Свет отразился от пустого трона, скользнул по просторной комнате, обшарил углы и пополз вверх по стене. Сейчас единственным обитателем этого места была тишина. Чьи-то крылья затрепетали под потолком, на миг нарушив абсолютное безмолвие. Виноградные лозы с листьями такими изумрудными, что в тени они казались почти черными, оплетали камни и свешивались из окон, затрудняя путь солнцу и погружая зал в зеленый полумрак. Казалось, весь замок затаил дыхание.

Внутри не было ни одного животного – разве что маленькая мышка да сидящая на ветвях птаха. Ни домашнего скота, ни готовых сорваться в галоп коней, ни лающих псов, ни ленивых кошек, пригревшихся на каменных стенах. Онемевший свинарник, такой же хлев и птичий двор – в целой крепости не осталось ни единой души, которой могли бы потребоваться уход и забота. Одни пауки были заняты делом. Их липкие сети росли и подрагивали, оплетая портреты и канделябры на стенах, свисая с люстр и гобеленов и создавая иллюзию, будто все вокруг затянуто кружевом. Длинный пиршественный стол был уставлен кубками и серебряными блюдами, чашами и подносами, но их наполняла лишь выжидающая пустота.

Сразу за двором начинались ряды деревьев. Переплетя ветви и прижавшись друг к другу, словно застигнутые во тьме любовники, они окаймляли замок неприступным кольцом – настоящая армия молчаливых дозорных, живых, но затерянных в безвременье. Спящие, скованные, сомкнутые, они окружали всю крепость плотной стеной, некоторые – не выше обычного человека, другие – ростом до небес и со стволами столь широкими, что их не обхватили бы и шесть девушек, вставших в хоровод в честь Майского дня. Если присмотреться ближе, на коре можно было различить подобия лиц. Сочетания впадинок и выступов наделяли каждое дерево характером и индивидуальностью. Одно было похоже на задремавшего великана, второе – на застывшего посреди игры ребенка.

Деревья не вели счет дням и не замечали смены сезонов. Они просто спали, запертые в самом сердце вечного нигде. Некому было дотянуться до них и вывести на свет, некому разбудить и сказать, что беда миновала.

– У всего есть своя история. У каждого места. У каждого человека. Мы выходим из чрева женщины, которая вышла из чрева женщины, которая вышла из чрева женщины. Мы наследуем от предков дары и слабости, рождаемся в борьбе и триумфе, взрослеем в доброте или равнодушии, а затем учимся и прокладываем свой путь среди других людей, которые несут собственную ношу и плетут собственную историю.

Низкий напевный голос Саши наполнял комнату, пока она омывала голову своей пожилой госпожи. Сказания успокаивали старуху, отвлекая ее от боли и страха. Смерть уже не первый день рыскала вокруг маленького домика, скреблась под дверью и заглядывала в окна, выжидая, когда сможет заявить права на жертву.

– А какая история у тебя, Саша? – задала старуха вопрос, который, должно быть, звучал под этими сводами уже сотни раз.

– Не знаю, госпожа Мина, – ответила Саша.

– Тогда ты должна пойти и разузнать ее, – слабо потребовала женщина.

– Куда пойти? – терпеливо спросила Саша. Эта беседа превратилась почти в традицию.

– Дар направит тебя.

– Почему вы называете это даром?

Мина испустила тяжелый вздох.

– Ты знаешь почему. Знаешь легенду. Расскажи ее снова.

Саша ничем не выразила своего недовольства, хотя пересказывала легенду такое множество раз, что населяющие ее голову слова выцвели и опустели, лишенные последних крох магии или правды. Однако Мина продолжала настаивать, что это истинная история всех людей на земле, включая и саму Сашу.

– Господь сотворил мир при помощи слов, – начала она, и старуха привычно расслабилась. Глаза под закрытыми веками слегка подрагивали: перед ними разворачивались невидимые картины. Саша старалась, чтобы ее голос звучал мягко и плавно, хотя сама не чувствовала успокоения. – Словами он создал свет и тьму, воздух и воду, цветы и деревья, животных и птиц, а затем, замыслив двоих сыновей и двух дочерей, вылепил их тела из глины и вдохнул в них жизнь.

– Верно, верно, – пробормотала Мина, кивая. – Ты так хорошо рассказываешь. Продолжай.

– Каждому из детей он подарил по одному могущественному слову, чудесной способности, которые должны были облегчить их путь в новорожденном мире. Первой дочери досталось слово «прясть», а с ним дар превращения любой вещи в золото. Траву, листву, даже прядь собственных волос могла озолотить она при помощи своей волшебной прялки. Ее брат получил слово «меняться» – и способность оборачиваться любой лесной тварью или небесной птицей. Другой сын унаследовал слово «лечить», наделившее его даром исцелять чужие болезни и раны. Что же до последней сестры, ей выпало слово «говорить», в котором было заключено знание будущего. Ходили слухи, что она даже могла предопределять его силой своих слов.

Пряха, Перевертыш, Целитель и Рассказчица прожили долгие годы и обзавелись многочисленным потомством. Однако новый мир оставался опасным даже для тех, кто был наделен божественными словами и удивительными способностями. Зачастую трава была нужнее золота. Люди, обуреваемые страстями, по жестокости были хуже животных. Надежда на счастливый случай выглядела соблазнительнее твердого знания, а вечная жизнь оказалась совершенно бессмысленна без любви.

– Совершенно бессмысленна, – повторила старуха и заплакала, словно древняя легенда служила отражением ее собственной жизни. Однако вместо того, чтобы попросить Сашу продолжить, она подхватила нить повествования сама и с запинками принялась рассказывать, останавливаясь на тех местах, которые были для нее особенно важны.

Когда голос Мины наконец затих, а слезы на дряблых щеках высохли, Саша поднялась, выплеснула остывшую воду за порог глиняной лачуги и задернула плотную занавесь над входом – впрочем, не завязывая тесемки, чтобы быстро вернуться, если госпожа ее позовет.

Но история о начале времен продолжала звучать у нее в голове – история Перевертыша, Пряхи, Целителя, Рассказчицы и их детей, населивших землю. Шли годы, одно поколение сменялось другим. Дары, некогда вызывавшие благоговение, начали растрачиваться впустую и использоваться во вред, пока в итоге не оказались под запретом, а сами Одаренные не превратились в источник ненависти и пали один за другим. Рассказчиков сжигали на кострах. Пряхам отрубали руки. На Перевертышей охотились, словно на диких животных, а Целителей до смерти забивали камнями на площадях, так что в конце концов благословленные небом люди стали бояться собственных талантов и скрывать их даже друг от друга.

После заката Солем словно вымер. В раскаленном воздухе не осталось ни света, ни жизни; деревня замерла в молчании, оглушенная дневным жаром. Внезапно тишину прорвал вопль, и Саша оцепенела, ожидая, какое имя за ним последует. От услышанного у нее задрожали губы и увлажнились глаза. Еще один ребенок умер. Эдвин. Маленький мальчик с кривой ногой.

Слабые погибали первыми.

Саша на ослабевших ногах двинулась прочь от жалких лачуг и более внушительных жилищ старейшин к потоку, который нес свои волны через каньоны. Идти было намного дальше, чем до реки на востоке, но эта вода не причинила бы ей вреда – в отличие от речной. Когда Мина заболела, Саша отправилась к самому доброму из старейшин – родному брату госпожи – и попросила его предупредить людей, чтобы они не пили из реки, что в ее водах затаилось нечто темное. Он переговорил с другими старейшинами. Никто из них в ту пору не был болен, хотя они пили из реки уже довольно долгое время. Поэтому Сашу объявили сумасшедшей, которая зря наводит страх на людей, и велели держать язык на привязи, если она не хочет с ним расстаться.

Недавно в землях Джеру случилась большая битва. Зло восторжествовало. Угнетенные подняли головы. Но для деревушек в Квандуне мало что изменилось. Торговцы привозили в Солем не только товары, но и сплетни, и Сашина госпожа нередко сидела со старейшинами, слушая рассказы о могущественном короле Тирасе. Тот якобы летал, как птица, и положил конец старым законам. Теперь Одаренные могли разгуливать где им вздумается и открыто заниматься своими непотребствами, хотя в Солеме сроду не видели ни одной Пряхи или Целителя. В соседней Дохе жила пара Перевертышей, старик и ребенок, но они могли превращаться лишь частично – выращивать из своего тела крылья и мощные лапы. Сама Саша их не встречала, но старейшины отзывались о них с пренебрежительным смехом, считая такую способность скорее проклятием, чем даром. Торговцы из Бин Дара – провинции к северу – чаще говорили об огромных птицелюдях, которые вили гнезда и питались человеческой плотью, но в Солеме их тоже никогда не видели. Саша не была Перевертышем, Пряхой, Целителем или Рассказчицей. Она была чем-то совершенно иным. Никто не обсуждал ее, но молчание не значило безопасность, и у Саши не было причин верить в далекого короля или новые законы, призванные защитить всех и каждого. Даже рабов.

Это лицо она не смогла бы забыть. Странно, что она видела его так четко. Стояла ночь, и он склонялся над ней, едва различимый в свете полумесяца. Его глаза напоминали море – голубые, но отнюдь не спокойные, а губы давали обещания, которые якорем удерживали ее на этой земле. Слова его были грубы, но руки бережны, и, когда он попросил ее пойти с ним, она подчинилась, поднялась над собственным телом и стала кем-то иным.

Затем ее привычно нашли они.

Текучие, рыщущие фигуры выскальзывали из тумана и снова растворялись в нем. Где-то слышались крики, в воздухе метались тени, то и дело хищно ныряя вниз. Она припала к земле с перепачканным в грязи лицом, попыталась сделать вдох – и тут же закашлялась, случайно втянув в легкие пыль. Прикрыв нос и рот шарфом, она поползла прочь. Мир вокруг словно оцепенел, все звуки умерли. Она попыталась закричать и ощутила на губах привкус его имени – имени, которого не услышала. Слова, которого не знала.

Шлеп, шлеп, шлеп.

Ритмичный звук эхом заметался в груди и голове, сделался громче и требовательней – и туман, таящий крылатую смерть, нехотя рассеялся.

Она уснула слишком близко к очагу.

Опять.

Должно быть, ее лицо и волосы перепачкались в саже, и она совершенно точно надышалась пеплом. Раскаленный за день дом не нуждался в огне, но она не знала, как еще прогнать озноб госпожи. Тлеющие угли умирали дольше, чем Мина. При воспоминании об этом у нее снова заколотилось сердце, а в горле встал ком. Шлепающий звук повторился, стал отчетливее – и наконец покинул ее голову вместе с трепетом тысячи крыльев.

– Саша, открой! Впусти меня.

Саша потерла глаза и поднялась на нетвердых ногах, все еще одурманенная давнишним сном. Усталое тело не слушалось, щеки горели. Она слишком много дней провела у постели хозяйки, пытаясь облегчить страдания старой женщины, прежде чем Мина ускользнула от нее – незаметно, точно сон.

Саша оплакала ее в одиночестве, и ее голос взмыл в ночное небо, оповестив деревню о новой потере. В ответ донеслись несколько стонов, но более ничего. Брат Мины и другие старейшины явились на порог лишь несколько часов назад. Они забрали тело госпожи и оставили Сашу одну.

– Саша, открой!

– Мэв! Ты всю деревню перебудишь.

Саша проковыляла ко входу и непослушными пальцами развязала тесемки. Миниатюрная девушка, смуглая, как большинство уроженцев Квандуна, ворвалась внутрь и тут же заключила ее в объятия.

– Саша, беги! Сейчас! – Мэв задыхалась. – Мина тебя больше не защитит. Они идут сюда. Я слышала! Они напуганы и винят тебя.

– В чем? – У Саши надломился голос. Но она знала ответ.

Мэв тоже его знала, а потому не стала тратить время на лишние слова – просто схватила Сашу за руку и потащила наружу.

– Куда я пойду?

– Куда хочешь. Ты свободна.

– Но мой дом здесь!

– Больше нет. Мина мертва. И ты тоже скоро отправишься за ней, если не поторопишься!

– Я даже толком не одета! – Саша в панике потянулась за покрывалом на голову, которое обычно защищало ее бледную кожу и яркие волосы. Туфли стояли за порогом.

– Времени нет!

А затем Саша тоже их услышала. Почуяла. И мгновенно узнала эту смесь ощущений: чувство потери пополам с облегчением. Ну вот. Она всегда испытывала облегчение, когда ее видения сбывались, – хоть и не знала почему.

Издалека доносились крики и плач, будто деревню атаковали. Но Саша не видела ни мародеров на границах, ищущих брешь в стенах, ни драконов в небе, готовых сломить укрепления Солема. На этот раз враг пришел изнутри.

Серебряный серп луны, плывущий над ними в недосягаемой вышине, превращал ночное путешествие через равнину в сомнительное удовольствие. Над головой не было ни облака – только черный простор, усыпанный осколками звезд. Вокруг, словно ржавые корабли, возвышались охристые утесы; их зазубренные каменные мачты упирались прямо в сияющие небеса. Лошади начали спускаться по извилистой тропе – та должна была привести их к Солему на дальних окраинах Квандуна. Кель Джеруанский, капитан королевской гвардии, бывал здесь лишь однажды, но помнил простые одеяния жителей пустыни, их покрытые головы и тихие шаги.

За последние несколько дней они так и не встретили никаких признаков вольгар – ни гнезд, ни гниющих туш, ни обычного для них смрада или хотя бы случайно оброненного пера. Кель с недоумением вспоминал слухи об опустошении в Солеме, которые настигли их на границе Бин Дара, но в воздухе и правда чувствовалось что-то странное. Верный Луциан то и дело беспокойно всхрапывал и норовил свернуть с тропы, не желая спускаться дальше.

Насколько проще было бы, обладай Кель способностью королевы Ларк повелевать и сокрушать одним словом! Но вместо этого ему и его элитному отряду приходилось вновь и вновь прочесывать провинции королевства – Фири на севере, Бин Дар на западе, Билвик на востоке и обратно к столице, – добивая вольгар самым простым и грязным способом: клинком. Последние два года он провел в седле, разрушая то, что осталось от армии птицелюдей, которые не так давно едва не уничтожили весь Джеру.

Когда до Келя дошли слухи о стаях вольгар в утесах Квандуна, он вновь покинул столицу – как ни странно, благодарный, что для него нашлось занятие. Тирас, его сводный брат и король Джеру, показал себя прекрасным правителем – особенно теперь, когда над ним не довлело проклятие, так долго удерживавшее рядом с ним Келя. Они редко разлучались с тех пор, как Тирас занял место отца – юный, Одаренный и лишенный какой-либо поддержки, кроме незаконнорожденного брата. Но Тирас больше не нуждался в Келе. По крайней мере, не так, как раньше.

Кель не хотел богатств. Не жаждал власти и статуса. Не мечтал о владениях или хотя бы месте, которое мог бы назвать своим. Пускай он был старше брата, он никогда не завидовал Тирасу – законному сыну и наследнику престола. Тот принял груз ответственности с выдержкой и смирением, которых Келю недоставало, и чаще всего он бывал счастлив, созерцая спину ехавшего впереди короля или забывшись в пылу боя. Он всегда знал, кто он. Может, и не гордился этим особо, но знал.

Он был бастардом, внебрачным сыном покойного короля Золтева и служанки по имени Кора, которая одно время согревала постель его величества. Очень недолгое время. Она умерла при родах, и имя Келю дала повитуха: крик младенца напомнил ей клич кельской совы, который та издает перед атакой.

Но человек не определяется только происхождением. Его сущность не сводится к мечу, его размерам или боевым навыкам, и все, что Кель о себе знал, рухнуло и переменилось за один последний год. Ему пришлось принять ту часть себя, которую он прежде отрицал. Он был Одаренным. Одним из них. Одним из тех, кого он так боялся и ненавидел.

Осознание далось нелегко. Он словно всю жизнь боролся с морем, только чтобы обнаружить у себя чешую и жабры и понять, что родом он из морских глубин, а не ставит сети на берегу. Он больше не знал, кто он или в чем заключается его предназначение. А может, знал, но не мог смириться.

Ночью стало холоднее. После восхода солнца их снова оглушит жара: Квандун любил крайности. Нестерпимый зной днем и такой же холод ночью, устремленные ввысь пики и плоские равнины, короткие яростные дожди и следующие за ними периоды засухи, которые подчас длились месяцами. Жители Квандуна были пастухами и собирателями, ткачами и гончарами, но почти ничего не выращивали сами – не могли. Кель опять задумался о гнездовьях вольгар. Обычно они предпочитали топи. Если птицелюдей заметили в деревнях Квандуна, должно быть, они и правда дошли до крайнего отчаяния.

Внезапно с обрыва над ними раздался жуткий вой, и Луциан споткнулся от испуга.

– Стоять! – скомандовал Кель, и его люди немедленно подчинились: руки на эфесах мечей, глаза обшаривают каньон в поисках источника звука.

Наконец тьма шевельнулась, и на отвесной стене справа начали проступать остроконечные фигуры. Солем лежал за ними, но это оказались не деревенские дозорные, а всего лишь волки, чью ночную охоту они потревожили. Стая снова подняла вой, и лошади задрожали.

– Там кто-то есть, капитан, – вдруг заметил один из солдат, вглядываясь в темноту у подножия самой высокой скалы. – Мертвый или раненый. Волки хотят его забрать.

– Если это вольгар, он один, – сказал Джерик. – Волки не посмели бы сунуться к стае.

– Это не вольгар, – возразил Кель, но все-таки спешился и обнажил меч. – Айзек, Петер, Гиббус, оставайтесь с лошадьми. Остальные – за мной.

Отряд крадучись двинулся через кусты и сухую траву. Между бледными скалами действительно что-то было – что-то скрытое изменчивыми тенями. По воздуху прошла темная рябь, словно затрепетало на ветру крыло вольгара, – и Кель застыл, побуждая своих воинов сделать то же самое.

Видимо, тишина пришлась волкам не по вкусу, потому что с обрыва опять раздался одинокий вой, к которому вскоре присоединились голоса собратьев. Однако тени под стеной не шевельнулись, а рябь не прекратилась, и Кель двинулся дальше, не сводя глаз с подрагивающей темноты.

Еще несколько шагов, и луна разоблачила секрет. То, что они сперва приняли за крыло вольгара, было одеянием женщины, которая безжизненно скорчилась под обрывом. Даже во мраке ее волосы полыхали темным огнем – рыжие и обагренные кровью. Она лежала на спине с закрытыми глазами, и овал ее лица был так же бледен и недвижим, как и скалы вокруг. Руки женщины были раскинуты, словно, падая, она пыталась ухватиться за воздух.

Спина ее была странно изогнута, а одна нога подвернута под себя, но платье выглядело целым, и Кель не смог разглядеть на коже следов когтей или зубов. Причиной ее смерти стали не вольгары, а падение с обрыва. Джерик первым подбежал к женщине, упал перед ней на колени и коснулся белого горла с дерзостью, которой в их отряде обычно отличался Кель.

– Она еще теплая, капитан! И сердце бьется.

Темноту всколыхнула дюжина потрясенных вздохов, точно разом зашипел клубок змей. Женщина казалась такой… искалеченной.

– Что вы будете делать? – Джерик поднял взгляд на командира. Хоть он и не задал вопрос напрямую, смысл его был совершенно ясен. Джерик знал, что Кель – Целитель. Они все это знали и испытывали перед капитаном одновременно страх и трепет, с благоговением глядя, как он одним касанием руки воскрешает мертвых. Но Кель исцелял только тех, к кому был привязан, кто служил ему и кому служил он сам. И делал это нечасто. Да, он вылечил нескольких солдат. Своего брата. Королеву. Но он не мог отыскать силу там, где не было… любви. От этой мысли Кель внутренне горько рассмеялся – и только когда воины вокруг неловко заерзали, осознал, что позволил смешку сорваться с губ.

– Ступайте, – велел он коротко. – Возьмите Луциана и остальных лошадей и найдите место, где можно подождать.

Никто не двинулся. Все взгляды были прикованы к изувеченной женщине и лужице крови, чей запах приманил волков на обрыве. Волков, которые только и ждали ухода людей, чтобы забрать причитающуюся им добычу.

– Идите! – рявкнул Кель, опускаясь на колени. Он чувствовал, что тратит время, которого у него не было.

Солдаты наконец отступили – неохотно, точно волки наверху. Хоть они и не могли ослушаться приказа капитана, тот явно не вызывал у них одобрения. Джерик остался, но Кель знал, что он не уйдет.

– Я не смогу это сделать, пока ты смотришь, – сказал Кель резко. – Это слишком… личное.

– Я видел, как вы исцеляли раньше, капитан.

– Да, но это другое. Я ее не знаю. – Кель положил ладони женщине на грудь и тут же ощутил тепло ее сердца – упрямого и жадного до жизни даже несмотря на то, что тело умоляло избавить его от мучений. Он прислушался к ее песне в поисках хотя бы одной чистой ноты, которая направила бы его к ней. К ее духу, ее силе, ее сути.

– А вы представьте, что знаете, – мягко посоветовал Джерик. – Вообразите, как она… пышет жизнью. Бежит. Смеется. Флиртует.

Кель сердито посмотрел на лейтенанта, и тот ответил ему извиняющимся взглядом, будто эти картинки рождались у него в голове сами собой и с такой же легкостью должны были передаться командиру.

– Вообразите, что любите ее, – повторил Джерик.

Кель усмехнулся, показывая, что думает об этих сантиментах, опустил голову и закрыл глаза.

Пальцы на груди женщины сжались, побуждая ее сердце подчиниться, – и в голове само собой всплыло непрошеное видение. Видение женщины, которая ему улыбалась, и в глазах ее не было ни секретов, ни лжи. Женщины с волосами огненными, как у той, что сейчас лежала перед ним, покинутая всеми и умирающая.

Кель распахнул глаза, взглядом приказывая Джерику убраться. Она умирала, а он слушал бормотание рыцаря, который явно слишком долго пробыл без дамы. Бежит, смеется, флиртует. Ну что за чертов придурок.

– Уйди, Джерик. Немедленно.

Если бы тот заупрямился, Кель не постеснялся бы отвесить ему плетей. Похоже, Джерик понял, что терпение командира исчерпало себя, и уныло поплелся прочь. Кель дождался, пока шаги в кустарнике стихнут, и вернул пальцы на тонкие ребра женщины. Ощутив зазубренные края там, где кости разошлись, он повелел им срастись. Он не молился. Создатель сполна отвесил ему и даров, и проклятий, и Кель не собирался просить о большем.

Но женщина сопротивлялась. Ее хрупкое тело было слишком тесно зажато в тисках смерти.

Кель принялся напевать, скорее инстинктивно подлаживая свой тембр к прерывистому вою волков над головой. Через мгновение он ощутил в ладонях знакомое покалывание, и сердце ликующе припустило вскачь. Он приказал своему телу поделиться силой с ее – и расколотые ребра принялись выпрямляться под широкими ладонями, замыкаясь в цельные дуги и возвращаясь на положенные им места в грудной клетке. Однако он по-прежнему не мог уловить ее песню.

– Где ты, женщина? – спросил Кель. – Я слышу твое сердце, слышу ток крови. Спой мне, чтобы я привел тебя обратно.

Он переместил ладони на ее бедра, чувствуя, как они вновь принимают естественную форму, а кости со щелчками возвращаются в суставы. Когда ее позвоночник превратился в длинную прямую линию, Кель перевернул ее на бок и пробежался пальцами по затылку. Тот был мокрым от крови и неестественно мягким, и Кель поспешно сглотнул желчь, удивленный собственной брезгливостью. За минувшие годы он выпустил кишки множеству людей и тварей, но ни разу даже не поморщился.

– У меня плохо с воображением, – прошептал он, поглаживая рыжие волосы. – Я не могу притвориться, будто тебя люблю. Но я вылечу тебя, если ты мне поможешь.

Он сосредоточился, по-прежнему отыскивая ту единственную ноту, которая могла бы спасти ей жизнь. Кель уже был в таком положении однажды, мучительно пытаясь расслышать то, чего никогда не слышал, с трудом представляя, что ищет, но упрямо продолжая искать. В тот раз перед ним лежал Тирас, и его раны были так же страшны, как у этой женщины. Тогда Кель спас брата. Исцелил. Но он любил его.

В животе свернулся холодный ком страха, и жар в ладонях внезапно иссяк. Кель заставил себя вернуться мыслями к Тирасу и снова ощутить эту любовь, уважение, эту бесконечную преданность. Мысли воскресили силу, и жар в руках стал светом.

Кель подался вперед и прошептал в ухо женщины, наполовину напевая, наполовину упрашивая:

– Ты слышишь? Приходи спеть со мной.

Единственными песнями, которые он знал, были солдатские баллады – вульгарные куплеты о задирании юбок и размахивании мечом.

– Приходи, я дам тебе спасенье. Дам тебе спасенье, если ты придешь, – пропел он тихо.

Мелодия была однообразной, стихи никуда не годились, но все же это была песня, и она струилась с его губ сиплой мольбой.

– Приходи, я дам тебе укрытье. Дам тебе укрытье, если ты придешь.

Теперь его губы касались мочки ее уха. Внезапно он ощутил странную дрожь, и вздох, покинув его легкие, приподнял ей волосы. Сердце женщины забилось чаще, словно она и вправду услышала. Кель продолжил напевать, готовый пойти на ложь ради спасения.

– Приходи, чтоб стать моей любовью. Стать моей любовью, если ты придешь.

В следующую секунду он услышал отголосок колокольчика – один-единственный, на грани слышимости, почти воображаемый. Почти сразу же ускользнувший…

И все-таки его оказалось достаточно.

Кель возвысил голос, настраивая тональность, струной вытягивая ее прямиком от мерцающих звезд. Погребальный звон дрогнул и рассыпался ликующим благовестом, чистым и радостным. Он становился все громче и громче, и Кель продолжал напевать, пока чужая нота не начала резонировать у него под кожей, поселилась в черепе, за глазницами и в чреве. Его охватила эйфория, он задрожал от переполняющего его звука и ощущения триумфа, а пальцы все гладили и гладили рыжие волосы, отводя их от запачканных кровью щек, – когда веки женщины дрогнули, и на Келя взглянули глаза столь черные, что в сумраке ночи они казались бездонными. Они затягивали, вбирали в себя, и еще несколько секунд в мире не было ничего, кроме отраженного света и эха между ними двоими.

– Я видела тебя, – прошептала женщина.

Колокольный звон обратился в слова, и Кель отпрянул, выпустив ее волосы. Песня оборвалась. Кель сжал кулаки и тут же ощутил на ладонях ее кровь.

– Я видела тебя, – повторила женщина. – И вот ты здесь. Ты наконец пришел.

В этих словах не было никакого смысла. Кель вылечил тело женщины, но над разумом ее он был не властен.

Немного отодвинувшись, он присел перед ней на корточки.

– Ты… в порядке?

Ему хотелось спросить, цела ли она – исцелена ли, – но он опасался привлекать излишнее внимание к тому, что сделал. Людей обычно пугал его дар. Да что там, он пугал его самого. Женщина начала осторожно приподниматься, и Кель с готовностью протянул руку, чтобы ей помочь. Она не приняла ладонь, но помедлила, молчаливо прислушиваясь к собственному телу. Кель понял, что если он сейчас же не встанет, то уже не разогнется. Он столько времени провел на коленях, и мышцы задеревенели, а бедра нещадно ныли. Голова была пустой и легкой, она словно была отделена от остального тела и парила над ним невесомым облаком, в котором, затуманенные усталостью, вяло перекатывались мысли.

У Келя задрожали пальцы, и он заставил себя выпрямить сведенные судорогой ноги. После исцеления обычно он чувствовал себя обескровленным, испитым до дна, и он не хотел, чтобы кто-то из его людей – или эта женщина, глядевшая на него пустыми глазами, – узнали, какой ценой дается ему чудо. Им не полагалось знать. Подобные секреты примечаются, записываются и потом становятся звонкой монетой в мире враждующих родов и подковерных интриг. Его не любили, как его брата, он не вдохновлял людей на такую же преданность. Но его боялись, как покойного отца, и это его более чем устраивало. Женщина тоже поднялась, даже не посмотрев на кровь, по-прежнему обагрявшую то место, где она лежала. Она оказалась выше, чем Кель ожидал, стройная и длинноногая, так что ему не пришлось выворачивать шею, чтобы заглянуть ей в лицо. Взлохмаченные рыжие волосы были распущены и струились прядями до самых бедер. Тонкое платье, больше напоминавшее ночную сорочку, прилипло к коже там, где его покрывали пятна крови. При этом на ногах у нее были короткие кожаные сапожки, традиционные для жителей пустыни, – словно она покидала дом в спешке и предпочла скорее обуться, чем одеться.

– Как тебя зовут? – спросил Кель.

Она поколебалась, и он заранее приготовился услышать ложь. Лгущие женщины были для него не в новинку, и он не видел причин доверять именно этой.

– Меня называют Саша, – ответила она неохотно, и брови Келя взметнулись в удивлении.

В его краях это с трудом могло сойти за имя. Скорее уж за приказ корове или лошади пошевеливаться – вместе с ударом хворостиной или шлепком по заду. Он сам по нескольку раз в день шипел своему Луниану нечто подобное и теперь задумался, кто мог одарить бедную женщину такой кличкой.

– И где твой дом, Саша? – продолжил Кель, невольно поморщившись на последнем слове.

Она обернулась к скалам, которые маячили над ними в лунном свете – отвесные стены и хищно оскаленные зубцы.

– Я живу в Солеме, но он никогда не был мне домом.

В этом простом признании прозвучала искренняя скорбь, но Кель запретил себе сочувствовать незнакомке. Он не хотел вникать в ее беды. Он уже сделал для этой женщины все, что мог, а душевную боль его руки не исцеляли. Больше она ничего не сказала – просто продолжила вглядываться в скалы, словно ее жизнь действительно закончилась на этом самом месте и теперь она не знала, что будет дальше.

Наконец женщина сделала несколько шагов к обрыву, и Кель отступил в сторону, не спуская с нее глаз. В полудюжине метров у них над головами, зацепившись за торчавший из трещины куст, трепетала на ветру белая тряпка. Женщина – Саша – подошла к отвесной скале и решительно полезла наверх. Она успела вскарабкаться на добрый метр, прежде чем Кель очнулся и сообразил, что она намерена проползти по скале весь путь до куста.

– А ну слезай. Я не стану лечить тебя дважды.

Женщина на мгновение склонила голову, будто признавая его правоту, но не остановилась – только спешно преодолела оставшиеся метры и принялась выпутывать из ветвей светлую ткань, при этом цепляясь за стену лишь одной рукой и носками сапожек.

– Это мое, – объяснила она, слегка запыхавшись, когда предстала перед Келем вновь.

Затем аккуратно обернула тряпку вокруг пропитанных кровью волос и завязала концы на поясе. Женщина выглядела совершенно спокойной и собранной, и ее безмятежность заставила Келя насторожиться. Да, он исцелил ее тело, но физическое лечение не должно было затронуть память или изменить прошлый опыт. Она упала с обрыва, металась между жизнью и смертью, однако даже не подумала заплакать или задрожать. Ни вопросов, ни попыток понять или объяснить, что с ней произошло.

– Здесь есть поток в расщелине между скалами, – вдруг сказала женщина. – Я отведу к нему тебя и твоих людей.

– Откуда ты знаешь, что я не один? – удивился Кель.

– Я видела тебя, – повторила она слова, которые произнесла, едва открыв глаза, и Кель снова ощутил холодок в животе. Когда они ее нашли, она была без сознания.

Он пронзительно свистнул, давая сигнал отряду, и замер в ожидании, по-прежнему не отводя взгляд от этой странной женщины. Из темноты один за другим показались Джерик и остальные солдаты. При виде Саши они спотыкались и разражались бранью, один даже выронил копье.

– Эта женщина знает, где вода, – объявил Кель. – Заночуем здесь. Соберите всех и приведите моего коня.

– А Солем? – спросил Джерик. Он пришел в себя быстрее других, словно никогда и не сомневался в способностях капитана.

Услышав название деревни, женщина дернулась, будто ее хлестнули кнутом.

– Завтра, – ответил Кель, встретившись с ней глазами. – Мы поедем туда завтра, при свете дня.

Ночью Саша устроилась неподалеку от Келя, завернувшись в его плащ и подложив под голову отвоеванную у куста тряпку. Теперь Кель видел, что на самом деле та бледно-голубая, местами совершенно выбеленная солнцем. Когда он засыпал, Саша все еще сидела у огня, а ее простое синее платье сушилось рядом на земле. Затем она, видимо, отыскала его в темноте и легла сбоку – ближе к ногам, чем к лицу, но так, что он непременно споткнулся бы, случись ему подняться до рассвета. Кель не знал, как относиться к такой близости, и в итоге решил придерживаться очевидного: если он ее исцелил, она представляет для него ценность. А если она представляет для него ценность, рядом с ним ей будет безопаснее, чем где-либо еще.

В редеющих сумерках у Саши обнаружились медные веснушки – крохотные отражения пламенных волос. Там, где платье пропитала кровь, еще виднелись темные пятна, но сама она была сравнительно чистой. Избавленные от засохшей корки волосы так и сияли в солнечных лучах, которые наползали на равнину с востока и затем сталкивались с каменными стенами. Саша оказалась права насчет воды: бьющий из расщелины поток собирался в небольшое озерцо между двумя иззубренными скалами. Узкий каньон располагался всего в нескольких минутах ходьбы от того места, где они ее нашли. Саша дождалась, пока мужчины наполнят животы и фляги, опустилась на колени на берегу и как следует отмыла спутанные волосы и запачканную копотью кожу. Отстирать кровь с платья было труднее, так что Кель одолжил ей свой плащ и кусок мыла и вернулся к отряду, оставив для Саши местечко рядом с солдатами.

В глубине души он надеялся, что после этого она исчезнет, вернется в ту жизнь, которой едва не лишилась. Но чуда не произошло. Когда она пришла с озерца – закутанная в его плащ, с мокрым платьем и волосами, с которых капало, – Кель предложил ей еду и место в кругу. Айзек – солдат, обладающий даром извлекать огонь, – развел пламя, и некоторое время Саша молча жалась к костру, положив голову на колени. Остальные воины держались поодаль – недавнее воскрешение из мертвых явно вызывало у них смешанные чувства, – но косились на женщину так же часто, как и на командира.

В этих взглядах читались трепет, благоговение и немалый страх. Они знали, что он сделал, но до сих пор не могли в это поверить. Конечно, им случалось видеть, как он закрывал зияющие раны или сращивал кости, но также они видели и солдат, умерших у него на руках – ушедших прежде, чем он успел помочь, так что ему оставалось лишь отослать их останки семьям или захоронить на поле брани. Все эти люди участвовали в битве за Джеру, но очень немногие стали свидетелями его исключительной роли в ней. Все, что они знали, – еще недавно эта женщина лежала окровавленная и бездыханная, а теперь сидела рядом с ними, живая и совершенно невредимая.

Это благоговение заставляло Келя сжимать зубы и рявкать на каждого, кто пялился на него слишком долго. В голове перекатывалась тупая боль, костяшки пальцев онемели – так сильно он стискивал кулаки, пытаясь обуздать рвущийся наружу гнев. Он что-то съел – не чувствуя вкуса, просто для того, чтобы восполнить силы и запасы самообладания. Ни то ни другое не удалось, поэтому сразу после ужина он сбежал от костра и назойливого внимания солдат, еще и нарычав на Джерика, когда тот попытался за ним увязаться.

– Проследи, чтобы этой женщине дали все, что ей нужно, и не дали ничего лишнего. И оставь меня в покое.

– Слушаюсь, капитан, – кивнул Джерик и в кои-то веки убрался без возражений.

Кель бросил свою подстилку на землю, упал на нее, даже не сняв сапог, и немедленно провалился в сон – глубокий и темный, как глаза Саши.

Но вот наступило утро, и он смотрел на нее, гадая, окажутся ли ее глаза при свете дня такими темными, как ему запомнилось. Когда она их распахнула – резко, будто привыкла к кошмарам, – он увидел, что память его не подвела. Черный зрачок совершенно сливался с радужкой, и это вызывало у Келя странную тревогу. Он уже встречал людей с такой кожей – бледной, испещренной крапинками, точно воробьиное яйцо, – но никогда в сочетании с настолько черными глазами.

Саша потянулась и слегка поежилась, избавляясь от остатков сна. В следующую секунду она заметила, что Кель на нее смотрит – вернее, пялится, – и это его смутило. Он не привык испытывать неловкость – особенно в присутствии людей, которые ничего для него не значили, – а потому спешно встал, смахнул пыль с одежды и туго скатал лежанку, перевязав ее бечевой. Не прошло и секунды, как Саша тоже поднялась, встряхнула его плащ и протянула обратно владельцу. Кель забрал его без лишних слов. Солнце уже накаляло землю, обещая через считаные часы превратить равнину в пекло. Кель краем глаза наблюдал, как Саша обернула свою голубую тряпицу вокруг головы, словно капюшон, а длинные концы перекрестила под грудью и завязала на талии, чтобы не сдуло ветром.

– В Солеме царит болезнь, – пробормотала она, поразив его еще больше: голос ее, хрипловатый после сна, прозвучал неожиданно мягко. – В Солеме царит болезнь, а ты Целитель.

– Что за болезнь? – спросил он.

– Лихорадка. Бред. У самых юных и самых старых выпадают волосы. Дети не растут. Некоторых поражает уродство.

– Ты поэтому упала? Ты была больна?

– Нет, – покачала головой Саша, и Кель вдруг понял, что не знает, на какой вопрос она ответила. – Я не была больна, но моя хозяйка была.

– Твоя хозяйка?

– Я была… рабыней.

– Почему ты была рабыней?

Саша нахмурилась, и ее брови слегка изогнулись. Кель хотел узнать обстоятельства ее пленения, но она, похоже, его не поняла.

– А почему ты Целитель? – парировала она, словно целительство и рабство стояли для нее в одном ряду.

Кель фыркнул, задетый этим сравнением, но дальнейших объяснений так и не последовало. Вместо этого Саша кротко сложила руки и сделала пару неуверенных шагов в его сторону. Затем без предупреждения опустилась на колени, потупив глаза, и коснулась лбом земли всего в нескольких сантиметрах от его сапог. Волосы выбились из-под платка, окутав ее.

– Моя хозяйка мертва. Ты исцелил меня. Теперь я принадлежу тебе.

Кель схватил ее за тонкие запястья, рывком поставил на ноги и твердо покачал головой:

– Нет. Ничего подобного. Я исцелил тебя по собственной воле и не хочу платы.

– Я останусь с тобой.

– Нет! Не останешься.

Возглас Келя прозвучал не только грубо, но и чересчур громко, и он с недовольством заметил, что они привлекли внимание проснувшихся солдат. Один подавил смешок, и Кель метнул в него гневный взгляд. Мужчины тут же засуетились, торопясь заняться своими ботинками и лежанками.

Саша опустила голову, и ее лицо скрылось в капюшоне. Кель перевел дух, уверенный, что недоразумение разрешилось, и шагнул в сторону.

Она шагнула следом.

Вдвоем они вскарабкались к потоку между скалами. Саша бесшумно ступала по пятам – достаточно далеко, чтобы не вре́заться в Келя, если бы он неожиданно остановился, но достаточно близко, чтобы заставлять его кипеть от негодования. Его мочевой пузырь был полон, а вот терпение почти истощилось. Он отчаянно нуждался в уединении. Словно поняв это, Саша внезапно отстала, задержавшись за каменным выступом, – и он наконец улучил минуту покоя, прежде чем она вновь присоединилась к нему у водопада.

Кель почистил зубы, сполоснул лицо, руки и шею и ножом соскоблил щетину с щек, огрызнувшись на Сашу, когда та предложила помочь. Затем он протянул ей мыло и свой зубной порошок. Женщина смиренно поблагодарила его, быстро закончила с умыванием и, собрав волосы в длинную косу, опять укрыла голову платком.

– Ты поедешь в Солем? – спросила она, когда они возвращались к отряду и лошадям.

– За этим мы здесь.

– Вы приехали… ради Солема? Вы же гвардия короля. Я думала, гвардия преследует Одаренных.

– Сам король – Одаренный. – «Не говоря уж о брате короля», – подумал он про себя. – И я преследую вольгар.

– Птицелюдей? – В голосе Саши прорезалось удивление. – Но здесь нет вольгар.

– Совсем? – Кель остановился и недоверчиво на нее посмотрел. – До нас дошли слухи, что Солем вымирает.

– Солем вымирает только из-за болезни, – горько ответила она.

Кель застонал. За что боги наказали его этим даром? Он хотел убивать птицелюдей, а не играть в няньку. Если Солем охвачен недугом, он подвергает своих людей риску. Заразившись, они лишь разнесут болезнь в другие части королевства, другие земли Джеру. Он не умел воскрешать мертвых и не смог бы вылечить целую деревню. От этой мысли у него стиснуло грудь, а колени предательски ослабли.

– Ты не сможешь вылечить всех, – тихо сказала Саша, будто подслушав его мысли. – Но ты можешь вылечить некоторых.

Он сомневался, что сумеет вылечить хоть одного.

– Я не поведу своих людей в зараженную деревню.

Саша нерешительно кивнула, однако не опустила взгляда.

– Я… понимаю… но я не думаю, что они заболеют.

– Почему?

– Потому что болезнь передается не через воздух.

Кель уперся ладонями в бедра, испытывая страстное желание немедленно оседлать коня и уехать прочь, но чувство вины заставило его слушать дальше.

– Я думаю, что болезнь передается с водой, которую солемцы набирают из восточной реки. Если твои люди наполнят фляги здесь и не станут притрагиваться к воде в деревне, с ними все будет хорошо. Некоторые сопротивляются болезни. Сильных и зрелых она поражает реже… А может, просто развивается в них медленнее. Но многие в деревне серьезно больны.

– И если я их исцелю, они заболеют снова, – догадался Кель. – Потому что для жизни им нужна вода, а этого ручейка не хватит для нужд целой деревни. – Он указал в сторону потока – тонкой упругой струйки, которая собиралась в маленькое озерцо, прежде чем продолжить свой путь между камней.

– Если ты исцелишь достаточно человек, возможно, они сумеют уйти отсюда.

Кель выругался и со злостью запустил пальцы в волосы, которые отросли у него до плеч. Мысль о тысяче беженцев, плетущихся в столицу позади его отряда, заставила его с силой прижать кулаки к глазам, будто это могло выжечь из воображения гнетущую картинку.

– Почему они до сих пор не ушли? В деревнях к северу болезни нет. А мы проехали каждую из них между Бин Даром и этим местом.

– Люди не верят мне, – тихо ответила Саша. – Не верят, что болезнь передается с водой. Мне нужно убедить их, но я не могу вернуться в Солем одна.

– Почему?

– Они меня вышвырнули.

– Они тебя… вышвырнули, – угрюмо повторил Кель.

– Со скалы, – объяснила Саша.

– Они сбросили тебя со скалы?! – Голос Келя задрожал от гнева, хотя направлен он был не на женщину. Пожалуй, у него и правда появились причины навестить Солем – пусть даже рискуя подхватить заразу. – Почему?

– Я видела это. Видела, как они пьют воду. И заболевают. Тогда я предупредила старейшин.

Ночные слова Саши неожиданно обрели смысл.

– Ты видела это?

– Я вижу многие вещи.

– Ты Одаренная? – тихо спросил Кель.

– Я не могу исцелять. – Саша помотала головой, словно лишь такой дар представлял истинную ценность.

Это был не ответ, и Кель скрипнул зубами.

– Ты Одаренная? – повторил он настойчивее.

– Я не могу исцелять… но иногда могу спасать, – признала Саша. – Я заметила, что, если умалчиваю о своих видениях, они всегда сбываются. Порой они сбываются, даже если я не молчу, и тогда мне удается лишь подготовиться самой. Но было несколько раз, когда у меня получалось… оттолкнуть людей с пути бури.

– Но ты не смогла избежать падения со скалы?

– Нет, – прошептала Саша, и ее глаза блеснули – настоящие черные колодцы, подсвеченные слезами. Она быстро заморгала, и ее взгляд внезапно сделался отстраненным. Вскинув подбородок, она подставила солнцу мокрые щеки, а ветру позволила поиграть с прядями выбившихся из-под покрывала волос. Затем на ее лице быстро сменилось несколько выражений, прежде чем оно вновь разгладилось, а взгляд заострился на Келе. – Они знают, что ты здесь.

– Кто? – удивился Кель. Его все еще преследовало воспоминание о ее искалеченном теле на скалах, сбивала с толку перемена выражений лица и чертовски отвлекали эти рыжие волосы.

– Старейшины Солема. Они идут сюда, чтобы с вами торговаться.

– Но мы солдаты. Не коробейники. У нас нет ничего, кроме оружия и лошадей, а те не продаются.

– Не торговать. Торговаться. – Саша покачала головой и заговорила медленнее, будто силясь объяснить то, что и сама не до конца понимала. – Они идут… с подношениями. Наверное, дозорные сообщили о вашем прибытии.

– Зачем они несут дары?

– Я вижу не все. – Саша вновь покачала головой. – Намерения людей особенно сложны. Возможно, они прослышали, что вы – гвардия короля, и хотят заслужить ваше расположение. А может, боятся, что вы прознали о болезни и решите воспользоваться их уязвимостью.

По воздуху разнесся свист – сигнал капитану и подтверждение Сашиных слов. Прекратив расспросы, Кель поспешил к подножию холма, где они оставили лошадей. Саша немного отстала, стараясь держаться позади солдат – те вовсю суетились в ожидании гостей. Кель оседлал Луциана: пусть даже угрозы не было, ему хотелось сразу обозначить расстановку сил. Невдалеке уже петляли по гористому склону шестеро мужчин – не на конях, а на больших неповоротливых верблюдах; уздечки были пущены поверх их огромных ноздрей. На старейшинах были светлые робы и такие же, как у Саши, платки, прикрывавшие головы от солнца. Спустившись, они остановились у широкой пропасти, которая по-прежнему отделяла их от Келя и его отряда.

– Я Кель Джеру. – Он возвысил голос, чтобы его услышали на той стороне. – Капитан королевской гвардии. Мы преследуем вольгар. Мы здесь только по службе, а не для того, чтобы карать… или что-либо собирать.

Были времена, когда королевская гвардия сопровождала сборщиков налогов. Хвала богам, те дни канули в прошлое. Провинции исправно снабжали столицу деньгами, которые шли на поддержку войска и защиту всего королевства. Теперь их сбором занимались сами лорды.

– Мы слышали о тебе, Кель Джеру, – ответил мужчина в центре, с лицом тонким и темным, словно деревья в лесу Дру. – Ты брат короля.

Кель не отрицал этого родства, но и не видел причин им гордиться. В крови, связывавшей его с королем, не было ничего славного. К тому же он не почитал известность за благо. Его прошлое не было кристально чистым, а потому он промолчал, ожидая дальнейших слов старейшины.

– Мы приветствуем тебя и твоих людей. Меня зовут Сайд. Мы принесли дары для его величества и просим заверить его в нашем почтении, когда вы вернетесь в столицу.

Истинные стремления мужчины были завуалированы, но от Келя не укрылась их суть. Старейшины выехали им навстречу, предвосхищая их путь. Они бы предпочли, чтобы королевская гвардия двинулась дальше другой дорогой, никогда не заезжая в Солем.

Это была ошибка. Кель ненавидел, когда ему указывали, что делать.

– Это очень любезно, Сайд. Но нам не нужны дары – лишь немного еды, ванна и день отдыха. Нашим лошадям тоже пора подкрепиться и передохнуть. После этого мы продолжим путь. Ваша деревня сможет нас принять? – Кель говорил мягко, но не спускал глаз со старейшин, внимательно наблюдая за их реакцией. Пока что все сказанное Сашей сбывалось.

Бородач явно напрягся, и его спутники заерзали в седлах, обмениваясь тяжелыми взглядами.

– В нашей деревне… не все ладно, – наконец уклончиво ответил Сайд. – Некоторые жители больны. Вы поступите мудро, если проедете мимо.

– Наш капитан – умелый Целитель, – вмешался Джерик. – Прошлой ночью он вылечил одну из ваших женщин. Она упала с обрыва и чуть не погибла. Возможно, он сумеет принести мир и вашей деревне?

В голосе Джерика звучала искренняя озабоченность, и фальшь смогли бы распознать очень немногие. Разумеется, Кель заткнул бы его – и довольно жестко, – если бы это не служило его целям. Очевидно, прошлой ночью Саша успела пересказать Джерику кое-что из своих злоключений.

– Саша! – позвал Кель женщину, которая по-прежнему пряталась за спинами солдат. – Подойди сюда. Покажи им, что ты в порядке. Наверное, они волнуются, что ты вчера не вернулась домой. В этих скалах полно волков.

Кель, не оборачиваясь, почувствовал, как расступаются мужчины. Затем он услышал, как Саша вышла вперед, – ее появление, точно в зеркале, отразилось на лицах старейшин.

Один из шестерых – седовласый мужчина с дряблыми щеками, опущенными к земле глазами и скорбным видом – судорожно втянул воздух при виде Саши. Грудь под бледно-желтой робой заколыхалась, руки крепче сжали поводья. Верблюд почувствовал напряжение хозяина и покорно подался назад. Старик хотел удрать, и не он один.

– Она ведьма! – каркнул старейшина. – Она жила с нами три лета, но принесла только зло. Пожары и наводнения. Мор и чуму. Мы преследовали ее с копьями, но она от нас ускользнула.

Кель смерил его мрачным взглядом. Перед глазами до сих пор стояло изувеченное женское тело – окровавленное, почти мертвое. Она не ускользнула. Если бы она ускользнула, Келю не пришлось бы сращивать ей кости и умолять дух воссоединиться с плотью.

– Преследовать Одаренных – против законов Джеру, – отрезал он.

– Она навела порчу на наших людей. И на твоих наведет тоже. Все ваши лошади подохнут, а ваши кости усеют равнины Квандуна. Сейчас она сидит в вашем кругу, а потом вы будете страдать так же, как мы!

Глаза Сайда так и шныряли между Келем и Сашей, которая стояла перед старейшинами, необъяснимым образом живая и здоровая. Она ничего не сказала в свою защиту – даже не попыталась с ними заговорить, – и Кель последовал ее примеру. Он знал, что мало какие слова способны переменить чужое мнение. Особенно мнение людей, которые были настолько убеждены в виновности этой женщины, что сбросили ее со скалы. Потому он решил вручить их судьбу в ее руки. Тирас на его месте поступил бы так же.

– Что нам делать, женщина? Заслуживают ли люди Солема исцеления? – спросил Кель, положив руку на меч и не сводя глаз с мужчин, которые жаждали его ухода.

Так тому и быть. Он хотел уйти. Развернуться и оставить эту деревню на растерзание недугу.

– Все люди заслуживают исцеления, – немедленно ответила Саша твердым голосом, и у Келя сжалось сердце.

Мужчина справа – тот, что с отвисшими щеками, – отступил еще дальше.

Глава старейшин поднял трясущийся палец и ткнул им в Сашу.

– Тебе в Солеме не рады, – прошипел он.

– Подготовь своих людей, Сайд, – велел Кель, не обратив на этот жест никакого внимания. – Мы едем в деревню.

Он взмахом руки отпустил старейшин, и солдаты тут же сомкнули вокруг него ряды. Опущенные копья непрозрачно намекали, что споры и продолжение беседы нежелательны. Кель молча смотрел, как старейшины разворачиваются, пришпоривают своих верблюдов и возвращаются в деревню – с отвергнутыми дарами и оправдавшимися страхами.

– Джерик, возьми дюжину людей и отправляйся следом. Убедись, что старики не задумали никаких козней. Я поеду сразу за вами. И еще…

– Да, капитан?

– Не смей говорить за меня. Никогда. Я сам выбираю, кого лечить. Ты чересчур вольно распоряжаешься своим знанием. Сделаешь так еще раз – вернешься в столицу.

– Слушаюсь, сэр. – Джерик приподнял плечи, словно защищаясь, но Кель еще не закончил.

– Не пейте воды в Солеме. Только ту, что привезете с собой. И ждите моего прибытия.

Брови Джерика взметнулись в удивлении, но он молча кивнул и принялся выкрикивать приказы солдатам, которые уже окружили его на своих конях.

Когда Джерик и первая группа людей отбыли, Кель велел остальным наполнить фляги из ручья, свернуть лагерь и приготовить лошадей. Солдаты бросились выполнять распоряжения, и Кель, спешившись, подошел к притихшей Саше. Она даже на него не посмотрела. Пустой взгляд черных глаз был прикован к холму, за которым скрылись старейшины.

– Тебе не обязательно ехать в Солем. Я просто хочу посмотреть, что там творится, и оценить риск. Потом мы с отрядом двинемся дальше. У меня нет никакого желания оставаться в Квандуне. Я сражаюсь с чудовищами… а не со скудоумием.

– Я не навлекаю несчастья, – прошептала Саша, будто вовсе его не услышала. – Не приношу чуму или пожары. Не вызываю страдания. Но порой я слышу, когда беда стучится в дверь.

Кель поморщился, однако не стал ее перебивать.

– Я просто пыталась предупредить. Но предупреждения, которым не вняли, зачастую оборачиваются… трагедией. А меня легко обвинить. У моей хозяйки, Мины, был брат Байрон – один из уважаемых в деревне старейшин. Мина рассказала ему о моих видениях, он передал их другим старейшинам, и они сочли меня причиной тех несчастий, которые я вижу. Потом Мина заболела, и, когда Байрон пришел ее навестить, я рассказала ему… про воду.

– Он тебе поверил?

– Мне показалось, что да. Он переговорил со старейшинами, но они так и не предупредили людей. Возможно, он поверил мне, но они не поверили ему.

– И он не попытался остановить сельчан прошлой ночью?

– Нет. Может, он не знал. Но он был сегодня среди послов, хотя и не говорил.

Саши сглотнула, словно пытаясь проглотить обиду от предательства, – и Кель догадался, что «уважаемый» Байрон был тем самым стариком с обвисшей кожей и трясущимися руками.

– Я не вижу все. Не вижу большую часть грядущего. И мне редко являются хорошие видения. Я вижу боль. Страх. Смерть. Ярость. Может, из-за того, что любовь не такая… темная, ее труднее разглядеть. А плохие события оставляют за собой след. Знаки. Рябь на времени.

– Рябь?

– Вроде кругов на воде. Ты бросаешь камушек в пруд, и от него во все стороны расходятся волны. Я стою на берегу, но они все равно до меня докатываются, как бы далеко во времени и пространстве я ни находилась. Я это не контролирую. И большую часть времени не могу ничего изменить. Только смотреть и предупреждать людей о том, что надвигается. Иногда рябь так и остается… рябью, а иногда превращается в огромную волну. Иногда мы можем подхватить ее и оседлать, а иногда успеваем поднырнуть под водоворот. Иногда брызги задевают мои ноги, а иногда я лишь наблюдаю со стороны. Но волны все равно приходят, их нельзя остановить.

– И ты видела меня?

– Да. Бессчетное множество раз. Я видела тебя и видела смерть.

– Свою? – уточнил Кель. Эта женщина видела его, видела смерть – и все-таки его не боялась.

– Да. И нет. Я видела то, что уже произошло. Чувствовала гнев односельчан. Видела свой страх… и падение. Я знала, что упаду.

– И ты хочешь, чтобы я помог этим людям?

– Некоторым, – прошептала Саша и попыталась улыбнуться. – Может, не всем.

– Они не перестанут тебя ненавидеть, – ответил Кель мрачно.

– Некоторые. Может, не все, – повторила она, кивнув. – Но не попросить тебя помочь им… зная, что ты на это способен, – все равно что знать о зараженной воде и никому не сказать. Дело не во мне. Дело в ответственности. Одаренные одарены не ради себя, а ради всего человечества.

Кель мысленно застонал, чувствуя, как сбываются его самые худшие предчувствия. Эта рабыня, рыжеволосый образец милосердия и долготерпения, принесет ему погибель, и падение будет отнюдь не быстрым.

Она следовала за ними быстрым шагом, даже пешком не отставая от конных воинов, и в Солем они тоже вошли вместе. Деревня представляла собой скопление глиняных и каменных построек, которые стояли прямо на грязи, тесно смыкаясь боками, а задними стенами прижимаясь к отвесным скалам. Квандун был пустыней, расцвеченной редкими богатыми оазисами, и Солем, примостившийся на голом каменном возвышении, к числу этих оазисов точно не относился.

Кель замедлился и приказал своим людям окружить Сашу, заслоняя ее от взглядов тех, кто мог желать ей вреда. Они были здесь именно из-за нее. Не хватало только, чтобы местные воспользовались возможностью и учинили самосуд.

Пока кони ступали по главной улице – единственной дороге, которая была в этом месте шире горной тропы, – сельчане следили за ними с обочин и порогов своих домов, даже не пытаясь скрыть настороженности и враждебности. Некоторые осмелились увязаться за солдатами, влекомые не столько страхом, сколько любопытством, и к тому времени, когда отряд прибыл на место, за ним собралась немалая толпа.

Джерик с первой группой воинов и старейшины Солема ожидали их у большого здания. Вывеска на нем уверяла, что это постоялый двор. Кель сомневался, что дорога через деревню привлекала много путешественников, но кое-кто, похоже, сюда все-таки добирался. Трехэтажное здание выглядело как прямоугольная коробка с рядами идеально квадратных окон и плоской крышей, на которой хозяева разбили нечто наподобие сада. Выглядывавшие сверху деревья и кусты создавали впечатление, будто дом оброс волосами. По обеим сторонам улицы тянулись однообразные глиняные строения: кузница, церковь, конюшня, таверна и аптека. Аптека была среди них самой большой, и Кель подумал, что в последние месяцы ее владелец должен был озолотиться, продавая односельчанам травы и снадобья.

– Мы начали готовить пир, – сказал Сайд, возвысив голос. Его односельчане, напротив, притихли; воздух едва не звенел от их негодования. – Можете оставить лошадей в конюшне. – Он указал на здание через дорогу. – Вы наши гости. Наши женщины приготовят ванны для ваших людей, но понадобится время, чтобы разместить всех.

– Я решил, что нам не нужно ни мытье, ни еда. Поговаривают, что вода здесь нечиста, – ответил Кель, стараясь, чтобы его слова достигли самых отдаленных уголков толпы. Над ней тут же прокатился ропот. – Поэтому ваши люди и болеют, – твердо закончил Кель.

– Может, ты и капитан королевской гвардии, но ты ничего не знаешь о Солеме, – возразил Сайд.

Кель пожал плечами.

– Мне нет дела, веришь ты мне или нет. Мы не задержимся в Солеме. И не станем пить здешнюю воду.

Будь его воля, они бы даже с коней не спустились.

– Эта женщина лжет, – прошипел старейшина, обличительно наставив палец на Сашу, и Кель вновь пожал плечами, хотя его равнодушию недоставало искренности.

– Зачем бы ей это делать?

– Чтобы запугать людей!

