Часть 10. Свалившиеся на голову

1 мая 2011-го года. Воскресенье. Около полуночи. Франция, департамент Жиронда, автодорога местного значения D2 между городками Суссан и Марго,

Группа лучших учащихся государственного универсального лицея Эжен Ионеску, премированная на день труда 1-го мая однодневной поездкой в туристический центр расположенного на берегу Жиронды городка Пойяк, возвращалась домой в пригород Парижа Медон. Туристический автобус Neoplan N3316 «Euroliner», рассекая ночную тьму светом восьми мощных фар, двигался по кривой, словно змеиный след, дороге местного значения. Утомившиеся за день, проведенный на природе, юноши и девушки, а также сопровождающие их педагоги дремали в мягких креслах при свете тусклых дежурных ламп.

Они ловили в пруду на удочку рыбу, тут же выпуская ее обратно, жгли костры под строгим присмотром гида на специально отведенном для этого месте и соревновались в поджаривании на углях привезенного с собой мяса, а также занимались веселыми играми на свежем воздухе. Мальчики постарше, из первого выпускного класса (онижедети, всего-то по семнадцать лет), сумели провезти с собой контрабандой вино и потихоньку угостились, вдобавок угостив и некоторых девиц. И только довольно прохладная пасмурная погода, не дала перерасти мелким эротическим шалостям в нечто большее, после чего девочкам бывает безумно стыдно оттого, что у них начинает расти живот. Ну вы меня поняли. Особи уже половозрелые – а небольшая порция выпитого на голодный желудок вина и праздничное настроение отнюдь не способствует скромности.

Дремала – а точнее, откровенно дрыхла без задних ног – и назначенная ответственной за поездку преподавательница полового воспитания мадмуазель Люси д’Аркур – тридцатилетняя девушка, наделенная множеством достоинств и еще большим количеством недостатков. Главными ее достоинствами были университетский диплом и значительный опыт работы в самых разных образовательных учреждениях, а недостатками – все остальное, то есть тощая, как у вяленой воблы, фигура, характер как у голодной гадюки, аристократическая спесь, которой хватило бы на трех Марий-Антуаннет и убеждения закоренелой феминистки, отрицающей все, что естественно для человека, и превозносящей все противоестественное. К своим подопечным она относилась с легким, плохо скрываемым презрением и пренебрежением, потому что лицей Эжен Ионеску был государственной школой, в которой бесплатно учились дети разного рода неудачников и эмигрантов. Настоящие сливки общества, считала она, должны учиться в частных или, на крайний случай, католических лицеях, где существует помесячная оплата за образование – побольше в частных, поменьше в католических школах.

Сон сморил и ее помощницу, в какой-то мере являвшуюся прямой противоположностью своей начальнице. Студентка выпускного курса педагогического университета, она проходила в лицее Эжен Ионеску практику перед тем, как получить право самостоятельной педагогической работы. Девушку звали Ольга Слепцова, она была русской по крови и напрямую происходила от русских эмигрантов еще той первой послереволюционной волны.

Ее прадед штабс-капитан Иван Слепцов прибыл во Францию после того, как бушующие волны гражданской волны вышвырнули из России его и еще около ста тысяч таких же осколков прошлого мира. С тех пор Слепцовы в России не бывали, хотя и поддерживали в своей семье идеальное знание русского языка. Не ступали они на землю Родины ни в качестве туристов, ни в обозе германских завоевателей, сперва торжественно промаршировавших до Москвы, а потом бежавших до самого Берлина. Большевиков (еще в том, старом понимании) Слепцов-старший не простил, но за взятый штурмом Берлин сильно зауважал, потому что в его понимании именно так и должны заканчиваться все войны.

Ольгу с детства воспитывали в русских традициях, так как это понимали русские эмигранты – то есть самовар, сарафан, коса до пояса и Достоевский, Толстой, Чехов, Бунин в качестве культурной программы. Конечно, в чрезмерных количествах такая программа способна взбунтовать и буриданова осла. Едва окончив лицей, Ольга обрезала косу, переоделась в джинсы и ушла жить в студенческий кампус при университете. Свою начальницу она, как бы это сказать, слегка недолюбливала, считая ее чокнутой дурой, почти что сумасшедшей, зацикленной только на своем феминизме. Парней Ольга любила, но в ее представлении они должны были быть одновременно и умными и сильными, а таковых ни среди ее соотечественников-эмигрантов, ни тем более среди французов как-то не попадалось.

Среди юношей и девушек, учившихся в лицее Эжен Ионеску и поехавших на праздник к теплому морю, были еще двое русских учеников. Одна из них – Марина Жебровская из выпускного класса, которую французские соученики звали Марин – роскошная семнадцатилетняя блондинка, тоже, как Ольга, представляющая старые семьи русской эмиграции. Вторым был Николай Петровских – шестнадцатилетний сынок бежавшего из России в связи с уголовным делом нового русского, мальчик этот был Ольге крайне несимпатичен из-за свой заносчивости и брезгливого пренебрежения соучениками. Почему родной папенька со всеми его честно сжиженными миллиардами, которые он увел с государственных подрядов, не отдал сынка в частную школу – было для Ольги загадкой, но у беглого нувориша, видимо, были свои принципы. Например, никогда не платить за то, что можно взять бесплатно.

Остальные ученики представляли из себя полный социальный срез парижского пригорода. Не совсем дно, но и не кварталы для богатых. Одна девушка-метиска, порождение бурной любви француженки и заезжего араба, прикидывающегося шейхом; и один юноша-мулат, чьи родители переехали с Мартиники поближе к столице в поисках счастливой жизни. Остальные же их соученики происходили из местные французов с самыми что ни на есть исконными корнями; и несмотря на это, особых перспектив жизни не имели, поскольку безработица среди молодежи во Франции достигает двадцати пяти процентов, а среди выпускников бесплатных государственных школ она еще выше.

Итак, все в этом автобусе спали, один только водитель, сорокачетырехлетний Ален абд аль Рашид (француз-алжирец в третьем поколении) бодрствовал, внимательно вглядываясь в ночную дорогу, пустынную в этот час. Из-за ее извилистости он не рисковал разгоняться больше пятидесяти километров в час, а сейчас даже еще больше сбросил скорость в том месте, где почти сразу после выезда из Суссана дорога, огибая подножье холма, проходила через небольшой лесной массив. И вдруг свет фар уперся в появившееся прямо впереди на дороге колеблющееся пятно непроглядной черноты.

Водитель едва успел ударить по тормозам, как тяжелый двадцатипятитонный автобус, оставив на асфальте короткие, будто обрезанные тормозные следы, нырнул в это чернильное пятно, которое поглотило его весь без остатка. Асфальт под колесами кончился и тяжелую машину затрясло на ухабах поросшего редкими соснами косогора. Потом прямо перед капотом в свете фар выросло огромное дерево… Последовал тяжелый удар, сопровождаемый звуком выбитого лобового стекла – и автобус, перекосившись на правую сторону, остановился. Изумленная тишина, продержавшись около десяти секунд, взорвалась отчаянными криками.

– Что происходит?! Что происходит? – кричат напуганные, неожиданно разбуженные люди, непонимающе озираясь вокруг.

Но громче всех паникует мадмуазель Люси. Она исступленно визжит, выкрикивая нечто нечленораздельное, и понять ее абсолютно невозможно.

Первой пришла в себя Ольга. Она расстегнула ремень безопасности и пробралась к водительскому месту, где ее ожидала прискорбная картина – водитель мертв или вскоре таковым будет. Невесть когда обломанный сук дерева, в которое врезался автобус, выбил лобовое стекло и, как жука на булавке, пригвоздил водителя к креслу. С такими ранами не живут, даже будь тут под рукой скорая помощь, санитарный вертолет и готовая к работе операционная с полной бригадой хирургов. Но тут нет ничего, совсем ничего – исчезли огни многочисленных городков и деревень, исчезла дорога под колесами, исчезли распаханные поля и виноградники, которыми так славится Жиронда; только густая тьма вокруг и пузырящаяся кровь на губах умирающего, и больше ничего…

Это та самая аномалия, через которую четыре месяца назад проникли в каменный век основатели клана Огня, совершив длительное путешествие под материком Европа, снова вынырнула на поверхность на юге Франции. Только в этот раз она двигалась гораздо быстрее, чем тогда под Петербургом. Еще полчаса назад ее не было на этой дороге, полчаса спустя ее уже там не будет.

30 сентября 1-го года Миссии. Суббота. Около полуночи. Примерно два километра юго-западнее Большого дома.

Ольга Слепцова.

Я, довольная и утомленная, блаженно дремала в своем кресле под убаюкивающее урчание мотора и покачивание автобуса. Все случилось так неожиданно, а переход от сладких сновидений к жуткой реальности катастрофы был таким внезапным, что сначала я подумала, что я все еще сплю, и происходящее в автобусе – это просто снящийся мне кошмар. Секундная тишина после удара сменилась страшным криком барахтающихся, перепуганных людей. Плач, вопли, чья-то исступленная молитва – вся эта какофония ужаса наполняла все мое существо осознанием чего-то непоправимого. Парни орали громче девчонок, а яростнее всех, как сирена атомной тревоги, вопила сама мадмуазель Люси.

За окном неприветливо чернел довольно странный, непривычный ночной пейзаж. Однако мне было не до разглядывания видов – нужно было как можно быстрее разобраться в ситуации и по возможности остановить панику.

Я отстегнула ремень безопасности и, привстав со своего места, посмотрела вперед, чтобы составить хотя бы приблизительное представление о произошедшем. Тускло-синеватое дежурное освещение усиливало впечатление катастрофы, придавая всему оттенок некоторой жутковатой потусторонности. Мне был виден перекошенный вправо салон автобуса, на полу валялись попадавшие с полок сумки учеников, а впереди моему взору предстало покрытое паутиной трещин, наполовину выбитое лобовое стекло, причем само отверстие приходилось как раз напротив места водителя.

Встав со своего места в самой задней части салона и цепляясь руками за покосившиеся спинки сидений, я прошла вперед по салону, пытаясь успокоить кричащих и плачущих лицеистов, говоря им, что все кончилось, мы все живы и при этом не тонем, не горим и в нас никто не стреляет… А ведь я была всего-то на шесть-восемь лет старше, чем они, и в глубине души отчаянно трусила, даже еще не понимая, что же с нами произошло – но я была старше их, считалась взрослой и должна была держать себя в руках. А эта мадмуазель Люси – чего она там орет будто резаная, из-за ее недостойного поведения я не могу окончательно успокоить учеников. Интересно, почему это она так надрывается, ведь, насколько я могу теперь судить, не произошло ничего по-настоящему страшного…

Когда я добралась до передней части автобуса, то причина такой паники и общей невменяемости мадмуазель Люси сразу стала мне ясна. Обломанный сук дерева, в которое уперся наш автобус, толщиной с руку сильного мужчины, выбил лобовое стекло и насквозь пробил живот водителя вместе с его креслом, и заостренный конец этой ветки, должно быть, скрывался под расположенным на метр выше пассажирским креслом мадмуазель Люси. Именно от вида этой окровавленной оглобли, протянувшейся между ее тонких кривых ног, обтянутых светлыми джинсами, мадмуазель Люси и вопила так, как будто это из нее живьем выпустили кишки.

Заглянув за легкую перегородку, отделяющую пассажирский салон от места водителя, я увидела, что несчастному уже ничем не помочь. Он был пробит этой оглоблей насквозь, и из раны ему на колени лезли окровавленные багрово-сизые кишки, и кроме того, у несчастного должен был быть поврежден позвоночник. Мы не сможем даже снять его с этой деревянной булавки, потому что ее для этого потребуется перепилить сук, или отогнать автобус назад, что сделать было невозможно, потому что никто из нас не знал, как завести мотор и управлять автобусом.

Но проблемы надо решать по очереди, а сейчас главной и первоочередной из них была мадмуазель Люси, не уняв которую, невозможно было заняться ничем остальным. Все попытки воздействовать на нее вербальными средствами не приносили никакого успеха, и я, как следует размахнувшись, дала ей хорошую такую пощечину, от которой на щеке мадмуазель Люси образовалось большое красное пятно, а голова мотнулась из стороны в сторону, как у безвольной куклы. Однако она моментально заткнулась и теперь лишь открывала и закрывала рот, глядя на меня с выражением изумления, смешанного с негодованием.

– Стыдитесь, мадмуазель Люси! На вас же смотрят ученики, какой пример вы подаете им своим поведением? – сказала я, твердо глядя ей в глаза, в которых после моих слов зажегся огонек неприкрытой злобы.

– Ну смотри, Ольга, стоит мне только добраться до первого же судьи, и ты мне за это еще ответишь! – прошипела мадмуазель Люси, приподнимаясь со своего кресла, но не предпринимая, впрочем, никаких иных действий. Ведь ей было известно, что еще в двенадцать лет папенька отдал меня в секцию таэквон-до, чтобы не бояться, когда я хожу по ночным улицам. Больших успехов в спорте я не достигла, но покалечить парочку неудачно приставших ко мне недоумков вполне могла.

К тому времени, как я угомонила мадмуазель Люси, в автобусе в основном уже наступила тишина, ученики успокоились, и только изредка раздавались отдельные всхлипывания.

– Русская ударила Воблу по морде! – донесся полушепот откуда-то из середины салона, и в этой фразе явственно звучало восхищение.

Кажется, это был Роланд Базен, мальчик из выпускного класса, который запомнился мне тем, что во время праздничных забав постоянно оказывался среди самых активных заводил.

– Вот здорово! – отозвался звонкий девичий голос, – так этой суке и надо!

А вот это уже Патрисия Буаселье, высокая фигуристая шатенка, одноклассница и, кажется, подруга Роланда, привыкшая всегда всем все говорить прямо в лицо. Замечательная девица – жаль только, что с такими привычками в нынешней толерантной Европе ей придется весьма и весьма несладко.

Несомненно, мадмуазель Люси слышала все эти возгласы, узнала голоса учеников, и теперь их ждут определенные неприятности. Ученик выпускного класса – существо уязвимое, и всегда существует возможность существенно затруднить ему доступ к бакалавриату, а значит, к высшему образованию – и следовательно, к дальнейшей высокооплачиваемой работе.

– Ладно, – прошипела она мне в лицо, вытаскивая из набрюшника сотовый телефон, – с тобой я еще разберусь. Сейчас главное – связаться с полицией и вызвать помощь…

Но и ее сотовый телефон, и мой, телефоны учеников – все они показали полное и прискорбное отсутствие сети, как будто разом отключились все существующие операторы.

– Ну что ж, – сказала мадмуазель Люси, пытаясь скрыть свою досаду, – очевидно, за помощью придется идти пешком. И сделаешь это ты, моя дорогая – вместе с теми двумя молодыми придурками, которые посмели облаять меня своим поганым ртом. И если у вас получится привести сюда полицию, то, быть может, я прощу вас и не буду сообщать о том насилии, которое вы применили по отношению ко мне. А теперь идите, и без полиции не возвращайтесь!

Первым делом, собираясь в дорогу, мы надели на себя все теплые вещи, взятые в эту поездку, потому что через выбитое лобовое стекло в автобус тянуло ужасным холодом. К счастью, при мне были куртка-ветровка, толстый свитер и джинсы, заправленные в полусапоги, поэтому я могла чувствовать себя вполне уверенно, но Патрисии, обутой в легкие туфли, в пальто-пончо, юбке и чулках, должно было прийтись гораздо хуже. Едва только мы собрались выходить, как я почувствовала, что меня дергают за рукав.

– Мадмуазель Ольга, – по-русски сказала мне еще одна ровесница Роланда и Патрисии по имени Марин, – мне обязательно нужно пойти с вами…

Марин, а на самом деле Марина Жебровская, подобно мне, происходила от людей, почти век назад выброшенных из России революционной волной, и, подобно нашей семье, ее родители сохраняли верность той России, которую когда-то потеряли их предки, для нашего поколения ставшей уже какой-то призрачной сказкой, ведь с той поры минуло сто лет и не было никаких оснований надеяться на то, что русский народ очнется и позовет на трон династию Романовых. А родители Марины верили именно в это, и то же самое внушали дочери. Хотя все это глупости, и было глупостями еще сто лет назад, когда Кирилл Владимирович объявил себя императором в изгнании. Но впрочем, девочка в этом не виновата, и не стоит над ней смеяться. Кстати, одета она, подобно мне, в джинсы, свитер и тяжелую куртку из натуральной черной кожи, а потому ко всяким походам приспособлена намного лучше, чем несчастная Патрисия.

Впрочем, та тоже наотрез отказалась оставаться – то ли потому, что не хотела расставаться со своим парнем, то ли из-за нежелания оказаться в полной власти мадмуазель Люси. Бедняжка – ведь на улице очень холодно, а она одета самым неподходящим образом. Последнее, что я сделала перед тем, как выйти из автобуса – пошарила в бардачке у водителя и вытащила оттуда мощный аккумуляторный фонарь. Видела, как он им пользовался перед тем, как мы выехали в обратный путь. Водителю этот фонарь больше не понадобится, а нам очень даже пригодится.

Выбирались мы из автобуса с некоторыми затруднениями. Прямо по правому его борту, почти вплотную к двери, оказалось еще одно дерево, и нам с Роландом пришлось открывать эту дверь с изрядными усилиями, сдвигая ее назад.

Снаружи было холодно и сыро – значительно холоднее, чем было раньше, когда мы выезжали из Пойяка, к тому же, кажется, недавно прошел дождь, и вся трава и кусты были покрыты каплями воды. Посветив себе под ноги, мы обнаружили поразительный факт – дороги там нет, более того – судя по всему, ее там никогда и не было. Подивившись, мы прошли чуть назад по тормозному следу нашего автобуса и обнаружили то место, где он обрывается, будто отрезанный ножом на мокрой траве… Еще мы выяснили, что находимся на травянистом склоне холма, поросшем редкими раскидистыми соснами, в одну из которых, будто появившись прямо из воздуха, вписался наш автобус – и это было все! Что за чертовщина… Как такое могло произойти?! Как ни метался мой мозг в поисках объяснения этого феномена, ответа не было.

Уже тогда у меня было предчувствие, что наше положение куда тяжелее, чем казалось первоначально, и что возвращение домой откладывается надолго, если не навсегда. О своих соображениях я ничего не стала говорить сопровождавшим меня ребятам – мне вовсе не хотелось, чтобы они окончательно пали духом; да и предчувствия – это не факты, и в них еще надо очень тщательно разбираться. Кроме того, Патрисию била крупная дрожь, ей было холодно, но она наотрез отказывалась возвращаться в автобус – будь проклята эта Вобла, то есть мадмуазель Люси…

Немного посовещавшись, мы решили подняться по склону на вершину холма и оттуда осмотреть окрестности. На предмет – есть ли в этом окружающем нас непроглядном мраке хоть один живой огонек – в смысле освещенные окна дома, костер или даже фонарь. Если он есть, то мы его обязательно увидим.

