого-то остановить. Он снова вспомнил, чем закончилась осада, но сейчас взглянул на события иначе. В этот раз Арин забыл о полоске на лбу Кестрель и сосредоточился на том, что она держала в руках. Условия мира. Этот договор спас жизнь ему и его людям. Кестрель протянула свернутый лист бумаги. Арин вскрыл конверт.

Теперь он увидел во всем совершенно иной смысл. Осознав свою ошибку, Арин уронил руку и сжал ее в кулак.

— Мне нужно ехать, — объявил он королеве. — Прямо сейчас.

Кестрель выглядела так, будто на нее вылили ведро крови.

В итоге она так и не попросила внести изменения в свадебный наряд. Главный инженер и без того исправила свою ставку. Кестрель не знала наверняка, слышал ли об этом император и что ей за это будет, она боялась снова ненароком расстроить его планы и тем самым привлечь к себе внимание.

Император хотел, чтобы Кестрель была в красном. Платье вышло тяжелым: плотная дорогая парча алого цвета в глубине блестящих складок казалась темно-красной, почти черной. В жестком корсете Кестрель едва дышала. Шлейф сейчас был свернут, но, когда Кестрель войдет в большой зал, он будет струиться за ней длинной рекой.

Новая портниха суетилась вокруг невесты принца:

— Не слишком туго? Или… вы бы хотели еще что-нибудь добавить? Может, пришить кристаллы на подол?

— Нет. — Это была последняя примерка перед свадьбой. До торжества оставалось чуть больше недели. Больше всего на свете Кестрель хотелось сжечь платье.

— О, да ведь вы еще не видели украшение. — Портниха принесла золотую проволоку и начала вплетать ее в волосы Кестрель, обвивая концы вокруг шеи и укладывая их в прохладные узоры на обнаженных плечах. Дышать стало еще труднее, в глазах защипало.

— Так намного лучше, да? Правда? — тоненько щебетала портниха. — Вы такая красавица!

Кестрель вдруг поняла, что эта девочка от страха готова лишиться чувств. Кестрель посмотрела на свое отражение: никакая она не красавица. Ее лицо казалось осунувшимся, бледным и потрясенным, глаза широко раскрыты. Она выглядела больной. Кестрель закрыла лицо руками, надавила пальцами на веки, потом снова открыла глаза. Она не знала, что уловила в ее взгляде портниха, но бедная девочка явно прочитала свой приговор. Замену Делии нашли в последний момент. Простая швея в одночасье превратилась в портниху императорской семьи. Бедняжка была напугана. И как ей не бояться гнева Кестрель? Недаром же предыдущая портниха мертва.

Кестрель отвернулась от зеркала. Она сошла со скамейки, стараясь не наступить на подол, сделала шаг к темноволосой девушке и мягко положила руку ей на плечо. Портниха замерла.

— Вам нравится? — прошептала она.

— Все замечательно, — ответила Кестрель.

В первое мгновение Кестрель решила, что возникший в дверях Арин — лишь плод ее воображения. Но потом она убедилась, что это действительно он. В ту же секунду покрывшая ее ледяная скорлупа разлетелась на сотни мелких, острых осколков.

Арин захлопнул за собой дверь, придавил ее ладонью, широко расставив пальцы, а потом повернулся к Кестрель. Позже она дорого заплатит именно за эти секунды бездействия. Кестрель зря потеряла время. Только когда Арин встретился с ней взглядом, она вдруг осознала опасность.

Огромным усилием воли Кестрель сдержалась и даже не взглянула в сторону ширмы, за которой прятался генерал. Отец, который прямо сейчас смотрит на нее из потайной комнаты, услышит все, что они скажут. Кестрель представила себя со стороны: вот она резко вскочила, наверное, побледнев как смерть. Пальцы вцепились в пюпитр. Взгляд обращен к двери, которую отцу не видно.

Кестрель подняла руку. «Остановись, — беззвучно умоляла она. — Замри. Не двигайся». Но этот жест словно распалил его. Кестрель взглянула ему в лицо и увидела решимость и дикую догадку, которая уже приняла форму вопроса. Ее охватил ужас: она поняла, что Арин сейчас спросит.

Он пересек комнату, подошел к Кестрель и остановился возле фортепиано.

— Нет, — сказала она. — Уходи.

Но было уже поздно. Отец все видел.

— Ты меня выслушаешь, — твердо произнес Арин.

Кестрель тяжело опустилась на скамейку. Внутри все сжалось. Это катастрофа. Она тысячу раз воображала, как произойдет что-то подобное. Представляла, как Арин смотрит на нее с такой же решимостью, говорит те же самые слова, желая подтвердить свои справедливые подозрения. Иногда Кестрель даже молилась гэрранским богам — осторожно, будто преступница — и просила их о возможности снова с ним увидеться. Но не так. Не при отце. У нее почти не осталось шансов спасти ситуацию.

Кестрель стала перебирать ноты, но прекратила, заметив, как дрожат руки.

— Ну что ты устраиваешь представление, Арин? Я занята. Прошу тебя, уходи. Ты мешаешь мне репетировать. — Она потянулась к перу. «Мы не одни, — хотела написать Кестрель на полях нот. — Объясню позже».

Арин выхватил перо из ее рук и отбросил на другой конец комнаты. Оно упало на каменный пол.

— Прекрати. Перестань притворяться, что тебе на меня плевать.