– До такой степени, чтобы они ее убили? – фыркнул Кель, и толпу снова всколыхнул ропот, на сей раз виноватый.

– Она очевидно здорова, – встрял другой старейшина. – Она лжет и тебе. Это она навлекла на деревню мор.

Селяне начали сужать кольцо вокруг отряда, движимые не то гневом, не то простым любопытством, – Кель не мог разобрать, – и лошади, почуяв исходящее от них напряжение, принялись тревожно переступать с ноги на ногу. Солдаты были вооружены, отважны и защищены именем короля, сам брат короля был их предводителем – и все же Кель знал, что, если старейшины Солема достаточно распалят толпу, солдат попросту задавят числом.

Кто-то бросил камень, затем еще один и еще. Вскоре булыжники посыпались дождем. Они то и дело задевали лошадей и случайных солдат, но их настоящей целью была женщина, которую толпа считала причиной всех своих бедствий. Саша вскрикнула от боли, и Кель вытащил меч. Его люди, следуя примеру командира, тоже обнажили клинки.

– Одаренные защищены короной! Они пользуются теми же правами и подчиняются тем же законам, что и прочие граждане Джеру Тот, кто забьет их камнями, будет забит камнями. Тот, кто причинит им вред, понесет равное наказание. Тот, кто изгонит Одаренного без причины, разделит его судьбу.

Люди начали пятиться, и воины поспешили расширить круг. Обнаженные мечи не давали повода усомниться в их намерениях. Некоторые селяне пустились бежать, другие закрывали лица, и только старейшины разразились дикими криками, требуя у солдат немедленно покинуть деревню.

Кель почувствовал, как кто-то тянет его за штанину, и, опустив голову, встретился с испуганным взглядом Саши. Ее платок сбился, волосы в беспорядке рассыпались по плечам.

– Они страдают. Ты им поможешь?

– Должна же быть справедливость, – скептически откликнулся Кель, глядя в ее бездонные глаза.

– Но справедливость есть! Ты был ко мне справедлив. Ты спас меня. А теперь спасешь их.

– Ну хватит!

– Ты Целитель, а не палач.

– Я и то и другое! – прорычал Кель. Гнев, который вызвала в нем Саша этими словами, мог сравниться лишь с ненавистью к тому, что с ней сделали.

– Так не бывает, – возразила она мягко. На щеке ее уже наливался синяк, из ссадины сочилась тонкая струйка крови.

Келя снова захлестнула ярость – такая огромная, что едва не проломила грудь и колоколом отозвалась в висках. Он прижал пальцы к ране, стирая алые капли, и через мгновение отвел руку от гладкой и совершенно невредимой кожи.

– Кель Джеру – Целитель! – выкрикнула Саша, не сводя с него просящих глаз. Толпа зароптала пуще прежнего. – Он вылечил меня и может вылечить ваших больных. Приведите их к нему, и увидите сами.

Ропот мгновенно стих, все как один затаили дыхание. Никто не проронил ни слова, но накрывшая улицу тишина ясно выдавала изумление и готовность толпы поверить Саше. Люди Келя даже не шелохнулись, по-прежнему держа мечи наголо и ожидая его приказа. Сельчане тоже замерли, оглушенные подаренной им надеждой. Саша продолжала цепляться за штанину Келя. Глаза ее были полны мольбы – и призывали покориться ее воле. Кель обвел взглядом настороженные лица жителей Солема, их затаенную надежду, открытое презрение их вождей… И покорился.

– Если они хотят исцелиться, пусть приходят. Но только невинные. Я не стану лечить их. – И он указал острием клинка на старейшин, вынося приговор. – Я не лечу человеческие сердца.

Едва произнеся эти слова, он почувствовал, как на него тяжелым грузом легло чувство вины.

Саша кивнула и, отпустив его ногу, принялась пробираться через толпу, которая всего несколько минут назад пыталась забросать ее камнями. Люди покорно расступались перед ней.

Кель не знал, куда она идет и что задумала, но молча пустил коня следом. Солдаты устремились за командиром, и так они и двинулись по улице – отряд королевской гвардии, ведомый девчонкой-рабыней. Проход в толпе ширился, камни были позабыты, а все взгляды прикованы к ним.

Кель задумался, придет ли хоть кто-нибудь, решится ли кто-то доверить ему свою жизнь. Было время, когда он ни за что не пошел бы к Целителю. По крайней мере, не ради себя. Но, возможно, ради Тираса. Для брата он сделал бы что угодно. Даже выставил бы себя на посмешище и отдался на растерзание неверующим. Ухватился бы за любую возможность и не побоялся разочарований, которые неизбежно приносит ложная надежда. Он проделывал это снова и снова. Но вера (или неверие) этих людей не была проблемой Келя. Если они хотят исцелиться, пусть приходят. Он не собирался облегчать им выбор.

Саша привела солдат в опустевший дом своей покойной госпожи – маленькое строение из глины и камня с тяжелыми коврами, прикрывающими вход и окна. Похоже, она не имела никаких сомнений в успехе этой затеи, а потому распахнула завесу на входом. Кель спешился, передал Джерику поводья и приказал выставить половину солдат кольцом вокруг дома, а самому с оставшимися людьми вернуться к роднику, где они ночевали накануне.

– Я не смогу вылечить вас и ваших лошадей, если вы напьетесь здешней воды. Может, единожды и удастся, но я не могу прочищать вам кишки всякий раз, когда вы сделаете глоток. Будем сменяться. Пускайте в ход мечи, если потребуется навести порядок. Всем смотреть в оба. Уедем так скоро, как получится.

Саша оказалась права. Люди пришли, причем первым появился старик, которого мучила хромота, а вовсе не речная хворь. Перед входом он поколебался, ожидая, что кто-нибудь его опередит. За ним подтянулись остальные. На одних лицах читалось любопытство, на других – подозрение, но многие привели с собой родственников, которые были явно больны. Детей несли на руках, мужчины и женщины поддерживали друг друга, а некоторые явились просто поглазеть, на что способен заезжий Целитель – ну, кроме как раздавать пустые обещания.

Толпа росла с каждой минутой. Люди не сводили глаз с дома Сашиной госпожи, шепчась между собой о служанке, которая «восстала из мертвых». Все они знали, что Сашу сбросили со скалы, и Кель почувствовал, как в груди опять закипает гнев. Это знание делало их соучастниками преступления, и хотя в ту ночь все они были там, теперь они пришли к нему за спасением.

Кель наблюдал за ними в узкую щель между стеной и ковром-занавесью. Саша прибралась в домике и сменила сорочку на платье столь же безыскусное, но гораздо менее запачканное. Затем она переплела косу и умылась – по-видимому, водой из родника в каньоне. Из шкафа в маленькой кухне появился стакан теплого вина, вяленое мясо и затвердевший хлеб. Кель уступил Сашиным просьбам сесть за стол, но решительно отказывался от еды, пока она не согласилась разделить с ним трапезу.

– Они напуганы, – тихо сказала Саша, изящно принимая пищу.

– Храбрость – невысокая цена. Если они хотят исцелиться, то заплатят ее, – проворчал Кель, хотя у него самого болезненно сжимался желудок. Он был напуган не меньше. По правде говоря, он надеялся, что никто не придет.

– Мир сему дому, – робко произнес чей-то голос от двери, и Саша так быстро вскочила, что опрокинула стул. Даже не подумав его поднимать, она бросилась к затененному входу и раскрыла объятия стоявшей там женщине.

Голова ее была покрыта, а поза выдавала страх. Судя по темным кругам под глазами и худобе, которую не прятало даже мешковатое платье, болезнь ее не пощадила.

– Кимала, – поприветствовала ее Саша, словно женщина была ее близкой подругой, – входи.

Кимала переступила порог, и снаружи тут же послышались голоса, обвиняющие ее в глупости.

– Капитан тебе поможет, – заверила ее Саша.

О боги. Кель серьезно в этом сомневался. Сейчас ему хотелось только броситься наутек, но он понимал, что не может и не должен этого делать. Подойдя к Кимале, Кель понял, что она боится не меньше. Вот только, в отличие от него, она не могла убежать. Она даже ноги переставляла с трудом.

– Ляг.

Кель указал на низкую кровать, которую Саша застелила свежим бельем. Наконец с помощью Саши Кимала легла навзничь, глядя на Келя со смесью страха и восхищения. Он преклонил колени и положил руки ей на грудь – грубые ладони солдата. Сердце под ними слабо вибрировало, а прерывистые выдохи трепетали на губах, точно крохотные крылья. Надежда, посетившая это жилище, обрела собственное сердцебиение, и сейчас оно звучало в такт с сердцем Кималы.

И все же он не мог уловить ее мелодию. Ни одной самой слабой ноты. Все, что он слышал, – эхо ее ожиданий, и сознание этого повергло его в отчаяние. Кель отдернул руки. Он не владел своим даром. Сердце заколотилось чаще, и его снова охватила злость – на себя, на Сашу, на отца, на Создателя, на весь этот мир, в котором ему выпало родиться. Он был воином. Его не учили ни любить, ни заботиться. Доставшийся ему дар так расходился с его сутью, что ему хотелось взвыть от отчаяния – а лучше погрузить меч в чьи-нибудь кишки.

Стены хижины словно пошли зыбью и отодвинулись, и Кель прикрыл глаза, пережидая приступ дурноты. Он не сразу понял, что вот уже несколько секунд не дышит. А затем на его руку опустилась чужая ладонь, мозолистая и легкая.

– Кимала – мать, – сказала Саша мягко. – Первого ребенка она потеряла, и второго тоже. Но прошлой зимой у нее родился чудесный здоровый малыш. Его крик услышал весь Солем. Теперь Кимала заболела и боится, что не сможет о нем позаботиться.

Ласковый голос Саши растекался у Келя за закрытыми веками. Она так и не отпустила его ладонь, продолжая рассказывать о матери, которая всего-то хотела увидеть выросшего сына. И постепенно злость Келя отступила, сменившись новым чувством.

Сострадание. Это было сострадание.

Кель открыл глаза и сразу встретился с отчаянным взглядом Кималы. Саша держала за руку и ее, соединяя их живым звеном. Кель снова положил ладонь на грудь женщины и вслушался усерднее.

Нота была такой тихой, что он едва поверил своему чутью, – просто шепоток воздуха, который с равным успехом мог быть затаенным вздохом. И все же он выдохнул ему в тон, подлаживаясь под этот звук, столь непохожий на привычные ему мелодии исцеления. Нота окрепла, дуновение превратилось в глубокий выдох, а выдох – в дрожь. Кель воспроизвел ее зубами и языком, не убирая руки с груди Кималы и не выпуская Сашину ладонь. Теперь женщина смотрела на него в откровенном изумлении. Ее щеки потеплели, из-под глаз ушла чернота, а бледные губы налились краской. Кель не остановился, пока до последней капли не вытянул болезнь из ее кожи и костей, а затем финальным выдохом развеял недуг по ветру.

– Следующего, – велел он, оборачиваясь к Саше.

Она быстро кивнула и отпустила его пальцы, чтобы помочь Кимале подняться на ноги. Та выглядела ошеломленной и с трудом сдерживала слезы радости.

– Спасибо, – пролепетала она, протягивая к Келю обе руки, и он поспешил прервать ее взмахом ладони.

– Ступай и не твори зла, – ответил он неловко и тихо добавил: – Саша. Скорей.

Ему было страшно потерять едва обретенную связь со своим капризным даром. Саша подчинилась: выбежала из дома и тут же вернулась с девочкой на руках. Малышка была так слаба, что не могла идти сама и лишь беспомощно цеплялась за Сашину грудь, глядя на Келя огромными, исполненными боли глазами.

– Это Тора. Тора любит птиц. Может изобразить любую.

Девочка чуть слышно пискнула, и, хотя голос этой птицы был Келю незнаком, Саша улыбнулась.

– Видишь? Эту я знаю.

Она изогнула губы и свистнула, копируя изданный Торой щебет. Затем Саша положила ее на кровать перед Келем, и девочка закрыла глаза, словно этот звук был последним в ее жизни. На сей раз Саша не стала дожидаться просьбы Келя и сама взяла его за руку, а второй обхватила детские пальчики. Кель опустил ладонь на крохотную грудь Торы и прислушался в поисках ноты, которая могла бы его направить, – однако не прошло и секунды, как его отвлек знакомый свист. Кель распахнул глаза, чтобы попросить Сашу помолчать, но ее губы были плотно сомкнуты.

Он недоуменно моргнул и только тогда понял, что свист раздавался не в ушах, а в руках и груди. Песня Торы напоминала пугливый щебет пташки. Кель попытался его воссоздать, но загрубевшее горло отказывалось брать такую высокую ноту. Он крепче сжал Сашину ладонь:

– Птичья песня. Повтори ее.

Саша немедленно засвистела снова, и на этот раз Кель подхватил песню, усиливая до тех пор, пока голова и руки не зазвенели от оглушительных вибраций. Затем он сосредоточился на болезненной черноте, которая пятнала каждый выдох девочки, и рассек ее особенно пронзительной трелью. Чернота лопнула с почти слышным хлопком, и малышка, мгновенно расслабившись, засопела. Кель погрузил ее в сон.

– Все в порядке, – прошептал он, отстраняясь. – Она исцелена. Забери ее и позови следующего.

Саша без лишних слов подхватила девочку и скрылась за дверью. Каждый приведенный ею человек удостаивался маленькой истории – какой-то важной детали, которая помогала Келю проникнуть в его суть и делала возможным исцеление. И Саша всегда держала его за руку.

Он исцелял одного за одним, и все песни различались по тембру, ритму и тональности. Некоторые напоминали череду щелчков, другие были высокими и пронзительными, а третьи казались не более чем выдохом ветра – как у матери, заболевшей сразу после рождения ребенка. Мелодия одного старика звучала низким барабанным боем, и дух Келя зазвенел от напряжения, пытаясь под него подстроиться. Однако, когда ему это удалось, старику стало настолько лучше, что он покинул хижину на своих двоих.

Были и такие, кого Кель не сумел исцелить. Девушка двадцати весен смотрела на него стеклянным взглядом. Саша погладила ее по волосам и рассказала, как она любит растущие в скалах цветы. Но Кель не слышал ничего, кроме Сашиной доброты. Если у этой девушки и была песня, она была заперта где-то далеко, куда он не мог дотянуться. Она еще дышала, ее сердце билось, но душа давно покинула земное пристанище. То же случилось и с ребенком, которого принесла на руках отчаявшаяся мать. Она уверяла, что мальчик жив, и даже закричала на Келя, когда тот покачал головой, – но руки ребенка висели вдоль тела плетьми, а глаза были затянуты туманом. Он оставил этот мир несколько часов назад.

Один мужчина – ненамного старше Келя, очевидно мучимый болью, – робко присел на кровать, но когда Кель попросил его лечь, лишь покачал головой, словно еще не был готов.

– Это Гар. Он очень болен, – тихо сказала Саша. В ее глазах металась тревога. – Его жена умерла в прошлом месяце. Ему сильно ее не хватает.

Кель положил одну руку мужчине на сердце, а второй придержал за спину, побуждая опуститься. У него не было времени на сочувствие и сомнения. Мужчина принялся плакать, но Кель заставил себя сосредоточиться на слабых нитях его песни, которые лежали на самой поверхности. Однако, когда он попытался их натянуть, мелодия изменилась, превратившись в диссонирующую разноголосицу. Кель не мог понять, за какой нотой следовать. Он замер в нерешительности, и в то же мгновение песня отделилась от тела мужчины, выскользнула из пальцев Келя и поплыла, будто завиток дыма, – все выше и выше, пока не стихла совсем.

Когда Кель открыл глаза, застывший взгляд Гара был устремлен в потолок, а лицо выглядело странно умиротворенным.

– Он не хотел, чтобы ты его лечил, – прошептала Саша. – Он хотел уйти.

– Но его песня еще слышна. Я мог облегчить его боль, – возразил Кель, пораженный внезапным чувством потери.

– Ты облегчил его боль, – просто ответила Саша. Затем закрыла Гару глаза и, стянув с волос голубой платок, накинула его на покойного.

– Это ведь твое, – запротестовал Кель. Он и сам не смог бы объяснить, почему его это так задело. Саша карабкалась за этой тряпкой на скалу, а теперь так просто с ней рассталась.

– Его жена была ко мне добра, – объяснила она, вышла из комнаты и вскоре вернулась с тремя односельчанами. Они забрали Гара, то и дело бросая на Келя вопросительные взгляды, и паломничество возобновилось.

В какой-то момент звуки и мелодии начали сливаться, и Саша отказалась вести к Келю следующего больного. Вместо этого она заставила его лечь на кровать, перед которой он провел на коленях столько часов, и подложила ему под голову подушку. Не в силах вымолвить ни слова, он подчинился ее мягким рукам на своих волосах и убаюкивающему шепоту:

– Хорошая работа, капитан

Он проснулся от солнечного света и шороха: по щеке скользил нож.

– Ты мне не рабыня, – пробормотал Кель, открывая затуманенные глаза, но увидел только занавесь огненных волос.

Саша отпрянула, сбегала на кухню за стаканом вина и помогла ему сесть. Все тело ломило, будто он неделю провел в битве или упал с высоты, сброшенный птицечеловеком. Вино было слабым и намного более теплым, чем он привык, зато неплохо утоляло жажду, и Кель осушил два стакана, прежде чем снова откинулся на подушку. Саша тут же вернулась на прежнее место и пристроила его голову у себя на коленях.

– Я закончу и уйду, – сказала она кротко. – Но ты проспал два дня и зарос, как медведь.

Кель фыркнул, и ее губы на секунду изогнулись в улыбке, прежде чем опять поджаться в крайнем сосредоточении. Масло, которое она использовала, пахло шалфеем и слегка покалывало кожу, и Кель закрыл глаза, отдавшись ее рукам. Молчание Саши дышало не секретами, а умиротворением и омывало его, точно морские волны. В ней не было ни капли притворства, зато целые океаны необъяснимой уверенности, и Кель почувствовал, как потихоньку легчает в голове и груди. Саша словно ослабила плетение его прошлого и крепче затянула нити настоящего, целиком поместив его в нынешний момент и заставив минувшее подернуться дымкой. Пожалуй, она ему нравилась.

– Они позволят тебе остаться в Солеме. Я прослежу. Дом станет твоим, и ты не будешь ничьей рабыней. Тебе нечего бояться, – пообещал он, желая дать ей хоть что-то.

– Всегда есть чего бояться, – ответила Саша, не сводя глаз с лезвия.

Больше она ничего не добавила, а Кель был слишком сонным, чтобы настаивать. Вместо этого он стал вспоминать прохладные ветры Джеру, его тенистые аллеи, голос брата, лязг клинков во дворе и запах свежего сена в стойлах. Но, даже заставляя себя думать о доме, он не ощущал тоски по нему. Сейчас все его сознание заполняло тепло Сашиных коленей, шелковые прикосновения ее волос к лицу и нежность умелых рук.

– Ты не похожа на уроженку Квандуна, – нарушил тишину Кель.

Он из последних сил боролся со сном, который норовил опять утащить его под свое душное одеяло.

– Нет, – ответила Саша печально. – Мина говорила, я уродливая. У здешних красавиц прямые черные волосы и смуглая кожа, а я бледная и вся в веснушках. Да и волосы вьются, сколько их ни разглаживай… Но Солем – единственный дом, который я знаю.

– Ты не уродливая.

Саша застыла в изумлении, и лезвие в ее руке тоже замерло на один долгий удар сердца. Кель мысленно выругался, однако не поднял на нее взгляда и никак не развил свою мысль, и Саша охотно сменила тему:

– А жители Джеру все похожи на тебя?

– Нет. Но в Джеру больше людей, чем в Солеме. На самом деле в Джеру больше людей, чем во всем Квандуне.

– И ты брат короля?

– Да.

– Значит, ты… принц?

– Мой брат – король, а я солдат. Вот и все.

– Ты похож на короля, – возразила Саша мягко.

Кель был крупным мужчиной, даже массивным – целые горы мышц, закаленных годами схваток и изнурительного труда. Он вырос среди рыцарей и потянулся к мечу раньше, чем мог его удержать: сперва только защищался от ударов, а потом начал наносить их сам. Он был солдатом и выглядел как солдат. Но еще – как отец. А его отец был королем. Волосы Келя были так же темны, а глаза отливали той же синевой. Холодной. Льдистой. Жестокой. Отец так его и не признал, но это не имело значения. Когда люди видели Келя, они всегда понимали, чей он сын.

– А ты родилась в Квандуне? Где твоя семья? – спросил Кель, пытаясь выбросить из головы мысли о собственном происхождении.

– Я из Килморды. Но Мина говорила, что я родилась рабыней и всегда ею буду.

– Килморду разрушили вольгары.

– Мне говорили, что я дочь служанки, которая жила в доме лорда Килморды.

– Лорд Килморда и его семья мертвы.

Вся долина превратилась в топь, усеянную гнездами вольгар и человеческими останками. Деревни вымерли, дома и поля опустели, землю покрывали скелеты овец и коров.

– Да. Это мне тоже говорили.

– Ты не помнишь?

– Первое мое воспоминание – как я иду в Фири с другими беженцами. Я никого не знала. У меня не было ни семьи, ни еды, ни одежды. В Фири мне назначили цену, продали и отвезли в Квандун.

– Солем далековато от Килморды.

– Да, – согласилась Саша тихо, – но невозможно скучать по тому, чего не помнишь.

– Почему ты не помнишь?

– Не знаю. Мина говорила, что я… из простых. – Голос Саши изменился, и на этот раз Кель не удержался от искушения на нее взглянуть. – Но я умею читать. Читать и писать. А другие рабы в Солеме не умеют. Значит, я научилась этому… где-то.

– Но ты Провидица. У тебя должны быть видения о семье.

– Я не вижу прошлое, только будущее, да и тогда это не более чем дуновение ветра. Я не могу вызвать ветер, он находит меня сам. Видения работают так же. Я не вызываю их, они приходят ко мне сами. Или не приходят.

Кель задумался, почему ей не являются близкие. Он мог выбирать, использовать свой дар или нет; похоже, Саше в этом отношении повезло меньше, хотя ей и оставался выбор, рассказывать ли другим об увиденном.

– Был один человек, который шел со мной из Килморды в Фири… Когда я стерла ноги, он помог мне их перевязать. Когда у меня пересыхало в горле, он делился со мной водой. И он рассказывал мне истории. Я была напугана, и он отвлекал меня сказками. Я приехала в Квандун с целым ворохом историй в голове, но среди них не было ни одного настоящего воспоминания. Я не понимала, кто я. Будто Творец только вчера вылепил меня из глины. Но Перевертыш, Пряха, Целитель и Рассказчица хотя бы знали свои корни. Знали, к какому роду они принадлежат.

Знали, к какому роду они принадлежат.

У Тираса всегда было это ощущение принадлежности. Временами он становился несносен, как и любой король, – но это был вопрос выживания. То, кем видел себя Тирас, формировало мнение окружающих о нем. Король должен вести себя так, будто родился на троне. Но Кель никогда не мог сказать с уверенностью, где его место.

– А теперь я принадлежу тебе, – твердо добавила Саша и промокнула его лицо тряпицей, показывая, что закончила.

Кель сел так резко, что напугал ее.

– Нет. Не принадлежишь.

Он встал и тут же покачнулся от приступа головокружения.

Саша хотела его поддержать, но он нарочно отстранился.

– Тебе надо поесть! Сядь. Я принесу еды и еще вина, – настойчиво сказала она, глядя в пол.

– Саша.

Кель дождался, когда она поднимет взгляд. Хотя она казалась совершенно невозмутимой, в глазах ее читалось разочарование.

– Ты мне не принадлежишь. И люди, которых я исцелил, которых ты сюда приводила… они тоже мне не принадлежат. Это не так работает. Я не хочу служанку, и мне не нужна женщина.

Он объяснял ей медленно, как ребенку, и Саша кивнула, показывая, что поняла.

– Мина говорила, что я простая. Что я должна ее слушаться и тогда все будет хорошо. Но я не простая. И не глупая.

Сашин голос почти завораживал своим спокойствием, но под поверхностью скрывалась сталь, и глаза ее теперь блестели совсем иначе. Кель ее разозлил. Хорошо. Гнев был здесь к месту.

– Я и не говорю, что ты глупая. Но ты слишком великодушная и доверчивая. Ты Провидица – и все же не замечаешь очевидного.

– Очевидное ослепляет нас, мешая разглядеть сокрытое.

Кель тяжело вздохнул и прижал пальцы к глазам. Для столь беззащитного существа у нее были чересчур твердые убеждения. Затем он натянул сапоги и расчесал волосы пятерней, намереваясь как можно скорее от нее избавиться. Все это время Саша молча стояла рядом, ожидая его указаний.

– Где мои люди?

– Джерик снаружи. Остальные дежурят по очереди, как ты и велел. Помогают носить воду из каньона.

Кель хотел ее поблагодарить, но все слова казались фальшивыми, поэтому в итоге он просто кивнул и вышел из дома. Его ждали неотложные дела. Сразу после этого он сядет на коня и уедет прочь, оставив за спиной Солем и всех его обитателей.

Деревня воскресала на глазах. В нее словно вдохнули новую жизнь, и люди шумели и суетились, торопясь наверстать упущенное. Под ногами путались дети, по обочинам главной улицы раскинулась ярмарка, не так уж сильно отличающаяся от столичной. Ремесленники продавали свои изделия и взволнованно переговаривались. В деревне решили вырыть новый колодец. Из Дохи уже пригласили человека, который обладал даром отыскивать воду. Ему было достаточно пройтись босиком по земле, чтобы почувствовать ее течение, как бы глубоко ни залегал источник. До тех пор деревня отрядила всех здоровых людей носить воду из ручья в скалах.

Келя встречали со слезами и благоговением, от которого у него начинали потеть ладони. Люди то и дело выкрикивали его имя, совали в руки еду, клали к ногам подарки. Кель пытался отказываться, но селяне проворно пятились, мотая головами и оставляя подношения на месте. Одна женщина даже притащила козу. Животина упиралась, не желая становиться подарком капитану королевской гвардии.

– Ну нет! – прорычал Кель. – Я солдат. Зачем мне коза?

Скотина жалобно заблеяла, и женщина взглянула на Келя так, словно он ее ударил. Голова дарительницы была замотана платком из добротной мягкой ткани, бледно-зеленый цвет удачно отражал солнце. А Саша как раз отдала свое покрывало.

– Если хочешь, лучше подари мне этот платок. А козу оставь себе.

– Но коза лучше!

– Я не хочу козу! Я хочу платок. И еще два таких же, других цветов. И три платья. Примерно твоего размера. И туфли. Дамские.

Кель потянулся за кошельком, но жители деревни, воодушевленные его пожеланиями, уже бросились врассыпную. Женщина счастливо улыбнулась, кивнула и застенчиво стянула с головы платок. Ее волосы оказались черны, как Сашины глаза, и мысли Келя немедленно вернулись к их утреннему разговору. Саша не принадлежала Квандуну.

Он вытащил пригоршню мелочи, и его тут же окружили торговцы с покрывалами, платьями, украшениями и туфлями, которые подошли бы высокой стройной женщине. Кель сразу отмел бесполезное – украшения и обувь, обещавшую развалиться после второго шага, – и грубовато уточнил свои требования. Ткани нужны светлые, чтобы отражать жаркие лучи солнца, и подходящие по цвету к Сашиными волосами. Они должны быть легкими в уходе и мягкими, чтобы не натирали кожу. Он никогда прежде не выбирал одежду для девушки и в итоге потратил больше, чем обычно за месяц, – просто чтобы закрыть вопрос раз и навсегда. Двое мальчишек охотно согласились поработать носильщиками за монетку, но не успел Кель покинуть площадь, как его окликнул старейшина по имени Байрон – брат покойной Мины.

– Капитан! – позвал Байрон, чьи необъятные телеса мешали ему угнаться за Келем.

Тот резко остановился и велел мальчишкам не ждать его, а сразу бежать к Сашиному дому и отдать покупки женщине, которая там живет. Похоже, они ее отлично знали – один паренек пробормотал что-то про «красную ведьму» – и послушно затрусили прочь, торопясь выполнить поручение.

– Мы так благодарны, ваше высочество, – просопел Байрон, слегка поклонившись Келю. – Люди Солема никогда этого не забудут.

– Будь моя воля, я бы оставил вас всех гнить на солнце. – Разумеется, титул Кель проигнорировал. – Ваша благодарность неуместна. Вы в долгу только перед Сашей.

– Я отдаю ее вам, – поспешил заверить его Байрон, великодушно разводя руками.

– Вы… отдаете ее мне? – бесцветно повторил Кель.

– Она может вам пригодиться, – с готовностью продолжил старейшина. – А моей сестре служанка больше не нужна.

– Вы говорили, она провела с вами три лета. Как она сюда попала?

– Я ездил в Фири от имени лорда Квандуна. – И Байрон надулся от гордости. – В то время там яблоку было негде упасть от беженцев. Ну, вы знаете. Я приметил ее на аукционе среди десятка рабынь из Килморды. Она казалась… пустой. Как чистый лист. Другие женщины кричали, плакали, а эта стояла, что твоя стена. Я счел это полезным, так как искал компаньонку для сестры и не хотел сложностей.

Одно упоминание Фири заставило Келя напрячься.

– Мне не нужна рабыня, – сказал он. – Вы отпустите Сашу на волю. Отдадите ей дом вашей сестры. И обеспечите девушке безбедное существование.

– Здесь ей будет небезопасно, – смущенно запротестовал Байрон.

– Вы влиятельный человек. Позаботьтесь об этом.

Байрон с трудом сглотнул и кивнул.

Саша с улыбкой поблагодарила Келя за присланные свертки, но улыбка поблекла, стоило ей услышать, что он уезжает.

– Твой дом здесь. Отныне ты служишь только себе. – Кель опустил на стол мешочек с золотыми монетами. – Это тебе, и потом будет еще. Я позаботился.

Саша вскинула на него темные, проницательные глаза, и Келя охватило смятение. Она не спорила, не пересчитывала деньги – лишь молча смотрела, как он уходит. И хотя она больше не просила забрать ее с собой, Келя с каждым шагом все сильнее одолевало чувство вины.

Его конь был уже готов, солдаты в сборе. Через несколько минут королевская гвардия вновь двинулась по улицам Солема, и прощание разительно отличалось от приема. Дети бежали за лошадьми, люди выкрикивали пожелания удачи и рассыпали рис у них на пути, а когда отряд добрался до ворот, за ним уже привычно тянулся шлейф зевак, будто солдаты отправлялись на войну, а не оставляли позади поле боя. На окраине деревни они воссоединились со второй половиной отряда, которая ожидала их без улыбок, ничуть не впечатленная переменой в отношении.

Келю хотелось обернуться и посмотреть, присоединилась ли к прощальной процессии Саша, – но он подавил этот порыв. Он исцелил ее, позаботился о благосостоянии и больше ничего ей не должен. Как и она ничего не должна ему. Теперь она могла идти куда вздумается. Кель выпрямился и, устремив взгляд вперед, поехал прочь. Постепенно крики смолкли, и толпа провожающих скрылась позади.

– Она следует за нами, капитан, – внезапно пробормотал Джерик.

Кель рывком обернулся и действительно увидел невдалеке одинокую фигурку. Кажется, она бежала.

Солнце палило вовсю, и солдаты не понукали лошадей, щадя их перед долгим переходом через пустыню. И все же Саша, несомненно, очень скоро выбилась бы из сил, пытаясь угнаться за отрядом пешком.

– Проклятье. Черт возьми. Дерьмо!

– Мы отдаляемся с каждой минутой, – мягко заметил Джерик. – Она устанет и вернется.

– Не вернется, – проворчал Кель, стараясь не обращать внимания на охватившую его смесь противоречивых эмоций. Она последовала за ним. И он был этому втайне рад. – Нельзя оставлять ее здесь. Ее уже изгоняли из Солема. Если она не хочет там жить, нужно отвезти ее куда-то еще.

– Ваша правда, капитан.

– Но куда? – отрезал Кель, недовольный, что Джерик согласился так быстро.

– Возьмем ее в Джеру. Во дворце всегда полно работы.

– Она не может ехать с солдатами до самой столицы. Вероятно, мы вернемся в Джеру только через месяц.

– Вы боитесь, что мы не сумеем удержать себя в руках? Или что вы сами не сумеете? – спросил лейтенант с легкой усмешкой.

– Заткнись, Джерик.

– Она напоминает мне нашу королеву, – задумчиво продолжил тот, даже не думая повиноваться.

– Она ничем не напоминает королеву.

Леди Ларк была миниатюрной, точно дитя, с серебряными глазами, водопадом каштановых волос и железной волей.

– И все же… что-то есть.

Джерик был прав. Общим было то, как величественно они держались и ни перед кем не гнули спину – даже когда склоняли голову. Эта женщина, Саша, вела себя удивительно царственно для рабыни. Королева Ларк отличалась той же статью.

Кель развернул коня, и его люди мгновенно остановились, натянув уздечки и нахмурив брови.

– Ждите здесь, – велел он.

Двинувшись обратно, он неотрывно ощущал на спине их взгляды, но еще отчетливее – взгляд Саши, которая спешила ему навстречу. Бледно-зеленый платок развевался на ветру, словно светлые крылья. Она несла с собой только маленький узелок, в который, похоже, уместились все ее пожитки. При виде его у Келя ком встал в горле, и он задумался, взяла ли она его подарки. Он не знал, что сказать. Слова никогда не были его любимым видом оружия. Если ему и приходилось говорить, он обычно запинался, а потом взрывался от ярости. Гнев был куда привычнее.

Саша вскинула руку, будто знала, зачем он вернулся. Подъехав к ней, Кель нагнулся, молча схватил пояс и так же молча втащил в седло перед собой. Саша охнула, и по всему ее телу прошла дрожь облегчения. Она тихо выдохнула:

– Благодарю, капитан.

– Я тебе не хозяин. Не спаситель и не святой. Можешь называть меня Келем или не называть никак. Я отвезу тебя туда, где для тебя найдется работа.

– Я останусь с тобой.

– Нет, не останешься.

Она воздержалась от споров, но Кель чувствовал ее сопротивление – и в глубине души наслаждался им.

Следующие два дня они ехали на восток, к Иноку. Саша не жаловалась на тяготы пути, но по ночам проваливалась в сон столь глубокий, что он лучше всяких слов выдавал ее усталость. И все же по утрам она поднималась затемно, стараясь быть полезной. Большую часть времени она молчала, словно ожидая разрешения говорить, и хотя Кель привык к одиночеству, эта внезапная тишина его раздражала.

При этом она не испытывала неловкости в его присутствии и не стеснялась откинуться в седле ему на грудь. Хвала богам, потому что иначе эта поездка вымотала бы их обоих. Кель хотел снять нагрудник, чтобы Саше было не так жестко, но она решительно покачала головой.

– Будет битва.

– Когда?

Ее дар – как и все дары – заставлял Келя чувствовать себя неуютно. Однако ему хватало ума не сомневаться в ее словах. Он знал по опыту, что очень немногие люди на самом деле хотели быть Одаренными, и если они признавались в своих способностях, то заслуживали доверия. Это понимание досталось ему дорогой ценой.

– Не знаю. – Саша покачала головой. – Но битва будет, и тебе следует беречь сердце.

– Ты это видишь?

– Я не вижу события в точности так, как они происходят или произойдут. Это скорее напоминает фрагменты мозаики. Обрывки и образы, кусочки и догадки. Иногда их легко сложить вместе. Например, я видела воду, видела болезнь – и просто сопоставила одно с другим. А иногда я вижу вещи, которых не понимаю вовсе, и их смысл открывается лишь потом, после того, как событие случится.

Ничуть не успокоенный этими словами, Кель надел полную броню и заставил своих людей сделать то же, хотя жар стоял невыносимый, а на горизонте по-прежнему не было ни признака вольгар. Теперь он пекся в своем нагруднике и варился в Сашином молчании.

– Не молчи, женщина, – наконец буркнул он на второй день, когда его терпение лопнуло.

Саша вздрогнула и попыталась заглянуть ему в лицо. Это было не так-то просто, учитывая, что ее макушка упиралась ему в подбородок.

– Что ты хочешь от меня услышать? – спросила она удивленно.

Кель напряг мозги, злясь, что теперь должен уговаривать ее поболтать, и ухватился за первую подвернувшуюся мысль.

– Ты говорила, что приехала в Квандун без единого воспоминания, но с целым ворохом историй в голове.

– Ты хочешь, чтобы я рассказала историю? – переспросила Саша с надеждой, и Кель почувствовал себе ребенком. Что ж, если он и был ребенком, то отчаявшимся.

– Да. Расскажи мне одну из своих историй.

– Я могу рассказать легенду о сотворении мира. У Мины она была любимой.

– Перевертыши, Пряхи и Рассказчики, – пробормотал Кель. Ему не хотелось говорить об Одаренных.

– И Целители, – прибавила Саша.

– И Целители, – согласился он.

О Целителях ему сейчас не хотелось говорить особенно, а вот у Саши это, похоже, была любимая тема.

– Ты всегда знал, что можешь исцелять людей? – спросила она осторожно.

Ну вот пожалуйста. Сам попросил ее открыть рот – сам и расплачивайся.

– Одна старая Провидица, узнающая в других людях их дар, сказала мне, что отрицать дар Целителя легче всего. Особенно тем, кому привычна война и незнакома любовь. – Он никогда не забывал эти слова. Они были выжжены у него на сердце с той самой минуты, когда он их услышал. – Я долго… отрицал.

– И отрицаешь до сих пор?

– Скорее сопротивляюсь. Мне говорили, что за каждую спасенную жизнь я буду отдавать день собственной. Хотя не представляю, как это возможно проверить.

Саша дернулась, точно от удара, и Кель задумался, что из сказанного так ее задело.

– Ты вылечил две сотни людей, – прошептала она. – Я попросила тебя их вылечить.

– Я раньше такого не делал. Знаешь, я не очень-то хорошо управляюсь со своим даром.

– Но ты исцелил… меня.

Саша была явно поражена, и Кель попробовал начать заново.

– Я не хочу слушать о сотворении мира. И без того помню легенду наизусть. Лучше расскажи мне историю, которой я не знаю.

Саша замолчала, глубоко задумавшись, и Кель едва удержался от того, чтобы ее поторопить.

– Однажды в землях, где скалы растут, точно травы, жил мудрый король, – начала Саша слегка неуверенно, словно силясь вернуть мысли из туманных далей. – Он правил народом, который умел обращаться в деревья. Если к городу приближалась армия завоевателей, жители обступали его кольцом и становились высоким могучим лесом, через который не могли пробиться вражеские мечи. Но была среди них одна девушка, принцесса, которая не умела превращаться. И были завоеватели, которые умели летать.

Что-то шевельнулось в памяти Келя.

– Я слышал об этом месте. Саша насмешливо вскинула голову.

– Ты знаешь эту историю? Рассказать другую?

– Нет. Продолжай.

– При вторжении девушка хотела забраться на самое высокое дерево, пытаясь спрятаться в его кроне, но враги все равно учуяли бы ее кровь. Услышали бы сердцебиение. Король знал, что она не сможет скрываться вечно, как бы огромен ни был лес и высоки ветви, – а потому отослал ее прочь, за многие мили от земли Древесных Ткачей.

– Она вернулась домой?

– Нет. Но королевство по-прежнему ожидает ее возвращения. Если ты зайдешь в тот лес и приглядишься к деревьям, то увидишь на коре у каждого человеческое лицо. Это подданные короля спят внутри стволов и ждут, когда снова смогут обернуться людьми.

Кель заметил, что солдаты поблизости тянут головы, тоже прислушиваясь к истории, и машинально ощетинился. Когда сказка закончилась, они попросили еще одну и еще – пока весь отряд не перешел на улиточный шаг, следуя за Сашиным голосом, как змея за дудочкой факира. У Саши оказался на редкость приятный тембр, низкий и мягкий, а истории лились из нее, словно были неотъемлемой ее частью – как пальцы рук или рыжие волосы. К ночи они одолели лишь половину намеченного на день пути, но даже у костра мужчины продолжали просить у Саши сказок.

Каждый вечер она баловала их новой историей. Когда она описала существ из леса Дру и троллей с Корвинских гор, Кель рассказал ей про Буджуни – любимого друга ее величества. Саша знала истории про Перевертыша, который обернулся драконом, про короля, который собрал армию, и про жаворонка, ставшего королевой. Некоторые из них были правдой, более того – недавним прошлым, и такие истории нравились солдатам даже сильнее; они задумчиво кивали, пока она полировала их воспоминания шелком своего пересказа. Саша объяснила, что эти предания кочевали по всему королевству, передаваясь из уст в уста, пока не добрались до Солема. Когда мужчины спросили, знает ли она про короля Тираса, который сокрушил предводителя вольгар, но был смертельно ранен в бою, Саша кивнула и посмотрела на Келя.

– Я слышала эту историю. А еще я слышала про могущественного Целителя, который спас жизнь королю и вернул в Джеру мир и порядок.

Кель фыркнул и встал, заметно смущенный. Солдаты заерзали, обмениваясь тяжелыми взглядами. Он отправил их спать и забросал землей разведенный Айзеком костер – просто чтобы заставить отряд разойтись. У них не было ни мяса для жаркого, ни воды для чая, а потому оставлять огонь не было смысла. Мужчины неохотно поднялись и, восхищенно глядя на Сашу, поблагодарили ее за развлечение. Всего за несколько дней королевская гвардия превратилась в безмозглое стадо овец, готовое следовать за ней куда угодно в надежде на новое угощение.

Она опекала их. Она опекала его.

У Келя это вызывало и восторг, и досаду. Он хотел, чтобы она умолкла, и молился, чтобы она никогда не перестала говорить. Она заставляла его чувствовать себя одновременно счастливым и жалким, и каждый вечер он ловил себя на том, что тоже с предвкушением и раздражением ждет, когда они соберутся вокруг костра и Саша, уступив их просительным взглядам, примется рассказывать очередную сказку, точно детям, прильнувшим к материнским коленям.

По утрам Кель обнаруживал, что его сапоги блестят, одежда почищена и проветрена, а грива коня расчесана. Саша всегда поднималась первой, как бы ни вымотала ее накануне дорога, – словно знала, когда он проснется. Солдаты встречали подобную преданность усмешками, но Саша вела себя так кротко, была так весела и любезна, что ее даже не получалось дразнить. На все шутки она отвечала улыбкой – равнодушная к любому мнению, кроме мнения Келя.

Он видел, как она ловит малейшие знаки его неодобрения. Он не пренебрегал ею. Но и не впадал в слепое обожание. Он никогда ее ни о чем не просил и не благодарил за услуги. Но каждый день она ехала в его седле без слова жалобы, приберегая для него лучшие истории, а он слушал их с нарочитым безразличием.

Однажды, закончив особенно любопытную сказку про чудовищ из Джираенского моря, Саша надолго замолчала. Кель уже прикидывал, как бы ее разговорить, не прося об этом напрямую, когда она потянула его за руку:

– Идет буря.

Она обернулась проверить, слышит ли он ее. Саша не паниковала, но на шее у нее забилась жилка, а глаза стали такими огромными, что он испугался. На горизонте было ясно, если не считать призрачного марева, которое, казалось, не таило никакой угрозы. Однако Саша видела что-то еще.

– Идет буря, – повторила она, указывая на темное пятнышко посреди сияющего неба.

В другое время Кель рассмеялся бы, но сейчас ему было не до смеха. Саша оглянулась в поисках убежища.

– Везде будет песок. Мы не сможем сделать ни вдоха.

Грудь женщины тяжело поднималась и опускалась, словно ей уже не хватало воздуха. Затем она вздрогнула, сбрасывая с себя наваждение и усилием возвращаясь в настоящий момент.

Кель выругался и принялся крутить головой по сторонам, как немногим раньше Саша. Земли между Квандуном и Иноком были удручающе однообразны: красные дюны с редкими вкраплениями песчаника тянулись вокруг, насколько хватало глаз. Нужен был овраг, какой-то природный барьер между ними – и тем, что на них надвигалось. Кель взял Сашу за подбородок:

– Ты видишь убежище? Куда нам ехать?

Она беспомощно покачала головой. В черных глазах металась паника. От предупреждения о буре было мало проку, если им не удастся ее избежать. Однако потом Сашин взгляд остановился на губах Келя, и что-то изменилось в ее лице – будто она увидела нечто новое в картине надвигающейся бури.

– Пещера. Мы в пещере, – пробормотала она. Кель отпустил ее подбородок и снова принялся оглядываться в поисках укрытия, где смогли бы разместиться два десятка человек и столько же лошадей.

– Туда!

Далеко справа возвышался скалистый выступ, напоминающий руины древнего храма. Расстояние не позволяло оценить его размеры: он мог оказаться как намного больше, так и намного меньше того, что им требовалось. Но Саша начала дрожать, а ее взгляд все чаще возвращался к безобидному пятнышку на горизонте.

Отряд до сих пор ничего не заметил, и Кель принялся отдавать распоряжения, указывая на утес. Солдаты без колебаний развернули лошадей и последовали за ним. Через несколько минут Кель услышал оклик Джерика и, обернувшись, увидел, что темнота у них за спинами ширится, стремительно захватывая небо.

– Песчаная буря! – крикнул кто-то. Остальные слова унесло порывом ветра.

Мужчины что есть сил пришпорили коней. Тяжелые копыта взрывали песок, стремясь обогнать беду.

Под скалистым навесом действительно обнаружилась пещера в три лошадиных крупа шириной и высотой в два человеческих роста. Царивший внутри мрак мешал понять, насколько она глубока, но у Келя и его людей все равно не было выбора. Кони привычно заартачились, но нарастающий за спиной рев лучше кнута подтолкнул их вперед.

– Все внутрь! – закричал Кель и соскользнул со спины коня, увлекая за собой Сашу. – Айзек, нам нужен свет.

Огнетворец потер ладони, и между ними вспыхнуло пламя. Айзек шире развел руки, превращая огонек в светящуюся сферу, и та мигом озарила глубокий спуск и неожиданно высокие стены. Кель двинулся первым: одна ладонь на гриве коня, другая – на рукояти меча. Он не питал особой любви к змеям и не сомневался, что в пещере они найдутся. Как и летучие мыши.

– Дальше! – донесся из-за спины крик Джерика, и Кель послушно углубился в темноту.

– Все внутри, – доложил лейтенант еще минуту спустя, и они тут же замерли: одна женщина, два десятка мужчин и их лошади, озаренные теплым светом в руках Айзека. Увы, через несколько секунд ему пришлось с извинениями погасить огонь – он был слишком горяч, а люди стояли тесно, и хватило бы лишь искры, чтобы их одежда загорелась.

– Жил один Ткач, который умел превращать воспоминания в звезды – так же, как Айзек превращает воздух в огонь, – начала в полумраке Саша. – Я расскажу вам эту историю, когда буря минует. Не волнуйтесь. Она минует.

Она пыталась их успокоить – одинокая женщина среди солдат, привычных к любым тяготам и опасностям.

Келя затопила волна нежности, за которой тут же последовал страх. Пещера странно искажала ее голос: казалось, будто Саша парит надо всеми. Кель поспешил добраться до нее, испуганный, что потеряет ее в густеющей тьме. Во мраке он был избавлен от любопытных взглядов, от осуждения, а потому привлек Сашу к себе и обнял за талию, стремясь компенсировать поддержку, которой она так щедро с ними делилась.

Некоторое время люди в пещере слышали только друг друга: кони фыркали, солдаты ерзали, ткань шелестела, подошвы скрипели о камень. Потом обрушилась буря. Она слизала последние крохи света, сочившиеся от входа в пещеру, и утопила все звуки в своем неистовом вое.

Кель ослеп и оглох, но по-прежнему чувствовал, как стучит ему в ребра чужое сердце. Саша прижималась щекой к его груди и укрывала руки невидимым водопадом волос. Внезапно его лица коснулись чуткие пальцы, и Кель замер, позволяя ей ощутить очертания его глаз и носа, губ и ушей, – увидеть его в темноте. Затем он подумал о Сашиных губах, о том, как она посмотрела на него, когда ее посетило видение пещеры.

Он мог бы ее поцеловать. Мог бы прямо сейчас пробовать ее губы на вкус, сглатывать вздохи и дожидаться окончания бури самым приятным способом из возможных.

Эта мысль металась в нем, как самум за стенами пещеры, но он подавил ее, не желая делать то, чего от него ждут, даже если сам хотел того же. Наконец Саша обвила руками его плечи и застыла в его объятиях. До конца бури он разрывался между мукой и блаженством.

Когда они выбрались из пещеры, ландшафт совершенно переменился. Никто не сказал ни слова, и некоторое время все просто разминали ноги, ослепленные и сбитые с толку. Хотя им удалось избежать основного удара бури, кожа, брови и даже ресницы солдат были покрыты песком. Саша отряхнула волосы и платок, прошлась ладонями по платью и принялась высыпать из туфель набившуюся в них пыль.

Кель нашел самую высокую точку – не более чем песчаную насыпь – и вытащил подзорную трубу, надеясь отыскать хоть намек на стены Инока и таящиеся за ними бани. Но в воздухе, закрывая обзор, клубилась красноватая дымка. Солнце исчезло с небосклона, да и самого небосклона больше не было – как и востока, запада, севера и юга. Куда бы Кель ни поворачивался, картина оставалась той же. Видимо, до бань они сегодня не доберутся.

Вскоре Саша присоединилась к нему на насыпи с хорошими новостями.

– Айзек сделал факел из тряпки и конской гривы, и мы прошли пещеру до конца. Там есть вода! Немного, но хватит, чтобы умыться и наполнить фляги.

– Тогда заночуем здесь. В пещере и вокруг достаточно места. Не будет никакого толку, если мы сейчас двинемся неведомо куда. Только еще больше заблудимся.

– Мы заблудились? – спросила Саша – впрочем, не слишком обеспокоенно.

– Временно, – заверил ее Кель, безрезультатно вглядываясь в горизонт.

Наконец он захлопнул подзорную трубу и ожесточенно потер лицо. Л^ля человека, который проводит большую часть времени в седле, он был чересчур нетерпим к грязи. Саша тут же протянула ему платок, и Кель со вздохом его принял. Тогда, в темноте, он заключил ее в объятия, и сейчас у него не было ни желания, ни воли ее оттолкнуть.

Без покрывала стала видна красная, покрытая волдырями полоса на Сашиной шее – там, где солнце пустыни ужалило открытую кожу.

– У тебя ожог, – сказал Кель, возвращая тряпицу. Ее хватило лишь на то, чтобы счистить пыль с ресниц.

Саша кивнула, встряхнула платок и снова накинула на голову. Однако не успела она его завязать, как Кель отодвинул в сторону конец тряпки и прижал ладонь к опаленной коже, отчего Саша поморщилась. Когда он убрал руку, волдыри исчезли, сменившись огромными золотыми веснушками. Кель озадаченно провел по ним подушечкой большого пальца. Когда он лечил Тираса, шрамов не осталось. Он исцелил брата полностью.

– Не надо, – отрезала Саша, и Кель застыл в удивлении – впервые она заговорила таким тоном.

Он уронил руку и, оторвав взгляд от ее кожи, растерянно отступил на шаг. В пещере она была совсем не против его близости.

– Это просто ожог, капитан. Он заживет сам. – И Саша прижала пальцы к шее, пряча ее.

– Уже зажил.

Плечи женщины поникли.

– Ты не должен этого делать.

– Должен. И буду, – возразил он, пряча смятение за гневом.

– Я не знала, во что тебе обходится твой дар. Не нужно меня лечить, если на то нет нужды.

Келя наконец осенило: Саша не хотела, чтобы он ее лечил, думая, что это ему навредит. Что он отдаст за каждую спасенную жизнь день собственной. Кель сомневался, считается ли лечение волдырей за спасение жизни, но Сашу его жест явно расстроил.

– Насколько мне известно, я проживу в этом мире столько лет, что под конец перестану понимать, что с ними делать. Если меня что и не беспокоит в моем даре, так это перспектива умереть чуть раньше.

– Ты добрый, – ответила Саша мягко.

– Я не добрый, – усмехнулся Кель.

– И хороший.

– Я не хороший! – Теперь он расхохотался в голос.

– Я никогда не встречала таких мужчин.

– Ты была рабыней в Квандуне! Мужчины, которых ты встречала, не пытались тебя впечатлить.

– Как и ты, капитан. И все же я впечатлена.

– Тогда тебе еще многое предстоит узнать.

Саша медленно кивнула, и он ощутил укол раскаяния. Прежняя госпожа говорила ей, что она простая. Но Саша была отнюдь не проста. Она была мудрой… и раздражала его.

– Почему я тебя так злю? – вдруг спросила она.

– Ты меня не злишь, – возразил Кель в странном приступе отчаяния.

– Неправда, – твердо сказала Саша, не сводя с него глаз.

– Ты меня не знаешь. Ты понятия не имеешь, кто я. Ты думаешь, что я Целитель, но я убил больше людей, чем вылечил.

Саша замолчала, обдумывая его признание. Кель развернулся и начал спускаться к пещере, ожидая, что она последует за ним.

– Ты ошибаешься, капитан, – внезапно послышалось за спиной. – Я знаю тебя. Я знала твое лицо еще до того, как встретила. Я видела тебя бессчетное множество раз. И ты всегда дарил мне надежду.

Сердце Келя запнулось – как секундой позже его ноги, – и ему пришлось резко остановиться, чтобы не полететь носом в песок. Он не оглянулся, но она наверняка поняла, что он ее услышал.

Глубоко выдохнув, Кель зашагал дальше, на сей раз осторожнее.

В пещере оказались змеи. Они таились в сырых углах, но были непривычны к человеческим вторжениям и, ослепленные огнем факела, стали легкой добычей для мечей и копий. В тот вечер отряд наелся до отвала – впервые с тех пор, как две недели назад покинул Бин Дар. Саша не помогала мужчинам убивать змей, но не побрезговала их разделать и потом присоединилась к трапезе наравне со всеми. Вскоре кто-то вспомнил, что она обещала рассказать историю, когда минует буря, и Саша с улыбкой кивнула.

– Когда Айзек зажег огонь в ладонях, мне вспомнилось одно предание. В начале было только четыре дара. Сказительство, Прядение, Преображение и Исцеление. Но шли годы, люди расселились по земле, и дары начали соединяться и усложняться, порождая новые дары. Заодно росла и их сила. Иные Рассказчики открывали в себе талант Провидцев, а Перевертыши обнаруживали, что могут превращаться более чем в одно животное. Некоторые Пряхи обращали не вещи в золото, а воздух в огонь, как Айзек. Другие сплетали реальность с иллюзиями. А третьи научились превращаться в деревья…

– Но не в животных, – предположил кто-то, и Саша кивнула:

– Нет. Тогда бы они стали Перевертышами. И был среди Прях один Ткач такой искусный, что мог превращать мысли в звезды. Его называли Творцом Звезд.

Она на мгновение замолчала, и мужчины вскинули глаза к звездам, отыскивая среди них самую яркую. Небо над ними начало очищаться, сквозь дымку тускло светила луна. Кель поднял руку и закрыл ее большим пальцем, вспомнив золотые веснушки Саши.

– Когда человек старел и приближался к порогу смерти, Творец Звезд извлекал его воспоминания и превращал их в сферы света, а те отпускал в небо, чтобы они могли жить вечно.

Айзек сложил ладони чашечкой, и между ними вспыхнул огонек. Он показал его Саше, и она улыбнулась, когда светящийся шар воспарил над его руками и поплыл выше, к небесам, – словно Айзек тоже был Творцом Звезд.

– Иногда он призывал звезды обратно, чтобы оставшиеся на земле могли разделить воспоминания тех, кого потеряли.

Мужчины, не сговариваясь, забормотали хором, называя имена тех, по кому тосковали. Самый старый из солдат – Гиббус, служивший в королевской гвардии, сколько Кель себя помнил, – неожиданно назвал женское имя. Джерик удивленно ухнул, и таинство момента было нарушено. Айзеку явно не хотелось, чтобы Саша умолкала, а потому он спросил, потеряла ли она кого-то близкого.

– Это я потерялась, – ответила она. – Но сомневаюсь, что меня кто-то ищет.

Уголки ее губ опустились, и Айзек мигом поник. Кель метнул в него сердитый взгляд. Его люди чересчур сблизились со служанкой. Это не к добру.

Они расстелили лежанки в пещере, оставив лошадей пастись у входа. Кель вызвался нести дозор первым. Ему требовалось уединение.

Разумеется, он его не получил. Стоило лагерю затихнуть, Саша пристроилась рядом и точно так же устремила взгляд в пустоту.

– Ты опять злишься, – начала она мягко.

Кель не стал этого отрицать, хотя «злость» казалась слишком сильным словом. Он был истощен. Обеспокоен. Расстроен. Заинтригован.

– Плохо, когда с отрядом солдат путешествует женщина.

– Почему?

Этот вопрос расстраивал его особенно.

– Потому что, начав заботиться о тебе, – а они все заботятся о тебе, – они перестают присматривать друг за другом. Это не твоя вина. И не их. Просто люди так устроены.

– Вот как, – прошептала Саша.

Кель не ответил, зная, что она не нарушит молчания первая.

Она оставалась с ним все время, пока луна карабкалась по небосклону, выпутываясь из тумана и заливая молочным светом дюны вокруг. Затем Саша свернулась калачиком на песке подле него, положила голову на платок и подтянула руки и ноги к груди. Кель вздохнул, зная, что предположат солдаты наутро, однако решил ее не будить.

Пока нет. Пусть отдохнет еще немного. Лошади дремали, его люди видели сны, а он нес дозор.

Они вступили в Инок через десять дней после того, как покинули Солем, – пыльные, грязные, страстно мечтающие о ванне, вине и кроватях, которые не кишели бы песчаными пауками. Несмотря на Сашино предостережение, остаток пути они прошли спокойно. Так и не пригодившаяся броня поблекла, натертая металлом кожа зудела, а лошадям явно недоставало зерна и заботы конюха.

Главной артерией Инока служила река Бейл, крупнейшая в королевстве. Она тянулась, петляя, на добрую сотню миль, от южных границ провинции до самой столицы. Благодаря ей Инок вел активную торговлю по всему Джеру, что выгодно отличало его от более бедного соседа Квандуна.

На одном берегу расположились прекрасные дома и респектабельные мастерские. По улицам прохаживались изящно одетые женщины, сновали пышущие здоровьем ребятишки, а над всем этим возвышался кафедральный собор, построенный еще первым лордом Иноком. Он отбрасывал неодобрительную тень на другой берег. Лишь полоса воды отделяла безопасный, живущий по строгим правилам мир от его темного собрата, который не гнушался пороков любого толка.

Этот квартал был столь же богат – если не богаче. Он привечал всех – достойных и почета, и презрения, – а потому здесь не иссякал звонкий поток монет. Игорные дома приманивали и алчных, и скучающих. Таверны и чайные принимали и голодных, и скрывающихся от правосудия. Затейливые общественные бани, где прачки стирали тряпье мужчин, да еще и развлекали их, в равной мере привлекали грязных и одиноких – и заставляли их возвращаться вновь. Роскошные гостиницы старались услужить гостю едой и веселой компанией, спиртное текло без остановки – под стать реке за окном.

