Ральф Беринджер, ещё недавно младший клерк страховой фирмы «Добсон и сыновья», а ныне один из полутора миллионов нью-йоркских безработных, коротал время в тесной комнатушке на Алджери-роуд. Мистер Фишем, домовладелец, драл за эту чёртову конуру по шесть долларов в неделю. А прознав, что жилец лишился работы, старый червь вздумал требовать оплату за месяц вперёд. Нет, ну каков?

Оскорбившись, Ральф послал домовладельца к такой-то матери, сдобрив напутствие красноречивым жестом. Собственно, привычки ругаться за бывшим клерком не водилось, наоборот, большинство знакомцев отозвались бы о нём как о благожелательном и в высшей степени учтивом молодом человеке, разве что чуточку взбалмошном. Но Фишем докучал ему уже третий день подряд, вылавливая то на лестнице, то у парадного входа. Сегодня же – просто верх бесцеремонности – явился прямо в комнату. Ральф и без того пребывал не в лучшем расположении духа – а кто бы не обеспокоился, потеряй он работу в то время, когда новой не сыщешь? Вот и не сдержался.

Бранное словцо возымело действие – старик сию минуту убрался. Можно бы, конечно, и заплатить. Было чем. По крайней мере, пока. Всё равно, похоже, не отвяжется.

Уняв раздражение, Ральф вышел в коридор, чтобы вернуть зануду Фишема, но затем произошло нечто весьма занимательное, что заставило молодого человека тотчас забыть о надоедливом старике и изменить планы на вечер.

Галина Фёдоровна разбудила Ромку ни свет ни заря. Ей на работу, а ему… тоже нечего валяться. И неважно, что ещё целая неделя каникул осталась – пусть привыкает рано вставать, скоро ведь в школу. И вообще не мешало бы делом заняться, а не сидеть в шестнадцать лет на материной шее. Работать его, естественно, никто не гонит – пусть доучится сначала. Но уж по дому помочь можно. А то ему лень с дивана подняться, а она – покорми, обстирай, прибери. И всё это между сменами, потому что, где носит ветер странствий Ромкиного отца – неизвестно. Вот и приходится за гроши вкалывать на полторы ставки. А ведь не девочка уже. Пенсия не за горами. Давление скачет, артрит замучил, одышка…

В аптеку зайдёшь больным, выйдешь – нищим. Квартплата постоянно поднимается. Теперь ещё и эта беда обрушилась, под новомодным и малопонятным словом «дефолт»[14], когда цены внезапно выросли в четыре-пять-шесть раз. На всё! На ценники и взглянуть страшно – инфаркт при слабом сердце можно заработать. И как такого лба прокормить? Как вообще жить? Хорошо ещё, есть пока старые запасы муки, круп, макарон, консервов – бережливость и запасливость по отношению к еде матери привила бабушка, которой в войну довелось пережить блокаду. Но что потом, когда всё закончится?

Ромка выслушивал подобные речи каждое утро. Всегда отмалчивался – не потому, что не пронимало или привык, а потому что не знал, что ответить. Перед матерью было совестно. Хотя кое-где она кривила душой – обстирывал себя Ромка сам и комнату свою держал в порядке. Вот готовить – да, этого он не умеет. Даже яичницу умудряется запороть, да так что после его поварских экспериментов во всей квартире дышать от чада нечем. Но ведь старается…

На мать Ромка не сердился. Та хоть и пилит его с утра до вечера, но любит безоглядно, он точно знает. Это она дома, наедине с ним, такая раздражённая и вечно претензии высказывает, а стоит кому-то на Ромку косо взглянуть или, не дай бог, дурное слово сказать в его адрес, так… берегись тот, кто осмелился. Натуральная львица, защищающая своего детёныша. И ей неважно, кто и почему «обидел» Ромку, прохожий, учитель или соседский пацан, у неё правда одна: «Это мой сын, и трогать его не моги».

Возможно, тому виной вечный страх за Ромку. Он ребёнок поздний, долгожданный, но… с врождённым недугом. Гидроцефалия[15] – диагноз очень серьёзный. Когда-то в голове у Ромки даже трубка была для отвода избыточной жидкости – ещё младенчиком он перенёс шунтирование[16]. Операция калечащая и вообще опасная, но, слава богу, всё прошло успешно. Повезло, насколько может повезти в такой ситуации. Потому что список «нельзя» длиннющий: не простывать, не температурить, не нервничать, не падать, не ударяться головой. И как все эти «не» обеспечить? Но главное, что Ромка выжил. Правда, явно отставал от других малышей, и неврологи как клеймо лепили – грубая задержка психофизического развития. Проще говоря, слабоумный калека. Ни ходить-де не сможет, ни себя обслуживать. А Ромка, вопреки прогнозам, лет с трёх как пошёл вес и силу набирать! Галина Фёдоровна и сама не заметила, как он уже и ходил, и бегал, и прыгал. Только вот пальчики неловкие были. И долго не хотел разговаривать. К каким только светилам и целителям мать его не таскала. Ромка упрямо молчал лет до пяти, а потом неожиданно заговорил. Поначалу невнятно, глотая звуки – одна она его и понимала.

Пошёл новый этап – психологи и логопеды, развивающие игры и упражнения. Одно название – игры! Играть в такие «игры» Ромке было совсем неинтересно. Но он слушался и старался делать то, что от него требовали, – иначе мать сердилась.

Затем – школа. Медлительному Ромке поначалу очень тяжело давалась учёба. Да и потом он из четверти в четверть, из года в год еле вытягивал на тройки. Только уроки музыки ему и нравились. Пел он замечательно – тут уж что есть, то есть. Причём любые песни: и детские, и военно-патриотические, и популярные, и шансон. Голос у Ромки от природы был сильный, тембр приятный, диапазон широкий и, главное, потрясающий слух. Учительница пения, да и ребята, прямо заслушивались, даже хлопали. На всех школьных концертах он солировал. Порой приглашали его и в места попрестижнее, но мать не разрешала. Поэтому в школе Ромке нравилось – петь для других, когда тебе ещё и аплодируют, оказалось гораздо приятнее, чем просто самому себе. И всё бы хорошо, да с остальными уроками – прямо беда. А потом и уроки музыки закончились. Зато пошли невозможно трудные химия и физика. А с математикой у него всегда не ладилось. Дошло до того, что предложили перевестись в коррекционную школу. Ромка слышал, стоя под дверью в коридоре, как мать ругалась в кабинете директора: «Мой сын не умственно отсталый! Да, он не схватывает всё на лету и с трудом запоминает, но почему-то я без всякого педагогического образования научила его и буквам, и цифрам, и стихам. А ваши так называемые педагоги ручки сложили. Или у вас тут что, школа только для гениев?»

Ромку больше не трогали. Мама умела быть убедительной – как-никак начальник в прошлом. Тройки ему ставили «за усердие». И, в принципе, относились благожелательно, рассуждая, что пусть и не так уж успевает, но ведь старается. И дисциплину никогда не нарушает, и помочь всегда готов, только попроси. Единственный, кто ни в какую не желал идти на уступки, – это новый физрук. Когда Ромке в двенадцать лет сделали ещё одну операцию, современную, эндоскопическую, и извлекли трубку, его диагноз стал не таким уж пугающим и опасным. Настолько, что через год даже освобождение от физкультуры сняли. Прежний физрук, Пётр Сергеевич, пожилой и непридирчивый, жалел Ромку и ставил четвёрки, закрывая глаза на то, что тот толком ни одно упражнение не мог выполнить и бегал медленнее всех. Зато единственный из класса без всякого напоминания оставался после урока, чтобы убрать мячи и скакалки, сложить маты, снять сетку. Но с середины прошлого года Пётр Сергеевич ушёл на пенсию. А новому физруку, только что закончившему физкультурный техникум и по забавному совпадению или, скорее, по насмешке судьбы носившему похожее имя-отчество, только наоборот – Сергей Петрович, доброта и отзывчивость неуклюжего мальчика были до лампочки. Оставалось только горестно вздыхать, вспоминая Петра Сергеевича. Для его антипода (не только по имени, но и по сути) важнее всего были нормативы, а в них Ромка ну никак не укладывался. Даже близко. Ещё повезло, что оценки по физкультуре Сергей Петрович выставил только за последнюю четверть, так что годовую не запорол. А вот что будет в этом году – неизвестно. Галина Фёдоровна уже заранее переживала, потому что «этот новый», как она его раздражённо называла, к её просьбам, призывам и требованиям «не цепляться к мальчику» оставался глух и твердил одно: «У меня ко всем ученикам отношение одинаковое. Никого выделять и ставить липовые оценки не собираюсь. Есть программа, есть нормативы, придуманные не мной. На сколько он выполняет, то и получает». Кроме того, после маминого разговора стало ещё хуже – физрук теперь не просто равнодушно ставил Ромке двойки, но и всячески его поддевал, частенько поругивал или отпускал ядовитые замечания.

Так что Ромка тоже с грустью вздыхал, представляя, как непримиримый Сергей Петрович будет гонять их по стадиону на дистанцию три тысячи метров. Как Ромка, единственный из класса, мало того, что будет бежать в хвосте, так вдобавок выдохнется ещё на первой тысяче. Как придётся прыгать в длину и в высоту, перемахивать через козла и подтягиваться на брусьях. Какое презрительно-недовольное лицо состроит новый физрук, глядя на скромные Ромкины потуги. Но всё же ему не хотелось, чтобы мать так уж себя изводила, поэтому пытался утешить её как мог:

– Не переживай, мам! Костя мне помочь обещал. Позаниматься со мной немного…

Костя Лавров – Ромкин самый близкий друг. Вернее, единственный. Ромка для Кости тоже друг, но один из многих, по крайней мере, из нескольких. К Косте народ тянется. Он самый сильный, весёлый, красивый. Катается на собственном мопеде и здорово играет на гитаре. А ещё всегда просит, чтоб Ромка ему подпевал.

Костю ребята любили, уважали, к нему прислушивались. Без него – никуда. Ни в поход, ни в кино всем классом, ни день рождения чей-нибудь отпраздновать. Авторитет. На соревнованиях, опять же, за честь школы выступает. Даже суровый Сергей Петрович к нему явно благосклонен.

К Ромке одноклассники относились хоть и без восторга, но вполне дружелюбно, во всяком случае, большинство. А если и подшучивали порой над его нерасторопностью, то беззлобно. Да и неинтересно было бы над ним смеяться: насмешек он не понимал совершенно и даже на едкие шпильки некоторых, а конкретно – Стаса Щеглова, искренне улыбался, обескураживая обидчика.

В общем, если закрыть глаза на физкультуру и ещё кое-какие мелочи, жилось Ромке вполне сносно. Даже хорошо, потому что когда человеку мало надо для счастья – он и счастлив. Ведь маленькие радости найдутся почти всегда.

Вот только мать порой было очень жалко. Особенно вечерами, когда она приходила со смены настолько измотанная, что минут пять сидела неподвижно в прихожей, не в силах даже разуться.

Работала мать в супермаркете продавцом – это, считай, весь день на ногах. Да и покупатели всякие попадаются: и нервные, и капризные, и нечистые на руку. А прежде, Ромка знал, она руководила подразделением на крупном предприятии, была уважаемым человеком в своих кругах. Но с рождением сына успешная карьера оборвалась. Кому нужен начальник отдела, который всё время отсутствует, пусть даже по самой уважительной причине? А маленькому Ромке требовались дорогущие лекарства, массажи, занятия в бассейне. Опять же, регулярные походы по всяким специалистам обходились в копеечку. В конце концов пришлось поменять квартиру, шикарную трёхкомнатную сталинку, на тесную двушку с доплатой. А ещё раньше – распродать драгоценности, которые, как и квартира, остались от Ромкиной бабушки, Софьи Павловны.