Кестрель уставилась на перо. Сходить за ним теперь нельзя. Отец не дурак и может догадаться, зачем оно ей. Сама идея с самого начала была весьма рискованной.

Арин задал свой вопрос:

— Что ты сделала ради мирного договора?

Кестрель хотелось закрыть лицо руками и рассмеяться — или расплакаться, она сама не знала. Постепенно ею овладевала паника. Кестрель, пожалуй, убежала бы, но боялась, что Арин попытается удержать ее силой, и тогда отец точно ворвется в комнату. Она постаралась изобразить безразличие.

— Не понимаю, о чем ты, — пожала она плечами. — Ничего я не делала ни для какого договора. Я была занята, планировала свою свадьбу. Политикой займусь, когда стану императрицей.

— Все ты понимаешь. Ты сама вручила мне условия договора. И я прекрасно вижу, что ты приложила к нему руку.

— Арин…

— Этот договор освободил мой народ. Спас мне жизнь. — Он побледнел, его серые глаза взволнованно смотрели сверху вниз. Кестрель казалось, что она сидит не на скамейке, а на плоту посреди бурного моря. — Что ты предложила императору взамен?

Голос Арина звучал громко. Не важно, что он говорил на родном языке. Генерал прекрасно понимал по-гэррански. Кестрель сцепила пальцы, вспомнив, как отец велел дезертиру совершить самоубийство. Предпочесть смерть позору. А что он сделает с дочерью, если она скажет Арину правду? Что генерал сделает с ним?

— Арин, прошу тебя, перестань. Ничего я не делала для этого договора. У меня нет времени выслушивать твои глупости.

— Зато на встречи с Тенсеном у тебя время нашлось, верно?

Она постаралась придать лицу невинное выражение:

— С кем?

Арин поджал губы.

«Не говори, — мысленно умоляла его Кестрель. — Пожалуйста, молчи». Она не знала, сказал ли министр Арину, или тот сам догадался, но если он сейчас произнесет слово «Мотылек»… Кестрель вспомнила, как отец смахнул с рамы моль. Уже тогда взгляд генерала выражал удивление: эти паразиты любят ткань, а не краску. Теперь отец без особого труда догадается, как туда попало насекомое. Особенно если Арин потребует подтвердить, что Кестрель и есть Мотылек Тенсена.

«Нет. — Ей хотелось как следует встряхнуть губернатора Гэррана. — Не надо».

Лицо Арина исказилось от досады. Он боролся с собой. «Да, — мысленно подсказывала ему Кестрель. — Правильно. Нельзя же назвать невестке императора кодовое имя шпионки. Нельзя выдавать Тенсена и его истинную роль при дворе. Нет, не говори. Вдруг ты ошибся? Ты поставишь под угрозу чужие жизни. Нельзя, Арин».

С вымученным спокойствием Арин произнес:

— Глупости, говоришь? Да, я заблуждался, но только потому, что ты притворялась. Ты и сейчас притворяешься. Не такая уж ты и бессердечная. Ты попыталась помочь жителям равнины. Когда мы разговаривали в городе, в таверне…

Тошнотворный ужас сдавил горло.

— …я сказал, что ты обрекла людей на гибель. Но отравить лошадей — это лучше, чем сжечь равнину. Не потому ли ты предложила такую идею? Твой отец…

— Я люблю отца.

Арин сделал полшага назад:

— Я знаю.

— Если бы я дала плохой совет, то подвергла бы опасности его жизнь. — Кестрель только сейчас это поняла — и ужаснулась. — Дакраны сами сожгли равнину.

— Да. — Арин как будто хотел что-то добавить, но промолчал.

— Если бы отец оказался там… Многие валорианцы погибли во время пожара. — Кестрель вспомнила Ронана, но не смогла даже произнести его имя. — Если бы я намеренно дала отцу плохой совет, эти смерти были бы на моей совести.

— Они это заслужили, — отрезал Арин. — Эти солдаты удовлетворяли неуемные аппетиты империи, пожирающей все. Гэрран обессилен. Почти все уходит на налоги. Продуктов не хватает. От слабости люди уже отказываются от еды.

Кестрель удивленно посмотрела на него:

— Это не похоже на проявление голода.

— Да что ты знаешь о голоде?

Она умолкла. Арин вздохнул и потер лоб, задев кое-как замазанный кремом шрам.

— Все страшно худые и усталые. С пустыми глазами. С каждым днем ситуация становится все хуже. Сарсин говорит, они почти все время спят. Даже она сама. Если б ты ее видела… как дрожат ее руки.

Последние слова зацепились у нее в голове. «Руки дрожат». Кестрель не знала, почему вдруг вспомнила, как в детстве покрасила воду в фонтане в розовый цвет. Больше двух месяцев назад она упомянула этот случай в разговоре с главным гидротехником. Кестрель как наяву увидела красную краску, которая расходится по воде и становится розовой. Это был эксперимент. Кестрель — сколько ей было, лет десять? — услышала, как Элинор произнесла странное слово «раствор», когда ужинала с отцом. Генерал был высокого мнения об этой женщине, которая служила с ним и построила акведуки для Гэррана. И маленькая Кестрель решила, что тоже должна разбираться в растворах.

Но при чем здесь дрожащие руки? Взрослая Кестрель нахмурилась и вспомнила: эти слова произнес императорский лекарь. Он говорил о том, что бывает, когда человек слишком долго принимает его лекарство… Оно становится смертельным ядом.