Блеск монет успешно скрадывал неприглядную изнанку, но местные женщины все равно оставались наложницами, а вино превращало мужчин в дураков. Людям Келя не терпелось отвести душу, а потому, едва спешившись и найдя жилье, они рассеялись по улицам Инока – со строгим наказом быть готовыми к отъезду через два дня. Командир ушел за ними. Сашу оставили на постоялом дворе – в отдельной комнате, при горничной и с пожеланием развлекаться, как она только захочет.

И все же Келя не отпускало беспокойство. И раздражение.

Беспокойство вызывало злость, а раздражение – глухое отчаяние. Промаявшись несколько часов в утехах, которые обычно доставляли ему удовольствие, он бросился обратно в гостиницу, взлетел по ступеням к Сашиной комнате и забарабанил в дверь. Саша открыла, с усталыми глазами и свежевымытыми волосами, окутанная ароматом розовых лепестков. Кель едва сдержал вздох облегчения и, напомнив, что она может идти куда вздумается, вернулся в свои покои, которые располагались точно напротив ее.

Закрыв дверь, Кель прислонился к ней и несколько минут напряженно вслушивался. Уйдет или нет? Саша не ушла. Да и куда ей было идти? Неужто он всерьез думал, что она последовала за ним из Солема, только чтобы оставить в Иноке? Кель упал на огромную кровать и провалился в беспокойный сон, желая лишь одного, чтобы Саша сейчас свернулась калачиком у него под боком, и ненавидя себя за это желание.

Он отвезет ее в Джеру. Пристроит работать во дворце. И наконец от нее освободится.

На следующий день он вернулся в бани, намереваясь забыться так, как привык – в горячей воде, паре, запахах и ощущении чужих рук на коже. Но приставленная к нему мойщица чересчур напоминала Ариэль Фири. Именно этот тип женщин ему всегда нравился: смуглая кожа, полные губы, округлые бедра и тяжелый бюст. Ее густые черные волосы были собраны в несколько толстых кос, и Кель вдруг поймал себя на том, что хотел бы увидеть их расплетенными. Когда она подняла на него искусно накрашенные глаза, исполненные фальшивого жара, Кель не почувствовал ничего, кроме отвращения к самому себе, и немедленно отослал ее прочь.

Он самостоятельно домылся, сменил одежду на свежую и отправился куда глаза глядят – бесцельно переставляя ноги и погрузившись в мысли. Через некоторое время ему показалось, что он заметил в толпе недавнюю банщицу. Кель изумился, теряясь в догадках, зачем она его преследует, – и вдруг понял, что это вовсе не она.

Женщина прошла мимо, не сводя с него алчного взгляда, и Кель осознал свою ошибку. Она напомнила ему не банщицу. А Ариэль Фири. Неужели теперь в каждой женщине он будет видеть ее лицо, ее коварство? Он так и не перестал ее искать. Да, он больше ни разу не произносил ее имени и не говорил Тирасу о своих попытках, но и не прекращал их.

Задача казалась невыполнимой. Ариэль много лет обманывала его, разыгрывая преданность и клянясь в верности королевской власти, в то время как на самом деле пыталась подорвать ее. Рожденная женщиной, она могла принять облик любого зверя или птицы, перелетала с места на место и мгновенно меняла форму под стать окружению. Она становилась буквально невидимой – чтобы затем выскользнуть из тени, взять то, что хочет, и причинить вред противнику.

Ее никогда не устроила бы роль дочери лорда или почетного посла провинции. Она хотела большего, а потому увивалась вокруг Тираса и манипулировала Келем – в надежде сделать его королем и занять место рядом. Но Кель ненавидел власть, а Тирас внезапно назвал своей королевой совсем другую девушку – хрупкую птичку, чья мощь превосходила его собственную. Разоблаченная, леди Ариэль исчезла.

Кель не сомневался, что она еще даст о себе знать. И тогда он оставит роль Целителя. В каком бы облике она ни явилась, он встретит ее палачом – и не успокоится, пока не свершит правосудие.

Кель бродил до самых сумерек, а когда вернулся в гостиницу, голодный и недовольный, машинально замедлил шаги возле Сашиной комнаты. Он слышал, как она ходит за дверью, и уже думал постучаться, чтобы увидеть ее хоть на минуту, но вместо этого отправился к себе, в одиночестве съел ужин и повалился на кровать, не зная, как еще приблизить утро. Однако сон упорно не шел, и посреди ночи он вновь оказался в коридоре – как он себе объяснил, с естественным желанием проведать Сашу. Дверь почему-то была не заперта. Кель в тревоге толкнул ее и переступил темный порог. Ни свечей, ни остатков ужина, кровать пуста и аккуратно заправлена.

Саша стояла у окна, окутанная водопадом собственных волос. Занавеси были широко распахнуты навстречу лунному свету. Казалось, она чего-то ждет, хотя Кель не мог сказать, чего именно. Когда дверь захлопнулась, она вздрогнула, и Кель нахмурился.

– У тебя дверь нараспашку. Мы больше не в пустыне, Саша. Мы на берегах Инока, и здесь полно проходимцев, которые спят и видят, как бы тебя умыкнуть.

Саша не сводила взгляда с луны, но обернулась, стоило ему заговорить. Она быстро дышала, словно была напугана, и смотрела на него глазами такими огромными, что он подумал, будто уже опоздал, будто кто-то или что-то уже причинило ей вред.

– Саша?

Та глубоко вздохнула и без малейшего предупреждения стянула платье через голову, оставшись нагой в потоках лунного света: светлая кожа, тронутая розовой краской грудь, изящно вылепленные бедра и длинные ноги – совершенная мягкость, отданная на откуп ночи. Кель мог бы броситься ей навстречу – просто чтобы защитить от собственного взгляда, заслонить ее своим же телом, – но вместо этого отшатнулся обратно к двери. Опущенные руки Саши дернулись, будто она боролась с порывом прикрыть то, что так смело обнажила, и Кель понял, что она боится.

– Какого черта ты творишь? – простонал он одновременно в ужасе и оцепенении.

Он зная, что она творит. Он был далек от невинности и никогда не брезговал женским телом, но то, что происходило сейчас в этой комнате, было неправильно. Ее бледная кожа и огненные волосы почти лучились в темноте – священная жертва идолу, которого она сама сотворила, идолу, которого в действительности не существовало, – и Кель не находил никакого удовольствия в этой картине, хотя и признавал ее красоту.

– Я твоя, – просто сказала Саша. В ее голосе слышалась дрожь – крохотный намек на страдание, от которого у Келя ослабли ноги. – Я не дитя. Я была с мужчинами. Мина дважды приводила их ко мне. Она говорила, что это нужно для нашей безопасности. Теперь я принадлежу тебе. И лягу с тобой, если такова твоя воля.

Снаружи вскрикнула птица, и на них разом обрушился внешний мир со всеми его звуками. У Келя зашумело в ушах. Саша покорно начала опускаться на пол, и он предостерегающе вскинул руку.

– Не смей падать на колени! – прорычал он.

Саша застыла. Ее глаза, глубокие и печальные, напомнили ему колодец на главной площади Джеру, куда горожане выкрикивали свои желания – и уходили разочарованными и с охрипшим горлом. Он не собирался повторять их ошибок. Ни кричать, ни предаваться дурацким мечтам.

Кель бросился к ней, пригвоздив к месту взглядом, сгреб с пола одежду и настойчиво протянул Саше. Она не сделала даже попытки ее забрать, и Кель швырнул ей платье. То, ударившись о грудь, соскользнуло по Сашиному телу и снова расплылось по ковру. Кель невольно проследил за ним взглядом, но заставил себя не поднимать глаза выше ступней.

– Я знаю, зачем ты это делаешь, – сказал он, тщательно контролируя голос.

– Потому что это естественно? – предположила она – скорее вопрос, чем объяснение.

– Ты хочешь нас связать. Но если я с тобой лягу, это не привяжет меня к тебе. Это только сильнее привяжет тебя ко мне. Понимаешь?

Саша молчала, будто не понимала вовсе.

– Мужчины вроде меня… – Кель запнулся и решил начать сначала. – Мужчины не спят с женщинами… из любви. Они находят удовольствие в самом акте. Вот и все. Это женщины находят в нем что-то еще.

Кель снова подобрал платье, отыскал горловину и надел его на Сашину голову, стараясь по возможности отводить глаза. Платье повисло на ней мешком – Саша даже не попыталась просунуть руки в рукава, – но хотя бы прикрыло само тело. Кель машинально коснулся шеи в том месте, где она переходила в плечо, и Саша дернулась. Может, она и хотела ему угодить, но боялась его не меньше. Наконец она пришла в себя и, натянув платье как положено, принялась завязывать шнуровку на груди.

– Ты и твои люди ходили вчера к банщицам. – В Сашином голосе не слышалось осуждения, хотя она наверняка понимала, какого рода услуги оказываются в инокских банях. – Ты взял одну из них, а она взяла тебя. Почему ты не хочешь сделать то же со мной?

У Келя перехватило дыхание.

– Откуда ты знаешь?

– Когда ты ушел, я увидела это, будто оно уже случилось.

Кель почти ощутил, как затягивается холодный узел в животе.

– От тебя больше проблем, чем пользы, – прошептал он в ужасе от того, что она его видела – и, что еще хуже, в этом призналась.

– Мина говорила так же, – ответила она, сжавшись. – Прости, я не хотела тебя злить. Мои видения мне не подчиняются. – У Саши надломился голос, и он осознал, что ранил ее. – Я так… стараюсь… тебя понять.

– Если ты хочешь что-то понять, просто спроси. – Еще не закончив фразу, Кель подумал, что пожалеет об этих словах.

– И ты мне расскажешь?

В Сашином взгляде читалась такая тоска, что ему оставалось только кивнуть.

– Нам еще две недели трястись на одной лошади. Успеем наговориться.

Саша кивнула в ответ, и он склонил голову, подтверждая договор. Пора было убираться из этой комнаты. У него тряслись руки, в груди горело. Кель развернулся и уже направился к дверям, когда его настиг тихий оклик.

– Кель?

Впервые она назвала его по имени. Обычно Саша обращалась к нему «капитан» или «господин», хотя последнему он быстро положил конец. Кель замер.

– Да?

– Ты говорил, что, если я вернусь… ты меня полюбишь.

Он оглянулся, захваченный врасплох. Слова казались странно знакомыми.

– Приходи, чтоб стать моей любовью. Стать моей любовью, если ты придешь, – негромко напела Саша. – Я услышала тебя… и пришла.

– Я лгал, – ответил Кель, пытаясь перевести дыхание. Затем заставил себя поднять на нее взгляд, чтобы она поверила.

Сейчас Саша была полностью одета – и все же перед его внутренним взором девушка стояла нагая.

– Кому ты лгал? – спросила она.

– Тебе, – солгал он снова. Он искал гнев на ее лице, но почему-то не находил. Где ее чертова ярость?

Приходи, чтоб стать моей любовью. Стать моей любовью, если ты придешь.

Из-за нее ему захотелось попытаться. Захотелось солгать снова.

– Это не было похоже на ложь, – ответила Саша.

Кель мог только молча на нее смотреть, надеясь, что она сама закроет тему. Однако она упорствовала, беспощадная в своей наготе.

– Ты не поцеловал банщицу. Почему? Мужчины не находят удовольствия в поцелуях?

Кель вслепую нашарил ручку двери.

– Ты говорил, я должна спрашивать, если чего-то не понимаю.

– Да. Мужчины находят удовольствие в поцелуях, – выдавил он.

– Ты меня поцелуешь? – спросила Саша, и Кель, выругавшись, так врезал кулаком по двери, что она затряслась. Когда он обернулся, у него уже было наготове оружие.

– Зачем? – процедил он ледяным тоном и продолжил, не дожидаясь ответа: – И что, если не поцелую? Снимешь одежду и предложишь себя кому-нибудь из моих людей?

Сашу передернуло, и он мысленно чертыхнулся.

– Зачем мне это делать? – прошептала она.

– Затем, что ты пытаешься выжить. И мне это понятно.

Он действительно понимал ее и не держал зла, хотя ее намерения его и беспокоили. Попытки выжить часто принимали уродливое обличье, а Саша слишком долго существовала в невыносимых условиях. И все же подобное поведение грозило проблемами в отряде.

– Ты ошибаешься. Я… я не такая. – Голос Саши дрогнул, и он впервые увидел на ее лице гнев.

– Мы все такие, Саша. И мужчины, и женщины. Мы все просто пытаемся выжить.

– За что ты меня так ненавидишь? – Она говорила твердо, хотя ее щеки пылали. Черные глаза влажно блеснули, и Кель поразился, как мог когда-то счесть их пустыми. Они искрили и жалили, источали жар, жизнь и эмоции.

Кель в два счета пересек комнату, запустил пальцы в рыжие волосы и приподнял Сашин подбородок, пытаясь собрать разбежавшиеся мысли. Ее розовые губы разомкнулись, и Кель нахмурился. Сам их цвет казался ему подозрительным.

– Я тебя не ненавижу, – наконец выговорил он. – Я тебе не доверяю. Я вообще ничего не хочу к тебе чувствовать. А ты вознамерилась пристегнуть меня к юбке.

Саша ответила ему резким рывком вперед: вцепившись в его волосы, как он недавно – в ее, обхватив щеку свободной ладонью, вжимаясь в него всем телом. Эта неожиданная агрессия удивила его. В кои-то веки ее гнев напоминал его собственный.

– А теперь чувствуешь? – спросила она, потянув его за волосы так, что он поморщился. – А теперь?

Она привстала на носки и впилась зубами ему в нижнюю губу, повиснув на ней, как бешеный волк. Кель зашипел и зажал Сашино лицо между ладонями, пытаясь ее остановить.

Ему потребовалась пара секунд в этой нелепой позе – нос к носу, грудь к груди, с зажатой между ее зубов губой, – чтобы как-то разом осознать и мягкость Сашиного бюста, и твердость бедер, и влажность рта, и жар пламени, бушующего за внешне спокойной оболочкой. Лицо, которое он сжимал в руках, было вылеплено самым искусным мастером, кожа на подбородке была гладкая, как шелк или полированный мрамор, а черные глаза казались текучими, словно кровь, грохотавшая у него в ушах. Наконец Саша отпустила его губу, но не разжала пальцы и не отстранилась.

– А теперь ты что-нибудь чувствуешь ко мне? – начала она, но в следующую секунду ее голос надломился, и сквозь злость проглянула неуверенность.

Это была фраза в духе Ариэль Фири, самонадеянная и властная, – но Ариэль Фири никогда бы не отпустила его первая и не стала бы смотреть с такой смесью ожидания и уязвимости. Леди Фири не стала бы умолять его о поцелуе с дрожащими губами и глазами, полными надежды. Она бы просто укусила его, исцарапала, обвилась вокруг и без разрешения взяла все, что хочет.

– Нет, – солгал он снова с дьявольским упорством. Но сердце предало его, заколотившись от ужаса, что на сей раз она ему поверит и отступится, пристыженная – как он и добивался.

Стыд был прекрасным оружием. Но Саша не сделала ни шага назад и не отпустила его. Вместо этого она продолжила разоблачаться – не внешне, но внутренне, обнажаясь до немыслимой эмоциональной глубины.

– Как ты можешь ничего не чувствовать, если я чувствую так много? – почти закричала она, опалив ему губы своим дыханием. Сейчас между ними оставались считаные сантиметры, которые лучше слов опровергали все, что он успел наговорить за этот вечер.

Кель не шелохнулся. Любой ответ выдал бы его. Поэтому он продолжал смотреть на нее каменным взглядом, непоколебимый в своем притворстве. Саша опустила веки, будто его пренебрежение ранило даже ее глаза. Черные – под стать радужкам – ресницы опустились, отбросив тень на веснушчатые щеки, и Кель, наконец избавленный от ее взгляда, вздрогнул всем телом. Она была ему дорога. Дорога и так… хороша.

Так невозможно хороша.

Мужчины, которые зарабатывали на жизнь мечом, были крупными и сильными – в противном случае они долго не протянули бы. Женщины, которые зарабатывали на жизнь, прислуживая другим, были гибкими и поджарыми и умели довольствоваться малым. Кель был солдатом, Саша – рабыней.

И все же у него были к ней чувства.

Наверное, она ощутила его дрожь, потому что снова потянулась к нему. На этот раз – без злости и не выпуская зубы. Саша просто прижала свои губы к его, соединив их, словно хотела таким образом проникнуть в глубь Келя, подслушать его мысли и раз и навсегда удостовериться, что он к ней равнодушен.

Если она и правда была с мужчинами, эти люди только брали, но не отдавали, – потому что она казалась совершенно неискушенной в науке любви и ничего не знала о ступенях, ведущих к удовольствию. Она не обвила его языком, даже не разомкнула губ. С ее стороны это был не столько поцелуй, сколько отчаянная попытка приблизиться – и понять. Нежный рот, прильнувший к его, оставался неподвижен. Мягок, но неподвижен.

Наконец она осторожно приоткрыла губы и глубоко вдохнула, словно силясь вытянуть его сердце из груди и спрятать у себя в легких. Именно в эту секунду решимость Келя пошла трещинами, и он погрузился в теплую пучину смирения.

Он так и не убрал пальцы с ее лица и теперь лишь переместил их выше, обхватывая ее голову, вовлекая Сашу в лихорадочную гонку двух ртов и снова и снова прослеживая языком тот путь, который проделала его душа, когда Саша похитила ее единым вдохом. Она ответила с бездумным пылом, ликующе обвив его спину руками и впившись в губы с жадностью, которая едва ли не превосходила его собственную. Все ее тело звенело, будто натянутая тетива.

Вздохи смешивались и плавились, рты размыкались, только чтобы снова столкнуться, между сплетенными тенями не осталось просвета. Он не сумеет ее отпустить, вдруг понял Кель. Он никогда от нее не освободится. Эта мысль ослепительной звездой вспыхнула в темноте у него под веками – и тут же погасла, смытая волной ощущений.

Он целовал ее, словно умирал от голода, – только чтобы оттолкнуть, будто пресытился до тошноты. Это была ложь. Он по-прежнему ощущал себя пустым и жадным. Саша отстранилась, с припухшими губами и миллионом вопросов в глазах, и он почувствовал, как рвется у него из груди алчное желание.

Кель направился было к двери, но по дороге передумал и вернулся, решив, что голод лучше жажды. Саша одним присутствием утоляла безымянную нужду у него в душе, а собственная комната сейчас казалась ему пустыней.

– Ладно. Ладно. Я не хочу уходить. – И Кель поднял ладони в защитном жесте, словно она его выгоняла. – Я останусь… но не разделю с тобой постель. Я к тебе не притронусь. И ты ко мне тоже.

Саша с готовностью закивала – ее голод явно не мог сравниться с его, – и, проворно стащив с кровати меховое покрывало, устроилась на полу.

– Саша! – рявкнул Кель. – Ты мне не служанка. И не рабыня. Это твоя кровать. И ты будешь спать в ней.

Женщина немедленно подчинилась, хотя на губах у нее играла улыбка. Да она над ним смеялась. Выставляла чертовым дураком. И все же… он не мог заставить себя уйти.

В итоге Кель остался у нее в покоях, но не нарушил слова. Он больше не коснулся ее и пальцем – лишь растянулся на полу, подложив под голову подушку, и принялся ждать, когда она уснет, чтобы избавиться от ненужных искушений.

– Рассказать тебе историю? – вдруг послышался в темноте Сашин шепот.

– Нет, – отрезал Кель. Этот голос его убивал. Кромсал на части. Все, что он мог, – молча лежать, прислушиваясь к ее дыханию.

– Ты меня еще поцелуешь?

– Нет, Саша. – И он с силой прижал ладони к глазам.

– Никогда? – В ее голосе слышалось такое сомнение, что Кель чуть не расхохотался – проклятый идиот! – а потом задумался, видела ли она их поцелуи в будущем. Эта мысль заставила его поперхнуться.

– Не сегодня, Саша, – наконец уступил он, чувствуя, как начинает уплывать на волнах сна.

– Почему? – спросила она, и одно это слово клинком провернулось у него в животе. Будь оно настоящим оружием, Кель уже истек бы кровью на полу, отчаявшись объясниться и быть понятым.

– Потому что я слишком долго любил и ненавидел не тех людей, – неохотно признал он.

– И теперь не уверен, как ко мне относиться? – Сашин голос был почти нежен.

– Да.

– Меня ненавидели прежде. Но вряд ли любили. Хотя… думаю… кто-то когда-то должен был, потому что я знаю, как любить.

– А ненавидеть? – резко спросил Кель, и его голос заметался по комнате. – Если ты не знаешь, как ненавидеть, откуда тебе знать, как любить?

– Мне не нужно знать, как умирать, чтобы жить, – просто ответила Саша, и Кель не нашелся с возражениями.

– Расскажи, в ком ты так ошибался, – попросила она.

Кель хотел притвориться спящим, но это было бы малодушно.

– Я ненавидел королеву Ларк. Презирал ее. И был с ней жесток.

– Почему?

– Потому что любил брата и боялся, что она его предаст.

– Но она не предала?

– Нет. Она… спасла его. – Саша молча ждала продолжения. – Я ненавидел Ларк, хотя она ничем не заслужила такого отношения. Но я любил своего отца.

Меч в животе провернулся еще раз.

– Конечно, любил. Я тоже люблю своего, хотя даже его не помню.

Кель то ли застонал, то ли рассмеялся, благодарный ей за эту ласковость – как бы она его порой ни раздражала, – но следующие Сашины слова заставили его вновь оцепенеть.

– И ты любил женщину, которая не любила никого, кроме себя.

Он не ответил. Не смог. Сашин голос стал тише, будто ее внезапно одолела дремота, но она все равно хотела закончить мысль.

– Она была очень красива. Но ей не хотелось быть только женщиной. Ей хотелось быть всем. Поэтому она превратилась в кошку с черным мехом и принялась виться у твоих ног. Ты попытался приласкать ее, но она изорвала твою одежду когтями и изранила до крови. Затем она превратилась в птицу. Ты попытался приручить ее, но она взлетела слишком высоко. Когда же ты был готов сдаться, она окликнула тебя, подманила ближе, и ты пошел за ней на берег моря. Там она бросилась в воду и обернулась чудовищем из темных глубин, акулой с сотней зубов, и ты последовал за ней по волнам, умоляя вновь стать человеком. Тогда она превратилась в прекрасную белую лошадь, а когда выбралась на сушу, убедила тебя сесть ей на спину. Она сказала, что не причинит тебе вреда, но опять преобразилась прямо под тобой и сбросила на землю.

Кель задумался, кто из его людей рискнул открыть Саше историю командира.

– Я думал, ты не видишь прошлое.

– Возможно, это не прошлое, – ответила она так тихо, что он едва разобрал.

Унижение и ярость, которые всегда наполняли его при мысли о леди Фири, тут же вернулись, обожгли горло и заставили сердце пуститься вскачь.

– Я ее больше не люблю, – пробормотал Кель.

Саша молчала так долго, что он решил, будто она уснула. Он тоже закрыл глаза, зная, что должен уйти, – и понимая, что никуда не уйдет. Он слишком много ночей провел с ней бок о бок и теперь не хотел засыпать в одиночестве.

– Я видела ее, Кель, – вдруг прошептала она. Кель судорожно вдохнул и рывком поднялся на ноги, склонившись над Сашей. Она до плеч закуталась в одеяло и подложила под щеку ладонь, огненные волосы рассыпались по подушке. Глаза женщины были закрыты, и она глубоко дышала, блуждавшая не то во снах, не то в видениях – Кель не смог бы сказать наверняка.

– Где, Саша? – спросил он. Но она не ответила.

Они покинули Инок еще до рассвета. Люди Келя вытянулись в седлах по струнке, источая фальшивую бодрость и старательно делая вид, будто всю прошлую ночь они посвятили крепкому здоровому сну. Если они хотели еще когда-нибудь насладиться свободой, подобной той, что выпала на их долю в последние два дня, им стоило быть убедительными. И все же Кель видел, как мужчины то и дело оглядываются на Инок, – никто не желал уезжать.

Между Иноком – крупнейшим городом одноименной провинции – и границей с Яндой было почти не на что смотреть и совсем нечего делать. Кель купил еще одну лошадь в конюшню, где держал своего жеребца, – славную пегую кобылу с мощным хребтом и спокойным нравом. Она обнюхала его шею и взяла угощение из рук, а когда он оседлал ее, выдержала вес капитана с покорным терпением. Значит, хрупкая женщина ее точно не обременит. Сашу срочно нужно было отсадить на отдельного коня, если Кель хотел добраться до столицы в здравом уме.

Кобыла обошлась ему в гроши – кажется, хозяин был только рад от нее избавиться, – и Кель в придачу выторговал у жены конюха два платья для верховой езды. Та принесла целых три. Кель вернулся в гостиницу, сунул их Саше и коротко велел переодеться.

Минувшей ночью ему так и не удалось толком поспать, поэтому он в кои-то веки поднялся раньше нее и загодя убрался из комнаты, чтобы избежать неловких приветствий.

– Я не смогу отплатить тебе, капитан, – сказала Саша, водя пальцами по золотистой ткани и с восхищением разглядывая пышные складки, под которыми скрывались брюки.

Она вернулась к своему прежнему тону подчиненной, и Кель охотно сделал вид, что прошлого вечера не было и он не видел ее обнаженной. Никто не вспомнил ни про лихорадочные поцелуи, ни про неловкую ночевку на полу.

– Мне не нужна плата, – отрубил Кель, и Саша покорно оставила эту тему.

Теперь она ехала обок с ним, устремив взгляд за горизонт, выпрямив спину и управляя лошадью с мастерством, которое никак не вязалось с ее историей.

Пока они трусили по грязной дороге, вскоре сузившейся до тропы, Джерик молчал, будто набрал в рот воды. Но затем тропа нырнула в ущелье, пройти которое можно было только по одному, и Кель пропустил Сашу вперед, оставшись приглядывать за отрядом.

Джерик тут же присоединился к нему в конце процессии.

– Я думал, вы найдете ей работу в Иноке, – мягко заметил он, не сводя глаз с худощавой Сашиной спины.

– Отвезу ее в Джеру, – мрачно ответил Кель. – Разве ты не этого хотел, лейтенант?

– Да, но… Я видел, как вы покидали ее покои этим утром.

– Следи за языком.

– Если вы не собираетесь оставить ее при себе, – возмущенно сказал Джерик, – нельзя ею пользоваться.

Дальнейшее заняло меньше секунды. Кель выхватил из сапога нож, и тот, прочертив в воздухе блестящую дугу, рассек щеку Джерика.

– Тебя предупреждали, лейтенант.

Джерик отшатнулся: рука на мече, лицо в крови, от былого нахальства не осталось и следа. Рана была пустяковой – по сути, царапина, – но Кель знал, что она глубоко задела воинскую гордость, и замолчал, подначивая юного офицера бросить ему новый вызов. У Джерика никогда не получалось держать язык на привязи. Кель его за это и любил, и терпеть не мог.

Джерик метнул в Сашу вопросительный взгляд, затем перевел его обратно на командира. Присутствие женщины в отряде уже вызвало раздор. Хоть Кель и не был Провидцем, эту ситуацию он предвидел. Ему нужно было заявить права на Сашу – ради блага своих же людей – или отпустить ее. И чем раньше, тем лучше.

– Она моя.

Брови Джерика поползли вверх, ладонь соскользнула с рукояти меча. Его конь переступил с ноги на ногу, разделяя изумление хозяина, и тот попытался вытереть кровь со щеки, но только еще больше размазал ее по носу.

– Ваша? – переспросил Джерик. В его голосе заметно поубавилось яда. – В каком смысле, капитан?

Черт побери Келя, если бы он сам это понимал. Но слова были произнесены, и желудок у него совершил знатный кульбит, прежде чем вернуться на место.

– В таком, что ты никогда не будешь лезть в мои дела, если они касаются Саши.

– Слушаюсь, капитан. Я передам остальным.

– Проклятье, Джерик! – Кель с трудом поборол искушение спихнуть его с лошади.

– Лучше, чтобы они понимали, – с притворной торжественностью заявил тот, и Кель снова выругался.

Джерик принялся тереть царапину, и Кель застонал, осознав, что Саша с отрядом уже перебрались через ущелье и теперь наблюдают за ними с другого конца. Он был уверен, что с такого расстояния их не могли подслушать, но повисшее между офицерами напряжение – и особенно кровь – трудно было не заметить. Кель поднял руку, зубами стащил с нее перчатку и приложил ладонь к щеке Джерика. Несколько гудящих нот – и нанесенная им рана исчезла бесследно, оставив на лице лейтенанта лишь подсохшие разводы и широкую ухмылку.

– Благодарю, капитан.

– Заткнись, Джерик.

– Ты ранил Джерика. А потом исцелил, – сказала Саша спустя бесконечный час молчания.

– Да. – Кель знал, что этот вопрос последует.

– Значит, ты и даешь, и забираешь?

В ее голосе слышалось беспокойство. Келю хотелось спросить, что его вызвало – его гнев на Джерика или то, как беспечно он расходовал свой дар. Но он сдержался.

– Я наказал его… А потом простил.

– Почему?

– Потому что все люди заслуживают исцеления. – Келю хотелось ее поддразнить, но, похоже, попытка провалилась.

– К счастью, не всем требуется исцеление. – Саша нахмурила брови, и веснушки у нее на лбу собрались в дружном неодобрении.

Она не стала развивать эту тему или выпытывать у Келя подробности ссоры с Джериком, однако не позабыла о его предложении задавать вопросы. Всю следующую неделю она испытывала терпение капитана – и он, верный своему слову, отвечал, хотя сам бы предпочел слушать ее. Другие солдаты теперь держались поодаль, даря им с Сашей странное уединение, которым Кель не должен был так наслаждаться. Джерик явно уведомил их о притязаниях командира.

Главное, чтобы он не уведомил о них Сашу.

Кель при любой возможности возвращал спутнице ее же вопросы, стараясь не раскрываться слишком сильно, и она отвечала без промедления и уловок. Со временем Кель начал ловить себя на том, что тоже хочет знать о ней каждую деталь – пусть даже крохотную и на первый взгляд несущественную.

Путь от Инока до Янды представлял собой непрерывный медленный подъем; иногда тропа ныряла вниз, но только чтобы снова вскарабкаться вверх. Одна нерукотворная терраса сменялась другой, пока они не достигли уровня моря в центре провинции. Кель планировал заехать в Янду, совместив поиск вольгар с визитом к местному лорду, обогнуть холмы на границе с Дейном и, ненадолго углубившись в Голь, свернуть на северо-запад, обратно к столице.

На юге террасы неожиданно ныряли на полторы сотни метров, образуя крутой спуск к Такейскому морю – такому соленому, что по его поверхности почти можно было ходить. Янда тысячу лет богатела на добыче и продаже соли северным соседям. Море простиралось и на запад, и на восток, служа естественной общей границей между Яндой и Иноком, и в него же вливалась река Бейл. Кель рассудил, что в утесах и на пляжах вполне могут гнездиться вольгары, хотя питаться такой водой могли очень немногие создания. Такей подходил скорее глубинным тварям, чем птицелюдям.

Они почуяли запах соли, как только ступили на Яндарианскую равнину, тянувшуюся высоко над гладью моря. Разумеется, Сашу это немедленно вдохновило на новый залп вопросов.

– Суша или море?

– Суша. Море слишком изменчиво, – не раздумывая ответил Кель.

– А я люблю море, – вздохнула она.

– Ты его помнишь? – удивился Кель. Квандун был далековато от воды.

Саша кивнула:

– Я помню его так же, как помню, как читать, ходить или дышать.

– Когда-то в Килморде было очень красивое побережье.

– Но теперь нет? – тут же откликнулась Саша с печалью.

– Килморде понадобится время, чтобы снова стать прекрасной.

– Когда-нибудь… – пробормотала Саша, и Кель задумался, видит ли она это будущее – или просто на него надеется.

– Свет или мрак? – спросила она через мгновение как ни в чем не бывало.

– Свет.

Кель не стал развивать мысль, и Саша нахмурилась.

– Так нечестно, капитан. Нужно не только выбрать, но и объяснить свой выбор.

Он вздохнул, хотя ему не пришлось долго раздумывать над ответом.

– На свету все очевидно. Ни теней, ни секретов. Чтобы увидеть, нужно просто вглядеться.

– Как звали твою мать? – продолжила Саша без заминки, и Кель сбился с мысли. Прием был на редкость эффективен: он не соврал еще ни разу.

– Кора. Она прислуживала в отцовском замке. И умерла при моем рождении.

В этих трех простых фразах уместилось все, что он знал о матери. Имя, занятие, кончина. Больше ничего.

Саша склонила голову, окидывая его задумчивым взглядом, и Кель очень постарался не ерзать в седле.

– Птица или зверь? – спросила она, снова меняя тему.

– Мой брат – Перевертыш. Он бы наверняка сказал тебе, что нет ничего лучше неба, но лично меня летать не тянет. Я бы вообще не хотел ни в кого превращаться. Мне и так достаточно борьбы с собой, чтобы вдобавок менять форму.

– Песня или история?

– Я пою, чтобы исцелять, но мне нравится тебя слушать, – грубовато признал Кель. – Нравятся твои истории.

Саша просияла, и Кель невольно задумался, почему так редко пытается ее порадовать.

– Что тебя радует? – вдруг спросил Кель, пытаясь понять, как вызвать эту улыбку, и мгновенно почувствовал себя идиотом. Складывалось впечатление, будто он к ней сватался. От этой мысли он сильнее стиснул поводья, и конь возмущенно всхрапнул.

Саша мельком встретилась с Келем взглядом и снова отвела глаза, залившись краской, будто вопрос ее смутил. А может быть, ее смутил ответ.

Настоящий джентльмен немедленно извинился бы за бестактность, но Кель не был настоящим, да и просто джентльменом. Он не был обучен науке цветистых слов, притворных симпатий и фальшивых сантиментов.

В следующую секунду Саша заговорила тихо, но быстро, словно хотела быть услышанной, но боялась поднять глаза и убедиться в этом.

– Когда ты меня поцеловал, я была… рада. По правде говоря, я еще никогда в жизни так не радовалась. Вообще не испытывала ничего подобного. Думаю… мои губы запомнили бы. Сердце запомнило бы. Я бы очень хотела… снова это испытать.

Сердце Келя рванулось из груди, а голова наполнилась уже знакомой легкостью. Он натянул поводья, и Саша в смятении остановила свою кобылу рядом с Луцианом. Джерик бросил на них озадаченный взгляд.

– Бери людей и двигайся вперед. Саше нужно немного отдохнуть. Мы вас нагоним.

Джерик немедленно скомандовал отряду двигаться дальше, предположив – как Кель и надеялся, – что привал понадобился Саше по личным причинам.

Та никак не оспорила это заявление, хотя нахмурила брови и закусила губу, словно уже жалея о своих словах. Кель дождался, когда последний солдат обогнет рощу акаций, и соскользнул со спины Луциана, не давая себе времени на колебания и раздумья. В ушах шумела кровь, затылок покалывало. Кель подошел к Саше и торопливо стянул ее на землю.

Она пискнула, и он буквально ощутил изумленный изгиб ее губ, когда склонил голову и вжался своим ртом в ее.

На этот раз он не стал закрывать глаза – по крайней мере, вначале. Он хотел воочию убедиться в ее удовольствии, видеть радость, которую вызвал сам. Лошади топтались у них за спинами, загородив от акаций живым треугольником; лимонная трава терлась об ноги, откуда-то издалека доносилось глухое воркование рябка – настоящая палитра чувств и звуков.

Но Кель слышал только ее вздохи, ощущал только сладость ее рта, видел лишь острые кончики ресниц, опущенных в жесте капитуляции. А может быть, это он капитулировал, потому что глаза его покорно закрылись, губы шевельнулись в беззвучной мольбе, надломленное сердце склонилось перед этой женщиной, а грудь затопило неведомым ранее восторгом.

Сашины пальцы гладили его по лицу, а рот тянулся ко рту Келя, – даже когда капитан слегка отстранился, чтобы не упасть. Их дыхание смешивалось двумя горячечными потоками и обжигало раздразненные губы. Кель коснулся Сашиного лба своим, борясь с искушением снова вырвать у нее этот вздох. На какое-то мгновение он даже позволил себе забыть, что не хочет ее.

Наконец он сжал ладонями ее талию и снова подсадил в седло – чтобы, как в омут, не уронить в траву.

– Это… радость, – прошептала Саша. – Кажется, это она.

– Нет. Это удовольствие, – резко ответил Кель и отступил на шаг.

Саша продолжала смотреть на него сверху вниз, словно всем существом впитывая и осмысляя этот немногословный переход к отчужденности.

– Возможно, удовольствие похоже на радость. Но удовольствием можно насытиться, а радостью – нет. Она просто сияет.

Кель отвернулся, почти стыдясь себя, и приготовился забраться на Луциана.

В следующий миг Сашина кобыла сорвалась с места и понесла – без какой-либо явной причины или угрозы.

Саша вскрикнула и покачнулась, но все же удержалась в седле. Она почти распласталась на спине лошади, судорожно пытаясь подобрать поводья. Кель рванулся было следом – слишком медленно.

Он закричал, предупреждая своих людей, и одним движением взлетел на Луциана. Перепуганная кобыла неслась к скалам так, будто увидела гремучую змею. Саша могла лишь беспомощно цепляться за ее гриву; платок развязался и хлестал по ветру, желтое платье развевалось за спиной. Кель пришпорил Луциана, с каждой секундой сокращая расстояние до обезумевшей кобылы. Размер и вес жеребца давали ему фору, но Сашина лошадь казалась неудержимой. Она летела через плато, не разбирая дороги и все вернее приближаясь к обрыву за шапками акаций. Кель попытался ее обогнать, отрезать путь и заставить сменить направление, но та лишь опустила голову и подбавила скорости – если такое вообще было возможно.

– Саша! – заорал Кель.

Ему нужно было, чтобы она на него взглянула; чтобы поняла, что он собирается сделать. Саша медленно повернула голову, по-прежнему прижимаясь щекой к шее лошади. Черные глаза были расширены от страха. Если она сейчас отцепится, то переломает все кости. Если нет – улетит в пропасть вместе с кобылой.

Теперь Луциан шел с ней грудь в грудь. Кель приблизился, насколько мог, а затем – призвав на помощь весь свой опыт, полученный в схватках верхом, когда он снова и снова выживал только за счет сильных ног и чистого ужаса, – отклонился вправо и правой рукой обхватил Сашину талию. В ту же секунду она с безоговорочным доверием отпустила гриву лошади и подалась влево. Один рывок – и Саша рухнула к Келю в седло, пригвоздив их обоих к Луциану. Кель немедленно натянул поводья, разворачивая коня влево.

– Тпру, Луциан! Тпру!

Жеребец послушно сбросил скорость, перешел на рысь и наконец остановился, мотая головой и протестующе всхрапывая. Картина, представшая их взгляду, была действительно ужасна. Так и не замедлившись и не изменив направления, пегая кобыла домчалась до обрыва, перемахнула через него и исчезла. Кель с Сашей ждали последнего визга или звука удара о камни – напрасно. Лошадь просто… пропала.

Люди Келя, которые все это время гнались за ними в попытке помочь, сгрудились вокруг со сбитым дыханием и пораженными лицами. Над обрывом, суматошно колотя крыльями, взлетела чайка, ее перья трепетали на ветру.

– Мы потревожили их гнезда, – выдавила Саша в шею Келю.

Она все еще задыхалась, а Кель был захвачен видениями трагедии, которой им едва удалось избежать. Он будто в тумане смотрел, как Саша выпрямляется в седле и вцепляется пальцами ему в грудь, пытаясь дышать и говорить одновременно:

– Вольгары, капитан! Мы потревожили их гнезда.

Воздух над пропастью, где только что исчезла лошадь, наполнился хлопаньем крыльев. Шум был в сотню раз сильнее того, что могла бы издавать чаячья стая, и кони испуганно задрожали и попятились.

– Все назад! – заорал Кель.

Сражение на краю обрыва было выгодно вольгарам, но не королевской гвардии. Мужчины пустились в галоп, спеша вернуться к утоптанной тропе через саванну. Одна причина для ужаса сменилась другой: всего несколько минут назад они гнались за рехнувшейся кобылой, а теперь и сами стали предметом погони.

Однако вольгары не спешили атаковать. Все, что от них осталось, – желтая, точно бумажная, кожа, выпирающие кости и истрепанные крылья, похожие на паутину. Это были уже не те чудовища, которые разжирели в долине Килморды: сейчас их глаза горели голодным огнем, а клювы отчаянно щелкали в воздухе высоко над солдатами. Видно было, что им смертельно хочется крови, однако недостает сил просто спикировать и взять ее. Потому они продолжали кружить над отрядом, подобно грифам, выискивая удобную возможность: самую мелкую жертву, изнуренную лошадь или прореху в рядах.

– Спешиться! – рявкнул Кель. – Держать строй!

Кони гвардейцев были привычны к битве и не шарахались от визга чудовищ, пока хозяева орудовали клинками, но Кель не мог сражаться с Сашей под боком. Так что он соскользнул на землю и стащил ее следом, не дожидаясь даже, пока Луциан остановится.

Лошади дрожали, но держались смирно; солдаты быстро спешились, согнали их в кучу и заставили припасть к земле, а сами выстроились вокруг в несколько рядов – спинами к центру, копьями наружу. Воины во внешнем ряду опустились на одно колено; те, что за ними, пригнулись, а внутренние ряды остались стоять прямо и подняли копья почти вертикально, чтобы защитить отряд от нападения сверху. В целом построение напоминало сердитого свернувшегося ежа, а в центре была Саша, которой велели присесть и закрыть голову.

Вольгары парили над ними кругами, отыскивая брешь в защите. Кель ощутил настрой чудовищ еще до атаки: отчаяние и нестерпимая жажда крови. То ли они были лишены чувства самосохранения, то ли растеряли последние инстинкты от долгой голодовки. Птицелюди начали градом сыпаться с неба, и первые из них слепо нанизались на вскинутые копья. Это проредило ряды тварей, но нарушило боевой порядок и обнажило центр построения. Один из вольгар кинулся в просвет между копьями и тотчас потерял крыло от меча Келя. Его место сразу занял другой, за которым спешили третий и четвертый. Пикируя, они складывали крылья, чтобы развить наибольшую скорость.

– Врассыпную! – прорычал Кель.

Его люди тут же расширили круг и принялись бить лошадей по крупу, чтобы заставить их пуститься в бег. Вскоре на равнине воцарился сущий хаос.

– Строй! – снова заорал Кель, и солдаты упали на колени – по-прежнему спина к спине, уткнув древки копий в землю.

Кель остался на ногах в ожидании нападения – такая поза дарила ему максимальную свободу действий. Длинный меч уже почернел от крови. Один вольгар замешкался, делая пике и не зная, за какой из лошадей гнаться, и в него на полной скорости врезался летящий следом собрат. Они рухнули на землю визжащим клубком, и гвардия мгновенно сделала так, чтобы истерзанные крылья уже никогда не подняли их в воздух. Мужчины то расширяли, то сужали круг, встречая атаки подчас неуловимыми изменениями в строю, но следили, чтобы Саша всегда оставалась в центре – в безопасности.

Кель не понял, как это произошло. Вот он крепко стоял на ногах, отделяя от тела голову очередного чудовища, – а в следующий миг уже лежал на спине, глядя в небо. Саша что было сил вжимала его в траву: глаза превратились в два черных омута, кожа была цвета мела, волосы разметались вокруг огненным ореолом. А еще через секунду ее оторвали от земли птичьи когти. Взгляд Саши оставался до странного пуст, пока она тянула к Келю руки, а вольгар судорожными рывками поднимал ее все выше и выше. На полпути он будто запнулся: видимо, женщина оказалась чересчур тяжела для ослабших лап. Другие вольгары поспешили ему на помощь, чтобы разделить с собратом добычу и ускользнуть от клинков, которые уже более чем наполовину выкосили их стаю.

– Саша! – Кель вскочил на ноги и метнул копье, не позволяя себе задуматься, что будет, если он промахнется, – и только ли кровь вольгара неумолимым пятном растекается по светлому платью.

Копье вошло в горло твари с такой силой, что задрожало. В тот же миг Саша наконец сбросила наваждение и принялась извиваться и размахивать руками, пытаясь освободиться от хватки чудовища. Вольгар начал неохотно спускаться, изо рта у него полетели брызги зеленой крови, но расстаться с добычей, похоже, было страшнее смерти. Другие вольгары реяли вокруг с выпущенными когтями, готовые по сигналу перехватить жертву. Кель видел, как алчно колотятся их сердца под пергаментной кожей.

Еще одно копье прошило левое крыло чудовища – Джерик не промахивался, – и смертельно раненный вольгар, зависнув в паре метров над землей, выпустил Сашу – слишком поздно, чтобы спастись самому. Она не стала мешкать и тут же бросилась к Келю, усердно работая локтями. Рыжие волосы развевались на ветру рваным знаменем. Кель успел уложить двух вольгар, прежде чем снова толкнул Сашу на землю с яростным «Лежать!». Солдаты быстро сомкнули вокруг нее строй: копья ощерены наружу, глаза шарят по небу в ожидании атаки.

Но ее не последовало.

Вольгары спасались бегством. Истрепанные крылья и костистые тела уже исчезали за скалами, из-за которых так внезапно появились.

– Черт возьми, женщина! – простонал Кель, падая на колени возле Саши.

Она сделала робкую попытку приподняться, и бледное лицо исказилось от боли. Одной рукой она зажимала рану на боку – из той безостановочно текла кровь.

– Ты не надел нагрудник, – упрекнула она его, хотя темные глаза были полны прощения. – Не защитил сердце. Поэтому пришлось мне.

– Лошади разбежались, капитан, – доложил Гиббус. – Но нам нельзя здесь оставаться. Трупы вольгар привлекут других хищников.

Яндарианская саванна славилась своими львами, и, хотя отряд до сих пор не встретил ни одного, никому не хотелось искушать судьбу. Кровь вольгар была зеленой, а тунги воняли хуже гиен, но Кель откуда-то знал, что львы не побрезгуют и таким угощением. К тому же Сангина кровь была самой обычной, красной, и пролилось ее уже немало.

Кель подхватил женщину на руки и поспешил по сухой траве обратно к деревьям, где они с Сашей целовались, кажется, целую вечность назад. Солдаты устремились следом.

– Нужно ее исцелить, – отрывисто сказал Кель. – Иначе львы увяжутся за нами, как бы далеко мы ни ушли.

Он старался не думать о том, сколько крови она потеряла, старался не замечать, что его рубашка насквозь промокла там, где он прижимал к груди ее безвольное тело.

– Ждите за деревьями, – велел он, добравшись до места. – Половина отряда остается здесь, половина ищет лошадей.

Раздобыв нож, чтобы разрезать на Саше платье, и флягу, чтобы дать ей напиться, Кель отослал мужчин прочь. Чудо требовало уединения.

Сангина спина была исполосована порезами – такими глубокими, что сквозь пузырящуюся кровь просвечивали кости. Кель прижал ладони к ранам и велел коже срастись. Пальцы окутала багряная влага, но раны почему-то не изменились. Кель торопливо перевернул Сашу на бок и, положив одну руку ей на грудь, нащупал сердцебиение.

Женщина смотрела на него с совершенным спокойствием и верой – хотя лицо ее побелело уже настолько, что Кель не мог разглядеть на коже ни проблеска жизни.

– Саша… спой со мной, – взмолился он, чувствуя, как подступает опасная волна сомнений.

Он слышал ее песню с кристальной четкостью – колокольный перезвон, который он немедленно узнал и который уже излечивал раны куда более тяжкие. И все же Кель не мог их исцелить.

– Приходи, чтоб стать моей любовью, – прошептала Саша с мягкой улыбкой. Бледные веки дрогнули и сомкнулись.

– Да, – выдохнул Кель и тоже закрыл глаза, позволяя серебристому звону проникнуть под кожу.

Звук окутывал его, словно свет или воздух, однако раны на Сашиной спине продолжали издевательски ухмыляться, словно глумились над его бессилием.

Кель сгреб Сашу в охапку и уткнулся носом ей в шею, усиливая песнь, пока все его тело не принялось вибрировать в такт. Гудящая голова словно стала гонгом, а сердце – молотком, который заставлял его звенеть. И звенеть. И звенеть.

– Кель, – позвал кто-то.

– Капитан, – услышал он снова, и раскаты в черепе сменились далеким эхом.

Мышцы задеревенели, веки отказывались подниматься. Кель чувствовал, что над ним стоит Джерик, чувствовал, что прошло немало времени.

Небо потемнело, и по периметру рощи уже разожгли костры, чтобы отпугнуть хищников. Пальцы будто срослись с Сашиной кожей – Кель отгибал их по одному, пока наконец не выпустил женщину из объятий. Стоило ему со стоном повалиться на спину, как онемевшие конечности закололо – тело пробуждалось после долгого бездействия.

– Капитан, вы нам нужны, – повторил Джерик. – С Петером что-то неладно. Его рвет кровью.

– А Саша? – только и сумел выдохнуть Кель.

– Она спит. Вы исцелили ее. С ней все хорошо. – В голосе Джерика звучало замешательство, даже раздражение.

– Мне нужно их увидеть.

– Кого?

– Ее раны. Нужно увидеть ее спину, – прошипел Кель и тут же стиснул зубы: руки жалило иглами, затылок горел, в икрах и ступнях нарастала горячая пульсация.

Джерик без споров перевернул спящую Сашу на живот и развел в стороны края изодранного платья. Даже в слабом свете костра Кель видел, что раны ее закрылись, но от плеч до талии тянулись жирные красные линии. В них не должно было быть инфекции, да и Саша, казалось, не испытывала боли. Но шрамы остались.

Кель попытался встать, но ноги слишком дрожали, и Джерик быстро закинул его руку себе на плечо.

– Вам нехорошо? – Теперь в голосе лейтенанта звенела настоящая паника. Кель мог исцелить своих людей, но никто из отряда не смог бы исцелить Келя.

– Заткнись, Джерик.

Кель не позволял себе думать о случившемся, о том, что его дар иссякает. Пока они ковыляли между спящими солдатами, Джерик придерживал его, словно пьяницу, готового перейти на новую ступень грехопадения.

Наконец они добрались до занемогшего Петера, и Кель рухнул на колени рядом.

– Принеси мне чего-нибудь выпить, лейтенант, – велел он. В горле было так сухо, что он не мог сглотнуть. К тому же ему, как обычно, хотелось избавиться от зрителей.

Джерик поколебался, но потом отвернулся.

– Вы нужны нам, капитан, – сказал он мягко, прежде чем уйти. – Не отдавайте больше, чем требуется.

– Что мне требуется, так это выпить, – пробормотал Кель, и Джерик наконец убрался.

Кель размял пальцы и положил на грудь Петеру. Мелодия юноши звучала на низких нотах и была рыхлой, и он с осторожностью коснулся ее, словно ослабшей лютневой струны.

– Давай же, Петер, – прошептал он. – Помоги своему капитану, ладно? Я сейчас не в лучшей форме.

Он припомнил, как в первый раз увидел этого мальчонку – быстроногого, невероятно ловко обращавшегося с мечом. С годами тот превратился в могучего воина и достойного защитника Джеру. Нежность в сердце Келя сменилась теплом в ладонях; Петер негромко застонал, и его дыхание на глазах начало выравниваться. Кель туже натянул воображаемую струну, делая мелодию громче, и сам поразился тому, с какой легкостью ему это удалось.

Петер очнулся и запросил воды еще до того, как Джерик вернулся с флягой.

Когда Кель утолил жажду и, немного придя в себя, присел рядом с Сашей, она мгновенно шевельнулась и открыла глаза.

– Спи. Все хорошо, – успокоил он ее, укрывая одеялом и подталкивая под голову свой свернутый плащ.

Саша осторожно приподнялась, будто до сих пор ожидала от тела подвоха, – и Кель снова задумался, почему не сумел исцелить ее полностью.

– Спи, Саша.

– Ты весь в крови, – пробормотала она.

– Не в своей.

– Я тебя омою!

Что ж, от привычки сюсюкаться с ним Кель ее точно не избавил.

– Нет. Ты будешь спать.

– Но ты меня вылечил! Опять. – Саша едва не сорвалась на плач, и Кель невольно улыбнулся.

– У тебя от платья остались одни лохмотья. Встанешь, и оно рассыплется.

Саша нахмурилась.

– Это было мое любимое.

– Я куплю тебе другое, – утешил ее Кель. – Пожалуйста. Мне нужно, чтобы ты поспала.

Она неохотно снова улеглась, но глаз не закрыла.

– Я уже видела вольгар прежде. В Килморде.

– Ты их помнишь?

– Я не знаю, воспоминание это… или история, которую мне кто-то когда-то рассказал. Я представляла вольгар иначе.

– Те, которых мы встретили сегодня, уже умирали.

– Я не сочувствую их страданиям, – признала Саша, словно на самом деле должна была.

– Бессмысленно тратить жалость на тех, кто ее не ощущает. Человек имеет право на выживание. Но вольгары и люди не могут жить вместе. Вот я, например, не хочу их есть, а они меня – хотят. Видишь противоречие? Существуют чудовища, которым просто нет места в этом мире.

Кель задумался об отце – о звере, которым он стал, о монстрах, которых породил, и обо всех тех невинных, которым причинил вред. Если Кель о чем и жалел, так лишь о том, что не прикончил его лично.

– Надо рассказать тебе историю, – упрямо пробормотала Саша. – О Целителе, которому везло раз за разом оставаться в живых, хотя он совершенно себя не защищал.

Кель знал, что Саша просто его дразнит, но на миг ощутил себя уязвленным – и это заставило его улыбнуться снова.

– Если будешь лежать тихо, я сам расскажу тебе историю.

– Ты?!

– Да. А теперь молчи.

Она сжала губы и распахнула глаза, показывая, что готова слушать.

– Когда я был еще маленьким, к отцовским конюшням прибился пес. Уродливый, весь в подпалинах – кто-то поджег ему шерсть. У него не хватало одного глаза, и он сильно хромал. Но его это совершенно не озлобило. Он не огрызался, не кусался. Вообще вел себя так, будто в жизни не видел от людей ничего плохого.

Никто не знал, откуда он появился, но слуги его не гнали, потому что он успокаивал лошадей. Особенно одного жеребца, которого не удалось объездить. Конь, подарок лорда, был с гонором, но с идеальной родословной, и король Золтев хотел получить от него хотя бы пару жеребят. Пес завел привычку спать у его ног. Жеребец мог топать, ржать, бесноваться, но псу все было нипочем, и через несколько минут конь успокаивался и соглашался покрыть кобылу.

Никто не потрудился дать дворняге имя. Никто его не ласкал. Его называли просто псом. Но ему разрешили остаться. Он сроду не лаял и всегда был рад меня видеть, так что, проходя мимо, я обычно его подкармливал и звал по имени, которое сам придумал…

Кель замолчал, и Саша уставилась на него в ожидании.

– Каким?

– Максимус Джеруанский.

Ни одной живой душе он не рассказывал о Максимусе Джеруанском. Кель ожидал, что Саша рассмеется – его собственные губы уже изогнулись при воспоминании, – но она смотрела на него со всей серьезностью, будто на свете не было ничего важнее.

– Почему? – только и спросила она.

– Потому что у него было благородное сердце. И он заслуживал благородное имя.

Саша кивнула, принимая объяснение, и Кель вернулся к рассказу:

– Со временем его лапа зажила, а вокруг шрамов наросла новая блестящая шерсть. Возможно, я исцелил его, сам того не сознавая. Хотя мне кажется, что его исцелила моя ласка. Он тоже ко мне привязался и стал ходить по пятам.

– Что с ним стало?

В Сашином вопросе звучала тревога, и Кель ответил чересчур быстро, не позволяя боли бередить старые раны.

– Король Золтев убил его в приступе гнева. Запинал до смерти и выбросил тело в ров. Но получил сполна, когда тот самый жеребец обезумел и прикончил призовую кобылу.

– Значит, вот что Гиббус имел в виду, когда сравнил меня с собакой из конюшни? Он говорил о Максимусе?

– Гиббус назвал тебя собакой? – Голос Келя даже не дрогнул, хотя мысленно он уже прописал Гиббусу дюжину плетей.

– Не со зла. Он сказал, что любит собак больше людей и я должна быть польщена. Гиббус… не особенно тактичный.

Да уж. Такого достоинства за ним и вправду не водилось, но он всегда был хорошим солдатом, и Кель немного остыл. Хотя переброситься с придурком парой слов все же не помешает.

– Так чем я… похожа на Максимуса? – настойчиво спросила Саша. Казалось, она и не заметила, что ее оскорбили.

Кель не жаждал развивать это сравнение, но сразу догадался, что Гиббус имел в виду.

– Ты следуешь за мной, потому что я тебя исцелил. Не злишься, хотя должна была бы. Добра к тем, кто к тебе жесток. И у тебя благородное сердце.

– И благородное имя, – добавила Саша ему в тон.

Кель рассмеялся, и через секунду женщина к нему присоединилась.

– По правде говоря, оно нравится мне все больше и больше, – добавил он.

Саша счастливо вздохнула, и Кель не удержался – притянул ее ближе, укрывая своим телом.

– Саша?

– Да? – сонно откликнулась она.

– Никогда так больше не делай.

– Как?

– Не пытайся меня защитить.

Саша замолчала, раздумывая над его словами. Кель ждал, уступит она или примется спорить.

– Я видела, как ты умираешь, – прошептала она наконец. – Видела, как когти пронзают твое сердце. И не могла этого допустить.

Больше она ничего не сказала, но Кель понял, как огорчило ее это воспоминание, и пожалел, что не оставил упреки до утра. Постепенно ее дыхание выровнялось, черты разгладились, и Кель тоже закрыл глаза и провалился в сон – просто мужчина, обнимающий женщину в темноте Яндарианской равнины.

Едва рассвело, начался дождь и разбудил отряд мягким стуком и влажными прикосновениями. И вода, и воздух были теплыми, поэтому некоторое время люди просто стояли под тучами, позволяя струям счищать с кожи грязь и кровь и пропитывать запыленную одежду. Пока они спали, лошади сбрелись обратно, и Кель разыскал в седельном мешке мыло. Он не собирался упускать ни одной возможности привести себя в порядок – насколько это позволяли приличия, – а потому стащил рубашку, намылил грудь и с наслаждением замер под импровизированным душем. Саша отмывала волосы, пытаясь удержать на плечах расползающееся платье. Тяжелые мокрые пряди доставали ей до бедер, закрывали шрамы на спине и несколько отвлекали Келя от сомнений в своих способностях Целителя.