Ромка бабушку не застал – та умерла задолго до его рождения, – но наслышан был о ней премного. Легендарная личность! Родилась не где-нибудь, а в самой Италии! Если точнее – на острове Гарда, откуда в конце двадцатых перебралась в Штаты. Во времена Великой депрессии бабушка, а тогда ей было всего девятнадцать, пела в настоящем гангстерском клубе! Мать с гордостью называла какие-то имена тех, с кем бабушка водила знакомство, но Ромка не запомнил. Зато выучил имя Ральфа Беринджера – так звучно и необыкновенно звали его родного деда. Но Галина Фёдоровна отзывалась о нём неприязненно: «Подонок – разбил маме сердце. После пяти лет, что они прожили вместе как муж и жена, он завёл интрижку с какой-то вертихвосткой. Однажды мама их застала и сразу же ушла от него, так и не сказав, что беременна. А этот негодяй даже ни разу не попытался её найти».

Впрочем, жизнь Софьи Павловны, тогда ещё Сони Сантиллини, вскоре устроилась наилучшим образом. Нью-йоркская судоходная фирма «Уорд Лайн» взяла её певицей на круизный лайнер «Ориентэ» – роскошный плавучий палас-отель, который курсировал между Нью-Йорком и Гаваной. Там, в Гаване, перед самой войной она познакомилась с советским дипломатом Фёдором Нечаевым, своим будущим мужем, который и привёз жену в Россию.

Ромка мог бесконечно слушать мамины рассказы о бабушке, мыслями улетая в ту далёкую эпоху. Правда, этого загадочного Ральфа Беринджера ему тоже было жаль, хоть мама его и ругала. Дед же. Родной!

Мать принесла с рынка букет белых лилий, чтобы Ромка вручил их классному руководителю. Уже который год он – единственный во всём классе, кто дарит на первое сентября учительнице цветы. Ребята тихонько посмеивались, мол, только он да первоклашки тащат в школу букеты, а Ромке нравилось делать Ирине Николаевне, их классной, приятное. А ей и правда приятно – Ромка это видел. Вот только Щеглов фыркал, что это он так «подмазывается», чтобы потом на истории, которую она у них вела, сильно не гоняла. Ромка попросту не обращал внимания: он же знал, что это неправда, а Щеглов этого не знает – так какой смысл на него обижаться?

Ромка открыл шкаф. Костюм, тёмно-серый, по фигуре, ещё накануне был отглажен так, что о стрелочки на брюках порезаться можно. И теперь висел на плечиках – ждал своего часа, вместе с отутюженной белоснежной рубашкой. А в прихожей стояли начищенные до блеска туфли.

Всё-таки как бы трудно ни давалась Ромке учёба, а Первое сентября было для него настоящим праздником, и готовился он к нему тщательно и с трепетом.

Вот и сейчас настенные часы едва перевалили за девять, а он уже весь при параде крутился у зеркала.

– Я пошёл! – крикнул он в сторону кухни, где гремела кастрюлями мама, – так уж у них было заведено: после линейки она ждала сына за накрытым столом и они вместе отмечали «новый год» газировочкой и всякими вкусностями. Даже страшное слово «дефолт» не могло нарушить эту традицию.

– Рано ведь ещё, – выглянула мама. Оглядела Ромку с ног до головы и осталась довольна.

– Ничего. Зато не спеша дойду и с ребятами успею до начала линейки поболтать.

Он чмокнул маму в щёку и торжественно, с букетом наперевес отправился в школу.

Но Татьяны Ивановны в школе не оказалось.

– Она на больничном, – сообщили Ромке в учительской. – Выйдет предположительно через неделю.

Ждать целую неделю! Это же с ума сойти можно от нетерпения – сокрушался Ромка. Он и так ни о чём другом думать не мог. Физрук его даже пару раз насмешливо одёрнул: «Нечаев, спустись на землю грешную!» А Ирина Николаевна – поскольку была к нему добра – лишь укоризненно пожурила, что он весь урок «витает в облаках». Даже Костик отвёл его на перемене в сторону и спросил, озабоченно хмуря брови:

– Ромыч, с тобой всё в порядке? А то ты какой-то не такой. Я прямо не узнаю тебя.

– Да нет, Кость, всё хорошо, – улыбнулся Ромка, тронутый заботой друга. – Лучше расскажи, как вчера погуляли.

– А-а, нормально, – отмахнулся Костя. – Ну ладно, раз никаких проблем, я пойду, а то мне ещё надо…

И Костя умчался. Ведь и правда его общество требовалось везде и всюду. А жаль. Ромке, вообще-то, не терпелось поделиться с другом такой странной новостью. Костя умный, он бы наверняка что-нибудь посоветовал.

На следующий день Ромка несколько раз испытывал действие часов в школе – просто позабавиться. А ещё подумал, что на будущее они очень и очень пригодятся. Включил кнопочку, скажем, на контрольной, взял тетрадь Ивановой, отличницы, – и всё списал. Нажимать, конечно, придётся несколько раз, но разве это хлопоты, когда такой результат светит? И так по любому предмету!

Из школы Ромка шёл в самом радужном настроении. Светофоры и «зебры» ему теперь были не нужны. Он мог переходить дорогу где вздумается. Единственное, немного беспокоила мысль: надо ли рассказывать матери о часах? С одной стороны, Ромка никогда от неё ничего не утаивал. А с другой – почему-то на этот раз очень хотелось сохранить это в тайне. После недолгих раздумий Ромка пришёл к компромиссу: он всё скажет, но потом, чуть позже.

Мама сегодня работала допоздна, так что он мог вволю наиграться своим чудесным подарком. Правда, уроки всё равно пришлось готовить: часы, конечно магические, но хоть сто раз останавливай время, домашнее задание само собой не сделается. А на кухонном столе Ромка нашёл записку от мамы, в которой она просила вынести мусор и сходить за хлебом. К записке прилагалось шесть рублей мелочью.

Ромка вынес мусор и забежал в булочную. Очевидно, завоз был совсем недавно, потому что в воздухе умопомрачительно пахло сдобой. Особенно манили своим ароматом булочки, свежие, румяные, покрытые сливочной глазурью. Ромка сглотнул набежавшую слюну, не в силах оторвать взгляда от лакомства. Раньше мать, бывало, покупала сладости к чаю, но и то изредка. Теперь же, когда разразился дефолт и цены резко подскочили, о всяких вкусностях осталось только мечтать. У них и впрямь второй день и на обед и на ужин каша без ничего.

Ромка пожирал глазами булочки, теребя в кармане монеты, которых хватало только на хлеб. Рука невольно коснулась рельефной крышечки часов, пальцы почти непроизвольно огладили корпус и, нащупав крохотную кнопку, нажали…

В ту же секунду в магазине воцарилась тишина, нарушаемая лишь еле слышным мерным тиканьем. Продавщица и покупатели застыли, словно манекены. Ещё какой-то миг Ромка лихорадочно соображал, затем порывисто схватил булочку и выбежал из магазина.

Съел только дома, раньше не решился. Да и не съел – проглотил. А потом чуть сквозь землю от стыда не провалился. Ему казалось, что об этом обязательно все узнают. Начнут обзывать вором. Опозорят.

«Больше я так никогда не поступлю!» – успокаивал себя Ромка. И вроде совесть, что терзала его до самого вечера, вняла его заверениям и постепенно притихла. Часы он за весь оставшийся день так больше и не достал – уж больно напоминали они о его неблаговидном поступке. Но в булочную пришлось идти снова, хоть и умирал от страха: хлеба-то он так и не купил.

Потихоньку Ромка стал приворовывать продукты на рынке, в продовольственных магазинах, в столовых. За три дня он обошёл все близлежащие гастрономы и торговые ряды и до отказа забил холодильник всякой снедью. В последний раз утянул даже баночку икры – такой деликатес они с матерью давным-давно не пробовали.

Людей не трогал – это табу. Не прикасался и к деньгам. Почему-то ему казалось, что это намного хуже, постыднее. А таскать еду привык быстро и не судил себя строго. Тем более мать даже как будто расцвела: и румянец на щеках заиграл, и в глазах появился блеск, и даже голос стал звонче без этих горестных ноток. Так приятно было видеть её довольной, а не понурой или сердитой, как обычно. А смех её и вовсе искупал те неясные угрызения совести, что мучили его вначале. Теперь Ромка чувствовал себя добытчиком.

В субботу Ромка даже не хотел идти в школу – такая хандра вдруг напала. Но у матери был выходной, и остаться дома она не позволила. Пришлось ему превозмочь внутреннее «не хочу» и всё же пойти на занятия.

Ромка лгал себе, что не хочет в школу, – на самом деле он боялся встречаться с Костей. Боялся не потому, что тот мог его как-то обидеть, – это уже прошло. Да и вряд ли Костя смог бы обидеть его ещё сильнее. Ромка боялся встретиться с ним глазами. Потому что это пытка. Потому что это рухнувший мир. Потому что предательство друга – это, оказывается, очень-очень больно.

Ромка трусливо прятался в маленьком скверике возле школы, дожидаясь, когда начнётся первый урок. Пусть он лучше опоздает, пусть ему сделают замечание, только бы не столкнуться с Костей. Ведь просто пройти, будто ничего не произошло, не получится, а возвращаться ко вчерашнему – это новое унижение, новая обида.

Учительница посмотрела на опоздавшего Ромку с укором, но ничего не сказала, только кивнула, мол, проходи, садись скорее на место. Он, не поднимая глаз, прошёл к своей парте. И лишь тогда осмелился украдкой оглядеть класс – Костя был здесь.

Ромка сидел как на иголках. Страшился перемены. Как они теперь будут с Костей общаться или не общаться? Его аж знобило от волнения. Как только закончился урок, Ромка одним из первых сорвался с места. На переменах он отсиживался на четвёртом этаже, где занималась начальная школа, – старшеклассники туда даже не совались. К тому же в субботу малышня не училась, так что Ромка мог в тишине и одиночестве перевести дух. Постоянно так бегать и прятаться, конечно, не получится, да и вообще это глупо и бессмысленно, понимал он. Но хотя бы сегодня, пока ещё саднит где-то там, в груди…

Если бы Ромка не был так поглощён своими терзаниями, если бы остался на перемене в классе, то с удивлением увидел бы, какой понурый сегодня Костик. И с ещё большим удивлением обнаружил бы, что ребята не толпятся вокруг него, как это бывает обычно, не обращаются с вопросами, а если и обращаются, то с прохладцей, не ждут от него шуток и вообще как будто едва замечают.

На последнем, четвёртом уроке Ирина Николаевна объявила, а точнее напомнила (просто у Ромки за этими треволнениями всё вылетело из головы), что в понедельник вместо двух последних уроков они всем классом едут на экскурсию на керамический завод. Ребята радостно загалдели, а Ромка для себя решил, что точно не поедет, уж лучше уйдёт потихоньку домой.

Как только прозвенел звонок с последнего урока, Ромка, пользуясь суматохой и оживлением, незаметно выскользнул из класса и был таков. Но на улице его догнали, тронули за плечо. Ромка нервно вздрогнул, обернулся – Костя. И ни капли задора в глазах, ни блеска, ни удали лихой. Смотрел на Ромку и – взглядом – каялся.

– Ромыч, прости меня. Я, правда, не хотел, чтоб так всё вышло. Сам не знаю, что на меня нашло. Дурость какая-то. Маринку к тебе вдруг приревновал…

– Маринку?! Ко мне?! – искренне изумился Ромка. Как мог такой видный, во всех отношениях замечательный Костя ревновать к кому-то, тем более к нему, Ромке? От удивления даже обида вмиг куда-то испарилась. И стало жалко Костю. И неловко, что он сейчас стоит перед ним такой виноватый, поникший.

– Ну конечно, – вздохнул Костя. – Вон как она на тебя смотрела, когда мы пели! Талант, говорит. Про меня она никогда такого не говорит. Вот я сгоряча и разозлился. Но я был не прав. Ты не бойся, я Денису с Егором сказал, чтоб тебя больше не трогали и не задирали. А потом, уже вечером, открыл твой подарок и… чуть не умер. Правда-правда. Так стыдно стало… Ромыч, твой подарок был самый лучший! Я о таком и не мечтал. Вернее, только мечтать и мог. Ещё и не поблагодарил как следует. Спасибо тебе! Классная футболка! Где ты только достал такую?