Осознание пришло быстро, расползлось по сознанию, как капли красной краски по воде. Кестрель забыла, что прямо сейчас из потайной комнаты за ней наблюдает отец. О том, что рядом стоит Арин, ссутулившийся, измученный сомнениями и страхами. Перед глазами встали шесть костяшек: император, гидротехник, лекарь, услуга, Гэрран и Валория. Кестрель догадалась, как все связано. Пасьянс сложился.

Император понял, что гэррани ему мешают, и решил медленно отравить их через водопровод. Отличный способ избавиться от непокорного народа. Император уже вытянул из провинции все, что мог. Когда гэррани умрут, земли снова достанутся ему. Империя не простила Гэррану восстание.

Теперь особенно важно поговорить с Арином начистоту… Но не здесь. Кестрель покосилась на дверь. Отец мог в любую минуту войти в комнату — и хорошо, если без дворцовой стражи.

Но как же заставить Арина уйти? И как выбраться за ним, если отец сразу все поймет? Он ведь тоже знал о слухах. Видел, как она сражалась за раба на дуэли. Слышал, как Арин произнес эти слова: «Не такая уж ты и бессердечная. Когда мы разговаривали в таверне…»

Арин облокотился на фортепиано и спрятал лицо в ладонях.

— Зря я бросил Сарсин. Зачем я только приехал?

Кестрель хотела прикоснуться к нему. Он выглядел таким несчастным. Видит ли отец, как ей хочется утешить Арина? Внутри Кестрель словно зажглась лампа с теплым светом. Если бы можно было коснуться его руки тремя пальцами — так гэррани просили прощения и выражали благодарность. «Прости меня», — начала бы она. «Спасибо тебе», — потому что Арин поверил в нее и догадался о том, что она так тщательно скрывала. «Я люблю тебя», — сказала бы она. Кестрель почти слышала, как произносит эти слова. Почти видела, как протягивает к нему руку. Никогда ей так ничего не хотелось.

Помедлив, Кестрель произнесла:

— Ты хотел узнать про договор?

Арин поднял голову. Его лицо отражалось в лакированной крышке фортепиано.

Кестрель приняла решение, упавшее на нее, как белый занавес. Она солжет в последний раз, и отец поверит ей, должен поверить. Она сумеет убедительно сыграть эту роль. Потом можно будет поговорить с Арином наедине и все рассказать. Кестрель справится. Она должна.

— Ты думаешь, что я каким-то образом это подстроила. Ведь так? Считаешь, что я повлияла на императора. — Кестрель медленно надавила на одну из верхних клавиш, так что она не издала никакого звука. — По твоему, это так легко сделать?

— Нет.

— А мне вдруг удалось?

— Да.

Кестрель сыграла короткую веселую трель.

— Пожалуйста, перестань.

Кестрель убрала руки с клавиш.

— Арин, с какой стати мне уговаривать императора заключить с вами мир? Ты ведь понимаешь, что это я предупредила империю о восстании. Это всем известно. Я натравила нашу армию на твою страну.

— Да.

— В Гэрране мы какое-то время дружили, не так ли?

— Да, — хрипло отозвался Арин.

— По-твоему, я поступила, как друг?

— Нет, — прошептал он.

— Но я это сделала. А потом, получается, подстроила подписание спасительного мирного договора? В этом же нет смысла, Арин.

— Есть, — возразил он. — Ты могла передумать.

Кестрель приподняла бровь:

— Вот так резкая перемена.

Арин помолчал. Страх, который ей удалось на время задавить, снова начал разрастаться. Кестрель боялась провала. Однако успех пугал ее ничуть не меньше. И еще — в это мгновение ее сердце сжалось — она поняла, что ужасно боится собственного отца.

Арин повернулся к Кестрель и уставился на нее немигающим взглядом серых, похожих на пасмурное небо глаз. Шрам на щеке проступил, стал ярким и заметным.

— Не каждый способен на резкую перемену, — сказал Арин. — Но ты — да. Я знаю, что ты передумала.

Кестрель закрыла крышку фортепиано. Ситуация начала выходить из-под контроля. Игра пошла по неблагоприятному сценарию. Лучше всего просто уйти. Она встала, но Арин не пустил, перегородив ей путь.

— Не притворяйся, что тебе все равно. Я слышал, что ты играла.

Кестрель попыталась рассмеяться:

— Я сама уже не помню, что играла.

Арин удерживал ее за плечо. Она шагнула в сторону, скинув его руку. Что подумает отец? Кестрель бросила взгляд в сторону полки с ширмой. Потом посмотрела на дверь.

— Зачем ты врешь? — воскликнул Арин. — Перестань! Я слышал музыку. Знаю, что ты убедила императора предложить нам мир.

Кестрель услышала слабый скребущий звук. Показалось? Или нет? С таким звуком достают меч из ножен.

— Ничего подобного.

Арин встал у нее на пути.

— Пропусти, — попросила Кестрель дрожащим голосом.

— К слову о резких переменах: ты ведь согласилась на брак, хотя до этого вообще никогда не хотела замуж.

— Мы уже говорили о том, почему я решила выйти за принца.

— Но все ли причины мы обсудили? — Арин провел рукой по сальным волосам. — Кестрель, я так с ума сойду. Мне кажется, я придумываю лишнее… Или, наоборот, не вижу очевидного. Просто ответь честно. Ты… ты согласилась… выйти за принца из-за меня? Может… ты заключила с императором сделку?