Так мы и сделали. Подниматься на холм было не особенно тяжело, но туфли Патрисии, не приспособленные для таких прогулок, постоянно вязли в холодном мокром песке, и я поклялась что мадмуазель Люси обязательно заплатит за это издевательство над человеком – ведь есть же в этой стране, куда нас занесло каким-то неведомым способом хоть какие-нибудь власти, способные привлечь к ответственности эту злобную стервь.

До вершины холма (или того, что за нее можно было принять в темноте, потому что подъем прекратился), мы поднимались почти час, на ощупь скитаясь среди деревьев и густых спутанных кустарников, при этом лишь изредка подсвечивая себе фонарем. А идти-то там было метров двести или триста – но зато какие это были метры и в каких условиях… Или мне просто показалось, что мы поднимались целую вечность? И вот наконец мы были там, где корабельного типа сосны возносили свои вершины к темному небу. Было очень холодно, из рта шел пар, но мы, поддерживая несчастную Патрисию, уже стояли там, куда стремились. Но и тут нас ждало разочарование – стволы сосен перекрывали обзор практически во все стороны и опять не было видно не зги – видимо, напрасно мы поднимались на этот холм.

Но неожиданно стучащая зубами от холода Патрисия сказала, что слышит звуки, как будто где-то неподалеку на холостом ходу работает мотор, и вроде бы еще доносился лай собак. Прислушавшись, я тоже услышала нечто похожее – и тут же подумала, что собаки, конечно, могут быть дикой стаей, но вот диких моторов не бывает по определению, и значит, где-то поблизости должны быть люди. Скорее всего, мы каким-то непостижимым образом оказались где-нибудь посреди дикой Сибири, или не менее дикой Канады, где от человека до человека не менее пятисот километров. Сибири я не боялась совершенно. Самое главное, что там больше нет большевиков с их ужасными лагерями – а все остальное просто неважно.

И тут Роланд, поплевав на руки, сказал, что он сейчас залезет на дерево и осмотрится. Я хотела было ему запретить, но потом махнула рукой – ведь все равно делать-то что-то надо. Мы все замерзли, промокли и уже хотели есть – так что выяснить, в какой стороне находится человеческое жилье, было насущной необходимостью, пусть даже это будет замок людоеда. Но сперва у Роланда с залезанием на дерево ничего не получилось, потому что в бору на нижних частях сосновых стволов не было ни веток, ни даже сухих сучков, на которые можно было бы поставить ногу. Без специального инструмента на ноги, при помощи которого монтеры забираются на свои столбы, тут делать было нечего.

Немного побродив в темноте по бору (причем, кажется, даже зайдя на противоположный склон холма – относительно той стороны, откуда мы пришли), мы смогли обнаружить высокое и ветвистое дерево какой-то лиственной породы (похоже, дуба), и Роланд, еще раз поплевав на изрядно замерзшие ладони, полез вверх по его веткам, а мы подсвечивали ему фонарем. Так продолжалось минут пять или даже больше, а потом сверху раздался ликующий крик Роланда: «Огонь! Огонь!». Наверное, так же кричал матрос Колумба, завидевший впереди неизвестную землю, или греческие наемники Ксенофонта, увидевшие море, означавшее для них возвращение на Родину.

Когда минут десять спустя Роланд, радостный и возбужденный, спустился с дерева, он рассказал, что видел довольно яркий одиночный фонарь на высоком столбе, не так уж далеко от нас – и вроде бы в его свете были видны строения, похожие на одиноко стоящую ферму. Посовещавшись, мы решили двигаться туда и просить помощи. Надеюсь, что на этой ферме есть телефон, или хотя бы рация, и они смогут вызвать вертолет со спасателями. То, что мы находимся не во Франции, для всех уже представляло бесспорный факт – в цивилизованной и обжитой стране просто нет таких мест, где на десятки километров вокруг не было бы ничего, кроме одного-единственного огонька. Как мы сюда попали – это совершенно иной вопрос; а пока мы должны дойти туда, где есть люди и попросить у них помощи. Когда мы тронулись в путь, то на моих часах было без пяти два ночи. Однако я ничего не понимаю… Если мы перенеслись в Канаду или Сибирь – то, когда у нас была ночь, у них должны были быть вечер или утро. Что же это, в конце концов, значит? Что ж, остается только надеяться, что в скором времени все прояснится и мы получим ответы на все наши вопросы. Одно бесспорно – история, приключившаяся с нами, явно выходит за рамки обычной – не иначе, как сюда вмешались какие-то высшие силы… Так я размышляла, пока мы шли, и от подобных дум мурашки бежали по моей коже и душа наполнялась мистическим трепетом… О плохом думать не хотелось.

Дорогу нельзя было назвать легкой. Сперва мы чуть не свалились в большую промоину, потом искали место, где можно переправиться через ручей с болотистыми топкими берегами, потом обходили еще один лесок, растущий на холме значительно ниже того, с которого мы только что слезли – и лишь затем, пройдя немного по лугу, примерно в километре от себя увидели вожделенный фонарь, яркий, как путеводная Вифлеемская звезда. Судя по виду, это был светодиодный уличный светильник, то есть самый что ни на есть высокотехнологичный в мире источник света.

К тому моменту туфли Патрисии совсем развалились, и она говорила, что от холода и боли не чувствует своих ног. Помощь была уже так близка, что Роланд поднял свою подругу на руки и понес на свет фонаря, а мы с Мариной только и могли идти за ним следом, светя ему под ноги издыхающим фонарем, чтобы он не упал. Ферма, к которой мы вышли, оказалась совсем не огороженной, более того, дома в ней были какого-то странного вида, будто построенные под копирку – с маленькими слепыми окошками, в некоторых из которых были видны мерцающие отблески топящихся очагов, а над трубами вился легкий дымок. Там были люди, там был свет, там была цивилизация и именно там мы надеялись получить так необходимую нам помощь.

Но подойти совсем близко нам не дали. Едва только мы приблизились к домам на пару десятков метров, как откуда ни возьмись выскочили две собаки и принялись облаивать нас со всей возможной злобой. Одна из них была очень большой и лохматой, ну прямо как настоящий маленький медведь. Замерев на месте, мы уже думали, что сейчас нас прямо здесь разорвут и съедят, но собаки не переходили определенную черту, будто ожидая прихода своих хозяев.

Мы принялись кричать на всех языках, какие знали (я на английском, французском и русском, Марин на французском и русском, а Роланд только на французском), что мы мирные люди, что у нас нет оружия и что мы очень устали и замерзли, и что у нас на руках есть пострадавшая девушка, которой нужна помощь. Почти сразу же в двух домах зажегся свет, но несколько мужчин, вооруженных ружьями, появились только из ближнего к нам дома. Они отозвали собак, потом один из них – высокий, чуть грузноватый, с винтовкой на сгибе локтя – подошел к нам. Теперь я могла его очень хорошо разглядеть. Весь вид его внушал почтение и благоговение – он был важен и величав, этот человек с большими сильными руками, в накинутом на голое тело пятнистой куртке, шнурком на шее, на который нанизаны клыки зверей. И еще что-то было в нем такое родное и доброе, что я сразу прониклась к нему симпатией. А он, пряча ироничные искорки, что так и сыпались из его глаз, осмотрел нас с ног до головы и сказал по-русски с легкой усмешкой:

– Ну, что, друзья-попаданцы, добро пожаловать в нашу теплую компанию. Вот попали вы, так уж попали…

Я машинально, даже не особо вдумываясь в смысл, перевела его слова на французский для Роланда и Патрисии, а он, уже обернувшись в сторону дома, крикнул:

– Игоревич, зови свою Витальевну, тут для нее есть работа по специальности!

И тут я подумала, что, наверное, мы все-таки в Сибири. Если бы я знала тогда, как сильно ошибалась. Но узнать об этом мне предстояло уже очень и очень скоро.

1 октября 1-го года Миссии. Воскресенье. 4:00. Промзона Дома на Холме.

За две последних недели клану Огня, сосредоточившему основные усилия на стройке Большого Дома, удалось сделать очень многое. Уже давно был сложен и устоялся цоколь, поднят и собран несущий каркас, выполнена кладка стен первого этажа – внешний слой на каркасе жженым кирпичом на известковом растворе, внутренний сырцовым на глиняном, настелены полы на первом и частично втором этаже, и даже железными листами перекрыта крыша, чтобы на голову кирпичеукладчицам не особо капало во время частых, но мелких дождей. При этом надо учитывать, что при кладке на каркасе, который сам заботится о соблюдении формы, правило четырех слоев не действует, и девочки из Лизиной бригады могли класть столько, сколько успевали, сперва поднимая внешний слой кирпичей, а за ним уже и внутренний, отделенный от внешнего десятисантиметровым воздушным зазором. Уставали все адски. По сравнению со всеми предыдущими стройками, Большой Дом потребовал полной отдачи сил и концентрации всех умений, потому что был первым постоянным жилым строением, который строил Петрович, а не приспособленной времянкой; но и опыт всех предыдущих строек тоже при этом не пропал даром.

Но первое октября, мало того что оно было воскресеньем (на которое в последнее время лишь немногие обращали внимание), по календарю, принятому в клане, оно являлось еще и днем осеннего равноденствия, то есть астрономическим праздником, означавшим окончание уборки урожая, завершения заготовки запасов, а также подведения итогов по основным летним делам. Короче, рабочий день был намечен сокращенным – только до обеда, а после него должен был состояться очередной праздник с торжественным обедом, плясками, проводами садящегося за горизонт солнца и прочими тому подобными языческими мистериями.

И вот тут, как снег на голову, на клан через трещину в мироздании внезапно сваливаются четверо незнакомцев: парень и три девушки. Причем они совсем не местные, а из далекого-далекого, и, казалось, совсем забытого будущего, и среди аутентичных для этой местности французов, которые по-русски ни в зуб ногой, имеются две весьма очаровательные – одна постарше, другая помладше – русские француженки, происходящие от эмигрантов еще первой послереволюционной волны. Говорят они, конечно, с ужасным акцентом на архаичном, сохранившем дореволюционные особенности, языке – но это были свои, родные, русские, к нежданному появлению которых вожди клана отнеслись как к настоящему подарку Всевышнего, а когда выяснилось, что одна из девушек (та что постарше, по имени Ольга Слепцова) – почти что самый настоящий педагог, собиравшийся практиковать преподавание точных дисциплин, то восторгу Сергея Петровича и Андрея Викторовича не было предела.

Пару минут спустя, когда выяснилось, что примерно «вон в том направлении», если идти «вот так», «вот так» и «вот так», стоит подбитый столкновением с сосной туристический автобус (где этих наших современников-французов девятнадцать голов живых и еще один труп водителя, который и завез их в эти палестины), то вожди сперва выпали в осадок, а потом, несмотря на то, что до восхода Солнца оставалось еще часа два, принялись лихорадочно готовиться к спасательной операции.

Первым делом Марина Витальевна осмотрела ноги девушки по имени Патрисия, которую на руках принес ее парень, и растерла их медвежьим жиром; а Ляля, добрая душа, пожертвовала ей пару своих теплых носков. Покачав головой – это надо же было отправляться в путешествие по осеннему лесу в туфлях-лодочках – Марина Витальевна подняла своих помощниц и отправила их в столовую разогреть в маленьком казане оставшуюся с ужина картошку с тушеной свининой, чтобы накормить гостей.

Тем временем общежитие полностью превратилось в филиал самого настоящего дурдома, потому что все его обитатели, включая самых маленьких, оказались разбужены поднявшейся суетой, и в прихожей, куда привели гостей отдохнуть на скамьях и погреться перед очагом, стало тесно, как в метро час пик, а в глазах зарябило от полуголых Ланей и полуафриканок всех возрастов – от Фэры и Алохэ-Анны до всех восьми «супруг» Антона-младшего, которые тоже выбрались из своего закутка посмотреть – что же тут происходит?

Петрович, который сходил в свою комнату для того чтобы полностью одеться, попытался разогнать по комнатам все этот птичий базар, но мало в этом преуспел. Базар разгоняться не желал. Пока он там старался, Марина Витальевна забрала в свою комнату Патрисию и свою третью тезку, сказав, что девочкам надо отдохнуть и что поесть им принесут прямо туда, после чего толпа в прихожей начала рассасываться сама собой и Сергей Петрович получил возможность спокойно переговорить с Ольгой Слепцовой и парнем, у которого оказалось совершенно эпическое имя Роланд. Разумеется, после того, как им обоим были вручены большие миски с дымящимся в них жарким. Еще две такие миски Нита унесла в свои комнаты для Патрисии и Марины-средней.

Там же и тогда же. Ольга Слепцова.

Это не дом, а прямо какой-то человеческий муравейник. Моя идея о том, что мы оказались где-то в Сибири, лопнула как мыльный пузырь, как только из двух дверей в жарко натопленную прихожую с очагом, в которой нас первоначально разместили, толпой полезли полуодетые девчонки в каких-то самодельных нарядах из кожи и шкур, больше похожих на бред дизайнера-минималиста. Причем были эти девчонки двух цветов кожи – чисто белого, с легким загаром и кофейно-коричневого, как некоторые наши мулатки. Причем кофейно-коричневые были очень коротко стрижены «под мальчика», а белые могли похвастать темно– и светло-русыми длинными косами. Была там и парочка совсем молодых рыженьких красоток, явно близняшек, но они держались по-особому, как принцессы в толпе плебса. При этом вся эта компания говорила одновременно, по-русски и крайне плохо. У нас так по-французски разговаривают понаехавшие во Францию после свержения Каддафи ливийцы, а также жители тех африканских стран, которым это Каддафи мешал искать европейского счастья.

Потом появилась очень взрослая женщина лет сорока, одетая в ту же камуфлированную одежду, что и мужчины, и увела с собой Марин и Патрисию, сказав, что девочкам нужно отдохнуть, а в таком шуме это невозможно. Потом, несмотря на слишком ранний час, нам принесли поесть, и тут я поняла, что действительно попала к русским с их, то есть нашим, гипертрофированным гостеприимством. Порции жаркого с жирной свининой в грубых глиняных мисках были такие, что их хватило бы и для того, чтобы насмерть укормить двух здоровых мужиков, а не только одну интеллигентную девушку. Роланду, кстати, накидали в миску ничуть не меньше, чем мне, и еще две таких же миски отнесли Патрисии и Марин, хотя им, как и нам, хватило бы и одной такой миски на двоих.

Интересно, если они всегда так питаются, то почему все девицы и женщины, которых мы тут видели – пусть с виду и гладкие, но стройные, с хорошо развитыми талиями и подтянутыми животами? Или это были двойные порции исключительно для гостей? У меня лично трудности с поглощением этого блюда начали возникать, когда в миске еще оставалось примерно половина. Но не могу не признать, что все было очень вкусно, просто пальчики оближешь, просто для меня этого было слишком много и слишком жирно. Так и талию можно себе испортить.

Когда я уже стала не сколько есть, сколько сонно ковыряться в миске, мужчина, который назвался Сергеем Петровичем начал со мной откровенный разговор. По мере того как он с деталями и подробностями рассказывал мне свою историю, а я переводила ее для Роланда, мне становилась ужасающе ясна вся глубина той катастрофы, в которую мы вляпались. Да, мы живы, здоровы, нас не бросят в беде и найдут нам дело (в моем случае со временем даже по специальности), но путь домой для нас при этом отрезан так же надежно, как будто мы все тут умерли. Мои бедные папенька и маменька так никогда и не узнают, куда делась их беспутная дочь…

С другой стороны, мне все же будет тут неплохо, потому что я буду находиться среди русских, людей родных мне по крови и языку, а вот каково будет в этом обществе моим французским друзьям – тем же Патрисии и Роланду – которые очень любят свою Францию и хотят говорить по-французски… Но мои соотечественники уже создали единую языковую среду и стараются привить ее всему местному обществу, будучи уверены, что именно языке определяет структуру мышления – а следовательно, успешность или неуспешность той группы людей, которая считает этот язык родным. Следовательно, если мы исходим из того, что империя это высшая ступень общества, то России (причем неоднократно) уже удавалось подниматься на такую ступень, а Франция сорвалась в пропасть еще при первой попытке при Наполеоне Бонапарте. Следовательно – русский язык сильнее французского и должен быть привит местным, а не наоборот. Результаты этой работы уже хорошо видны. Когда я начинаю говорить по-русски, то аборигенки вполне меня понимают, а я понимаю их ответы. Должно быть, этот Сергей Петрович прирожденный педагог – достичь таких результатов всего за три месяца.

– Поймите, Ольга, – сказал мне Сергей Петрович, – мы тут не колонизаторы, не господа и не начальники, а всего лишь наставники и учителя. И политический строй у нас тут самый что ни на есть коммунизм, когда от каждого все берется по способностям, и выдается потом по возможностям из общего результата. Ни одна другая система в этих условиях работать просто не будет. Вот настанет день – и посмотрите на трудовой энтузиазм наших девочек, хотя человек каменного века в общем-то не склонен к каким-то сверхнормативным усилиям. Если бы нам приходилось принуждать их к труду, то мы не сделали бы вообще ничего – оттого, что у нас просто не осталось бы времени ни на что иное, кроме того, как на то, чтобы контролировать их работу. Добровольный труд на общее в том числе и собственное благо способен творить самые настоящие чудеса…

Он говорил мне все это, я слушала и не верила, ведь нам все это объясняли совершенно по-иному, в том числе и о том, что главным двигателем прогресса является частный интерес, а не общее благо, которое всего лишь является арифметической суммой этих самых частных интересов. Если тут царит такой вот ужасный коммунизм – то нам, французам, придется в этом лишенном излишеств обществе очень нелегко. В избытке тут, как я поняла, только изнурительный труд.

Правда, если верить этому Сергею Петровичу, у них в клане нет ни голода, ни холода – что само по себе очень неплохо… А ведь, по его словам, именно он финансировал всю эту экспедицию, и мог бы потребовать себе львиной доли. Например, как князь. Хотя иметь семь жен, – такие гаремы не у каждого князя… Одна русская из нашего времени и шесть местных – три светленьких и три темненьких. Как их там? Ляля, Фэра, Илин, Мани, Алохэ, Ваулэ, Оритэ… Стоят вокруг нас с вежливыми улыбками, а посмотришь внимательнее и сразу видно – дикарки. Даже эта Ляля, которая вроде бы моя соплеменница и современница. Любят они своего мужчину все вместе и каждая по отдельности.

Интересно, а куда это подевались их мужчины? Неужели пришельцы из нашего времени были так жестоки, что сразу в двух племенах просто убили подряд всех мужчин и мальчиков, которые были выше тележной чеки – для того чтобы взять себе побольше женщин в жены?

– Да, Ольга, – немного невпопад прервал мои размышления Сергей Петрович, – вы не думайте, мы такую уравнительную систему консервировать не собираемся. Просто она хорошо работает сейчас, когда надо совершить первоначальный рывок, и люди должны вложить в него все свои силы без остатка, иначе – гибель от голода и холода. Как будет дальше, я не знаю, но точно уверен, что то, что обеспечивает общее благополучие и создано опять же общими усилиями, должно и дальше оставаться в общей собственности, а то, что создано личными усилиями какого-то человека, должно оставаться в его личной собственности. Пока что у нас по факту имеется клан, то есть большая семья, отношения внутри которой не сводятся к товарно-денежной форме.