– В «Союзе», – вяло ответил Ромка.

– Блин! Она ж дорогущая, наверное. Где деньги-то взял?

Ромка неопределённо махнул рукой, мол, не стоит об этом и говорить. И Костя сразу перескочил на другой, не менее каверзный для Ромки вопрос:

– А как ты, кстати, ушёл? Так незаметно… Только что был – и уже нету… Вообще никто ничего не понял…

Ромка пожал плечами, а Костя допытываться не стал. Оставшуюся часть пути они шли молча, но то было молчание уютное, без обид, без злости, без напряжения. Ромка думал о своём, точнее, удивлялся: вот ведь как бывает – вчера он чувствовал себя очень счастливым, потом оглушительно несчастным, теперь снова на душе хорошо, во всяком случае, спокойно, ничто не грызёт, не терзает. От этих эмоциональных взлётов и падений внезапно и сильно захотелось одновременно есть и спать. Что он и сделал, как только пришёл домой.

А в воскресенье к нему забежал Костя, чего не случалось давным-давно, класса, наверное, с пятого. Они посидели в Ромкиной комнате, поболтали о том о сём, совсем как раньше. Ромку тронуло, что друг старается загладить свою вину, вон даже все дела свои забросил, пришёл. А ведь у него каждая минута обычно на счету. То на тренировку с Егором и Денисом торопится, то на гитарный кружок, то мопед чинить. Теперь вот ещё Маринка появилась, и все вечера Костя гуляет с ней. Ромке перепадали лишь редкие минуты Костиного внимания – на переменах и когда шли из школы домой. И тут вдруг такой сюрприз. Неожиданно! Приятно!

Потом Галина Фёдоровна позвала обоих мальчиков на кухню обедать и накормила вкуснейшим борщом с щедрыми кусками нежного мяса и салатом «Оливье».

– Ого! – присвистнул Костя, потирая руки. – Да у вас тут пир горой!

– Да это всё Ромочка, – заулыбалась Галина Фёдоровна. – Если бы не он, одну кашу бы и ели. – И пошутила: – Из топора.

– Что, тоже зарплату не выплатили? – сочувственно спросил Костя. – Вот и моим задерживают. Да у всех сейчас так. Ну или почти у всех.

– Да-да, – закивала Ромкина мать.

– А что там Ромка, вы говорили? – вспомнил Костя.

– Ну это всё он, добытчик мой, – она, светясь, махнула в сторону плиты, где в огромной кастрюле томился ароматный борщ. – Всю неделю после школы подрабатывает грузчиком в каком-то магазине, а с ним рассчитываются продуктами. И видать, хорошо работает, старается, потому что…

– Мам, не надо, – пролепетал Ромка, пунцовый от стыда. Да уж, знала бы мама, как он старается! Как хорошо работает! Так старательно заглушаемая совесть внезапно взвыла во весь голос, и вся радость от Костиного прихода сошла на нет.

– Смущается, – умилилась мама, а Костя лишь понимающе хмыкнул.

После обеда он позвал Ромку прокатиться на мопеде. Это уж вообще было нечто из ряда вон! Мама, правда, обеспокоилась, не опасно ли, но Костя сказал – волноваться не о чем. И Галина Фёдоровна поверила: Костя умел быть убедительным. А как только вышли из подъезда, напустился на Ромку:

– Ромыч, ты вправду подрабатываешь грузчиком? Где, скажи! И что, харчей прилично дают? А работать много приходится? Ну же! Колись!

Ромка что-то бессвязное пробормотал – врать он не умел и не любил. Особенно так, без подготовки. И даже если пытался, лицо выдавало. Вот и сейчас снова предательская краска залила щёки.

– Ну в каком магазине-то? Я, может, с тобой хочу!

– Да это в другом районе… – лепетал Ромка, пряча глаза.

Костя вдруг замолчал – не просто оставил расспросы, а замолчал демонстративно. Ромка скосил взгляд на друга – лицо Кости непривычно окаменело.

– Ты чего?

– Ничего. – Голос у Кости тоже изменился.

Ещё пару минут они шли молча, но потом Костя не выдержал, вспыхнул:

– Вот, значит, ты какой! Не ожидал…

– Какой? – не понял Ромка.

– Сам нашёл рыбное место, а мне не говоришь. Хорош друг!

Ромку раздирало отчаяние. Больше всего на свете он не хотел, чтобы Костя так про него думал. Просто не мог этого допустить!

– Если я тебе что-то расскажу, обещаешь, что это останется между нами? – поколебавшись немного, начал он.

– Что за вопрос! – сразу заинтересовался Костя. – Считай, я – могила. – И шутливо добавил: – Или надо клятву принести? И скрепить кровью?

Ромка грустно улыбнулся – почему-то вдруг возникло странное ощущение холода и пустоты.

– Помнишь, я тебе говорил, что у меня есть дедушка в Америке? То есть был.

– Ну-ну, – нетерпеливо кивнул Костя.

– На днях от него пришла посылка. А в ней часы и письмо. Но письмо на английском языке. А вот часы… они непростые…

– Дорогие? Из золота? Или как это называется… антиквариат?

– Да нет. Они… понимаешь… они необычные. Магические.

– Что?!

– Они останавливают время…

И Ромка выложил Косте почти всё: и про то, как сам узнал о силе часов, и про то, как некрасиво этой силой пользовался, и даже объяснил, как ему удалось незаметно уйти с дня рождения. Но Костя поглядывал на Ромку с сомнением:

– Ты вот сейчас серьёзно? Это же сказка какая-то!

Ромка и сам, наверное, не поверил бы, расскажи кто ему что-нибудь подобное.

– Я бы показал тебе, как оно работает, но… ты тоже замрёшь и ничего не увидишь. Хотя… стоп! Я тебе сейчас докажу. Придумай что-нибудь, что угодно, что я могу сделать за минуту, пока время стоит. Например, хочешь, я добегу вон до того фонаря? – Ромка показал на фонарный столб метрах в ста от них. – А ты этого даже не заметишь. Для тебя это будет… раз – и я уже там. Понимаешь? Или вон, смотри, мелок валяется. Хочешь, я напишу на асфальте, прямо тут, что-нибудь, а у тебя надпись просто появится внезапно, как по волшебству?

– Ну давай, – согласился Костя. Ему казалось, что Ромка бредит самым натуральным образом, но тот говорил с такой горячностью и искренностью, что вопреки здравому смыслу закралась мыслишка: а вдруг? – Напиши: здесь были мы.

Ромка нажал на кнопочку, подобрал мелок и прямо у неподвижных Костиных ног вывел большими буквами: «ЗДЕСЬ БЫЛИ МЫ».

Минута истекла, и всё ожило. А Костя, увидев под ногами буквы, вздрогнул, нервно сглотнул, перевёл глаза на Ромку, затем снова на асфальт – и так несколько раз. Потом присел, пальцем потёр линию, убедился, что это мел. В полнейшем потрясении присвистнул, почесал затылок. Затем снова повернулся к Ромке:

– А теперь давай до фонаря!

Ромка повиновался. Внезапно возникшее стометровое расстояние между ними, казалось, окончательно добило Костю, и он впал в настоящий ступор.

– Как такое возможно?! Не понимаю! Это же необъяснимо, – бормотал он весь оставшийся путь до гаража. – Так время замирает для всех, абсолютно для всех, кроме тебя?

– Ну да. Я же часы держу.

– Невероятно! Но круто!

Ромка радовался, что Костя ему поверил. Оказывается, хранить тайну в одиночку – это нелёгкое бремя. А поделился – и сразу стало легче.

Правда, покататься на мопеде, не довелось: Костя был не в том состоянии. Разволновался вдруг не на шутку.

Ромка шёл в школу и немного побаивался – ну как Костя выдаст его секрет? Нет, он не то что не доверял другу, наоборот, очень даже доверял. Но всё-таки нервничал. Однако Костя сдержал обещание – всё было как прежде. Никто ничего не знал. При встрече Костик заговорщицки ему подмигнул. И от этого Ромке стало не просто легче, а вообще хорошо: эта тайна будто ещё крепче их связала. Ромка даже решил, что, после того как использует последнюю минуту, подарит часы Косте. И уж точно подарит от души, без всякого сожаления.

Настроение сразу улучшилось, и Ромка решил пойти с классом на экскурсию. Невзирая на то, что вместо Ирины Николаевны, классной, их поведёт Сергей Петрович, которому Ромка, вообще-то, старался на глаза лишний раз не попадаться. Не злить. Да и самому видеть насупленные брови и изогнутые в кривой усмешке губы было очень неприятно.

Правда, Сергей Петрович больше никаких эмоций при виде Ромки не выказывал. Наоборот, всячески его не замечал, смотрел будто сквозь него. Зато Косте улыбался как родному.

Завод находился за городом, и пришлось почти два часа трястись в автобусе. Ромка сидел рядом с Костей, а напротив, через проход, занял место Сергей Петрович. Сначала Ромка чуть ли не кожей чувствовал неприязненные флюиды, отчего инстинктивно хотелось съёжиться, и сожалел, что всё-таки отправился на эту экскурсию. Но Костя всю дорогу хохмил, шутками своими снимая напряжение, и даже развеселил хмурого Сергея Петровича. Да и ребят растормошил, а ведь они ещё с пятницы поглядывали на Костика с сомнением.

Вскоре сквозь наполовину облысевшие ветви деревьев показались чёрные трубы, а потом и красно-кирпичные здания завода. Железные ворота со скрежетом разъехались, впуская арендованный школой «пазик». Ребятам выдали оранжевые каски – «согласно технике безопасности», как пояснил начальник производства, который и встретил юных туристов на проходной. Невысокий и плотный, он старался выглядеть добродушным, но жёсткая складка меж бровей выдавала в нём властного и строгого руководителя. Наверное, начальнику так и положено, решил Ромка. Кто же будет подчиняться совсем уж добряку?

Ребятам вкратце рассказали, как образовался завод ещё в 70-х, каких производственных успехов удалось добиться за четверть века, какие цели поставлены теперь.

– На фоне общего спада мы продолжаем наращивать производство, осваиваем современные технологии, ежегодно запускаем новые линии, – с гордостью сообщал начальник, сопровождая ребят из цеха в цех.

Ромка заворожённо слушал, уже мечтая устроиться после школы работать на этот завод. Особенно его впечатлил сам технологический процесс производства керамической плитки, все этапы которого – от подготовки сырья до выхода из печи готового изделия – ребятам показали. Им даже разрешили потрогать ещё тёплую плитку. Но интереснее всего оказалось увидеть, как наносят на безликие пластины декоративный рисунок и покрывают глазурью.

С экскурсии все ехали взбудораженные и довольные, даже Сергей Петрович пытался отвечать с юмором, когда девчонки, расслабившись в неформальной обстановке, насели на него с вопросами.

Высадили ребят у автовокзала, но расходиться они не торопились.

– Сергей Петрович, а давайте, пока дни тёплые, сходим в поход? – предложила Катя Иванова.

– Да, Сергей Петрович, с вами интереснее, чем с Ириной Николаевной. Да она и вообще походы не любит. Ну дава-а-айте! – поддержали остальные девчонки.

Физрук порозовел, довольный и немного смущённый.

– Посмотрим, девочки, – попытался отговориться он, чтобы и себя не связывать ненужными обещаниями, и учениц не расстраивать.

– Пойдёмте в следующие выходные! Костик гитару возьмёт. Да, Костик? Вы ведь не слышали, как он играет? А главное, вы не слышали, как поёт наш Ромка! Это вообще бесподобно! – уговаривали девчонки.