Кестрель помолчала. Из потайного помещения тоже не доносилось ни звука. Она резко вдохнула: у нее получится. Кестрель пообещала себе, что произнесет это. Потом можно будет все исправить. Очень-очень скоро она возьмет свои слова обратно.

— Какой же ты выдумщик, — мягко произнесла Кестрель.

Арин отступил на шаг, в его взгляде читалось сомнение. Да, он настаивал на том, что все знает, но Кестрель поняла: он только недавно пришел к этой уверенности. Пока она не окрепла, ее еще можно сломить. Нужно только надавить на правильную точку, и его уверенность треснет, как зеркальце. В это мгновение Кестрель увидела во взгляде Арина что-то новое, незнакомое, ужасно юное. На мгновение она представила Арина мальчиком, каким он, наверное, был до войны. Его глаза выдавали нежность и тоску, даже изгиб губ подсказывал Кестрель, куда нанести удар.

— Пойми, это же не сказка. Вы, гэррани, сочинили много легенд про богов, злодеев, героев и великие жертвы, — вздохнула она. — В детстве ты, как и я, любил их слушать. Истории намного лучше настоящей жизни, где люди руководствуются в первую очередь своими интересами. Увы, это не слишком поэтично. — Кестрель пожала плечами. — Эгоизм — вообще не очень красивое качество, особенно когда заставляет человека считать, что все на свете так или иначе связано с ним.

Арин отвел взгляд и уставился на фортепиано. Верхняя крышка корпуса была приоткрыта, так что внутри можно было разглядеть натянутые струны. Кестрель медленно обошла Арина по кругу.

— И что же, по-твоему, заставило меня пойти на такие жертвы ради тебя? Твое очарование? Манеры?

Он посмотрел Кестрель в глаза. Она помедлила, скользнув взглядом по шраму. Арин напрягся. Она изогнула губы в легкой улыбке:

— Точно не внешность.

Он сжал зубы. Горло кололи невидимые шипы. Кестрель сама себе была противна, но заставила себя улыбнуться шире.

— Я не хочу обижать тебя. Но ты насочинял себе совершенно дикую историю. Честное слово, это уже слишком. Что за фантазии? Тебе не приходило в голову, что ты просто видишь то, что хочешь видеть?

— Нет.

Но Кестрель уже заметила, как он колеблется.

— Ты же понимаешь, что просто рассказывал себе красивые сказки. Но мы уже выросли из них.

— Уверена? — тихо спросил Арин.

— Я точно выросла. И ты уже не ребенок. Пора взрослеть.

— Да. — Он произнес это слово медленно, со странным изумлением.

У Кестрель внутри все сжалось. Она узнала этот тон. Так говорил человек, который долгое время пребывал в сомнениях, и вот туман рассеялся, пришла ясность, а с ней вернулись силы идти дальше.

— Ты права, — согласился Арин. Он повернулся к Кестрель, но в его глазах не осталось и следа прежнего мальчишки. — Я все неправильно понял. Это не повторится.

Холодно и безразлично Арин коснулся ее руки тремя пальцами. А потом ушел, захлопнув за собой дверь.

Дверь закрылась с громким стуком, который эхом разнесся по комнате. Ядовитый страх жег кожу. С каждой секундой Кестрель все больше сомневалась в своем плане и шансах на успех, но упрямо следовала правилу, которому научил ее отец: «Разберись с проблемой, пока та не разобралась с тобой».

— Отец… — позвала Кестрель. Потом громче: — Отец?

Ответа не было. Значит ли это, что он слишком поражен услышанным? Подозревает ли ее? Может, вовсе не желает с ней разговаривать?

Кестрель бросилась к двери и распахнула ее. В коридоре было пусто. Арин исчез. На полу валялось ведро, из которого вытекла мыльная вода. У Кестрель намокли туфли, ногам стало холодно. Она на секунду замерла посреди лужи, а потом начала лихорадочно ощупывать стены, пока не нашла деревянную кнопку в серединке цветка. Панель отодвинулась, свет из коридора проник в потайную комнатку. Там тоже никого не оказалось.

Что это значит? Может, отец ушел спустя какое-то время после того, как пробили часы? До того, как пришел Арин. Неужели все, что она ему наговорила, было зря?

Кестрель сдавила виски пальцами. В голове крутились самые разные догадки, сердце часто билось, и она не столько думала, сколько металась от одной мысли к другой.

Кестрель вернулась в музыкальную комнату и подобрала упавшее перо. Она написала Арину письмо прямо на странице с нотами. Чернила текли, размазывались, а Кестрель рассказывала Арину правду, буква за буквой, о мирном договоре и помолвке, о Мотыльке и о своей любви, о лошадях кочевников и о том, как яд убивает его народ. Она писала с чувством, яростно, порой царапая бумагу кончиком пера.

Слова приходили сами. Письмо было готово за несколько минут.

— Вам опасно здесь появляться, — начал было Тенсен.

Кестрель не обратила внимания и промчалась через все комнаты, махнув рукой на всякое уважение к личному пространству. Тенсен с трудом поспевал за госпожой, пытаясь удержать ее — безрезультатно. Она заглянула даже в гардеробную. Наконец Кестрель повернулась к Тенсену:

— Где Арин?