– Это понятно, – мотнула я головой, – так и должно быть. Как только вы достигнете точки насыщения и удовлетворите все первоочередные повседневные потребности, то у вас появятся излишки, которые начнут разъедать ваше общество всеобщей справедливости – и тогда качество всего бесплатного и общественного – хоть работ, хоть полученной за них еды – начнет неизменно ухудшаться, а качество платного и частного неизменно будет оставаться очень высоким, потому что человек будет стараться за свое личное вознаграждение.

– Ладно, Ольга, – улыбнулся мне Сергей Петрович, – излишки это не самое большое зло. До их появления еще надо дожить. Кроме того, эти излишки (неважно чего) ведь можно не раздавать по рукам и не хранить в подвале, а вкладывать в будущее клана, увеличивая его мощь и численность.

– Хм, а как вы собираетесь увеличить численность своего клана – уж не тем ли самым способом, каким вы добыли себе жен? – вырвалось у меня то, что давно вертелось на языке, и я тут же об этом пожалела. Впервые в своей жизни вижу, чтобы у людей шерсть на загривке вставала дыбом, как у разъяренных собак. У меня даже душа ушла в пятки. Именно в этот момент я окончательно поверила в Каменный век. Современные эмансипированные женщины вести себя так просто не смогут. Впрочем, сам Сергей Петрович остался со мной вполне спокойным и дружелюбным, и я надеялась, что он простит мою возможную бестактность.

– Ольга, – ровным и спокойным тоном произнес он, – поясните пожалуйста, что вы имели ввиду? Можете при этом не стесняться в словах, потому что человек вы в нашем обществе новый, и многого еще о нашей жизни не знаете.

– Я подумала, – несколько испуганно произнесла я, – что вы убили отцов, мужей и братьев этих женщин – только для того, чтобы обеспечить себя как можно большими гаремами. Интересно, семь жен – это предел, или можно еще больше?

Сергей Петрович покачал головой и посмотрел на своих жен. Какие же они все разные и в то же время в чем-то одинаковые. Наверное, это отпечаток времени и еще какого-то чувства, чего-то вроде сытости и удовлетворенности, когда замужняя женщина довольна и своим мужем, и своей жизнью, и всем, что ее окружает. Но это же невероятно – при таком браке связи между женщинами должны быть гораздо сильнее, чем их связи с их мужчиной, иначе семья окажется разорванной на части обычными женскими сварами.

– Вы, Ольга, одновременно и попали прямо в точку, одновременно и ошибаетесь, – наконец сказал Сергей Петрович, повергнув меня поначалу в некоторый ступор, – дело в том, что мужчины клана Лани были убиты совсем не нами, а мужчинами племени Тюленя, желавших употребить клан Лани в пищу. Так уж получилось, что нескольким женщинам Ланей, и среди них моей будущей второй жене удалось ускользнуть и побежать куда глаза глядят. Они бежали, бежали, бежали (а бегать в этом времени умеют) и прибежали прямо на нашу стоянку, предупредив нас тем самым об опасности.

– Да, – яростно жестикулируя сказала высокая пышногрудая светловолосая красотка, которую все называли Фэра, – мы бежать и падать, бежать и падать. Враг гнаться за мы и не догнать. Когда мы прибежать, Петрович делать пах, пах, пах, пах. Игоревич делать пах, пах, пах, пах. Викторович делать вжик, вжик, вжик, и враг быть весь мертвый. Потом Петрович и Игоревич идти наш старый стоянка, убить остальной враг, освободить женщина Лань и наказать женщина-враг. Теперь женщина-враг нам не враг, а друг. Как это правильно сказать – сестра, вот.

– Да, – сказал Сергей Петрович, – мы частью перестреляли, частью зарубили тех людоедов, которые гнались за сбежавшими женщинами Ланей, потом сели на машину и отправились с ответным визитом на их стоянку, где и закончили свою операцию по принуждению к миру, аннулировав людоедов под корень. Женщины в том племени сами были в подчиненном положении и в голодное время тоже шли в пищу, отчего сразу сдались на нашу милость. Поэтому было принято решение попробовать очистить их от скверны греха людоедства, которое впоследствии полностью оправдалось. Подробности, извините, рассказывать не буду, потому что для них это слишком личное дело. Если хотите – спросите у них об этом сами.

– Мы страдать, мы мучиться, мы бояться, мы умереть, – сказала смуглая красотка по имени Алохэ-Анна, чиркнув себя пальцем по горлу, – потом мы родиться снова и жить как совсем другой человек… Мы говорить новый язык, думать новый мысли, любить новый мужчина. Очень хорошо любить мужчина, очень, очень хорошо.

Эти слова шокировали меня еще больше. Сказать честно, я даже не знала, как их воспринимать. Этот Сергей Петрович, что, перерезал этим мулаткам горла? А почему они тогда живые, и на горлах у всех троих нет никаких отметин? Он что – и в самом деле настоящий колдун, великий шаман, как говорят о нем эти женщины? А ведь вполне может быть… Взгляд у него уж больно гипнотизирующий и завораживающий, он говорит и я всему верю, хотя понимаю, что так быть не может – но вот верю, и все.

– Это была чисто символическая смерть, – неожиданно произнес Сергей Петрович, будто прочел мои мысли, – женщинам связывали руки и завязывали глаза, а потом я проводил у них плоской стороной ножа по губам и по шее, давая почувствовать вкус смерти, а потом их отмывали дочиста и давали новые имена, как новорожденным… Считалось, что с этого момента у умершей и заново родившейся женщины начиналось перерождение души. Впрочем, так оно и получилось – отсутствие побоев, доброе отношение и совместный труд для общей пользы превратили вчерашних людоедок в обычных женщин, которые могут любить своих мужчин, а также рожать и воспитывать их детей.

Точно! Рядом со мной сидит самый настоящий шаман, а не какая-нибудь дешевая подделка. Как он смог прочесть мои мысли – ведь я же у него ничего не спрашивала…

От этих размышлений меня оторвал Роланд, так не понявший ни слова из нашей беседы с этим Сергеем Петровичем.

– Мадмуазель Ольга, – спросил он, – скажите, почему вы так долго разговариваете с этим человеком? Он представляет здесь какую-либо власть?

– Да, – так же по-французски ответила я, – он оплатил эту экспедицию и определенно является здесь начальником, только я пока не могу понять пределов его полномочий, потому что двое остальных старших мужчин и старшая женщина тоже имеют право голоса в их правительстве. Вроде бы в его обязанности входит все строительство, которое ведется этим кланом, а также религиозная деятельность и разные обряды. А еще он решает, кого принимать в их клан а кого нет.

– Очень хорошо, – улыбнулся Роланд, – спросите у этого месье Петрович – если мы уже тут навсегда, то мог бы он зарегистрировать мой брак с Патрицией Буаселье и принять нас вдвоем в их клан, племя, или как там называется эта компания.

Я перевела этот вопрос Сергею Петровичу, тот немного подумал и ответил:

– Кандидатами в наш клан мы примем всех вас, никого на произвол судьбы умирать за порогом не оставим, не такие мы люди. Полное членство в клане надо еще заслужить, но для человека сметливого, храброго и работящего это не проблема, и при этом не важно сколько ему лет. Что касается заключения брака, то если Роланд и Патриция хотят пожениться прямо сейчас, то я могу провести обряд помолвки, или, говоря местным языком, обещания женитьбы, а сам брак заключить после получения окончательного членства хотя бы одним из будущих супругов. Таковы, к сожалению, наши правила.

Потом пришла моя очередь переводить ответ Сергея Петровича Роланду.

Выслушав, тот засиял, как электрическая лампочка на двести ватт.

– О! Это просто замечательно, – воскликнул он, – пусть будет помолвка, а там все увидят, как умеет работать Роланд Базен. Ведь, насколько я понимаю, работы здесь гораздо больше, чем людей, которые могут ее делать?

В этот момент прямо под окном просигналил клаксон автомобиля – и мы с Роландом и Сергеем Петровичем, оставив его жен, вышли на улицу, под сереющее на востоке предрассветное небо, затянутое сплошными облаками. Там нас ждал автомобиль системы «сумасшедший пикап» и еще трое мужчин, двое из которых были вооружены ружьями, а еще один – длинным копьем и топором. Пора было ехать выручать остальных наших. Правда, мадмуазель Люси обязательно на меня нажалуется, но почему-то мне кажется, что от этого ей будет только хуже. Такие уж тут власти.

1 октября 1-го года Миссии. Воскресенье. 6:00. Около двух километров на юго-запад от Дома на Холме.

Пока Ольга долго и сбивчиво объясняла, как и откуда они шли, Андрей Викторович почесал в затылке, сходил в свою комнату в общежитии и вынес оттуда свой ноутбук – тот самый, один из двух в ударопрочном армейском исполнении, в котором у него хранились масштабируемые топографические карты чуть ли не всего земного шара. Конечно, кое-где за сорок тысяч лет рельеф изменился почти до полной неузнаваемости, но в других местах, напротив, считай что совсем ничего не поменялось. Место слияния Гаронны и Дордони, где обосновался клан Огня, скорее относилось ко второму случаю, и карты из будущего вполне достоверно отображали местность, если не считать населенных пунктов и дорог.

Открыв карту окрестностей, Андрей Викторович сопоставил с ней рассказ Ольги об их скитаниях по кустам и буеракам. Хуже всего было то, что она, как и все остальные до момента попадания, в это время дремала в своем кресле и не смотрела то, какую местность они проезжали. Правда, дорога, по которой автобус мог ехать из Пойяка в Бордо, поблизости была всего одна, и то место, где она проходила у подножия холма, было тоже одно. С его-то вершины Ролан и разглядел их фонарь уличного освещения.

До следующей дороги в том же направлении от Большого Дома было примерно десять километров по поросшей лесом и заболоченной пересеченной местности, пробраться по которой плохо экипированные и подготовленные французы могли с горем пополам только днем, но не ночью. Самое же главное заключалось в том, что разглядеть с той стороны фонарь, освещающий находящуюся в низине промзону, было бы просто невозможно, потому что для взгляда наблюдателей он должен был быть перекрыт грядой высоких холмов, в двадцать первом веке обсаженных многочисленными виноградниками, а сейчас поросших смешанным лесом.

– Итак, – сказал Андрей Викторович, приняв наконец решение и отдавая ноутбук только того и ожидавшей Лизе, – я, кажется, знаю, где они застряли. Я думаю, что надо постараться добраться туда на машине… но поехали, на месте разберемся, – и он рубанул рукой воздух, показывая, что окончательное решение принято.

Сергей Петрович кивнул и показал Роланду и Ольге, чтобы они вместе с ним и Гугом лезли в кузов. Антон Игоревич сел рядом с водителем, затем пепелац Андрея Викторовича громко чихнул сизым дымом от генераторного газа, завелся и поехал. Ну что поделаешь, если ради прироста нескольких лошадиных сил мощности, которые могут оказаться критически важными, Андрею Викторовичу с Антоном Игоревичем пришлось снять глушитель. Последней уже на ходу в кузов тяжело, будто настоящий медведь, запрыгнула Зара, ни за что не собиравшаяся отпускать Антона Игоревича без своего личного сопровождения.

Поехал Андрей Викторович совсем не тем путем, которым к их жилью вышли Ольга и ее товарищи, а огибая холм Большого Дома со стороны Гаронны, где имелась уже более-менее накатанная дорога, по которой они с Антоном Игоревичем ездили на ту сторону по различным делам. Например, именно в среднем течении Дальнего ручья была спилена липа, из которой потом наделали банных мочалок, а еще в той стороне был хороший ягодник, с которого переспелую до черноты сочную ежевику, собранную детьми, приходилось корзинами вывозить на машине.

Уже почти рассвело, когда УАЗ с урчанием подъехал к подножью холма, с вершины которого, забравшись на дерево, Роланд в первый раз углядел тот путеводный огонь. Дальше путь вместе с ручьем петлял в заросшем березняком пологом распадке между двумя холмами, выводящем на ту сторону, где остался автобус с французскими подростками. Было бы у Петровича хотя бы немного времени, он притащил бы сюда гидротурбинку с электропилой, организовал бы на ручье небольшую запруду и за сутки расчистил бы дорогу.

Возможно, что так и придется сделать, чтобы вытащить к жилью все то ценное, что имелось в автобусе – от пластиковых оконных стекол до дизельного двигателя, к которому, правда, надо было организовывать отдельное производство биотоплива из растительного масла и метанола. Хотя… был бы дизель, а все остальное – только вопрос техники, и быть может, такая возможность появится быстрее, чем Сергей Петрович предполагает. Если Антон Игоревич все же соберется заняться металлургией, то от производства древесного угля имеет смысл брать и смолье, и уксус, и метанол, и возможно, при больших масштабах, горючие газы для разных вспомогательных нужд. А метанол в таком разрезе – это только моторное топливо и больше ничего, ядовитое топливо, мерзкое и смертельно опасное, но другого, кроме светильного газа, пока нет, и не предвидится.

Но хватит об этом, ценность или вред метанола – это вопрос чисто теоретический, хотя появление тут, в каменном веке, еще двух десятков достаточно образованных людей из будущего вполне способно поставить его в практическую плоскость. А пока Андрей Викторович заглушил двигатель и вышел из машины.

– Все, – сказал он, осматривая местность, – приехали. Конечная, трамвай дальше не идет.

Сергей Петрович кивнул и вылез из кузова, после чего галантно подал Ольге руку. Дальше надо было идти пешком, благо что до цели оставалось немного, к тому же при свете дня двигаться куда проще, чем в полной темноте.

Потом все было просто – не зря же Андрей Викторович считался в клане главным охотником. На местности он ориентировался прекрасно. Сперва примерно двести пятьдесят метров выбранный им путь вел вдоль ручья, петляя среди березок, потом распадок и березняк кончились, и поисковая группа оказалась на краю того самого редколесья, в котором, по словам Ольги и Роланда, и разбился автобус с французскими старшеклассниками. Перепрыгнув в узком месте через ручей, Андрей Викторович повернул немного налево и повел своих спутников в обход подножия того холма, на который ночью взбиралась Ольга Слепцова и ее спутники. Еще примерно пять минут не очень спешной ходьбы – и между деревьями показался сине-белый корпус туристического автобуса. Они его нашли, можно было плясать от счастья.

Но не все оказалось так гладко, как казалось сначала. Автобус взяли в осаду примерно два десятка серых лесных хищников, в преддверии зимы начавших уже сбиваться в стаю. Чуя внутри живое, испуганное, трепещущее, беззащитное мясо, волки окружили хрупкое убежище и, завывая свою вечную песню смерти, царапали когтями обшивку и пытались протиснуться в перекошенную от удара дверь автобуса, которую после ухода Ольги и ее поисковой команды с большим трудом удалось хотя бы прикрыть. У тех, кто оказался внутри, не было другого выхода, кроме как рано или поздно поддаться этому волчьему гипнозу…

Но у членов клана Огня, пришедших к автобусу с оружием в руках, на этот счет было свое мнение, и волки об этом знали – не такие уж они и дураки. Эти люди пахли совсем по-другому, не вкусным мясом и страхом, а железом и смертью, они были вооружены и очень опасны, а потому часть волков отпрянула, понимая, что сейчас начнутся неприятности, и если быстро-быстро не начать переставлять лапы, то можно превратиться в шапку, рукавицы или душегрейку. Другие, больше голодные, чем благоразумные, наоборот, удвоили свои усилия, но это они так поступили напрасно. Смерть была к ним уже совсем близко, и расстояние это все время сокращалось.

Остановившись, Сергей Петрович сунул руку в набрюшную сумку, вытащил оттуда оптический прицел, с щелчком установил его на планку Пикатинни своей Мосинки и передернул затвор, досылая патрон в патронник. С расстояния в сотню метров голова волка полностью занимала все поле зрения в прицеле. Рядом по волкам из своего СКС целился Антон Игоревич, а вот для «Сайги» Андрея Викторовича дистанция была все еще слишком велика, и он, вставив в нее магазин с картечными патронами, держал оружие наизготовку – на случай, если стая все же кинется. Не кинулись. Когда прозвучали первые выстрелы и два первых волка пали жертвами пуль, стая, не принимая боя, порскнула врассыпную – лишь бы оказаться подальше от этого страшного места. По ним не стреляли, ибо для настоящей охоты на волков время еще не пришло, и их мех еще не обрел всего своего зимнего великолепия, а напрасная трата невосполнимых патронов – это государственное преступление.

У автобуса остались замертво павший от мосинской пули в башку крупный лобастый кобель (который только что, привстав на задние лапы и оскалив желтоватые клыки, пытался заглянуть в окно автобуса) и получившая рану в крестец волчица, которая, скуля и волоча за собой парализованные задние лапы, пыталась уползти в кусты. В несколько прыжков Зара настигла полупарализованную беглянку, ухватила ее своей огромной пастью за шею и несколько раз ударила об землю – точно так же, как и того злосчастного беркута. Визг обреченной волчицы стих, и наступила тишина. Пора было вождям клана Огня подходить к автобусу, извлекать из него потерявшихся в межвременной щели французских школьников, строить их в колонну по два и отправлять к казарме для помывки в бане и первого шапочного разбора.

Именно в казарме, сильно опустевшей, когда почти все те женщины, которые считались взрослыми, перебрались в общежитие, Сергей Петрович решил поселить таких нежданных и дорогих гостей. Дорогими они были, потому что дополнительные рабочие руки означали, что стройка Большого Дома будет закончена значительно быстрее, чем планировалось. Хотя, конечно, изнеженные городские подростки из двадцать первого века по выносливости и трудовому энтузиазму весьма уступают своим сверстникам из века каменного – жилистым и закаленным как гвозди. Нет, пройдет пара-тройка месяцев – и французы тоже обретут те же кондиции, что и аборигены, но через три месяца будет уже зима, которая потребует от людей совсем иных качеств, потому что тяжелый и изнурительный труд прекратится и начнется не менее изнурительная учеба. С учетом повышенной восприимчивости юных Ланей и Тюленей Сергей Петрович планировал за одну зиму пройти с ними всю программу начальной школы, научив всех женщин и девушек читать, писать и считать.

К тому же для дальнейшего существования клана, точнее, уже племени Огня, состоящего по женской линии аж из четырех кланов: «Основателей», «Ланей», «Тюленей» (они же полуафриканки), а теперь еще «французов», немаловажным было наличие еще одной генетической линии из будущего, связанной с «Основателями» только через трех своих представителей, один из которых, если судить по рассказам Ольги, был далеко не лучшего качества. Да что там говорить – если из того что, она рассказала, правды хотя бы только половина, то этого избалованного потомка новых русских лучше сразу же, не тратя времени на отдельные разговоры, привязать к ближайшему дереву и оставить на милость медведей, жирующих перед залеганием в спячку, и тех же лесных волков, которые с удовольствием употребят его в пищу. Но нельзя-с! Еще в самом начале, когда он взвалил на себя обязанности судьи, Сергей Петрович решил, что не будет выносить приговор на основании одних предубеждений. Вот натворит чувак чего-нибудь такого, что потянет на смертную казнь или изгнание – вот тогда и получит все свое причитающееся. Ну а сумеет воздержаться от тех поступков, что там дома были хороши, а здесь несут летальный исход – честь ему и хвала, может быть, он еще не так безнадежен, как это сейчас кажется.