Солдаты вели себя как дети: босиком носились по грязи и боролись в высокой траве. Когда дождь столь же внезапно прекратился, они соорудили для Саши подобие шатра, чтобы она могла переодеться. Путешествие по открытой местности в компании солдат было не самым простым испытанием, но мужчины как-то справлялись, а Саша никогда не жаловалась. Солнце подсушивало грязь, люди тоже обсохли, перекусили вяленым мясом и черствым хлебом, и Кель принялся искать в копытах Луниана камни и колючки. Его все еще преследовали воспоминания о рехнувшейся кобыле. В этот момент к нему и подошел Айзек – солдат-огнетворец.

– Капитан, можно вас на пару слов?

– Говори, – кивнул Кель, проводя ладонями по ногам и бокам Луциана и тщательно осматривая его зубы.

Жеребец стоял смирно – внимание хозяина было для него не в новинку, но Айзек все равно дождался, когда Кель закончит, словно ему требовалось видеть глаза командира. Наконец Кель отпустил голову Луциана и встретился взглядом с Айзеком. Над губой у того блестели бисеринки пота. Юноша откашлялся, прежде чем начать.

– Капитан, прошлой ночью я нес вторую вахту. Я хотел спать, но спиртного в рот не брал. Я знаю правила. И я… увидел женщину. Она… она была не одета. Сперва я подумал, что это госпожа Саша. И отвел глаза. Я подумал… что, может быть… вы… она…

Айзек с силой потер лицо ладонями. Кель молчал, ожидая, куда вывернет история. Ему не хотелось направлять ее – даже чтобы отвести от себя подозрения.

– Тогда я посмотрел еще раз. Простите. Ничего не мог с собой поделать. Но это оказалась не Саша. У той женщины были темные волосы и тело… пышнее… чем у госпожи Саши. – Айзек изобразил в воздухе соблазнительные формы, но тут же залился румянцем и снова потер лицо. – Прошу прощения, капитан. Я не собирался рассуждать, пышная госпожа Саша… или… плоская.

Он вздрогнул, и Кель чуть не заскрипел зубами. Чертов Джерик.

– Айзек, соберись.

– На равнине ведь не живет никаких племен… Правда, капитан? Эта женщина может быть из местных? Она стояла прямо там, за костром, совсем голая. – И Айзек указал на кострище рядом с деревьями, под которыми спали Кель и Саша.

У Келя кровь застыла в жилах.

– А потом она исчезла. Просто растворилась в воздухе. Я стал обходить периметр и чуть не наступил на змею – огромную гадюку, она зашипела и напугала меня до полусмерти. Я хотел еще поискать следы утром, но дождь все смыл.

Кель сощурился.

– Что со змеей?

– Я не стал ее трогать, капитан, и она уползла прочь.

Кель кивнул с поджатыми губами.

– Вы мне верите, капитан?

– Да, Айзек. Верю.

Кель действительно ему верил, хотя ни одно из возможных объяснений ему не нравилось. Он быстро отыскал взглядом Сашу: дынный оттенок нового платья придавал ей сходство с экзотическим цветком. Сегодня она заплела волосы в толстую косу, которая лежала у нее на плече, словно большая рыжая змея. Эта ассоциация заставила сердце Келя сжаться.

Следующие два дня пути прошли спокойно – ни вольгар, ни змей, ни обнаженных женщин. Однако Келя заботили не раздетые фантомы или птицелюди. Он утроил ночную стражу и приставил к спящей Саше отдельного дозорного. У мужчин это не вызвало вопросов: Айзек охотно поделился с отрядом своими видениями черной гадюки и загадочной дикарки, аккуратно обойдя в рассказе Сашу и первое заблуждение по ее поводу.

– Эта змея не была похожа на тех, которых мы встретили в пещере, – объяснял Айзек. – Я сперва даже решил, что бешеная. Шипела, как кошка, и так и раскачивалась в воздухе.

– Змеи обычно не жалуют копытных, – задумчиво ответил Джерик. – От них земля трясется, и ползучие твари начинают нервничать. Возможно, ее рассердили наши лошади.

– Я слышал, яд гадюк смертелен, – поежился Петер. – Хорошо, что капитан в случае чего сможет нас вылечить. – В его голосе до сих пор слышалось восхищение недавним чудом.

– Да, но кто вылечит капитана? – тихо возразила Саша, и мужчины заерзали в седлах.

Кель вздохнул и, намотав Сашину косу на кулак, легонько ее потянул.

– Перестань надо мной кудахтать, – пробормотал он ей в самое ухо, чтобы не распекать перед всеми.

– Не перестану, – прошептала она в ответ и тут же возвысила голос, отвлекая солдат от невеселых мыслей: – Я знаю одну историю о змее… Хотите послушать?

Мужчины охотно согласились, но Кель так и не отпустил Сашину косу.

– Была одна земля удивительной красоты, где не счесть было цветов, а воздух наполняли свежесть и сладость. Моря там изобиловали рыбой, а люди не знали горя. Правили этой землей добрый король и молодая королева. Король построил для жены прекрасный сад и засадил его всеми деревьями, какие только бывают на свете. И росло среди них одно дерево с чудесными белыми плодами, которые были королеве желаннее других. Но король настрого запретил ей пробовать эти плоды, сказав, что она может лакомиться любыми другими в саду. Королеве запрещалось даже подходить к тому дереву. Каждый день она смотрела на него и думала, как славно было бы отведать его плодов, ведь только их она не могла получить.

Король видел, как захватила королеву эта страсть, и пытался отвлечь ее изумрудным виноградом, твердым и сочным. Он приносил ей яблоки и груши всевозможных цветов. Чистил апельсины и кормил дольками с рук – лишь бы она не думала о том единственном плоде, который желала.

Но однажды молодая королева отправилась в сад одна и сама не заметила, как оказалась под запретным деревом. Она подошла к нему так близко – ближе, чем когда-либо раньше, – что разглядела на одной из веток змея. Шкуру его украшали золотые кольца, и, к удивлению королевы, он заговорил с ней человеческим голосом. «Если ты отведаешь этого плода, – прошипел змей, – то познаешь сокрытое. Король боится, что ты станешь всезнающей и всемогущей и покинешь его».

Королева только рассмеялась. Она никогда бы не покинула своего короля. Ей хотелось лишь попробовать этот прекрасный белый фрукт, и она приблизилась к самому дереву. Но стоило ей протянуть руку, как змей метнулся навстречу и вонзил зубы глубоко в ее плоть.

Когда король отыскал королеву, она лежала под деревом бездыханная, сжимая в пальцах запретный плод. Она так от него и не откусила. Только тогда король осознал, что запретил ей срывать фрукты с дерева, но забыл предупредить о змее в ветвях.

– Змей ее обманул, – прошептал обескураженный Гиббус, и некоторые солдаты усмехнулись при виде его возмущения.

– Да, – мрачно кивнула Саша. – Но он сказал и правду. Королева действительно покинула своего короля. Она умерла.

Ухмылки поблекли, и солдаты погрузились в раздумья. Кель уставился за горизонт, жалея, что вообще услышал эту историю.

В последующие дни никто из солдат не уклонился от ночного дежурства и не заснул на вахте. Никому не хотелось, чтобы капитан их покинул.

Они отказались от первоначального плана пересечь Яндарианскую равнину вдоль скал, которые обрывались в Такейское море. Кель собирался заехать в Янду на восточном побережье, чтобы побеседовать с лордом провинции, но каждый шаг в этом направлении отдалял их от Джеру с его крепостными стенами, а Кель еще никогда в жизни так не жаждал укрытия. Он видел опасность под каждым камнем, ожидал нападения каждый миг.

Кель не стал делиться с отрядом своими подозрениями, но без устали подгонял лошадей и при первой возможности свернул на север, к горному кряжу, который окаймлял южную границу Дейна. Было бы куда проще обогнуть его с востока, но, отказавшись от поездки в Янду и срезав путь через горы, они сэкономили добрых две недели.

Все это время Саша не выказывала ни страха, ни усталости. Похоже, она искренне наслаждалась дорогой: любовалась пейзажами, восседая на Луциане, и не давала солдатам чересчур мотать друг другу нервы. По вечерам она сидела у костра в кругу мужчин, припоминая все новые истории, днем развлекала Келя беседой, а ночью всегда находила его руку, прежде чем уснуть. Он больше ее не целовал, не искал возможности украсть у всех и взять то, чего так настойчиво просило его тело. Но каждый день она отрезала новый кусочек от его сердца, и желание Келя скорее добраться до Джеру превратилось в предвкушение чего-то, на что он едва смел надеяться. Оставалось лишь молиться, чтобы растущая одержимость плодом не помешала ему вовремя разглядеть змею.

Солнце едва начало клониться к пересохшему дну моря за Нивеей, когда перед отрадом предстал спуск к Джеру. Закатный свет озарял землю охрой, окрашивал небо в розовый и заставлял крепостные стены сверкать черными бриллиантами.

– Вот он, – негромко сказал Кель. – Самый красивый город на земле.

Саша во все глаза смотрела на зеленые флаги, реющие на фоне золотых облаков, когда со стены донесся протяжный гул рога. Их заметили.

– Ты точно не принц?

– Я брат короля, – усмехнулся Кель. – И это в разы лучше.

Королевская гвардия вступила в ворота, и, пока солдаты шествовали по широким улицам к замку на холме, люди приветствовали их восторженными криками, размахивали руками и бежали следом. Битва с вольгарами превратила Келя почти в легенду, хотя очень немногие знали, что он в действительности сделал. Он почти не бывал в городе с тех пор, как Золтев и птицелюди проиграли решающую битву, Тирас освободился от проклятия и Джеру встал на долгий путь принятия Одаренных.

Но люди любили поболтать, о чем свидетельствовал уже тот факт, что история Келя добралась до самых отдаленных окраин Квандуна, пыльных деревушек вроде Солема и, в частности, одной рыжеволосой женщины, собирательницы сказок и преданий. Теперь ее лицо так и сияло от улыбок. Саша, по-прежнему верхом на Луциане, охотно махала детям и хлопала в ладоши при виде горожан, которые радостно поздравляли брата короля с возвращением.

– Они любят тебя, Кель! – воскликнула Саша. Глаза ее были широко распахнуты, щеки раскраснелись.

– Ничего подобного. Они любят Тираса, его королеву и принцессу Рен. Ко мне это не имеет никакого отношения.

Гвардия умело пробиралась через толпу единым строем, держась вплотную друг к другу, но, когда они достигли подножия холма, который вел к замку и кафедральному собору, человеческое море расступилось, и на улицу перед процессией вывалился странного вида мужчина.

Лицо его скрывала густая борода, а лоб и глаза – широкая тряпка, обернутая вокруг головы. На нем были пыльные лохмотья и сандалии, он опирался на посох, но упрямо стоял на пути солдат, и не думая убираться с дороги. Он даже вытянул руку, словно умоляя их остановиться.

– Посторонитесь, сэр! – окликнул его Джерик и предупредительно выехал вперед.

Но мужчина просто обошел его, не сводя глаз с Саши и так и не опустив ладони.

– Сирша?..

Звук, слетевший с его губ, напоминал Сашино имя, но все же это было не оно. Начинаясь с той же буквы, слово внезапно сворачивалось в узкую «и», спотыкалось о жесткую «р» и оканчивалось привычным выдохом. Прозвучало оно неожиданно зловеще, будто проклятие на каком-то незнакомом языке. Саша посмотрела на мужчину, нахмурив брови, а затем перевела растерянный взгляд на Келя. Гвардия остановилась окончательно – из-за незнакомца на узкой улице возник затор. Кель поднял копье: его тревожил этот сутулый человек, который, очевидно, принял Сашу за кого-то другого.

– В сторону, – скомандовал капитан, и мужчина испуганно вздрогнул и оглянулся. Похоже, он и не заметил, какое внимание привлек.

– Прошу прощения, капитан, – торопливо сказал он и согнулся в поклоне таком низком, что едва не уткнулся лбом в колени. Затем он отступил на обочину, но украдкой бросил взгляд через плечо, прежде чем раствориться в толпе.

Саша замерла в седле перед Келем и склонила голову набок, прислушиваясь и приглядываясь к тому, что было недоступно обычным людям.

– Сирша, – пробормотала она, прокатывая на языке странное слово, и Кель поймал себя на том, что тоже его повторяет. Но он не произнес его вслух – вечно в ожидании подвоха, всегда настороже.

– Ты знаешь этого человека? – спросил он.

– Нет, – медленно ответила Саша и качнула головой. – Нет. Но, кажется, он знает меня.

– Джерик! – крикнул Кель, убирая копье. – Проследи за ним. Выясни, кто это.

Джерик кивнул, без дальнейших вопросов взял Айзека и Гиббуса и свернул в переулок. Возможно, это был просто очередной зевака. Он не единственный глазел на рыжеволосую женщину, въехавшую в город на коне капитана гвардии. Кель мысленно застонал. Он только что отдал себя на растерзание сплетням. В прошлый раз, когда член королевской фамилии привез девушку из похода против вольгар, дело кончилось свадьбой.

Три года назад Тирас вернулся из Килморды с заложницей – дочерью лорда Корвина. Поначалу он запер ее в комнате, надеясь таким образом повлиять на ее вероломного отца, но в итоге сам попал к ней в плен. Теперь весь Джеру лежал у ее ног.

Конечно, Кель не собирался запирать Сашу или выставлять стражу у дверей. Но ему отчаянно хотелось удержать ее рядом, хоть он пока и не понимал, как это сделать. Вскоре весь город будет болтать о женщине, приехавшей с капитаном. Рано или поздно ему придется заявить о своих притязаниях – как недавно Джерику, – и Кель заранее возненавидел всю эту любопытную, ненасытную, жадную до зрелищ ораву.

Они не свернули во двор, как сделали бы, если бы сопровождали короля. Вместо этого отряд ступил на широкий подъемный мост, проехал под огромной решеткой и свернул влево, к королевским конюшням. Уши Луциана тут же встали торчком, и он прибавил шагу, предчувствуя скорый отдых и угощение.

Кель запоздало сообразил, что сегодня приемный день: к восточному входу тянулась длинная очередь, которая наглухо перегораживала дорогу к стойлам.

– Что такое? – удивилась Саша.

Ее взгляд метался между фигурно подстриженными кустами и ожидающими приема людьми. Те в ответ рассматривали ее с не меньшим любопытством. На подъезде к городу Саша сняла платок, чтобы видеть стены и купола Джеруанской крепости, и теперь ее волосы свободно струились по плечам, пылая в сиянии заходящего солнца.

– Раз в неделю король и королева принимают подданных, выслушивают их жалобы и разрешают споры. Со скуки умереть можно. Обычно все это тянется от рассвета до заката, но сегодня они, видимо, и к ночи не управятся.

Стоило Келю договорить, как над двором разнесся гул трубы, и люди начали с ворчанием расходиться. Им предстояло вернуться на прием через неделю.

– Беккет, – окликнул Кель конюха, который уже провожал гвардейцев в стойла.

Обветренное лицо мужчины озарила широкая улыбка.

– Добро пожаловать, капитан! – воскликнул он, раскрывая руки. Не прошло и секунды, как его взгляд метнулся к лошади. – Привет, Луциан. Мы по тебе скучали, мой мальчик.

Кель спешился, помог спуститься Саше и придержал за талию, пока она привыкала к земле. За целый день пути они едва ли сделали пару остановок.

Беккет мгновенно позабыл о лошади и разинув рот уставился на Сашу. Затем он принялся приседать и кланяться, застенчиво ей улыбаясь, и Кель отпустил конюха, выказывая куда больше терпения, чем на самом деле было у него в запасе.

– Возьми Луциана и проверь, все ли в порядке. Особенно внимательно осмотри правый бок. Он его чересчур бережет после встречи с вольгарами.

– Будет сделано, капитан, – откликнулся Беккет, снова поклонился Саше и даже попытался приподнять шляпу, прежде чем вспомнил, что у него ее нет. Наконец он неловко повернулся и повел жеребца в стойло.

– Идем, Саша, – произнес Кель.

Он был в замешательстве. Теперь, привезя Сашу домой, он понятия не имел, что с ней делать. Наверное, следовало отвести ее к госпоже Лорене, сказать, что девушке нужна комната и горячий ужин… Но что потом? Он не привык отдавать приказы королевской челяди. Вскоре ему придется представить Сашу брату, а зная ее характер, Кель не сомневался, что она сразу примется просить о работе. Лучше уж сделать это сейчас, пока король и королева в Главном зале, и разом со всем покончить.

Кель схватил Сашу за руку и потащил через сад. На широкие восточные ворота он даже не взглянул – для своих был отдельный вход неподалеку. Келя переполняли неуверенность и странная тревога, что разозлило его, и, когда Саша спросила, куда они направляются, он лишь рявкнул и ускорил шаг.

Ворвавшись в Главный зал, он сразу свернул к возвышению, на котором король Тирас и королева Ларк беседовали с придворным советом.

Кель, ты так тащишь бедняжку, будто она совершила преступление и тебе не терпится предать ее суду.

Заслышав голос Ларк у себя в голове, Кель вздрогнул и поморщился. За столько лет он не смог привыкнуть к ее манере общаться мысленно. Не изменив траектории, он, однако, замедлил шаг. Саша продолжала неохотно плестись на буксире.

– Я дома, брат! – прогрохотал Кель громче, чем следовало. Сердце неприятно заколотилось. Он ненавидел этот зал, трон, некогда принадлежавший его отцу, традиции, которые он олицетворял, и гобелены с историей, где ему не было места.

Король поднялся – высокий, поджарый, темноволосый – и без единого слова отпустил совет. Тирас был смуглым и стройным, в то время как Кель отличался грубым телосложением и был голубоглаз. Тирас излучал затаенную силу, Кель – животную мощь. Тирас был мудрым, Кель – всего лишь проницательным.

Пожалуй, Кель хотел бы больше походить на младшего брата, но человек не выбирает при рождении, что взять – мудрость или силу. Обычно Кель не замечал их различий – настолько его переполняла гордость за Тираса, но порой сознавал, что его собственный масштаб куда мельче, и желал, чтобы это было не так.

Тирас сошел с помоста с грацией дикой кошки, встречая брата широкими объятиями и искренней улыбкой. Кель не испытывал таких чувств больше ни к кому в мире, а потому отпустил Сашину руку и позволил королю себя обнять, хотя ему и было неуютно под взглядами советников.

Саша тоже приблизилась и присела в реверансе столь глубоком и торжественном, что едва не коснулась головой коленей.

– Ваши величества, – выдохнула она. Кончики огненных волос мазнули по мраморному полу.

Тирас помог ей подняться, разглядывая с откровенным любопытством, и Кель поспешил объясниться, прежде чем брат сделает неверные выводы.

– Тирас, Ларк, это Саша. Из Квандуна. То есть… из Килморды. – Кель мысленно проклял себя за неуклюжее вступление и продолжил уже аккуратнее. – Я обещал ей работу во дворце. Буду лично признателен, если она сможет здесь остаться. На некоторое время. На ближайшее будущее.

Здесь у него кончились заготовленные слова.

– Мы проделали долгий путь, ваша светлость, – запинаясь, объяснила Саша. – Прошу извинить мой внешний вид.

Кель считал, что она выглядит прекрасно, и не понял смущенного взгляда, которым она его искоса одарила.

– Это моему брату следует просить у вас прощения, – ответил Тирас. – У Келя так мало друзей. Мы рады каждому.

Слова короля текли плавно, но на губах плясала ухмылка, а в глазах – бесовские искры.

Ларк поднялась с трона и, присоединившись к мужу, протянула одну руку Саше, а другой сделала знак служанке у стены.

– Пия проводит вас к госпоже Лорене, она о вас позаботится. Если вы ищете работу, то, несомненно, ее здесь найдете. Но сперва отдохните как следует. Не так давно один из ближайших друзей Келя тащил меня сюда на лошади от самого Корвина. Под конец я чуть с нее не свалилась. Вашей выдержке можно только позавидовать.

Услышав шпильку жены, король снова усмехнулся, но Келя такой поворот разговора встревожил. Он не хотел, чтобы Сашу просто увели и где-то там о ней «позаботились». Увы, ему оставалось лишь смотреть, как Пия провожает Сашу из зала, – и бороться с искушением броситься следом. Они не разлучались с самого Солема. Четыре недели и три дня – столько времени прошло с тех пор, как он нашел ее, почти при смерти, у подножия скалы. С той ночи она ехала в его седле, спала у него под боком, неутомимо штурмовала его внутренние стены.

Впрочем, он не единственный смотрел ей вслед. Члены совета чуть не вывернули шеи, разглядывая женщину, и Кель, усмехнувшись, указал им подбородком на выход.

– Ступайте и не творите зла, – поспешно добавил Тирас, и советники разом принялись шуршать свитками и кланяться ему и королеве.

– Хорошо выглядишь, брат, – сказала Ларк, когда они наконец убрались. В серых глазах светилась нежность, а голос излучал тепло. – Мы скучали.

– Он выглядит как большой, вонючий, заросший медведь, – рассмеялся Тирас. – Но да, мы скучали. Скорее расскажи нам о девушке.

– Она была рабыней в Солеме, на самом юге Квандуна. Местные пытались убить ее из-за дара. Изгнали из деревни, преследовали с копьями до обрыва, а потом сбросили на скалы. Я ее исцелил, – неловко закончил Кель.

Ларк побледнела, а Тирас зашипел сквозь зубы. Он считал себя ответственным за все несправедливости, творящиеся в Джеру, и Кель не сомневался, что в Квандун очень скоро отправятся королевские эмиссары.

– Какой у нее дар? – спросил Тирас со сжатыми кулаками.

– Провидение. Она хотела предупредить односельчан о несчастьях, которые видела, но в ответ они обвинили во всех своих бедах ее.

– Ты называешь ее Сашей, – заметила Ларк, вопросительно приподняв брови.

– Да. Так она представилась. Мне кажется, я оскорбляю ее каждый раз, когда зову.

– Она не похожа на рабыню, – задумчиво произнес Тирас. От недавней ухмылки не осталось и следа, дружеские насмешки были забыты.

– Старейшина Солема ездил в Фири с поручением от лорда Квандуна и купил ее там на рынке. По его словам, раньше она прислуживала в доме лорда Килморды. Но я вижу в ней… нечто большее.

– Думаешь? – недоверчиво спросил Тирас.

Кель пожал плечами:

– Сама она ничего не помнит.

– Мне кажется, я ее видела раньше, – сказала Ларк, опершись острым подбородком на кулак.

– Это все волосы, – предположил Тирас, продолжая смотреть в пустоту рядом с Келем – туда, где недавно стояла Саша. Взгляд его стал отстраненным, словно он перелистывал страницы памяти в поисках какой-то детали.

– Я никогда таких раньше не встречал, – признался Кель и смутился – столько восхищения прозвучало в его голосе.

– Я тоже, – кивнул Тирас. В глазах его по-прежнему читалась тревога.

– У леди Сареки Килмордской были такие волосы, – припомнила Ларк. – Она дружила с моей матерью и приезжала в Корвин один раз до ее смерти и несколько – после. Отец считал их нашими союзниками. Если мы разыщем кого-нибудь из Килморды, он наверняка сможет сказать, жила при дворе лорда такая девочка или нет.

Тирас добавил:

– Золтев был уверен, что лорд Килморды укрывает Одаренных, и требовал от него все новых доказательств преданности.

– А может, просто хотел наложить руки на килмордские порты, – пожал плечами Кель. – В ту пору я был уже достаточно взрослым и несколько раз сопровождал гвардию в Килморду и обратно, прежде чем Золтев исчез и трон занял ты, Тирас. Килморда была богатейшей провинцией Джеру, даже богаче Дейна. Лорд Килморды поддерживал тесные связи с северными землями и торговал с ними в обход столицы. Золтеву это не нравилось.

– Так что вольгары не случайно разорили Килморду первой, – кивнул Тирас.

– А семья лорда Килморды не случайно погибла при нападении, – добавил Кель.

В зале повисла гнетущая тишина. Некоторое время все молчали, погруженные в собственные воспоминания.

– Мы примем Сашу как дорогую гостью, – наконец пообещала Ларк. – Здесь она будет в безопасности. А мы тем временем постараемся найти кого-нибудь, кто сможет ее опознать.

Саша не особенно уютно чувствовала себя в роли гостя.

По распоряжению королевы госпожа Лорена выделила ей комнату в том же крыле, где жила монаршая семья, и приставила горничную – для помощи с нарядами и прическами. Сашу обеспечили разнообразными платьями, побрякушками и безделушками, корсетами и подъюбниками, тапочками и туфельками, платками носовыми и шейными. Девушка приняла все это с изумлением и благодарностью, но сразу переоделась в одно из платьев, которые Кель купил еще в Солеме, и самостоятельно заплела косу.

Когда Ларк узнала, что Саша умеет читать и писать, то предложила ей место своего секретаря – хотя королеве, с учетом ее способностей, требовалась скорее не помощница, а приятельница. Но Саша тосковала по настоящей работе. Однажды Кель подслушал, как она просит у госпожи Лорены ведро воды и жесткую щетку, чтобы отмыть булыжники во дворе.

Утром после их приезда Кель вышел в коридор и едва не споткнулся о Сашу: та спала, закутавшись в мех, у его порога. На следующую ночь он оставил дверь открытой – должно быть, впервые в жизни – и лег, чутко прислушиваясь. Когда в коридоре послышался легкий шорох и стук, Кель вскочил и привел Сашу в спальню. Там он похлопал по дальнему от себя краю кровати, Саша немедленно забралась под одеяло и уснула. Каждое утро он просыпался и видел девушку, которая свернулась подле него в клубок, и каждое утро он будил ее до рассвета, чтобы она успела вернуться в свою комнату до того, как по замку поползут слухи. Он никогда не отказывал ей в этом. По правде говоря, они ни разу не обсуждали эту странную связь – просто продолжали делать то, что начали еще несколько недель назад.

Он мало видел ее в течение дня. И скучал. Это причиняло боль: безымянная тоска поселилась в желудке и горле, ладонях и даже глазах. Ощущения были новыми и откровенно его ужасали, а потому Кель вызвался в дозор и оставался в поездке на два дня дольше необходимого – просто чтобы доказать себе, что может. Когда же отряд вернулся в крепость, он почти бегом припустил по замковым коридорам, через кухни, погреба и сады – в поисках Саши.

Вместо нее он нашел королеву, которая сидела среди роз с дочерью на руках и читала. Книга парила в воздухе, а страницы перелистывались сами.

– Злоупотребляешь магией, госпожа королева? – насмешливо спросил Кель.

– Рационально ее использую, братец, – откликнулась Ларк. – Не хочу, чтобы Рен изорвала страницы.

– Рен спит.

– Да. А я не могу одновременно держать ее и читать. Книга тяжелая. – Со стороны казалось, будто королева оправдывается, хотя в огромных серых глазах плясали искры. – Ты Сашу ищешь?

– Да, – кивнул Кель, внезапно оробев.

– И тебе, кажется, не терпится ее найти, – заметила Ларк, приказывая книге закрыться. Она его дразнила, но это была чистая правда, и Кель не сомневался, что ей это известно.

Келю не терпелось найти Сашу.

– Ты что-то к ней чувствуешь, – сказала Ларк.

Она не спрашивала и не преувеличивала. Слова королевы могли повергать армии и укрощать чудовищ, а потому она произносила их с безмерной осторожностью, боясь случайно навредить, и слушала куда больше, чем говорила.

– Да. Я что-то к ней чувствую, – тихо признал Кель, благодарный, что она не требует от него большего, и опустился на скамейку напротив.

– Ты не хочешь этого?

– Я пытался ничего к ней не чувствовать.

– Но чувства не всегда подчиняются нашей воле.

– Нет. – Кель покачал головой. – Не подчиняются. Но я… не доверяю им. Особенно из-за того, что я ее исцелил. Исцеление создает… связь. Прочную. И неестественную.

– Вот как. – Ларк секунду помолчала, будто отыскивала в его исповеди логические дыры. – А ко мне у тебя тоже чувства? – внезапно спросила она.

Они столкнулись взглядами, и Кель понял: она увидела, каких трудов ему стоило проглотить ругательство.

– Нет, – отрезал он.

Королева рассмеялась – легкий, серебристый звук, под стать ей самой.

– Я тобой восхищаюсь, – твердо сказал Кель. – И с радостью за тебя умру. Я даже… люблю тебя. Но… – Он безуспешно старался выразить что-то, что сам до конца не понимал.

– Но ведь ты исцелил и меня, Кель. Помнишь?

Об этом он не подумал.

– И все же наша связь сильно отличается от того, что ты испытываешь к Саше, верно?

Сам звук ее имени причинял боль, вороша что-то в глубине души, и Кель смиренно опустил голову.

– Я уже любил не ту, – выдавил он. Слова прозвучали так неразборчиво, что большинство людей их пропустили бы. Но не королева.

– Вот как, – вздохнула она снова.

Ларк не возражала, не оспаривала его чувства или опасения – лишь подтверждала то, что им обоим было известно. Он действительно любил не ту, и это привело к ужасным страданиям – и королевства, и его собственным.

– Саша тебе очень предана, – заговорила Ларк спустя время.

– Да. – Кель без раздумий кивнул. В этом у него не было сомнений.

– Но ты не доверяешь и этой преданности?

– Ее источник – благодарность и привычка служить. А я не хочу от Саши ни того ни другого.

– Чего же ты хочешь?

Когда Кель промолчал, Ларк ответила на вопрос сама:

– Ты хочешь, чтобы она тебя любила. Это совсем другое, не так ли?

– Пожалуй, – согласился Кель, и от этого признания он ощутил боль пополам с облегчением. – Меня нелегко любить.

Ларк снова рассмеялась, и он поморщился.

– А вот это, мой дорогой Кель, во благо. Лучшие вещи в нашей жизни рождаются из трудностей. То, что легко дается, легко и уходит.

– Какая ирония. Для исцеления мне требуется забота. Хотя я не заботился ни о ком всю свою чертову жизнь.

– Ты такой дурачок, братец.

Ларк смягчила слова улыбкой, но они все равно ужалили. Кель дернул челюстью и метнул в нее острый взгляд. Может, Ларк и была его королевой, но ему не обязаны были нравиться ее суждения.

– Кель, – тихо позвала она. – Ты слишком много думаешь. В том, что касается обетов, вы с Тирасом похожи на своего отца. Никаких полумер.

Всю жизнь на жертвенник. Но Золтев присягнул власти, а ты присягнул людям. Это куда болезненней.

Кель с поникшими плечами встал со скамейки. Он и вправду был дураком. А еще его переполняло трусливое подозрение, что королева права. Она часто оказывалась права.

– Тирас скоро вернется. Тебе стоит поговорить с ним, Кель.

– А где он?

– Злоупотребляет магией. – И Ларк с печальной улыбкой приказала книге раскрыться.

– Летает?

– Летает. Я передам, что тебе нужен его совет. – И королева вновь углубилась в чтение, предоставляя Келя его поискам.

Он сделал несколько шагов к выходу, прежде чем обернуться и задать вопрос через плечо:

– С ней все хорошо?

– С кем? – озадачилась Ларк.

– С Рен. С ней все хорошо?

– А. – Ларк вздохнула, и ее голос потеплел. – Да, все отлично.

– Она так выросла с нашей последней встречи. Настоящая красавица, – сказал Кель и сам удивился своей искренности.

– Спасибо, брат.

Кель уже выходил из сада, когда его настиг оклик Ларк:

– Она в библиотеке, Кель.

Он ускорил шаги и тут же услышал за спиной заливистый смех. Господи, ну что за идиот.

Кель никогда не любил библиотеку. Мертвые знания и укрощенные слова, каждое на своем месте, любая история – с неизменным началом и концом. Тирас обожал эти ряды полок. А Келю иногда хотелось их опрокинуть.

Саша балансировала на стремянке. Одной рукой она держалась за верхнюю ступеньку, а другой орудовала метелкой из гусиных перьев. Между губ показался кончик языка – мыслями она совершенно погрузилась в свое занятие. То ли она не услышала, как он подошел, то ли была слишком сосредоточена на том, чтобы удержаться на ногах, – но в первую минуту не одарила его даже взглядом.

Кель обхватил ее бедра и без малейших усилий снял с лестницы.

Саша испуганно пискнула, но тут же расплылась в улыбке и выдохнула его имя. Кель отступил за самый высокий шкаф, чтобы их не было видно от широкого створчатого входа. Саша оплела руками широкие плечи, глядя на него так, будто он был солнцем, а она блуждала в темноте, – а затем прильнула губами к щеке столь нежно, что Кель не удержался от стона. Лишь тогда он позволил ей нашарить пол носками туфелек. Пальцы мужчины безостановочно ныряли в рыжие волосы, блуждали по Сашиному лицу и касались носа, подбородка и веснушек, которые он продолжал видеть даже с закрытыми глазами.

– Что ты делаешь? – спросила она низким голосом, вжимаясь в него всем телом.

– Считаю веснушки. Вдруг какая-нибудь потерялась в мое отсутствие.

В следующую секунду Кель почувствовал на плече Сашины зубы – словно она хотела подобраться еще ближе, словно хотела поглотить его целиком. Взвесив в ладонях янтарные пряди, он проследил губами тот путь, который только что проделали его пальцы.

А затем поцеловал ее – пытаясь выразить все то, что не мог сказать словами, и вслушиваясь в ответ, который был ему так нужен. Руки скользили по бедрам и узкой спине, вверх и вниз; единственное, что Кель сейчас ощущал, – Саша с ним, и Саша рада ему.

– Спасибо, – выдохнула она ему в губы, и он на миг отстранился, чтобы заглянуть в затуманенные глаза.

– Ты благодаришь меня за поцелуй?

– Да. Каждый раз боюсь, что этот окажется последним.

– Почему? – недоверчиво спросил он.

– Я не могу объяснить, – прошептала Саша. – Это не видение о будущем. Просто… ощущение.

– И как мне его прогнать?

– Пообещай, что никогда не перестанешь меня целовать, – ответила она с самым серьезным лицом. – Что будешь целовать меня всегда и ни за что не прекратишь.

Кель кивнул с не менее торжественным видом – и незамедлительно подчинился.

– Саша!

Она дрожала, глаза были широко распахнуты, но что-то в пустоте ее взгляда и звуках, вырывающихся из горла, подсказало Келю, что на самом деле она спит.

Он слегка потряс ее за плечи, пробежался пальцами по лицу и волосам.

– Саша! Саша, проснись!

На одну мучительную секунду она оказалась с ним рядом – и где-то еще. Кель следил, как в ее взгляд возвращаются свет и осмысленность, но она продолжала дрожать и по-прежнему не могла выдавить ни слова, запертая в том пугающем месте, где разум – не более чем узник парализованного тела.

– Я ее в-видела, – наконец выговорила она.

– А меня сейчас видишь? – тихо спросил Кель. Ему нужно было убедиться, что она уже здесь, с ним.

– Да.

Саша на миг прикрыла глаза, но на лице ее не появилось облегчения. Кель отпустил ее плечи и отодвинулся. Когда они ночевали в одной кровати, он бдительно следил за дистанцией. Вынужден был.

– Я ее видела.

Келю не было нужды уточнять, кого она имеет в виду.

– Она не причинит тебе вреда, – пообещал он. – Я не позволю.

– Я боюсь не за себя, – пробормотала Саша.

– Если бы она хотела навредить мне, то уже давно это сделала бы. Но, как видишь, я жив и здоров.

Саша кивнула, хотя ее глаза оставались чернее ночи за окном. Кель знал, что она делится с ним не всем, говорит не обо всех своих страхах. Она рассказывала истории, но никогда не лгала. Возможно, сны казались ей ложью? Или она просто не осмеливалась рассуждать о том, чего сама не вполне понимала? Ларк наверняка сказала бы, что это мудро, что озвученное слово может претвориться в реальность.

Кель не стал ни целовать ее, ни притягивать к себе для утешения, – да она и не просила. В тихом уединении спальни, где нечему было их остановить, их сдерживало лишь то, что никто не делал решающего шага первым. Он не касался ее, а она не касалась его – не в темноте, не таким образом. Пока нет. А страху и удовольствию было не место в одной постели.

Саша так и не уснула – неподвижно пролежала рядом до рассвета, словно, бодрствуя, смогла бы предупредить неясную угрозу. Перед восходом она бесшумно выбралась из кровати, и Кель притворился спящим, чтобы она не подумала, будто разбудила его. Однако все равно услышал шепот, когда она выскальзывала за дверь:

– Я не позволю ей тебе навредить.

Кель был не единственным целителем в Джеру. В столице жили люди, которые скрывали свои способности куда дольше него – и которые точно так же могли защищать и исцелять одной мыслью. Что уж говорить о Пряхах, Перевертышах и Рассказчиках. Большинство из них обитали в Нивее – поселении возле дна пересохшего моря, среди ремесленников и мастеровых. Хотя Тирас выпустил указ, гарантирующий защиту всем гражданам Джеру, Одаренные не спешили перебираться за крепостные стены. Перемены давались трудно – даже тем, кто мог превращаться по сотне раз на дню. Вместо этого Джеру пришел к ним сам.

По настоянию Ларк Кель отвел Сашу к старой Рассказчице Гвен, распознающей в людях их дары, – посмотреть, не скажет ли она чего-нибудь о Сашином прошлом. Как и прежде, его сразу заметили, а затем настороженно следили до самого порога. В Нивее его прошлое помнили слишком хорошо, а дар не мог никого удивить.

Кель нашел Гвен в саду за домиком Целительницы Шенны. Старуха сидела, подставив лицо солнцу и купаясь в его лучах, словно те для нее пели. А может, так и было на самом деле.

– Целитель вернулся, – объявила она, не открывая глаз. – Я знала, что ты придешь.

– Конечно, знала. Ты же Провидица. Да и Шенна наверняка сказала, что я иду.

– И все такой же колючий. В мире Перевертышей приятно знать, что хоть что-то остается неизменным.

Кель опустился напротив женщины. Нечего было и сомневаться – второй стул поставили для него.

– Она очаровательна. Девушка, которую ты привез из Квандуна. Где она?

– Упаси меня господь от Провидцев, – вздохнул Кель, хоть и не вполне серьезно. – Она с Шейной, в доме. Я хотел сперва поговорить с тобой наедине.

– И о чем же, Целитель?

– А ты не знаешь?

– Я не знаю всего. Мои глаза видят то, что сами желают. Я это не контролирую.

– Саша говорит так же.

– Она Провидица, – кивнула Гвен. – И пострадала за свой дар.

– Да, но я ее исцелил. Я тогда впервые вылечил незнакомого человека.

– Сложнее всего разделить дар с тем, кого ты прежде никогда не встречал, – философски заметила Гвен.

– Я вообще не думал, что у меня получится. – Приятно было сознавать, что кто-то понимает его сомнения.

– Даже королева – как бы могущественна она ни была и какой бы удивительной силой ни обладала – связана определенными ограничениями. Представь, какой хаос воцарился бы в мире, если бы все могли творить что хотят.

Никто из них не заговорил о короле, чья власть опасно приблизилась к всемогуществу.

– Я пытался вылечить ее дважды. В первый раз она была почти при смерти. Во второй – серьезно ранена. И в тот раз у меня едва получилось. Исцеление заняло много часов и выпило все силы до капли. Я с трудом сумел закрыть ее раны.

– Но закрыл? – В голосе Гвен слышалось искреннее изумление.

– Да… хотя шрамы остались.

– Тогда ты и вправду великий Целитель, – пробормотала она почти с благоговением.

– Но я не смогу вылечить ее в третий раз, – простонал Кель. – Я это чувствую.

– Нет. Вероятно, нет. У каждого дара есть свои пределы. Люди – сложные существа, но именно наша хрупкость делает нас лучше. Хорошо, что мы не получаем тот дар, который желаем более всего. – Старуха помедлила. – Целитель не может излечить себя.

Кель кивнул:

– Да. Я знаю.

– Когда ты исцеляешь других, то отдаешь им часть себя.

– Шенна говорила, что за каждую спасенную жизнь я потеряю день собственной.

– Но Целители живут дольше обычных людей, – утешила она его. – И все же… я говорю не о сокращении твоих дней на земле, капитан. Когда ты исцеляешь – особенно глубокие раны, – твоя жизненная сила смешивается с силой того человека. И он становится частью тебя. А себя Целитель излечить не может. Вот почему ты не способен помочь одному человеку дважды. Или, по крайней мере, очень редко.

Гвен улыбнулась, и ее лицо растянулось в тысяче морщинок. Келю вдруг захотелось разгладить их – просто чтобы посмотреть, получится ли.

Словно почувствовав это невысказанное желание, Гвен взяла Келя за руку и прижала ладонь к своей щеке. Кожа старухи была теплой от солнца, и некоторое время он сидел так неподвижно, успокоенный ее молчаливым присутствием.

– В Солеме я исцелил две сотни человек. Большинство из них были тяжело больны.

– Великий дар. Вряд ли ты сможешь преподнести его им снова.

– Что от него толку, если я не смогу исцелить своих любимых, когда они будут в этом нуждаться? – прошептал Кель.

– Но они любят тебя не за твою силу, Кель. Это их дар тебе.

Гвен похлопала его по руке и переложила ее себе на колени, вглядываясь в линии на ладони. Еще несколько секунд прошли в созерцательном молчании.

– Ты ведь пришел не только поэтому, верно?

– Нет. – Кель вдруг подумал, что цель его визита была известна старухе с самого начала.

– Тогда веди ее сюда, парень. – И Гвен усмехнулась, причем улыбка достигла не только уголков рта, но и глаз.

Кель поднялся, чтобы позвать женщин, но увидел, что они уже на пороге. В тот же миг Гвен повернула голову к выходу из сада, будто уши служили ей лучше глаз.

Саша поприветствовала Рассказчицу, как и королеву, глубоким реверансом и склоненной головой.

– Подойди, дитя. Я просто деревенская старуха, ни к чему все это, – с укоризной заметила Гвен, хотя Кель видел, что на самом деле она польщена. – Присядь здесь.

Саша немедленно опустилась у ее ног, разложив вокруг подол юбки, и Гвен взяла ее за руку, как недавно Келя.

– Ты уже видела Бартола, – продолжила она надтреснутым голосом. – Что я могу сказать такого, чего ты не знаешь?

Бартол был придворным шутом еще до того, как новый закон сделал Одаренность преимуществом, а не проклятием. Тирас вечно покатывался с его шуток, но Кель в глубине души считал такой талант абсолютно бесполезным. Бартол обладал слабой разновидностью Провидения – он говорил людям уже известные им вещи. Например: «В прошлый четверг ты ел ягненка. Ты боишься высоты, потому что в детстве упал с дерева. Твой лучший друг – Гарвин. Твою маму звали Жанетта. В день твоего рождения разразилась страшная метель. У тебя на заднице отметина в виде корабля». В общем, курам на смех.

После королевского указа Бартола стали воспринимать серьезнее, и Ларк попросила его рассказать, что ему известно о Саше. Тот немедленно объявил ее дочерью Пирса и Сареки Килмордских и больше не смог сообщить ничего существенного – лишь горстку разрозненных фактов, которые они и так знали от Саши, наряду с цветом подштанников Тираса и радостным известием, что у принцессы Рен режется еще один зуб. Тирас расхохотался, Ларк с преувеличенным восторгом захлопала в ладоши, а ничуть не впечатленная Саша спросила, можно ли ей вернуться к чистке фолиантов и мытью полов. Возможно, она и родилась в семье лорда, но в Килморде ей некуда и не к кому было возвращаться. К тому же она все равно ничего не помнила.

– Мы думали, ты сможешь сказать, кто Саша такая, – произнес Кель.

– Кто она такая? – переспросила Гвен, хмурясь. – Она и без того это знает. И получше многих, замечу я. Девочка, как ты сама считаешь, кто ты?

– Я – его, – без запинки ответила Саша, не опуская решительного взгляда.

Гвен тихо крякнула, словно этот ответ пришелся ей по вкусу даже больше реверанса, и Кель почувствовал, как начинают пылать лицо и живот.

– Нет, дитя. Это он твой, – возразила старуха, и Кель не удержался от гримасы. Гвен не обратила на это никакого внимания: ее глаза были прикованы к Саше. – Ты проделала долгий путь.

– Да, – кивнула Саша.

– Но впереди путь не меньший. Ты видишь его?

– Путь домой? – встрепенулась Саша, словно уже знала ответ.

– Путь домой, – подтвердила Гвен.

Келю хотелось вклиниться в их разговор, перебить, запротестовать. Они пришли не за этим. Килморда лежала в руинах. Будь его воля, они даже за ворота не выехали бы. Но Кель придержал язык.

– У тебя глаза Провидицы, Саша, – заметила Шенна.

– Да. Хотя порой мне кажется, что я не справляюсь со своим даром. Он редко приносит людям облегчение и часто пугает их. Что там, он пугает даже меня саму.

– Как и меня, – спокойно ответила Гвен. – Наши дары часто становятся тяжкой ношей, не так ли?

Саша опустила взгляд и поникла. На этот раз Гвен молчала дольше обычного.

– Ты, конечно, Провидица, но это не главный твой дар, – произнесла она наконец.

Саша вскинула глаза – с изумлением, даже надеждой.

– Ты усиливаешь дары других людей. Делаешь их мощнее. Ты не раз усиливала и нашего Келя.

– Я не уверена, дар ли это, матушка Гвен, – медленно сказала Саша. – Или просто… любовь.

Кель оцепенел.

– Но это лучший дар из всех, – кивнула старуха.

Келю захотелось сбежать. Его разрывало противоречивое желание сейчас же оказаться в одиночестве – и больше никогда не оставаться одному. Он резко поднялся, и Саша – верная тень – тут же встала следом, осторожно высвободив руку из пальцев Гвен.

– Похоже, мы смутили одного Целителя, – раздраженно вздохнула старуха. – Ступай, капитан. Мне еще нужно сказать пару слов этой девочке.

Келя не пришлось просить дважды: он развернулся и почти бегом припустил из сада.

– Капитан? – окликнула его из-за спины Шенна.

Он считал Целительницу одним из своих друзей, хотя она вряд ли об этом подозревала. Именно она познакомила его с собственным даром, и Кель, искренне ей доверяя, надеялся на ответное доверие. Хотя бы на уважение.

Кель помедлил, ожидая, когда она с ним поравняется, но так и не обернулся. Шенна чересчур тонко ощущала человеческое состояние, а у Келя в душе царил хаос.

– Я предложила исцелить ее шрамы. Те, что на спине. – В голосе Шенны мелькнуло беспокойство. – Она отказалась.

Это было похоже на Сашу, но Кель так и не нашел в себе сил повернуться и встретиться с Шейном взглядом. Ему требовалась всего минута, чтобы собраться с мыслями, но этой минуты у него не было.

– Откуда ты узнала про шрамы? – только и спросил он.

– Они еще свежие. Я их чувствую.

Кель вздрогнул.

– Она сказала, это напоминание, – продолжила Шенна.

– О чем? – Кель сам слышал, как жалобно звучит его голос.

– Что пускай она и не может исцелять, но может спасти.

– Проклятье, – выругался Кель.

– Не стоит бороться с тем, что она видит. Или с ней самой, – мягко добавила Шенна. – Матушка Гвен такая же. Это все равно что бросаться на скалы.

Кель кивнул, как-то разом смирившись, и прислонился к воротам в ожидании Саши.

Если им предстоит путешествие в Килморду, ему нужно переговорить с братом.

Шагая по замковым коридорам, он вспоминал дни, когда Тирас запирался в подземелье или прятался ото всех в своих покоях. На это время Кель становился его ушами и глазами, поддерживал королевство на плаву и неустанно прикрывал брата, который с каждым часом все больше терял себя. В те страшные ночи Кель не раз вытаскивал спящую Ларк из кровати, полный презрения и неприязни, недоверия и насмешки. Он был убежден, что эта девчонка станет величайшей ошибкой Тираса.

Однако она спасла их всех.

Теперь Кель торопился по тем же переходам в поисках Саши. Жажда искупления в нем мешалась с сомнениями. Он уже любил прежде. Или думал, что любил. Ариэль Фири понимала его столь хорошо, что играла на струнах его чувств, будто на арфе. Из-за нее весь Джеру мог сейчас лежать в руинах. Тогда Кель был глуп и напуган, но страх порождает ненависть, а гнев Келя был слишком долго направлен не на тех людей. Он не мог позволить снова себя использовать.

Саша ждала его на пороге комнаты: стояла, широко распахнув дверь, и молча смотрела, как он приближается. На щеках девушки пылал румянец, глаза сверкали, губы были чуть приоткрыты, словно она задыхалась.

– Ты видела, что я приду? – пробормотал Кель, замерев у порога. Он желал ее, желал отчаянно – так же сильно, как хотел броситься прочь.

– Я вижу… – начала было Саша, но осеклась, когда он кивнул, продолжив ей в тон:

– Не всё. Я знаю.

– От твоего каменного сердца расходятся широкие круги, – мягко заметила Саша, и Кель улыбнулся, уловив намек на их давний разговор о природе видений.

Девушка зашла в комнату, и Кель последовал за ней, закрыв дверь. Саша пристроилась на краю кровати, рыжие волосы водопадом рассыпались по плечам. Это живо напомнило ему тот день, когда она стояла в потоках ливня, цепляясь за остатки платья, а он, в свою очередь, цеплялся за остатки здравомыслия.

Он любил ее тогда. Он любил ее сейчас.

Любил с той самой минуты, когда она открыла черные глаза навстречу лунному небу Квандуна и поприветствовала его так, словно ждала этой встречи вечность. Теперь Кель должен был ей об этом рассказать.

Разом потеряв волю к сопротивлению, он опустился перед ней на колени, и Саша привлекла его ближе: руки баюкают склоненную голову, пальцы рассеянно блуждают в волосах.

– Ты видишь… нас? – прошептал Кель в поисках поддержки.

– Видя тебя, я редко вижу себя, – шепнула Саша в ответ. – Но надеюсь на это.

Кель обхватил ее за пояс и потянул на себя, пока их тела не соединились, как две идеально подогнанные детали – от носа до колен. Несколько секунд Саша невесомо парила в его объятиях, глядя на мужчину сверху вниз: руки лежат на плечах, глаза пытливо вглядываются в лицо, в тонких чертах читается нетерпение. Одна ладонь Келя соскользнула с узкой талии, огладила огненные волосы, приподняла подбородок – и их губы наконец встретились.

Кель был слишком взволнован, чтобы стоять, а потому увлек Сашу на пол, не в силах хоть на секунду замедлиться и осознать происходящее. Гром, грохочущий в конечностях и животе, переместился в сердце, просочился сквозь кожу и собрался предательской влагой в уголках глаз. Чертовски тянуло расплакаться. Кель никогда не испытывал ничего подобного – не с женщинами, не в такой обстановке, – но сейчас ему хотелось только уткнуться в Сашину грудь и зарыдать.

Вместо этого он втянул воздух сквозь зубы, проследил губами путь от изящных ключиц до солнечного сплетения – и замер с закрытыми глазами, прижавшись лбом к ее животу.

Он был счастлив. И это ощущение разрасталось в нем с каждой секундой – потомок того щекочущего чувства, которое он испытал при известии, что Сашу радуют его поцелуи. Он был… счастлив. Хотя на этот раз даже никого не убил. Не было ни меча в руке, ни вольгар в небе; Кель просто лежал на каменном полу, обнимая Сашу, ее волосы опутывали его, точно золотые нити, а беспокойное сердце билось прямо под щекой.

– Жил однажды человек по имени Кель Джеруанский, который мог вырывать деревья с корнем, – начал он, еще сам в точности не зная, что собирается сказать.

– Наверное, он был очень сильным? – без запинки подхватила Саша.

– Да. Самым сильным.

Саша тихо рассмеялась, и по ее груди прошла дрожь.

– Он побеждал львов, наводил страх на медведей, а однажды даже разорвал десяток вольгар голыми руками. Однако он был одинок. И в сердце у него было темно.

– Не так уж темно, – пробормотала Саша.

– Тсс. Это моя история.

Саша слегка ущипнула его, и он приподнялся, чтобы снова ее поцеловать, наказывая губами и языком и не находя в себе сил оторваться ни на секунду.

Когда Кель все-таки отстранился, ему было нечем дышать, взгляд прикипел к розовым губам, а в мыслях царила полная неразбериха. Сашины глаза и губы умоляли о продолжении, но Кель понимал, что, если сейчас же не вернется к истории, с разговорами на сегодня будет покончено.

– Однажды он встретил прекрасную девушку, чьи волосы сияли, словно рассвет, а кожа была отмечена солнцем. – Саша притихла, и руки Келя, ласкающие ее спину, замерли. – Эта девушка была добра к Келю, хотя он оставался холоден. Была терпелива с ним, хотя он злился. И была мягка, хотя он был жесток.

Кель заставил себя посмотреть на Сашу. Черные глаза влажно блестели – настоящие бездонные колодцы, в которые было так легко упасть. И все же он не мог отвести взгляда.

– Она всюду следовала за ним, держала за руку в темноте и помогала найти путь домой. Она даже пыталась сразиться за него с вольгарами. У нее не очень хорошо получилось. Но она старалась.

Ах. Улыбка. Отлично. Грудь Келя снова сдавило – напрасно он силился протолкнуть в легкие хоть глоток воздуха.

– Могучий воин, самый сильный в королевстве… – Кель замялся, не зная, как сказать, что он ее полюбил.

Все слова казались избитыми и затасканными, выцветшими и пустыми. Потому он преподнес ей другую правду.

– Могучий воин… стал счастлив. И больше никогда не был одинок.

Влага в уголках Сашиных глаз все копилась, пока к вискам не пробежали две мокрые дорожки. Кель поспешил перейти к главному, ему было мучительно видеть ее слезы, пусть даже и радостные.

– Саша Килмордская, Солемская, Инокская, Яндарианская и своя собственная, станешь ли ты Сашей Джеруанской?

– Сашей Келя? – спросила она.

– Сашей Келя, – подтвердил он.

– Я и так твоя, помнишь? – улыбнулась она, словно говорила «да» уже тысячу раз.

– А я твой, – прошептал Кель.

Саша просияла сквозь слезы, и у него опять перехватило дыхание.

– Мы объявим о помолвке. Тирас даст свое благословение. И если тебе нужно в Килморду, я поеду с тобой.

– Скоро? – спросила Саша. Пухлые губы были еще влажны от поцелуев.

– Очень скоро, – пообещал Кель.

Она приникла к его рту – жадно и неистово, – и Кель ответил ей с таким же пылом. Но он не собирался брать ее на полу. Не в первый раз. Он будет хорошим любовником, мудрым и бережным. Джентльменом. Впервые в жизни ему действительно этого хотелось. Он попросит ее взять его, но не прежде, чем отдастся сам.

Кель подхватил ее на руки, поднялся и уложил на кровать. Саша неотрывно следила, как он распускает шнуровку ее платья, избавляет от одежды и наконец касается голой кожи. Она не закрыла глаз, чтобы ускользнуть от него в слепом удовольствии, не отвернулась в подушку, не остановилась пустым взглядом на мерцающем огоньке свечи. Нет, она смотрела прямо на него, впитывая каждое движение ладоней со всем возможным вниманием и благоговением.

Подушечками больших пальцев она касалась уголков его рта, словно ей было недостаточно просто чувствовать поцелуи, которые Кель впечатывал в ее губы и кожу. Саша не отвела взгляда и когда он разделся сам и прильнул к ней разгоряченным телом. Не смутилась от настойчивых движений, не вздрогнула под его весом – лишь притянула ближе с широко распахнутыми глазами, вдыхая запах Келя, пока он погружался в нее все глубже и глубже.

Не осталось ни тайн, ни печалей, ни сокрытого, ни потерянного. Прошлое и будущее умерли, а на смену им пришло бессмертное настоящее.

Она видела его.

Он видел ее.

А больше они не видели ничего.

Саша не стала заплетать волосы, и теперь они вились бесконечными кольцами, словно языки огня. Бледно-золотое платье удачно подчеркивало белизну кожи и повторяло каждое движение тела. Кель подозревал, что в его выборе приняла участие королева. Сама Ларк золота не носила – оно странно контрастировало бы с серебристыми глазами, пепельными волосами и зубчатой короной из черной руды, – однако Саше драгоценный металл подошел идеально. На королеве было темно-синее платье, и рядом друг с другом женщины смотрелись как лед и пламя, лунный и солнечный свет. Переступая порог зала, Кель споткнулся, и Тирас фыркнул от смеха.

По старой джеруанской традиции помолвка предварялась маскарадом: жених должен был узнать суженую среди десятков других и, сняв маску, таким образом заявить на нее права. За этим следовало официальное оглашение – как для гостей на балу, так и для горожан за крепостными стенами. Тирас настоял на церемонии по всем правилам, и теперь тронный зал пылал яркими красками в свете свечей. Между колоннами было не протолкнуться от дам в масках и их спутников в нарядных костюмах. Весь цвет джеруанской аристократии собрался сегодня в замке, чтобы отпраздновать помолвку брата короля.

– Что толку от маски, если ты носишь корону, – пробормотал Тирас, не сводя глаз со своей миниатюрной супруги. Ее украшенная самоцветами маска скорее дополняла карнавальный наряд, чем скрывала личность хозяйки.

– Или если у тебя волосы цвета осенних листьев, – добавил Кель, чей взгляд был точно так же прикован к огненным прядям и улыбке Саши.

Тирас усмехнулся и легко сжал плечо брата.

– Да ты стал поэтом, Кель.

– Просто пропала охота притворяться, – признался тот.

– Когда глашатай зачитает объявление о помолвке, пути назад не будет.

– Мне и не нужно, – пожал плечами Кель. – Но мы бы хотели тихо обменяться клятвами и на том покончить. Никто из нас не королевских кровей. Традиционная служба – уже лишнее.

– Ты мой брат и капитан королевской гвардии, а она – леди Килморды. Прости, но совсем без шумихи не обойтись. – Губы Тираса растянулись в ухмылке. – Такое событие! Наследница Килмордской династии не только нашлась живая и здоровая, но и захомутала могучего Келя.

Тот стерпел насмешку брата с завидным смирением. Если король настаивает на церемонии, он подчинится, но джеруанский свадебный ритуал ничего не изменит. Главную клятву он уже принес.

Тирас не стал терять времени. Тем же вечером над городом зазвонили колокола, и королевский глашатай поднялся на стену, чтобы зачитать объявление о помолвке. Чеканные слова разносились в закатном воздухе снова и снова. Зеваки на минуту останавливались под башнями послушать, а затем торопились дальше – разнести и обсудить горячую новость.

– Кель Джеруанский, капитан королевской гвардии, сын покойного короля Золтева и брат благородного короля Тираса, возьмет в жены леди Сашу Килмордскую, дочь покойного лорда Пирса и покойной леди Сареки, да упокоит Господь их души. Так записано и так будет исполнено в четвертый день Антипаса, месяца постоянства. Да скрепит Творец Слов их союз на благо всего Джеру! – выкрикивал глашатай, и его слова уносились к проступающим на небе звездам.

В ответ люди замедляли шаг и кричали:

– Да здравствует Кель Джеруанский, брат короля! Да здравствует леди Саша, дочь Килморды!