— Я же говорил, — осторожно начал министр, — никто не знает, где он. Клянусь вам, я не прячу его в шкафу.

— А я скажу вам, что он гораздо ближе, чем вы думаете, и все это время явно был не в Гэрране, иначе сейчас лежал бы при смерти. — Кестрель рассказала Тенсену про яд, который уже давно бежит по акведукам полуострова. Услышав новости, старик замер. Кестрель же, напротив, все сильнее волновалась. За своими словами она слышала отголоски их разговора с Арином в музыкальной комнате.

Тенсен сжал ее руки:

— Кестрель, успокойтесь. Не кричите.

Разве она громко говорила? Кестрель тяжело дышала, будто пробежала полмили.

— Где его найти?

— Вам нужно успокоиться.

Кестрель отстранилась.

— Весь город пьет отравленную воду. Я должна предупредить его.

— Вам нельзя. — Зеленые глаза Тенсена смотрели с беспокойством. — Во дворце полно мест, куда вы не можете пойти, не вызвав подозрений. Арин, может, уже ушел. Император казнит вас за предательство. Вы же не хотите попасться?

— Но мне нужно, — настаивала Кестрель. — Мне нужно объяснить ему… многое.

— Ах, вот как. — Тенсен задумчиво потер щеку. — Кестрель, он и так многим рискнул, чтобы поговорить с вами наедине. Хотите, чтобы он продолжил?

— Нет, но… — Она была в отчаянии, рассыпалась на части. Кестрель достала письмо из кармана, но уже не верила, что Арин согласится взять его. По крайней мере, не из ее рук. После того, что Кестрель наговорила, у нее нет шансов. — Отыщите его. Отдайте ему письмо. Так я смогу объяснить.

Тенсен осторожно взял в руки свернутый листок и посмотрел на черно-белые ноты сонаты.

— Объяснить что?

— Все.

— Кестрель, чего вы хотите этим добиться?

— Ничего. Не знаю. Я…

— Вы не в себе. Подумайте как следует.

— Не хочу я больше думать! Я устала. Арин должен знать. Надо было сразу ему рассказать.

— Но он не знал, и так было лучше для него. Вы ведь сами меня в этом убеждали. И я согласился.

— Мы ошибались.

— Значит, вы расскажете ему правду и разорвете помолвку?

— Нет.

— Вы готовы сбежать с Арином в умирающую от яда страну и счастливо прожить там несколько дней, после чего новое вторжение окончательно раздавит Гэрран?

— Нет.

— А почему нет? — пожал плечами Тенсен. — Вы же любите его.

— Но я ведь и отца люблю, — беспомощно проговорила Кестрель.

Старик посмотрел на письмо, повертел его в руках.

— Если вы не хотите отдавать его Арину, — сказала Кестрель, — я сама это сделаю.

Тенсен нахмурился, потом расстегнул камзол и спрятал письмо в нагрудный карман, после чего застегнул пуговицы и похлопал себя по груди прямо над сердцем. Кестрель услышала шуршание бумаги.

— Значит, передадите?

— Обещаю.

Арин спрятался в чулане с углем возле печей, которые грели воду для всего дворца. Он попросил слугу-гэррани найти Тенсена и привести его сюда. Тем временем Арин решил, что постарается как можно сильнее измазаться в саже, чтобы его невозможно было узнать. Но, пробыв здесь всего несколько минут при свете одной-единственной лампы, закрепленной почти под потолком, как можно дальше от кучи угля, Арин понял: достаточно того, что он ходит взад-вперед и дышит. На нем и так уже осела угольная пыль. Арин потер шрам — на пальцах осталась сажа. Пыль с привкусом гари попала даже в рот. Он закашлялся, подавившись, а потом вдруг горько рассмеялся.

Дверь открылась, и в чулан вошел Тенсен. Он был в ярости.

— Бог глупости, должно быть, окончательно решил прибрать тебя к рукам. О чем ты вообще думал? Зачем явился в столицу?

Арин едва мог поверить в происходящее. Его охватила безумная легкость. Наверное, так чувствует себя конь-тяжеловоз, которого наконец распрягли и отпустили пастись в поле. Арин сделал вдох, готовясь все объяснить.

— Не будем тратить время, — отмахнулся Тенсен. — Я и так уже знаю.

Арин нахмурился:

— Откуда?

— Слуги рассказали. Арин, какой же ты дурак!

— Да. — Он снова издал смешок, похожий на кашель. — Так и есть.

— Тебе еще повезло, что не все во дворце пока что знают о твоем возвращении — и что слуги умеют молчать. Но только пока. Вообще, во дворце как-то подозрительно тихо, жуть берет. Мне это не нравится, но хорошо, что ты до сих пор здесь. Ты выслушаешь, что я узнал, отправишься прямиком в Гэрран и больше не попытаешься вернуться. — Тенсен схватил его за плечо. — Поклянись. Именами всех богов.

Арин поклялся. Он был только рад дать такое обещание. Тенсен убрал руку.

— Мирный договор оказался ловушкой. Нас вызвали сюда, чтобы отвлечь и убедить в том, что нам действительно дали свободу и воспринимают всерьез, раз даже пригласили ко двору. Но император хочет вернуть Гэрран. Земли ему нужны, а вот люди — мешают.

Арин, побледнев, выслушал рассказ о том, как империя отравила воду, поступающую на полуостров. Угольная пыль забивала легкие, делая дыхание губернатора тяжелым и хриплым.