Наверное, один лишь Ромка заметил, как на долю секунды у Сергея Петровича дрогнули крылья носа и поджались губы. Правда, говорить он ничего не стал – и то спасибо. Но и от довольного смущения не осталось и следа – достаточно сухо он сказал девочкам, что ничего обещать не может. Даст знать ближе к концу следующей недели. Было понятно, что это просто вежливый отказ. Девчонки сразу загрустили, и уже все собрались отправиться на остановку, откуда и разъехались бы по домам, когда всеобщее внимание привлёк резкий вскрик. Женщина лет шестидесяти, очевидно, только что приехавшая на одном из междугородних автобусов, стояла метрах в ста от ребят в окружении чемоданов. В руке она держала обычную дамскую сумку для ключей, кошелька и тысячи других необходимых мелочей. Почти такую же, как у Ромкиной мамы. А парень, с виду лет двадцати, в синей куртке, попытался выдернуть из её рук эту сумку. Сумки она не выпустила, громко вскрикнула, но парень коротким резким движением ударил женщину кулаком в лицо. Та глухо охнула, разжала руку и упала. Парень же, схватив добычу, со всех ног помчался прочь.

Девочки взвизгнули, запричитали. Мальчишки онемели. Некоторые прохожие встрепенулись, даже пытались схватить парня, когда он проносился мимо них, но он оказался слишком юрким. Женщина, приподнявшись, взвыла, заплакала навзрыд:

– Помогите, люди добрые! Там же всё – документы, деньги на операцию… всё… Господи…

Сергей Петрович, первым оправившись от шока, бросился в погоню за синей курткой. Но парень уходил, петляя меж киосков и припаркованных машин. Ещё чуть-чуть – и он скроется из виду. Сергей Петрович его не догонит, это было ясно. Слишком большое расстояние, которое с каждой секундой только увеличивалось. Ребята напряжённо следили за погоней, с досадой понимая, что негодяя не поймают. Ромка тоже кинулся догонять и услышал за спиной короткий смешок.

– О! Главный бегун идёт на помощь. Всё, ребя, у злоумышленника никаких шансов перед человеком-черепахой, – узнал он голос Щеглова, но ему и раньше было плевать на его издёвки, а теперь-то и подавно. Ромка бежал так быстро, как никогда раньше, но отставал даже от Сергея Петровича. Тогда рука скользнула в карман, пальцы нащупали округлый корпус часов, колечко, под ним – заветную кнопку. «Это последняя минута! – возопил голос разума. – Её надо истратить на что-нибудь полезное!»

«Что-нибудь полезное», – повторил про себя Ромка и нажал на кнопку. В тот же миг парень в синей куртке застыл в полуметре от поворота, за которым они бы наверняка его уже не поймали. Но минута – это так мало! Ромке казалось, он слышал, как быстро, неумолимо, оглушительно часы отщёлкивают секунды. Он мчался изо всех сил – только бы успеть! Тридцать секунд… Вот он обогнал замершего Сергея Петровича. Сорок секунд… Обеими ногами угодил в лужу, потому что не было времени обегать… Пятьдесят секунд… Пятьдесят пять… Ещё рывок – и Ромка с наскоку бросился на спину синей куртке. В тот же миг город ожил. Парень от неожиданности свалился с ног, оказавшись под Ромкой. Попытался его стряхнуть, но Ромка вцепился в него мёртвой хваткой, как бульдожка, не замечая болезненных ударов локтем. Парень извивался ужом, отчаянно отбивался, разбил Ромке нос и чуть не вырвался из захвата, но тут уж на помощь подоспел Сергей Петрович. Парня скрутили и отвели в комнату милиции в здании автовокзала. Похищенную сумку вернули перепуганной женщине, вокруг которой, хлопоча, толпились девочки из класса и случайные прохожие.

– А вот и наш герой! – воскликнула Катя Иванова, завидев приближающихся Ромку и Сергея Петровича. – Ромка! Ну ты даёшь! Поймал и обезвредил грабителя! Ты настоящий герой!

– А кое-кто ещё сомневался, – поддержали остальные девочки, бросая косые взгляды на притихшего Щеглова.

Ромка засмущался, а тут ещё и хозяйка сумки принялась горячо благодарить. А следом беднягу стали на все лады нахваливать прохожие-очевидцы, только что не рукоплескали. И над разбитым носом охали и ахали. Хорошо хоть Катя Иванова дала свой платок. Ромка конфузился чуть не до обморока, не зная, куда деться от всего этого потока хвалебных речей и навязчивой заботы. В конце концов Сергей Петрович отправил ребят на остановку, велев ехать по домам, а сам вместе с Ромкой, пострадавшей женщиной и её чемоданами направился в отделение милиции, где томился незадачливый воришка.

Идти в милицию Ромке очень не хотелось. Во-первых, боялся каверзных вопросов. Что бы он сказал, если бы милиционерам вдруг вздумалось спросить, как такой медлительный и совсем неспортивный Ромка сумел догнать и схватить грабителя, а физрук не смог? Не рассказывать же про часы! Во-вторых, дело было в самом физруке: с ним Ромка неизменно чувствовал себя напряжённо, даже когда рядом был весь класс, а уж остаться с Сергеем Петровичем практически наедине – и вовсе стресс. Ну а в-третьих, и это самое главное, он попросту боялся милиции, как любой, кто знает, что у самого рыльце в пушку. А вдруг они как-то узнают, что он, Ромка, ничем не лучше этого парня в синей куртке, такой же вор и жулик? Это ведь какой позор будет, несмываемое пятно…

Ромка заметно нервничал и никак не мог взять себя в руки. Но в отделении его неожиданно тоже стали хвалить, мол, герой, не испугался, и отзывчивый какой, а то ведь народ пошёл всё больше чёрствый, к чужой беде равнодушный… Сергею Петровичу тоже воздали по заслугам: «У хорошего учителя хорошие ученики!» Лишь потом вернулись к делу и попросили Ромку рассказать в деталях о произошедшем. Но тот счёл за лучшее сделать вид, что ничего не помнит, что действовал неосознанно, на автомате. После него подробно расспросили Сергея Петровича и пострадавшую, занесли в протокол, дали прочесть и расписаться. Затем им пообещали, что этот случай не останется без внимания и отважного ученика непременно наградят грамотой, и отпустили восвояси.

Уже по дороге Сергей Петрович, как-то смущённо глядя на Ромку, сказал:

– Я не ожидал. Думал ты… А ты! В общем, вижу – ошибался я в тебе. А ты – молоток!

– Это случайно получилось, – пролепетал Ромка, который уже устал от чрезмерного внимания к себе.

– Так то и здорово! На самом деле, что почётного-то в продуманном благородстве?

– Как это? – не понял Ромка.

– Ну, скажем, решит один герой в кавычках: а сделаю-ка я вот такое хорошее дело, и тогда все будут мною восхищаться. То есть стараться-то он будет только для себя, любимого. Что ж тут благородного? А вот ты сегодня ни о чём таком не думал. Не думал ведь? Вот! Просто хотел помочь. Это и есть настоящее благородство. А за прошлое, Нечаев, извини. И… мы можем и правда позаниматься индивидуально после уроков. Если, конечно, пожелаешь.

Ромка торопливо закивал, ушам своим не веря. Сам Сергей Петрович, неприступный и страшный, перед ним извинился! Ещё и благородным назвал. Тут он, конечно, заблуждался, но Ромке было удивительно и приятно, хоть и очень неловко. Осмелев, он выпалил:

– Я не просил маму с вами разговаривать, и завуча не просил…

– Верю, – улыбнулся Сергей Петрович и, прощаясь, крепко стиснул Ромкину ладонь.

«Какой сегодня необыкновенный день! – думал Ромка. – Столько всего случилось, аж голова кругом и внутри точно бабочки порхают». Он даже поймал себя на мысли, что шёл по улице и просто так улыбался тёплому ветру, запаху осенней свежести, незнакомым прохожим.

Ромку слегка огорчало лишь то, что в суматохе он потерял Костю и даже не успел с ним попрощаться. Тот как-то незаметно ушёл, растворился в толпе. Что же до последней, уже истраченной минуты, то тут Ромка ничуть не жалел. Ну и пусть выгоды не вышло, зато на душе впервые за последние дни было легко. Правда, предстоял ещё тяжёлый разговор с мамой, которая явно не одобрит того, как он распоряжался часами. Но это потом, завтра… или, может, послезавтра… А сегодня пусть ему ещё побудет хорошо.

Домой Ромка шёл дворами – так короче. Миновал детскую площадку с искорёженными качелями, мусорные баки, где хозяйничала большая чёрная собака, будку с надписью «Срочный ремонт обуви» и вышел на задворки маленького продуктового магазинчика. Отсюда он на днях унёс целую гору сарделек – всё, что лежало в лотке за витриной. Помнил, как застыла изваянием румяная улыбчивая продавщица, как он мчался со всех ног, прижимая к себе ароматную добычу, как следом увязалась та самая чёрная собака, выпрашивая сардельку. Радужное настроение тотчас улетучилось – не любил он вспоминать свои «подвиги» и места, где промышлял, старался обходить стороной. А сюда забрёл как-то не задумываясь.

В эту минуту с чёрного хода вышла продавщица – такая же румяная, но уже без улыбки. У крыльца, взгромоздившись на ящики, курил какой-то потрёпанный мужичок в синей спецовке. К нему продавщица и обращалась, упрашивая перенести коробки с товаром. Тот отнекивался:

– Тебе надо, ты и таскай. Задаром работать я не нанимался.

– Я ж тебя по-человечески прошу…

– И я – по-человечески. Давай я всё перетаскаю куда надо, а ты мне чекушку.

– Да ты что? Где ж я тебе её возьму? Мне вон тоже зарплату не выдали, ещё и за сардельки эти проклятые платить придётся. Кто-то спёр, а виновата я…

Ромка больше не слушал их пререканий. Жгучий стыд опалил щёки, уши, дыхание перехватило. Когда он крал, у него и мысли ни разу не возникло, что кто-нибудь мог от этого пострадать. Казалось, магазин большой, всего там много, не убудет… А оказывается, за его грехи платили другие.

Ромку аж затошнило от неумолимой правды, которую он так малодушно не замечал раньше. А ведь всё очевидно – он обворовывал простых людей, таких же, как он сам, как его мать. Получается, что он действительно ничем не лучше сегодняшнего воришки с автовокзала. Нет, даже хуже. Тот, по крайней мере, действовал в открытую. Не притворялся хорошим, как Ромка. И так ему стало от самого себя противно, что хоть плачь.

– Можно я вам помогу? – обратился Ромка к расстроенной продавщице.

– Что ты, мальчик?! Коробки очень тяжёлые, и их там много.

– Ну и что? Я могу! Давайте! – загорелся Ромка. Ему отчаянно захотелось хоть как-то помочь женщине, раз уж не хватало смелости признаться, что это он украл.

Она улыбнулась:

– Ну смотри, богатырь, если будет тяжело, не надрывайся. Бросай всё.

Конечно, было тяжело. Но Ромка и не думал сдаваться, ещё и пытался выдавить улыбку, мол, вовсе ему не трудно, зря она так беспокоится.

Больше часа он таскал коробки, взмок весь, запыхался, натёр мозоли на ладонях, а под конец даже в глазах стало темнеть. Но зато справился. И продавщица снова выглядела довольной и весёлой, даже норовила всучить ему шоколадный батончик, но Ромка наотрез отказался и поскорее сбежал. Точнее, уковылял, потому что и руки и ноги у него тряслись и почти не слушались. И всё же стало легче. Не совсем, конечно, – Ромке казалось, что он запачкался так, что вовек не отмоется, но тем не менее…

Подходя к дому, Ромка с удивлением обнаружил, что у подъезда, на скамейке, его поджидают Денис и Егор. Сомнений быть не могло – ждали именно его. Соседей Ромка знал – никто с этими двумя знакомства не водил. Да в их подъезде, кроме Ромки, всего в одной квартире были дети: два пацанёнка-близнеца пяти лет. Так что…

Ромка забеспокоился: с чего он им понадобился? В школе они даже не здоровались никогда. Они вообще его не замечали. Единственный раз, когда «заметили» – это в тот злополучный Костин день рождения, о котором лучше не вспоминать. А теперь что? Им же Костя вроде как сказал не трогать Ромку. Зачем тогда пришли? Ромка чувствовал – вряд ли для чего хорошего. Да и поглядывали они на него ещё издали с недоброй насмешкой. Неужто опять будут издеваться?