Когда колокола отзвонили, начались танцы, и на этот раз Кель к ним присоединился. Он уверенно исполнял свою партию, которая для него не слишком отличалась от тренировки на мечах – просто череда шагов, следующих в известном порядке. Сашу вовлекали в один танец за другим. Поначалу она иногда спотыкалась, делала лишний поворот или выпускала ладонь партнера чересчур рано, но вскоре совершенно освоилась. То, как изящно она вскидывала руки, склонялась, покачивалась и проходила сквозь ряды танцоров, заставило Келя позабыть, что он всей душой ненавидит балы. Саша была выше других женщин и казалась среди них сияющей свечой, к пламени которой его неизменно тянуло. Даже когда рисунок танца разводил их в разные стороны, они не могли оторвать друг от друга глаз.

Наконец маскарад завершился, часы пробили полночь, и Кель с Сашей присоединились на помосте к королевской чете, чтобы проводить расходившихся гостей. Когда последние из вельмож покинули зал, открылась потайная дверь за троном, и к королю скользнул Джерик.

– Прошу прощения, ваше величество, – сказал он, низко склоняясь перед Тирасом. – На мосту посетитель. Просит у вас аудиенции.

– Какое у него дело? – вздохнул Тирас, которому явно не терпелось удалиться в спальню.

Вечер, как и празднование, подошел к концу. В зале оставались только несколько подвыпивших дворян, музыканты и замковая прислуга. Саша прикрывала ладонью зевоту, корона у Ларк слегка съехала набок.

– Он утверждает, что знает леди Сашу, – извиняющимся тоном объяснил Джерик. Его взгляд быстро метнулся к Келю, прежде чем вернуться к королю. – Я бы велел ему прийти завтра, но капитан приказал отыскать этого человека.

Сердце Келя сделало кульбит. Саша резко выпрямилась. Тирас недоуменно вскинул бровь, но, когда Кель кивком подтвердил слова Джерика, гостя решили принять незамедлительно.

Не прошло и минуты, как гвардейцы ввели в зал закутанного с ног до головы человека. Они остановились в трех метрах от трона, как того требовал этикет, и приказали мужчине назваться.

– Король Тирас, королева Ларк, – начал гость глухим низким голосом. – Я Падригус из Дендара. Благодарю, что приняли меня в столь поздний час.

– Подведите его ближе, – распорядился Тирас. – А затем оставьте нас и ждите за дверью.

Кель одобрил решение брата. Если этот человек действительно знал Сашу, знал о ее прошлом, чужие уши были здесь ни к чему – пусть даже в другой ситуации он доверил бы этим людям свою жизнь. Двое солдат подвели мужчину к трону, отпустили его и покинули зал. Когда огромные двери закрылись, Кель сошел с возвышения и остановился прямо перед гостем.

– Это тебя мы встретили на улице в день приезда в Джеру, – сказал он, не утруждая себя расшаркиваниями с незнакомцем.

Тот сбрил бороду, что разительно переменило его внешность, но Кель узнал разлет плеч и наклон головы. Мужчина казался изможденным и все время сутулился, будто привык нести на спине тяжкую ношу. Как и в первую встречу, вместо обычной туники и штанов на нем была роба, а голову закрывал широкий капюшон, придававший хозяину вид скорее пророка, чем нищего. Когда он откинул колпак, Саша судорожно вздохнула.

– Падриг? – воскликнула она, ступая вперед и протягивая старику руку.

Кель тут же преградил ей путь.

– Ты знаешь его. – Это был не вопрос, а утверждение.

Саша решительно кивнула:

– Да. Это тот человек, о котором я рассказывала. Он сопровождал меня из Килморды в Фири и помогал по дороге.

– Я повсюду тебя искал, – прошептал Падриг, не сводя глаз с Саши.

Ноги мужчины задрожали, будто бремя, которое он так долго нес, внезапно исчезло и теперь он не мог обрести равновесие. Он и вправду был стар, но состарили его скорее тревоги, чем годы, а седых волос было больше, чем морщин. Кель шагнул вперед, чтобы его поддержать, и Падриг с готовностью ухватился за предложенную руку.

– Почему ты пришел только сейчас? – спросил Кель. – Мы в городе уже две недели. Мои люди искали тебя, но ты предпочел скрываться.

– Простите, капитан, – пробормотал Падриг, опустив голову. – Многое нужно было обдумать.

– И сегодня ты наконец собрался с мыслями? – нахмурился Тирас.

– Я услышал глашатая, ваше величество. Он подтвердил мои догадки.

– Падриг, пожалуйста, сядь, – попросила Саша. – На тебе лица нет.

Появление старого знакомого она встретила так же, как и все остальное в жизни, – с радостью и немедленным принятием.

Кель подвел его к креслу, но Падриг отказался садиться и, собрав остатки сил, отпустил его ладонь. При этом он слегка покачивался, будто его вот-вот должно было унести ветром.

Саша поднырнула под локоть Келя и взяла Падрига за руку. На лице девушки сияла широкая улыбка.

– Ты единственный, кого я помню из прежней жизни, – сказала она. – Ты был ко мне так добр, а я даже не успела тебя поблагодарить.

– Она действительно дочь лорда Килморды? – мягко спросила Ларк, и Келю захотелось заорать, приказать им всем замолчать хоть на секунду. Но здесь он был не властен.

– Да, – кивнул Падриг печально. – Иногда… мы звали ее Сашей. Но при рождении ей было дано имя Сирша.

Снова то же слово. Сир-ша. Он знал, кто она, еще тогда.

– Мы? – перебил Кель.

– Ее семья. Те, кто ее любил. – Падриг еле выдавливал из себя слова, хотя ему явно было что сказать.

– Почему она ничего не помнит? – продолжил Кель. В его тоне явно прозвучало внезапное подозрение.

Старик не ответил, лишь крепче сжал Сашину руку. Морщинистый кадык ходил вверх и вниз, губы беззвучно шевелились, и страх Келя начал превращаться в ужас. Положив ладонь на впалую грудь Падрига, он толкнул его подальше от помоста и встал живой стеной между ним и Сашей. Затем, не спуская с него глаз, медленно вытащил меч и приставил острие к горлу мужчины.

– Кель! – возмутилась Саша, стиснув его плечо.

– Саша, назад.

Девушка уронила руку, но не отступила.

– Сашу продали в Фири как рабыню. Отвезли в Квандун. Унижали и издевались. Пытались убить. – Взгляд Келя был полон гнева, но голос оставался безупречно ровен. – Где в это время был ты?

Старик не попытался ни уклониться, ни оправдаться, хотя в глазах его читалась мольба. Он с трудом сглотнул.

– Кель.

На этот раз его осадил Тирас, но Кель так и не опустил оружия. Что-то во всем этом было чудовищно неправильно. Даже Саша у него за спиной притихла.

– Ты знал, кто такая Саша, но не сказал ей. А потом оставил.

– Я не оставлял ее. Не так, как ты думаешь, – замотал головой Падриг.

– Дай ему объясниться, Кель, – попросила Саша.

Падриг сделал глубокий вдох и бросил быстрый взгляд на короля, ожидая разрешения говорить. Только когда тот кивнул, старик покорно продолжил:

– Я отправился к лорду Фири. Думал, он меня примет. Он знал лорда Пирса и леди Сареку, и у него была дочь того же возраста.

Падриг помедлил. От воспоминаний его губы сжались в тонкую нитку.

– Но лорд Фири оказался очень болен. Он уже не давал аудиенций, и меня приняла его дочь, леди Ариэль.

Имя прокатилось по залу, подобно гонгу, – отдаваясь эхом в ушах и дрожью в сердце. Должно быть, Падриг предвидел такую реакцию, потому что ненадолго умолк, ожидая, пока все осмыслят новость.

– Я сказал леди Фири, что, если его светлость предоставит нам убежище, я дам взамен нечто ценное.

Несколько секунд все потрясенно молчали.

– Что ты ей предложил? – наконец выговорил Тирас.

– Я обладаю… даром. И предложил разделить его с лордом Фири.

– Одаренным нечего бояться в моем королевстве. Какой у тебя дар? – в нетерпении спросил Тирас.

– Меня называют Творцом Звезд, – осторожно ответил старик, не сводя глаз с Саши.

Та изумленно ахнула, и Кель почувствовал, как к горлу подступает тошнота.

– Ты Ткач, – выдохнула Саша. – Как в той истории!

– Это не просто истории, Сирша, – покачал головой Падриг. – Я рассказывал их тебе, чтобы успокоить. И чтобы, когда придет время, тебе было легче принять прошлое.

– Ты забрал ее воспоминания, – произнес Кель. Осознание накатило на него приливной волной.

– Да, – кивнул Падриг.

– Забрал? – в недоумении спросила Саша. – Но зачем?

– Для твоей безопасности. – Голос старика снова сделался умоляющим. – Я лишь хотел тебя защитить. Но не сумел.

– Это точно, – рыкнул Кель, и Падриг виновато вжал голову в плечи.

– Лорду Фири нужен был Целитель. Таким талантом я не обладал, но сказал его дочери, что могу подарить ему разновидность бессмертия. Взять его воспоминания, самую его суть, и поместить сознание среди звезд.

Никто не шелохнулся, всех заворожила история.

– Когда леди Фири поняла, на что я способен, то захотела увидеть все своими глазами. – Слова Падрига окрасились горечью. – Что мне было делать? Я пытался любыми силами заручиться ее поддержкой. И потому рассказал о Сирше. Думал, леди Ариэль могла о ней слышать – все-таки они ровесницы, и обе – дочери благородных семей.

– И что она? – поторопил его Кель, не в силах даже произнести имя леди Фири. Сердце превратилось в кипящий котел, жар расплескивался по груди, по всему телу.

– В воспоминаниях заключена огромная сила, – осторожно начал Падриг. – И огромное знание. Я указал леди Фири на звезды великих королей, а затем призвал звезду Сирши – самую молодую на небосклоне – и извлек одно крохотное воспоминание, чтобы она поняла, что я предлагаю ее отцу.

– Но она не собиралась помогать отцу. – Голос королевы был ровным, хотя глаза сверкали.

– Нет, – прошептал Падриг. – Она хотела, чтобы я отдал ей звезды. Все до одной. Хотела открыть каждую и заглянуть туда. Хотела все их воспоминания только себе.

– Что ты ей показал? Какое воспоминание? – спросил Кель, которого все сильнее охватывало леденящее подозрение.

– Тебя, Целитель. Сирша с детства видела тебя в снах. Из-за ее дара воспоминания и видения переплетены, прошлое и будущее взаимосвязаны и неделимы. Когда я развернул один из лучей, мы с леди Фири увидели твое лицо. Ты стоял на коленях перед королем и оплакивал его смерть.

Все, кто находился в зале, ошеломленно затихли, и Келю не единственному захотелось на что-нибудь опереться.

– Но я исцелил его!

– Да, – кивнул Падриг. – Верно. Но так устроены воспоминания – и видения. Это лишь разрозненные обрывки, а мы с леди Фири увидели маленький кусочек.

– Она подумала, что Тирас умрет, – выдавил Кель.

– Леди Фири была уверена, что ты станешь следующим королем. Она потребовала, чтобы я отдал ей все воспоминания Сирши. Я отказался. – Падриг вздрогнул, по-видимому, ярко вспомнив тот миг. – Я отпустил звезду Сирши, и она вернулась на небеса. Тогда леди Фири пришла в ярость и бросила меня в подземелье, надеясь сломить.

– А Саша осталась в одиночестве и без малейшей догадки, кто она, – добавила Ларк.

– Да, – горько кивнул Падриг. – Когда леди Фири уехала в Джеру, темницы открыли, и меня освободили вместе с остальными. Но Сирша к тому времени уже исчезла. Я боялся, что леди Фири убила ее, но, возможно, она решила, что без своих воспоминаний Сирша не представляет угрозы.

– Я хочу их обратно, – внезапно потребовала Саша. Ее голос дрожал, а глаза блестели. До этого она слушала, храня молчание, и теперь к ней повернулись все лица.

Падриг шагнул вперед. В чертах старика читалось бескрайнее сожаление.

– И я верну их тебе, – пообещал он, легко склоняясь перед Сашей.

– Я тоже хочу увидеть твой дар, – произнес Тирас с заметным благоговением. – Покажи нам то, что показал леди Ариэль. А затем ты вернешь воспоминания леди Сирше.

Падриг сглотнул:

– Как пожелаете, ваше величество. Но для этого мне понадобится звездное небо. И чтобы никто не смог нас увидеть.

Старик мельком взглянул на Келя – возможно, потому, что ощущал его недоверие и враждебность или же просто боялся его силы и обнаженного клинка. Но это не укрылось от глаз капитана, и его тревога только возросла.

Тирас отвел их в сад, благоухающий в антрацитовых сумерках. Саша шла будто на плаху. Кель, тяжело ступая, последовал за ней. Ларк попыталась утешить их безмолвным заклинанием, но это было скорее благословение, чем лекарство. Оставив стражу охранять выходы из сада, Тирас велел Келю и женщинам отойти назад и предложил Ткачу начинать.

Падриг не стал тратить время на предупреждения. Его магия была сродни той, что позволяла Тирасу превращаться или Келю исцелять: простое усилие воли, зов, обращенный в глубину собственной души. Старик запрокинул голову к небу, поднял руку и буквально поворошил звезды кончиками пальцев.

– Вот она, – выдохнул Падриг и указал на одну из мерцающих точек.

Будто вытаскивая ведро из колодца, он принялся натягивать невидимую веревку – одна ладонь за другой, – пока звезда не подалась и не покатилась вниз уже по инерции. Свет разгорался на глазах, ослепительная сфера становилась все больше, и собравшиеся в саду невольно попятились.

Наконец Падриг вытянул руки, и звезда опустилась в чашу из подставленных ладоней, не касаясь их. Она невесомо парила над его пальцами – целая маленькая вселенная, запретный плод, сотканный из чистого сияния.

– Это твоя, Сирша, – смиренно сказал Падриг, и все застыли. Такая сила должна была стать для Ариэль Фири непреодолимым искушением. Творец Звезд приговорил себя – и Сашу – еще в тот момент, когда воздел руки к небесам.

– Покажи нам то, что показал леди Фири, – велел Кель.

– Не могу. Когда я отделяю луч света, то не знаю заранее, какое воспоминание в нем заключено. Но если его открыть, оно растворяется навсегда. Это необратимый процесс.

– Тогда покажи что-нибудь другое, – попросила Саша.

Кель слышал в ее голосе трепет – и тревогу. Хотя Саша была хозяйкой этих воспоминаний, она понятия не имела, что скрывается в сфере.

– Как пожелаешь.

Падриг развел руки: левой он продолжал придерживать звезду, а правой отщипнул крошку света и, зажав ее между большим и указательным пальцами, вытянул в узкий луч. Легкое движение запястья – и луч на мгновение замер, прежде чем развернуться в полупрозрачную ширму. Она источала тот же звездный блеск, заставляя колыхаться воздух вокруг.

– Смотрите, – сказал Падриг.

На стеклянистой поверхности проступила картинка – изображение женщины, которая, казалось, глядела прямо на них. У нее были такие же рыжие волосы, как у Саши, и такая же бледная, усеянная веснушками кожа, но глаза вместо ночной темноты отливали синевой. Женщина хмурилась, словно ее что-то сильно тревожило.

– Леди Килморды! – воскликнула Ларк.

– Моя мама? – спросила Саша.

– Да, – кивнул Падриг, и все затихли, пока открывшаяся им сценка наполнялась цветом и звуком.

– Это просто сны, Сирша, – сказала женщина, – просто истории, ты же так их любишь. Мне ты можешь о них рассказывать, но больше никому, поняла? Среди слуг пойдут слухи. Люди начнут говорить, что ты Одаренная. Что видишь то, чего другие не видят. И тогда мы все будем в опасности.

– Как леди Мешара? – спросил детский голосок, гулкий и далекий, словно доносился из железного котла.

Глаза женщины расширились от ужаса. Она молча кивнула, склонилась ближе и пригладила волосы маленькой девочки, чьими глазами они сейчас смотрели.

– Я почти ощущаю ее прикосновение, – зачарованно прошептала Сайта, машинально трогая рыжую прядь.

– Воспоминание может уйти, но однажды пережитое чувство останется у тебя в сердце, – подтвердил Падриг. Картинка уже начала блекнуть.

– Она знала, что случилось с моей матерью. – Ларк потянулась к руке короля. Ее губы дрожали.

– Да. Вот почему лорд Килморды отослал Сиршу в Дендар – туда, где был не властен король Золтев.

– Они меня отослали? – закричала Саша.

– Ты была еще ребенком. А когда в Дендаре тоже стало слишком опасно, мы вернулись в Килморду Я всюду тебя сопровождал. Тогда мы еще не знали, что Джираенское море не остановит вольгар и Килморда падет среди первых. Я лишь хотел тебя уберечь. В Килморде мне это удалось, но в Фири я потерпел неудачу.

– Пожалуйста… покажи что-нибудь еще. – Саша не сводила глаз со звезды, совершенно загипнотизированная ее светом.

– Ты не сможешь вернуть воспоминания, которые мы откроем, – предупредил Падриг. – Лучше напрямую вложить их в твой разум.

– Еще только одно, – взмолилась Саша. – Увидеть – все равно что вспомнить.

Падриг вытянул новый луч и развернул его в ширму. На этот раз вместо испуганного материнского лица перед ними предстало бескрайнее зеленое поле, усыпанное золотыми цветами. На горизонте оно перетекало в синеву моря, а выше тянулось бескрайнее голубое небо. Пейзаж так и лучился умиротворением – кажется, это было очень счастливое воспоминание. Посреди поля стоял мужчина со столь широкими плечами и узкими бедрами, что его фигура напоминала крест. Он сжимал посох, и ветер трепал его седеющие волосы.

– Это не Килморда, – тихо заметила королева, не отрываясь от видения.

– Нет… Это долина Каарна. – И Падриг вздохнул, с явной тоской глядя на уже блекнущее воспоминание.

– Это был мой отец? – с тревогой спросила Саша.

– Нет, это король Арен Дендарский.

– Я не понимаю. – Саша в смятении покачала головой.

Кель тоже ничего не понимал. Неземной свет, пульсирующий в ладонях Падрига, уже начинал его слепить. Наконец скопившаяся злость плеснула за край и растопила льдистую корку страха.

– Чего ты нам не рассказал?!

– Я могу рассказать тебе всю историю, – твердо ответил старик. – Слово за словом, год за годом. Или Саша может вспомнить ее сама.

– Ей нужно знать, Кель, – мягко сказал Тирас. – Эти воспоминания принадлежат ей. Она имеет на них право.

– Выбор за тобой. – Падриг повернулся к Саше. В ладонях у него по-прежнему горел лучезарный шар с чужой памятью.

– Ты хочешь вспомнить? – спросил Кель Сашу, отрываясь от сферы в поисках ее взгляда.

– Она должна вспомнить, – перебил Падриг. – Это единственный путь.

– Ни черта она никому не должна! – взревел Кель, и старик умолк, ошеломленный его яростью.

– То, кем я стану, изменит то, кто я есть? – спросила Саша, не отводя глаз от Келя.

– Ты ничего не потеряешь, – заверил ее Падриг. – Хотя воспоминания могут оказаться болезненными. Некоторые из них ты не захотела бы возвращать. Но так устроена человеческая память – радость идет обок со скорбью, и не в моих силах отделить одно от другого.

Саша переплела пальцы с пальцами Келя, и он вздрогнул, борясь с искушением схватить ее в охапку и утащить прочь – женщину, которая его любила, женщину, которая всегда принимала свой жребий с ясными глазами и открытым сердцем.

– Я готова, – произнесла Саша, и плечи Падрига чуть заметно расслабились от облегчения.

Подойдя к Саше вплотную, он поднял руки и опустил звезду ей на голову, точно диковинную корону. Свет потек по алым прядям, пропитывая кожу и волосы и заставляя их пылать, будто настоящий огонь. Глаза Саши были закрыты, веки легко трепетали, но сама она стояла совершенно неподвижно. На одно долгое мгновение девушка превратилась в ослепительную статую, затерянную среди прошлого, которое у нее отобрали. А затем ее ноги подломились, и из горла вырвался страдальческий стон. Кель поспешил ее подхватить, и брошенный меч глухо лязгнул о камни.

– Что ты натворил? – закричал он.

Саша трепыхалась у него в руках, прижимая ладони к глазам. Теперь это был не стон, а полный ужаса вопль.

– Она вспоминает, – горько ответил Падриг. – И не все воспоминания несут радость.

– Будь ты проклят! – прорычал Кель.

– Это единственный путь, Целитель, – повторил старик. По его морщинистым щекам тоже текли слезы. – Она не просто Сирша. Не просто дочь лорда Килморды.

Падриг положил пальцы ей на виски и принялся вытягивать воспоминания, словно золотые нити, которые затем свил в сияющую сферу. Та выскользнула у него из рук и поплыла к небесам, пока не затерялась среди других звезд – далекая, яркая и неуязвимая для недобрых помыслов. Левушка, которая больше не знала, кто она, проводила ее пустым взглядом.

Видения наслаивались друг на друга, и звезда, унесшая ее воспоминания в тот далекий день, вернулась обратно. Образы мелькали, распадались и снова пытались сложиться в цельную картину, будто осколки в сломанном калейдоскопе. Женские страхи стали детскими снами, девичья тоска стала отчаянием беженки. Кель стал спасителем, король стал деревом, Саша стала рабыней, девочка стала королевой.

Все воспоминания были перепутаны и напрасно тщились совпасть краями. Саша потрясла головой, ожидая, когда уляжется пыль и каждый кусочек займет надлежащее место. Когда она увидит тропу, по которой могла бы пройти от начала до конца.

Остекленевший взгляд отца. Изувеченное тело матери.

Они бегут.

Падриг тянет ее за руку и умоляет не останавливаться.

Повсюду вольгары, но сегодняшний день – точное повторение старых снов, и она уже не может сказать, где прошлое, а где настоящее, где Дендар, а где Килморда.

Что происходит сейчас? Что было тогда?

«Тогда» – белый жеребенок с голубыми глазами, слишком большая кровать, слишком высокие люди вокруг. Запах ее матери, руки ее матери, волосы ее матери, которые так сильно напоминают лепестки роз – душистые, нежные, алые.

«Тогда» – материнские страхи. Шли это сейчас? Мама боялась все время?

«Тогда» – отцовские истории и книги, которые он помогая ей читать.

– Как завершится история, Сирша? – спрашивая он. И они вместе превращали ее видения в сказки, придумывая им счастливый конец.

Она верила в счастливые концы.

Женщина по имени Мешара сжимает ее руку и спрашивает, сколько ей весен.

– Семь, – отвечает она, и женщина улыбается.

– Ты такая высокая. Хотя ненамного старше моей дочери. Однажды вы станете подругами.

Однажды. Но не тогда.

«Тогда» – пески Килморды, синева неба, корабли, везущие сокровища из Порты, Лендара и Виллы – мест, в которых она когда-нибудь обязательно побывает.

«Когда-нибудь» наступает раньше, чем она ожидала.

Путешествие через Джираенское море, ее мутит, в голове туман, она хочет к маме и проклинает свой дар. Она снова видела его – Целителя с темными волосами и печальными голубыми глазами. Видела, как он вдохнул жизнь в тело маленькой смуглой девочки, которая насвистывала, точно пташка. Будь он здесь, она бы попросила его излечить свой взбунтовавшийся желудок и разбитое сердце.

Дендар. Память уходит в прошлое, а прошлое тянется к настоящему, но это все еще далеко от сегодняшнего дня. В Дендаре редко бывает холодно, но небо плачет так же часто, как и она по дому. Дожди идут один за другим, пока… не прекращаются. И она тоже перестает плакать. Ломом становится крепость под названием Каарн – город в долине, что пахнет землей, зерном и влажными небесами. Его охраняют деревья – высокие молчаливые стражи. Их не высаживают и не срубают, а просят передвинуться так, как нужно людям. И они подчиняются: медленно выпрастывают из земли узловатые корни и переходят с места на место, замыкая всю долину в широкое кольцо. Внутри безопасно и достаточно места для тех, кто решится ступить в зеленый круг.

Крепостью правит король, который становится для одинокой девочки добрым другом и терпеливым наставником. Он любит леса Каарна, знает каждое дерево по имени и часто берет ее с собой на прогулки.

– Это мой дедушка, – вздыхает он, похлопывая старое дерево с узловатыми корнями. Затем он шевелит пальцами, и они превращаются в мягкие зеленые лозы, которые удлиняются, загибаются и браслетами обвивают запястье.

– Когда-нибудь я тоже приду сюда, – говорит он лесу.

– А я? – спрашивает она с надеждой.

– Нет, Сирша. Ты не Пряха. У тебя другой дар.

Проходят недели, затем годы. Она становится такой, какой видела себя в снах.

– Я когда-нибудь вернусь домой? – спрашивает она короля, и слезы падают ему на плечо.

– Не знаю. А ты как думаешь?

Она со смятением вглядывается в любимое лицо.

– Что ты видишь, Сирша?

– Я вижу Дендар.

– Тогда оставайся.

Венки и гирлянды. Мягкие лепестки материнских ладоней сменяются цветами в волосах Сирши. Падриг стоит перед ними, воздев руки к небу, но сегодня он не призывает звезды из вышины. Он принимает их клятвы. А затем объявляет мужем и женой, королем Ареном и королевой Сиршей, и люди встречают их аплодисментами и радостными криками.

Она замечает свое отражение и понимает, что выросла и стала копией матери – высокая и стройная, она давно уже не дитя, а женщина с короной на голове и шипами в сердце.

Она по-прежнему видит Дендар, но не только. Еще она видит Целителя: его руки прижаты к древесной коре, а лицо искажено скорбью.

– Что ты видишь, Сирша?

Она видит вольгар – крылатых драконов с человеческими телами, чудовищ, которые пьют кровь и питаются горячей плотью. Она видит, как они перелетают через реки и холмы, через самую высокую стену деревьев. Она видит их повсюду.

– Чего бы ни боялись твои родители, в Килморде тебе будет безопаснее, чем в Дендаре.

Деревья. Безмолвные и затаившиеся. Бесконечные леса, опустевшие поля, обратный путь через море, из «тогда» в «сейчас».

– Мы будем ждать тебя, Сирша, в долине Каарна, – сказали они. – Возвращайся к нам, Сирша, в долину Каарна.

Падриг забирает ее воспоминания и, заключив их в сияющую сферу, отпускает ввысь.

Отпускает ЕЕ.

– Иногда память не дает нам двигаться дальше, Саша. Поэтому я расскажу тебе новую историю.

Осколки сплавляются в единый витраж, настоящее смыкается с прошлым, а прошлое становится лавиной, потоком, пустынным самумом.

В конечном счете они с Келем не сумели избежать бури.

Саша не могла говорить, не могла дышать. Каждая крупица песка больно секла кожу, ужасная правда до неузнаваемости преобразила ландшафт. Милосердная дымка рассеивалась под солнцем прозрения, мир и она сама менялись на глазах, и наконец Сашу унесло ветром, точно жалкий обрывок бумаги, а на ее место ступила Сирша – настоящая, незнакомая, чужая.

Кель взбежал по широкой лестнице с Сашей на руках. Ларк неотступно следовала за ним. Тирас присмотрит за Ткачом. Проследит, чтобы правосудие свершилось. А если нет, Кель позаботится об этом сам.

Сейчас было важнее забрать ее из сада. Саша горько рыдала у Келя на груди, и этот отчаянный звук заставлял его сердце колотиться где-то в горле и наполнял вены холодом. Ларк приказала двери в комнату распахнуться, прежде чем они приблизились к порогу, и велела покрывалу слететь с кровати, прежде чем Кель до нее дошел. Как только он устроил Сашу на подушках, губы королевы шевельнулись, выплетая заклинание:

Ларк не владела даром Целителя, но ее способность убеждать и подчинять поражала воображение. Вернув голос, она стала еще могущественнее, хотя и пользовалась словами скупо.

Едва последние звуки заклятия смолкли, Саша затихла, ее перестало трясти, и слезы прекратились. Пальцы на рубашке Келя разжались, и все ее тело расслабилось, погрузившись в темные воды сна. У Келя подкосились ноги, и он упал на пол рядом с кроватью.

– Я за ней послежу, – предложила Ларк. – Воспоминания теперь с ней, и не важно, спит она или нет, – разум продолжит их обрабатывать.

– Это все моя вина, – прошептал Кель.

– Ты говоришь в точности, как брат, – мягко заметила Ларк.

– Это мой брат говорит в точности, как я, – возразил Кель, но все же вздохнул и поднялся.

У порога он обернулся, чтобы бросить последний взгляд на женщину в его постели, беззвучную и неподвижную.

– Ступай, Кель. Саша никуда не денется. Но тебе нужны ответы, которые она не может сейчас дать.

Когда Кель вернулся в Главный зал, Тирас сидел на троне, окруженный лишь тишиной, в арочных окнах плескалась чернильная ночь. Лицо короля казалось высеченным из камня, ладони покоились на коленях, а те были широко расставлены, словно в любую секунду он готовился вскочить.

– Сядь, – коротко велел Тирас.

Кель пропустил приказ мимо ушей.

– Где Ткач?

Тирас склонился вперед и переплел пальцы, глядя брату прямо в глаза.

– Сядь, – повторил он.

– Просто скажи, Тирас.

– Саша – не только леди Килморды, – медленно произнес он вместо ответа, не сводя взгляда с Келя.

– Что? – переспросил тот. Ему не терпелось покончить с болтовней и перейти к делу.

– Она королева Дендара.

Кель ошарашенно уставился на брата. В этой истории по-прежнему недоставало слишком многих фрагментов.

– Король Арен Дендарский – могущественный Ткач. Строго говоря, все дендарцы – Ткачи, но они не превращают предметы в иллюзии или солому в золото. Они заставляют деревья расти. И сами могут становиться деревьями, кустами или травой.

– Каарн значит «дерево», – прошептал Кель. – Они превращаются в деревья.

Он пошарил рукой в воздухе, машинально пытаясь на что-нибудь опереться, и в конце концов опустился на помост у трона, как и настаивал Тирас с самого начала.

– Сашины истории. Это не сказки. Это правда, – выдохнул он.

Нет, не Сашины. Сирши. Новое имя ощущалось на языке, как жженый сахар, – одновременно сладкое и горькое, манящее и отталкивающее.

– Дендар был разрушен вольгарами. Сначала пали Порта и Вилла, потом он, затем Килморда. Падриг – Ткач, но одарен иначе, чем другие каарнцы. Поэтому, когда на долину напали вольгары, король, племянник Падрига, поручил ему сберечь Сиршу и отослал вместе с ней за море. Она тоже не смогла бы ни защитить себя… ни спрятаться. – Рассказ Тираса слегка спотыкался, будто он сам не успел осмыслить услышанное.

– Она королева, – бездумно повторил Кель, которого почему-то тянуло расхохотаться. Следовало понять раньше. Неудивительно, что ему хотелось пасть к ее ногам.

– Ты не понимаешь, Кель, – мягко ответил Тирас и, сойдя с трона, присел на ступени рядом с братом. Глаз он не поднимал, а на лице читалось сочувствие. – Она не наследница Дендарского престола. Не родственница короля Арена. Она… его жена.

Кель ураганом несся по замковым переходам. Тирас следовал за ним по пятам, точно обеспокоенный родитель за малышом, который едва научился ходить.

– Где он?! – заорал Кель.

– Ты ему навредишь, – ответил король. – Я не могу этого допустить.

– Я его убью! – взревел Кель, продолжая хлопать дверьми и пугать припозднившуюся прислугу.

Хотя рассвет уже близился, обитатели крепости только собирались отойти ко сну.

– Нельзя убивать людей за горькую правду.

– Я убью его за то, что позволял мне верить в ложь!

– Не было никакой лжи. – Тирас покачал головой. – Никто тебе не врал.

Кель помчался дальше, и на этот раз Тирас не стал его догонять.

Добравшись до своих покоев, Кель принялся мерить шагами коридор. Он не мог сидеть у Сашиной постели, не мог сидеть вообще. Ларк присмотрела за ней, как и обещала, но когда Саша наконец очнулась, то не захотела его видеть.

Ларк с потемневшим взглядом выскользнула в коридор, полная сожаления. Но Кель не хотел утешений и не мог вынести отказа. Он вихрем ворвался в комнату, и Ларк не решилась его задерживать.

Саша лежала неподвижно. Кель рухнул в кресло возле кровати и растекся по нему, точно был пьян, ожидая, когда девушка соизволит открыть глаза. Ларк помогла ей выпутать из волос драгоценности и снять золотое платье, которое искушало Келя весь вечер.

Теперь девушка бодрствовала, но притворялась, что спит. Они провели вместе слишком много ночей, чтобы обмануть Келя. Грудь Саши неровно вздымалась и опускалась, пальцы сжимали покрывало.

Она отказывалась смотреть на него. А ведь всего несколько дней назад они занимались любовью, и Саша ни на секунду не отводила взгляда.

В конце концов она спрятала лицо в подушки.

– Прошу, капитан. – Голос, коснувшийся слуха Келя, ничем не напоминал обычный Сашин тон. – Оставь меня.

Он не посмел ослушаться.

Несколько дней спустя его вызвали в библиотеку, как обычного придворного, и он подчинился с той же фальшивой покорностью. Готовясь к встрече, он уделил особое внимание внешности: зачесал волосы назад и тщательно сбрил щетину с подбородка. Служанка выгладила его тунику, а лакей начистил сапоги до блеска. Затем Кель обуздал кипящую в груди злость и, поглядывая на часы, старательно опоздал.

Безупречно одетая Саша ждала его одна. На этот раз она не карабкалась по стремянке, не смахивала пыль с древних фолиантов. Не умоляла подарить еще один поцелуй. Время поцелуев закончилось, и девушка понимала это не хуже него.

А еще она по-прежнему на него не смотрела.

– Ты королева Дендара. – Кель не придумал, как иначе начать разговор.

– Да, – ответила она.

Кель ждал, что она начнет оправдываться. Плакать. Бросится ему в объятия. Но она сидела все так же прямо, сложив руки на коленях и устремив взгляд в пустоту.

– Мне встать на колени? Какой протокол предусмотрен для общения с королевой в Дендаре?

На лице Саши не дрогнул ни один мускул, но было видно, как у нее перехватило горло.

– Не нужно, – прошептала она. – Ты не присягал мне на верность.

И она снова сглотнула, избегая смотреть ему в глаза.

– Вот как. Что ж, расскажи мне, как из леди Сирши Килмордской получилась королева Сирша Дендарская?

Кель нарочито копировал ее тон – бесстрастное любопытство, напускная скука.

– Мой дар проявился рано, и это напугало родителей. Они знали, что случилось с леди Мешарой. Я была только ребенком, но уже видела ужасные вещи. Рассказывала подробные истории, которые сбывались одна за другой. Я превратила их жизни в кошмар.

Саша помолчала, собираясь с мыслями, а затем продолжила тем же ровным голосом:

– Килморда и Дендар заключили соглашение. Сговор. Меня отправили в Каарн с тремя кораблями, груженными золотом, шелком и пряностями. Когда мне исполнилось двадцать весен, я стала королевой. Годом позже король Арен отослал меня обратно в Килморду. Он сказал, что это временно. Дендару грозило нападение, но, в отличие от других каарнцев, я не смогла бы спрятаться.

Саша говорила короткими фразами, тщательно подбирая слова. Не приукрашивала правду, не давила на жалость и не расцвечивала рассказ волшебными образами, без которых не обходилась ни одна из ее историй. Сухой, тусклый, невыразительный отчет. Ничего общего с прежней Сашей.

– Зачем Падриг забрал у тебя воспоминания? – Кель подпустил в голос достаточно презрения, чтобы она решила, будто он сомневается в ее искренности. Конечно, это было притворство. Он знал, почему Падриг лишил ее памяти, так же верно, как помнил их поцелуи у этих самых полок.

– Ему приказал король Арен. Он был убежден, что, если Килморда падет, я попробую вернуться. Он знал, что если я буду помнить Дендар, то отправлюсь обратно. И погибну.

– И что ты? – небрежно поинтересовался Кель.

Саша наконец встретилась с ним глазами.

– Что… я?

Ах. Вот оно. Саша из Квандуна. Преданная рабыня, ищущая его взгляд.

– Ты вернешься? – спросил он. Прежний он – холодный и резкий.

Она не стала объясняться. Не сказала «От меня этого ждут», «Я должна» или «У меня нет выбора». Она просто ответила:

– Да.

Да.

Конечно, она вернется.

– Король Тирас и королева Ларк согласились предоставить мне небольшой отряд и провиант, необходимый для путешествия из Корвина в Дендар, – продолжила она. – В замке моего отца должны быть сокровища. Теперь они… мои. Падриг тоже не был там с тех пор, как мы сбежали. Он не знает, что мы найдем в Каарне, но уверен, что крепость нас ждет. И что дома нам будут рады.

Как любезно со стороны короля Тираса и королевы Ларк. Как предусмотрительно. Они не упустили ни единой детали. Келю захотелось придушить брата.

Он склонился в медленном, нарочито подобострастном поклоне, который всегда отвешивал Ларк, когда хотел ее побесить.

– Желаю легкого пути, ваше величество. Было удовольствием служить вам. – Выпрямляясь, он не сводил с нее взгляда.

Саша не ответила, но ее глаза заблестели, а губы чуть разомкнулись, словно она хотела что-то сказать, но не решила что. Кель смотрел на нее еще секунду, ожидая так и не родившихся слов, а затем развернулся на каблуках и вылетел из библиотеки.

Несколько дней ему удавалось избегать слухов о давно пропавшей королеве Дендара, которая чудесным образом нашлась живой и здоровой благодаря доблестному королю Тирасу и его доброй супруге. Он не хотел ничего знать. Не хотел ничего слышать. Не хотел считать дни до ее отъезда. Но были приготовления, которые он не мог не замечать, и люди, от которых не получалось ускользнуть. Джерик караулил его на каждом углу, однако от деятельного сочувствия лейтенанта становилось только хуже. В конце концов он отстал от капитана. Тирас пару раз вызывал его к себе, но Кель проигнорировал прямой приказ короля.

Он почти переселился во двор, где вымещал злость и бессилие на каждом, кто смел сунуться к нему с тренировочным мечом или копьем. Когда же Кель понял, что собственные люди смотрят на него скорее с жалостью, чем со страхом, он оставил и их. Потянулись долгие дни одиночных дозоров, где компанию ему составляли только верный Луциан да горестные мысли. И все же он знал, что обречен рано или поздно встретиться с Провидицей.

Четыре дня спустя Саша нашла его в королевских конюшнях, где Кель вычищал уже отдраенные стойла, кормил и без того сытых лошадей и смазывал сияющие седла. Одна половина Сашиных волос была заплетена в косу и венцом обернута вокруг головы, а другая свободно струилась по спине и груди, причем каждая прядка выглядела уложенной специально. Светло-зеленое платье напоминало оттенком платок, который Кель купил ей в Солеме вечность назад. Губы девушки были аккуратно подведены, ногти отполированы, внешность безупречна. Но под глазами залегли нездоровые круги, а румяна не могли скрыть бледности кожи. Казалось, она не спала много ночей подряд. Теперь в ее позе не было и следа чопорности, которая так задела Келя в библиотеке.

– Мы уезжаем послезавтра, – сказала она тихо.

– Ступай и не твори зла, – бросил он.

Традиционное джеруанское напутствие прозвучало пощечиной. Саша отвернулась и спрятала лицо в ладонях, пытаясь унять боль удара.

– Я вспомнила. Но не забыла. – На последних словах ее голос надломился.

– Не понимаю, о чем ты, – ответил Кель, но все-таки опустил копну сена – оно совершенно точно не нуждалось в том, чтобы его в пятый раз перекладывали из угла в угол.

– Я вспомнила. Вспомнила все. И все изменилось. Но я не забыла своих чувств к тебе.

У Келя вспыхнули щеки и сдавило горло. Он поспешил сжать пальцы, которыми больше нельзя было ее касаться, и уставился в деревянный пол конюшни, ожидая продолжения. Но его не последовало. Вместо этого Саша разрыдалась. Это был не пронзительный крик, как в ту ночь, когда Падриг вернул ей память. Не тихие всхлипы нежного счастья, не просчитанные слезы кокетки. Нет, Саша рыдала честно и горестно, и эти ужасающие звуки эхом отдавались в груди и голове Келя. Ее колотила дрожь, волосы сбились и окутали фигуру огненным саваном, который живо напомнил капитану их первый день в пустыне. День, когда она пала перед ним ниц и заявила, что она – его.

– Расскажи, что ты вспомнила.

Это была вопиющая глупость, но Кель действительно хотел услышать ее историю – пусть бы даже она его убила.

– Их нет. Моих родителей больше нет, – проговорила она. – Я помню Килморду. Помню свою прежнюю жизнь. Помню… себя. Но меня тоже больше нет.

– Неправда, – тихо ответил Кель. – Ты есть.

– Я помню короля. Короля Арена, – прошептала она, словно должна была ему в этом исповедоваться.

У Келя перехватило дыхание.

– Он был хорошим королем. Был добр ко мне. Я выросла в любви к нему и была счастлива.

Как облегчение и отчаяние могут идти рука об руку? И все же сердце Келя ликовало – пускай другой своей половиной оно оплакивало правду, разом перечеркнувшую его судьбу.

– Я рад, – выдавил он и заставил себя повторить уже четче: – Я рад.

Саша яростно замотала головой, и рыжие пряди взметнулись вокруг нее, лаская шею и щеки, скользя по спине, обвивая прижатые к лицу руки, – на что Кель уже не имел права.

– Пожалуйста… не говори… так. Не говори, что рад. Если ты не будешь скорбеть со мной, никто не будет.

Саша наконец подняла заплаканные глаза и вытянула руку, моля об утешении. Она так часто держала его ладонь – это был жест поддержки, принятия, просьбы, – Кель машинально подался навстречу и сжал длинные тонкие пальцы. Опущенный взгляд пересчитывал веснушки, раз уж губы теперь не могли.

Саша стиснула его ладонь с той же силой, но никто из них не шагнул ближе и не нарушил эту новую границу. Цепляясь за руку Келя, будто утопающая, девушка заговорила снова. Мысли ее заметно путались, слова наскакивали друг на друга, делая исповедь горячей и сбивчивой.

– Я помню Дендар. Крепость. Людей. Леса и холмы. Долина Каарна стала моим домом. Я любила ее больше, чем Килморду.

– Каарн не исчез. Он ждет тебя. Ты можешь туда вернуться, – утешил ее Кель. Он не знал, что Саша хочет услышать. Что ей нужно услышать. Чуткость никогда не была его сильной стороной. Сочувствие, участливость, самопожертвование и самоотречение – всеми этими качествами он попросту не обладал. И все же с того дня, когда Саша вошла в его жизнь, он вынужден был проявлять их снова и снова.

– Ты как-то сказала, что потерялась, – вспомнил он. – А теперь тебя ждет целый новый мир. Ты больше не одна.

– Неправда. Я в жизни не была так потеряна. Падриг сказал, что, когда воспоминания вернутся, я ничего не потеряю. Но он солгал. – Саша подняла на Келя исполненный боли взгляд. – Я потеряла тебя.

Сердце Келя ощетинилось шипами. Они разрастались и терзали его, норовя разворотить грудную клетку.

– Я вспомнила, но не забыла, – повторила она.

– Саша. Пожалуйста. – Кель силился протолкнуть хоть глоток воздуха в легкие, опутанные терном.

– Я Сирша. Но и Саша тоже. И Саша любит Келя.

Эти простые слова заметались между ними. Несколько секунд Кель изумленно молчал, сожалея, что они вообще были произнесены. Он предпочел бы никогда их не слышать – и все же повторял про себя снова и снова, тихим Сашиным голосом, с наслаждением впитывая каждый слог.

– А Кель любит Сашу, – ответил он наконец, и это было самое мучительное признание в его жизни. Он никогда ей этого не говорил и теперь слышал свой голос будто со стороны.

Саша опустила голову и разрыдалась еще горше – так, что не могла говорить. Казалось, ее придавило к земле весом собственных слез. И Кель не выдержал: привлек ее к себе, заключил в объятия и зарылся лицом в волосы.

– Как бы я хотел тебя исцелить. – Он последовательно коснулся ее сердца, щеки и лба, пытаясь разгладить оставленную воспоминаниями складку. Но это была не та боль, которую он мог излечить – даже если бы никогда ее раньше не касался.

– Я бы отдала тебе Сашу, но она не моя, – прорыдала она. – Мне так жаль, капитан.

– Я знаю, – кивнул он, прощая ее. – Я знаю.

В эту секунду Кель задумался, что, возможно, знание все-таки было его сильной стороной. Потому что в глубине души он понимал с самого начала: она ему не принадлежит.

Он опустился на стог сена и притянул ее к себе, по-прежнему баюкая в руках, позволяя отгоревать и безмолвно горюя вместе с ней. Саша еще долго плакала у него на груди, но больше не произнесла ни слова. Когда сотрясающая ее дрожь утихла, а глаза закрылись, Кель бережно переложил девушку в стог и велел конюшему проследить, чтобы ее не будили и не беспокоили. Он был почти уверен, что она не спала с той самой ночи, когда Ларк наложила на нее заклятие. Кель точно не спал. В последние дни сон казался отсрочкой перед казнью, но пробуждение и возвращение в лабиринт памяти было еще страшнее.

Нет, он не будет спать. Он будет пить. И думать.

– Ты дал ей корабли и людей, – произнес Кель с нотками обвинения в голосе. Одной рукой он держал бутыль, другой – собственную голову.

И однозначно был не настолько пьян, чтобы мириться с присутствием брата.

– Да. Я должен был послать корабли еще давным-давно, – ответил Тирас без тени раскаяния.

Кто-то сдал ему Келя – к гадалке не ходи. Должно быть, один из гвардейцев доложил королю, что командир окопался в таверне, и тот примчался спасать его от зеленого змия. Тирас никогда не пил. Если ему хотелось уединения, он просто преображался. Но Кель не мог сбежать от самого себя, как ни старался.

Он смерил брата холодным взглядом, и тот вздохнул.

– Четыре года назад в Джеру потянулись беженцы с севера. Мужчины, женщины и дети пускались вплавь чуть ли не на бревнах – лишь бы спастись от вольгар. Когда некоторые из них добрались сюда, то обнаружили, что у нас дела обстоят не лучше. Но мы выкарабкались, Кель. Пора посмотреть, что осталось от земель за морем. Прошло столько времени.

– Какая удача. Давайте порадуемся возможности открыть дивный новый мир.

– Для королевы Сирши он не новый. И я не смог бы остановить ее, даже если бы хотел. Она наследница богатой династии. Все сокровища ее отца – а их было немало – теперь в ее распоряжении. Несколько лет назад она могла бы нанять целую армию, чтобы поехать в Дендар. Но в ту пору у нас самих не хватало людей, и мы знали, что случилось в Килморде. Помнишь, после первой битвы мы привезли в Джеру десять сундуков с выгравированными на них знаками в виде дерева? Она мне их описала. Они принадлежат Каарну и вернутся туда вместе с ней.

Кель швырнул бутыль в стену. В воздухе на мгновение повисла пивная струя, затем раздался грохот, и на пол брызнули осколки. Трактирщик мрачно взглянул на учиненное безобразие и отвесил королю легкий поклон.

– Капитан беседует с дворовой сукой, ваше величество. Зовет ее Максимус Джеруанский и уже два часа никак не допьет одну пинту. Возможно, ему пора отдохнуть, – закончил он с осторожностью, опасаясь снова навлечь гнев Келя и безукоризненно контролируя собственный.

Кель наклонился и запустил пальцы в густую шерсть между ушами собаки, которая составляла ему компанию с момента прихода сюда. Та немедленно закатила глаза, млея от удовольствия, и вывалила язык.

– Ах, Джилли, – вздохнул трактирщик. – Променяла гордость на добрые почесушки – да, девочка? Будьте осторожны, капитан. Теперь эта сука за вами увяжется. Вы от нее в жизни не избавитесь.

Кель с ревом вскочил на ноги. Стол полетел в стену вслед за бутылью, и к осколкам на полу присоединились обломки посуды и несколько новых луж.

Тирас пригнулся, чудом успев разминуться с тарелкой, сунул трактирщику увесистый мешочек с монетами, схватил Келя за руку и практически выволок из заведения.

Солнце на улице было таким ярким, что Кель споткнулся и чуть не упал. Вспышка ярости миновала, и теперь он прикрыл глаза, нимало не заботясь о том, куда его ведут.

– Ты правда так пьян – или используешь алкоголь как оправдание, чтобы беседовать с собаками и срывать злость на невинных людях?

– Я же говорил: просто пропала охота притворяться, – повторил Кель, возвращая их разговор к той злополучной ночи, когда они оба сбросили маски – и он, и Саша. Но он так и не надел новую личину – и сомневался, что уже когда-нибудь сможет.

Наконец Кель почувствовал прохладный сумрак птичьего двора. Тирас любил это место – здесь он чувствовал себя в безопасности, – а Келю недоставало мужества признаться, что ему оно напоминает лишь о безрадостных днях, когда он по крупицам уступал брата проклятию.

Хашим, главный сокольничий, встретил их поклоном и молитвенно сложенными руками. Он был Перевертышем, как и Тирас, и натаскивал почтовых птиц, чтобы те доставляли королевские послания во все уголки Джеру. Именно он несколько лет назад перехватил Келя и Тираса по дороге в Фири, куда их направило ложное донесение, и убедил вернуться домой. Если бы не он, все королевство пало бы к ногам Золтева.

– Ваше величество, – произнес он. – Я только что получил весть из Корвина. К моменту прибытия караванов все будет готово для отплытия в Дендар.

Кель опустился на скамью у дальней стены, ожидая завершения беседы. Тирас поблагодарил Хашима, обменялся с ним еще парой тихих слов, и сокольничий с поклоном удалился.

Кель следил, как брат вышагивает мимо укрытых колпачками птиц: широко развернутые плечи, уверенная поступь, руки сложены за спиной на манер крыльев. Даже в человеческом облике он напоминал орла, в которого так любил превращаться.

Тирас первым нарушил тяжелую тишину:

– Послезавтра она уедет, и тебе станет легче.

– Не станет. Потому что я еду с ней.

Вот что он говорил собаке. Говорил пивной бутылке. Говорил собственной голове и сердцу. И теперь должен был сказать единственному человеку, которого искренне огорчит его отсутствие.

– Кель! – возмущенно начал Тирас и осекся. – Ты… ты пьян. Это неразумно.

– А я никогда и не блистал умом. Это по твоей части, Тирас. И мы оба знаем, что я не пьян.

– Ее вызвалась сопровождать половина чертовой гвардии. Она будет в надежных руках.

Кель фыркнул, но усмешка даже не приподняла уголки губ.

– Конечно, они вызвались. Но они мои люди. И я поведу их сам.

– Ты нужен мне здесь.

– Зачем, Тирас? – недоверчиво откликнулся Кель.

– Затем… что ты капитан моей стражи. Кель Джеруанский. Защитник города.

– А ты могущественный король. Вольгары повержены. Последние два года я спал и видел, кого бы еще убить, чтобы оправдать свое существование.

– Тебе нечего делать в Дендаре, Кель, – запротестовал Тирас.

– Мне нигде нечего делать.

– Это не так. – Голос короля стал умоляющим. – Ты мой брат. Здесь твой дом.

– Нет, Тирас. Не мой. Этот замок никогда не был мне домом. Я оставался здесь только ради тебя. Но дело даже не во мне. Она… Саша однажды сказала, что дело в ответственности. Теперь я ответственен за нее.

Тирас яростно замотал головой:

– Нет, брат. Нет!

– Я рассказывал, как ее нашел? – Кель поднялся на ноги и продолжил, не дожидаясь ответа: – Она лежала изувеченная у подножия скалы. Я сомневался, что смогу ее исцелить. До этого я закрывал такие серьезные раны только у тебя и королевы, но моя преданность вам не вызывает…

– Сомнений, – тихо закончил за него Тирас.

– Да, – кивнул Кель и сжал зубы под натиском нежданно нахлынувших эмоций. – С тех пор я вылечил сотни мелких порезов, сотни переломов. Но ни одной раны, подобной твоей. До встречи с Сашей. – Кель поморщился и сухо поправил себя: – Сиршей. Пока она лежала там, истекая кровью, я заключил с ее душой сделку. Пообещал, что, если она вернется в тело, я ее полюблю. Но я даже не попытался, понимаешь. Наоборот, я пытался ее не любить.

– Кель, – проговорил Тирас ослабшим голосом.

– Я люблю ее больше, чем кого-либо в жизни. Я это не выбирал.

– Спаси нас Творец, – вздохнул Тирас и на мгновение погрузился в раздумья, словно отыскивая решение. Затем покачал головой и перевел на брата сочувственный взгляд. – Но она жена другого, Кель.

Тот кивнул, принимая приговор. Боль плескалась вокруг него, точно бескрайний океан, и он захлебывался в ней с легкими, полными соли. Но океан нельзя было выпить – и в конце концов Кель бросил борьбу, позволив течению увлечь его на дно.

– Я отдал ей себя еще в тот день, когда вылечил. Принес клятву. А десять дней назад подтвердил ее перед всем Джеру. Возможно, с тех пор все изменилось, но для меня не изменилось ничего. Поэтому я еду с ней.

– Я не знаю, что ты найдешь в Дендаре, Кель, – переменил тактику Тирас. – Помнишь, что было в Килморде?

– Да. Еще один повод ехать. Я верну ее домой и посажу обратно на трон.

– Как посадил на трон меня, – вздохнул Тирас. – Кажется, ты обречен чинить сломанное и не находить искомого.

– Амбиции – тоже не по моей части, – пожал плечами Кель.

– Да. И никогда не были. – Тирас запустил пальцы в темные волосы. – Но, возможно, у судьбы другие планы, Кель. Я понимаю, как можно влюбиться в женщину, которая никогда не будет твоей. Но она и правда… не будет твоей. Поедешь ты в Дендар или нет – она не твоя.

Кель поморщился, припоминая все разы, когда убеждал ее в том же самом.

Я твоя.

Ничего подобного.

Но в глубине души он действительно начал считать ее своей – ее тело, ее дыхание, тяжесть волос и преданность, сияющую в черном взгляде. И этого не могли изменить никакие откровения Творца Звезд.

– Я даже не буду стыдить тебя, брат, – ответил Кель. Его глаза сузились.

– А я бы не стал тебя винить. Но если ты отправишься в Дендар и выяснишь, что Каарн до сих пор существует, а король Арен жив, то окажешься на службе у другого монарха. И должен будешь присягнуть ему на верность.

– Ну, служба королям мне не в новинку, – возразил Кель. – Если он так хорош, как утверждает Саша, почему бы и не послужить? А когда я увижу, что Каарн восстановлен и она в безопасности, я вернусь в Джеру.

– И оставишь ее навсегда? – с вызовом спросил Тирас.

– Да, – прошептал Кель. – И оставлю ее навсегда.

Дорога до Корвина обещала разительно отличаться от путешествия из Квандуна. Когда Килморда пала и ее обездоленные жители разбрелись по всему королевству, килмордские корабли остались гнить в портах – пустые и не представляющие ни малейшего интереса для птицелюдей. Надеясь оживить морские пути, Тирас послал туда торговцев и плотников, которые починили суда и переправили их в гавани Корвина и Фири. Однако, учитывая разруху в Порте, Дендаре и Вилле, на другом берегу Джираенского моря было не с кем торговать – и корабли бесконечно курсировали между Корвином и Фири, даже не пытаясь отойти от джеруанского побережья.

Путешествие должно было начаться из бухты Бриссон, которая располагалась точно к северу от крепости лорда Корвина в Корварских горах. Тому уже приказали подготовить два корабля и снабдить их командой и провиантом. Один из кораблей планировал отклониться на восток и доставить в Виллу посла от Тираса; попутно король вел переговоры с Фири, чтобы снарядить из фирианской гавани третье судно в Порту.

Лорд Корвин не питал ни особой любви к своей дочери, королеве, ни вассальных чувств к ее мужу. История отношений двух земель изобиловала грязью и болью, страхом и несправедливостью, политическими интригами и личной неприязнью. Но лорд Корвин не был глупцом. Тирас жаждал воскресить старые торговые пути и восстановить связи, утраченные после атаки вольгар. Если для этого нужно снарядить два корабля – лорд Корвин подчинится, и с радостью. Кель не сомневался, что у его сговорчивости было второе дно. Если корабли пропадут, платить за них все равно придется не Корвину, а если вернутся с добрыми вестями – что ж, тем лучше для всех.

Суда собирались отчалить из бухты Бриссон и пересечь Джираенское море курсом на северо-запад. Прибыв в бухту Дендар, половина людей вместе с Келем и Сиршей продолжат путь в долину Каарна, а другой отряд двинется на восток, где некогда процветало королевство Вилла. Если все пойдет хорошо, дорога через море займет немногим больше недели.

Тирас поручил дворцовому управляющему подготовить груз, караван и людей. Кель внес в его план незначительные поправки и предложил самостоятельно за всем проследить. Управляющий с радостью согласился, и через несколько дней, ясным летним утром, у ворот выстроились десять повозок, сорок лошадей и пятьдесят человек – члены королевской гвардии, Творец Звезд, королева, две служанки, кузнец, повар, плотник и кучка Одаренных, чьи таланты были так туманны, что вызывали скорее скепсис, нежели благоговение. Тридцать моряков и два капитана уже ждали их в бухте Бриссон, готовые к отплытию.

Кель ничего не сказал Саше, да и вовсе не видел ее с того дня, когда оставил спящей в стоге сена. Если бы он сообщил ей о своих намерениях, это значило бы, что ему требуются ее одобрение или согласие. Кель не хотел ни того ни другого, а потому счел за лучшее промолчать.

Увидев, как он кружит на Луциане возле гвардейцев и повозок, Саша остановилась как вкопанная. Падриг быстро коснулся ее руки и что-то прошептал, но девушка так и не отвела глаз от Келя. Наконец она приблизилась к нему, стиснув руки и настороженно глядя снизу вверх. Творец Звезд спешил следом, всем своим видом выражая подозрение и неодобрение.

– Я думала, что больше тебя не увижу, – произнесла девушка натянутым голосом. Лицо ее напоминало фарфоровую маску. – Ты пришел попрощаться?

– Нет, – отрезал Кель.

По маске пробежала трещина. Кель уставился на горизонт, собираясь с духом.

– Я еду с тобой.

Глаза Саши блеснули, и маска разлетелась на осколки. На один долгий миг оба затаили дыхание – такой острой и сладкой оказалась эта боль. Затем Саша потянулась к его руке, и Кель ответил, не в силах вынести ее взгляд дольше удара сердца. Но она не заставила его ждать так долго.

– Благодарю, капитан, – прошептала Саша, разом возвращая их на окраину Солема, в тот далекий день, когда он развернул коня. Только на этот раз он следовал за ней.

Больше она ничего не сказала – просто выпустила его ладонь и отошла в сторону. Один из гвардейцев проводил ее к конюху, который держал под уздцы лично выбранного Келем жеребца. Тот рос у него на глазах, и Кель знал, что он никогда не шугался, не ослушивался команд и ни разу не сбросил седока.