— Тебе придется перекрыть воду в городе. Отправь всех на окрестные фермы, если потребуется. Поторопись. Уже темно, может, тебе удастся добраться до гавани, не попавшись никому на глаза.

— Едем вместе.

Министр покачал головой.

— Сарсин больна… Все больны. Тенсен, мне понадобится твоя помощь.

— Здесь я принесу больше пользы.

— Слишком опасно. За тобой наверняка пристально следят. Пусть Делия передает нам новости. Или пусть твой Мотылек выучит узелковый шифр.

Тенсен переменился в лице:

— Ни Делия, ни Мотылек нам уже не помогут. Их миссия окончена.

— Как и твоя.

— Возможно, я еще получу важные сведения. Вдруг я что-то упустил? — Лицо старика смягчилось. — Помнишь, я спрашивал, что выберешь, Гэрран или собственные интересы? Ты ответил, что родина для тебя важнее. Разве я не принял этот выбор? Что ж, пришла пора тебе принять мой. — Тенсен поднял руку и погладил Арина по щеке. На пальцах старика осталась сажа. — Мальчик мой. Ты немного потерялся, да?

Арин желал поспорить, потом хотел согласиться, а в итоге готов был сказать, что наконец нашел верный путь.

— Я тебя не подвел.

— Я такого и не говорил.

— Я добился союза с востоком. И еще, Тенсен, изобрел кое-что совершенно новое! Это поможет остановить империю. Император считает себя неуязвимым, но он…

— Лучше не говори мне больше ничего.

Арин весь похолодел. Это были слова человека, который готовится к пытке.

— Поехали со мной.

— Нет. Я должен узнать, что будет дальше.

— Это же не сказка, Тенсен!

— Уверен? А по-моему, отличная история. О мальчике, который вырос, превратился в сильного мужчину и спас свой народ. Мне всегда она нравилась. Однажды я даже играл эту роль в королевском театре. У этой сказки счастливый конец. — Тенсен прикоснулся к груди, прямо над сердцем. Арину показалось, что он услышал какое-то шуршание. В глазах Тенсена мелькнуло сомнение — и пропало. Старик уронил руку, и Арин вскоре забыл про тихий шелест. Однако позже он вспомнил странный взгляд министра и, полагая, что Тенсен сомневался в своем решении остаться, проклинал себя за то, что не нашел нужных слов, не уговорил старика уехать.

— Ну все, ступай. Пора, — сказал Тенсен. — Ты так похож на моего внука. Не хочу горевать еще и о твоей смерти.

Он снял с пальца золотое кольцо и протянул его Арину.

— На этот раз не возвращай, ладно? — улыбнулся министр.

Арин сжал его руку и прижался губами к сухой ладони старика. Потом он взял кольцо и попрощался.

Поначалу Кестрель ничего не видела. Она пыталась вывернуться из захвата, прерывисто и испуганно дыша. Капитан и император были высокого роста, и Кестрель не могла разглядеть ничего, кроме дорогих тканей их одежд. Но потом раздался голос генерала:

— Прошу вас.

Капитан разжал руки. Кестрель наконец увидела отца. Он стоял в дальнем углу комнаты. По другую сторону от него, на полу, в темной луже крови лежал Тенсен. Его зеленые глаза остекленели, тело уже закоченело. На рукаве генерала осталась небольшая кровавая полоса: судя по всему, он вытер кинжал о рубашку, прежде чем вернуть его в ножны.

Кестрель встретилась взглядом с отцом. Его глаза были холодными и пустыми, как у мертвеца. Она с трудом разжала обветренные губы, но настолько оцепенела, что ничего не смогла сказать и поэтому закричала. Капитан зажал ей рот ладонью. Генерал отвел взгляд. Кестрель замерла.

— Мы хотим сделать все без лишнего шума, — объяснил император. — Никто, кроме нас, не узнает, что ты натворила. Люди не должны об этом услышать. Я не позволю тебе опозорить отца. — Император выхватил кинжал у нее из ножен. — Это мое. А вот это, — он показал ей развернутый нотный листок, — твое.

Письмо.

— Нет! — попыталась вскрикнуть Кестрель, но ладонь капитана не давала ей разжать губы.

Император легонько коснулся руки начальника стражи, поворачивая лицо Кестрель к себе.

— Нет? — переспросил он. — Кестрель, если бы мы тебя судили, твое письмо можно было считать за чистосердечное признание. — В голосе императора зазвенело сожаление, но жалел он не о ней. — Я мог бы убить тебя прямо сейчас. Какова змея! И за что только твоему отцу такое наказание! Он ведь сам ко мне пришел.

Слезы покатились по щекам Кестрель, по пальцам капитана.

— Генерал пришел и рассказал мне все как есть, чего бы ему это ни стоило. Не ставил условий, не молил пощадить тебя или смягчить наказание. Просто рассказал всю правду о твоем предательстве. Если бы тебе по-прежнему предстояло стать императрицей, это был бы прекрасный урок: верность — лучшее проявление любви.

Кестрель попыталась взглянуть на отца, но ей не давали даже повернуть голову. Она задергалась, желая вырваться, но капитан покрепче обхватил ее поперек груди.