Там же и тогда же. Ольга Слепцова.

Я была очень рада снова увидеть наш автобус, на этот раз при свете дня. Внутри маячили белые от пережитого испуга лица учеников, от повышенного любопытства расплющивших носы о стекла, и среди них – вытянутая физиономия мадмуазель Люси, которая явно не ожидала увидеть нас с Роландом живыми и здоровыми. Сопровождавшие нас вооруженные мужчины поначалу не вызвали у нее какой-то особой реакции, и когда она высунула свой длинный нос в дверную щель, первые ее слова, обращенные ко мне, были:

– Мадмуазель Ольга, скажите мне, где вы так долго шлялись, и где Марин и эта мерзавка Патриция? Надеюсь, что их не съели какие-нибудь волки?

По тону мадмуазель Люси было понятно, что именно на такой исход она и надеялась в глубине души, но у меня не было настроения вступать с нею в перепалку. Мне даже было заранее немного жалко мадмуазель Люси, ибо то суровое и немногословное общество, которое было готово принять нас в свои объятья, должно с крайним неодобрением относиться к таким особям, как она.

– С Марин и Патрицией все в порядке, – громко ответила я, чтобы меня услышали все ученики, даже самые глухие, – они сейчас находятся в надежном месте у хороших людей, которые готовы приютить и всех нас. Особого комфорта тут не обещают, но сытная еда, а также место для ночлега в сухом и теплом месте нам всем гарантировано.

Я не стала говорить, что все эти услуги, неоценимые по меркам каменного века, будут предоставлены не бесплатно, и все эти блага придется отрабатывать тяжелым монотонным трудом во имя общего блага. Для некоторых людей это является само собой разумеющимся, ибо за все надо платить; другие же привыкли, что им все должны, начиная с родителей и кончая государством – и когда они узнают, что для того, чтобы есть, надо трудиться, это становится самым большим разочарованием в их жизни.

– Это очень хорошо, мадмуазель Ольга, – с самодовольным видом произнесла мадмуазель Люси, – надеюсь, что нас заберут отсюда как можно скорее, и за то, что ты хорошо выполнила мое поручение, я обещаю просить, чтобы тебя не очень строго наказали за ту пощечину… Скажи тем людям, которые пришли с тобой, что все мы замерзли и очень хотим есть. Если что, я смогу им неплохо заплатить.

Эта женщина еще ничего не понимала, и ни о чем не подозревала. Но когда-то это обязательно должно было случиться, поэтому я набрала в грудь побольше воздуха и, стараясь, чтобы моя речь звучала не слишком эмоционально, выдала такую тираду:

– Мадмуазель Люси… Вы еще не знаете самого главного. Во-первых – мы каким-то образом перенеслись не в пространстве, а во времени. Так что сейчас мы находимся не в Сибири или какой-то Канаде, а на том же месте, где и были, неподалеку от Бордо, но примерно за сорок тысяч лет до нашей эры. И нас отсюда не заберет уже никто и никогда. Мы тут остаемся НАВСЕГДА, поймите это!

У меня самой холодок пробегал по коже, когда я это произносила. На лицах учеников изумление мешалось с недоверием, сменяясь то надеждой, то отчаянием. Мадмуазель Люси же слушала меня с выражением некоторого испуга, но на лице ее превалировали скепсис и презрительная настороженность – уж не разыгрываю ли я ее. Она явно не хотела верить моим словам – и это было понятно. В такое поверишь в самую последнюю очередь, только воочию убедившись во всем собственными глазами.

– Во-вторых, – продолжила я, – тут не ходят ни карточки, на которые вы так надеетесь, ни наличные, ни даже золото. Все, что мы тут можем получить, потом надо будет отработать в натуральной форме, скорее всего тяжелым физическим трудом, потому что все ваши и мои дипломы не стоят здесь даже той бумаги, на которой они напечатаны.

В-третьих – «те люди», которые, как вы сказали, «пришли вместе со мной» – это и есть единственная настоящая власть в этих краях, русские по национальности, цивилизаторы по природе и вожди того племени, которое готово нас приютить.

Пока я все это говорила, молодой мужчина атлетической наружности, которого все звали Гуг, принялся ловко сдирать шкуры с убитых волков, а Сергей Петрович, Антон Игоревич и Андрей Викторович по-хозяйски обошли вокруг автобуса, попинали колеса, заглянули в кабину к несчастному водителю, остановились чуть в сторонке от нас и начали о чем-то негромко переговариваться. Видимо, они уже считали автобус своей собственностью и решали, где и каким образом могут быть употреблены его части…

Примечание авторов: Ольга Слепцова ошибалась. Сергей Петрович, Антон Игоревич и Андрей Викторович обсуждали не права собственности на автобус, которые были сами собой разумеющимися и исходили из древнего «Берегового права», а то каким образом извлечь из кабины несчастного водителя для того чтобы в дальнейшем похоронить его по человечески на кладбище, которое собственно и начнется с этой могилы.

При этом изредка то один, то другой из этих мужчин бросали в сторону нас с мадмуазель Люси внимательные взгляды, видимо, ожидая того момента, когда потребуется их вмешательство; и было понятно, что оценивают они мою собеседницу совершенно правильно. Она же в свою очередь тоже не сводила с них своего взгляда, полного уверенности в своем превосходстве над этими русскими варварами, не понимающими человеческого французского языка. Она и ко мне относилась примерно так же, как и ко всем, кто хоть чем-то отличался от нее. И я очень хорошо ощущала противостояние, сразу возникшее между этими мужчинами и мадмуазель Люси – то глубинное, непримиримое нечто, которое во всем делало их полными антагонистами друг другу. Эта разность духа, убеждений, стремлений, целей, образа мыслей так явственно витала в воздухе, что он от этого будто бы стал гуще и наполнился запахом озона.

Даже притихшие ученики безошибочно поняли, что именно в этот момент – когда еще даже ничего существенного не произошло – весь авторитет их бывшей наставницы превратился в пустой и никчемный пшик. Люди, которых мы здесь встретили, вполне могли гордиться и тем, что сотворил их разум, и тем, что было сделано их собственными руками. К таким людям непроизвольно тянешься всей душой, и я понимаю, чем они покорили местных дикарок – исключительно добротой и лаской, а также собственным примером.

Мадмуазель Люси тоже чувствовала, что им – «этим людям», что сейчас стояли перед ней, скрывая ироничные улыбки, уверенным в своей правоте и обладающим безусловной властью – глубоко наплевать на демократию, толерантность и все ее феминистские заскоки. Само их присутствие обращало в прах все, что ей было дорого, и осознание этого понимания наполняло ее сердце тоской и злобой.

– Итак, мадмуазель Люси, – продолжила я, – хотите верьте, хотите нет – но эти люди представляют единственное цивилизованное общество в этом мире. Они попали сюда несколько месяцев назад, успев за это время собрать аборигенов, образовать из них свое племя и построить поселение. Все, что их волнует – это только выживание и благополучие доверившегося им народа, к которому они готовы причислить и нас, если мы примем их язык, правила жизни и обычаи. При этом каждый должен будет сказать сам за себя, включая самых младших учеников, ибо вожди клана Огня не признают ни вашего, ни моего права говорить за кого-то из учеников. Те, кто откажется это сделать, смогут пойти на все четыре стороны, со всем своим имуществом, потому что Сергей Петрович, Антон Игоревич и Андрей Викторович не собираются никого принуждать.

По лицу мадмуазель Люси было хорошо видно, что, слушая столь поразительные новости в моем изложении, она напрочь забыла о том, что совсем недавно собиралась меня наказать, и в данный момент ее мозг занят только перевариванием полученной информации. Оно, это лицо, то краснело, то бледнело, при этом мадмуазель Люси, будто рыба, беззвучно закрывала и открывала рот, и смотреть на нее было и смешно, и жалко одновременно. Однако мое напоминание о том, что здесь находятся люди, от которых зависит и ее собственная судьба, вывело мадмуазель Люси из ступора и она, изо всех сил стараясь взять себя в руки, произнесла, обращаясь к стоявшим за моей спиной мужчинам:

– Ах, да… конечно, мадмуазель Ольга… День добрый, месье… Мое имя Люси д`Аркур…

При этом она протянула к нам из щели, образованной корпусом автобуса и чуть приоткрытой дверью, свою замерзшую дрожащую лапку с бледным маникюром. Этот в общем-то обычный жест сейчас почему-то казался таким смешным и неуместным, что ученики в автобусе сдавлено хихикнули, а с нашей стороны это выглядело даже немного жутковато – будто рука панночки, вылезающей из гроба.

Я перевела приветствие Люси, после чего вожди, оставаясь, впрочем, совершенно серьезными, немного посовещались, и к нам подошел Сергей Петрович.

– Скажи им всем, – не взяв протянутой руки, обратился ко мне Сергей Петрович, – что меня зовут Сергей Петрович Грубин, и тут я одновременно исполняю обязанности мэра, первосвященника, судьи, главного архитектора и директора лесопилки. Вон тот мужчина, помускулистей, повыше и помоложе, является Андреем Викторовичем Орловым, который у нас тут главный охотник, министр обороны, командир ополчения и директор каменоломни и лесоповала в одном лице. Вон тот рыжий и с бородой до пупа, Антон Игоревич Юрчевский – наш главный геолог и директор кирпичного завода, в будущем он наш главный металлург, химик и Бог еще знает кто. С его супругой Мариной Витальевной Хромовой, в настоящий момент находящейся в нашем поселении, вам еще предстоит познакомиться. Она у нас является главным врачом, фармацевтом и заведующей столовой в одном лице.

Должен сказать, что любому или любой, кто выскажет соответствующее желание, будет немедленно предоставлено место кандидата в действительные члены клана, место для сна, трехразовая обильная, очень сытная и вкусная еда, а также работа по силам, которой он или она смогут заниматься. Что будет с теми, кто такого желания не выскажет, вы уже догадываетесь… должен сказать, что, кроме волков, здесь в лесу есть еще и медведи, и дикие кабаны, которые тоже не брезгуют мясцом, а также голод и холод, которые убивают не менее верно, чем любые хищники. Запомните – никто здесь вам ничего не должен, и все блага, которые вы получите в нашем клане, вам придется отработать собственным трудом. На этом у меня все.

Я перевела его слова, добавив в конце от себя, что порции еды тут действительно такие, что из одной тарелки можно есть вдвоем, после чего изрядно проголодавшиеся ученики в автобусе загомонили, требуя от мадмуазель Люси, чтобы их немедленно выпустили наружу, потому что ее власть кончилась, и вообще, они хотят есть и пить, и как можно скорее. Поняв, что ее обходят по всем статьям и что власть ее над учениками съеживается на глазах, как шагреневая кожа – да так, что от нее считай что ничего и не осталось – мадмуазель Люси снова сперва покраснела, потом побледнела, приходя в ярость. Отказ пожимать ей руку на этом фоне выглядел мелкой неприятностью, обычным оскорблением со стороны мужских шовинистических свиней, как она и ее подруги обычно называли мужчин.

– Как вы смеете так поступать со мной! – завопила она, – вы унижаете мое достоинство женщины и педагога, когда на вас смотрят дети. Вы ведете себя оскорбительно, и я… и я…

Очевидно, мадмуазель Люси хотела добавить: «…найду на вас управу», но вовремя вспомнила, что никакой управы – ни полиции, ни комитета по защите прав женщин – тут нет и быть не может, и власть как раз на стороне этих серьезных и немногословных мужчин, обращающихся со своим оружием так непринужденно, будто это часть их тела. И тут она осеклась, растерянно хлопая глазами и гневно глядя то на меня, то на вождей клана Огня, которым весь этот спектакль уже явно начал надоедать.

– Скажите ей, – тихо сказал мне Сергей Петрович, – чтобы она отошла в сторону и выпустила из автобуса всех, кто желает из него выйти. В противном случае мы будем вынуждены применить к ней силу, и тогда ей же будет хуже.

Услышав эти слова, я подумала, что Сергей Петрович может даже застрелить Воблу (то есть бедную мадмуазель Люси), и сильно испугалась. Одно дело – желать ей мелких неприятностей и досадных неудобств, и совсем другое – видеть, как ее убивают прямо на твоих глазах…

– Сергей Петрович, – так же тихо сказала я в ответ – мой голос слегка охрип от волнения, – пожалуйста, не надо убивать несчастную мадмуазель Люси. Она, конечно, злая, и в голове у нее не все дома, но она не настолько плоха, чтобы обрекать ее на смерть.

– А мы, Ольга, и не собираемся ее убивать, – произнес Сергей Петрович, – от удара лобовое стекло потрескалось и держится только на армирующей пленке, которая к тому же уже отвисла. Стоит ударить по ней посильнее – и вся эта конструкция выпадет наружу, после чего Гуг запрыгнет внутрь и нейтрализует эту вашу мадмуазель Люси, будь она хоть сама мадмуазель Анаконда.

– Как он ее сможет нейтрализовать – снова испугалась я, – или с вашей стороны это просто другое обозначение слова убить?

– Очень просто, – ответил Сергей Петрович, – Гуг очень сильный молодой человек, он просто возьмет эту вашу мадмуазель Люси и переставит ее на то место, где она никому не сможет помешать.

– Нет, – решительно возразила я, – так дело не пойдет. Пусть вы и разжаловали мадмуазель Люси, но ученики не должны видеть ни малейшего насилия над своим педагогом, пусть даже и бывшим.

– Тогда, – произнес Сергей Петрович, – наконец переведите ей мои слова, и будем надеяться на ее благоразумие.

Я перевела, но мадмуазель Люси растерянно продолжала хранить полное молчание, не трогаясь с места и не пуская столпившихся учеников к выходу. Некоторые из них уже начинали терять терпение, желая как можно скорее выйти. И хоть большинство из лучших учеников школы, которые были премированы этой поездкой, оказались девочками, но под коллективным натиском почти двадцати девушек и юношей лишенная власти мадмуазель Люси не продержится и нескольких секунд. Еще несколько минут – и терпение учеников лопнет, вот тогда они просто сметут ее, для чего не понадобится ни Сергей Петрович, ни его воспитанник – абориген Гуг. И тут нам на помощь пришел милейший Роланд.

– Мадмуазель Люси, – крикнул он, – я извиняюсь перед вами за все сказанные ранее слова, но будьте, пожалуйста, благоразумны. Там, в селении этих людей, действительно довольно неплохая жизнь, есть теплые дома с печным отоплением и много еды, а самое главное – в их есть поселке есть электрогенератор, который круглосуточно вырабатывает для них электричество. Я видел людей, которые с ними живут, и могу сказать, что совсем недавно они действительно были настоящими дикарями, не знающими ничего, кроме каменных орудий и одежд из шкур. Клянусь вам душой моей возлюбленной Патриции, с которой я скоро соединюсь узами брака, что это действительно так.

Было видно, что мадмуазель Люси заколебалась. Потом она махнула рукой и крикнула:

– Хорошо, если у меня нет другого выбора, то я согласна, черт с вами. Но сделайте же наконец хоть что-нибудь с этой дурацкой дверью, которую заклинило, что она теперь не движется и ни туда и ни сюда!

Я перевела этот ответ Сергею Петровичу, после чего все трое вождей занялись дверью автобуса. Но она действительно оказалась заклиненной, хотя, когда выходили мы с Роландом, Патрицией и Марин, эта дверь двигалась, хотя и туго. В конце концов пришлось выполнять тот план, который Сергей Петрович задумал для нейтрализации мадмуазель Люси – но только в проем, который образовался, когда было выбито лобовое стекло, залез не абориген Гуг, а Андрей Викторович, который с помощью комплекта инструментов, найденных у водителя в бардачке, просто снял дверь с креплений, после чего он и остальные мужчины сумели вытянуть ее из зазора между деревом и автобусом – и выход наружу оказался свободен.

И первой, испуганно озираясь и сжимая в руках маленькую дорожную сумку со всякими мелочами, из автобуса вышла никто иная, как мадмуазель Люси. После того как она прекратила сопротивляться и перечить, ей больше ничего не угрожало. За ней, один за другим, со своими вещами в руках, наружу стали выходить ученики и ученицы, и самой последней вышла единственная арабофранцуженка в этой поездке – Камилла бин Азиз, очень умная девочка, дочь алжирца, родившегося во Франции и француженки. Мальчишки из ее класса считали эту девочку откровенно страшненькой, хотя, на мой взгляд, она была довольно ничего. И хоть администрация школы тщательно следила за тем, чтобы не было никакой дискриминации, жизнь у Камиллы была очень нелегкой и я даже боюсь подумать о том, что будет здесь, где такие суровые правила. Единственное, что мне внушает оптимизм – так это темные жены вождей, которые не чувствуют себя хоть в чем-то ущемленными и выглядят полностью счастливыми. Может, и арабской девочке тут тоже найдется немного счастья, и тогда я порадуюсь за ее устроившуюся судьбу.

– Значит, так, – сказал Сергей Петрович, когда все вышли, – теперь необходимо откатить автобус хотя бы на метр назад, для того чтобы снять вашего водителя с его деревянной булавки. Если он мусульманин, как я предполагаю, то мы должны будем похоронить его еще до захода солнца. Итак, навалимся все вместе, на «раз, два – взяли» – и тогда никакой автобус не устоит перед нашими общими усилиями.

Сначала я не поверила, что люди своими руками смогут стронуть с места двадцатитонный автобус, но потом, когда мы облепили его, как муравьи червяка (причем вожди прикладывали усилий больше чем остальные), автобус вздрогнул, качнулся туда-сюда на «раз, два – взяли», а потом, провернув свои колеса, действительно сдал примерно на метр назад, после чего окончательно застрял, еще больше перекосившись в размокшем после дождей глинистом грунте склона. Но главное было сделано – тело водителя оказалось освобождено от пришпиливавшей его к сиденью окровавленной деревянной булавки, и теперь могло быть извлечено из кабины для перевозки в поселение клана Огня и последующих похорон.

Глядя на то, как несчастного Алена абд аль Рашида, не прожившего в этом мире и нескольких секунд, вытаскивают из кабины и кладут на импровизированные носилки, я ощутила давно забытое в Европе чувство скорби и раскаяния по тем, кто погиб, спасая нашу жизнь. И пусть спасение жизней было преувеличением, и водитель просто попал в одну с нами историю (но куда мене удачно, чем все остальные), я все же думаю, что в какой-то мере эта смерть носила определенную сакральную роль – ведь это именно он выбирал дорогу, привез нас сюда – и сразу же после этого погиб, трагически и случайно. Его тело, уложенное на импровизированные носилки, было доверено нести четырем парням: уже известному вам Роланду, его сверстнику Оливье, и пятнадцатилетним ученикам третьего класса – чистокровному французу Максимилиану и выходцу с Мартиники Бенджамену, чья кожа имела цвет кофе с молоком.