Падриг задержался возле Луциана, не сводя с Келя холодного взгляда.

– Ты только причинишь ей больше боли, капитан, – предостерег он негромко.

– Если кто и причиняет ей боль, так это не я, – отрубил Кель.

– Ты расскажешь королю Арену о своей любви?

– Я никого не предавал, Ткач. И она тоже. Это вы с королем ее предали. И если он все это время просидел на троне, ожидая, когда Сирша вернется и бросится ему в объятия, у меня найдется для него пара ласковых.

Луциан одобрительно заржал и мотнул головой. Кель отыскал взглядом Джерика, который взобрался на своего коня и готовился дать знак трубачам на стенах. Оставалось прояснить только одно.

– Ты никогда больше не будешь решать за нее, Ткач. Теперь она не в твоей власти. А в моей. Понял?

Кель дождался, когда Падриг поднимет глаза, показывая, что услышал. Затем направил Луциана к голове процессии и окинул быстрым взглядом зеленые флаги Джеру, сверкающие черные стены, холмы и долины. Он будет по ним скучать. Но лучше скучать по Джеру, чем тосковать по Саше – хотя в глубине души Кель и понимал, что обречен на то и другое. Ему не принадлежали ни эта земля, ни эта женщина, однако ни одна из них, похоже, не была согласна его отпустить.

Он нашел глазами Тираса, который стоял на валу рядом с королевой, и отсалютовал им клинком в знак верности и прощания. Рога взревели, беря все более высокие ноты, пока крещендо не оборвалось протяжным стоном. Тирас поднял руку и задержал ее в воздухе, словно призывая брата вернуться, а Ларк послала ему безмолвное напутствие. Нежные слова мягко отпечатались в сознании и остались там, словно амулет.

– Кель нужен Джеру, – повторил Тирас. Стоя возле супруги на северном валу, он наблюдал, как караван отбывает в Корвин – и дальше, в земли, которых могло уже не существовать.

– У Джеру есть ты. И я. Возможно… Дендар нуждается в Келе больше.

– Это плохо закончится, – нахмурился Тирас.

– Осторожнее со словами, дорогой. Вероятно, это не закончится совсем.

– Ты говоришь загадками, Ларк.

– Он не мог остаться. Его судьба решилась в тот миг, когда он спас Сиршу. Как и моя – когда я спасла тебя.

– Он заслуживает счастья, – покачал головой Тирас.

– С этим я согласна.

Тирас же мог смотреть на исчезающие в пыли подводы. Стоило им затеряться на горизонте, как он с необычным для себя нетерпением преобразился. Одежда едва успела осесть на камни, а он уже ударил крыльями по воздуху и устремился в небо, чтобы последовать за братом еще несколько миль.

Ларк проводила его взглядом и неторопливо сплела заклятие, умоляя Творца даровать им всем свое благословение.

Северный Дейн славился мягким климатом и огромными сочными пастбищами. В отличие от него, Корвин был гористым и прохладным. Ландшафт его представлял череду спусков и подъемов, густо окаймленных корабельными соснами. Караван решил не заезжать в крепость лорда Корвина, а как можно дольше оставаться на территории Дейна и перейти границу там, где ее пересекала река Неру. Оттуда они собирались следовать вдоль течения через Корварские горы, а в самой северной их точке свернуть на восток к бухте Бриссон, которая разделяла две провинции.

Это был наиболее простой путь, изобилующий водой и пищей для животных, но он же означал и возможную встречу с вольгарами. Птицелюди спаривались, но не размножались – следование инстинктам не давало плодов. Гнезда чудовищ пустовали, а их единственный творец погиб. Неспособных обзавестись потомством, терпящих беспрестанный голод, их нещадно истребляли, и число птицелюдей уменьшилось в десятки раз. Однако Кель не обманывался на этот счет: угроза по-прежнему существовала.

Женщинам, которые должны были прислуживать Саше, быстро нашли другую работу. Королева довольствовалась собственной компанией и не нуждалась в помощи – в этом Саша не изменила старым привычкам. Серый жеребец с умными глазами и мягкой поступью уверенно нес ее через скалы, но Кель все равно постоянно проверял седло, упряжь и копыта. Он чувствовал бы себя спокойнее, если бы Саша ехала с ним на Луциане, но теперь это было невозможно.

Она все же переменилась: выпрямилась и будто надела невидимую броню, призванную защитить ее прошлое. А может, это воспоминания вернули ей стены, которые она некогда была вынуждена возвести. Она казалась подавленной и замкнутой, словно бы поглощенной видениями прежней жизни, и Кель пожалел, что не может заглянуть к ней в голову, чтобы стать ближе хоть таким образом.

Похоже, его люди тоже поняли, что перед ними уже не прежняя Саша, не та девочка, что спала у ног командира и следовала за ним по пятам. И это было по-настоящему странно. Из рабыни Саша в одночасье стала королевой, но такой взлет оказался скорее бременем, чем благословением. Она сторонилась компаний и перед сном подолгу вглядывалась в мерцающее небо, словно ее звезда все еще была там и подмигивала ей с высоты. Падриг держался рядом, но Кель больше ему не доверял – и не рассчитывал, что старик сумеет защитить ее от ночных опасностей. Перед отбоем он выставлял двух дозорных – один присматривал за лагерем, другой лично за королевой, – и никогда не отходил далеко, пускай эта иллюзия близости и разрывала ему сердце.

Однажды Кель проснулся от ее руки на своем плече и на мгновение забыл, что они давно не на Яндарианской равнине. Он рывком сел, притянул Сашу к себе – и она на мгновение расслабилась в его объятиях, прижавшись губами к виску. Когда она отстранилась, в глазах ее метались тревожные предчувствия, и Кель машинально пригладил рыжие волосы.

– Нужно свернуть лагерь, капитан, – сказала она.

– Что ты видела?

– Камни падают, – ответила Саша в странном оцепенении, словно булыжники стучали вокруг прямо сейчас. Но ночь казалась тихой, а обрыв – мирным.

Кель не торопил ее, давая собраться с мыслями. Девушка на мгновение прикрыла глаза, а когда снова подняла взгляд, в нем не было и следа дремоты.

– Я не знаю, когда это случится, – продолжила она. – Луна будет ниже.

Она прочертила линию по небу, отмечая путь светила, а затем обернулась к маячащим во тьме скалам.

– Думаю, время еще есть. Но я видела этот утес. – И Саша указала на каменную стену, которая нависала над их стоянкой. Сегодня они ночевали на окруженной деревьями поляне, под отдаленный гул реки Неру.

Кель немедленно поднялся и, не тратя время на объяснения, принялся будить караван и запрягать лошадей. Вскоре усталый отряд двинулся прочь от Корварских скал, хотя глаза людей то и дело возвращались к покинутому месту. В лунном сиянии горы напоминали хищного зверя, только и ожидающего возможности соскочить с обрыва и похоронить их всех под своим весом.

Беда пришла тихой поступью: редким перестуком гравия, каменной пылью в волосах, эхом столкнувшихся булыжников. Потом земля тяжело вздрогнула, и над рекой раскатился громкий треск. Лошади завизжали и рванулись из узды, путешественники без понуканий ускорили шаг, и все недовольное бормотание мигом смолкло, сменившись грохотом крови в ушах.

Затем тишину прорезал женский крик. Караван споткнулся, и люди замерли, испуганно крутя головами. Казалось, вопль был повсюду: позади, впереди, над ними и даже под ними. Женщины недоуменно переглянулись: никто из них не проронил ни звука. Крик повторился – исполненный скорее ужаса, чем боли, – и каменное ворчание переросло в рев.

– Все к реке! – заорал Кель.

Страх обострил его инстинкты. Он кинулся назад, к хвосту процессии, побуждая повозки двигаться быстрее, но те лишь надсадно скрипели колесами по гравию. Деревья у просеки, где отряд ночевал совсем недавно, уже трещали и ломались под ударами камнепада.

– Кель! – закричала Саша, и он на секунду отвернулся от сыплющихся булыжников. Девушка ждала его неподалеку; серый жеребец гарцевал под ней, испуганно мотая головой.

– Уходи! – прокричал Кель в ответ.

Она, разумеется, ослушалась: пропустила последние телеги и присоединилась к Келю позади всех. Первая повозка уже достигла реки, но та была слишком широкой, а воды – глубокими, да караван и не годился для путешествия вплавь. Оставалось лишь надеяться, что они отошли достаточно далеко и обвал их не затронет. Кель быстро спешился, стянул за собой Сашу и, заставив ее припасть к земле, прикрыл своим телом. От следующего толчка Луциан пошатнулся, серый жеребец рухнул на колени, а Саша отчаянно вцепилась в Келя. Время для бегства вышло.

На один страшный миг им показалось, что их сейчас похоронит заживо – так яростно вспучивалась вокруг земля и трещала роща, – но рев смолк столь же внезапно, как и начался. Оба застыли, прислушиваясь. Деревья продолжали стонать и сбрасывать отломанные ветки, расщелины на дороге устало плевались каменной крошкой.

Наконец над обрывом воцарилась тишина. Кель откатился назад, давая Саше глотнуть воздуха, и торопливо пробежал пальцами по ее телу. Она сделала то же самое, убеждаясь, что Кель цел и невредим.

– Ты в порядке?

– Да. – Он огляделся. – Но не вижу Луциана. И серый, кажется, сломал ногу.

Жеребец попытался встать – и тут же упал. Его левая задняя нога была неестественно выгнута под коленом. Кель отпустил Сашу и ползком двинулся к раненому коню. Тот жалобно заржал и снова попробовал приподняться.

– Шш, – прошептал Кель, успокаивая коня и оглаживая его голову, прислушиваясь в поисках нужной ноты. Однако в ушах раздавался лишь громкий стук лошадиного сердца.

Кель не знал, пролежит ли тот достаточно долго, чтобы он успел срастить перелом. Он никогда прежде не лечил животных, но Саша уже опустилась подле него на колени – истинное воплощение веры – и накрыла его руки своими. Конь вздрогнул, но позволил Келю провести ладонями по его бокам, взывая к сокрытой в глубине песне. Кель по-прежнему слышал только его сердцебиение – сильное, испуганное – и за неимением лучшего наполнил голову этим ритмом. Ладони тут же вспыхнули жаром, а затем словно коснулись льда. Не прошло и минуты, как жеребец осторожно распрямил ногу и с облегчением выдохнул. Кель убрал руки, кровь отхлынула от головы, он покачнулся. Кель почти дрожал от эйфории. Это исцеление ничем не напоминало прежние, но однозначно было новой высотой.

– Кель, – вдруг позвала Саша с тревогой в голосе. – Смотри.

Среди стволов показался одинокий волк. Он двигался к ним, пригнув голову и опустив хвост. Глаза зверя горели желтым огнем, а зубы были оскалены, словно он винил людей в разрушении своего дома. На краю рощи он остановился, и Кель с Сашей поспешили встать и потянуть за собой серого жеребца. Затем они попятились к каравану, держась за гриву коня и успокаивая его на два голоса. Волк внимательно следил из тени за их отступлением.

– Она ушла, – наконец сказала Саша.

– Кто?

– Волчица.

– Наверное, камнепад отрезал ее от стаи.

Девушка не ответила – лишь обернулась в последний раз, вглядываясь в лесной сумрак.

– Она вернется, – пробормотала она.

Остаток ночи они провели на берегу Неру, вокруг костра, разведенного Айзеком. Все были слишком взбудоражены, чтобы спать, но продолжать путь по темноте тоже не имело смысла. У двух повозок погнулись колеса, конь Джерика повредил переднюю ногу, а кузнец вывихнул плечо, пытаясь сдержать рвущуюся из узды лошадь. Кель предоставил другим заниматься поломками, а сам сосредоточился на исцелении: прижал ладони к кровоточащему порезу жеребца, за что схлопотал шишку на лбу, и вправил руку кузнецу, который, напротив, остался весьма доволен.

– Лучше, чем было, капитан! – восхитился он, крутя запястьем и разминая плечи. – Как доберемся до Дендара, я вам выкую что-нибудь в своей кузнице. Уж поверьте, за мной не заржавеет. Может, дара у меня и нет, но кой-какие умения имеются.

– Умения дороже даров, потому что зарабатываются тяжким трудом, – смутился Кель. Чужая благодарность всегда вызывала у него неловкость.

– А дары причиняют страдания, которыми мы за них расплачиваемся, – негромко откликнулась Саша, не сводя взгляда с огня.

На это Кель не ответил.

– Как выглядит Дендар, ваше величество? – поинтересовалась одна из служанок. Ее глаза поминутно возвращались к просеке, которая едва не стала для них братской могилой. Вряд ли девчонка переживала подобное хоть раз в жизни.

– Да, миледи, расскажите нам, – принялся упрашивать Петер. Из всех гвардейцев он был самым молодым и непосредственным. Старшие мужчины теперь держались от Саши дальше, обращались с ней почтительнее – и она, видимо, сожалела об этой дистанции. – У госпожи Саши самые лучшие истории!

– Ты должен называть ее королевой Сиршей, – проворчал Творец Звезд, и Саша поспешила вмешаться:

– Для этих людей я просто Саша, Падриг. Они могут называть меня как хотят.

– Они будут звать тебя королевой Сиршей, – отрубил Кель, который дежурил у леса спиной к лагерю.

Путешественники притихли, напуганные его резким тоном. Джерик, как и всегда, первым решился нарушить молчание.

– Расскажите нам вашу историю, миледи, – попросил он мягко. – Каким вы помните Каарн.

Саша неохотно пустилась в воспоминания – явно чтобы загладить грубость Келя, – и тот отошел под тень деревьев, оставив берег позади. Но голос Саши настиг его и там.

– В Каарне добрые люди, – начала она, – и множество холмов и деревьев. Я бывала в Порте, Вилле и всех уголках Дендара, но именно Каарн – столица, где живет король, где жили все короли до него и куда теперь направляемся мы.

Рассказ Саши прервался, словно она пыталась отыскать тему, которая не причинила бы никому боли, и в итоге остановилась на череде незначительных фактов.

– Флаг Дендара – красный с белым, но у Каарна он другой – дерево на поле цвета морской волны. Сама крепость построена не из джеруанской руды, как замок короля Тираса, а из камней, которых в Каарне так же много, как деревьев. В детстве я однажды заблудилась во дворце. В каждом крыле по десять спален, а в главном здании – величественный парадный вход, две библиотеки, большой зал для пиров, бальный зал для танцев, тронный зал для управления королевством и особая комната, где король встречает лордов Дендара, Порты и Виллы. В глубине здания располагается огромная кухня, которая выходит в сад. По утрам там иногда накрывают завтраки, а для слуг и короля еще есть отдельные столовые. Также в замке несколько гостиных, музыкальная зала и три комнаты для рисования, вышивания и ткачества, где свет особенно хорош. Все стены в крепости Каарна украшены чудесными гобеленами.

– А вы рисуете, миледи? – снова подала голос младшая служанка. – Или, может быть, вышиваете?

– Нет. Я… не особенно хороша… ни в чем. По правде говоря, большую часть времени я приводила наставников в ужас.

– Зато ты видишь будущее, – фыркнул Падриг, словно это искупало все остальное.

Саша умолкла, и Петер поспешил подтолкнуть рассказ вопросом, которому лучше было оставаться непроизнесенным.

– А король Дендара – Одаренный, как и король Тирас?

Мельком обернувшийся Кель поморщился, и Петер дернулся, будто от пощечины.

– Жители Каарна – не воители, – дипломатично ответила Саша, не позволяя неудобному вопросу поколебать ее спокойный тон. – Они садовники. Фермеры. Их дары связаны с землей, а не телом. Хотя, когда я уезжала из Каарна, замок готовился к обороне.

– Почему вы уехали, ваше величество? – спросил кто-то, и Падриг поторопился ответить за Сашу:

– Королева Сирша не хотела уезжать. Но король решил, что ей будет безопаснее за морем, вдали от вольгар.

– Я думала отправиться в Килморду и собрать там армию для защиты Дендара, – устало объяснила Саша. – Но король Арен считал, что если вольгары не найдут добычи, то просто двинутся дальше, и многие жизни будут спасены. Увидев битву, я осознала его правоту. Если бы мы попытались дать вольгарам отпор, защитники Каарна проиграли бы, а само королевство пало безвозвратно.

Кель осознал, что вот уже пару минут не двигается и не видит леса перед собой. Он против воли прислушивался к истории, которую не хотел знать. Он понимал и Сашино чувство долга, и ее беспомощность. Понимал, каково это – пытаться сохранить разваливающееся королевство. Понимал, что такое – двигаться вперед, не имея ни решений, ни ответов.

– Мы думали, вода сумеет защитить берега Джеру от птицелюдей, – добавил Падриг. – Но в Джираенском море есть острова, на которых вожак вольгар продолжил плодить новых тварей.

– Я обещала себе, что вернусь с помощью, – прошептала Саша. – И не вернулась.

– Зато вы возвращаетесь теперь, ваше величество, – утешил ее Джерик, и Кель словно воочию увидел, как он с обычной фамильярностью похлопывает девушку по руке. – А мы вам поможем.

В целом мире не найдется такого воина, как Кель Джеруанский.

– А что, если вольгары до сих пор в Дендаре? – спросил кто-то, и Кель, наконец отлепившись от дерева, углубился в лес. Ему отчаянно хотелось уединения.

Если вольгары до сих пор в Дендаре, отряд даже не покинет кораблей. Кель вышвырнет Падрига за борт, запрет Сашу в каюте и отчалит в Джеру, ни разу не оглянувшись. Килморда нуждалась в наместнице не меньше, чем Дендар – в королеве, и Кель с радостью провел бы остаток жизни за восстановлением северной провинции. В самой черной глубине своего сердца он надеялся, что вольгары до сих пор в Дендаре, – и знал, что это делает его плохим человеком.

Он засвистел, подзывая Луциана.

Тот убежал во время обвала и так и не вернулся. Кель зашагал через лес, насвистывая и прислушиваясь. В скалах, судя по всему, водились волки, и, если Луциан был ранен, для стаи он мог стать легкой добычей.

Кель услышал хруст ветки, тихое ржание и последовал за звуком. Он отлично знал, что должен взять хотя бы двух солдат – как знал и то, что не повернет сейчас обратно. В переплетении ветвей клубилась тьма, лес зализывал раны и ждал солнца, чтобы в его беспощадном свете пересчитать потери. Луна трусливо скрылась за горизонтом, и даже звезды, казалось, отдалились на безопасное расстояние.

Вдруг слева шевельнулась тень, и Кель с облегчением выдохнул, узнав опущенную лошадиную голову. Однако затем конь отступил во тьму, и Кель снова свистнул, озадаченный поведением друга.

Осторожно ступая по усыпанному камнями подлеску, он двинулся наперерез.

И замер.

Это был не Луциан.

Лошадь, которая ныряла в сумраке, имела тот же вороной оттенок и гриву цвета темного шоколада, но бабки Луциана обхватывали белые носочки. Он был крупным конем, приученным носить всадника в полном боевом облачении, а эта лошадь выглядела намного меньше и изящнее. Сейчас она скользила прочь, словно приглашая последовать за собой.

Кель не поддался. Вместо этого он остановился как вкопанный и потянулся к ножу за голенищем сапога. Лошадь тоже застыла и выжидающе повернула голову. Затем она заржала – звук, пугающе похожий на человеческий смех, – и резко растаяла. Кель следил, как грива превращается в густую шерсть, а длинный лошадиный нос – в узкую морду. Изменение было беззвучным и почти незаметным, и Кель на мгновение ощутил ту же растерянность, которую всегда испытывал в присутствии Тираса, когда он преображался.

Но только на мгновение.

Еще через секунду на том месте, где стоял конь, возник волк. Он рывком потянулся, вскинул голову, с вызовом глядя на Келя, и тот осознал, что это та самая волчица, чье возвращение предсказала Саша. Она фыркнула, словно насмехаясь, и спокойно удалилась в подлесок.

Кель замер в нерешительности. Он был не настолько глуп, чтобы в одиночку сунуться в логово зверя, но ему нужно было разобраться в происходящем. Взгляд капитана остановился на кустах, где скрылась волчица. Перевертыш хотел что-то ему показать.

Луциан действительно был крупным конем. Кель заметил бы его и раньше, если бы жеребец не лежал так неподвижно. Он был мертв. Поводья запутались в зарослях ежевики, будто конь сломя голову ринулся через кусты и застрял. Но тогда вокруг не было бы столько крови. Коню практически вырвали горло.

Кель упал на колени возле друга и со стоном прижал руки к зияющей ране.

– Нет, нет, нет, – запричитал он. – Нет. Господи, нет.

Но Луциан, который ни разу в жизни не ослушался его приказов, уже не мог ответить хозяину. Тело его было холодным, глаза слепо смотрели в небо, а Кель не умел исцелять смерть.

Когда он выпрямился, волчица была тут как тут – неподвижно сидела неподалеку, не сводя с него мерцающего взгляда. У Келя побежали мурашки по телу. Затем силуэт зверя дрогнул и начал расплываться, переплавляясь в нечто иное.

Конечности вытянулись, плечи развернулись, туловище удлинилось, и звездный свет выхватил фигуру женщины, которая начала неспешно подниматься с колен. По обнаженному телу струились густые кудри. Она стояла достаточно далеко, чтобы преобразиться прежде, чем Кель до нее дотянется, но достаточно близко, чтобы он с легкостью ее узнал. Келю оставалось только молча смотреть – с ножом в руке и бездыханным конем у ног.

На сей раз ее волосы не были унизаны драгоценностями или уложены в замысловатую прическу. Они вились дикими спутанными кольцами, словно она постоянно превращалась из одного зверя в другого, не задерживаясь надолго в человечьем обличье. Она по-прежнему была красива – как может быть красива зимняя почва: темная и трескучая, холодная и невозделанная. Но у Келя не было никакого желания себя в ней хоронить. Земля и без того рано или поздно заявит на него права, и, когда это случится, он вернется не к ней.

– Ты стал таким могущественным, Кель Джеру. Но даже ты не можешь воскрешать из мертвых, – сказала Ариэль Фири, и ее голос странно отозвался в тишине леса.

– И все же меня преследуют мертвецы, – ответил он, не веря своим глазам.

– О, я вполне жива, – промурлыкала женщина. – И вполне контролирую ситуацию.

Спустя миг она изменилась снова: раскинутые руки превратились в крылья, а кожа обросла перьями. Кельская сова. Затем она издала вопль, удивительно напоминающий крик ребенка, и взмыла над деревьями – воплощенная насмешка и демонстрация силы.

Кель немедленно развернулся и начал пробираться через лес к реке, где оставил караван. Он даже не оглянулся на коня, которого так любил; не снял с него седло или сумки, не захоронил тушу, чтобы лес не сумел поживиться плотью Луциана.

Тот был мертв. А леди Фири – жива, и теперь никто в отряде не мог чувствовать себя в безопасности.

Особенно королева Сирша Дендар.

На рассвете Кель все же вернулся на просеку, чтобы снять с Луциана седло и сумки. Его сопровождали Айзек, Джерик и Саша – Кель больше не собирался выпускать ее из виду. Остальному отряду было велено готовиться к отбытию. Они планировали следовать вдоль берега реки, пока не появится возможность пересечь лес, отделявший их от дороги.

Сумки Келя оказались выпотрошены, пожитки разодраны и разбросаны, а взятое про запас золото бесследно исчезло. Но это был скорее акт насмешки и презрения, чем кража. Пока Кель расстегивал упряжь и снимал с Луциана седло, его переполняла такая злость, что даже скорбь отступила на второй план.

Саша с горечью собрала раскиданные вещи, сложила их в сумки на плечах Джерика, и Айзек превратил останки Луциана в пепел. Некоторое время все четверо стояли неподвижно. От вони паленой шерсти и горелой плоти слезились глаза и болело горло, но Кель не мог уйти, не почтив память друга. Он так и не сказал никому о Перевертыше, позволив другим верить, будто Луциан стал жертвой собственного страха и голодных хищников.

В последующие дни Кель ни на шаг не отходил от Саши, спал с мечом в руке и упорно игнорировал недовольство Падрига, который исполнял при королеве роль курицы-наседки. Для дневных переходов он реквизировал коня у другого солдата, и тому пришлось ехать на козлах в повозке кузнеца. Саша ехала рядом трусцой на сером жеребце – молчаливая, как в первые дни в Квандуне. Так они постепенно обогнули горы, которые выступали за границу Корвина и простирались на запад, в глубь Килморды. Пейзаж мог показаться пасторальным: зеленые поля и округлые холмы, усеянные десятками далеких деревушек. Но мирное впечатление было обманчиво. Случись им углубиться в долины вдоль побережья, они бы увидели груды костей, пустые деревни и уродливые гнезда – шрамы войны, которая превратила некогда цветущую Килморду в безлюдную пустошь.

Через восемь дней после отъезда из Джеру они ощутили запах моря и спустились в городок, стоящий на берегу бухты Бриссон и носящий ее имя. Несколько лет назад это место чудом избежало атаки вольгар и приютило тысячи беженцев из Килморды. В итоге город значительно разросся, вытянувшись на восток – в сторону Корвина – и на юг, где даже взобрался на подножие широкого Корварского хребта.

После того как трюмы загрузили, а лошадей заперли в загоне, чтобы позже возвести на борт для недельного плавания, телеги разобрали. На берегу Дендара их должны были сколотить обратно. Десять сундуков с дендарскими сокровищами также отправились на корабли. Келю хватило ума не доверять ни матросам, ни капитанам, нанятым лордом Корвином, а потому он поручил своим людям посменно нести вахту на причале. Остальные поторопились заглянуть на рынок и в бани: предстоящая дорога обещала мало удобств и еще меньше перспектив.

По распоряжению Тираса лорд Корвин снял для королевы, Падрига и гвардейцев жилье в гостинице, которая выходила окнами на гавань. Комнаты были чистыми, хозяин приветливым, а еда простой, но обильной. Однако у Келя не было желания там оставаться. Он предпочел бы провести ночь в доках со своими людьми, избавленный от воспоминаний о постоялом дворе в Иноке, где впервые поцеловал Сашу. И все же он лег на пол у ее кровати, хотя две служанки, спавшие в смежной комнате, позволяли ему уйти с более-менее спокойным сердцем.

В трактире на первом этаже царила атмосфера пира во время чумы. По мере того как дело близилось к полуночи, в зале становилось все шумнее и веселее. Солдаты, сдавшие пост на причале, громко восхищались достоинствами разносчицы – особенно теми, что едва вмещались в корсет. Лавируя с тарелками, она выводила печальные песни о драконах и рыцарях, и Кель усомнился, что сегодня в гостинице уснет хоть кто-нибудь. Саша встретила это неудобство единственным вздохом, но Кель в конце концов сбежал на улицу, выставив у двери охранника и строго наказав ему не пускать никого внутрь. Затем он дошел до пришвартованных кораблей, понаблюдал за сменой караула и проверил загон с лошадьми, старательно избегая мыслей о Луциане и Перевертыше, его убийце.

Когда из сумрака выскользнула стройная, плотно укутанная тень, Кель не только не удивился, но даже испытал нечто вроде облегчения. Он потянул из ножен меч, готовясь всадить его в чужую плоть, но тут тень замерла и окликнула его по имени.

– Саша, – прошипел Кель. – Ты что здесь делаешь?

Он метнулся к ней и затащил в переулок. До гостиницы было рукой подать – ветер доносил до них звуки пьяных песен и запах спиртного, – но Саша пришла одна, по темноте, а за каждым углом поджидала тысяча угроз. Кель стиснул ее плечи сильнее, чем следовало, но девушка просто взглянула на него, пережидая вспышку гнева, – словно понимала вызвавший ее страх.

– Ты велел охраннику никого ко мне не впускать. Но не говорил не выпускать меня. И к несчастью, капитан, я выше тебя по званию.

В Сашиных словах не было вызова – только усталая покорность. Кель разжал пальцы, но не отступил. Медленно, точно он был диким зверем, а она не хотела его спугнуть, Саша шагнула вперед и прильнула щекой к груди. Несколько секунд они дышали в унисон, связанные лишь этими тихими вздохами, которые согревали его сердце.

– Я не видела опасности в сегодняшней ночи. И хотела побыть с тобой, – призналась она.

– Но ты видишь не все, – прошептал Кель с раскаянием, приникая губами к рыжим волосам. Его руки будто по собственной воле обняли девушку.

– Да. И то, что вижу, делает сокрытое еще запутанней.

Кель ждал продолжения, но Саша лишь сильнее прижалась лбом к его груди, словно хотела таким образом спрятать мысли.

– Наступит завтра, и я снова стану королевой Сиршей.

– А сегодня? – спросил Кель, ненавидя себя за невольную надежду.

– А сегодня я Саша, которая любит Келя.

Он услышал капитуляцию в ее голосе и, когда она подняла лицо, накрыл нежные губы своими. Саша подалась навстречу охотно и радостно, и на несколько минут они стали одним целым, терзая друг друга с жадностью людей, которым отсрочили казнь. Ликование мешалось с чувством потери. Порой они отстранялись, но только чтобы сразу возобновить поцелуй, урвать еще один и еще, – пока тело Келя не взбунтовалось, а губы не запросили пощады.

Саша первая опустила голову и запечатлела финальный поцелуй на его груди. Оба застыли, дрожа и пережидая внезапный приступ отчаяния. Постепенно дыхание выровнялось, кровь перестала стучать в висках, и пришло время вопросов.

– Она нас преследует, – сказала Саша. – Ариэль Фири.

– Да, – ответил Кель.

Саша стиснула пальцами его плащ.

– Зачем?

– Не знаю. – Он беспомощно покачал головой. – Она чего-то хочет.

– Тебя, – предположила Саша, словно этот вариант был самым логичным.

– Она никогда меня не хотела, – возразил Кель. – Мне нечего ей дать. Раньше она думала, что я стану королем. Но теперь этому не суждено сбыться.

– Мне тоже нечего тебе дать.

– Я никогда не хотел тебя из-за того, что ты можешь дать. Но леди Фири хочет причинить мне боль, и смерть Луциана это доказывает. Она может уничтожить меня лишь одним способом, Саша. Ты должна помнить об этом и никогда не подвергать себя опасности. Даже ради украденного поцелуя.

Саша кивнула с поджатыми губами, и Кель тут же удивился ее сговорчивости.

– Ты должен вернуться, – произнесла она неожиданно.

– Куда? – не понял он.

– В столицу.

– Я не могу, – растерянно ответил Кель. – Я нужен здесь.

– Ты не можешь ехать со мной в Дендар.

– Это ты не можешь ехать в Дендар без меня.

– Под каждым кругом на воде, за каждым моим видением лежит страх, что я только ускоряю приход несчастий, которые стараюсь предотвратить. В детстве я бывала так напугана, что забивалась в угол или пряталась на коленях у матери. Этот страх меня парализовывал. Но и бояться, и прятаться было бесполезно. Тогда отец научил меня превращать видения в истории. Мы вместе придумывали им счастливые финалы. Отец говорил, что худшее, что я могу делать, – это сомневаться в себе. Он говорил, что я должна действовать немедленно, как только что-то увидела. И до сих пор вера оказывалась наилучшим выбором.

– И что ты выбрала в связи со мной? – спросил Кель, в груди которого разливался цепенящий ужас. В голосе Саши звучала решимость, а решительная Саша была опасна.

– Когда мы покидали Джеру, я просто радовалась, что не должна с тобой прощаться – пока нет, – что могу побыть рядом еще недолго.

Он чувствовал то же самое.

– Но это была слабость, – продолжила Саша. – Я поддалась страху и совершила ошибку.

Она опустила голову и сжала челюсти, собираясь с духом.

– Мне кажется, что все мои видения с самого начала вели нас сюда, к Каарну. И то, чего я страшусь больше всего, вот-вот произойдет.

– Но если я не поеду в Дендар, ничего этого не случится, – закончил Кель за нее.

– Да.

– Как же я тебя защищу? – пробормотал он, и их глаза встретились.

Когда Саша заговорила снова, ее голос дрожал.

– Впервые я отправилась в Дендар в десять весен. Меня мучила морская болезнь, и помогал только свежий воздух. Мои провожатые – пара стариков, которые служили при дворе отца, – разрешили мне спать на палубе. Это немного унимало тошноту. В такие ночи мне всегда снился ты – такой, как сейчас. – Саша легко, почти с благоговением коснулась его лица. – Я видела тебя высоким, сильным, с темными волосами и суровым взглядом. Никак иначе. И теперь я боюсь, что уже и не увижу тебя другим. Я видела тебя в Каарне, и это самое ужасное, потому что, как бы ни страшила меня разлука, я никогда, ни за что не прощу себе, если тебя потеряю. Мне не суждено стать Сашей Джеру. Так распорядилась жизнь. Но и ты, будь моя воля, не стал бы Келем Дендарским.

По мостовой простучали быстрые шаги, и возле выхода из переулка показалась чья-то фигура. Саша отпрянула в темноту, и Кель поспешно загородил девушку, положив руку на меч.

Джерик ступил в пятно оранжевого света, который разливали портовые факелы. Во всей его позе читалось извинение. Он опасливо двинулся вперед, сжимая в вытянутой руке бутылку, и Кель в нетерпении выхватил ее. Как это нередко бывало, появление лейтенанта вызвало у него смесь облегчения и раздражения.

– Я пришел составить вам компанию на дежурстве, капитан. Простите, не хотел пугать. Я волновался о Са… королеве Сирше. Но, вижу, вы уже нашлись, – быстро закончил Джерик.

– Так волновался, что отпустил ее ночью в порт? – едко спросил Кель, желая, чтобы Джерик немедленно убрался, – и понимая, что лучше бы тому остаться.

– Это не я ее охранял, – невозмутимо ответил лейтенант. – И не я выпустил.

– Подумай о моих словах, капитан, – вмешалась Саша и, обогнув Келя, выскользнула из переулка.

– Я еду в Дендар, ваше величество, – откликнулся тот.

Саша медленно кивнула.

– Тогда мне остается только пожелать доброй ночи, – сказала она, разом оставив свои страстные увещевания.

– Джерик, проводи королеву Сиршу, – велел Кель, не отрывая взгляда от неулыбчивого Сашиного рта. – И побудь с ней. Пожалуйста. Я пойду на причал.

– Я вас потом сменю, капитан. – И Джерик покосился на бутылку, которую конфисковало у него начальство.

– Ступай, – рыкнул Кель, в пику Джерику отхлебнул из бутылки и направился в глубь переулка.

Вино уже нагрелось, но горло Келя по-прежнему жгло после разговора с Сашей, и он сделал еще глоток. Напиток был сладким, почти приторным и нимало не утолял пожар в животе и тупую боль в груди. Казалось, во рту стало только суше, а на сердце – тяжелее.

Кель хотел глотнуть снова, но переулок перед глазами внезапно расплылся. Каменные стены раздвинулись, затем словно подъехали к самому носу, и мир начал крениться. Кель на секунду перестал понимать, оттого ли это, что он в одиночку вылечил целую деревню, – или его просто сбросил Луциан.

Но Луциан никогда его не сбрасывал. И уже не сбросит. Луциан был мертв, а вот Джерик вполне жив – пока. Что этот подлец с ним сделал? С вином что-то было не так. Что-то было не так с ним самим. Кель покачнулся и начал заваливаться набок. Кто-то подхватил его и уложил на землю. Саша упала на колени рядом и с плачем прижала голову к груди. Затем она накрыла губы Келя своими, и ее слезы обожгли ему глаза.

– Джерик за тобой присмотрит, – прошептала она. – Знаешь, он тебя очень любит. Все они. Я упросила их мне помочь. Помочь тебе. Не злись на них слишком сильно.

Кель хотел позвать ее по имени, но только зашипел, как древесный сказочный змей. Увы, в отличие от змея, Саша обманула его вполне по-настоящему, и Джерик ей в этом помог.

– Когда ты проснешься, меня уже не будет, – горько продолжила она. – Тебе придется вернуться в Джеру.

Он попросил бы ее вернуться с ним – ведь он обещал, он клялся, что полюбит ее, если она вернется, – но из сдавленного горла не вырвалось ни звука. Саша отпустила его голову и, накинув капюшон, быстро вышла из переулка. Джерик помог Келю подняться – рядом откуда-то возник еще и Гиббус, – и они, закинув его руки себе на плечи, поковыляли к гостинице.

– Ничего, капитан, – сказал Джерик. – Мы вам поможем.

– Он нас убьет, – пробормотал Гиббус. – Ты уже чувствуешь себя покойником? Я вот чувствую.

– Лучше мы, чем капитан, – ответил Джерик.

Кель бездумно переставлял ватные ноги, будто со стороны наблюдая, как солдаты затаскивают его в трактир, точно последнего пьяницу, как укладывают на кровать в гостиничной комнате, как стаскивают с него сапоги и осторожно пристраивают под боком меч. Не то чтобы Кель мог им воспользоваться. Затем они закрыли за собой дверь, и Кель вместе с остальным миром провалился в темноту.

Он парил в абсолютной пустоте, не чувствуя ни собственного тела, ни течения времени. Стоило ему приоткрыть глаза, как по ним резанул яркий свет, в виски ударила тупая боль, и он поспешил вновь нырнуть в забытье.

– Просыпайся, капитан, – сказал Падриг, похлопывая его по щекам.

На Келя прыскали водой – неоднократно, судя по тому, в какой луже он лежал, – и на нем не было ничего, кроме штанов и смутно ощущаемого позора.

– Какого черта я мокрый? – простонал он.

– Я уже час пытаюсь тебя разбудить. Они собирались уехать без нас, капитан. Я приплатил первому помощнику и одному из капитанов, но королева убедила их, будто мы решили разделиться. Твои люди вчера постарались на славу. Когда Джерик пришел и сказал, что тебя не будет, я сразу заподозрил неладное.

– Извините? – донесся откуда-то голос Джерика. – Я… я, кажется, заблудился.

Кель хотел повернуть голову, чтобы взглянуть на лейтенанта, но кровать повернулась вместе с ним.

– Я знаю, кто ты, – успокоил его Падриг. – Тебя зовут Джерик. Я помогу тебе, добрый юноша, но сперва ты немного поможешь нам.

– Вы знаете, кто я? – закричал Джерик.

– Да. Но сейчас этому капитану очень нужно добраться до своего корабля, а он нехорошо себя чувствует. Ты молод и силен, и нам весьма пригодилась бы твоя поддержка. Обещаю, потом я расскажу тебе все, что знаю.

– Что с Джериком? – прошептал Кель. В горло словно насыпали песка. Он же застилал мысли, но к Келю постепенно начали возвращаться события прошлого вечера.

– О, с Джериком все прекрасно. Прямо сейчас он сидит в углу и пытается вспомнить, кто он такой. Видишь ли, я не обладаю твоей силой и габаритами, поэтому вынужден убеждать противников другими способами.

– Объясни, Ткач. И помедленней, – прохрипел Кель. Руки и ноги едва его слушались, а комната по-прежнему кружилась, норовя опрокинуть на спину.

– Не далее как вчера воспоминания лейтенанта Джерика превратились в чудесную новую звездочку. Он не хотел пускать тебя в Дендар, поэтому мне буквально пришлось избавить его от этих вредных мыслей.

Падриг помог Келю подняться, подал ему рубашку и попробовал засунуть ноги в сапоги. Кель отпихнул старика и, покачиваясь, принялся обуваться сам.

– Зачем ты это делаешь? – прошипел он.

– Делаю что? – откликнулся Падриг и пошел вытаскивать Джерика из угла. Тот беспомощно смотрел на командира, не подавая никаких признаков осознанности. Падриг навесил на него сумку с пожитками Келя и еще пару. – Одна из них твоя, Джерик. Сможешь отнести на корабль?

Джерик нерешительно взял поклажу, явно не зная, что еще делать.

Кель попытался убрать меч в ножны, и Падриг поспешил направить клинок в нужное место, прежде чем Кель проткнет себе ногу.

– Помогаешь мне. – Он держал глаза закрытыми. Комната вращалась, и Кель боялся не удержать равновесие.

– Я помогаю не тебе, капитан, – ответил Падриг. – Я помогаю Дендару Давай, обопрись на меня.

Он подставил Келю плечо и обхватил за пояс худощавой рукой. Так, спотыкаясь, они одолели порог, ступеньки и выбрались на улицу. Кель доверил Падригу вести, направив все усилия на то, чтобы не упасть.

Джерик плелся за ними, поминутно выслушивая заверения Падрига, что все будет хорошо.

– И как же помощь мне помогает Дендару? – спросил Кель, которого мотало из стороны в сторону.

– Ты должен ехать с нами.

– Зачем? Ты сам говорил, что я только причиню Саше больше боли.

– Есть вещи хуже, чем Сашина боль, – прокряхтел Падриг, пошатываясь под внушительным весом капитана.

– Чего ты не говоришь, Ткач? – Кель усердно выглядывал в его словах скрытый смысл.

– Я говорю, что Саша неслучайно видела тебя с самого детства. Дендар нуждается в вас обоих, как бы невероятно и болезненно это ни звучало. Я не посмею бросить тебя здесь.

Кель увидел корабли, до сих пор стоящие в гавани, и сосредоточился на белых парусах, блестящем такелаже и койке, на которую он рухнет, едва отправит в карцер мятежного Гиббуса и вероломного Джерика. Что делать с Сашей, он еще не решил.

– Хвала Творцу, – вздохнул Падриг. – Думаю, она собиралась бросить на берегу нас обоих. В последнее время королева… жалует меня не так, как прежде.

Послышались крики. Их заметили. Айзек и Петер спешно нырнули под руки капитана, освободив задыхающегося Падрига от его ноши.

– Капитан Кель! Что все это значит? – Лортимер, капитан одного из кораблей, торопливо сошел по трапу.

– Где королева? – пробормотал Кель своим людям.

– Внизу, – немедленно отчитался Айзек. – В каюте с двумя служанками. Ее охраняют. Мы думали, вы не придете! Джерик сказал, что вас срочно вызвали в Джеру.

– Джерик послушался сердца и выставил себя дураком. – И не он один. – Приведите Гиббуса. Скажите, что у капитана есть для него пара слов.

Айзек бросился исполнять поручение, и Кель повернулся к Творцу Звёзд:

– Верни Джерику память.

– Как угодно, – быстро ответил Падриг, но не преминул добавить: – Хотя, возможно, было бы разумнее оставить его в Бриссоне. Ты доверяешь ему, Целитель?

– Я никому не доверяю. Ни тебе, ни Джерику, ни даже себе. Просто сделай как велено.

Кель был на грани обморока и меньше всего хотел препираться сейчас с Падригом. А еще он не хотел видеть Джерика в таком состоянии. Испуганное, растерянное лицо лейтенанта приводило его в ярость. Оно вызывало мысли о Саше, лишенной всего – дома, семьи, личности; о том, как она покорно идет в рабство в Квандун, просто потому, что не знает, куда еще идти.

– Очень хорошо, – пожал плечами Падриг и вскинул руки.

Небеса прочертил яркий луч. Команда и гвардия ахнули, моряки, снующие по причалу, застыли как вкопанные, и из толпы послышалось несколько криков.

– Черт возьми, Падриг, – простонал Кель, у которого эта театральность уже сидела в печенках.

– Что за колдовство! – воскликнул Лортимер, пятясь обратно по трапу. – Я не потерплю Одаренных на своем судне!

– Тогда ты не увидишь ни одной монеты, – прорычал Кель. – Мы заберем свой груз и людей, и ты ответишь сперва моему клинку, а потом суду.

Гнев несколько разогнал туман у него в голове, хотя и был бессилен перед болью, что давила на глаза. Нет, довольно он распускал сопли и сомневался в каждом шаге.

Падриг заключил шар света в ладони и повернулся с ним к Джерику. При виде пульсирующей сферы тот отшатнулся и уронил сумки на причал.

– Джерик! – рявкнул Кель. – Мы обещали, что тебе поможем. Стой спокойно.

Лейтенант застыл, не сводя взгляда с командира, и наконец кивнул с верой, которая, похоже, была неотъемлемой его частью – как цвет глаз или дерзкий язык. Падриг водрузил сияющую сферу ему на голову, и Джерик задрожал. Глаза его закатились, а ноги начали подкашиваться.

– Это не больно, капитан, – успокаивающе сказал Падриг.

– А тебе откуда знать? Ты слишком вольно обращаешься с чужой болью, – ответил Кель.

Солдаты поспешили подпереть товарища с двух сторон. Наконец Джерик встретился взглядом с капитаном, и его черты исказили недоумение и шок.

На палубе показался Айзек, за которым по пятам следовал Гиббус. Кель уже видел страдальческое выражение на его лице. Он не стал отчитывать Джерика, пока Гиббус не подошел к ним и не преклонил колено.

– Простите меня, капитан, – сказал он, низко опустив голову.

– Ни слова, Гиббус. Вы с Джериком поплывете на другом корабле и проведете первую ночь на гауптвахте. Больше мы об этом говорить не будем. – Кель посмотрел на Джерика. – Я знаю, что вы пытались меня защитить, но, поступив так, потеряли мое доверие.

Краем глаз он заметил мелькнувшую двухцветную вспышку: рыжие кудри и голубой шелк. Саша стояла на палубе, вцепившись в поручень. По щекам девушки катились слезы. Кель знал, что она его слышала, знал, что эти слова ее ранили, – и на секунду отыскал ее сердцем и взглядом, отпуская грехи, прежде чем вновь повернуться к капитану корабля.

– Снимаемся, Лортимер, – приказал Кель и поднялся по трапу со всем достоинством и твердостью, на которые был способен. Оставалось надеяться, что на этот раз его послушаются.

Следующие два дня Саша провела внизу – не поднималась на палубу, не пыталась его найти. Приставленные к ней служанки доложили, что королева страдает от морской болезни. Келя утешало лишь то, что сейчас каюта была для нее самым безопасным местом. Впрочем, Саша не единственная мучилась. Море было на удивление спокойно, но корабль все равно качало. Даже если бы Кель исцелил тошноту путешественников, вскоре она вернулась бы снова, пробужденная непрерывной качкой.

Самого Келя море пощадило. Оправившись от гнева, ощущения измены и отравленного вина, он перебрался на палубу, где от него требовалось лишь не путаться под ногами у команды. День или два Кель был избавлен от чужих взглядов и любой ответственности. Вместо того чтобы спать в офицерской каюте или тесниться внизу с сослуживцами, он предпочитал ночевать на квартердеке[1], а утром второго дня забрался в «воронье гнездо». Первый помощник Паскаль в шутку попросил его не лезть слишком высоко, чтобы судно не опрокинулось под таким весом. Но Кель был привычен к своим размерам и умел с ними управляться, а потому карабкался по такелажу, пока не оказался на наблюдательной вышке. Там он расставил ноги, насколько позволяла маленькая площадка, и добрый час разглядывал море в подзорную трубу.

Чем дальше они отходили от берега, тем синее становилась вода. Кель никогда не видел подобного оттенка и невольно задумался, раскрашены ли все подводные обитатели в столь яркие цвета. Вскоре на поверхности показалась стая китов – такая большая, что Кель сперва принял ее за остров, сложенный из огромных блестящих валунов. Они держались от кораблей на почтительном расстоянии, излучали мирную красоту и не выказывали никакой угрозы. Кель искренне радовался их компании, пока его не посетила мысль, что любая рыба под ногами и птица над головой могут быть Перевертышем с совершенно непредсказуемыми намерениями.

На вторую ночь его разбудило прикосновение к рукаву и чей-то робкий голос над ухом. Кель вскочил на ноги, готовый сразиться хоть с волком, хоть с китом, – но увидел только усталую служанку. Она съежилась на палубе, испуганно выставив перед собой руку, и он потер глаза и опустил клинок.

– П-п-простите, что разбудила, – пролепетала она, – но королеве совсем плохо. Жар не спадает уже два дня, и она ничего не может есть. Я не знаю, что еще делать. Вы вылечили кузнеца в лесу – может быть, сумеете помочь и ей?

Кель поднял беднягу на ноги и последовал за ней через люк в глубь корабля. Проходы строились из расчета на людей пониже, но Кель только пригнул голову и отпустил стражу, дежурившую у королевской каюты. Теперь он будет нести дозор сам.

Сашины служанки содержали ее каюту в чистоте и удобстве, насколько это было возможно, однако здесь витал тяжелый дух болезни, и по тому, как суетились и жались друг к другу девушки, было понятно, что на самом деле они в ужасе. Когда Саша открыла глаза, в них плескались жар и отчаяние, и Кель невольно ругнулся.

– Это просто морская болезнь, капитан, – вяло заверила она его. – Каждый раз так. Пройдет.

Кель сгреб ее в охапку вместе с одеялами, и служанки поспешили открыть дверь и освободить ему путь. Пока он несся по коридорам, они семенили следом и придерживали концы покрывал, точно подружки невесты – свадебный шлейф.

– Ей нужен свежий воздух, – сказал Кель. – Принесите воду и подушку и идите отдыхать. Я присмотрю за ней до утра.

Женщины подчинились с заметным облегчением. Кель устроился на палубе спиной к борту – там, где вдоль поручня не стояли бочки, – и вытянул ноги. Саша замерла у него на коленях, прильнув головой к груди. То, какой сухой и горячей была ее кожа, заставляло его собственные внутренности скручиваться узлом. Однако здесь было намного легче дышать, а мягкий бриз приподнимал завитки рыжих волос и сочувственно гладил Сангины щеки.

Ночь протекала непросто. Сашу выворачивало снова и снова, будто дар, подаривший ей второе зрение, одновременно сделал ее чувствительнее к любым движениям мира. Кель каждый раз помогал ей подняться и крепко держал за пояс, пока она склонялась над морем, содрогаясь в мучительных спазмах. В промежутках Кель заставлял ее пить, хотя вода тоже не задерживалась в желудке надолго.

Саша просила его уйти, смущаясь, что он видит ее в таком состоянии, но Кель только крепче ее обнял и пошарил в уголках памяти в поисках какой-нибудь истории.

– Сегодня… я видел китов. Их было так много… Огромные и совсем маленькие… Целые семьи. Кажется, они давно не встречали кораблей, и им стало любопытно. – Кель говорил, просто чтобы ее отвлечь и успокоить – и таким образом успокоиться самому.

– Вода все такая же синяя? – еле слышно спросила Саша. Сумерки окрашивали все вокруг в серый.

– Самая синяя на свете.

– Цвет моря – это единственное, что я действительно помню из путешествия в Дендар и потом в Килморду. Ну, помимо тошноты. Цвет моря… и сны о тебе. – Саша умолкла, и Кель понял, что она корит себя за то, что не сумела удержать его в Бриссоне.

– Попробуешь выпить еще немного? – предложил он.

Кажется, воздух помогал. Спазмы приходили все реже, и ее не тошнило уже целый час. Саша отхлебнула из фляги, и Кель вытер ей подбородок, мимоходом отметив, что кожа больше не кажется такой горячей, а пальцы не трясутся.

– Я думала, ты злишься, – прошептала она.

– Я злюсь.

– Ты добрый.

– Я не добрый.

– И хороший, – продолжила Саша, повторяя реплики, которыми они уже когда-то обменивались.

– Я не хороший. – Келю захотелось разрыдаться. Он не был ни хорошим, ни великодушным. Ни благородным, ни сострадательным. Он просто ее любил, и это делало его лучше. Вот и все.

– Я никогда не встречала таких мужчин.

– Ты была рабыней в Квандуне, – возразил Кель и остановился. Он больше не мог повторять этот разговор. То путешествие было посвящено поиску. А это – возвращению. Он вернет ее в Каарн, к другому мужчине, и затем покинет.

– Я была рабыней в Квандуне и королевой в Дендаре, – откликнулась Саша, отойдя от их изначальной беседы. – Я изменилась. Однако… ты по-прежнему Кель Джеру, и ты не переменился ко мне.

– Я же обещал.

– Кому?

– Тебе. Тогда, у подножия скалы в Солеме, я сказал, что полюблю тебя.

– Но ты говорил, что это была ложь, – прошептала она, и между словами скользнула горечь.

– Это была не ложь, а обещание. И я намерен сдержать его, даже если злюсь. Даже если ты превращаешь моих людей в идиотов. Даже если ты… не моя.

Саша застонала, и Кель начал вставать, решив, будто ее желудок снова взбунтовался. Но девушка спрятала лицо в ладонях, и он понял, что это была не тошнота, а тоска.

– Поспи, Саша.

Через некоторое время она уступила, с облегчением забывшись в его объятиях. Кель прислушивался к мерному шелесту волн и шептал ей на ухо все те слова, которые не успел сказать лично – и никогда уже не скажет.

– Я полюбил не твое лицо. Не печальные глаза, не мягкие губы, не золотые веснушки, не изгибы тела. – Сердце Келя дрогнуло, а желудок сжался, напомнив, как много значили для него и эти вещи. – Я влюблялся в тебя по кусочкам. День за днем, шаг за шагом, разговор за разговором. Я полюбил ту твою суть, которая была милосердна, хотя сама не видела милосердия. Ту твою часть, которая держала меня за руку и помогала исцелять. Ту, что утешала других, даже когда боялась. И ту, которая оплакивала Максимуса Джеруанского и любившего его мальчика. Я полюбил тебя целиком. Женщину, которая была потеряна, но никогда не теряла достоинства. Которая не могла вспомнить, но ничего в самом деле не забывала. Которая была рабыней, но вела себя как королева.

На рассвете Кель закрепил нижний парус так, чтобы он отбрасывал на Сашу тень, – боялся, что она перегреется на солнце, но не рискнул возвращать в каюту. Она проспала без рвотных позывов целых три часа, и Кель начал расслабляться, решив, что худшее позади.

Проснулась она с пересохшим горлом и без кровинки в лице, но лихорадка отступила, а желудок вроде бы успокоился. Кель отвел ее вниз, надеясь, что следующие несколько дней она сможет посвятить спокойному отдыху. Однако через пару часов Саша вернулась на палубу в новом платье. Волосы ее были заплетены в косу и уложены вокруг головы широкой короной – под стать титулу. Она выглядела прелестно, но все еще не вполне здорово и смотрела на Келя так, будто прозревала сквозь него вещи, которые предпочла бы не видеть.

– Свяжите паруса, отошлите всех вниз и поровняйтесь со вторым кораблем, – велела она громко, чтобы Лортимер и команда тоже услышали.

Те ответили недоуменными взглядами. Вода была такой спокойной, и этим людям не довелось пережить самум и камнепад, потому Сашины советы казались нелепыми, почти смехотворными.

– Что вы видели, ваше величество? – спросил Кель, и она чуть заметно склонила голову, благодарная за это обращение.

– Корабли швыряет по морю, – ответила Саша твердо. – Люди падают за борт и тонут. Я не знаю почему.

Капитан Лортимер хотел разгрузить корабли в Дендаре и избавиться от большинства своих спутников. Ему хорошо заплатили, и до сих пор плавание протекало без происшествий, разве что Падриг, который даже с высоты своего маленького роста умудрялся смотреть на него сверху вниз, внушал ему страх. Лортимер вполне мог уступить королевской прихоти, а потому лишь пожал плечами и передал командование Келю. Моряки сделали, как им было велено, хотя и продолжали недоверчиво переговариваться. Вздорная женщина – пусть даже голубых кровей – не обладала для них ни малейшим авторитетом. На гвардию и джеруанцев, которые уже видели Сашу в деле, ее слова произвели большее впечатление. Солдаты бросились перераспределять провиант и закреплять полки, а все остальные разошлись по каютам, чтобы вознести молитву о спасении.

Кель спустил на воду шлюпку и отправил на второе судно вестника с посланием, чтобы команда ожидала приближения урагана или другой опасности. Саша стояла на палубе с безупречно прямой спиной, крепко сжимая поручень. Хвала богам, ее больше не шатало, но место тошноты занял страх. Остаток дня прошел в мучительном неведении.

Солнце уже клонилось к западу, окрашивая воду мерцающей розовой кистью, когда Паскаль заметил что-то в двухстах метрах впереди.

– Прямо по курсу, капитан. – Первый помощник передал Лортимеру подзорную трубу и указал на сверкающий горизонт.

Вспучившийся над волнами купол был так огромен, что они приняли бы его за скалистый остров, не уйди тот сразу под воду.

– Возможно, это кит, – предположил Лортимер, однако держал трубу у глаза чересчур долго.

По морю прошла рябь, и странный купол показался снова – чтобы тут же исчезнуть.

– Но киты не подходят к кораблям, – после паузы добавил Лортимер. – В здешних водах это наименьшая из наших проблем.

– Да? А чего вы опасаетесь, капитан? – спросила Саша, чей взгляд не отрывался от темнеющей глади.

– Штормов. Но до сих пор они нам не грозили. Я в жизни не видел такого спокойного моря. По правде говоря, нам не помешала бы толика ветра.

Не успел он договорить, как корабль вздрогнул и покачнулся, словно под водой скрывался горный хребет и они только что задели самый высокий пик. Люди закричали и схватились за борта и мачты.

Вскоре корабль выровнялся сам, и Паскаль крикнул морякам в пакгаузе[2], чтобы они оценили ущерб.

– С чем мы столкнулись? – заорал Кель, оттаскивая Сашу от поручней. Она ловко вывернулась и метнулась обратно к борту, пытаясь разглядеть под водой загадочную угрозу.

– Ничего подозрительного! – ответил им из гнезда дозорный, который одной рукой держался за мачту, а другой прижимал к глазу трубу. – Тихо, как у Творца за пазухой.

До сих пор соседний корабль стоял совершенно ровно. А в другой миг с него послышались крики, и паруса начали заваливаться вперед. Корма полностью вынырнула из воды, несколько человек полетели за борт, и два гигантских щупальца – пупырчатых, склизких, шириной в три древесных ствола – крепко оплели длинный бушприт[3].

– Архитеутис![4] – взвыл Паскаль, в то время как дозорный в гнезде принялся кричать то же самое.

Они в ужасе и оцепенении следили, как чудовищный кальмар обхватывает нос корабля и начинает тянуть его в глубину. Отчаянные вопли перемежались плеском, когда кто-то из моряков исчезал под водой. Затем над морем прокатился оглушительный треск, и кальмар попросту вырвал бушприт из носа, оставив на его месте зазубренный обломок и ненадолго отпустив корабль.

– Подведи нас ближе! – рявкнул Кель Лортимеру.

При падении Джерик запутался в оснастке фокмачты и теперь нависал над чудовищем с натянутым луком, пытаясь прострелить блестящую голову, хотя его и мотало из стороны в сторону. Гиббус подбирался к противнику по носовой фигуре, а Петер цеплялся за край полубака[5] и яростно колол его копьем. Разозленный кальмар слегка отполз по правому борту, а затем неожиданно рванул вверх и двумя щупальцами обвил поручень полубака. Гиббуса швырнуло в воду, Джерик заскользил по такелажу и, выронив лук, в последний момент ухватился за канатный узел. Кальмар начал подниматься из волн. Меньшими, боковыми щупальцами он держал корпус судна, а более крупными передними оплетал фок-мачту, в оснастке которой по-прежнему трепыхался Джерик. Петер – единственный, кто оставался на ногах и при оружии, – отважно наносил удары копьем, пока кальмар не смахнул его, будто надоедливую муху. Мачта с треском переломилась, Джерик пролетел через всю палубу, рухнул на квартердек и больше уже не поднимался.