Он прошёл мимо незваных гостей молча, внутренне сжавшись под их пристальными взглядами. Но, входя в подъезд, увидел, что оба подскочили и двинулись следом за ним. Ромка успел подняться на два пролёта, когда Денис сграбастал его сзади за ворот и больно впечатал в холодную стену. Ромкин пострадавший нос тут же снова закровил.

– Куда спешишь, соловушка? К мамочке? Успе-е-ешь, – протянул Денис.

– Ну-ка выворачивай карманы, – скомандовал Егор.

Ромка попытался вырваться, даже совершил некое подобие выпада, за что, правда, тотчас получил под дых. Запястья сжали стальной хваткой.

– Он ещё и трепыхается! Дэн, шмонай его, пока держу.

Ромка брыкался, невзирая на тычки и угрозы, но нетерпеливые руки Дениса уже обшарили карманы куртки и добрались до брюк, где лежали часы.

– Нашёл! – радостно объявил Денис и запустил пятерню в Ромкин карман. Ромка согнулся пополам, завертелся юлой, даже, преодолев стыд, крикнул: «На помощь!» Но Денис уже успел вытащить часы.

– Бежим! – позвал он Егора, и оба опрометью бросились вон из подъезда. Ромка, когда его резко выпустили, не удержался на ногах, рухнул на колени, но быстро поднялся и бездумно побежал следом. Но какой там! Выскочив на улицу, он увидел, что одиннадцатиклассники уже далеко, почти скрылись из виду. Там, где лежали часы, вместо привычной тяжести теперь было легко и пусто.

Делать нечего – Ромка медленно, по-стариковски поплёлся домой. Мама, увидев разбитый нос, распереживалась так, что готова была сейчас же вызывать скорую и милицию. Он еле её успокоил, еле убедил, что с ним всё в порядке. Почти. Однако пришлось рассказать обо всех приключениях: и про необыкновенную силу часов, и про то, как он подворовывал и лгал, что работает грузчиком, и про грабителя на автовокзале, который и разбил ему нос, и про то, что часы у него отобрали. Единственное, чего он не стал говорить, – кто. Сказал, что просто напало хулиганьё. Обшарили карманы, а, кроме часов, у него ничего при себе не было. Не то что Ромка хотел выгородить Дениса и Егора или боялся их, просто иначе мама завтра же прибежала бы в школу и устроила грандиозный скандал. Она ведь не понимает, что в Ромкином возрасте искать у мамы заступничества – это стыд и позор.

Сами часы Галине Фёдоровне было не жалко, отобрали – ну и чёрт с ними. Они ей и сразу не понравились, а теперь, узнав, что сын промышлял с их помощью мелкими кражами, она и вовсе видела в них только зло.

Наверное, если бы не Ромкин разбитый нос и потрёпанный вид, то упрёками типа «Как же ты мог брать чужое?!» он вряд ли бы отделался. Уж мама всегда умела устраивать головомойку, и хоть ругалась она не часто, но, что называется, метко. После её выволочек Ромка чувствовал себя так, будто его всего перетряхнули и наизнанку вывернули. Собственно, он и сегодня готовился получить сполна – ведь и повод был серьёзный. Поэтому удивился, когда мама лишь посокрушалась. Даже спросил, точно боясь поверить:

– Мам, ты что, про меня не думаешь плохо? И всё равно любишь меня теперь не меньше?

– Какие глупости! Конечно, не меньше. И ты для меня всегда будешь самый хороший, только никогда, слышишь, никогда не поступай так.

– Обещаю, – прошептал Ромка.

А потом оба перечитали письмо Ральфа, которое Ромка уже успел выучить наизусть. Мама впервые не обронила ни одного недоброго слова в адрес своего отца. Наоборот, на некоторых строках улыбалась, а местами чуть слышно шмыгала носом и вытирала краешком платка глаза. И потом весь вечер выглядела мечтательной, хоть и немного грустной.

Ромка брёл в школу еле-еле – болело всё: спина, руки, ноги, да ещё и не выспался. Ночью совсем сон не шёл. А как тут уснёшь? С одной стороны, вроде и камень с души свалился – признался во всем матери, был прощён и помилован. А с другой… С другой – много всего. Да, мама простила, но самому от себя всё ещё было тошно. Пусть не так остро, как накануне, но зато глубже, что ли, будто чувство вины накрепко укоренилось в нём. А ещё не давала покоя мысль, неясная, но назойливая, с того самого момента, как Егор с Денисом напали на него: откуда эти двое узнали про часы? Они ведь не случайно наткнулись на Ромку и неожиданно нашарили забавную вещицу, нет. Они намеренно его подкараулили и искали именно то, что нашли. И с ужасающей очевидностью напрашивался только один ответ: им рассказал Костя. Больше узнать про часы им было негде. Но как мог Костя разболтать его тайну? Ведь он слово дал. Заверил, что ни единой живой душе не обмолвится, никогда… Как же так?! Ведь они же друзья! Ведь это же Костя! Самый лучший, смелый, замечательный, всегда и во всем первый. Нет, это просто абсурд! Такого быть не может. Только не Костя. Но никаких других вариантов Ромка не видел. Не Татьяна же Ивановна, в конце концов, разоткровенничалась с ними. Да она у них даже не ведёт!

Значит, всё-таки Костя… Ромка лежал в кровати и невидящими глазами смотрел в тёмный потолок. Ему казалось, что он умер, растоптан, раздавлен. Он даже почувствовал, как, против воли, выкатились две слезинки и неприятно затекли в уши. Но тут же велел себе не плакать – мужчина ведь, пусть ещё и пацан.

Он отчаянно пытался найти оправдание Костиному поступку. И понял – его друг просто случайно проболтался. С кем такого не бывает? Вон и Ромка сколько раз говорил прежде, чем думал, а потом жалел. А тут ещё эти, Егор с Денисом, уцепились, поди, и слово за слово вытянули из Костика всё. И придумали устроить такую подлость. Ромка решил, что обязательно расскажет Косте, что у него за дружки. Пусть знает, с кем дело имеет. А ещё лучше – пусть не имеет с такими никаких дел. И вообще остерегается.

Ромка опоздал на первый урок. Втиснулся бочком, извинился.

Ирина Николаевна покачала головой:

– Что-то ты, Рома, частенько стал опаздывать. Садись скорее на место. Мы тут как раз обсуждаем вашу экскурсию на завод. Ой! Хотя нет, постой. Нам же сегодня в учительской Сергей Петрович сообщил, что ты задержал настоящего грабителя. Молодец!

Ребята тут же подключились и принялись наперебой рассказывать, как отличился Ромка.

– Он даже Сергея Петровича обогнал, представляете!

– В одну секунду догнал вора и схватил его!

– Они подрались, но наш Ромка его победил!

– А потом они вместе с Сергеем Петровичем сдали его в милицию…

Ромка снова пылал от смущения: героем он себя не чувствовал – чувствовал обманщиком.

И поэтому стоял у доски, понурившись, точно его не хвалят сейчас, а отчитывают.

– Молодец, Рома! – с улыбкой сказала Ирина Николаевна. – Мы гордимся тобой, правда, ребята?

– Правда, правда!

А потом и вовсе начали ему хлопать. Тут уж Ромка не выдержал.

– Не надо! – взмолился. – Пожалуйста! Ну, перестаньте…

Ромка с мольбой поднял глаза и, точно на лезвие, наткнулся на взгляд Кости. Его друг, единственный из класса, смотрел на Ромку без улыбки. В серых, таких знакомых глазах будто застыли льдинки, и оттого холод пробирал до самого нутра. А потом Костя всё же улыбнулся, одними губами. Вот только улыбка его была совсем чужой. Ядовитой, демонической. Сердце ёкнуло и пропустило удар. Неужели всё-таки Костя рассказал не случайно? Неужели это он подослал Егора и Дениса за часами? Но как? Почему? Ромка растерянно хлопал глазами, не слыша, что ещё говорили одноклассники и учительница. Наконец ему позволили сесть на место. Ромка, потрясённый, на ватных ногах прошёл к своей парте. В голове, казалось, образовался вакуум. Ни единой мысли. Ребята оборачивались к нему, подмигивали, шептали что-то одобрительное, но он больше не реагировал. Он точно неисправная машина, странный робот, который, столкнувшись с чем-то непостижимым, дал сбой… Вот он есть, а вроде его и нет. Внутри – пустота. Потому что тот ледяной взгляд друга, бывшего друга, принёс короткий миг прозрения, после чего всё, во что Ромка верил, окончательно и бесповоротно разлетелось вдребезги.

Так же, на автомате, он отсидел и второй урок. На перемене Костя к нему не подходил, будто не было девяти лет дружбы, будто вообще ничего не было.

Третьим уроком по расписанию у них шла физкультура, и, когда они всем классом спускались на первый этаж, к спортзалу, на лестнице им встретились Денис и Егор. Оба смерили Ромку насмешливыми взглядами, а потом отвели Костю в сторонку и вроде что-то ему передали. Но Ромка уже ничему не удивлялся и ни о чём не думал. Наверное, всё придёт потом, когда отпустит это оцепенение. Тогда будут и горькие мысли, и боль, и отчаяние. А пока Ромка погрузился в спасительное безразличие ко всему вокруг, словно впал в анабиоз.

Сергей Петрович велел быстро переодеться, идти на стадион и ждать его там. Ромка, забыв о ноющих мышцах, послушно поплёлся за остальными в раздевалку, впервые не испытывая ни страха, ни трепета перед физруком и не замечая, как у того разгладилась суровая морщинка меж бровей. И даже когда Сергей Петрович придержал его за руку и участливо спросил, как он себя чувствует после вчерашнего, Ромка лишь равнодушно пожал плечами и ответил, что нормально.

– Good morning! My name is Elena Sergeevna. I will teach you until Nina Ivanovna returns from her sick leave[20]. So who is on duty today?[21]

Оля Вахрушева поднялась из-за парты.

– Clean the blackboard, please[22].

Вахрушева прошла к доске, взяла губку и стёрла несколько синих завитков и чёрточек, оставшихся от чьей-то писанины с прошлого урока.

– Thanks[23].

Я молча взирал на кареглазую коротко стриженую брюнетку, нашу новую англичанку.

Издали я вполне могу смотреть на людей, даже на незнакомых. Если те, конечно, не смотрят в ответ.

Нина Ивановна, та, что вела прежде, сломала ногу. Говорят, неудачно упала. Для неё-то, само собой, это неудача, а мы возрадовались. Почти всю неделю в нашей группе не было английского. «Французы» нам страшно завидовали – пока они спрягали глаголы и тренировали грассированное «Р», мы болтались по школе без дела, наслаждаясь неожиданной свободой. И вот теперь свобода, судя по всему, закончилась.

Новая англичанка была совсем молода. Говорила резко, громко (я еле сдерживал порыв прикрыть ладонями уши) и торопливо. Прямо строчила как из пулемёта. И кроме того, что она – Елена Сергеевна, я вообще ничего из её речи не понял. Впрочем, я бы вряд ли понял больше, даже если бы она сказала то же самое по слогам. Английского я не знаю совершенно. Вообще-то, у меня почти со всеми предметами беда, ну, кроме литературы и русского, но с английским дела обстоят хуже всего.

– Let's remember what you studied last lesson. As far as I know, you should have prepared a story about the sights of your native city. Who is ready to answer?[24]

Воцарилась абсолютная тишина, какая бывает только тогда, когда никто не хочет отвечать и напряжённо ждёт, на кого падёт выбор учителя. Я оглянулся на одноклассников, пытаясь по их лицам разгадать, что же всё-таки она сказала. Но все как один уткнулись в учебники. Неужто и правда домашку спрашивала? Она ведь первый день! А то, что задала на прошлой неделе Нина Ивановна, никто не готовил, разве только отличницы – Маша Ларионова и Марина Петренко, но и те молчали, пряча глаза.