Вообще-то на его месте должен быть Николас (то есть Николай) – сынок удравшего из России казнокрада, но тот сказал, что у него болит рука, и вообще он себя плохо чувствует, чем вызвал по отношению к себе неприязненные взгляды как со стороны своих сотоварищей (особенно девиц), так и со стороны местных вождей, сразу оценивших по достоинству этого лживого, наглого и ленивого подростка. Я уже догадывалась, что к таким тут особо нетерпимы. Не знаю за остальных, но скорее уже мадмуазель Люси будет честно отрабатывать свой хлеб, чем этот скользкий говнюк.

Я даже попробовала поговорить на эту тему с Сергеем Петровичем, но тот сказал, что никаких превентивных расстрелов в их клане не будет. Так уж у них заведено с самого начала. Прежде чем человек будет подвергнут наказанию, он сперва должен совершить что-то предосудительное – от этой практики он, вождь, отступать не собирается. Если Николас будет уклоняться от работы и симулировать болезни, то его ждет самое суровое наказание, практикуемое в каменном веке – изгнание из клана, и тогда за его жизнь никто не даст и ломанного евроцента. Такое уж тут сейчас идет суровое время…

1 октября 1-го года Миссии. Воскресенье. 07:00. Промзона Дома на Холме.

Марина Жебровская

Марина лежала на набитом сухой травой матрасе и впервые в жизни мысленно благодарила своего папа за то, что он с самого детства заставлял ее учить русский язык, а также за то, что по понедельникам, средам и пятницам в доме Жебровских говорили только по-русски. За переход на французскую мову, как выражалась мама Марины, в такие дни полагался штраф: взрослые клали в общую семейную кассу по пять евро, а детей за это в обед лишали сладкого.

Как она проклинала все эти порядки, считая их ненужными и окостеневшими, ведь даже после крушения в России коммунизма, которое произошло еще до ее рождения, сперва дедушка, а потом и папа Марины отказывались даже ногой ступать на русскую землю, пока на ней снова не будет восстановлено монархическое правление династии Романовых. Эдакое тихое помешательство мужской половины ее семьи, никому не мешающее, если не считать того, что к дедушке, а потом к папе, постоянно ходили разные единомыслящие личности, для которых эта тема была предметом каждодневного обсуждения.

– Да сколько же можно, Господи?! – восклицала мысленно Марина каждый раз, когда к ее папе в гости заявлялись очередные политические единомышленники.

Представьте себе, что с вами некто каждый день по несколько часов желает разговаривать о пиве и только о пиве – и так на протяжении всей вашей жизни, особенно если пиво как таковое вы вообще не пьете и даже на дух не переносите, а потребляете исключительно только красное вино или яблочный сидр. Или вообще исключительно минеральную воду, как один художник–неудачник. Это вовсе не значит, что у Марины были какие-то иные политические пристрастия, чем у ее папы. Таких пристрастий у нее совсем не было и она хотела держаться как можно дальше от политики, и как можно ближе к деньгам, размышляя кем ей стать в будущем: юристом или экономистом.

К политике, судьбе России и прочей белиберде Марина была полностью равнодушна. Целью ее жизни было получить хорошее образование и занять в обществе подобающее место, что во Франции довольно сложно, не имея в кармане тугого кошелька. Бесплатное образование там одновременно еще и непрестижное, а чем престижнее, тем дороже. Для того, чтобы найти по-настоящему хорошую и высокооплачиваемую работу, Марине нужно было закончить не университет, где образование бесплатное, а частную высшую школу, а перед этим отучиться в таком же частном и платном лицее.

Но теперь для нее все это не имело никакого значения, потому что в тот момент, когда их автобус пересек линию межвременного портала, обстоятельства для Марины переменились с точностью до наоборот. Здесь, в каменном веке, основную роль играло совсем не то, сколько у нее было денег. Этим вообще никто не заморачивается по причине отсутствия таковых. Ценность человека здесь определялась тем, что и насколько хорошо он умеет делать. Особыми талантами, которые могли бы сделать ее исключительной, Марина не блистала, но она считала, что способна быстро учиться и не боится никакой работы, так что стоит ей серьезно постараться, как она тут же окажется на хорошем счету.

Но был один немаловажный фактор, в котором у Марины имелось естественное преимущество – язык. В клане Огня на двадцать французов и почти сотню русских и аборигенок, владеющих русским языком, имелось всего три человека, что могли бы выступать в роли переводчиков. В эту тройку входил и скользкий подлец Никлас, по прозвищу Вонючка Ник, от которого неизвестно было чего ждать. Одна фатальная ошибка с его стороны, и переводчиков останется только двое – сама Марина, и педагог-практикант Ольга.

Этого могло бы быть достаточно, если бы французские лицеисты были обычными туристами. Но когда речь идет о совместной жизни и работе – этого катастрофически мало. Конечно, удобное положение переводчика не будет длиться вечно, и когда-нибудь французы тоже выучат русский язык – возможно, в форме пиджин-рашена, как аборигены (без склонений, спряжений и прочей белиберды), а возможно, это будет добротный литературный русский язык. Но до того времени Марина рассчитывала найти себе еще какое-то занятие, которое обеспечит ей не меньше уважения, чем профессия переводчика.

Марина была достаточно умна, чтобы понять, что если только все они (включая основателей этого племени) не погибнут, не сумев справиться с какой-нибудь фатальной трудностью, то она – достаточно образованная, а по местным меркам так и вообще, свободомыслящая, трудолюбивая и небрезгливая девушка – имеет все шансы оказаться в ближайшем окружении отцов будущей цивилизации. Эти четверо вождей, возглавляющих клан, выглядят достаточно серьезно, чтобы потянуть задачу по созданию своего государства (а следовательно, цивилизации), а значит, такое положение даст ей все необходимые привилегии. В таком случае, если сравнивать вождей клана – этих трех мужчин и одну женщину – с Ромулом и Ремом, то потомки Марины, если она все-таки обзаведется таковыми, станут в той цивилизации кем-то вроде патрициев. К тому же, в отличие от двух братьев, основавших Рим, эти четверо никогда между собой не ссорятся и даже серьезно не спорят, так что риск неудачи с их стороны минимален.

Да за такую возможность Марина продала бы душу дьяволу, а не только бы поехала в эту дурацкую поездку, от которой она уже хотела отказаться, но ее папа настаивал, чтобы она «отдохнула вместе с коллективом» – мол, такой опыт ей потом пригодится. Пригодился, да еще как!

Повернувшись на бок, Марина посмотрела на сопящую рядом Патрицию. Девочка замерзла, умаялась и к тому же очень напугалась, а теперь, когда она попала в эту теплую полутемную комнату, где вкусно пахнет свежим сеном и свежеструганным деревом, да еще и очень сытно поела горячего, ее тут же разморило и она уснула без задних ног. А то как же, ведь они вместе бродили по сырым и холодным кустам и буеракам почитай что всю ночь, и очень сильно устали. А вот к Марине, несмотря на усталость, сон не шел. Тут было не до сна, когда надо продумать то, каким образом можно половчее устроиться помощницей при этой Марине Витальевне. А что – женщина она незлая и переводчик с французского ей все равно будет нужен, да и работа на кухне – это вам не на стройке кирпичи таскать. Тут интеллект нужен. А готовить Марина любила, как, собственно, и есть приготовленное. Так бы она ела, ела, ела, да только фигуру ей было жалко. Фигура – это тоже был ее капитал, потому что если женщина за собой не следит, то на хорошее место она тоже не устроится – эту непреложную истину знают все молодые карьеристки.

Когда на улице и в доме раздались громкие голоса и топот босых ног, то Патриция только заворочалась, не желая просыпаться, а Марина не утерпела и перевалила через барьерчик (который был нужен для того, чтобы с кровати не рассыпалось сено) и спустилась по лесенке на теплый пол, сделанный из подогреваемых снизу гладко оструганных, чуть пружинящих, дубовых досок. Из-под кроватей с обеих сторон выходили потоки теплого воздуха, которые приятно обдували ее ноги в носках. Если первый ярус кроватей, очевидно, принадлежал хозяйке и ее супругу, рыжему бородатому кряжистому мужчине в возрасте за… (Марина не могла сказать так сразу – наверное, за пятьдесят), то на втором ярусе с одной стороны вдвоем спали двое мальчиков – один лет семи, а другой на два-три года младше. С другой стороны на кровати второго яруса, опершись на стену, полулежала молодая курносая женщина, пышной грудью кормящая сопящего младенца. Маленький вкушал материнское молоко с таким аппетитом, что сразу было понятно, что никакой лучшей еды на свете просто не существует.

– Здравствуйте, – вежливо кивнув, сказала ей Марина, – доброе утро.

– Здравствуй, – с сильным акцентом, но вполне понятно ответила женщина, – меня звать Нита, а вас?

– Очень приятно, Нита, – сказала Марина, нагибаясь, чтобы надеть сапожки, – меня зовут Марина. Скажите, а что это там происходит, почему все бегают и кричат?

– Там утро зарядка, – ответила Нита и крикнула, – Ник, негодник, быстро-быстро, идти зарядка, а то Лиза ругаться!

Мальчик постарше, одетый в одну набедренную повязку, метеором слетел со своего ложа, быстро натянул штаны из тонкой, хорошо выделанной шкуры, потом надел на ноги мягкие сапоги, вроде мокасин, после чего, голый по пояс, выбежал за занавес, отделяющий спальное помещение от коридора. Вышла вслед за ним и Марина, ведомая любопытством – посмотреть на то, что происходит на улице.

А там при полном свете утра происходило такое…

– Мамочка дорогая! – подумала Марина, – это получается какой-то завзятый милитаризм, причем с оттенком матриархата.

В одну шеренгу вдоль дороги выстроилось множество самого разного народу, и было его там, на Маринин глаз, явно больше полусотни человек. При этом взрослых парней среди этой толпы обнаружилось всего двое, ну, было еще несколько мальчиков в возрасте примерно от восьми до двенадцати лет, а все остальные собравшиеся на зарядку были женщинами и девушками, вперемешку – беленькими, чуть тронутыми загаром, и смугло-коричневыми, кофейного оттенка. Коричневые, в отличие от своих светлых подруг и товарок, щеголяющих длинными косами, были коротко стрижены «под мальчика». Даже с первого взгляда было видно, что многие светлые были подругами темных. Они улыбались друг другу, обменивались словами, а некоторые совершали странное действие, будто терлись носами. По их довольным и счастливым лицам при этом сразу можно было понять, что это явно знак приязни и доброжелательности.

Основатели клана легко узнавались по одежде и лицам. Марина Витальевна, одетая в спортивную майку и штаны, наравне со всеми вышла на зарядку. Также присутствовали те два парня, на которых Марина обратила внимание с самого начала: невысокий крепыш и высокий, худой, немного мечтательный юноша, явный ботаник. Правда, и вокруг крепыша, и вокруг ботаника тусовалось сразу по целому выводку черно-белых девиц, так что сразу становилось понятно, что эти двое – отнюдь не легкомысленные юнцы, а солидные мужчины, обремененные большими семьями. Из «основателей» там были еще трое девушек, а также мальчик лет двенадцати и две девочки в возрасте примерно десяти и восьми лет. Мальчик при этом держался как взрослый семейный мужчина и был окружен восемью своими сверстницами, явно предъявляющими на него свои права. При этом четверо из девочек были светлыми, а четверо темными. Такая пропорция, как поняла Марина, соблюдалась и в других местных семьях.

Все остальные собравшиеся на улице женщины и девушки, включая тех, кого Марина с той или иной степенью вероятности определила как «жен» вождей клана, были исключительно местными, и от их обилия у нее рябило в глазах. Клан Огня был многочисленным, богатым и сытым, женщины, если к ним подойти, пахли сосновой хвоей и чисто вымытым телом, а не козлом и протухшей помойкой, при этом их одежда из шкур была чистой и опрятной.

Но вот одна из «основательниц», стройная подтянутая девица в спортивном костюме, по виду китаянка или японка, вышла перед строем и, крикнув: «Внимание!», хлопнула над головой в ладоши. По этому сигналу строй выровнялся и подтянулся, разговоры в нем прекратились, и все взгляды сошлись на этой девице, которая выкрикнула:

– Доброе утро, клан Огня!

– Добрый утро, Лиза! – дружно и хором ответили все построившиеся на зарядку, и Марина поняла, что это не представление специально для нее, а регулярное событие, происходящее каждый день.

– Эта Лиза, – подумала Марина, – видимо, является очень важной персоной. Быть может, на иерархической лестнице она стоит только чуть ниже вождей. А ведь она является моей сверстницей, примерно плюс-минус год или что-то около того. Наверное, и я тоже смогу достигнуть не менее, а даже более высокого положения, потому что я нормальная европейская девушка, а не какая-нибудь там китайская фарфоровая фифа.

– Налево, – скомандовала тем временем Лиза, – бегом марш!

По этой команде строй повернулся и побежал куда-то в сторону леса по утоптанной и накатанной дороге.

Интересно, – снова подумала Марина, – маленькие дети тоже бегут дистанцию до конца, или им разрешается остановиться и немного отдохнуть?

Короче, жить тут было можно, и жить неплохо. Большинство фундаментальных проблем вожди решили еще до появления автобуса с французскими школьниками, по крайней мере, у клана имеется теплое сухое жилье и сытная еда. Единственное, что напрягало Марину, так это то панибратство, которое основатели клана проявили по отношению к аборигенам. Но это, как подумала она, были неизбежные издержки их большевистского прошлого, и их можно было немного потерпеть. Ей надо было только понять, каким образом сделать карьеру и зацепиться на удобном месте, а уж потом лет через двадцать она еще посмотрит, кто тут будет решать, кому быть патрицием, а кому плебеем…

Позади стоявшей на крыльце Марины раздались легкие шаги, и, обернувшись, она увидела выходящую на крыльцо Патрицию, из-за спины которой выглядывала Нита, с ребенком, закрепленным на животе в устройстве, похожем на наше «кенгуру» для молодых мам. Завернутый в мягкую шкуру малыш считал все происходящее само собой разумеющимся и сладко спал, посапывая носиком.

– Твой друг проснуться, Марин, – сказала Нита, – я дать она свой запасной обувь.

Марина опустила глаза вниз и увидела, что Патриция обута в мягкие красивые сапожки из оленьей шкуры – такие же, какие были и на ногах самой Ниты. На какое-то время ей стало стыдно своих прежних мыслей.

– Эти наивные добрые дикари, дети природы, – подумала она, – готовы поделиться с нами последним, а я думаю о том, как бы установить над ними свою власть, хотя и думать об этом пока еще как-то преждевременно.

– Марин, – с чувством произнесла Патриция, – скажи, пожалуйста, от меня «спасибо» этой доброй женщине – ведь она не говорит по-французски, а я не понимаю ни русского языка, ни языка аборигенов.

Марина скользнула взглядом по улыбающейся девушке, стараясь, чтобы та даже приблизительно не догадалась о ее мыслях.

– Вот, еще одна добрая душа – поделились с ней сапожками, она и растаяла. Патриция точно не одобрила бы моих соображений… А если бы еще она рассказала о них Роланду и мадмуазель Ольге – тогда, думаю, мне несдобровать. Мой план можно осуществить только тогда, когда все основатели этой цивилизации умрут, и в том случае, если я к тому времени займу очень высокое положение и обзаведусь такими же высокопоставленными единомышленниками. Вряд ли меня поддержит кто-нибудь из молодых основателей клана – все они выглядят вполне счастливыми со своими женами – а значит, я должна буду искать поддержки у наших французов, но не таких легкомысленных особей, как Роланд и Патриция, а у тех, кто мыслит более здраво и разумно. Но пока я не должна подавать ни малейшего вида о том, каково мое настоящее отношение к этом людям. По счастью, мой папа, наказывая меня за невнимание к своим длинным и пустым речам, сделал из меня первоклассную лицемерку, поэтому я, пожалуй, сумею сделать все правильно. А сейчас я должна делать вид будто я такая же добренькая и милая, как эта Патриция, – так думала Марин, одновременно изображая на своем лице дружелюбно-любезное выражение.

– Эта девушка, которую зовут Патриция, – произнесла она по-русски, обращаясь к Ните, – говорит, что очень благодарит тебя за сапожки.

– Пат-ри-це-я? – по складам произнесла Нита, – трудный длинный имя у этот девочка.

– Как зовут эту женщину и что она говорит? – спросила Марину Патриция.

– Ее зовут Нита, – ответила Марина, – и она говорит, что ей трудно произносить твое длинное имя.

– Тогда, – сказала Патриция, одаривая Ниту взглядом, полным симпатии и признательности, – скажи этой доброй женщине, что мне очень приятно с ней познакомиться, и пусть она называет меня просто Пат.

– Нита, – перевела Марина, – этой девушке приятно познакомиться с тобой, и ты можешь называть ее просто Пат.

– Пат – легкий имя, – сказала Нита, удовлетворенно кивнув, – я ее так звать. Я тоже приятно она знакомиться. Пат, Марин, идти с Нита помогать кухня. Пожалуйста.

– Вот и замечательно, – констатировала про себя Марина, – кухня – это недурная стартовая позиция для карьеры в этом обществе…

1 октября 1-го года Миссии. Воскресенье. 08:00. Промзона Дома на Холме и ее окрестности.

С прибытием французских школьников размеренный распорядок жизни в клане оказался сломан, и не в последнюю очередь из-за того, что требовалось быстро решить вопрос с похоронами погибшего водителя, а также провести медицинский осмотр и санитарную обработку всех новоприбывших. В переводе с медицинско-бюрократического жаргона последнее обозначало обыкновенную баню, мытье в которой было обязательно для всех новоприбывших. Также девочек и мальчиков ждал полный физический осмотр, являющийся прерогативой Марины Витальевны. Кто их знает, этих европейцев – какие болезни и какие проблемы они с собой принесли… Даже банальный грипп, переданный между временами из рук в руки, мог привести к тяжелым последствиям, и в то же время нельзя было относиться к этим подросткам бездушно и формально, как будто в клане Огня не вожди, а профессиональные чиновники, знаменитые своим равнодушием.

Еще в дороге вожди поделили обязанности: Антон Игоревич выделяет четверых полуафриканок копать могилу, и еще двоих – топить баню, Сергей Петрович готовит обряд похорон, Марина Витальевна сперва кормит новичков, а затем проводит медицинский осмотр, а Андрей Викторович тем временем продолжает руководить стройкой. При этом надо было учесть, что погода малость не располагала к ожиданию под открытым небом, поэтому первым делом нужно было провести переуплотнение казармы. Всех оставшихся незамужними (а это только те, которые были негодны для замужества по возрасту) юных Ланей и полуафриканок требовалось перевести на ближнюю сторону казармы, с тем чтобы на освободившееся место поселить французов.