Император продолжил:

— Однако даже такая любовь может ослабеть, если казнить его родную дочь. За такую верность я не могу отплатить Траяну твоей кровью. Я не отдам тебя на растерзание капитану и его кровавым методам ведения допроса. Если бы ты была готова учиться у меня, то узнала бы и другое: на верность твоего отца я отвечаю взаимным чувством. Он честно оберегал меня, и теперь мой долг — защитить его. Поэтому я отправлю тебя на север.

В тундру. В трудовой лагерь. Кестрель едва дышала.

— Думаешь, я ни о чем не догадывался? — ласково спросил император. — Я давно установил слежку за гэрранским министром. Он встречался с неизвестной валорианской служанкой. Я все думал: неужели это ты? Неужели ты могла так легко предать свою страну, тем более теперь, когда та уже почти принадлежала тебе? Но люди способны на многое.

Кестрель что-то промычала в ответ. Мешала рука капитана, но она и сама толком не понимала, что пытается сказать.

— Ты, наверное, думаешь, что я не смогу незаметно упрятать тебя на каторгу, — добавил император. — Ведь при дворе начнут задавать вопросы. Да, верно. И вот что я им скажу: принц и его невеста так сильно любили друг друга, что не смогли дождаться свадьбы, поженились в тайне и сбежали на южные острова. Через месяц-другой придут вести о твоей болезни. Редкое заболевание, которое не сможет вылечить даже мой лекарь. Вся империя будет считать, что ты умерла. Мы объявим траур. А ты, возможно, успеешь все забыть. Говорят, так бывает в шахтах, когда много времени проводишь под землей. Надеюсь, генерал тоже сумеет забыть тебя и твой позор.

Кестрель укусила капитана за руку. Тот даже не дернулся, но от вкуса крови, которая потекла по губам, Кестрель совсем обезумела — принялась выкручиваться и рычать, как зверь.

— Отпустите ее, — сказал генерал.

Кестрель бросилась к отцу. Она поскользнулась в луже крови и уткнулась ему в грудь, схватившись за его одежду и заливаясь слезами.

— Пожалуйста, не делай этого, — всхлипнула Кестрель, хотя ничего уже нельзя было исправить.

Отец даже не прикоснулся к ней.

— Я хотел тебе поверить, — прошептал он. — Я пытался. Но не смог солгать самому себе.

Кестрель задрожала и, еще крепче вцепившись в его камзол, прижалась щекой к груди отца.

— Я не…

— Не хотела? Разве можно нечаянно предать?

— Пожалуйста, — взмолилась Кестрель. Казалось, других слов не осталось.

— Я вышел из твоих покоев. Нашел министра. Обыскал его. Прочел письмо. Убил мерзавца. Но даже тогда я еще сомневался. Не мог поверить, что это сделала ты.

— Папа, прошу тебя, — прохрипела Кестрель, захлебываясь слезами. — Я люблю тебя.

Он медленно, осторожно отцепил ее пальцы от себя. Капитан понял, что пора, и сделал шаг вперед.

Тихо, так, чтобы его услышала только дочь, генерал произнес:

— Кестрель, ты разбила мне сердце.

Рассвет вспыхнул над водой, как пожар.

Арину повезло. Расставшись с Тенсеном, он сумел выскользнуть из дворца. Крепостные стены выпустили его, словно пребывали в рассеянности. Словно все внимание дворца в эту ночь было обращено на то, что происходило внутри.

Арин отмахнулся от этой мысли. Сейчас, когда он стоял на палубе корабля, все эти страхи показались ему глупыми. Никто его не заметил. Никому не было до него дела. Арин спокойно добрался до гавани. Ветер был сильный и дул в сторону моря. Корабль покинул столицу.

Только когда они уже вышли из залива, что-то изменилось. При свете луны Арин разглядел валорианские двухмачтовики, оснащенные пушками в два ряда. Корабли гнались за ним. Значит, Арин не стал невидимкой, просто его отсутствие заметили слишком поздно. Преследователей что-то задержало, помешало сразу понять, что происходит.

Арин представил, как отчаянно валорианцы пытаются нагнать упущенное время. Но его корабль летел по волнам, а капитан был лучшим из старых гэрранских моряков. Им помогал попутный ветер. Он не только придал скорости судну, но и прикрыл луну темной облачной вуалью. К рассвету валорианские корабли прекратили погоню.

Арин понимал, что это лишь затишье перед бурей. Валорианцы знают, куда он направляется. Очень скоро войска империи придут в Гэрран с войной. Но пока Арин просто слушал, как ветер треплет паруса, и смотрел на солнце, которое поднималось над горизонтом, оставляя на воде яркие разводы. Он вдохнул в легкие морской воздух и почувствовал дыхание свободы.

Арин раскрыл небольшой тряпичный сверток. Кинжал Кестрель заблестел в лучах солнца. Теперь смотреть на оружие было уже не больно, и Арин наконец обратил внимание на то, как мастерски сделан клинок. Солнце зажгло искру в рубине, осветив розоватую сердцевину камня. Золото на рукояти словно плавилось в рассветных лучах. Арин взвесил кинжал в руке. Он был такой легкий, почти невесомый. Очень изящное оружие. Но красота — не повод хранить то, что тебе не нужно.

Арин бросил кинжал в волны.

Он возвращался домой.