Англичанка дала ещё несколько секунд, ожидая хотя бы одного добровольца, затем взялась за журнал и вдруг как выстрелила. В меня.

– Белов!

Я аж вздрогнул от неожиданности. Меня никто и никогда не вызывает к доске. Меня нельзя вызывать! Все знают, что вслух я отвечать не могу. Для меня даже просто подняться из-за парты под прицелом выжидающих глаз одноклассников – сущая пытка. Если бы просто выжидающих! А то ещё и насмешливых, и презрительных, и откровенно злорадных.

Меня в классе не любили. Да что там! В местной иерархии я занимал самый-самый низ. Даже к Сёме Сухачёву – распоследнему двоечнику, чьи плечи вечно усыпаны перхотью, – относились лучше. Я же в глазах общественности был не только полный идиот, который двух слов связать не в состоянии, но ещё и псих законченный. В общем, фрик по всем фронтам.

– Белов! Go to the blackboard[25]… – требовательно повторила англичанка.

А я окаменел.

– Is he absent today?[26]

– Да нет. Не эбсент. Вон он, у окна сидит, – ткнул в меня пальцем Рогозин. – Но он не выйдет.

– Почему? – Англичанка так удивилась, что перешла на русский.

И наши затараторили наперебой:

– Псих потому что.

– Он никогда не отвечает…

– Псих и придурок.

– Он не знает…

– Да он вообще ничего не знает! И по-русски тоже…

Англичанка подошла к моей парте, последней в крайнем ряду, где я сидел в гордом одиночестве – со мной, понятно, никто сидеть не желал. Встала, скрестив руки на груди. Вроде невысокая и худенькая, а нависла, как скала. Я инстинктивно съёжился.

– Хотя бы из-за парты ты можешь встать, когда тебя учитель спрашивает?

Я молчал. Не двигался. Тело мне неподвластно. Внутри всё оцепенело, будто меня льдом сковало. И голос её доносился словно через километровую толщу воды – глухо и искажённо. Лишь сердце моё бухало, да так оглушительно громко, что, казалось, всем вокруг слышно. Стремительно нарастала паника, хотя со стороны всё выглядело так, точно я впал в анабиоз, потому что и пальцем не мог шевельнуть.

Подобное со мной случается, и довольно часто. Стоит только разволноваться, порой даже из-за мелочи. Своеобразная защитная реакция организма на слишком яркие внешние раздражители. Так говорит мой психотерапевт, к которому меня упорно водит мама. Насчёт «защитной» я бы с ним поспорил. Что это за защита такая? Мимикрировать под ничто? Под неживое? Чтобы окружающие потеряли интерес и оставили в покое? Будь моя воля, я бы для себя выбрал какую-нибудь другую защитную реакцию. А то сижу всякий раз полено поленом, даже шелохнуться не могу. Но это ещё не самое плохое. Главная мука – в самый пик волнения или тревоги я слышу, а порой и вижу Её. Она является ко мне вот уже… в общем, сколько себя помню.

Маленьким всерьёз верил, что она – чудовище и такая же реальная, как я сам. Теперь-то понимаю, что это всего лишь неконтролируемая галлюцинация. Но, поверьте, от этого не намного легче. Психотерапевт утверждает, что жуткое видение – следствие моих скрытых страхов. А я вот думаю, что всё наоборот. В смысле, все эти самые страхи, комплексы и срывы – как раз таки из-за Неё. Господи, да я бы посмотрел на этого всезнайку, если бы Она явилась к нему, как ко мне! И послушал бы потом его заумные рассуждения.

Но Она терзает только меня. Будто меня кто проклял. Её нет, только когда я абсолютно спокоен, что бывает, к сожалению, нечасто. Мама это знает, поэтому давным-давно предупредила всех учителей, чтобы не нервировали меня. Чтобы вообще не замечали. Просто давали письменные задания на дом. Мы и комиссию прошли психолого-медико-педагогическую. Справки все нужные предоставили. И в школе пошли навстречу. На уроках я просто присутствую, никто меня не трогает. Вот только одноклассникам рты не заткнёшь. Для них наблюдать, как я трясусь и бледнею, – забава номер один. А если начинаю кричать и отбиваться – это вообще целый аттракцион. Хотя в этом году, как перешли в девятый класс, изводить стали гораздо реже. Чаще просто не обращали внимания, словно я – пустое место, полный ноль. И такое положение меня полностью устраивало. Пусть ноль, лишь бы не привязывались. Оставалось дотерпеть восемь месяцев, как-нибудь сдать экзамены – и всё, прощай школа!

И вот теперь на меня насела эта Елена Сергеевна, принёс же её чёрт! Я старательно пытался отключиться от происходящего, уйти в себя, подумать о чём-то отвлечённом – в общем, успокоиться: так советовал поступать мой психотерапевт. Но это только советовать легко. Англичанка давила, её резкий голос врезался в мозг, словно сверло электродрели. И вот уже на смену оцепенению пришла знакомая дрожь, подступила паника. Ещё чуть-чуть, и контролировать я себя вообще не смогу. А потом придёт Она. Это уж как пить дать.

Нет. Уже пришла. За секунду до её появления я почувствовал дуновение холодного воздуха. И вот она медленно двигается по проходу, прямиком к моей парте…

Как всегда, никто, кроме меня, ничего не видел. Конечно, её же породил мой больной разум!

Она всегда одинаковая: одутловатая, бледная до синевы, в грязных лохмотьях. Мокрые пряди свисают на лицо, в них запуталось что-то тёмно-зелёное, склизкое. Водоросли? Тина? Веки её вздуты, но всегда сомкнуты. И на том спасибо – даже представлять не хочу, какие у неё могут быть глаза. Правда… в такие моменты мне всегда кажется, что она смотрит на меня, видит сквозь закрытые веки. При каждом движении я слышу омерзительный чавкающий звук. Но хуже всего запах. Запах сырости и разложения.

Она остановилась рядом с англичанкой и позвала:

– Жан… Жан… Жа-а-ан…

Почему она называет меня каким-то Жаном – ума не приложу. Я совсем даже не Жан. Я – Антон. Но руки она тянет именно ко мне! Синие, сморщенные, взбухшие. Ужасно! И самовнушение, что всё это жуткая иллюзия, нисколько не помогает. Однажды я попытался превозмочь страх – зажмурился, замотал отчаянно головой, пытаясь стряхнуть навязчивое видение, и вдруг почувствовал, как мокрые ледяные пальцы сцепились на моём запястье. Руку тотчас пронзило мёртвым холодом. Еле вырвался…

Она обычно исчезала тогда, когда я начинал истошно кричать и отмахиваться. Просто растворялась в воздухе. Я уставился совсем рядом с Еленой Сергеевной, любой бы сказал – в пустоту, но я-то видел, как ко мне тянутся страшные руки. И вскочил, крича что есть мочи:

– А-а-а! Уйди! Исчезни!

Англичанка отшатнулась. Возможно, приняла, мой вопль на свой счёт, но мне уже было не до этого. Я схватил сумку и под дружный хохот одноклассников пулей вылетел из кабинета. Последнее, что услышал: «Мы же говорили, что он – псих».

Я мчался, не разбирая дороги. Глаза застилали слёзы. Хорошо хоть, одноклассники меня таким, плачущим, не видели. Неподалёку от школы находилась площадка для скейтбординга. Небольшая – пара рамп и несколько дорожек. Вечерами здесь рассекали скейтбордисты, но днём площадка пустовала. Я и ринулся туда – проплакаться без посторонних, успокоиться.

Сколько просидел – не знаю, слёзы высохли, но лицо всё ещё полыхало от стыда, да и потряхивало меня от пережитого ужаса. В общем-то, страх – мой давний спутник. А вот к публичному унижению за эти восемь лет я так и не привык. Больнее всего, что вместе со всеми теперь смеётся и Ларионова. Нет, вру, не смеётся.

Но смотрит с ужасом и отвращением, как на чумного, а это ничуть не лучше.

С Машей Ларионовой мы познакомились позапрошлым летом в санатории, куда мама возила меня каждый год «лечить нервы». Как будто это могло помочь! У Маши было что-то с сердцем, и её тоже привезли родители на оздоровление. Она мне сразу понравилась, тоненькая как былинка, белокурая и нежная. Подойти к ней я, понятно, ни за что бы не осмелился, только поглядывал тайком в столовой и на прогулке. А познакомились случайно, на массаже, куда нас поставили на одно время. Когда выяснилось, что мы из одного города и даже из одного района, разговорились. И потом уже до конца срока ходили всюду вместе. Это было лучшее время. У меня даже ни приступов, ни видений ни разу не было. Я, можно сказать, впервые чувствовал себя нормальным человеком. Словно с появлением Маши моя блёклая, тоскливая жизнь вдруг заиграла, засветилась радужными красками.

Иллюзий я не строил, считая, что Маша общалась со мной лишь потому, что среди отдыхающих я единственный оказался её ровесником. Однако, вернувшись в город, мы продолжали встречаться. Мои родители, которые прежде и шагу не позволяли ступить, отпускали меня с Машей без проблем – доверяли ей.

Мы ходили друг к другу в гости или просто гуляли в парке. Болтали обо всём подряд. Хотя, скорее, рассказывала Маша, а я больше слушал. Да и что я мог интересного сказать? Вся моя жизнь – дом, школа, больницы и почти постоянный надзор матери. А у Маши – другое дело. Много видела, много читала, много где бывала, но главное – занималась в музыкальной школе по классу скрипки. И, хотя летом там тоже каникулы, Маша продолжала уроки с репетитором.

– Ты не представляешь, какая удача, что мне посчастливилось попасть к самому Бернштейну! – расхваливала она своего наставника. – Он строгий, конечно, но всё, чего я добилась, – его заслуга. Не было бы ни призов, ни премий, ничего, если бы не он. А за эти десять дней, что я, по его словам, бездельничала в санатории, он меня теперь гоняет о-го-го как! Потому что музыка – это, прежде всего, огромный труд.

– А я думал – талант…

– Ну, одного таланта мало. Сколько таких талантливых? Пруд пруди. А выбиваются единицы… Вот я, например, занимаюсь с трёх лет. Сначала знаешь как обидно было! У всех детей – игрушки, велосипеды, кино, прятки-догонялки, а у меня только скрипка-скрипка-скрипка. Раньше я её ненавидела, завидовала другим. А теперь понимаю, что жить без скрипки не смогу…

До дома пришлось мчать на своих двоих. Не мог я, зарёванный, сесть в автобус. Хватит с меня позора. К тому же чужие люди рядом – для меня то ещё испытание! А я и без того не в себе. Да и бежать не так уж далеко – каких-то четыре остановки, но как назло небо заволокло тучами. На улице сразу стало сумрачно, как поздним вечером. Того и гляди дождь пойдёт. А я в одной рубашке, даже без пиджака, потому что всю неделю стояла жара. Бабье лето ведь! Вообще-то, из школы меня обычно забирали мать или отец. И сегодня тоже забрали бы, но после английского у нас ещё физика и география, а где-то сидеть и ждать почти два часа просто не было сил. Я уже давно вывел для себя формулу: чтобы скорее хоть как-то прийти в чувство после подобной встряски, необходимо сменить обстановку и двигаться, двигаться, двигаться.

Мелькнула мысль – может, позвонить им? Но сам себя и укорил: я что, совсем беспомощный, дитя малое? До дома не дойду? И без того родители считают меня чуть ли не ущербным и ни на что не годным. С малых лет таскают по врачам всех профилей и в самом буквальном смысле ограждают от «негативного влияния окружающей среды»: кроме как к Маше, меня почти никуда не отпускали, я не смотрел телевизор и даже старенький ноутбук не имел подключения к Сети. Если бы родители знали, как меня травят одноклассники, то я наверняка и в школу б не ходил. А мне хоть и самому эта школа осточертела, но это всё же какое-никакое разнообразие, капелька свободы и самостоятельности и, главное, возможность видеть Машу. А в четырёх-то стенах я бы точно свихнулся.