При этом было никак не обойтись без помощи их бывших педагогов. Но Сергей Петрович, посмотревший на худую, как щепка, фигуру Люси, походкой горделивой цапли вышагивающей чуть в стороне от основной группы, отказался от намерения привлечь ее к этому делу и собрался обратиться за помощью к Ольге Слепцовой. Поискав девушку взглядом Сергей Петрович увидел, что она в этот момент как раз о чем-то спорила с рыжим вертлявым подростком, который вел себя так нагло, что хотелось подойти и дать ему по шее, но не рукой, а прикладом «мосинки». Предчувствие Сергея Петровича не обманули. Это и в самом деле оказался тот самый Николас, то есть Николай Петровских, сын беглого русского казнокрада и сам довольно неприятный человек. До Сергея Петровича донесся обрывок фразы, в запале сказанной молодым человеком:

– … вы теперь тут никто, мадмуазель Ольга, и не смейте делать мне замечания…

Петрович поудобнее перехватил «мосинку». Непорядок. Эдак вместе с людьми можно притащить в лагерь совсем ненужные проблемы, порожденные чуждым нам западным обществом потребления, толерастии и разгула всяческого разврата. И вообще он поторопился, объявляя о том, что снимает с Люси и Ольги все права начальствования над этими школьниками. Насчет Люси все было сделано правильно, а вот без помощи Ольги ему сейчас, да и в ближайшее время, просто не обойтись.

– Ольга, – громко, в полный голос, позвал девушку Сергей Петрович, – подойдите, пожалуйста, сюда, и расскажите мне, в чем предмет вашего спора. Если же этот молодой человек просто докучает вам из-за того, что вы по отношению к нему перестали быть начальством, то должен сообщить, что я принял решение назначить вас временным бригадиром всех этих людей. А молодому человеку должен заметить, что в нашем клане пререкаться со старшими запрещено, и он только что заработал себе замечание. Не то замечание, которое сделала ему Ольга, а мое личное. В следующий раз, когда он вздумает заниматься чем-то подобным, то последует предупреждение, а за ним изгнание из клана на все четыре стороны без права апелляции. Не к кому тут апеллировать.

Николас, отскочив от Ольги в сторону, прошипел в ее адрес нечто вроде «сучка» или «стукачка» и уже было с независимым видом направился куда-то в сторону, но был пойман за шиворот мускулистой рукой Гуга и повис между небом и землей.

– Не сметь говорить женщина свой грязный рот, – сказал Гуг, – а то моя ломать твой кости и кушать мозг.

Столь экзотическая угроза, сказанная серьезным тоном, не оставляла Николя ни малейших сомнений, что схвативший его дикарь в случае чего именно так и поступит – и мальчишка едва не наложил в штаны, мигом во всех красках вообразив себе такую ужасающую перспективу. С отвращением и страхом он глядел в суженые серые глаза Гуга, понимая, что пощады от такого ждать не придется.

– Отпусти его, Гуг, – устало сказал Сергей Петрович, – не надо ломать ему кости. Он получает свое предупреждение и месяц вне очереди на самых тяжелых и грязных работах. Скоро надо будет чистить выгребную яму, и эта работа как раз для него. Еще одна такая дурацкая выходка с его стороны – и мы попрощаемся с этим молодым человеком навсегда.

Французские школьники, которые все видели и слышали этот разговор, конечно же, не поняли из него ни слова, но и так было понятно, что Вонючка Ник (такое прозвище было в классе у этого маленького отморозка) отгреб начальственного неудовольствия по самые гланды. Этот русский вождь – такой солидный и суровый – выглядел куда более грозным, чем их школьная директриса, которая только и умела чуть что всплескивать руками и закатывать глаза к небу. К тому же тут не было Вонючкиного папы, который чуть что начинал жаловаться во все инстанции, что зажимают бедную жертву русских политических репрессий и почти что узника совести. Мелкий был папа, и очень говнистый, и только позиция политического беженца и «честно» сжиженное бабло создавали ему хоть какой-то вес, которым и пользовался его сынок, чтобы отмазаться от проблем. Но все французские школьники видели, что тут такое не прокатит, и теперь, наблюдая за бесплатным спектаклем, предвкушали тот момент, когда Вонючка Ник по-настоящему нарвется на неприятности. Одна из сверстниц и одноклассниц Никласа Петровских, худенькая невысокая девочка в очках по имени Сесиль Кампо подошла к Ольге и дернула ее за рукав.

– Мадмуазель Ольга, – тихо произнесла Сесиль, – скажите, пожалуйста, а что сказали эти люди Вонючке, то есть, ой, Никласу?

Ольга подумала и ответила:

– Вон тот большой и мускулистый, как Шварценеггер, дикарь сказал, что если Никлас еще раз кого-нибудь обидит, то тот сам переломает ему кости, а вождь наказал наше ходячее недоразумение месяцем чистки сортиров.

Сесиль, которой Вонючка Ник, еще там дома, постоянно не давал проходу, лапал и все время норовил задрать юбку, удовлетворенно кивнула.

– Сурово, – с явным злорадством произнесла она, – но справедливо. Выгребная яма – это как раз подходящее место для Вонючки.

Услышав эти слова Сесиль, французские школьники дружно загомонили, Вонючку Ника не любил никто, включая мадмуазель Люси, которая считала его ужасным фриком и гнусным отвратительным мизераблем, который вполне заслужил чистку выгребных ям.

– Может, эти ужасные грубые представители мужского пола, закосневшие в своем шовинизме, и в самом деле не так плохи, как кажутся, и у них есть определенное понятие о справедливости, – утешая себя, подумала мадмуазель Люси, оглядываясь на разговаривающих между собой Сергея Петровича и Ольгу.

Кстати, и сейчас конфликт между Ольгой и Никласом произошел по причине того, что последний чуть походя ущипнул Сесиль за тощую попку. Маленькому мерзавцу нравилось изводить эту тощую тихую девочку в очках, ощущая исходящий от нее страх и отвращение. Но теперь, поняв, что шутки кончились, он испугался и на некоторое время притих, затаив в душе страх и ненависть к этим людям, которые, по его мнению, лишили его блестящего будущего…

Тем временем Петрович наконец смог поговорить с по душам Ольгой и объяснить ей планы на ближайшее будущее. Ведь как говорил великий русский полководец генералиссимус Суворов – каждый солдат должен знать свой маневр.

– Понимаете, Ольга, – говорил ей Сергей Петрович, – ваше появление для нас – это как ушат холодной воды на голову и одновременно гром с небес.

– Это в каком смысле вы для вас ушат холодной воды, и тем более гром с небес? – не поняла Сергея Петровича Ольга.

– Это я в том смысле, – пояснил Сергей Петрович, – что сейчас нам требуется заново пересматривать всю социальную структуру клана. Раньше у нас были Основатели, то есть мы – пришельцы из будущего, спасенные от смерти Лани, и исправленные полуафриканки, которые на самом деле Тюленихи, а теперь к ним добавились еще и вы, причем сразу двух категорий русско-французы и просто французы. Все было относительно просто пока мы, Основатели, являющиеся для Ланей и полуафриканок в первую очередь учителями и наставниками и лишь потом вождями, были единственными выходцами из будущего, но сейчас эта стройная конструкция порушилась вдребезги, и необходимо срочно возвести на ее месте новую, пока не начались разброд и шатания. Вы девушка неглупая и вполне адекватная, так давайте подумаем над этим вместе.

– Вы имеете в виду, – задумчиво сказала Ольга, шагая рядом с Сергеем Петровичем, – что мы такие же высокотехнологичные и образованные, как вы, но в то же время пока еще чужие, в отличие от аборигенов, к которым вы успели привязаться. Хоть это было сильно непривычным, но я обратила внимание на то, какие счастливые у вас жены и как они дружны между собой, хотя и происходят из совершенно разных народов.

– Ну, – немного помявшись, ответил Сергей Петрович, – дело не в разных народах. Вы отнеситесь к людям по-человечески – и они ответят вам любовью. Дело в том, что в этом времени нам значительно проще, поскольку двуногие бибизьяны в образе людей, привычные нам там, дома, здесь просто не выживают. Здесь никто не будет обхаживать вас по кругу, принуждая к тому или иному действию, потому что или ты делаешь все что тебе сказали, ешь то что дали и спишь где положено, или проваливаешь прочь с гарантированным летальным исходом. Нам это отношение к человеческому бытию достаточно близко, и истину о том, что свобода – это дочь необходимости, мы выучили давно и очень хорошо, но вот ваши французские ученики и возможно, вы сами, можете навсегда остаться для нас чужеродным элементом. Дело в вашем индивидуалистичном европейском менталитете и представлениях о том, что вам, таким уникальным и неповторимым личностям, должны все поклоняться и сдувать с вас пылинки, а аборигены – это только грязь под вашими ногами или, в крайнем случае, средство для достижения сугубо меркантильных целей.

– Не все так просто, – покачала головой Ольга, – французы среди европейцев считаются самыми легкомысленным, и одновременно самым гуманным народом. Во время колонизации Америки европейцами наибольшее количество смешанных браков с аборигенами дала французская Канада, и именно французские миссионеры, в отличие от всех остальных прочих, крестили тех же индейцев, искренне веря, что перед ними такие же люди, как и они сами…

– Туше, Ольга, – сказал Сергей Петрович, – но все равно, несмотря на все вами сказанное, с тех времен утекло много воды. Особенно быстро эта вода текла во второй половине двадцатого и начале двадцать первого века, когда в Европу вообще и во Францию в частности массово проникало американское влияние. В любом случае (только не обижайтесь) всем вам еще долго придется промывать извилины, а у некоторых они останутся непромытыми вплоть до самого конца. Но, несмотря на это, вы все равно остаетесь грамотным, а потому очень ценным ресурсом, но при этом неблагонадежным с идеологической точки зрения. Ставить вас в бригады чернорабочими в подчинение аборигенкам, которые на два-три года младше вас, я считаю бессмысленным расточительством, вроде забивания гвоздей микроскопом. В свою очередь и вас тоже нельзя ставить начальниками над местными, потому что, во-первых, вы идеологически к этому не готовы, а во-вторых, не знаете местной специфики, и, в-третьих, это будет просто несправедливо по отношению к нашим девочкам, ведь среди них тоже есть первоклассные лидеры и прирожденные руководители. И что с вами делать в таком разрезе?

Ольга сперва задумалась, потом решительно тряхнула головой.

– Тогда, – сказала она, – я вижу только один выход. Вы должны сделать нашу бригаду постоянной и поручить ей какую-нибудь отдельную работу, что-нибудь такое не смертельно важное, но достаточно значимое, чтобы наши парни и девушки могли гордиться сделанным. И, кстати, скажите, изгнание из клана – это единственное наказание в этом мире, а то мне кажется нелепым обрекать человека на смерть за какой-нибудь мелкий проступок?

– В некоторых кланах, – покачал головой Сергей Петрович, – выгоняют просто потому, что считается, что человек приносит несчастье, или просто из-за того, что его рожа не нравится новому вождю. Таким образом, как приносящие несчастье, были изгнаны сестры Дара и Мара – те самые рыжие близнецы, жены нашего Валеры, которых вы видели во время ночного переполоха. Они первыми были приняты кандидатками в клан по обряду мыла и горячей воды и поэтому считают себя кем-то вроде настоящих принцесс крови. Мы в этом отношении намного гуманнее, и наказываем только за конкретные проступки.

– Какой ужас, – Ольга прикрыла рот ладонью, – как этот вождь мог быть таким жестоким, чтобы изгонять двух молоденьких девочек, которые совсем не могут себя защитить. Бедные малышки, должно быть, они натерпелись немало страха?

– Когда мы их встретили, они уже готовились к ужасной смерти, – сухо сказал Сергей Петрович, – но мы спасли и их, и их брата Гуга, который ушел из того клана вместе с сестрами, хотя его никто не гнал. Спасли и приняли их к себе, хотя на тот момент наше путешествию было еще далеко до завершения, и впереди нам предстояла почти тысяча километров плавания. Но впоследствии мы об этом ни разу не пожалели, думаю, что не пожалеем и сейчас, принимая вас в свой клан.

– Так значит, вы принимаете в клан по обряду мыла и горячей воды, – задумчиво протянула Ольга, – надеюсь, что для этого не требуется публично раздеваться догола?

– Совсем нет, – улыбнулся Сергей Петрович, – для этого всего лишь требуется сходить в баню вместе с нашими банщицами, теми же Дарой и Марой, а потом пройти обычный медицинский осмотр у Марины Витальевны – и все.

– Баня – это хорошо, – сказала Ольга, – баню я люблю, хотя посетить что-нибудь подобное получалось очень редко – чаще приходилось ограничиваться обычным душем. Да, кстати, вы мне ничего не сказали по поводу моего вопроса об отдельной работе для нашей бригады.

– Насчет отдельной работы для вас я еще подумаю, – сказал Сергей Петрович, – пришла мне одна мысль, но прежде чем хоть что-то вам говорить, я должен посоветоваться с остальными старшими товарищами и с самым главным заинтересованным лицом – нашей дорогой Мариной Витальевной – ну вы ее знаете.

– Надеюсь, – с лукавством сказала Ольга, – вы не заставите нас строить египетские пирамиды?

– Отнюдь нет, – ответил Сергей Петрович, – это будет всего лишь теплица, которую я давно обещал построить, но все никак не доходили руки. Правда, для этого вам придется освоить новые навыки, например забивать гвозди, класть кирпичи и плести сетку из лозы. Все подготовлено – лоза нарезана, площадка, расчищена, кирпич складирован, доски напилены, а дальше все никак не получается – не хватает рабочих рук, мешают то одни, то другие первоочередные дела, а самое главное, постройка Большого Дома требует участи всех наших людей.

– Большого Дома?! – с удивлением спросила Ольга, – а что, кроме тех домов которые мы видели, есть еще какой-то большой дом?

– Есть, – с довольным видом сказал Сергей Петрович, – то, что вы видели – это промзона, фактически деревообрабатывающий завод, казарма и столовая для рабочих, к которым было пристроено наскоро общежитие для специалистов, так как мы до осени не успевали с постройкой большого дома, и даже более того, до самого последнего времени просто не могли к ней приступить, так как были заняты подготовительными работами. В настоящий момент готовность Большого дома что-то около семидесяти процентов, и мы гоним его постройку, стараясь не потерять ни дня, потому что в течении двух недель мы должны закончить кладку стен и приступить к отделочным работам, чтобы еще до первого снега совершить переезд на новые квартиры. Но это вы еще увидите, потому что теплица тоже будет рядом с основным жильем.

Вот так они шли, шли и наконец пришли. Идти тут было всего то около трех километров и не по оврагам-буеракам, как брели на путеводный огонь Ольга с Роландом, Патрицией и Мариной, а по более или менее накатанной дороге и натоптанным тропам. На все про все, даже с учетом печально черепашьего темпа ушло не более полутора часов. Едва только Сергей Петрович привел несчастных французских скитальцев на землю обетованную, как там завертелась бурная деятельность.

Первым делом французских школьников требовалось накормить, ибо они были голодные как волки. Пока школьники будут есть, должны были подоспеть баня, которую уже усиленно топили, а за ней последует размещение в теплой казарме, после чего Сергей Петрович при помощи Ольги собирался провести с новенькими вводную лекцию о правилах социалистического общежития. Потом экскурсия на стройку, потом обед, а после обеда как уже и было обещано всему клану праздник осеннего равноденствия и прием новичков в клан кандидатами.

Но если смотреть в общем, все это были еще цветочки. Для того чтобы от новеньких была хоть какая-то отдача, их следовало как следует экипировать. У шести девушек, как и у Патриции Буаселье, не было даже приблизительно подходящей обуви, у половины учеников верхняя одежда ограничивалась легкими свитерами и ветровками, и уж точно ни у кого не имелось нормальной зимней одежды, а до Большой Охоты, на которой сильно выросший в численности клан только и мог добыть себе необходимое количество теплых шкур, еще было очень и очень далеко.

Такие мероприятия надо будет проводить зимой, когда ляжет снег и станут реки – тогда группа наиболее подготовленных охотников сможет подняться по льду вверх по течению Дордони, вплоть до границы тундростепи, где бродят бесконечные стада лохматых бизонов, диких лошадей, северных оленей, и самое главное, овцебыков – основных поставщиков шерсти. А шерсть у овцебыков просто замечательная. Их подшерсток, гивиот, тоньше кашемира и в восемь раз теплее обычной овечьей шерсти.

Но до овцебыков, как и до прочих животных, добраться можно будет не раньше чем через два-три месяца, так что пока Сергею Петровичу для утепления своего клана придется обходиться местными ресурсами.

Тогда же и там же. Люси д`Аркур – педагог и убежденная радикальная феминистка

Пока русские вели нас в свое поселение, у меня в голове зрели тягостные предчувствия и роились тоскливые мысли. Этого просто не может быть! Наверное, это всего лишь нелепый затянувшийся сон – и вскоре я проснусь, и все станет привычно, как всегда; все станет правильно, справедливо и надежно… Снова будет двадцать первый век, моя милая Европа, моя уютная квартирка, моя работа, мои перспективы… Нет, я не могу поверить, что все случившееся с нами – неумолимая реальность, настолько все это ужасно. Ужасно и кошмарно – до такой степени, что я готова потерять свое обычное самообладание… В то же время мне не хочется прослыть сумасшедшей, поэтому необходимо взять себя в руки и посмотреть на вещи объективным взглядом.

Итак, следует исходить из того, что это все же не сон, и мы действительно в прошлом. Это, безусловно, разбивает напрочь все мои представления о мироздании, но глупо отрицать уже свершившийся факт – с ним остается лишь примириться. Главное при этом – не повредиться рассудком, но я думаю, что мой рассудок достаточно крепок.

Потом – нужно составить представление о том, как здесь вообще живут, и что из себя представляет местное «цивилизованное» общество. Кое-какие, достаточно отчетливые, выводы я уже могу сделать, и они меня не радуют. Даже, если говорить честно, повергают в полное уныние, и даже в шок. Все, что я видела, слышала и ощущала с того момента, когда «познакомилась» с русскими, убеждает меня в том, что это – общество темных и отсталых угнетателей женщин (русские всегда таковыми являлись, этого в них не вытравишь – дикий, закоснелый народ – и почему они такие?).

Уклад их жизни – это просто ужасающий абсурд и издевательство над личностью. Как я поняла, здесь царит абсолютная уравниловка. Никого не интересует, к чему у человека лежит душа – все вынуждены заниматься тем, что прикажет Хозяин. Хозяин – это собирательное название, их тут на самом деле трое – представителей мужского пола, которые и управляют этой общиной. Женщина, которая якобы тоже входит в состав «правительства», не в счет. Это лишь обычный, свойственный угнетательскому строю, финт – вот, мол, у нас равноправие, и женщина тоже имеет власть. Никакой фактической власти эта женщина не имеет, и ее положение здесь – всего лишь показуха, повод покрасоваться перед другими и вдохновить их на «трудовые подвиги» – работайте, мол, слушайтесь мужчин, и тогда у вас тоже будет шанс достичь таких же высот.