Не позволив себе даже задуматься, Кель сжал обеими руками копье и перемахнул через левый борт. Перед самым падением он услышал, как Саша зовет его по имени.

Айзек, огнетворец, внезапно оказался рядом и тоже поплыл к осажденному кораблю, который неуклонно погружался в морскую пучину. Он не мог развести огонь в воде или выстрелить пламенем из мокрых ладоней, но вместо этого начал раскаляться сам. Широкими гребками раздвигая волны, юноша направился прямо к глазу кальмара. Тот с интересом наблюдал за его действиями. Затем он оплел светящегося Айзека щупальцем, выдернул из воды и приблизил к выпуклой голове, чтобы как следует рассмотреть – или же съесть. Айзек вытянул руки, даже не думая сопротивляться, и, когда чудовище поднесло его совсем близко к морде, прижал раскрытые ладони к гигантскому глазу – обжигая и ослепляя.

В следующий миг Айзек вверх тормашками полетел в море. Кель набрал полную грудь воздуха и глубоко нырнул, в кои-то веки не борясь со своей склонностью тонуть, как топор. По-прежнему сжимая копье, он поднырнул под огромного, молотящего воду архитеутиса, а потом резко выпрямился, направил острие вверх и со всей силы вогнал в пасть на брюхе кальмара. Тот забился в агонии – копье вошло так глубоко, что снаружи остался торчать всего фут древка.

На одну мучительную секунду Кель оказался опутан щупальцами и окружен поспешно отступающим архитеутисом. Наконец чудовище погрузилось на глубину – все еще распятое и ослепленное, – и вода вокруг просветлела. Кель рванулся к поверхности за смутно различимым сиянием. Оставалось лишь гадать, какого врага он сейчас поверг – голодного кальмара или беспощадного Перевертыша.

Пассажиры и команда уже перебирались в шлюпку, а те, кто мог плыть самостоятельно, усердно гребли к уцелевшему судну. Кель заметил, как Айзека вытаскивают из воды – живого и относительно здорового. Второй корабль был поврежден непоправимо: в борту зияла дыра, нос разлетелся в щепки, бушприт и фок-мачта переломились надвое. Починить его в открытом море было невозможно, а трюмы уже наполнились водой.

Кель услышал, как Саша зовет его, и вскинул руку, чтобы ее успокоить. Затем уцепился за обломок носа, секунду передохнул, собираясь с силами, и поплыл обратно к разбитому кораблю.

– Боюсь, лейтенанту совсем худо, – сказал ему моряк, пока шлюпку спускали на воду. – Мы не сможем его передвинуть.

– Помогите подняться! – крикнул Кель, и рядом плюхнулась веревочная лестница. Кель полез наверх, едва переставляя дрожащие руки и ноги и стараясь не думать о том, что может ожидать его на палубе.

Из живота Джерика торчал зазубренный обломок мачты.

– Все на другой корабль! – приказал Кель, подталкивая к шлюпке оставшихся членов команды и гвардии. – Я позабочусь о лейтенанте.

– У нас мало времени, капитан, – возразил рулевой. – И вы не сможете освободить его так, чтобы он не истек кровью.

– Идите! – взревел Кель, и люди закивали и попятились. – Все прочь!

В ушах шумело, перед глазами плыло, но Кель опустился на колени рядом с Джериком и попытался отыскать силы, которые были ему так нужны. Джерик заметил командира и попробовал улыбнуться, однако в глазах его плескалась боль, которая искажала обычную дерзкую ухмылку. Кель положил ладони ему на грудь, стараясь не задеть торчащий из тела кол, и тут же отдернул их. Все, что он слышал, – хор разрозненных криков.

– Ты звучишь как чертова птичья стая, Джерик! Я не смогу это повторить! – простонал он в отчаянии.

– Мне всегда нравились ваши застольные песни, – просипел лейтенант. – Может, исполните одну из них?

– О боже, заткнись, – простонал Кель, но все-таки рассмеялся – горько и коротко. Затем он закрыл глаза и обхватил обломок мачты. Он не сможет исцелить Джерика, если его не вытащит. Значит, кол нужно было убрать так, чтобы не убить при этом лейтенанта.

Кель не замечал ни скрипов разваливающегося судна, ни криков тех, кто умолял его покинуть корабль. Он вспомнил, как поранил Джерика, желая поставить на место. Тогда он расходовал свой дар так беспечно. Оставалось надеяться, что исцеление той пустячной раны не помешает ему вылечить Джерика теперь, – упрямого, нахального, надежного и почти уже бездыханного.

Кель на мгновение пожалел, что Саша не может взять его сейчас за руку, – хотя для того, чтобы проникнуться состраданием к Джерику, ему не была нужна ничья помощь. Кель любил Джерика. Любил и мог спасти. Взревев для храбрости, он одним рывком вытащил кол и молниеносно зажал рану, из которой начала хлестать пузырящаяся кровь.

– Ах ты сукин сын, Джерик! Слушай и делай, как я говорю, – заорал Кель.

Джерик послушался как минимум в одном – он заткнулся. Глаза лейтенанта закрылись, а дыхание стало совсем мелким и прерывистым. Сил на шутки не осталось. Кто-то звал Келя, но он мысленно отмахнулся и направил всю свою страсть и ярость в тело друга, приказывая тому исцелиться, срастись, вернуть себе облик, задуманный Творцом. Кель впечатал это намерение в плоть и кости Джерика, во все его органы, в пересыхающие от кровопотери вены и перевитые жилы. А потом затянул дурацкую застольную песню – из тех, что лейтенант любил особенно, – умоляя этого наглеца задержаться на земле еще немного.

– Мы идем домой с войны, башни черные видны. Эй, солдат, бросай редут, скоро пива нам нальют!

Кель пел, представляя, что это не пиво, а целительный свет вливается в Джерика и наполняет его жизнью и силой. Глаза защипало от соли, и Кель быстро зажмурился, чтобы не отвлекаться. Руки уже раскалялись, ладони дрожали все сильнее. Он ни на секунду не позволял себе умолкнуть.

– Не обижайтесь, командир, – сказал Джерик после пятого куплета. Кель распахнул глаза: лейтенант смотрел на него снизу вверх. – Но застольные песни вам даются ужасно. В следующий раз попробуйте что-нибудь про любовь и прекрасных дам.

Кель отпрянул, разом заметив и здоровый румянец на щеках Джерика, и плутоватую улыбку у него на губах. Туника юноши была порвана там, где ее пробил обломок мачты, и сквозь лохмотья просвечивала новая, абсолютно здоровая кожа, лишь немного запачканная подсохшей кровью и алыми отпечатками ладоней Келя.

– Я знал, что вы не будете долго злиться, капитан, – пробормотал Джерик и с наслаждением вздохнул, словно празднуя возвращение в мир живых.

Кель повалился на остатки палубы и начал смеяться – сперва тихо, а потом все громче и наконец зашелся в полном облегчения хохоте. Джерик поднялся и протянул ему руку. Они вместе доковыляли до борта и без особого изящества перевалились через него, предоставив друзьям выловить их из воды.

После пересчета экипажа Петер, Гиббус, два моряка и второй помощник капитана по имени Эджен Барнаби были признаны пропавшими без вести. Пятерых мужчин забрало море. Кель воспринял их смерть тяжело. Саша – еще тяжелее. Она винила себя, что не предвидела всего, что не подготовила людей как следует, что вообще позволила им плыть через море, навстречу опасностям. Как бы Кель ни уверял ее, что над судьбой она не властна, сколько бы Падриг ни говорил, что это путешествие принесет больше пользы, чем причинило вреда, – Саша считала себя ответственной за все несчастья.

Спустя два дня уцелевший корабль, на котором после крушения собрата стало вдвое больше пассажиров, грузно вошел в бухту Дендар. В отличие от джеруанского побережья с его тропическими зарослями и мягкими песчаными пляжами, берега Дендара изобиловали скалами с узкими заливами, где с трудом мог пройти корабль. Это была естественная защита королевства против моря.

После горного коридора залив вновь расширялся, открывая взгляду следы прежнего процветания. У добротных причалов с легкостью можно было вообразить десятки кораблей, больших и малых. Над пестрыми скалами тянулась полоса сочной зелени: деревья возвышались над утесами, точно тенистый караул. Еще дальше виднелась зубчатая стена, указывающая на человеческое присутствие, – хотя и не похоже было, чтобы она могла остановить вольгар.

Корабль вошел в тихую гавань, и пассажиры бросились к бортам, выглядывая признаки жизни. Но впереди были только пустые пристани и покинутый док. В целом картина напоминала Килморду, вот только здесь не догнивали корабли. Саша молча стояла возле штурвала, словно ожидала именно этого, словно предвидела брошенный порт.

– Ни одного корабля, – удивился Айзек.

– Нет, – покачал головой Падриг. – Все, кто могли, бежали.

– А те, кто не могли?

– Погибли. Или спрятались. Или переплели себя во что-то, что не пришлось бы вольгарам по вкусу.

– Здесь ни души, Ткач, – заметил Кель.

– Мы поедем в Каарн, – ответил Падриг, словно это должно было все исправить, но Саша нахмурилась, и старик больше не проронил ни слова.

Половина моряков и гвардии расселись по шлюпкам, чтобы разведать обстановку. Наконец корабль мягко пристал к берегу, был брошен якорь и спущен трап. Спустя четыре года королева Сирша вернулась домой в сопровождении утомленных гостей, но никто не выбежал им навстречу, не показался из густой листвы и не выглянул из тайного укрытия, чтобы поприветствовать потрепанную джеруанскую делегацию.

После потери второго корабля все изменилось. Капитан Лортимер и его команда могли либо дождаться возвращения экспедиции в гавани, либо отправиться вместе с ней. Лортимер понимал, что не сунется в одиночку в море, кишащее подводными чудовищами, но это не мешало ему ныть и жаловаться на каждому шагу.

– Я капитан чертова корабля, а не первооткрыватель!

В конце концов он присоединился к Келю, рассудив, что лучше держаться поближе к человеку, который с равной эффективностью может убивать и исцелять. Моряки поспешили с ним согласиться.

Кель убедил отряд, который должен был отправиться в Виллу, идти с ними в Каарн и пообещал при необходимости замолвить словечко перед королем. Сейчас численность была их преимуществом: слишком много неизвестного таилось впереди. После того как на берегу их никто не встретил, оставаться вместе казалось лучшим решением, и путешественники приготовились к марш-броску. Повозки выгрузили с судна и собрали. У них оставалось достаточно лошадей, чтобы запрячь телеги, но людям пришлось бы идти пешком. Отряд на глазах погружался в уныние – надежды их стремительно таяли, а вот тревога возрастала.

– До долины Каарна два дня пути в глубь материка. Не волнуйтесь, нам не придется карабкаться на скалы или тащить повозки через чащу, – успокаивал их Падриг. – В Дендаре отличные мощеные дороги, которые соединяют все уголки королевства. Каарн – вершина дерева, простирающего свои корни и ветви в Виллу и Порту. Король, а также его отец и отец его отца много лет прокладывали дороги и завоевывали любовь своего народа. Все в Дендаре прекрасно.

Но что бы ни говорил Падриг, тишина в гавани была отнюдь не прекрасной. Она была гнетущей. Следы вольгар – разбросанные тут и там гнезда, редкие перья, случайные кости – попадались им на каждом углу, но были старыми. Ни свежих останков, ни птичьего помета, ни трупной вони в воздухе. Посреди главной дороги лежал человеческий скелет, вернее, только череп с позвоночником, точно жуткий посох. Кто-то все же остался в бухте Дендар, не желая бежать, и встретил смерть возле дома, который не мог покинуть. Чуть дальше валялись останки нескольких вольгар, и Кель понадеялся, что найденный череп принадлежит их убийце.

Отряд разделился на небольшие группки и прочесал пустынные аллеи и покинутые дома. Таверна встретила их ровным рядом кубков и пыльными запечатанными бутылями, которые с мрачной щедростью манили мужчин. Моряки и гвардейцы не упустили возможности, хотя праздновать было нечего, и дальше отправились, прихлебывая из бутылок. Но чем глубже они продвигались, тем серьезнее становились их лица.

С балок в конюшне свисали нетронутые мешки с зерном – птицелюди этим не питались. Кель с Джериком спустили их и накормили лошадей, а остатки погрузили в телегу, чтобы взять с собой в Каарн. Перед уходом Кель бросил в один из мешков монету и приколотил к стене – на случай, если хозяин внезапно вернется и решит, что его ограбили.

– Они собирались вернуться. Это ясно. Они почти все оставили здесь, – повторяла Саша. – В день моего отплытия деревня полнилась людьми. Конечно, им было страшно, но при этом в воздухе витало возбуждение. Предчувствие приключения.

– Все эти люди тоже были Ткачами? – спросил Кель.

– Многие из них… Да.

– Куда они могли пойти? Те, которые не бежали за море?

– В Каарн. Король… То есть Арен… – Саша споткнулась на его имени, и Кель почувствовал, что ей неловко – будто она предавала мужа каждым произнесенным словом. – Арен считал, что всем лучше держаться вместе. Как ты.

– Но они не вернулись. Они же должны были вернуться… в конце концов?

– Да. Если бы только им не было безопаснее в Каарне. Если бы… оставалась угроза.

– Но угрозы нет. А вокруг полно вина и зерна. Вся мебель в домах на месте. Кто-то же должен был вернуться. – Кель осекся: Саша знала все это и без него. Ни к чему было утяжелять ее ношу очевидными наблюдениями. Он не стал спрашивать, что они будут делать, если в Каарне окажется так же пусто, как в бухте Дендар.

Путники встретились на причале с полными руками находок. Половина из них лишилась всего имущества, когда затонул корабль, однако никто не решился воспользоваться чужой одеждой или забрать с кроватей покрывала. Келю оставалось лишь надеяться, что, когда они прибудут в Каарн, сапожники не станут слишком внимательно приглядываться к его ботинкам.

– Цыплята! – с торжеством объявил Айзек, потрясая в воздухе обезглавленными тушками. – Джеда поймал еще больше. Они просто бегали по улице, представляете? А ведь вольгары едят цыплят. Будь они здесь, ни одного не оставили бы. Это же хороший знак, капитан?

Кель медленно кивнул:

– Да. Хороший знак и еще лучший ужин. На постоялом дворе кухня размером с замковую. Айзек, бери повара и иди разводить огонь. Сегодня мы будем ночевать здесь. Отправимся в Каарн с утра.

Они отыскали в кладовых масло и плотно запечатанные бочонки с мукой и натаскали кипятка в железные ванны, которыми были оборудованы гостиничные комнаты. В тот вечер они наелись, как короли, набив животы чужим хлебом, и отмылись чужим мылом, однако никто не остался ночевать на берегу, если не считать пары гвардейцев в конюшне. Хотя в гостинице было предостаточно комнат и кроватей, путники предпочли спать на корабле. Гавань своим безмолвием напоминала кладбище.

Саша ушла в каюту, и Кель вытянулся у ее двери на лежанке, которая едва поместилась в узком проходе. Джерик должен был сменить его на посту в середине ночи. Та обещала быть беспокойной: Келя нимало не радовал приезд в Дендар, и стоило ему прикрыть глаза, как под веками вспыхивали тревожные образы. Копье погружалось в мягкое подбрюшье кальмара, тот начинал опускаться на дно и на полпути превращался в Ариэль Фири – с остекленевшими глазами и мертвенно-бледными конечностями. Кель не мог знать точно. И не мог поверить, что угрозы больше нет.

Через час, когда последние шорохи на корабле стихли, а мерный плеск волн почти его убаюкал, дверь в Сашину каюту приоткрылась. Девушка выскользнула в коридор и присела напротив, подтянув колени к груди. На ней была шелковая сорочка цвета слоновой кости, благопристойная во всех отношениях, но из-под каймы выглядывали босые ступни, и сердце Келя снова сжалось от тоски. Не сдержавшись, он быстро коснулся нежных пальцев – и тут же отдернул руку.

– В Каарне ты уже не сможешь спать под моей дверью, – мягко сказала Саша. Ее волосы пахли розами, хотя под глазами залегли глубокие круги. Келя не единственного мучили вопросы без ответов.

– Каждая крыса на этом корабле знает, что я в тебя влюблен. Все слышали глашатая в Джеру Все знают, что между нами было. Думаешь, я не вижу, с какой жалостью и любопытством на меня смотрят? Они знают всё. Я должен держаться в стороне, чтобы не запятнать твою честь. Но не могу. Как иначе я тебя защищу?

– Я понимаю. Но одно дело – нечаянное предательство, и совсем другое – сознательное.

– Да, – кивнул Кель. – Когда мы прибудем в Каарн, ты должна будешь все рассказать королю. Он не может единственный оставаться в неведении.

– Я ему скажу, – прошептала Саша с горечью. – Я предала его, полюбив тебя, и предала тебя, вернувшись к нему.

– Ты мне ничего не должна. Если не было злого умысла, нет и предательства. Я знаю, зачем я здесь. Не для того, чтобы бросить вызов королю.

– Разум говорит мне остаться с тобой, но долг велит оставить. И это ощущается как предательство. Я предаю себя. Тебя. Короля Арена. И не знаю, как все исправить.

Кель помолчал, позволяя ей восстановить самообладание, а себе – обдумать эти слова. Наконец он сказал первое, что пришло в голову.

– Некоторые вещи нельзя исцелить. Только перетерпеть, – прошептал он и сам поморщился. Это была правда, но такие слова скорее пристали бы Тирасу. У прежнего Келя они вызвали бы негодование – просто потому, что терпение означало для него смирение с болью. Но он хотел победить страдание, а не уживаться с ним.

Саша не ответила, словно ей тоже было трудно принять эту истину, но взяла его за руку, как делала обычно, – помогая терпеть. Затем закрыла глаза и прислонилась затылком к стене. Так они просидели довольно долго – у противоположных стен, соприкасаясь коленями и держась за руки. Кель уже решил, что она уснула, когда Саша заговорила снова:

– Он попросит тебя уехать, капитан. Арен – хороший человек. Добрый. Но он все же человек, и он не захочет видеть тебя в Каарне.

Кель едва расслышал Сашины слова – с таким трудом они ей дались.

– Тогда я уеду, – спокойно ответил он.

Кель знал, что сдержит обещание. Но сначала он убьет Ариэль Фири.

Дорога до Каарна и в самом деле оказалась вымощена гладкими камнями, и Кель чуть не свел себя с ума, выглядывая под каждым опасность.

На второй день они добрались до реки с прохладными чистыми струями и водопадом достаточно высоким, чтобы под ним мог выпрямиться взрослый человек. Путешественники не преминули искупаться под этим природным душем. Дам – в числе трех человек – пропустили первыми, и мужчины отошли в сторонку, чтобы их не смущать. Келя так и подмывало запретить Саше мыться, принудить ее остаться на безопасном берегу, но вместо этого он сам ступил под брызги, сняв одни только сапоги, и отвел глаза от смеющихся и болтающих женщин. От холода у них стучали зубы, и купание получилось быстрым.

Когда он не мог видеть Сашу, он старался ее слышать и просил ее напоминать о себе незначащими репликами, если ему случалось отвернуться или ей – отойти. Кель понимал, что выглядит в глазах окружающих безумцем, но ему было плевать. Он знал то, чего не знали они. Что угодно могло таить угрозу. Нежная яблочно-зеленая ящерка скользнула в траве, и у Келя замерло сердце. Не успев даже задуматься, он выхватил нож и проткнул ее насквозь. Пока она умирала, Кель ждал финального превращения: кем бы ни притворялся Перевертыш, смерть его разоблачала. Но ящерка так и осталась ящеркой – только обмякла и потускнела. Кель не успокоился, пока не изрезал ее на куски, хотя голос в голове и говорил ему, что это нездорово. Он помнил, как Ариэль Фири разыгрывала мертвого орла, пойманного браконьером, как тихо и неподвижно она лежала. А когда опасность миновала, просто улетела прочь.

Кель ее убьет. Он знал это. Он не сможет жить с постоянной угрозой тем, кого любит. А значит, ему нужно хорошенько подумать, каким образом избавить мир от Ариэль Фири. До тех пор – пока они не доберутся до Каарна и не выяснят, с чем столкнулись, – ему лишь остается быть настороже и молиться, чтобы планы Перевертыша, в чем бы они ни заключались, не затрагивали королеву. Хотя бы пока.

Когда вечером второго дня они начали спускаться в долину, караван заметно оживился, а вот Келя настигло острое ощущение рока. Саша ехала рядом, не сводя глаз с пейзажа: то ласкала взглядом деревья, то переводила его на чистое небо. Дорога подходила к концу, и вместе с ней завершалась другая, на которой они так недолго были спутниками.

Печальные мысли Келя прервались, когда на их пути встали заросли ежевики. Сама по себе ежевика была не особо страшна, но за ней начиналась такая высокая и густая стена деревьев, что путники ахнули. Дорогу им преградил лес.

Джерик вытащил меч, и некоторые из людей Келя последовали его примеру, готовые прорубать путь.

– Тут понадобится что-то помощнее мечей, – заметил Кель.

– Опустите оружие. Мы просто их попросим, – фыркнул Падриг и приложил узловатые пальцы к дереву посреди дороги. Затем погладил ствол, точно волосы любимого ребенка, и прислонился к нему седеющей головой.

– Я Падриг Каарнский, – торжественно прогудел он. – Король Арен – мой племянник. Во мне кровь Каарна, мое сердце предано Каарну. Прошу, пропустите нас.

Казалось, дерево услышало его и даже пробудилось, слегка дрогнув под рукой, – но так и не сдвинулось с места. Дорога в долину оставалась закрыта. Падриг попытался снова, уговаривая строптивый ствол на разные лады, но дерево продолжало охранять вверенное ему сокровище.

Отряд, затаив дыхание, смотрел на подрагивающие деревья, словно чувствуя на себе ответные взгляды.

– А попросить может кто угодно? – полюбопытствовал Джерик. – Или только Падриг?

– Попросить может любой. Но большинство людей до этого не снисходят. Им проще вытащить мечи и начать рубить ветки, – отрезал Падриг, продолжая поглаживать кору. Он казался потрясенным, что деревья его не слушаются.

– Прошу прощения, лиственная госпожа. Не согласитесь ли вы слегка подвинуться? – И Джерик галантно поклонился, отчего по отряду прокатились смешки.

– Вежливой просьбы недостаточно, Падриг, – поправила его Саша. – Да, Джерик, попросить может кто угодно. Но деревья ответят или подчинятся не каждому. Для этого нужна кровь Каарна и чистые намерения. И если намерения чисты у всех нас, то кровь Каарна течет только в венах Падрига.

Ткач переходил от одного дерева к другому, не переставая умолять, увещевать, упрашивать, но лесные стражи лишь шелестели ветками в ответ. Дорога была закрыта.

– Значит, проблема в намерениях, – заключил Кель и положил руку на ствол, копируя позу Падрига – но не его льстивый тон. Умолять он не собирался. Однако вернуться ни с чем – после того, как они проделали такой долгий путь, – тоже не мог.

– Я Кель Джеру, – мрачно сказал он. – Раздвиньтесь к черту.

Ветви дерева перед ним тут же отделились от соседнего и устремились в небо, распрямляясь и вытягиваясь на глазах. Между двумя центральными стволами показался узкий просвет.

Джерик восторженно присвистнул:

– Вас даже деревья боятся, капитан!

– Кто ты, Целитель? – ахнул Падриг. – Ты… в тебе должна течь кровь Каарна!

– Я джеруанец, Ткач. И ты испытываешь мое терпение.

Остальные продолжали таращиться на Келя с раскрытыми ртами.

– Невероятно. Сделай так еще раз! – попросил Падриг.

Кель был так удивлен и заинтригован своим успехом, что не стал спорить. Приложив ладонь к другому дереву, он повторил просьбу – хотя на этот раз воздержался от ругательств.

– Я Кель Джеру. Нам нужно узнать судьбу людей в этой долине. Пожалуйста, расступитесь, чтобы мы могли пройти.

Земля задрожала, и мощеная дорога начала с треском раскалываться. Дерево, к которому обратился Кель, вытащило корни – гигантские, покрытые грязью щупальца – и отползло на обочину, так что в стене появился широкий проход.

– Твой отец был королем, капитан, но кем была твоя мать? – спросила Саша, явно изумленная не меньше Падрига.

– Моя мать была служанкой в отцовском замке. Она умерла в родах.

– И откуда она была? – тут же встрял Падриг – надоедливый, как и всегда.

– Ниоткуда. Я не знаю о ней ничего, кроме имени.

– И как ее звали? – продолжал допытываться Падриг.

Кель с раздражением взглянул на Ткача. Тот знал чересчур много и полагал, будто имеет право знать еще больше.

– Ее имя – не твое дело.

– Ты уверен, что она была не из Каарна?

– Я знаю только то, что мне сказали, – рявкнул Кель, у которого заканчивалось терпение.

Деревья расступились, но их корни оставили в дороге огромные вмятины. Кель обернулся к солдатам, которые внимательно следили за его перепалкой с Ткачом.

– Путь открыт, но телеги здесь не проедут. Нужно заполнить ямы и вернуть камни на места, – распорядился он, торопясь увести тему от своей матери и ее родословной.

Некто Джеда выступил вперед и коснулся его плеча. Он вызвался в экспедицию в качестве Одаренного, но Кель до сих пор не имел возможности наблюдать его таланты – за исключением ловли цыплят вместе с Айзеком.

– Позвольте мне помочь, капитан, – предложил он.

Джеда сделал движение пальцами, будто зачерпнул в пригоршню воздух, и рассыпанная по дороге земля немедленно вернулась на место.

– Я не могу приказывать камням, – произнес он извиняющимся тоном. – Но ямы заполнил.

– Хорошая работа, Земледержец, – с удивлением ответил Кель. – Такого дара я прежде не видел.

– Он не считается особенно ценным, – пожал плечами Джеда.

– В королевстве садоводов его оценят по достоинству, – откликнулась Саша. – Ты потомок Рассказчицы. Не приказывай камням, а попроси землю их передвинуть.

Джеда взглянул на нее с явным сомнением, однако все же зачерпнул воздух ладонью и, сведя брови к переносице, уставился на один из булыжников. Тот задрожал и перевернулся, и Джеда расплылся в торжествующей улыбке.

– Продолжай упражняться, – усмехнулся Кель и пошел таскать камни. Время на тренировки у Джеды будет и позже, а сейчас им нужно выровнять дорогу, чтобы по ней смогли пройти телеги.

Едва отряд миновал зеленый коридор, земля застонала, ветви потянулись друг к другу, и стена деревьев сомкнулась, опять перегородив путь и разбросав с таким трудом уложенные булыжники.

Люди Келя встревоженно переглянулись и начали перешептываться. Теперь они не смогли бы уйти, даже если бы захотели. Кель не знал, успокаивает его этот барьер или заставляет нервничать. Перевертыш одолела бы его, просто обернувшись в птицу, – но если деревья защищали долину так яростно, значит, в Каарне и в самом деле было что охранять.

За неимением выбора они двинулись вперед, хотя взгляды путников то и дело возвращались к барьеру и задерживались на малахитовых стенах, обступавших дорогу. Ветер шелестел листвой, но из нее не доносилось ни птичьего щебета, ни звериного рыка. В Джеру во дворах пищали цыплята, а в замковом рве каждую ночь пел хор лягушек. Кель не раз поминал эту какофонию недобрым словом, но сейчас понял, что она приносила странное утешение. Абсолютное безмолвие не могло означать мира – куда чаще оно предвещало ужасные вещи. Кель поймал себя на том, что поминутно высматривает в небе рой вольгар. Однако пока все было тихо.

Дорога вильнула, и впереди показался замок в окружении зелени такой сочной, что на ее фоне белые каменные стены почти светились. В отличие от дворца в Джеру, каарнская крепость стояла не на холме, а в центре лесистой долины, напоминая втулку колеса. Вокруг простиралась деревня – сотни бледных грибов на мшистом ковре. Лента дороги вилась через нее, прежде чем уткнуться в замковый ров.

Кель вспомнил трубы, которыми приветствовали их в Джеру. Тогда Саша ехала перед ним на спине Луциана, и сердце его пело. Теперь же их не встречали ни трубачи, ни флаги. Возможно, их еще не заметили и нужно просто подойти ближе? А может, никто уже не ждал возвращения давно потерянной королевы.

Пока они спускались к деревне, ни одна душа не показалась на улице, чтобы поглазеть на усталую вереницу чужеземцев. Они в полной тишине проследовали мимо замерших домиков, пустых садов и неухоженных огородов. Отряд словно вернулся в бухту Дендар – вот только здесь деревья обступали замок так густо, что за ними виднелись лишь ворота и сторожевая вышка.

Мост был опущен, решетки подняты, и ни один дозорный не окликнул их со стены. Путники беспрепятственно вошли во внутренний двор и в растерянности замерли, пытаясь отыскать хоть какие-то признаки жизни.

– Падриг, где все? – спросила Саша. Ее взгляд испуганно шарил по грудам жухлых листьев, которые усеивали двор. Она двинулась вперед, выкрикивая приветствия, но никто на них, разумеется, не ответил.

– Где все? – повторила Саша, и на этот раз в ее голосе прозвучал ужас.

– Я не… уверен, – ответил Падриг, хмуря брови. Но глаза его шныряли по сторонам – как и в тот раз, когда он обещал Саше, что она ничего не потеряет, вернув воспоминания. Он опять недоговаривал.

Саша бросилась к огромным дверям, и Кель поспешил за ней, на ходу отдавая приказы через плечо.

– Осмотрите крепость, но группами, как мы делали в бухте. Джерик и Айзек, вы остаетесь с Ткачом.

Двери были не заперты и не забаррикадированы. Кель с Сашей потянули за железные кольца и вошли внутрь, словно имели на это право, словно эта тишина молила ее нарушить. Но Саша действительно имела право, напомнил себе Кель. Он легко мог вообразить, как она ступает по этим коридорам или вышивает, сидя перед большим окном, а взгляд ее то и дело обращается к деревьям и холмам, прозревая будущее, о котором она не могла бы и помыслить.

Саша находилась здесь по праву. Восседала в тронном зале, ныне убранном, словно вуалью, паутиной, и стучала каблуками по мраморным полам, которые теперь окрашивали ее подол бледной пылью – под стать цвету стен. Стол в королевской трапезной был накрыт для так и не случившегося пира, и Саша молча обошла его, ведя пальцами по серебряным и оловянным кубкам. Ее кресло находилось в конце стола – изысканное, украшенное растительным орнаментом, с изящными резными ножками.

Они последовательно заглянули во все комнаты и обошли галереи, увешанные флагами и гобеленами. Одно окно над богато украшенной стеной было разбито, и под ногами у них хрустнуло стекло. Под подоконником виднелись следы сырости, но сам гобелен ничуть не выцвел – разве что запылился.

Огромная кухня встретила их холодными очагами, потускневшими каминными щипцами и никому не нужной утварью. Все было в порядке – словно хозяева тщательно подготовились к длительному отсутствию. Из кухни Саша провела Келя в сад, растения в котором давно не видели ухода; одичавшие розовые кусты больше жалили, чем радовали взгляд. Здесь были деревья всех возможных видов: землю усеивали остатки сгнивших яблок, персиков и грунт, чей удушливый запах напомнил Келго надушенных джеруанских лордов.

– Никто сюда не заходил, – горько сказала Саша.

Кель сорвал с ветки над головой яблоко и обнаружил, что оно испещрено черными точками. Он швырнул его в стену и сорвал другое, без изъянов. На вкус плод оказался прекрасен, но когда Кель откусил от него снова, то увидел половину червя. Желудок сделал кульбит, и второе яблоко отправилось вслед за первым.

– И какое дерево нельзя трогать? – поинтересовался Кель.

Саша в удивлении покачала головой:

– Любое можно.

– Разве король Арен не высадил этот сад для своей молодой королевы? Или это была просто сказка? Я припоминаю что-то про запретный плод и змея в ветвях.

– Ты злишься, – ответила Саша растерянно.

– Я боюсь, – признался Кель. – До сих пор все твои истории оказывались правдой.

Саша повернулась кругом, словно никак не могла совместить свои воспоминания с царящим здесь запустением.

– Все так изменилось, – прошептала она. – Лес разросся, замок заброшен. Даже костей нет.

Кости животных им попадались – но ни одной человеческой или вольгар. Кель тоже это заметил.

Они отправились во внутренний двор, где сидели унылые путники и усталая гвардия. Моряки уже обсуждали возвращение на корабль. Лортимер хотел выдвинуться к морю на следующий день.

– Здесь ничего нет, капитан, – пожаловался он. – Корабль зря простаивает в гавани. Да, придется потесниться, но припасов у нас достаточно – особенно с учетом того, что нашлось в гавани. Все хотят домой.

Падриг вбежал во двор в сопровождении Джерика и Айзека и поймал обрывок разговора.

– Мы не можем уехать! – закричал он. – Не сейчас. Я знаю, что случилось. Знаю, где все. Они здесь!

И он указал на деревья, которые плотно обступали стены замка и словно смотрели на путников. Выбор садовника был весьма странным: ни одно не повторяло другое ни по виду, ни по размеру.

Лортимер и несколько моряков расхохотались, но губы Саши даже не дрогнули в улыбке.

– Как Прадерево? – спросила она с явным ужасом. Эту историю она не рассказывала.

– Нет. – Падриг твердо покачал головой. – Дедушка Арена ушел в лес, чтобы сменить одну жизнь на другую. Но Ткачи Каарна не собирались умирать. Они хотели спрятаться.

– И прячутся до сих пор? – удивился Кель.

– Но почему? – воскликнула Саша.

– Не знаю, ваше величество, – ответил Падриг. На этот раз его голос звучал искренне.

– Мы уже видели, как хорошо ты общаешься с деревьями, Творец Звезд, – подколол его Лортимер и тяжело опустился на ведущие к дверям ступени.

– Я знаю, что они здесь! – запротестовал тот. – Мы проделали такой долгий путь. Дайте мне еще пару дней, и я выясню, что случилось.

Джерик и Айзек нервно заерзали, и Кель вскинул бровь. Джерик подошел к командиру, не сводя глаз с Падрига.

– Деревья вокруг замка и правда не похожи на те, что мы видели на дороге, капитан, – вполголоса сказал он. – Ткач с ними беседовал. Упрашивал. Но листья даже не шелохнулись.

Саша повернулась к Келю с глазами, полными мольбы. Он знал, что она сейчас скажет.

– Деревья на дороге подчинились тебе, капитан. Пожалуйста… попробуй поговорить с этими тоже.

– Завтра, Сирша, – возразил Падриг. – Один день ничего не изменит. Всем нужно поесть и отдохнуть. А потом мы подумаем о деревьях.

Саша не стала спорить, и Ткач отвел измученных путников внутрь, поминутно заверяя их, что все будет хорошо. Когда стемнеет, Кель сам отправится в рощу и проверит, достаточно ли поговорить с деревьями – или Падриг просто не может смириться с неизбежным.

Вольгары строили гнезда, как и большинство птиц – стаскивая в кучу шерсть, обрывки веревок, ткань, солому и грязь. Все перины в замке были выпотрошены, но и только. Вольгары были животными, а животные не сидят в креслах, празднуя победу. Они охотились. Ели. Спали. А когда свежая плоть заканчивалась, быстро перелетали дальше.

В замке не было ни кусочка мяса – как и во всем Каарне. Вольгары сожрали скот, уничтожили лесную дичь и без сожалений отправились в более щедрые угодья.

Путешественники решили остановиться в тронном зале – и потратили несколько часов, вытирая пыль, вытряхивая ковры и приводя в порядок мебель. В шкафах нашлось чистое белье, а в огромной дворцовой уборной было в изобилии метел и тряпок.

Кель жадно смотрел на железные тазы – ему страшно хотелось вымыться. Кухня и уборная были оборудованы странными кранами, которые выглядели как крюки с длинными ручками и доставляли воду прямо из глубин земли. Саша продемонстрировала один такой изумленным гостям: давила на ручку, пока в трубе не забулькало и в подставленное ведро не ударила тугая струя. Затем эту воду предстояло нагреть в огромных котлах.

– В последних трех котлах всегда кипит вода, чтобы можно было в любое время принять ванну. Такие же очаги установлены в прачечной. Слуги обычно моются там.

Когда солнце село, очаги заполыхали вовсю: путешественники жаждали теплой ванны и горячего ужина. Собранные в саду фрукты нарезали и завернули в тесто, которое повар замесил из прихваченных в бухте масла и муки. Может, мяса у них и нет, зато будут пироги. Разгоревшиеся на стенах канделябры еще больше подняли боевой дух отряда. Потребовалось немало времени, чтобы утолить голод пятидесяти человек, набрать, спустить и снова набрать для всех ванны. Наконец Саша выскользнула из комнаты, где купались женщины, – с влажными волосами, в мятом, но чистом платье. Кель ждал ее у двери, не позволяя мягкому сиянию свечей, теплу и гулу голосов усыпить его бдительность. Служанки так привыкли к его настороженному присутствию, что даже уже не замечали.

– Пойдем, – сказала Саша, протянув Келю руку. – Мне нужно тебе кое-что показать.

На замок опустилась ночь, и все, кроме дозорных, разошлись по своим лежанкам в тронном зале, чтобы насладиться крохами сна и уединения. Кель снял со стены канделябр и последовал за Сашей по сумрачной лестнице. Он ни на секунду не выпускал ее руки и не сводил глаз с теней, клубившихся на верхнем этаже. Никто не потрудился зажечь там свет.

Пока они шли по галереям, оживляя потускневшие канделябры, из темноты выплывали все новые затейливые гобелены и портреты. Одна картина, оправленная в золото и кружево паутины, привлекла особое внимание Келя. Там на зеленом фоне была изображена Саша – с огромными черными глазами и сияющими локонами, но образ приглушал слой пыли. Кель замедлил шаги, желая рассмотреть портрет получше, но Саша решительно потянула его дальше, ничуть не впечатленная собственной красотой.

Длинный ряд светловолосых королей тоже не заслужил ее взгляда. Она остановилась лишь перед изображением королевского семейства в золотых венцах, люди на портрете смотрели в ответ с умиротворением.

– Это… Падриг? – спросил Кель, показывая на бородатого блондина рядом с королем. Судя по дате, потрет был сделан четыре десятилетия назад, но Падриг с тех пор не сильно изменился. Он выглядел старым уже тогда.

– Да. Дядя короля Арена. Падриг был младшим братом короля Гидеона. А это Бриона, жена Гидеона и мать Арена. – Саша указала на пару, восседающую в центре картины.

Художник изобразил обоих красивыми и величественными, с твердыми взглядами и волевыми подбородками.

– Это Арен.

Саша кивнула на высокого юношу с острыми чертами, голубыми глазами и копной золотых волос. На вид ему можно было дать пятнадцать или шестнадцать весен. Рядом стояла девушка на две-три весны старше. Ее отличали та же миловидность, голубые глаза и торжественное выражение лица. Было что-то вызывающее и смутно знакомое в ее неулыбчивом рте и напряженной линии подбородка. Саша протянула к ней руку.

– А это старшая сестра Арена.

– Зачем ты мне это показываешь? – спросил Кель, который очень старался быть терпеливым – безуспешно, как и всегда.

– Потому что… ее звали Кора, – тихо ответила Саша.

Кель в ступоре разглядывал лицо девушки, которая носила имя его матери. Саша взяла его за руку, пытаясь поддержать. Следующие ее слова окрасились напевными интонациями – будто она рассказывала очередную сказку.

– Когда я приехала в Каарн, никто не говорил о Коре. К тому времени ее уже давно не было в долине. – Саша глубоко вдохнула, словно набираясь мужества, и Кель мимоходом отметил и окрасивший ее щеки румянец, и легкое подрагивание губ. Саша была взволнована не меньше него. – Она должна была стать королевой, Кель. В Дендаре трон переходит старшему ребенку, а не старшему сыну. Кора никогда не была замужем, хотя Арен говорил, что ее благосклонности добивались многие. Но она никому не отдала мыслей и сердца. А в двадцать восемь весен просто исчезла. Арен считал, что она влюбилась в человека, который не годился в короли, и сбежала с ним на корабле. С тех пор ее никто не видел. Король Гидеон и королева Бриона поверили, будто их дочь забрало море. Им было легче оплакивать мертвую, чем изводить себя тревогами о пропавшей без вести. К тому же все знали, какие чудовища водятся в Джираенском море.

– Кора. Так звали мою мать, – прошептал Кель. Сейчас его горло не было способно ни на что большее.

– Я знаю, – ответила Саша так же тихо. – Ты мне говорил. Но тогда я не помнила даже собственного имени, а сегодня, когда ты обратился к деревьям и они подчинились, Падриг спросил о твоей матери.

– И ты вспомнила ее имя.

– Да, – кивнула Саша.

Добрую минуту они стояли в молчании. Голова Келя полнилась домыслами и догадками, которые он отметал сразу же, едва они приходили ему на ум. Но Саша еще не закончила.

– Я вспомнила ее имя, и я вспомнила историю Коры-Целительницы, которая должна была стать королевой.

– Целительницы?

– Да, капитан.

Саша подняла глаза, и он замер, неожиданно прозревая в ней другую рабыню, затерянную среди чужеземцев. Он никогда не знал, как выглядела его мать. Не был уверен в этом и теперь, но наделил ее в своем воображении голубыми глазами и золотыми локонами с портрета. А еще упрямой челюстью и волевым ртом – такими же, как у него.

– Кора – не самое частое имя, – пробормотала Саша.

– Нет, – согласился Кель.

– Тебе подчиняются деревья, – напомнила Саша.

– Да. – И это он не стал отрицать.

– Она была Целителем. Как и ты.

Он снова кивнул.

– Если ты – сын леди Коры, значит… Ты законный король Каарна.

Кель покачал головой. С этим он согласиться уже не мог.

– Это недоказуемо. И у меня нет никакого желания быть королем.

– На языке Дендара Кель означает «принц», – прошептала Саша.

– Меня назвали в честь кельской совы! Имя мне дала повитуха.

– А что, если это Кора… успела тебя назвать?

– Я знаю только то, что мне сказали, – отрезал Кель и отвернулся от портрета. – В этом нет никакого смысла. Если она и правда была наследницей трона, мой отец на ней женился бы. Это была выгодная партия.

– Может, она так ему и не сказала… Может, она, как и ты, не хотела быть королевой. Или последовала в Джеру совсем за другим мужчиной.

– Или просто влюбилась… в неправильного человека и осознала это слишком поздно, – уступил Кель, поднимая глаза на Сашу. – Мы никогда не узнаем.

– Нет. Наверняка – нет. Но я должна была тебе рассказать. Было бы неправильно утаивать это от тебя.

– Утаивать что? Ее звали Кора. Это еще ничего не значит. Она ничего для меня не значит! Здесь нет ни души, Саша. Мы посреди леса. – Кель прижал пальцы к глазам. Он был вымотан дорогой, измучен тревогами – и не собирался гордиться своими следующими словами. – Вернемся в Джеру. Вернемся вместе, Саша. Пожалуйста!

Она опустила голову, и он ощутил ее страдание, даже проклиная себя за слабость. Кель сжал кулаки и огляделся, прикидывая, что тут можно разнести.

– Я не брошу своих людей, – ответила Саша.

– Каких людей? – простонал он. – Никого нет! Ни короля, ни подданных! Все стали чертовыми деревьями в чертовом лесу. Прошло четыре года, Саша. Ты хочешь, чтобы я был королем Каарна? Правил лесом из пустого замка? Я должен стать королем деревьев?

Кель был в таком отчаянии, что никаких даже самых гневных слов казалось недостаточно, а потому он сдернул со стены портрет и швырнул его через галерею. Тот несколько раз кувыркнулся на полу и замер на верхней ступени лестницы – целый и невредимый. Саша не спорила, не пыталась его успокоить, а просто смотрела на Келя так, как обычно – словно не могла бы слушать его внимательнее и любить сильнее. Это привело Келя в еще большую ярость, потому что ее чувства были столь же тщетны, как и его.

– Есть только одна причина в этом проклятом мире, которая заставила бы меня сесть на трон Каарна. Всего. Одна. Причина. – Кель наставил палец на Сашу. – Ты! Я бы пошел в придворные шуты, надел полосатые чулки и размалевал лицо, если бы это значило быть с тобой. Но если я стану королем, ты не станешь моей королевой. Ты будешь женой моего дяди. И это смешно до колик, верно? Может, мне и правда стоит подумать о карьере шута. Люди надорвут животы, если я просто расскажу им нашу историю.

Кель врезал кулаком по стене, где висел портрет, и сорвал с плеч плащ, который неожиданно начал сдавливать шею удавкой. Саша опустила невесомую ладонь ему на спину, и Кель, с рычанием развернувшись, сгреб ее в охапку и приподнял. После чего зарылся лицом в волосы, прижался губами к мягкой коже на шее и взял то, на что давно уже не имел права. Он целовал Сашу, желая запечатлеть форму ее губ, выжечь их вкус в памяти, наполнить жаром дыхания самые холодные уголки своего сердца.

Но поцелуй не мог ни утолить его жажду, ни погасить бушующий в груди пожар. Он лишь напоминал о безнадежности их желаний. А потому Кель мягко отстранился, закрыл глаза и несколько секунд молча дышал с Сашей в унисон, набираясь мужества для трудного решения. Саша не бросит ни Каарн, ни его. Но его тоска причиняет ей боль. Его присутствие причиняет ей боль. Неизвестность причиняет боль им обоим. И этому нужно положить конец.

Кель выпустил ее руку, схватил со стеньг канделябр и загрохотал вниз по лестнице – не глядя, следует ли она за ним, и веря, что следует. Он с трудом поборол искушение ткнуть свечой в портрет, валяющийся у перил, но пощадил его ради женщины по имени Кора, которая упрямо смотрела на него нарисованными глазами.

Сбежав по широким ступеням, Кель пересек гулкий вестибюль и вылетел за ворота. Он был намерен покончить со всем. И в первую очередь – со своей агонизирующей надеждой.

– Целитель! – закричал Падриг, призраком выныривая из темноты. – Куда ты?

– Да вот решил спалить лес, – мрачно пошутил Кель, но не остановился.

Он вспугнул стражу, и нечего было сомневаться, что вскоре весь замок проснется. Кель ускорил шаги: ему нужно было хотя бы начать без зевак. Саша бежала по пятам, рвано дыша. Он напугал ее. Эта мысль заставила его споткнуться.

– Который, Падриг? – спросил он, тщательно следя за голосом. – Который из них – король?

– А что? – прошептал тот. Его взгляд не отрывался от канделябра.

– Ты хочешь, чтобы я их исцелил. Вот зачем я здесь. Вот почему ты мне помогал. Ты знал, что мы здесь найдем.

– Я… подозревал, – признался Падриг.

– Но как? – спросила Саша. – Откуда?

– Из твоих воспоминаний, Сирша. Я рассказал не обо всем, что мы увидели с леди Фири.

Когда Падриг повернулся к Келю, в его взгляде читалась мольба, хотя руки были подняты в защитном жесте.

– Мы увидели, как ты касаешься деревьев, Целитель. И они становятся… людьми. Леди Фири не поняла, что это значит. Но я понял. – Падриг положил дрожащую ладонь на сердце. – Я понял.

– Когда ты вернул мне воспоминания, этого среди них не было, – выдохнула Саша. Ее глаза блестели от гнева и шока.

– Нет, – не стал спорить Падриг.

– И ты ничего мне не сказал.

– Ты любишь его, Сирша. А он любит тебя. Если бы вам незачем было возвращаться в Каарн… я подумал… что вы не вернетесь, – закончил Падриг неловко.

Его признание должно было вызвать у Келя ярость, но вместо этого принесло странное успокоение. Падриг умел исподволь заставить действовать в собственных интересах. Неудивительно, что ему не доверяли даже деревья, хотя Кель не понимал, каким образом знание о спящем Каарне удержало бы его от путешествия за море.

– Саша. Если бы Падриг тебе рассказал, ты бы все равно поехала. И я поехал бы вместе с тобой.

Саша смотрела на него с болью и безысходностью, разрываясь между долгом и желанием защитить. Это тоже не изменилось.

– Я знал, что что-то не так. Они пробыли деревьями слишком долго, Целитель. И уже не могли… не могут… превратиться обратно, – поспешил объяснить Падриг, у которого ответ Келя вызвал заметное облегчение.

Кель сунул ему канделябр и подошел к ближайшему дереву.

– И как мы поймем, какое дерево – Ткач, а какое нет?

Падриг кивнул на ствол:

– Просто коснись его.

Кель прижал ладони к коре – и немедленно отдернул. Это дерево отличалось от тех, что преграждали им путь в долину. Ощущение было такое, будто он снова оказался на корабле, в разгар качки, и желудок хотел как можно скорее расстаться со всем содержимым.

– Ты почувствовал! – торжествующе каркнул Падриг. – Это не просто дерево. Это Ткач.

– Да, – кивнул Кель и отстранился. Ему больше не хотелось касаться ствола. – Но я-то нет.

– Ты Целитель. Им нужно исцеление. А ты доказал, что можешь общаться с деревьями. – Глаза Падрига выдавали невысказанную тайну, и Кель задумался, не подсмотрел ли он и некрасивую сцену в галерее.

Кель снова подошел к дереву, приложил к нему ладони и отдал четкую команду. По рукам тут же пробежала дрожь, отозвалась спазмами под ложечкой. Но, в отличие от деревьев на дороге, ствол даже не дрогнул, листья не шелохнулись, а корни и не подумали покидать землю. Кажется, дерево вообще его не услышало. Кель попробовал снова, настойчивей, но добился только того, что у него закружилась голова, а желудок чуть не вывернуло наизнанку.

– Слов для них недостаточно, – сказал Кель и, уронив руки, отступил на шаг. Несколько секунд он просто пытался отдышаться и успокоить нервы.

– Попробуй исцелить их, капитан, – попросил Падриг. – Это не обычные деревья. Это люди. Среди них есть и малыши, которые пробыли деревьями дольше, чем детьми. Они до сих пор прячутся. И не знают, как выйти на свет.

Кель положил ладони на другое дерево – одно из самых маленьких в роще, с нежной светлой корой. Ощущение качки тут же вернулось, и Келю пришлось расставить ноги пошире, чтобы не упасть. Если самое крохотное дерево в лесу творит с ним такое, какие у него шансы преуспеть?

– Я помогу. – Саша мягко отвела одну руку Келя от ствола и переплела с ним пальцы, как делала в жестоком, ничего не прощающем Солеме. Другую ладонь она опустила на гладкую кору.

Когда Кель встретился с ней взглядом, Сашины глаза были полны слез. Они струились по щекам и капали с подбородка.

– Помоги мне найти сострадание, Саша, – пробормотал он. – Когда-то ты любила этих людей.

– Я люблю их и сейчас. Но тебя я люблю больше, – сдавленным голосом ответила она. – Да простит меня Каарн, тебя я люблю больше.

Одну долгую секунду они держались за руки, отыскивая в глубине своих сердец силу сделать то, что должно быть сделано.

– Мне кажется, это ребенок, – заметил Падриг, подходя к ним с канделябром. – Если присмотреться, видно лицо.

Кель и Саша охотно пригнулись, благодарные за эту возможность отвлечься от своей боли.

– Да, это девочка. У нее цветы в волосах. Видишь? – прошептала Саша, прослеживая очертания носа и глаз. Те едва проступали на коре в золотом сиянии свечей.

– Вижу, – кивнул Кель. – Но если мы ее разбудим, она разве не испугается? Давайте сперва исцелим ее родителей, и те помогут разбудить ребенка.

Они перешли к соседнему дереву, которое укрывало своими ветвями деревце поменьше.

– Я знаю, кто это, – вдруг сказала Саша. Ее глаза не отрывались от впадин на стволе, которые складывались в подобие человеческого профиля. – Это Йетта, дворцовая кухарка. Настоящая королева драмы. Вечно страдала, что следующее блюдо получится хуже предыдущего, и находила меня в любом уголке замка, чтобы заставить продегустировать новый пирог. Она знала, как я их люблю.

– У Йетты была внучка, – добавил Падриг. – Давайте попробуем разбудить сначала ее, а потом ребенка.

Пробуждение Древесного Ткача ничем не напоминало исцеление человека или лошади. Тошнота Келя все нарастала, пока он по капле вытягивал из дерева страх, который и заставил жителей Каарна спрятаться за корой и листьями. У их души тоже был свой звук – но не песня, а вопль, и Кель даже не стал его воспроизводить. Вместо этого он поглотил его, проникая под слои коры, пока вопль не превратился в тихое хныканье, а оно – в отчетливое сердцебиение. Кель приказал своему сердцу подхватить этот ритм и усилить его, пока сам не стал деревом, а дерево не стало высокой худощавой женщиной в переднике поверх платья. Руки ее свисали вдоль тела, а глаза были закрыты, будто она продолжала спать стоя.

Наконец она распахнула глаза, с недоумением посмотрела на Келя, а затем перевела мутный взгляд на королеву.

– В-ваше величество? – продребезжала она, словно отвыкла пользоваться голосом. – Леди Сирша? Вольгары ушли?

Кель опустил руки, отвернулся и в два счета попрощался с остатками ужина. После чего, не позволяя себе задуматься, бросился к маленькому деревцу и начал все сначала. Саша не отставала от него ни на шаг.

Не каждое дерево было Ткачом, и не все Ткачи были деревьями. Некоторые оказались кустами, а дикая роза обернулась женщиной с таким же именем. Одни пробуждались легче, чем другие, а несколько человек отказались переплетаться обратно. Когда Кель чересчур долго задерживался у одного дерева, Саша подталкивала его дальше. Когда уставал, заставляла отдыхать. Теперь он ночевал в роще, не возвращаясь в замок даже ради краткой передышки и сберегая все силы для исцеления. Когда он просыпался, Саша уже ждала рядом. Кель следил, чтобы она ела и отдыхала не меньше него, и попросил Джерика охранять ее, когда он сам не мог.

По мере того как Кель продолжал исцелять и пробуждать, горестные вопли затихали, а сердцебиение, заключенное в стволах и шипастых ветках, начинало напоминать привычные ему мелодии. Теперь его уже не тошнило с такой силой – словно Ткачи Каарна почувствовали, что их любимые пробудились, и сами потянулись навстречу свету. Однако число их все росло, и справляться с просьбами уже исцеленных стало едва ли не труднее, чем лечить.

– Целитель, это мой сын, – говорила заплаканная мать, поглаживая светлую кору.

– Целитель, ты поможешь моей дочери? – просил отец, утягивая его к кусту сирени.

– Целитель, теперь ты разбудишь моего мужа? – не отставала женщина по имени Роза.

Гвардейцы окружили Келя кольцом и попросили людей набраться терпения, но они подчинились, только когда Саша велела им разойтись к своим любимым, в какой бы форме те ни находились, и ожидать там. Падриг начал вести перепись горожан: семьи постепенно воссоединялись и покидали рощу. Лес вокруг замка медленно редел, а Каарн наполнялся жизнью и голосами.

Их было так много. Часы сливались в дни, дни – в недели. За каждым деревом оказывалось еще одно. Пока посреди поляны не осталось лишь последнее.

– Он хотел быть последним. Хотел подождать, пока обо всех остальных позаботятся, – прошептал Падриг. Глаза старика были полны сострадания, и Кель понял, что время пришло. Он не отдыхал уже много часов, но должен был покончить с этим сейчас.

– Это король Арен. Он хороший человек. Добрый. И очень любит свой народ. – Голос Саши надломился, а пальцы на руке Келя сжались.

Он лишь пожал ее руку в ответ, опустил ладонь на дерево и позволил ее скорби и его горечи смешаться и воспарить над ними, точно дождевому облаку.

– Много лет назад, когда я была просто маленькой испуганной девочкой в чужой земле, он стал моим другом. Я знаю, чего тебе стоит его призвать… Но он заслуживает исцеления.

Сердце Келя дрогнуло и заныло, выводя собственную песню. Это был глубокий, низкий стон – мелодия исцеления, которая поднималась из самой его груди и пульсацией оплетала руки. Из горла вырвался глухой, грозный звук – словно раскат предгрозового неба или эхо приближающегося камнепада. Как и во все прошлые разы, он безошибочно узнал момент, когда дерево пробудилось и старая кора обернулась новой плотью. В отличие от Перевертышей, Ткачи меняли облик одетыми: их наряды превращались в кору, листья, ветки и цветы.

Ствол не растворился и не разрушился, а просто стал иным. Человеком. Листья стали мельче и начали кудрявиться, кора распалась на кости и сухожилия, и перед ними предстал человек с густой бородой и белоснежными волосами. Ростом он не уступал Келю, но был более сухощавым и угловатым. Все черты его лица и тела выражали спокойную твердость, а острые скулы и слегка загнутый на манер клюва нос придавали сходство с идолом, целиком вырезанным из деревянной колоды.

Кель без сил рухнул на колени, и король Арен обхватил его за плечи, не давая упасть.

– Сирша говорила, что ты придешь. Она видела день, когда в Каарн явится Целитель. Не знала твоего имени, но видела лицо.

Кель поднял отяжелевшую голову, которая так и норовила склониться к плечу, и отыскал Сашины глаза. Она плакала не скрываясь – словно предала его, словно продала его жизнь за свое королевство.

– Прости меня, капитан, – взмолилась она. – Прости меня.

– Не за что прощать, – прошептал Кель. В следующую секунду мир перед ним покрылся туманом, он коснулся лбом земли, будто для молитвы, и позволил милосердной тьме поглотить его целиком.

Ему не пришлось смотреть на встречу Саши с мужем. На их воссоединение. Очнувшись, Кель увидел только комнату. Он раскинулся на широкой кровати: ботинки куда-то исчезли, оружие аккуратной стопкой было сложено рядом. Кель на мгновение задумался, сколько человек понадобилось, чтобы его сюда дотащить, и удивился, почему его не оставили приходить в себя в лесу. Любое прикосновение несло яркую, пульсирующую боль, перед глазами вспыхивали разноцветные круги. В прошлый раз, исцелив столько людей, он проспал несколько дней и очнулся на Сашиных коленях. Теперь он проснулся совершенно один, измученный душой и телом.

У него опять отросла борода, но Саши рядом больше не было.

Кель попытался привстать, зная, что даже крохотное движение поможет расслабить задеревеневшие мышцы. В глотку словно насыпали песка, мысли затянуло паутиной. К счастью, на прикроватном столике ждал кувшин с вином и тяжелый кубок. Проигнорировав последний, Кель схватил кувшин обеими руками и принялся жадно пить прямо из горла. У вина оказался мягкий ежевичный вкус с нотками сосны и кедра, но, как и квандунское, оно было слабым и предназначалось скорее для того, чтобы утолить жажду, а не сбежать от реальности. Сейчас Келю не помешало бы и то и другое.