Единственное, что мало-мальски скрашивало мою болотистую жизнь – это книги. Хотя бы чтения меня, к счастью, не лишили. Но! Мама и литературу очень придирчиво отбирала. Не дай бог там будет что-нибудь излишне драматичное или пугающее! Знала бы она, что как-то у Маши я читал сборник рассказов Стивена Кинга. Кстати, странное дело, но эти страшилки прошли абсолютно бесследно для моей расшатанной психики.

Вообще-то, родители у меня неплохие, просто от этой чрезмерной опеки на каждом шагу временами выть хочется. Например, из всего класса приезжают после уроков только за мной одним. А ведь есть и такие, которые живут от школы гораздо дальше меня.

Словом, я решил, что дойду сам. И на погоду плевать, и на то, что меня до сих пор потряхивало…

– Антоша, ты меня очень пугаешь, – как-то жалобно сказала вдруг мама, выдернув меня из раздумий. Последние три дня, в перерывах между очередными обследованиями и осмотрами, я только и делал, что вспоминал и думал, думал и вспоминал. О голосах, звучащих в голове, я больше не заикался и вообще отказался от своих слов.

В конце концов мой лечащий врач сообщил, что мне несказанно повезло, «поскольку молния не прошла через сердце или мозг и не повредила клетки, передающие электрические импульсы, хотя… последствия могут проявиться и позже, так что…» А что «так что» – не уточнил.

Мама забрала меня из больницы, и половину пути мы ехали молча. Я снова задумался. А именно: второй день пытался выстроить свои новые воспоминания в некое подобие хронологической цепочки, потому что вспомнилась мне не только жизнь в английской провинции – в памяти всплывали эпизоды, весьма разбросанные во времени и географии. Я так ушёл в свои мысли, что не сразу среагировал.

– Очень пугаешь, – повторила мама.

– Чем же? – удивился я. Все эти дни у меня ни разу не случалось приступов и срывов. Да я сроду не был так спокоен, как сейчас! То есть я, конечно, тревожился и нервничал, да и до сих пор пребывал в потрясении, но эти эмоции были совсем другие, они не лишали меня способности здраво рассуждать и владеть собой. Даже, скорее, наоборот. И ещё. Я больше не чувствовал себя тем, кем чувствовал раньше, до удара молнией. Хотя прекрасно знал, что я – Антон Белов, шестнадцати лет от роду, но… теперь мне казалось, что это лишь маска, видимость, за которой скрывается совсем другая личность. Настоящий я. Нет, не совсем верно. Бедняга Антон – это тоже, конечно, я, но он будто стал лишь одной, ничтожно малой частью моей личности. Я чувствовал себя опытнее, мудрее, сильнее, причём намного. Хотя мне самому было трудно это до конца осознать и принять. Так что о том, чтобы посвящать в это других, и речи идти не могло.

– Ты очень изменился. Я совсем не узнаю тебя, – встревоженно сказала мама.

– Я просто устал, – пожал я плечами.

– Но ты раньше никогда не подпускал к себе незнакомых людей.

– Я стал старше. И понял, что все эти страхи ирраци…

Так, стоп! Это совсем не те слова, которые могут успокоить мать и заставить её поверить, что с сыном всё в порядке.

– Мам, просто я учусь держать себя в руках. Иногда это получается.

Поверила она или нет – не знаю, но больше ни о чём таком не спрашивала.

Всю следующую неделю, пока родители были на работе, я с невероятным упорством искал любой материал, который касался бы меня предыдущего (ха, слышала бы мама, как я выражаюсь, наверняка уже вызвала бы психбригаду или принялась бы пичкать меня всевозможными пилюлями). Но почти безрезультатно. Те жалкие крохи, что удалось найти, либо и так были мне известны, либо ответов на мои вопросы не давали. Да и по большей части эти сведения относились к профессиональной деятельности, а о личном – глухо.

Однако я должен был всё выяснить! Должен! Поэтому оставалось одно: вспомнить самому. И то, кем был я в седьмой жизни, и то, что случилось со мною-доктором. Но тут, как я ни напрягался, ничего толком не выходило. В первом случае совсем ни единого просвета, во втором – в голове всплывали бесчисленные операции, упоительные беседы с другом-невропатологом, мелькали виды сонного английского городка, закатное солнце, мазнувшее багрянцем по скатам остроконечных крыш, мост через реку, а дальше всё как будто блекло и темнело. Хотя в этой темноте проступало нечто неуловимое.

Вспоминая себя Энтони Уайтом, я чувствовал, что любил задушевные беседы со своим усатым приятелем, но всех прочих коллег по возможности сторонился, мне нравилось наблюдать за закатом, я обожал читать, с упоением слушал Крейслера, особенно «Муки любви», да и вообще любил музыку, отдавая явное предпочтение струнным. И это всё очень странно, потому что я сегодняшний тоже питаю слабость к музыке в целом и к скрипке в частности. Даже порой фантазирую, что я – известный скрипач, вроде Дэвида Гаррета или Эдвина Мартона, стою на сцене в свете софитов и мой смычок рождает звуки, которые заставляют души петь и замирать сердца. Да и закатами я тоже любовался с наслаждением, а в прошлом году, помню, чуть не плакал от расстройства, когда напротив нашего дома отгрохали высоченную жилую башню, закрывшую собой весь вид. Ну а книги – это вообще моя страсть с детства. И людей я стараюсь избегать. Вот только беседовать мне не с кем… Неужели всё это передаётся? Увлечения, предпочтения и… страхи?

Будучи Энтони, я терпеть не мог дождя, боялся гроз, а водоёмы, причём любые, внушали мне первобытный ужас. Почему? Плавать не умел? Вряд ли это достаточное оправдание для подобной фобии. Я помнил смутную, безотчётную тревогу, стальными тисками сжимавшую сердце всякий раз, когда смотрел на свинцовые воды реки. Нет, здесь точно крылось что-то другое… И это волновало и пугало меня особенно сильно ещё и потому, что сейчас во время дождя я тоже впадаю в хандру и до одури боюсь приближаться к водоёмам, даже к полувысохшим речушкам, где надо очень постараться, чтобы утонуть.

Но я-то всегда связывал свой страх воды с утопленницей, которая преследует меня с малых лет. Стоп! Меня вдруг осенило. Может быть, она являлась и Энтони Уайту? Уж не от этого ли он, то есть прежний я, сошёл с ума?

Дальше я засел за изучение статей о реинкарнации и карме. Если взять самую суть, отбросив религиозную лирику, противоречивые утверждения и совсем уж явные домыслы, то вывод напрашивался такой: после нашей смерти душа перерождается в новом физическом теле, но при этом начинает не с чистого листа, а с учётом мыслей и поступков прошлой своей жизни, которые влачатся за нами шлейфом. Вот и приходится расплачиваться по полной за все грешки, что натворил прежде. Это, собственно, и есть карма. Справедливости ради надо отметить, что авторы подобных статей сходились в одном: прошлые свои грехи вполне можно искупить и очистить карму, и всё сразу наладится. Скажем, навредил ты кому-то по-крупному в предыдущей жизни, а в этой судьба непременно сведёт тебя с твоей «жертвой», и ты сможешь ей помочь, тем самым искупив прошлую вину. В общем, такая вот теория. Ещё я прочёл, что «незакрытая» карма будет переходить в каждое следующее перерождение, пока её не отработаешь и не освободишь душу.

Всё это, с одной стороны, выглядело как сказка или миф, а с другой – определённо было над чем поразмыслить. Да и при нынешних обстоятельствах моё неверие изрядно пошатнулось. Ведь это же немыслимо – вспомнить прошлые жизни! Пусть не досконально, обрывками. Но ведь память вообще избирательна и оставляет нам лишь самые яркие эпизоды. Я мог бы, конечно, усомниться в собственном здравомыслии, заподозрить, что у меня просто чересчур разыгралось воображение, но ведь имелись неоспоримые факты, которые никаким воображением не оправдать! Чёрт с ней, с готовкой, но языки! К иностранным языкам у меня сроду не было способностей. За все годы учёбы я смог вдолбить в голову от силы десятка два английских слов, теперь же свободно говорил и понимал разные языки – проверил уже: посмотрел «Snatch»[45] Гая Ричи в оригинале. Всё равно что на родном языке. То же самое с немецким и французским, кроме того, неплохо понимал и испанский, итальянский, японский. Вот что это, как не привет из прошлых жизней? А значит, реинкарнация не вымысел! И карма эта тоже. А вдруг и утопленница моя терзает меня неспроста? Вдруг и мне таким образом аукнулись мои злодеяния когда-то там в далёком прошлом? Мне сегодняшнему и, возможно, мне – доктору Энтони Уайту… Ведь такой необъяснимый страх воды в обоих воплощениях не может быть случайным совпадением! Вот и Шопенгауэр[46] утверждал, что не бывает случайностей. Стоп! Когда это я читал Шопенгауэра?! Точно знаю, не читал. У меня такого и нет в шкафу. Но при этом вроде как и читал – и его, и прочих философов-мыслителей. Видать, тоже прежний я…

Чтобы не путаться, я свёл все воспоминания в табличку, где для простоты обозначил свои личности порядковыми номерами. Рядом вписал характеристики, которые удалось установить: имя, язык, место обитания, род деятельности, навыки, отношения, предпочтения и страхи.

Девять жизней – девять личностей. Таким образом, я – девятый и восьмой – теперь отдуваюсь за что-то, совершённое мною же… вот только каким? И что это было? Ну не утопил же я кого-то? Это слишком жутко и невообразимо! Но, опять-таки, если исходить из моего видения, да и страхов этих, именно такой вывод и напрашивается. Но я ведь добрый! Я мухи не обижу! И тут же память услужливо подсунула мне картинку, где я в лодке с девушкой. Она была чем-то рассержена, да и я тоже злился. От одного коротенького воспоминания по коже пошли мурашки. Умом я ещё ничего не понимал, но какое-то неведомое чутьё подсказывало: в этом и есть ключ ко всему. Но почему я этого не помню?

Под номером семь в моей табличке были сплошные пробелы: ни имени, ни места, ни времени – ни-че-го. И в памяти почти пусто – только тихая заводь, лодка и разгневанная девушка. И как мне тогда исправлять эту самую карму, если я даже не знаю, в чём мой грех и кому помогать надо? В статьях-то говорилось – случай представится сам собой…

В понедельник я сходил в поликлинику, уверил участкового врача, что чувствую себя прекрасно, получил справку о том, что здоров и к учёбе годен, и со вторника вышел на занятия.

Впервые за все годы я вошёл в класс и направился к своей парте, не опустив глаза в пол, а невозмутимо оглядывая одноклассников. Даже мелькнула мысль всех удивить и громко поздороваться, но не стал. Они и так уставились, хотя обычно смотрят на меня только во время моих приступов или когда я становлюсь объектом чьих-нибудь «шуток».

Первым заговорил Рогозин:

– Эй, припадочный, в тебя что, правда молния попала?

Я поразился – откуда они-то об этом узнали? Ну и рассердился, конечно. Поэтому нахмурился и буркнул:

– Ещё раз назовёшь меня припадочным – получишь!

– О-хо-хо! – засмеялся Рогозин. – Слыхали? У припадочного голос прорезался!

Я весь как-то подобрался и двинулся на него, не думая ни о чём, будто мною правил кто-то другой. Не знаю, чем бы закончилась наша потасовка, – вообще-то, я в жизни (в этой!) ни разу не дрался, но в тот момент в голове чётко оформилась мысль: сейчас сделаю захват, лёгким шлепком ударю по предплечью – там находилась болевая точка, после сдавливания которой его рука повиснет плетью. Как я, хиляк по сравнению со здоровенным Рогозиным, осуществлю свой замысел на практике – об этом не подумал. Но откуда-то взялась уверенность, что смогу…

– Ну давай, иди сюда. Что я там получу? – подначивал он.