Да-да, я вижу все это очень четко, ведь не зря я изучала историю угнетения женщины – и мне знакомы все хитрые приемы этих обладателей мужских половых органов, я знаю все их гнусные, отработанные веками, уловки… Неужели же, имея действительно равное положение с мужчинами, эта женщина, что входит в правящую верхушку, допустила бы здесь такое уродливое явление, как многоженство?! Да-да, сей чудовищный факт всколыхнул во мне такую волну негодования и протеста, что я еле сдержалась, чтобы не высказать все свое возмущение и не открыть этим несчастным женщинам глаза на то, как их унижают… Но я вовремя спохватилась, осознав, что меня попросту не поймут, ведь я не говорю на этом варварском языке – на русском. Но я очень надеюсь, что пусть не сразу, но еще придет то время, когда эти женщины задумаются над своим положением – не без моей помощи, естественно. Ибо освобождать разум женщины от векового мужского ига, неся идеи гендерного равенства – моя первая обязанность и священный долг.

Что ж, только благодаря тому, что за время пути от автобуса в поселение я достаточно подготовила себя морально, узнать многие факты из жизни этой общины не стало для меня сокрушающим потрясением. Тем не менее некоторые вещи были столь унизительны для человеческого достоинства, что я не могла сдержать возмущения.

Справедливости ради отмечу, что первым делом нас покормили. Увидев то, что лежало в тарелке, я с тоской поняла, что с моими пищевыми привычками здесь никто считаться не будет – даже не стоит и говорить им о том, что я употребляю только растительную пищу. Представив, как эти огромные куски мяса гниют в моем кишечнике, отравляя весь организм, я вздохнула и стала вылавливать из тарелки редкие куски картошки, которые, тем не менее, все были пропитаны жирным мясным соком. Но голод давал о себе знать – и я, прикрыв глаза и морщась от отвращения, все-таки глотала эти куски, а моему воображению рисовался любимый тыквенный супчик… а несчастные убитые животные укоризненно качали головами, стыдя меня за мой аппетит. Кажется, никто из учеников не обращал на меня внимания – с того момента, как этими русскими был подорван мой авторитет, я словно бы перестала существовать для своих бывших подопечных. Конечно же, это задевало меня, но в то же время и избавляло от тяжкого бремени ответственности. Ничего, я сильная и самодостаточная личность, и для того, чтобы любить и уважать себя, мне вовсе не требуется аудитория…

После еды я почувствовала себя гораздо лучше, и, как ни странно, меня даже не тошнило. Наоборот, умиротворение и безмятежность разливались от желудка по всему телу, наполняя его сладкой истомой – хотелось прилечь и уснуть, ни о чем не думая. Но у тех, под чьей опекой мы находились, были насчет нас другие планы, и о том, насколько эти планы дикие и извращенные, оскорбительные для человеческого достоинства, я узнала лишь по мере их воплощения…

Меня ужасно злило то, что мерзавка Ольга переговаривается с русскими на их языке, а я же ничего не понимаю. Я чувствовала себя в полной власти этих людей, и если прямой и видимой угрозы моей жизни и здоровью не наблюдалось, то на подсознательном уровне ощущалась скрытая и вкрадчивая опасность, грозящая моим жизненным принципам, моим взглядам, моей личностной свободе. Словно рука ожившего древнего патриархата, подобно кошмарному призраку, протянулась в мою сторону из холодных глубин прошлого… Да что уж там говорить – я действительно в прошлом, в каменном веке, среди первобытных дикарей и русских, мало чем от них отличающихся и потому так хорошо нашедших общий язык с этими… как их… неандерталопитеками. Надо же было со мной такому случиться…

А русские придумали для нас унизительную экзекуцию, которую начали приводить в исполнение сразу после того, как мы поели. Они заставили нас мыться. Причем мы должны были делать это все вместе, группой – ну, то есть, я вместе с девочками-ученицами, а мальчики потом. Во-первых, меня возмутила принудительность процедуры – я бы предпочла помыться позже, после некоторого отдыха. Во-вторых, нам было сказано, что после мытья нас ждет более серьезное испытание – медицинский осмотр, если я правильно поняла, и если Марин, которая сообщила об этом, не пошутила.

Что ж, пришлось повиноваться. Нас запускали внутрь по пять человек. Я оттягивала до последнего и зашла с последней партией. До сих пор мне еще ни разу не приходилось мыться в столь допотопных условиях. Немного запоздало меня осенило, что это и есть та самая «russkaya banya» – правда, без веника и пара. Просто это было маленькое, обшитое деревом помещение, натопленное так, что с меня сразу градом полил пот. С одной стороны амфитеатром возвышалось трехъярусное ступенчатое сооружение, как я позже узнала, именуемое полоком, а с другой стороны находилась огромная ванна с крутым кипятком, сложенная из очень плотного белого кирпича. Нам дали деревянные тазы, черпаки и грубые допотопные мочалки из коры какого-то дерева, а также мыло, которое оказалось жидким и к тому же было только одного сорта, с запахом сосновой хвои. Как сказала нам Ольга, мы должны были самостоятельно набрать черпаком в таз кипятка из ванны, затем разбавить его холодной водой из крана, и так вымыться с ног до головы. Ужасная дикость и варварство, к тому же с непривычки я чуть не обварилась, набирая черпаком кипяток. Девочки давно помылись и вышли, а я все возилась, мешая теплую воду с потоками слез о моей несчастной судьбе – сейчас меня все равно уже никто не мог видеть, и можно было не заботиться о своем реноме.

Слова Марин насчет медосмотра, к моему ужасу, оказались чистой правдой. Я вышла из этой бани последней, а в предбаннике меня уже встречала та самая русская женщина средних лет, которая была приближена к вождям, являясь женой самого старшего из них. При этом ей ассистировала мерзавка Ольга, и она же переводила мне ее вопросы, а ей мои ответы. В присутствии своей бывшей стажерки мне было тем более унизительно подвергаться осмотру, но я старалась не подавать виду, что меня это хоть как-то смущает. Лишь когда русская предложила лечь на кушетку и раздвинуть ноги для гинекологического исследования, я не выдержала и высказала со всей страстностью, выливая все накопившееся за это короткое возмущение и недовольство:

– Как вы смеете?! Это насилие над личностью! Вы принуждаете меня к тому, чего я делать не хочу! Вы – варвары, не имеющие представления о человеческом достоинстве! Вы не имеете права принуждать меня к чему бы то ни было! Неужели власть так ослепила вас, что вы можете безнаказанно издеваться над людьми? Я не стану делать то, что вы просите! Это гнусно, отвратительно и нарушает права человека!

Русская некоторое время внимательно смотрела на меня, не выказывая ровно никаких эмоций, затем совершенно спокойным голосом стала говорить, а Ольга бесстрастно переводила, стараясь не встречаться со мной взглядом:

– Милая моя, не надо так нервничать. Все, что мы делаем – это для вашей же пользы. Вы должны выполнять наши правила. Мне необходимо иметь представление о состоянии здоровья каждого члена клана. Видите ли, тут у нас несколько иной строй, чем в Европе двадцать первого века, и мы действуем в соответствии с местными условиями и обстоятельствами. Наши правила возникли не на пустом месте, и уж конечно, они существуют совсем не для того, чтобы кого-то унизить. Вы можете отказаться от осмотра – дело ваше, но в таком случае мы тоже будем вынуждены поступать по отношению к вам в соответствии с нашими правилами, из которых не может быть исключения. Успокойтесь и подумайте – каким образом гинекологический осмотр нарушает права человека? И почему это отвратительно? И еще вам следует усвоить одну вещь – все ваши «хочу» и «не хочу» не имеют здесь абсолютно никакого значения. Мы решаем более глобальные проблемы в разрезе нашего маленького сообщества – выжить или погибнуть. Возможно, вы этого еще не поняли, поэтому я проявляю к вам терпение и понимание. Если вы не готовы подвергнуться гинекологическому осмотру прямо сейчас, мы можем сделать это в другое время, но сильно затягивать с этим я вам не советую.

То, что она говорила таким спокойным голосом, заставило меня устыдиться своей эмоциональной вспышки. А слова ее заставили задуматься. Что-то было в ее тираде такое, что подействовало на меня странным образом – словно весь мой прежний мир, такой нерушимый и непререкаемый, на мгновение пошатнулся. Вдруг я со всей ясностью осознала, что моя прежняя жизнь, защищенная законом и конвенциями, закончилась. Что именно сейчас я осталась наедине с собой и со своими убеждениями. И что нет здесь у меня ни единого друга… И такая слабость накатила на меня, что я безропотно, молча легла на кушетку и позволила сделать с собой все, что было необходимо.

1 октября 1-го года Миссии. Воскресенье. 12:05. Промзона Дома на Холме.

Похороны погибшего водителя должны были состояться примерно в полдень. Местом для будущего кладбища Сергей Петрович определил небольшую возвышенность на опушке леса примерно в четырехстах метрах к юго-западу от промзоны. Тихое и красивое место отлично подходило для этих целей – вид и природа вокруг располагали к медитации и философским раздумьям. Петрович был удовлетворен, что деликатная проблема с созданием кладбища решилась быстро и успешно, ведь когда-то все равно пришлось бы озаботиться таким серьезным вопросом, как место последнего приюта для усопших. Все во власти Провидения, и смерть – неотъемлемая часть существования, а кладбища неизбежно являются печальными спутниками каждого человеческого поселения… Не на последнем месте у Петровича была и та мысль, что усопший не имел никакого отношения к клану, и погиб он случайно, а не по чьей-либо вине. Великий шаман надеялся, что еще очень не скоро кладбище пополнится новыми холмиками…

Пока Марина Витальевна проводила санитарную обработку и осмотр новоприбывших, старшие полуафриканки из бригад Антона Игоревича, Андрея Викторовича и Сергея Петровича посменно рыли могильную яму. Видимо, это занятие пробуждало в их сознании что-то такое, что заставляло их хранить на лицах торжественное и задумчивое выражение. Работали они молча, лишь изредка, блюдя важность момента, переговариваясь едва различимым шепотом – и к полудню могила была готова. Стандартная посмертная квартира в два метра длины, метр ширины и два метра глубины, чтобы не сумел разрыть ни один медведь. Разрытая могила, сырая и холодная, своим видом напоминала раскрытую пасть матери сырой земли, готовой поглотить еще одно тело, чтобы через некоторое время оно смогло прорасти травой и цветами. Поскольку при жизни погибший был мусульманином, то гроб при похоронах не требовался, а требовалось, как уже говорил Сергей Петрович, похоронить его до захода солнца, а это значит, что полдень – тоже подходящее время для похорон.

На похоронах присутствовал весь клан. Вечером они еще раз помянут этого человека, доставившего к ним свежую кровь, а пока необходимо предать земле его тело, которое Антон Игоревич уже подвез к будущей могиле на УАЗе. Тут же с одной стороны могилы – французские лицеисты, мадмуазель Люси и Ольга Слепцова. Они знали этого водителя меньше полусуток – он забрал их в пригороде Парижа, провез через половину Франции для отдыха и развлечений, а потом должен был вернуть обратно, но вместо этого доставил их сюда, найдя собственную гибель. Глаза французских школьников сухи – они не столько жалеют об этом человеке, сколько злятся на него, потому что, если бы он поехал по другой дороге, двигался быстрее или медленнее, то их автобус благополучно разминулся с бродячей межвременной дырой и сейчас они уже были бы у себя дома, с папами и мамами, сестрами и братьями, вспоминая о празднике, прекрасно проведенном на морском берегу. Это именно он привез их сюда, похоронив заживо в каменном веке – и многим кажется справедливым, что сам он сейчас лежит на краю сырой могилы.

С другой стороны большим полукругом (потому что их много больше чем французов) стоят Лани и полуафриканки, причем последние – смугленькие и короткостриженные – в первых рядах. Погибший сильно похож на них внешне, и им кажется, что они хоронят кого-то из своих – последнего мужчину племени, который не впал в грех людоедства. На глазах у многих стоят слезы, а девки помоложе откровенно плачут. Этот немолодой уже человек, которого они никогда не знали, стал им вдруг ближе самого родного из родных – возможно потому, что он был «оттуда», и в то же время обладал поразительным сходством с ними, аборигенами этого девственного мира…

Посмотрев на это проявление истинного горя, пятнадцатилетний мальчик-мулат по имени Бенджамен, чьи родители переехали в Медон из Мартиники, выбрался из окружения своих одноклассников и перешел на другую сторону, встав рядом с Алохэ-Анной, которая приобняла его за плечи, будто младшего брата. Следом за ним вышла и присоединилась к полуафриканкам его ровесница французская арабка Камилла, которую тоже приняли как родную, хотя своей внешностью она лишь весьма отдаленно походила на полуафриканок. Быть может, как раз в этот скорбный миг эти двое и поняли, что попали в общество, в котором они по-настоящему будут равны всем остальным, невзирая на цвет кожи и форму носа. Но им еще предстоит узнать и сделать для себя открытие, что оборотной стороной равных прав всегда являются равные обязанности – а это такая штука, что к ней применимо непреложное правило – взялся за гуж, не говори, что не дюж.

Сергей Петрович подумал, что все это надо понимать так, что клан французов стал меньше на двух человек, а клан Тюленей – на двух человек больше. В конце концов, ту же Ольгу или Марину тоже можно принимать в клан Основателей, но раз они не выказывают пока такого желания, то пусть остается все как есть – потом разберемся. А сейчас Сергею Петровичу требовалось прочитать заупокойную молитву, причем такую, чтобы ее сакральность признали как французские школьники из двадцать первого века, так и женщины и девушки из века каменного. Великий шаман едва ли сталкивался в своей прошлой жизни с необходимостью провожать человека в последний путь в качестве духовного лица. Но сейчас он как раз являлся таким лицом – и это накладывало изрядную ответственность, тем более дело касалось первого покойника, которого нужно похоронить по-человечески. Многое зависело от этого момента. Но у Петровича не оставалось времени на подготовку. И тогда он, приведя себя в состояние особого контакта с Всевышним, и преисполнившись чувства искреннего соучастия, понял, что ему и не надо ничего особого выдумывать…

И, подняв обе руки к небесам, шаман Петрович торжественно заговорил (а вслед за его словами звучал синхронный французский перевод Ольги Слепцовой для лицеистов и мадмуазель Люси):

– Отец наш Небесный, Творец Всего Сущего, и Великая Мать, примите душу своего сына человека Алена, отпустите ей все его грехи малые и большие, и поместите ее туда, где ему будет хорошо. Как трудился он в жизни своей, как уставал и печалился на земле этой, так пусть же теперь он покоится в земле с миром и спит вечным сном. Уберегите его от огня вечного, не допустите, чтобы им овладело зло. Во имя Отца Небесного, Творца Всего Сущего и Великой Матери. Аминь.

Немного странно было слышать возвышенную французскую речь, но это лишь добавляло моменту значимости, и у всех русскоязычных мурашки бежали по коже от проникновенности речи, звучавшей на двух, столь разных, языках.

Однако после первой тирады шамана полуафриканки загудели.

– Погоди, шаман Петрович, не надо вечный сон, – сказала вдруг Туэлэ-Тоня, чей большой выдающийся из-под парки живот говорил о том, что в течении месяца или двух она обязательно должна родить, – если моя родить мальчик, то я звать его Ален, чтобы этот Ален вернуться и снова быть с нами. Пожалуйста. Он будет лучше, чем мужчина его отец.

– А если у тебя родится дочь? – спросил Сергей Петрович.

– Тогда я буду назвать свой сын Ален, – откликнулась так же беременная на чуть меньшем сроке полуафриканка Маэлэ-Майя.

Или я… и я тоже, – хором отозвались Каилэ-Ксана и Куирэ-Кира, – пожалуйста, шаман Петрович.

– Хорошо! Пусть будет по-вашему! – сказал Петрович, подняв обе руки в жесте капитуляции и понимая, что теперь создаваемая им религия будет предусматривать реинкарнацию для добрых людей (в том случае если их именем будет назван новорожденный ребенок) и вечные муки в обители зла для злых, которые не удостоятся такой чести.

Когда этот вопрос решился, две самых старших, и при этом не беременных полуафриканки – Алохэ-Анна и Сонрэ-Соня – спрыгнули в могилу и приняли тело, завернутое в пожертвованную Мариной Витальевной белую простыню. Аккуратно уложив покойного, они подняли вверх руки, попросив извлечь их из ямы, и Сергей Петрович с Андреем Викторовичем выдернули своих супруг наружу. Дальше было все, как обычно бывает на похоронах – каждый из присутствующих подходил к краю могилы и бросал туда по кому земли, и после того, как это сделали все собравшиеся, тем полуафриканкам, что исполняли обязанности могильщиц, осталось совсем немного работы.

Возвращался народ на промзону молчаливым и задумчивым. Смерть этого человека напомнила всем, насколько они смертны. Этого Алена здесь никто не знал, и не представлял себе, хороший это был человек или плохой, угрюмый или веселый; о чем он мечтал и чего добивался, и даже французские школьники знали его всего лишь как наемного водителя, который наилучшим образом старался выполнять свои обязанности.

1 октября 1-го года Миссии. Воскресенье. 12:45. столовая на промзоне.

Обед прошел в полном молчании, а после обеда Сергей Петрович попросить Ольгу Слепцову оставить всех французских школьников и мадмуазель Люси в столовой.

– Господа, – сказал Сергей Петрович, а Ольга синхронно перевела его слова на французский, – мы все тут очень сожалеем о том, что в результате нелепой случайности вы оказались вырваны из своего привычного мира и оторваны от своих родных, близких и друзей. В отличие от вас все мы, Основатели, совершили шаг в далекое прошлое нашего человеческого вида вполне осознанно, имея целью стать учителями и наставниками для бродящих во тьме невежества племен – и тем самым, подобно Прометею, привести их к свету и цивилизации. И хоть мы понимаем, что вы – это совсем другое дело, но правила пишутся одни для всех, и каждому из вас придется взять на себя часть общей ноши. Этот мир жесток и не терпит бездельников и болтунов – для того, чтобы в нем выжить надо на самом деле быть, а не казаться. Все, что мы вам пока можем обещать – это тяжелая работа по двенадцать часов в день, однообразная еда и спальное место в казарме, рядом с другой незамужней и неженатой молодежью, – Петрович сделал паузу, отметив у аудитории именно ту реакцию, какую и ожидал – лица французов вытянулись и поскучнели, кто-то едва заметно мотал головой, словно пытаясь отрицать мрачную реальность, кто-то, полуприкрыв глаза, шевелил губами – вероятно, молился.

Тем не менее великий шаман продолжил свою речь, поскольку необходимо было именно сейчас внести окончательную ясность относительно положения дел – и для многих его слова звучали набатом, возвещающим о безвозвратности, о крушении надежд, о вечной разлуке с близкими, о затаившейся рядом смерти:

– Но не забывайте, что за пределами нашего клана вас ждет только смерть от холода и голода, а если вам повезет прибиться к какому-нибудь местному клану, то должен сказать, что условия у них еще хуже, а работы и риска больше. Но вы не прибьетесь – потому что у вас нет той силы, жилистости и стойкости, которые необходимы для жизни в местном обществе.

Сергей Петрович перевел дух и вновь обвел взглядом притихшую и внимательно внимающую ему аудиторию, над которой витал дух отчаяния.