Эта книга далась мне нелегко, и я писала ее довольно долго (возможно, сыграло роль рождение ребенка). Поэтому я выражаю огромную благодарность всем, кто читал черновики «Преступления победителя» или отрывки из них: Энн Агирре, Марианне Бэр, Кристине Кашор, Донне Фрейтас, Дафне Граб, Мордикаю Ноуду, Анне Хельцль, Саре Мезл, Джилл Сантополо, Элиоту Шреферу и Робину Вассерману. Вы всегда находили для меня нужные слова, которые не давали мне остановиться на полпути и помогли сделать эту книгу лучше.

Спасибо и тем, кто обсуждал со мной хитросплетения сюжета, чувства персонажей и вопросы, касающиеся устройства мира. Спасибо пользователям портала Kindling Words за прекрасные обсуждения, советы и комментарии, которые помогли мне собрать по кусочкам «Преступление победителя» на этапе, когда я знала, какой результат хочу получить, но еще не до конца понимала, что для этого нужно сделать.

Хочу выразить особую благодарность Фрэнни Биллингсли, Джуди Бланделл, Саре Бет Дарст, Деборе Хайлигман, Ребекке Стед и Нэнси Верлин. Атмосфера парижских кафе Сое Booth и Aviva Cashmira Kakar помогла мне создать образ Тенсена. Также в Париже, в кафе Broken Arm («Сломанная рука»), мы с Памелой Друкерман обсуждали отношения Арина с букмекером и дакранской королевой. С Ли Бардуго мы говорили об огнестрельном оружии, кое-что на эту тему добавил Мордикай Ноуд. Он же рассказал мне о кипу, узелковом письме инков, когда я дала ему почитать отрывок о Хранителе услуг. А после обеда с Сарой Маклейн родился сюжетный поворот, от которого я просто в восторге, но которым, увы, не могу поделиться (простите, но это будет спойлер к третьей книге!).

Кристина Кашор так часто проводила со мной мозговой штурм, что я даже не смогу перечислить все идеи, с которыми она мне помогла. Робин Вассерман вы можете поблагодарить (или отругать) меня за то, что книга стала трилогией. Барри Лига, или мой особый эксперт по пыткам (он попросил так его назвать), предложил подходящий метод допроса для Тринна, а Кристин Рейвен, врач, рассказала в кровавых подробностях о том, как будут выглядеть пальцы бедняги после такого допроса. Она также подтвердила мою догадку о том, что брюшную рану генерала будут лечить, забивая марлей. Мириам Джейкобсон, ученый и пианистка, помогла мне подобрать, как она выразилась, «le mot juste» для пьесы, которую играет Кестрель: экспромт. Мордикай и Дженни Ноуд консультировали меня во время работы над картой, и я хочу выразить свое восхищение Киту Томпсону за то, как мастерски он изобразил этот мир. Мой муж Томас Филиппон всегда был для меня главным советчиком, когда нужно было разобраться в собственных идеях. Особенно много он рассказал мне о войне и лошадях.

Я поставила перед собой цель прочитывать по одному древнегреческому или древнеримскому источнику при написании каждой книги трилогии. На этот раз я выбрала «Истории» Геродота, откуда я почерпнула идеи о том, как описать восток. Должна также признать, что нагло позаимствовала шекспировскую метафору и, адаптировав ее, использовала в сцене на берегу канала (даю подсказку: метафора из «Много шума из ничего»).

Спасибо всем библиотекарям, книготорговцам и блоггерам, которые хвалили «Проклятие победителя». Я с огромным удовольствием общалась с вами лично и в интернете. Ваш энтузиазм заразителен, и я очень ценю ваши отзывы.

Macmillan Children’s Publishing Group. Мне так с вами повезло! Я очень благодарна всем, кто поддержал меня и эту трилогию. Моему замечательному редактору, Джанни О’Мэлли. Моему преданному рекламному агенту Джине Гальяно. Дизайнеру потрясающих обложек, Бет Кларк. И еще другим замечательным людям: Николь Банхольцер, Саймону Боутону, Анне Бут, Молли Бруилетт, Энджи Чен, Дженнифер Эдвардс, Джин Фейвел, Дженнифер Гонзалес, Лиз Фитиан, Кэти Халата, Ангусу Киллику, Кэтрин Литтл, Карен Ниннис, Джой Пескин, Карле Реганолд, Кейтлин Суини, Клэр Б. Тейлор, Мэри Ван Акин, Эллисон Верост, Марку фон Баргену, Ксении Винники и Джону Ягеду. Шарлотта Шиди, мой агент, просто прекрасна, и я очень признательна ей, а также Маккензи Брейди и Джоан Розен.

Иногда люди спрашивают у меня, что главное в написании книги, и я совершенно серьезно отвечаю: помощь детям и забота о них. Спасибо нашим няням, моим родителям и родителям мужа: Монике Чукурель, Анне Хельцль, Шайде Хан, Джорджи МакКарти, Шэрон Синг, Мэрилин и Роберту Руткоски, а также Кристиане и Жан-Клоду Филиппонам.

Мой старший сын, Элиот (ему сейчас пять с половиной лет), уже начинает понимать, почему я иногда сижу за компьютером, вместо того, чтобы пойти с ним в Музей естественной истории. Младший сын, Тео (ему всего два), пока что просто считает это великой несправедливостью и настоящим предательством. Мальчишки, поверьте, я всегда скучаю, когда не могу быть рядом с вами. Знайте, я люблю вас больше всего на свете.

Арпеджио — способ исполнения аккордов на фортепиано, некоторых клавишных и струнных инструментах, при котором звуки аккорда берут не одновременно, а поочередно.