Всё произошло моментально. И в точности так, как я представил за секунду до этого. Рогозин сдавленно вскрикнул. Я его сразу отпустил, и он, отшатнувшись, едва удержался на ногах. Правая рука безвольно висела вдоль туловища. Рогозин переводил недоумённый взгляд с меня на свою обездвиженную конечность. Он явно силился поднять её, но не мог. Ещё бы! Часа два-три как минимум он и пальцем шевельнуть не сможет. Все притихли. Рогозин обвёл взглядом класс, потом исподлобья уставился на меня:

– Урою! – пообещал он.

И тут же между нами вклинилась Сорокина, та самая, которая считала, что разговаривать со мной – ниже её достоинства. А сейчас вдруг защебетала:

– Что привязался к человеку? – это Рогозину. А мне: – Нет, правда, скажи, ударило тебя молнией?

– Ну… да. А вы-то откуда знаете?

– Как?! О тебе же в новостях говорили, по всем каналам! И в газете про тебя напечатали! И в Интернете! А я когда написала в своём блоге, что ты мой одноклассник, так у меня сразу столько подписчиков прибавилось!

Я пожал плечами – последнего вообще не понял, но ума хватило не переспрашивать. Да ну её, эту Сорокину! Но она не отставала:

– Антон, ну куда ты? Постой! Давай сфоткаемся вместе, а? А то некоторые не верят…

Она тут же прилепилась к моему плечу, вытянула руку и щёлкнула нас обоих на телефон. Ладно, не жалко.

– Супер! Кое-кто вечером умоется… – довольная, пропела она и, пританцовывая, пошла к своей парте.

Тут на меня посыпалось со всех сторон:

– А какие ощущения?

– А правда, что ты на том свете побывал?

– Ну и каково оно?

– Тоннель видел? А свет?

– Есть там что?

Я от такого наплыва внимания растерялся даже. Спас звонок – половина разбрелись по классу. А потом в кабинет влетела Наталья Ивановна – биологичка – и разогнала остальных по местам.

Наталья Ивановна с виду казалась суровой – она всегда хмурилась, но на самом деле учиться у неё было легче лёгкого. Вызывая ученика к доске, она сама целиком и полностью включалась в процесс и чуть что, при малейшей запинке подсказывала. А то, бывало, увлекалась так, что сама рассказывала почти весь материал, удовлетворяясь лишь тем, что ученик в такт её словам кивает и шевелит губами. За такие «ответы» она ставила четвёрки или, на худой конец, тройки, поэтому биологию никто особо не учил. Да что там, вряд ли кто вообще дома открывал учебник. Разве что Маша Ларионова и Марина Петренко – но те круглые отличницы, им только пятёрки подавай.

На этот раз Наталья Ивановна спросила, чем обеспечивается согласованная работа всех систем, клеток и тканей организма. Все молчали, судорожно листая заданный параграф. Даже отличницы. Странно – тема-то лёгкая. Я поднял руку.

Наталья Ивановна нахмурилась ещё больше и поджала губы – она вообще сегодня явно не в духе пребывала:

– Что, Белов, не успел урок начаться, уже выйти? Ладно, иди.

Кто-то хихикнул. Я пропустил мимо ушей дурацкий смешок вместе с выпадом Натальи Ивановны, поднялся из-за парты и спокойно ответил:

– Нервной и гуморальной регуляцией.

– Ч-что? – захлопала глазами биологичка.

– Работа организма обеспечивается нервной и гуморальной регуляцией, – терпеливо повторил я, стараясь не обращать внимания на то, как ошеломлённо все на меня уставились, в особенности сама Наталья Ивановна. Наконец она как-то дёргано кивнула и еле слышно пролепетала:

– П-п-продолжай.

– Гуморальная регуляция происходит за счёт активных веществ, выделяемых во внутреннюю среду организма: кровь, лимфу…

Я подробно изложил, как происходит процесс образования активных веществ, рассказал о железах и их функциях, затем перешёл к нервной регуляции. Всё это время класс сидел буквально в оцепенении, да и Наталья Ивановна стояла неподвижно, точно превратилась в соляной столб. А я и рад стараться. Я вообще мог бы многое рассказать, что касается организма человека, – только спросите. И стеснения – ни капли. Чудо какое-то!

Когда я наконец закончил, уж под самый звонок, оглянулся – в кабинете воцарилась гробовая тишина. Лишь тогда немного смутился и сел на место, не дождавшись позволения биологички – она так и продолжала безмолвно смотреть на меня во все глаза. В конце концов произнесла не своим голосом:

– Не могу поверить! Антон, ты же… твоя мама… ты ведь никогда… а сейчас вдруг…

От такого всеобщего внимания – даже Ларионова развернулась ко мне – стало и вовсе не по себе. Я и сам не знал, что на меня нашло. Просто тема была «моя», да и задело неожиданно такое отношение – ладно одноклассников, дело привычное, но ещё и учителя. Будто я – умственно отсталый. А я ведь не такой! Вот и захотелось доказать.

Жизнь моя изменилась кардинально! Учителя и одноклассники, поначалу впадавшие в ступор, как только я открывал рот, вскоре привыкли к «новому мне» и больше не донимали своими «как», «почему», «откуда». Даже Елена Сергеевна угомонилась, но… ударилась в другую крайность – взялась всюду меня выставлять. То на городской олимпиаде, то на районной, то ещё на каких-то конкурсах. По другим предметам тоже теперь всё было в ажуре, кроме математики и физики – с ними у меня, видимо, и в прошлом не складывалось. Но на фоне всеобщего внезапного и громкого успеха физик и математик не решались меня валить и даже порой откровенно вытягивали.

Дома тоже всё устаканилось. Мало-помалу родители свыклись с тем, что я больше не какой-то там диковатый социофоб с ворохом странностей, а вполне нормальный парень. А то, что теперь умею и знаю чуть больше, чем раньше, – так это оттого, что я под воздействием сильного толчка, стресса, потрясения (назвать можно как угодно) неожиданно раскрылся, преодолел психологические преграды – в общем, выполз из футляра и предстал истинным собой, без надуманных комплексов. К такому заключению пришёл мой психотерапевт, к которому на первых порах мама меня всё же водила. А Светлана Петровна твердила: «Я всегда говорила, что мальчик необычайно талантлив! Вспомните его диктанты! А его сочинения!»

Резко изменилось отношение ко мне и у одноклассников. Не то чтобы я стал супер-пупер-популярным, но никто и не думал больше насмешничать или как-то меня цеплять. И заговаривать со мной теперь не считалось позорным. Наоборот, меня стали приглашать на дни рождения или просто прогуляться. Впервые за все годы! Хотя я всё равно никуда не ходил и по старой привычке держался особняком. Однако, чем больше я отказывался, тем, казалось, всё чаще, всё активнее пытались меня куда-то вытянуть, зазывали туда-сюда, а порой прямо-таки душили своим дружелюбием. Даже Рогозин, который поначалу приставал с расспросами, как это мне, хлюпику, удалось его, спортсмена, уделать, и просьбами: «Научи своему секрету!», стал уговаривать заглянуть в их клуб – он занимался хоккеем. Зачем, спрашивается? Уж к хоккею-то я точно никаким боком.

Единственный человек во всём классе, кто не трогал меня, а порой, похоже, даже избегал, – это Маша Ларионова. Иногда мы встречались взглядами, но она тут же отводила глаза. Впрочем, задевала меня не поспешность, с которой она отворачивалась или вообще отходила подальше, лишь бы рядом со мной не оказаться, а выражение, что явственно читалось в её взгляде. Насторожённость ли, подозрение, тревога? Не знаю, но мне это не нравилось.

В театр мы пошли с мамой. К сожалению, она не театрал, причём совсем! Музыка ей вообще до лампочки. Честно говоря, мне кажется, она и не отличит Грига от Шопена, а скрипку от виолончели. Но с кем мне ещё идти? Я бы, конечно, Машу позвал, но та продолжала избегать меня, к моему глубокому огорчению. Даже просто подступиться к ней – ну никак.

Вот и пришлось с мамой. Ей хотя бы в радость показаться на люди, в наряде красивом, с причёской, а то всё дом – работа, дом – работа. Меня тоже приодели эдаким франтом – тёмно-серый костюм в узкую полоску, галстук под цвет, светло-сиреневая рубашка.

– Жених, – пошутил папа, на что мама сделала ему страшные глаза.

В последнюю неделю второй четверти школу охватила предпраздничная суета. Казалось, не только учеников, но и учителей грядущий Новый год волновал больше, чем оценки. Буквально в воздухе ощущалось это приподнято-взбудораженное настроение. Лишь один я не вписывался в эту радостную атмосферу. Месяц прошёл, как я узнал свою тёмную тайну, но дальше так ни до чего и не додумался. А самое ужасное, что с того времени ночами меня мучили кошмары. Снилась утопленница эта… Словно вживую, чувствовал я страх скорой казни, даже не столько страх, сколько невыносимое ожидание неизбежного…

Хорошо хоть, среди бела дня видения не повторялись, но и ночных мучений хватало с лихвой.

Каждый вечер я шёл спать, как обречённый. Боясь уснуть, по полночи лежал с открытыми глазами, пока просто-напросто не смаривало. По возможности и вовсе не спал. Я похудел, осунулся, под глазами пролегли тёмные круги. От постоянного недосыпа то и дело накатывали головокружение, слабость, тошнота. Тут уж и мама не на шутку встревожилась. В очередной раз заставила пройти полное обследование, которое, впрочем, ничего серьёзного не выявило. Я понимал, что долго без сна не протяну. С ума бы, главное, не сойти!

На каникулах мы с Машей виделись редко. Весь её день был расписан чуть не по минутам. К репетициям прибавились теперь ещё и занятия в бассейне.

– У меня дистрофия миокарда, – сообщила она. – Врач велел укреплять сердечную мышцу. Бегать или плавать.

– Правильно велел, – сразу же обеспокоился я. – Но только не переусердствуй, а то хуже будет. И вообще, одной физкультуры недостаточно. Надо питаться правильно, витамины пить. А главное, надо установить причину…

– О! Ты говоришь прямо как мой врач, – засмеялась Маша. – Не переживай, в общем-то, ничего серьёзного, нарушения лёгкие, но родители испугались. Вот и заставили в бассейн ходить.

– Ты умеешь плавать?

– Ну так… барахтаюсь потихоньку.

– А там есть инструктор, медик, ну кто-нибудь, кто отвечает…?

– Вроде есть… Слушай, а пойдём со мной! Там даже десятилетние мальчишки плавают. И вообще, там так здорово! Только одной немного скучно. Ну же! Чего ты боишься?

– Ничего я не боюсь, – соврал я. – Просто не люблю я…

Машу выписали через неделю. Но и пока она болела, я её исправно навещал.

– Ты как будто стал другой, – говорила она, пристально глядя на меня. – Как будто свет в тебе выключили.

– Ерунда, – отмахивался я, – просто устал.

После случая в бассейне мы стали вовсе не разлей вода. Только это меня и поддерживало, не давая совсем пасть духом. Мы снова сидели за одной партой, вместе делали уроки то у неё, то у меня, порой гуляли в сквере, если выпадало свободное время. Однажды я расхрабрился и взял её за руку, а сам замер, ожидая реакции. Но Маша не отняла руки, улыбнулась мне даже. Хорошо, что в тот день было холодно. И румяные от мороза щёки не могли выдать, как густо я покраснел, охваченный вдруг какой-то стыдливой радостью.

Но наши прогулки случались крайне редко – в апреле Маше предстояло выступать на отчётном концерте, так что Бернштейн продохнуть ей не давал.

– Ему всё не нравится, – жаловалась Маша. – У меня порой аж руки начинают трястись.

– Не волнуйся, ты справишься, – напутствовал я её каждый раз перед очередной репетицией у Бернштейна.

А вечерами Маша звонила и пересказывала, как прошло занятие, как старик гонял её и свирепствовал, что задал на дом.

Всё чаще она стала уговаривать меня как-нибудь сходить к Бернштейну вместе. И не просто сходить, а ещё и сыграть для него. Я, само собой, отнекивался и даже не понимал, зачем это ей нужно.