– И еще одно, – подняв вверх палец, назидательно произнес он, – забудьте о том, что вы дети. По местным понятиям даже самые младшие из вас давно считаются взрослыми и обязаны тянуть свой воз забот. В шестнадцать лет здесь девушка выходит замуж, а тридцатилетняя женщина считается глубокой старухой. Мы, конечно, создаем нашим людям все условия для того, чтобы этого избежать, но в окружающих племенах дело обстоит именно так. Но не все так плохо, как кажется на первый взгляд. Здесь у вас есть шанс оказаться в числе основателей новой цивилизации, в которой и вы сами, и ваши потомки смогут стать уважаемыми людьми. Но должен сразу предупредить о том, что в нашем племени не будет никакой дискриминации, и в карьерном вопросе вам придется конкурировать с местными вполне на равных. А это будет сложно, потому что их мозг примерно на десять процентов крупнее нашего, и они очень хорошо соображают, а также быстро всему учатся. Как только закончатся массовые обязательные работы, вроде стройки, и последующей за ней заготовки лосося – короче, когда начнется зима – мы в обязательном порядке, вне зависимости от возраста, приступим к программе ликвидации безграмотности среди членов клана и тогда посмотрим, кто из вас на самом деле умнее и развитее…

Неожиданно среди сидящих и внимательно слушающих французских учеников поднялась одинокая рука. Петрович снова почувствовал себя так, будто он и в самом деле снова в школе на уроке, подменяет приболевшую физичку или географичку…

– Встаньте и назовите себя, свой класс и полный возраст? – сказал он невысокой фигуристой кудрявой шатенке в больших очках-колесах на пол-лица.

– Эва д`Вилье, – сказала шатенка, первый класс*, семнадцать лет. У меня вопрос, месье Петрович.

Примечание авторов: Во Франции нумерация классов обратна нашей и первый класс означает завершение среднего образования.

– Спрашивайте, Эва, – ответил Сергей Петрович.

– Месье Петрович, – произнесла Эва, смущенно потирая кончик носа, – а как так может быть, чтобы местные дикари оказались умнее нас?

– Все очень просто Эва, – ответил Сергей Петрович, едва заметно улыбнувшись, – ровно в тот момент, когда биологическая эволюция сменилась социальной, и человеческие сообщества начали постепенно укрупняться, мозг человека достиг в конце своей эволюции максимума в тысячу четыреста пятьдесят грамм, после чего начал постепенно усыхать, в наше время имея средним весом примерно тысячу триста грамм. Дело в том, что мы, люди цивилизованной эпохи, по большей части живем за счет общественной организации и коллективного мышления, механически исполняя придуманные не нами обычаи и законы, и лишь изредка пытаясь мыслить самостоятельно, когда результат прошлого опыта и коллективного мышления лично нас не устраивает. Есть мнение, что в нашем цивилизованном обществе вполне спокойно могли бы существовать и не выделяться из общей массы и неандерталец, и хомо эректус, имеющий интеллект ребенка в возрасте десяти-двенадцати лет.

Сергей Петрович сделал паузу и внимательно посмотрел на своих слушателей, переваривающих столь необычную информацию.

– Совсем не так обстоят дела в это время, – продолжил он, – когда каждый клан и каждое племя вынуждены самостоятельно решать вопросы своего выживания. Есть мнение, что именно в настоящий момент кроманьонский человек, чистейшими представителями которого в нашем племени являются женщины клана Лани, имеет максимальные интеллектуальные и физические способности. Например, сейчас на всей территории Франции живет около пятидесяти тысяч кроманьонцев. При среднем размере клана в пятьдесят человек им необходимо иметь тысячу вождей, умеющих быстро и безошибочно решать любые вопросы, связанные с выживанием, и интеллектуально одаренных не меньше, чем Наполеон Бонапарт, де Голль, Франсуа Митерран или Жак Ширак. В условиях сурового климата и крайне скудного набора технических возможностей любое ошибочное решение может быть фатальным для управляемого таким вождем клана и то, что человечество еще не вымерло, говорит о том, что со своими задачами они справляются.

– Месье Петрович, – снова спросила Эва, явно пораженная такими рассуждениями, – если с увеличением технических возможностей человечества интеллектуальный потенциал будет понижаться, то тогда какой смысл имеет задуманная вами прогрессорская операция? Ведь, как я понимаю, именно вы были автором этой идеи и финансировали ее воплощение…

– Хороший вопрос, Эва, – усмехнулся Сергей Петрович, – Дело в том, что при естественном развитии технические возможности росли очень медленно, и также медленно, в течении столетий, или даже скорее всего тысячелетий, снижался интеллектуальный потенциал, который вообще не способен к быстрым колебаниям, так как привязан к генетической базе человека, которая не может быстро изменяться. В этот раз мы намерены очень резко, на протяжении одного или двух поколений, увеличить технические возможности человечества и потенциал выживания – как отдельного индивидуума, так и вида в целом. Если убрать большинство причин, влияющих в настоящий момент на смертность – то есть бытовую неустроенность, голод, холод, а также большую часть болезней, связанных с плохими условиями – то в следующие две-три сотни лет человечество на пригодных к жизни пространствах Европы будет увеличивать свою численность в геометрической прогрессии.

Нечто подобное мы в своем времени наблюдали в странах Азии и Африки, когда внезапно пришедшая туда цивилизация стимулировала среди местных племен чудовищный рост населения. Вся проблема была только в том, что для тамошней нашей цивилизации этот рост населения был лишь побочным эффектом от ее деятельности, и сами эти люди ею востребованы не были. Мы же, как основатели всего этого процесса, должны будет привить этим людям привычку к производительному труду, к которому сейчас склонны только женщины. В результате мы должны получить быстро растущую цивилизацию с преимущественно молодым и интеллектуальным населением, а то, во что это все выльется, зависит уже он наших и ваших потомков.

– Месье Петрович, – поднял руку Роланд, – а разве нормальная развитая цивилизация возможна без производства стали и цветных металлов, или я в этом деле чего-то не понимаю?

– В настоящий момент, – сказал Сергей Петрович, – у нас имеется деревообрабатывающее, кирпичное, керамическое и отчасти химическое производство. Например, жидкое мыло, которым вы все мылись совсем недавно, было изготовлено уже здесь из жира, поташа и хвойной отдушки. Для того, чтобы получить привычное всем нам твердое мыло, необходимо использовать не поташ, а натуральную соду, которую можно получить пережиганием морских водорослей, чем мы и займемся будущим летом. Черной металлургией мы тоже займемся на следующий год, причем начнем не с домниц, а сразу с полного цикла домны с подогретым дутьем, плюс конвертер. Конечно, о кислородном дутье и мечтать не стоит, но и та сталь, которая получается после продувки чугуна воздухом, на первых порах тоже будет нас устраивать. К кислородному дутью, Роланд, перейдет уже ваше поколение, когда сможет построить первые турбодетандеры.

– Месье Петрович, – выкрикнул один из мальчишек, сидящих в задних рядах, – и вы уверены, что все это у вас получится?

– Во-первых, – сказал Петрович, – встаньте, молодой человек, и назовите себя.

– Жермен д`Готье, третий класс, пятнадцать лет, месье Петрович, – смущенно ответил мальчик, – мне повторить мой вопрос?

– Нет, не надо, – ответил Сергей Петрович, – мы вполне уверены, что у нас все получится, потому что у нас есть к тому все предпосылки. Главное, что мы имеем в своем распоряжении кирпичное производство, которое способно производить жаростойкие кирпичи. Правда, кварцевый кирпич, который мы сейчас производим для топок печей, в доменном процессе будет непригоден, ибо кварц вступает в химическую реакцию с чугунным расплавом, но нам уже известно находящееся относительно неподалеку месторождение каолиновой глины, разработкой которого мы займемся тоже по весне. Спроектированная нашим металлургом доменная печь будет трехслойной. Основой ее послужит кварцевый кирпич, внутренняя футеровка будет выполнена из жаростойкого кирпича на каолиновой основе, а внешняя облицовка – из обычного жженого кирпича. Кроме самой печи, нам понадобится массовое производство древесного угля, которое мы будем вести тоже по полному циклу с получением метилового спирта, уксусной кислоты и смолья, а также добыча озерной, болотной или луговой руды, и производство из нее рудно-известкового концентрата. Руду мы уже нашли, и она тут очень высокого качества, так что и за этим вопрос тоже не встанет.

– Месье Петрович, – спросил все тот же Жермен, – а почему вы сразу не начали с примитивных домниц?

– Во-первых, мы не нуждались в металле немедленно, – ответил Сергей Петрович, – во-вторых, если брать трудозатраты, то примитивный процесс чрезвычайно трудоемкий, а у нас каждый человек был на счету. В-третьих, производство металла в домницах – не только чрезвычайно трудоемкое, но еще и крайне неэкономичное по сырью. Только половина содержащегося в руде железа выходит в полезный продукт, а все остальное выходит из домницы вместе со шлаком. Кроме того, примитивный процесс чреват примерно двух-трехкратным перерасходом древесного угля, который тоже, как понимаете, на земле не валяется, и древесину для которого надо еще напилить, перевезти и пережечь, не говоря уже о строительстве для этого специальных печей. Надеюсь, мой ответ понятен?

– Да, месье Петрович, – кивнул Жермен, – спасибо.

– Месье Петрович, – подняла руку Патриция Буаселье, – скажите, а вы собираетесь заниматься ткачеством и швейным делом? А то у местных женщин вся одежда только из шкур и кожи, и нет ни клочка ткани.

– Да, – ответил Сергей Петрович, – собираемся, но это вопрос не близкий. Тут есть несколько путей. Во-первых – мы можем и будем налаживать производство крапивной пряжи, из тех зарослей этого сорняка, мимо которых мы проходили утром. Но убирать «урожай» крапивы возможно только весной, когда сойдет снег, или стеблям будет нужна предварительная обработка, на которую у нас сейчас нет ни условий, ни лишних рабочих рук. Во-вторых – собираясь в этот поход, мы захватили с собой достаточное количество льняных семян, но их все же очень мало, чтобы с самого начала организовать массовое производство ткани, и кроме того, цикл производства льняной пряжи от посева до готового продукта тоже занимает не мене полутора лет. Думаю, что год-два, или, скорее, даже три-четыре нам с вами придется обходиться крапивным бельем и простынями, ибо дикорастущей крапивы вокруг вполне достаточно. Кстати, как нам стало известно, крапивная ткань ничуть не уступает по качеству льняной, и только нежелание крапивы расти там, где ее посадили, заставило человечество перейти от нее ко льну. Сорняк – он и есть сорняк. В-третьих – у нас есть возможность развести на шерсть овцебыков. Ради отлова молодняка этих ценных животных мы собираемся совершить зимой охотничий поход в тудростепи.

– Месье Петрович, – спросила Патриция, – а почему вы решили разводить таких именно экзотических животных, как овцебыки?

– А потому, – ответил Сергей Петрович, – что в это время экзотикой являются как раз обычные для нашего времени овцы, а овцебыки, напротив, самая обычная часть пейзажа тундростепей. Моя вторая жена рассказывала, что клан, в котором она выросла, охотится на них каждую зиму. Кроме того, подшерсток у овцебыков очень длинный и тонкий, и он в семь раз теплее обычной овечьей шерсти, а нежнейший кашемир по сравнению с ним – это просто грубая дерюга. При этом овцебык неприхотлив, хорошо переноси мороз и зимой не требует для себя никакого ухода, кроме кормежки, так как ему очень сложно выкапывать траву из под глубокого снега.

– Понятно, месье Петрович, – кивнула Патриция, – но ведь пряжа – это далеко не ткань. Из пряжи еще надо получить нитки, из которых потом на ткацких станках надо ткать полотно…

– Мы все это знаем, мадмуазель Патриция, – согласился Петрович, – и имеем соответствующее оборудование для первоначального текстильного производства. Просто сейчас оно убрано на склад по причине отсутствия в нем необходимости. Будет пряжа – будут и автоматические прялки, а также ткацкие станки. Просто всему свое время и свое место.

– Спасибо, месье Петрович, – произнесла Патриция, глаза которой лучились восхищением, – мне все понятно.

– Итак, – сказал Сергей Петрович, оглядывая немного расшевелившихся школьников, – думаю, что вводную лекцию можно считать законченной. Сейчас мы все выйдем из столовой и направимся на экскурсию по нашим основным объектам. При это мы побываем на нашей береговой стоянке, которую мы оставили с наступлением осени, в керамических мастерских, и на главной стройке нашего племени на вершине холма.

1 октября 1-го года Миссии. Воскресенье. 15:15. Стройка Дом на Холме.

Ольга Слепцова.

Хозяйство, которое развели тут, в каменном веке, Сергей Петрович и его люди, впечатлило меня своим размахом и продуманностью деталей. Колония процветала, не зная горя, под мудрым руководством своих вождей. Здесь имелось буквально все, чтобы жить вполне здоровой жизнью. Некоторые вещи особенно поразили меня. Яма-холодильник, забитая свининой, огромный бурт с почти девятью тоннами картошки, керамические мастерские, в которых массово производится керамическая посуда (и неважно, что по примитивной технологии), деревообрабатывающий цех с пильным станком и прочим электроинструментом. Конечно же, венцом всего этого великолепия являлся самый настоящий мотор-генератор, переведенный на древесный газ. Ну и плюс к этому я не могла не отметить маленький, но гордый корабль с говорящим названием «Отважный», который и привез сюда будущих поселенцев – учителей и наставников. Ну, то есть, как я поняла, привез из точки проникновения, потому что условия именно этого региона наилучшим образом подходили для того, чтобы осесть тут на землю и начать сеять разумное, доброе и вечное. Да, много полезного сотворили тут для себя эти удивительные отважные и трудолюбивые люди – и это не говоря уже о построенных тут их руками двух жилых домах и прочих производственных помещениях. И не скажешь, что каменный век.

Что вызвало во мне особое уважение – это то, что в первую очередь Сергей Петрович и его товарищи поставили жилье не для себя, а для своих подопечных – сейчас это место называется казармой невест, и живут в ней только незамужние девушки, а сегодняшнего дня еще и мы, новоприбывшие французы. Не удивлюсь – если скоро это место будут так и называть «французским домом». И только потом, сильно позднее казармы, уже осенью, перед самым началом холодов, было отстроено здание, в котором и живут сейчас сами Основатели, называя его Общежитием. По меркам нашего времени, такое жилье – это ужасная теснотища и неудобство, с трехъярусными кроватями и занавесями вместо дверей, причем отхожее место расположено во дворе. А по меркам каменного века – это самый настоящий дворец в стиле хайтек, в котором есть все, что пожелает ваша душа: тепло, отсутствие сквозняков, электрический свет и возможность уединиться в кругу семьи.

Как противоречит этот подход моих соплеменников-прогрессоров всем общепринятым принципам, согласно которым начальство в первую очередь заботится о себе, и лишь только потом о своих подчиненных. Помимо всего прочего, нам показали плетеные из прутьев шалаши-вигвамы, в которых Основатели жили до того, как переехали в общежитие. Жить в таких легкомысленных сооружениях, несмотря на покрышку из шкур (отсутствующую сейчас), можно только в разгар лета, и то в хорошую погоду. В двух таких шалашах из восьми сейчас устроены коптильни, в которых директор керамических мастерских Антон Игоревич, внешне похожий на старого бородатого гнома-рудокопа, коптит про запас свиные окорока, пойманную в реке рыбу и пласты сала. Нам сказали, что в коптильни будут переделаны все восемь шалашей, потому что в разгар лососевой путины коптить придется очень много рыбы, и то, что сейчас поставляет на стол клана бригада Антона-младшего, покажется по сравнению с этим просто мелочью.

Кстати, меня просто шокировала история двенадцатилетнего мальчика, который из-за своей страсти к рыбалке сумел стать и одним из основных добытчиков пропитания для клана, а также обладателем гарема из восьми таких же юных жен. Девятой подругой юного Антона является рожденная на свободе, но прирученная кобыла, самостоятельно курсирующая с набитыми рыбой вьюками от устья маленькой речушки до столовой или коптилен. Самого младшего Антона тут считают бригадиром рыболовецкой бригады, и почти во всем таким же взрослым, как и остальные члены клана – например, Ляля и Лиза, первая из которых бригадирствует над швеями, а точнее скорнячками, а вторая аж над каменщицами, которых обзывает смешным словом «кирпичеукладчицы».

Этого мальчика можно поставить в пример некоторым нашим вполне великовозрастным болванам, которые и сами не желают брать на себя никакую ответственность, и могут помешать сделать это другим. Он вечно будет им живым упреком, потому что в двенадцать лет он как человек добился большего, чем некоторые добиваются к пятидесяти или шестидесяти годам. Что касается его жен, то девочки сами добровольно выбрали себе такого мужа и видно, что они не променяют его ни на кого другого. Их семейная жизнь осталась для меня тайной, но и Сергей Петрович и Марина Витальевна горячо меня уверяли, что Антон и его жены не ведут пока половой жизни, соблюдая табу, которое, как шаман, на них наложил Сергей Петрович. Не очень-то верится, но возможно, это и в самом деле правда, потому что местные люди должны очень серьезно отнестись к наложенным шаманом табу и строго соблюдать все предписываемые им ограничения и запреты.

После рыбачьего мыса мы прошли мимо бывшего картофельного поля и посмотрели на место битвы мужчин клана с дикарями-людоедами на прибрежном лугу. При этом Сергей Петрович в красках расписал нам тот день, делая особый акцент на тот момент, когда Андрей Викторович, с двумя обнаженными кинжалами-кукри, ворвался в самую середину толпы противников – еще более свирепый в своей ярости, чем эти невинные дети природы. После осмотра прибрежного луга мы, через специальный проход в колючих зарослях дикого шиповника, прошли в растущий на плоской возвышенности сосновый бор, где пышные сосенки перемежались редкими дубами, и через несколько минут ходьбы по влажному, пахнущему сыростью, лесу, вышли в то место, которое Сергей Петрович называл стройкой Большого Дома.

Первое, на что мы наткнулись в том месте, была торчащая из земли труба-не труба, но что-то похожее. Нам тут же пояснили, что это вершина печи для обжига известняка. Эта штука отчаянно воняла, испуская едкий дым из прикрытой навесом горловины. Как оказалось, очередной обжиг был в самом разгаре, и мы, заглянув в ров, ведущий к заглубленной в землю топке, увидели, как две женщины бросают дрова в гудящее пламя. Их смуглые лица блестели от пота, они были полураздеты – уж да, несмотря на прохладную и сырую погоду, жар, исходящий из жерла печи, должен был быть основательным. Однако, как объяснил Сергей Петрович, этот цикл отжига только начался, и сейчас пока идет просто сушка известняка, поэтому большая часть спецэффектов – это просто водяной пар. Когда мы, поглядывая на него, с опаской обогнули это дымящееся и воняющее дымом сооружение, наш гид объяснил, что обожженная известь превращается сперва в известковое тесто, а потом либо в известково-песчаный раствор для кладки кирпичей, либо в известковое молоко для побелки стен. Вот, значит, как. Ну, это они здорово придумали, что уж там говорить. А что, беленые стены – это очень мило и патриархально, и кроме того, крайне безопасно в смысле защиты от инфекции.