На узком сундуке у противоположной стены стояли графин с водой и узкий таз. Над ними висело овальное зеркало, отражавшее свет из окна. Кель осторожно поднялся, приблизился к зеркалу и с минуту рассматривал свои налитые кровью глаза и всклокоченные волосы. Ему уже минуло тридцать весен, и волосы на висках тронуло белым. Келя не волновала цена, которую он платил за свой дар, но эта цена явно существовала. Сейчас у него был вид человека, изнуренного долгой битвой, и никакая щетина не могла скрыть впалость щек и круги под глазами.

На аккуратно сложенной салфетке лежал брусок мыла и наточенная бритва. Рядом нашлись зубная щетка и гребень. Так предусмотрительно. Тактично. Безлико. Кель стащил тунику через голову и поморщился при виде своего иссохшего тела: истощение подчеркнуло и заострило каждый изгиб и мускул. Кель смыл с лица остатки сна, почистил зубы и уже начал снимать штаны, когда в комнату негромко постучали.

Затем, не дожидаясь ответа, в дверь просунулась хорошенькая головка. Глаза девушки сразу обратились к кровати, будто она ожидала увидеть Келя спящим. Светлые волосы были заплетены в косу и кольцом уложены вокруг головы. Кель смутно ее помнил: в лесу она была персиковым деревом, отягощенным спелыми плодами. Наконец девушка отыскала Келя взглядом и громко ахнула при виде его обнаженной груди, однако не убежала.

– Вы очнулись, капитан! – прощебетала она. – Мы уже греем воду для ванны. Вашу одежду постирали и высушили, она в сундуке. Я принесу ужин. Королева сказала, что когда вы проснетесь, будете очень голодны.

Королева обо всем позаботилась. Он задумался, велели ли этой девчонке ходить за ним хвостом и угождать любым прихотям, как когда-то пыталась делать Саша. Перед глазами вспыхнул ее образ времен Инока – как она стоит посреди комнаты, облаченная лишь в лунный свет, – и Кель невольно вздрогнул.

– Все в порядке, капитан? – нерешительно спросила служанка.

– Да, – ответил он и взялся за бритву, собираясь соскрести щетину.

– Я могла бы помочь, сэр, – предложила она.

– Это королева приказала?

Девушка залилась краской.

– Нет, капитан.

Кель отослал ее прочь, не сомневаясь, что скоро весь замок узнает о грубости Целителя из Джеру. Когда в комнату втащили воду и огромную ванну, Кель насладился сначала ими, а потом уже подчистил ломящийся от еды поднос и осушил кувшин с вином. Его тут же наполнили снова. Кель невольно ощутил укол вины: теперь в крепости было несколько сотен человек, которым требовалось пропитание. И все же он наелся досыта, успокоив свою совесть тем, что отныне не возьмет больше положенного.

Воскресший замок был наполнен звуками. Из-за стены доносились голоса, звук шагов, смех и звон. Когда у Келя закончились поводы прятаться в комнате, он отправился на поиски своих людей, твердо намереваясь перебраться в гарнизон. Ему не нужны были няньки от королевы.

Полы и деревянные поверхности натерли так, что они засияли. Пыль вымели, гобелены отчистили до блеска, а пауков вежливо попросили убраться. Каждый угол и щель отдраили с мылом. Воздух был напоен ароматом свежих цветов: пробужденные обитатели замка не теряли времени.

Кель надеялся, что Джерик не пренебрег его приказом и Сашу все время охраняет кто-то из гвардейцев. Он поймал себя на том, что избегает мест, где мог бы с ней пересечься – широких коридоров и больших зал, кухонь и библиотеки, темных переходов и картинных галерей. Однако о том, что надо бы избегать еще и короля, он позабыл.

Арен стоял в окружении нескольких человек. Пока он говорил, дворцовый управляющий делал бесконечные записи и ловко скреплял листы, а советники внимательно его слушали и изредка высказывали свои предложения. Они инспектировали флигели и только что вышли из конюшни, где джеруанцы оставили лошадей. Падриг топтался у локтя короля и первым привлек внимание к Келю, который безуспешно пытался слиться со стеной.

Советники тут же начали благоговейно ему кланяться, и даже король, чьи седые кудри теперь венчала корона, склонил голову в знак признательности.

– Полагаю, твои силы восстановились, Целитель?

Кель кивнул.

– Кажется, я съел у вас больше положенного. При таком количестве людей провианта надолго не хватит.

– О, его более чем достаточно, – любезно ответил король.

– Но в Каарне больше нет ни скота, ни дичи, – возразил Кель. – Что вы собираетесь есть, ваше величество?

– Мы привезли семена, капитан, – напомнил ему Падриг. – К счастью, все они были на корабле Лортимера. Теперь у нас в избытке еды.

– Семена? – недоверчиво переспросил Кель. Эти люди умрут с голоду раньше, чем они взойдут.

– Похоже, он не понимает, – хитро улыбнулся король. – Идем, капитан. Сегодня у нас день посева. Думаю, тебе понравится.

Кель последовал за взволнованными Ткачами в западные поля, хотя сейчас ему хотелось только разыскать Джерика и узнать о состоянии королевы. Он отогнал эти мысли. В Каарне ты уже не сможешь спать под моей дверью.

– Твой Земледержец оказался очень полезен, – заметил король. – Пришлось потратить все утро, чтобы убрать камни, но в нашем распоряжении было множество рук, и он взял на себя большую часть работы.

– Мой… Земледержец? – не понял Кель.

– Джеда, – пояснил Падриг. – Он разрыхлил почву и подготовил ее к севу. Всего за день выполнил работу целой деревни! Сейчас он занят в южных полях. Завтра перейдет в восточные, а потом двинется на север. Сеятели идут за ним по пятам.

Король достал из кармана кукурузное зернышко и направился к борозде, где аккуратно вдавил его в землю и присыпал сверху. Затем, так ничего и не объяснив, он положил ладонь на мягкую почву, слегка согнул пальцы и медленно потянул руку вверх, будто измеряя рост ребенка от ступней до макушки. За ладонью потянулся упругий росток. Он уверенно карабкался к солнцу, на глазах наливаясь соком и разворачивая листья. Другие Ткачи принялись делать то же самое: они сажали зерно, присыпали его землей и тут же побуждали к росту. Вскоре грядки запестрели кукурузой, морковью и кустами со столь крупными красными помидорами, что клонились до земли. Древесные Ткачи призывали овощи с такой же легкостью, как Падриг – звезды с неба.

Дети втыкали в холмики какие-то корешки и прихлопывали их ладонями. Идущая следом женщина опускала руку – из чернозема показывался пышный зеленый веер, и она шла дальше. Еще несколько детишек разрывали насыпи, к которым она притронулась, и доставали из земли полностью созревший картофель – словно он пролежал там три месяца, а не три минуты.

Десять Ткачей отправились в центр голого поля, и через час его укрыли золотые волны пшеницы.

Кель вспомнил фруктовые деревья в Сашином саду – всех возможных сортов и видов. Имея под рукой семена, Арен мог вырастить такой за день. Если не за несколько часов.

У них и в самом деле было полно еды.

– Идем, Целитель. Нам с тобой многое нужно обсудить, – сказал король и, когда Падриг с советниками попытались за ними увязаться, отпустил их взмахом ладони. – Я хочу поговорить с капитаном наедине. Останьтесь.

Они прошли мимо фермеров, которые без малейших усилий выращивали овощи буквально из ничего, мимо еще не засеянных полей и углубились в лес. В этом лесу не было Ткачей, в нем росли совершенно обычные деревья. Теперь Кель не смог бы их перепутать.

– Я привык смотреть на окружающих сверху. Но ты выше даже меня, – заметил король. Он ступал по лесной подстилке так легко, будто и сам был деревом.

– Мой брат, Тирас, ничуть не ниже. Мы унаследовали рост от отца, – ответил Кель, повторяя то, во что привык верить.

– И я. Дендарцы – высокий народ. Возможно, это внешнее проявление наших даров. – Король остановился, подобрал длинную прочную палку и, взвесив ее в руке, воткнул в землю на манер посоха. Им предстоял подъем на пригорок.

Кель молча ждал, когда король начнет разговор, ради которого и позвал его сюда. Нечего было сомневаться: пока он спал, в королевских покоях велись долгие беседы. Саша не стала бы ничего утаивать от мужа. Это было не в ее характере.

– Я не молод. И не молод уже долгое время. Я не был молод, даже когда Сирша стала моей королевой. Наш брак должен был объединить страны и породнить народы, но мы в самом деле подошли друг другу. Что скрывать, ее дар был мне особенно желанен. Почти все каарнцы – Древесные Ткачи. Мы пробовали пестовать другие дары, но Ткачество так и осталось нашим главным талантом. Мой отец был Древесным Ткачом, и его отец, и его. Падриг – один из немногих, в ком проявился иной дар. Моя сестра тоже владела уникальным талантом, но она выбрала другой путь и покинула Каарн.

Король остановился и заглянул Келю в лицо.

– Саша сказала, что твой отец, король Золтев, был злым человеком.

Кель кивнул, не видя смысла это отрицать. Арен по-прежнему не сводил с него глаз.

– Может, ты и унаследовал от отца рост и силу. Но гораздо больше ты похож на свою мать, – сказал он спокойным низким голосом, будто вынес приговор.

Кель споткнулся и громко, с присвистом, выдохнул. Такого поворота он не ожидал.

– Она сказала мне, капитан, – продолжил Арен. – Сказала, кто ты. Сперва я не хотел верить. Но невозможно отрицать очевидное. – Он склонил посох, так что теперь тот указывал Келю на грудь. – Значит, сперва ты отнял у меня королеву, а теперь отнимешь и королевство?

Кель не отшатнулся и не отвел взгляда.

– Если бы я хотел отнять твою королеву, ее бы здесь не было. А если бы я хотел отнять твое королевство, здесь не было бы тебя, – ответил он тихо.

Голубые глаза Арена вспыхнули неожиданным весельем. Он откинул голову и гулко расхохотался.

Кель даже не улыбнулся: его раздирали слишком противоречивые чувства, а в мыслях царил хаос. Наконец Арен отсмеялся, опустил посох и оперся на него, поглаживая бороду. Улыбка его погасла, а взгляд и вся поза преисполнились задумчивости.

– Зачем ты исцелил меня, капитан? Ты мог бы просто занять мое место рядом с ней.

– Мне не нужно чужое место. Только то, что принадлежит мне по праву.

Теперь я принадлежу тебе.

Кель старательно заглушил голос в голове.

– Я мог бы возразить, что это королевство принадлежит тебе по праву, – сказал Арен.

– Если моя мать и правда Кора Каарнская, она отказалась от своего права на престол. И я не собираюсь его восстанавливать.

– Тогда зачем ты приехал?

– Убедиться… что королева… в безопасности. – Кель не мог называть ее Сашей в присутствии Арена – это было чересчур фамильярно. Но он не мог называть ее и Сиршей – это было недостаточно фамильярно. Потому он решил вообще не называть ее по имени. Так было проще всего.

Кель коротко поведал королю о Перевертыше, которая преследовала их всю дорогу, о своих страхах и уверенности, что борьба за власть отнюдь не закончилась на берегах Джеру. Арен слушал его с распахнутыми глазами. Когда Кель закончил, в лесу надолго воцарилась тишина.

– Без тебя стены Каарна до сих пор пустовали бы. Городу нужен Целитель, – твердо сказал Арен. – Было бы глупостью с моей стороны настаивать на твоем отъезде.

– Я исцелил население чертовой крепости. Мне больше нечего предложить. Если кто-нибудь из местных заболеет или серьезно поранится, от меня не будет никакого прока.

– О чем ты? – удивился король. – Саша сказала, что в Квандуне ты вылечил целую деревню. А здесь – сотни Древесных Ткачей. Разумеется, ты сможешь исцелять снова.

– Царапины. Маленькие порезы. Крохотные ожоги. Это – да, пожалуйста. Но такое исцеление, какое я совершил в Каарне? Я уже не смогу его повторить. Это дар, который преподносится лишь однажды.

– Но та женщина… Перевертыш… она об этом знает?

– Нет. И думаю, именно это до сих пор спасает королеву. Перевертыш не знает, что я просто не сумею исцелить ее снова.

– Ты уверен, что она последовала за вами в Дендар?

– Нет. Но если она здесь, это я привел ее сюда. Я навлек на вас эту беду. И если есть хоть один шанс, что она нападет снова, мне нельзя уезжать. Даже если бы я хотел. Даже если бы мне было проще уехать.

– Тогда будем ждать, – вздохнул король. – И наблюдать.

– Я сдержу обещание и уеду, как только королева будет в безопасности. Но ты должен беречь ее как зеницу ока.

– Сирша не беспомощна.

– Нет. Она бесстрашна, сострадательна и абсолютно предана. Но ее видения случайны и разрозненны. И она не умеет быть беспощадной.

– А леди Фири… Перевертыш… умеет?

– О да.

– У Сирши на спине ужасные шрамы, – вдруг сказал король. – Откуда они?

Келя охватила ярость. Ему пришлось отвести глаза и с силой распрямить пальцы, сжимающиеся в кулаки. Мысль о том, что другой мужчина разглядывал бледную Сашину спину, оказалась нестерпима.

– Это задевает тебя, – прошептал король. – Задевает, что я увидел ее шрамы. Но она моя жена, Целитель.

– Она мое сердце, – ответил Кель, не сдержавшись.

Арен выругался, и Кель подумал, что король сейчас занесет свой посох. Он бы принял наказание. Он заслужил его. Но удара не последовало.

– Это мир мужчин. Но мы – рабы наших женщин, – просто ответил Арен. – Я не виню тебя. И не виню ее. Но лучше держись подальше, капитан.

Кель кивнул и без единого слова зашагал обратно по склону. Он больше не мог доверять себе в присутствии короля.

Верный слову, Кель держался от королевы так далеко, насколько это было возможно. Однако он поделился своими подозрениями с гвардией и дал им более точные указания. Его люди не смогли бы противостоять угрозе, не зная, в чем она состоит.

Теперь, когда Дендар ожил, команда Лортимера согласилась задержаться на берегу еще немного.

Им хорошо заплатили, люди в Каарне оказались добры и приветливы, и идея провести пару месяцев в столь приятных условиях перестала вызывать у них сопротивление. Торговцы и Одаренные, которые присоединились к экспедиции еще в Джеру, с самого начала планировали остаться за морем и теперь усердно налаживали связи на новой земле.

Королевская гвардия тоже не жаловалась на вынужденную задержку. Квартиры солдат были удобными, желудки – полными, а преданность Саше – несомненной. Джерик начал в шутку называть их Гвардией Королевы – когда думал, будто Кель не слышит. Тот знал, что Тирас наверняка волнуется, но понятия не имел, как послать ему весточку. Почтовые птицы Хашима не летали через море.

Кель забрал из замка свои пожитки и ночевал в гарнизоне с солдатами. Его беспокоило, что у короля Арена не было собственной армии. Да, у него были придворные и советники, экономы и управляющие, швеи и повара, ткачи и гончары, пекари и егеря – хотя в Каарне практически не осталось дичи, – но ни одного солдата.

Тонкая цепочка людей, по неизвестно какому праву именуемых гвардейцами, охраняла ворота и маячила на замковых парапетах, но они лишь кланялись и выкрикивали время. Толку от них было примерно столько же, сколько от петухов. Кель не сомневался, что при атаке вольгар они первыми превратились в дрожащие на ветру деревца. Это подобие стражи дежурило посменно и между вахтами уходило домой, так что гарнизон, реквизированный Келем для своих людей, оказался едва ли не самым пустынным местом крепости.

Кель возложил на себя обязанность это исправить.

Он вызвал гвардейцев, особенно верных королеве, еще нескольких человек из Джеру – и поручил им обойти окрестные деревни в поисках добровольцев. Как ни странно, в Каарне нашлись люди, которым требовалась работа. Король Арен одним словом приказал деревьям на дороге разойтись – и они образовали более широкий и тонкий периметр вокруг долины.

Когда Кель поделился своими страхами с ним и Падригом, Арен мрачно кивнул, хотя и не поспешил соглашаться со всеми доводами.

– Каарн всегда был открыт для гостей. Мы просим их лишь об ответном вкладе. Если ты хочешь есть нашу еду, то должен работать. Каждый на что-то годен. В этом заключается наша сила.

– Это благородно, – согласился Кель. – Но в мире полно тварей, которым благородство неведомо. Ваша сила – одновременно и ваша слабость. Что защитит вас от этих чудовищ?

– Но вольгары ушли, – возразил Падриг, вызвав у Келя стон. Л^ля человека, который сохранял чужие воспоминания, его собственная память изобиловала вопиющими дырами.

– Вольгары – не единственная угроза в Джеру. И не будь так наивен, Падриг. Люди вернулись в Каарн – что помешает вернуться вольгарам?

Арен медленно кивнул.

– Тогда мы постараемся защититься как следует.

Эту задачу Кель взял на себя. Пустые дома наполнились жизнью, а в окрестных полях и реках теперь было достаточно еды, чтобы прокормить всех желающих. Древесные Ткачи еще детьми развлекались, выращивая фрукты и овощи, но сбор урожая в Дендаре требовал таких же усилий и времени, как и в любом другом месте. Тех, кто не занимался жатвой, ремеслом или торговлей, было решено призвать для обороны Каарна.

После того как стена деревьев вокруг долины поредела, в нее начала проникать дичь. Теперь, когда Кель не занимался подготовкой армии, он охотился на Перевертыша. Сам толком не понимая, что ищет, он продолжал приглядываться к знакам и намекам, следам и тропкам. Если судьба предоставит ему такой шанс, удар должен быть смертельным. Раненый Перевертыш попросту преобразится – и исцелится в процессе превращения.

Каждое утро он разводил грязь водой из фляги и размазывал ее по лицу и рукам. Затем одевался в зеленое и устраивался на холме под раскидистым деревом, готовый ждать до бесконечности. С его размерами спрятаться было нелегко, но желание ускользнуть из замковых стен, подальше от королевы, наделяло Келя терпением и упорством. Из-за Саши он избегал Каарна – и из-за нее же был прикован к нему невидимыми цепями.

Две недели верного ожидания были вознаграждены появлением лани. Она пробиралась сквозь кустарник, не сводя взгляда с замка. Гладкая шерсть была того же цвета, что мех волка, которого они встретили в Корварских горах, и Кель пристальнее вгляделся в женственные изгибы спины и глубокие карие глаза. Лань не объедала кору с деревьев, не обнюхивала кусты, а просто неотрывно смотрела на крепость, словно та ее звала.

Кель не дыша поднял лук, приладил стрелу и попытался обуздать раскатившееся по венам волнение. Затем плавно выдохнул и спустил натянутую тетиву. Стрела со свистом рассекла воздух, пронзила мягкую шерсть и глубоко вошла в грудь лани. Та пошатнулась, дернула головой и тихо завалилась набок. Кель бросился с холма, скользя по камням, огибая кусты и ни на миг не сводя глаз с поверженного животного.

Крови было немного, но глаза зверя уже остекленели. В смерти он остался точно таким же, как при жизни.

Просто лань.

Кель чертыхнулся, сожалея, что убил ее, и злясь, что ошибется так еще не раз. Теперь ему предстояло освежевать шкуру. Пускай он не поймал Перевертыша, на кухне обрадуются свежему мясу.

В подлеске хрустнула ветка, и Кель молниеносно обернулся, сжимая в руке нож. Но это оказался всего лишь Джерик. На плече у него висел лук, а в руке поблескивала бутылка, которую он тут же протянул капитану.

– Я у тебя теперь ни за что в жизни выпить не возьму, – мрачно сказал Кель.

– Похвальное решение, – откликнулся Джерик. – Мне же больше достанется.

– Докладывай, лейтенант.

– Все спокойно, капитан.

– К ней не должна подобраться даже мышь, – напомнил Кель в сотый раз.

– Муху собьем на подлете, – заверил его Джерик в сто первый.

– Как она?

Кель впервые вышел за рамки стандартного отчета. Обычно Джерик докладывал о местонахождении и самочувствии королевы без лишних подробностей, из-за чего Кель ощущал одновременно разочарование и благодарность.

Джерик взглянул на него с большим состраданием, чем тот заслуживал.

– Неутомима.

– Многое нужно сделать, – ответил Кель ровно.

– Она несчастна, капитан. Поднимается до зари, работает весь день без перерыва и ложится за полночь. Каждый день спрашивает, как у вас дела, и я отвечаю то же самое. Что вы неутомимы. И несчастны.

– Вот это можно было и не говорить, – буркнул Кель.

– Ладно, – беспечно согласился Джерик. – Буду врать.

– Я не хочу, чтобы она страдала. Джерик кивнул и немедленно сменил тему:

– Готовится большой праздник, капитан. Вы придете? Поговаривают, что вас посвятят в рыцари.

– Герой королевства, – вздохнул Кель, повторяя обещанный ему титул.

– Да. Людям нужно отпраздновать. А вам нужно позволить им выразить благодарность.

– Арен сказал то же самое, – кивнул Кель. – Я обещал, что буду.

– Он хороший король, – мягко заметил Джерик.

– Вот почему ты всегда говоришь то, что я меньше всего хочу слышать? – проворчал Кель, хотя его голосу и недоставало яда.

– Потому что я единственный, у кого хватает смелости, – пожал плечами Джерик. – Вам это на пользу, капитан.

– О да. Твоя прямота оказывает на меня целительное воздействие.

Джерик фыркнул.

– Король немного похож на вас, знаете?

– Заткнись, лейтенант, – буркнул Кель, прекрасно понимая, что Джерик никогда, ни за что не заткнется.

– Все дело в глазах, – задумчиво продолжил тот. – Хотя у него они ярче. И теплее. И мудрее. А может, это из-за рта. Он чаще улыбается.

Хитрая ухмылка Джерика слегка поблекла, когда Кель рванулся вперед и попытался выбить почву у него из-под ног. Лейтенант увернулся и отскочил в сторону. Кель не стал его преследовать и снова склонился над оленем, слишком подавленный для игры в догонялки. Как бы там ни было, присутствие Джерика приносило ему больше утешения, чем он был готов признать.

– Какая красивая. Первая лань в Каарне. Звери понемногу возвращаются. Лес оживает. Это… умиротворяет, – пробормотал Джерик, прислушиваясь к щебету птиц и болтовне белок над головой.

Кель кивнул, хотя на душе у него было неспокойно. Какова вероятность, что Ариэль Фири покоится на дне моря? Или вовсе не покидала Корварских гор? Даже теперь она контролировала его эмоции, время, энергию, не прикладывая к этому никаких усилий.

– Не потрошите здесь тушу, – предложил Джерик, указывая на лань. – Йетте наверняка понадобится кровь. Добавит ее в свое варево и превратит обычный суп в нектар богов.

– Тогда помоги мне ее дотащить, – ответил Кель.

Они взвалили оленя на плечи и зашагали к замку в уютном молчании, поровну разделив вес и тепло животного.

– Если леди Фири следовала за вами с Яндарианской равнины до гор в Корвине, сейчас она наверняка здесь, – сказал Джерик, когда они уже подходили к западным воротам.

Новый дозорный заметил их приближение и после приветствия попросил назваться, как его и обучили.

– Ты точно не Одаренный, лейтенант? – пробормотал Кель, пока перед ними медленно поднималась решетка. – Ты с пугающей частотой читаешь мои мысли.

– Нет, капитан, – откликнулся тот со вздохом. – Я не Одаренный, я просто ваш друг.

Из кухни Келя вызвали на королевский совет, чтобы отчитаться о «ходе формирования армии и подготовки гвардии». Советники Арена чрезвычайно напоминали тех, что ели хлеб Тираса, – самодовольные, любопытные и всегда готовые высказать парочку дельных предложений, которые придавали им важность в собственных глазах, но никак не могли быть претворены в жизнь.

Тем не менее все они относились к Келю с благоговением – за исключением короля, который обращался с ним уважительно, но без особого трепета. Для капитана это было в новинку. Он ответил на вопросы Арена, высказал несколько просьб касательно укрепления замка и убрался так быстро, как мог.

Кель миновал галерею с портретами каарнской знати, стараясь не встречаться взглядом с женщиной по имени Кора или изображением молодой королевы. Затем спустился по парадной лестнице и уже собирался выйти из вестибюля, когда услышал приглушенный голос. Он доносился из-за приоткрытых дверей тронного зала, который находился по левую руку от входа.

Секунду помедлив, Кель двинулся на звук. Тот накатывал на него мягкими волнами, омывая незримой лаской. Саша вновь рассказывала историю, и Кель неожиданно понял, что эта история про него.

– А потом капитан вонзил копье прямо в брюхо архитеутиса, – говорила Саша, драматически подчеркивая каждое слово.

– Гигантский кальмар! – воскликнул детский голосок.

– Да, гигантский кальмар. Получив смертельную рану, он отступил и снова погрузился на дно моря, где обычно и живут архитеутисы.

– Почему он такой большой? – полюбопытствовал ребенок.

– Потому что одинок, – внезапно ответила Саша.

– Значит, капитан тоже одинок?

– Нет. – Саша быстро справилась с дрогнувшим голосом. – Архитеутисов мало, ему очень грустно во тьме, и потому он вырастает таким большим – чтобы составить компанию себе самому. Щупальца для него – словно друзья. Но иногда ему становится так тоскливо, что он пытается утянуть вниз проплывающие мимо корабли. Однако кораблям не место на дне, и людям тоже. Поэтому архитеутис вечно обречен быть один.

– Почему тогда Целитель такой большой? – продолжал допытываться малыш. Похоже, объяснение его только запутало.

– Потому что он воин, – быстро нашлась с ответом Саша.

– Не Целитель? – вмешался кто-то.

– Думаю, он и то и другое.

– Он тоже одинок? Мой папа говорит, он не очень-то дружелюбный, – протянул третий ребенок, и Кель поморщился.

– А откуда нам знать, что история про одинокого кальмара – правда? – вдруг спросил первый малыш. – Может, ему просто нравится топить корабли и есть людей?

Дети загалдели, Саша принялась их успокаивать, и вскоре гул голосов сменился тихим поскрипыванием перьев по бумаге. Кель отвернулся. Чары были разрушены, и ему все еще нужно было вымыть руки.

– Смотрю, ты нашел нашу школу, – заметил Падриг, вспугнув его. – Мы решили вести уроки в тронном зале, пока не найдется более подходящее помещение.

– А что, других учителей нет? – спросил Кель. Джерик говорил, что Саша работает без передышки, но она не могла заниматься всем.

– Мало. Сирша понемногу помогает каждый день. Среди нас она самая образованная.

– Рабыня из Квандуна, – прошептал Кель.

– Да, – кивнул Падриг, и в его глазах промелькнула боль. – Дети пострадали от превращения больше всего. В древесном облике они продолжали расти – как взрослели бы, оставаясь людьми.

Разум их спал, в то время как физические силы бодрствовали. Когда Бедвин спрятался, ему было всего четыре. Сейчас ему восемь, а он даже не умеет читать. Мойре было одиннадцать – совершенное дитя. Проснувшись, она обнаружила у себя тело девушки и эмоции, с которыми пока не умеет справляться. Она слишком взрослая, чтобы заниматься с малышами, но недостаточно зрелая, чтобы работать с остальными. И таких, как Бедвин и Мойра, множество. Их жизни внезапно прервались, и теперь они не могут найти свое место в мире.

И не они одни.

– Мы ищем нового постоянного директора, – добавил Падриг. – Прошлый не вернулся из леса.

– Не переплелся в человека?

– Да, – вздохнул Падриг.

– Я помню. Его сердце едва билось.

Кель не услышал под корой ни стона, ни сердцебиения и уже почти двинулся дальше, решив, что это обычное дерево. Но жена директора молила его вслушаться настойчивее. Она была уверена, что этот вяз – ее муж. Но его уже не получилось бы спасти… или исцелить.

– Он повторит судьбу Прадерева, – сказал Падриг.

– Что это значит, Ткач?

– Он умрет. Но, как и звезды на небе, продолжит свое существование в облике дерева. Просто уже никогда не переплетется обратно. – Падриг тяжело вздохнул. – Мой брат Гидеон, отец Арена, умер во сне. Он не ожидал этого и не успел занять место в роще рядом со своим отцом, Прадеревом. Бриона, мать Арена, там. Но не Гидеон. Это очень печалит нашего короля. Я после смерти тоже не стану деревом Каарна. Просто рассыплюсь в прах. – И Падриг пожал плечами. – Но, возможно, Творец Слов в своей милости обратит меня в звездную пыль.

Вдруг двери распахнулись, и из них хлынула толпа детей. Они мчались так, будто их кусал за пятки архитеутис, и Падриг вскинул руки, притворяясь, что его вот-вот снесет порывом ветра.

– Потише, дети! Вы во дворце!

– Здравствуйте, мастер Падригус! – воскликнули они хором, проталкиваясь мимо него к дворцовой кухне. Три мальчика разного роста и возраста замедлили шаги возле Келя и в смущении принялись тянуть себя за вихры.

– 3-здравствуйте, Целитель, – заикаясь произнес один. Второй вообще не нашел слов, глядя на него широко распахнутыми глазами, а третий напомнил Келю Джерика. И, когда открыл рот, это впечатление только усилилось.

– А вы правда и Целитель, и воин, как сказала королева Сирша? И ужасно одинокий, прямо как архитеутис? Я не думаю, что он на самом деле одинокий. Он злой. Злой и гадкий и обожает крушить щупальцами корабли и кости.

Кель уставился на мальчика, не зная, на какой вопрос отвечать сначала – и отвечать ли на них вообще. Он собирался согласиться, что архитеутис далеко не так несчастен, каким его пыталась представить Саша.

– Бегите, мальчики, – вмешалась она, показываясь в дверях тронного зала. – Мы как-нибудь позовем капитана к нам на урок, и он расскажет о своих приключениях.

Кель старался смотреть в пол, зная, что облик Саши причинит ему боль, но это было все равно что задерживать дыхание – мучительно и заведомо бесполезно. Наконец он набрал в легкие воздуха и поднял взгляд. Сашины скулы заливал яркий румянец, и Падриг вздохнул и с низким поклоном ретировался.

– Где твоя стража? – тихо спросил Кель королеву.

– Я здесь, капитан, – откликнулся Айзек из-за Сашиной спины.

Она шагнула в сторону, освобождая ему проход.

– Два человека дежурят за воротами, двое – у каждого входа. Один здесь, – Айзек указал на конец длинного коридора, который начинался в вестибюле и убегал вглубь замка, – и еще один там.

Гвардеец по имени Чет выступил из-под широкой лестницы и поприветствовал капитана поклоном. Кель даже не заметил его присутствия и теперь довольно усмехнулся.

– Дети еще вернутся? – спросил он Сашу.

– Только завтра. Им обещали сладости на кухне, но на сегодня уроки закончены.

– Столько всего сделано за месяц, – заметил Кель.

– Да, – кивнула она. – Но предстоит сделать еще больше.

Они встретились глазами – и на мгновение растеряли все слова. Неловкий разговор прервался так же естественно, как легко им было смотреть друг на друга, впитывая каждую черту.

– У тебя седина, капитан. На висках, – сказала Саша, и ее лицо озарила солнечная улыбка. Она протянула руку к белоснежной пряди, но тут же отдернула ее, словно вспомнив на полпути, что больше не может его касаться.

Кель подергал себя за волосы, как маленький любопытный школяр – минутой ранее.

– Это тебя веселит?

– Да, – ответила она шепотом, как если бы эмоции мешали ей говорить.

– Почему? – недоверчиво спросил Кель.

– Потому что таким я тебя не видела, – ответила Саша.

Она не видела его таким. Келю вспомнились ее страхи в бухте Бриссон, ее ужас, что он погибнет в Дендаре, так и оставшись темноволосым в ее снах.

– Мне она доставила меньше радости, – признался Кель.

– Тщеславие – признак слабости, – поддразнила его Саша, сглатывая слезы благодарности. Кель отвел глаза, не в силах вынести ее слез радости и облегчения – так, чтобы не нарушить данного королю слова.

Он уже собирался уходить, когда она быстро преградила ему путь.

– Мне нужно тебе кое-что показать, капитан. Айзек может… пойти с нами. – Последняя фраза прозвучала отчасти вопросительно, но Кель лишь кивнул и убедился, что Айзек ее тоже услышал.

– Как пожелаете, ваше величество, – ответил он, склонив голову.

Саша без дальнейших объяснений устремилась к кухне – туда, где исчезли дети, – но, не доходя до нее, свернула в широкую галерею. В конце ее обнаружились закрытая дверь и ряд ступеней, которые уводили вниз, в темноту.

– Айзек, свет, – скомандовал Кель и снял со стены канделябр. Тот немедленно рассадил по фитилям трепещущие огоньки. Саша начала спускаться, осторожно держась за стену, и Кель поспешил перехватить ее руку Ему не нравилась таящаяся впереди неизвестность, и он пропустил Айзека первым, чтобы он осветил мрак сияющими ладонями.

Стоило Келю коснуться Саши, и он уже не смог ее отпустить. Секунду они стояли на лестнице молча. Дыхание Келя тихонько приподнимало завитки рыжих волос. Наконец они отстранились и начали спускаться за Айзеком.

– Вниз ведут двадцать восемь ступеней, – негромко сказала Саша. – Я нашла это место еще в детстве и подумала, будто здесь логово ведьм. Потом я надолго о нем забыла… пока король Арен не напомнил мне вчера. Это было… тайное укрытие… принцессы Коры.

Кель отметил, с какой осторожностью Саша произнесла это имя – словно не хотела объяснять его значимость Айзеку. Он невольно напрягся, и Саша уловила его реакцию.

– Айзек, здесь везде масляные лампы, – пояснила она, когда они оказались внизу. Огнетворец запалил их одну за другой, и по стенам подземной комнаты заплясали уютные тени. Полки были уставлены бутылками и фиалами; давно высохшая чернильница и две книги в кожаных переплетах, испещренные рисунками и подробными описаниями, лежали на столе так, словно их совсем недавно читали.

– Кора владела даром исцеления, но хотела быть еще и лекарем. Здесь есть рецепты всех мазей и снадобий, которые она готовила из каарнских трав, и рабочие журналы, – Саша указала на дальнюю стену, – с описаниями заболеваний и ходом лечения. Арен говорил, что Кора не считала лекарский труд привилегией Одаренных. Она хотела поделиться своим талантом со всеми.

Кель коснулся бутылочек, отметив аккуратность, с которой они были подписаны: снадобье от жара, от змеиных укусов, от кашля, от боли в животе.

– Должно быть, эти лекарства старше меня, – прошептал он и немедленно пожалел о выборе слов. – Сейчас они способны скорее отравить, чем исцелить.

– Можно приготовить новые, – предложила королева.

– Саша, – вздохнул он и тут же поморщился. Он обещал себе не звать ее по имени, обещал держаться в стороне, отстраненно и вежливо. – Ваше величество, я воин, по прихоти Творца наделенный даром исцеления. Не ученый, не алхимик. Я едва умею читать и сойду с ума, если мне придется провести в этой комнате дольше часа. Хотя вам это известно и так, – закончил он и снова мысленно выругался. Не стоило напоминать, как близки они были когда-то.

Саша ответила своей обычной улыбкой – нежной и печальной.

– Да. Это мне известно. Я хочу узнать больше о дарах своего народа. Не понимая, на что мы способны, что можем предложить друг другу, мы лишь впустую растрачиваем время и таланты. Не все из каарнцев – Древесные Ткачи. И не все – Растители. Пора выяснить, какие способности среди нас скрыты. Думаю, книги Коры окажутся в этом полезны. Я лишь собиралась заручиться твоим разрешением и одобрением, если мы найдем человека, который сможет продолжить с ними работу. Возможно… ты захочешь взять их себе и проглядеть первым, прежде чем мы передадим их кому-нибудь для изучения?

Кель покосился на Айзека, который подпирал стену с выражением совершенной невинности на лице. Но Келя было не так просто одурачить. Он не сомневался, что к этому моменту все гвардейцы прослышали о принцессе Коре и успели в подробностях обсудить возможную связь капитана с каарнским престолом. Пожалуй, это была его вина – не стоило так орать в картинной галерее. В любом случае, в любви к сплетням его солдаты могли дать фору деревенским кумушкам. Они проводили почти все время вместе, заботились друг о друге и были страшно любопытны в отношении командира. Чем больше он пытался от них утаить, тем пристальнее они вглядывались.

– Откуда мне начать? – Кель коснулся страниц раскрытой книги.

Саша подошла к полке с журналами, сняла один и провела рукой по обложке, смахивая более чем тридцатилетнюю пыль.

– Главное достоинство книг в том, что начать можно откуда угодно. Да, страницы идут по порядку, но ни одна живая душа не узнает, читаешь ты первую или последнюю.

Кель забрал у нее том, тяжелый от знаний и таящихся внутри возможностей. Если он действительно принадлежал его матери, Кель хотел бы прочесть его в одиночестве. И весьма внимательно. Его взгляд метнулся к Айзеку.

– Предлагаю начать немедленно, – резко сказал он.

Саша расплылась в улыбке, и Кель понял, что она истолковала его слова превратно. Он покачал головой.

– Фиалы и зелья могут подождать. Книги тоже. Я хочу знать, какие дары существуют в Каарне.

Ему срочно нужно было найти еще одного Целителя.

Смотр талантов начали в тронном зале, но вскоре признали глупость этой затеи и перенесли его на опушку леса. Некоторые дары были буквально разрушительны. По Дендару разнеслась весть, что король Арен и королева Сирша ищут редкие дары, и поляну заполонили отважные и любопытные. Сперва люди не спешили выходить, опасаясь насмешек или презрения, но после мягких увещеваний короля и чистосердечной просьбы королевы стали показываться смелее.

Кель наблюдал со стороны, не спуская руки с клинка и глаз – с толпы. Разбираться с Одаренными он предоставил монаршей чете. Сам он старался держаться достаточно близко, чтобы наблюдать за подходящими людьми, но достаточно далеко, чтобы им не мешать. Арен был в восторге от демонстраций, смеялся и аплодировал любому дару, как бы мал тот порой ни был.

Некоторые дары оказывались совсем крошечными.

Женщина, приехавшая в Каарн из отдаленной дендарской деревушки, умела становиться не крупнее гусеницы. Муж с гордостью поднял ее на ладони и показал всем желающим, после чего опустил на землю, чтобы она вернула себе прежний размер.

У служанки по имени Тесса, которая сопровождала караван всю дорогу из Джеру, тоже нашелся скрытый дар. Саша в изумлении спросила, почему она молчала раньше, и Тесса начала переминаться с ноги на ногу.

– Это глупый дар, ваше величество, – ответила она, кусая ногти, а потом заметила, что делает, и спрятала руки в глубокие карманы передника.

– Мы рады любым, – заверила ее Саша.

– Я могу призывать воду.

– С небес? – удивился король. Такой дар звучал весьма многообещающе.

– Иногда. Я раньше особенно не пробовала. Нужды не было. Мне легче призывать воду из-под земли.

– Можешь показать? – попросил Арен.

Тесса сняла туфли и шерстяные носки и закатала юбку до колен. Толпа с интересом следила, как почва под ее босыми ногами стремительно увлажняется, пока вокруг щиколоток девушки не зачавкала небольшая лужа.

– Мама однажды шлепнула меня в детстве. Она решила… решила, что я обмочилась. На самом деле мне достаточно подумать о воде, и она появляется. Со временем я научилась… лучше это контролировать. – И маленькая служанка залилась краской. – Я знаю, где лучше копать колодцы, где самая свежая вода и какая скважина быстро иссякнет. Может, вам такое пригодится?

– В земле, где я когда-то жила, такой дар был бы дороже золота, – тихо сказала Саша и на мгновение переглянулась с Келем, прежде чем снова отвести глаза.

Следом на поляну ступил Гаспар – мужчина, который приехал в Каарн в поисках работы и получил место в королевской гвардии. Он был немногословен и на редкость исполнителен.

– Я не могу меняться, но мои глаза могут, – сказал он просто. Затем его глаза без предупреждения удлинились, радужки стали желтыми, а зрачки вытянулись по вертикали и заострились, словно у кошки. – Так я могу видеть в темноте. Это делает меня хорошим охотником и дозорным.

При последних словах он выжидающе посмотрел на Келя, будто надеялся, что тот в особенности оценит его талант.

– Скажи лейтенанту Джерику. Отдадим тебе ночные вахты, – распорядился Кель.

Гаспар кивнул, более чем довольный, и смотр продолжился.

Несколько человек, воодушевленные его примером, робко продемонстрировали когти, хвосты, шипы и жабры. Превращения были мелкими и частичными, и ни один из вышедших дендарцев не мог преображаться полностью. Королева всем ободряюще кивала.

– Я видела таких Перевертышей в Квандуне. Уверена, мы найдем применение вашим талантам и в Каарне.

– Я могу превращаться, – откликнулся один мужчина из толпы. – Но не на суше.

– Целиком? – уточнил король.

– Да, ваше величество. В воде я могу принять облик любой морской твари.

Кель возвысил голос, чтобы перекрыть ропот взволнованной толпы:

– Сколько тебе нужно воды?

Мужчина пожал плечами:

– Смотря в кого нужно превратиться.

Кель перевел взгляд на Тессу:

– Сможешь устроить нам бассейн для Морского Перевертыша?

Та охотно вышла вперед, снова приподняла подол юбки, и вскоре на поляне образовался небольшой прудик.

Мужчина попросил дам отвести глаза. Никто не послушался. Он равнодушно пожал плечами и начал раздеваться. Толпа в изумлении ахнула: очень немногие Ткачи знали, что одежда не превращается вместе с Перевертышами.

– Видели рыбу в тунике? – усмехнулся мужчина. – Когда я перекидываюсь, одежда сваливается, а мне бы не хотелось ее мочить.

Некоторые из каарнцев отвернулись, но большинство продолжили жадно глазеть, как мужчина с громким хлопком обернулся оранжевой рыбкой – величиной с ладонь Келя, не больше. Он сделал несколько кругов по пруду, а затем выпрыгнул на берег и вернул себе человеческий облик.

Пока все охали и ахали, он спокойно оделся и стер приставшую к щеке грязь.

Мальчик двенадцати весен по имени Дев, с зелеными глазами и волосами почти такими же рыжими, как у Саши, вызвал порыв ветра. Тот с силой взметнул волосы королевы и взъерошил тщательно уложенную бороду короля.

– Это дар, ваше величество? – с сомнением спросила его мать. – Он Ткач, как и все мы, но переплетается с такой скоростью, что с деревьев вокруг листья летят.

– Это без сомнения дар, – заверил ее Арен, и мальчишка запустил по поляне радостный ветерок.

Вышедшая за ним женщина объявила, что ее муж, Бум, владеет разновидностью Сказительства.

– Мне приходится говорить за него, потому что от его голоса у всех начинают кровоточить уши, – объяснила она. – Потому мы и зовем его Бумом. Даже когда он шепчет, оглохнуть можно. Так что обычно он изъясняется знаками или пишет на табличках.

У мужчины оказалась грудная клетка как у льва, но уши как у крота – видимо, чтобы ему не навредил собственный голос. Он отошел за деревья на добрые тридцать метров, но даже тогда, стоило ему открыть рот и сказать «здравствуйте», со всех окрестных веток вспорхнули птицы, а люди зажали уши от боли.

Король попросил Бума отойти на окраину деревни и попробовать еще раз оттуда. На таком расстоянии его слова оставались совершенно четкими и понятными, но больше не причиняли слушателям неудобств. Арен немедленно назначил его королевским глашатаем и поручил зачитывать указы всей долине. Не успел Бум оглянуться, как получил место при дворе.

Дары были странными, разнообразными и более многочисленными, чем ожидал Кель. Увы, среди них так и не оказалось ни одного Целителя. Отрицать дар Целителя легче всего. Сейчас им крайне пригодилась бы Гвен из Джеру – старая Провидица, которая распознавала в людях их способности. Но найти хорошего прорицателя было еще труднее, чем второго Целителя.

Наконец солнце опустилось за край леса, толпа рассеялась, и смотр талантов подошел к концу. Ночная стража заступила на пост, король с королевой удалились в замок, и мост через ров подняли. Кель вернулся в свою комнату в гарнизоне и открыл книгу, которая принадлежала другому Целителю Каарна. Медленно, с величайшим старанием он начал вчитываться в оставленные ею строки, надеясь отыскать между ними вопросы на ответы, которыми никогда прежде не задавался.

Кем ты была?

Кто я?

Как тебе хватило мужества уйти?

Столы ломились от яств, какие только может вырастить человек и вообразить себе ребенок. Мяса по-прежнему было мало – несколько индеек, два гуся и одна курица, привезенная из бухты Дендар, – но с тех пор, как Кель подстрелил лань, каарнцы поймали еще двух оленей, а недостаток мяса сполна возмещался обилием других лакомств. Свежевыращенное зерно собрали, смололи в муку и наготовили всевозможного хлеба. Здесь был хлеб, начиненный ягодами, запеченный вокруг яблок, усеянный изюмом и посыпанный травами, которые распространяли в воздухе яркий пряный аромат.

Струнные инструменты и барабаны, сделанные из упавших ветвей и стволов, издавали негромкую, странно теплую музыку. В Каарне не срубали деревья. Они умирали естественной смертью, а люди потом забирали то, что от них осталось. Каарнцы верили, что растения охотнее поделятся ветвями и листьями, орехами и иглами в обмен на долгую жизнь. Ткачи зажаривали желуди, собирали кедровые орехи и выкачивали сок, но не больше, чем дерево само было готово отдать. Похоже, деревья расставались со своими богатствами без особого сожаления, и Кель задумался, каково им было те долгих четыре года, когда за ними никто не ухаживал. Лес внезапно представился ему дойной коровой, печально мычащей в надежде на облегчение. С тех пор как Ткачи вернулись домой, а деревня ожила, мшистый ковер был усеян почти так же густо, как и поля.

Пиршество выплеснулось за двери замка и охватило внутренний двор – так много гостей пожаловало на праздник. Стража на стенах сменялась чаще обычного, чтобы люди Келя и новобранцы из местных тоже смогли принять участие в веселье. Гвардию королевы тщательно проинструктировали на случай странных происшествий, и Кель несколько часов танцевал, пил и ел, не сводя глаз с Саши и поминутно проверяя спрятанный в рукаве клинок. У бедра покачивались неизменные ножны с мечом.

Саша была одета в платье цветов Джеру – темно-зеленое с золотой оторочкой, оно удивительно ей шло. Широкие рукава спускались почти до земли, узкий корсет с декольте слегка обнажал веснушчатую грудь и стройную длинную шею. Волосы королевы были заплетены в десяток тонких косичек, а те, в свою очередь, перевиты в косы и уложены вокруг головы. На них, словно продолжая это огненное роскошество, покоилась золотая корона.

Перед самым закатом король дал сигнал трубачам и барабанщикам, и над крепостью раскатилось гулкое эхо. Знать и гвардейцы собрались во внутреннем дворе, а простые зеваки переместились ярусом ниже. Следуя церемониалу, Кель опустил голову и преклонил колено, пока Арен объявлял его рыцарем и поочередно касался посохом плеч. Все это время он упорно смотрел на сапоги короля. Горожане тут же принялись потирать ладони, подражая шепоту листьев в лесу, и выкрикивать имя Келя, благородного сына Каарна.

Кель в точности не знал традиций, но предпочел оставаться на коленях, решив, что ему скажут, когда вставать. И действительно, в следующий миг Арен повернулся к королеве и протянул ей руку, приглашая занять место рядом. Саша присела перед Келем в глубоком реверансе и торжественно опустила ладонь на его склоненную голову, но Кель и тогда не поднял взгляда. Он боялся, что глаза его выдадут, опозорят королеву и оскорбят короля, который ничем не заслужил такой обиды.

Когда Саша заговорила, ее голос был совершенно ровен, но Кель чувствовал, как дрожит узкая рука у него в волосах. Он понимал, что слетающие с ее губ слова – не более чем часть ритуала, но они тяжело отпечатывались у него на сердце, приговаривая любовь и отменяя прежние клятвы.

– Ты принадлежишь нам, как мы принадлежим тебе. Наши корни укрепляют тебя, наши листья укрывают тебя. С этого дня на древе Каарна появится новая ветвь, носящая твое имя.

– Встань, Целитель, – громко сказал Арен.

Саша уронила руку, и люди опять начали потирать ладони, приветствуя нового рыцаря Каарна.

– Да начнется пир! – взревел король, и народ отозвался радостными криками.

Кель встал, по-прежнему стараясь не встречаться взглядом с монаршей четой, и на секунду уловил промельк, от которого у него заледенела кровь в жилах. Возможно, дело было в изгибе шеи, тяжелых черных косах или повороте головы. Видение мгновенно пропало, и Кель задумался, уж не шутит ли с ним разум. Он пристальнее вгляделся в пирующих, в темные силуэты, порожденные закатным солнцем и только что зажженными факелами. В Каарне преобладали серые, зеленые и темно-коричневые оттенки, которые повторяли цвета земли и того, что на ней росло. Кель тихо выскользнул из кольца танцоров и двинулся по периметру двора, всматриваясь и вслушиваясь. Орехи свечного дерева могли гореть часами; везде, куда бы ни упал его взгляд, высились их пирамидки на каменных пьедесталах. Они излучали теплый янтарный свет, но свет создавал тени, а те искажали правду и населяли мир иллюзиями.

Когда его нагнал Айзек – с расширенными глазами и пылающими щеками, – Кель уже знал, что ему не почудилось.

– Капитан, я ее видел! Женщину с Яндарианской равнины. Она здесь, – выдохнул гвардеец.

– Расскажи.

– На этот раз она была не змеей… вообще не животным. Смешалась с толпой, пила и танцевала. На ней было шелковое платье, а волосы… – Айзек безуспешно попытался изобразить прическу руками. – Словом, они не выглядели дикими или спутанными. Они были уложены в корону. Она и правда красива. – Юноша с трудом сглотнул. – Я охранял королеву и не решился оставить пост, чтобы за ней проследить. Но она посмотрела прямо на меня. И улыбнулась.

Кель мысленно проклял толчею и неумение своих людей эффективно взаимодействовать.

– Ты поступил верно. Никогда не покидай королеву ради преследования врага.

Айзек кивнул, но он еще не закончил.

– Сейчас ее охраняет Джерик. У каждого выхода из тронного зала стоит по стражнику, остальные на стенах. Король просит вас прийти, капитан. Вы сегодня почетный гость.

– Скажи, что я скоро буду. И передай всем, что Перевертыш здесь.

– Она же не слишком опасна в человеческом облике, правда, капитан? – спросил Айзек, хотя в его голосе не слышалось особой уверенности.

– Будем надеяться. Но ее наглость меня тревожит.

– Откуда она появилась? Где взяла одежду… и украшения?

– Есть у меня одна догадка, – мрачно ответил Кель. – Ступай, Айзек. Нельзя терять времени.

Кель взбежал по лестнице с большей поспешностью, чем позволяли приличия. Ему не хотелось привлекать внимания, но на чинный шаг он сейчас был не способен. Промчавшись по длинному коридору, он свернул в крыло царственной четы: покои короля располагались слева, королевы – справа. Кель больше не спал под Сангиной дверью, но знал каждый сантиметр ее комнаты, каждый предмет в ней, все привычки и маленькие ритуалы королевы. Саша была чистоплотной, любила простоту и не особенно пеклась о внешности. Но по тому, как выглядела сейчас ее опочивальня, о хозяйке можно было подумать совсем другое.

Перевертыш проникла в замок по воздуху. Верхнее окошко было разбито, у раскрытой шкатулки с драгоценностями валялось короткое смоляное перо. Кель легко мог вообразить, как Ариэль Фири влетела в комнату в облике вороны и некоторое время разглядывала блестящие вещицы, прежде чем превратиться в человека.

Большую железную ванну не опорожнили после купания, и на светлом мраморе рядом с ней виднелись отпечатки грязных ног. Леди Фири вымылась в воде, оставшейся после королевы, и из вредности перевернула все баночки с солями и маслами. Из-за этого в комнате царил такой густой дух, что Кель закашлялся и едва не бросился вон.

Сангины платья были сорваны с крючков и разбросаны по полу. От некоторых остались лишь обрывки, словно леди Фири превратилась в какого-то зверя и растерзала их ради забавы. Саша была выше и стройнее, и ее платья наверняка сидели на Ариэль Фири не очень хорошо, но та все же нашла подходящее, втиснулась в него, заплела волосы и украсила себя ворованными драгоценностями. После чего прокралась во двор и присоединилась к торжеству каарнцев, которые долгие недели привечали гостей со всех уголков королевства. Никто ее не остановил. Никто не поднял тревогу, пока она беспрепятственно не выскользнула из замка.

Для самых почетных гостей в пиршественном зале накрыли длинный прямоугольный стол. Советники и их жены, Падриг, Лортимер, а также несколько особо уважаемых горожан получили личные приглашения от короля и королевы. Кель, как герой вечера, сидел рядом с Ареном – ел, не чувствуя вкуса еды, и цедил из кубка, который никак не мог осушить.

Ночь обещала быть долгой. Встревоженные гвардейцы бродили вдоль стен, вытягивая шеи и приглядываясь к любой игре света и тени. Вино текло рекой, каарнцы становились все веселее, и король начал потчевать гостей историями давно минувших лет, хотя Саша, явно превосходившая его в мастерстве рассказчика, сидела с деревянной спиной и сомкнутыми губами.

Когда она внезапно встала, глядя в пустоту и крепко сжимая край стола, король едва не поперхнулся. Все глаза обратились к королеве.

– Сирша? – окликнул ее Арен и протянул руку, чтобы успокоить.

Но Саша смотрела сквозь него, даже не пытаясь объяснить свое поведение или поправить съехавшую набок корону. Кель медленно поднялся ей навстречу.

– Они услышали стук наших сердец, – пробормотала она. – Шум крови в венах.

– Кто, ваше величество? – спросил Падриг, сидевший по левую руку от королевы.

– Костей не было, – продолжила она пустым голосом.

– Не здесь, Сирша, – вполголоса сказал король, заметив, что они уже начали привлекать внимание. – Мы можем обсудить все наедине.

– Костей вольгар не было. Не в Каарне, – прошептала Саша. Сейчас она видела только картины, которые разворачивались у нее в сознании.

Сидевшие рядом гости услышали ее слова, и по столу, словно огонь от пожара, пробежал тревожный шепот.

– Королева видит вольгар!

– Королева видит будущее и говорит, что вольгары вернутся!

– Надо снова спрятаться!

– Надо бежать из Каарна!

Паника нарастала, люди начали переговариваться, пытаясь найти утешение друг у друга.

– Королева устала, – прогремел король, поднимаясь со своего места. Только тогда в зале воцарилась относительная тишина. – Мы все устали, опечалены и до сих пор боимся. Слова королевы – не видения будущего, а воспоминания об ужасном прошлом. Сядьте. Поешьте. Повеселитесь. В кои-то веки у нас есть повод для праздника. Обещаю, сегодня ночью Каарну ничего не грозит.

Люди с готовностью закивали, некоторые даже рассмеялись над собственным страхом. Но слова Арена убедили не всех. Кель не вернулся на свое место, а отошел к стене и встал точно за креслом королевы. Она больше ничего не сказала – лишь опустила глаза, окончательно затерявшись в мыслях, – и шепот постепенно стих. Увы, атмосфера в зале изменилась бесповоротно, и вскоре гости заспешили по домам, отговариваясь поздним часом, головной болью и усталостью.

Король тоже утратил доброе расположение духа и теперь неподвижно сидел рядом с оцепеневшей королевой. Пока гости расходились, он провожал их взмахом ладони и кивком головы. Наконец в зале остались только он, Саша, Падриг, Кель и гвардейцы, бдительно замершие у выходов.

– Что вы видели, ваше величество? – тихо спросил Кель.

Арен снял корону и с гулким стуком опустил ее на стол перед собой. Саша вздрогнула, но все же ответила.

– Крылья. Когти. Восточные холмы. Бьющиеся сердца, – перечислила она ровным, даже отстраненным голосом, хотя в черных глазах плескался ужас.

– Что это может значить? – продолжил Кель.

– Вольгары вернутся в Каарн. Мы – еда. Они учуяли нашу кровь.

– Этим видениям должно быть другое объяснение! – возмутился Падриг. – Нельзя так сразу предполагать худшее!

– Падриг, не глупи, – устало возразил король. – Есть разница между оптимизмом и слепотой.

– Я больше не уеду из Каарна, – замотал головой старик. – Ни за что!

– И мы не сможем спрятаться, – добавил король. – Если я переплетусь еще раз, то уже не верну человеческий облик.

– Прядение и не должно быть постоянным, – ответила Саша. – Одно дело – выращивать фрукты или превращать солому в золото и воздух в огонь. Такие изменения недолговечны. Но когда человек становится чем-то, чем не является – животным или деревом, – и остается в этой форме надолго, она поглощает самую его суть, крадет дух и личность. Мы должны пользоваться своими дарами… но не прятаться в них.

– Значит, будем использовать то, что есть, – подытожил Кель.

– Но мы не можем отбиваться от вольгар корнями и ветками! – взвыл Падриг.

– Почему же? Вам достаточно шевельнуть рукой, чтобы вырастить дерево. Прикажите разрастись колючим лозам. Сделаем сети, силки, ловушки.

Арен горестно покачал головой, словно не в силах поверить, что кошмар возвращается.

– Мы дадим отпор, – сказала Саша. Челюсти ее были крепко сжаты, на щеках пылал румянец. Однажды она уже хотела биться, но вместо этого ее отослали за море.

Падриг застонал, однако не стал спорить.

– Когда их ждать? – спросил Кель.

– Когда на холмах задрожат листья.

Арен и Падриг дружно ахнули. У Келя оборвалось сердце.

Лето было на исходе. Листья в лесах еще радовали взгляд изумрудной зеленью, но свет уже истончался, воздух начинал пахнуть по-другому, и дни становились все короче.

Похоже, крепость вернулась к жизни, только чтобы встретить отложенную смерть.

На следующее утро Бум поднялся на самую высокую башню, запрокинул голову к небу, чтобы не оглушить людей внизу, и призвал всех крестьян в замок. Каарнцы потянулись к воротам, зевая и потирая глаза. Они еще не отошли от вчерашних возлияний и не размяли закаменевшие после танцев ноги. Праздник едва успел закончиться, а король уже собирал их обратно.

Арен в нескольких сухих, горьких словах приказал всем готовиться. На лицах каарнцев поочередно отразились шок, отрицание, гнев и страх. Некоторые принялись спрашивать, как и почему, другие проклинали жестокую судьбу. Многим требовались ответы, и всем – надежда.

Но никто не захотел прятаться.

Мужчины были непреклонны. Женщины отказались наотрез. Дети задрожали от одной только мысли снова стать деревьями. Кель начал разрабатывать план обороны, хотя мог опираться лишь на туманные Сашины предсказания. Ему по мере сил помогала гвардия и Одаренные. Ткачи сосредоточились на сборе урожая и заполнении амбаров к предстоящей зиме – не прекращая молиться, чтобы эта зима для них наступила. Арен счел, что на полях его дар будет полезнее, и присоединился к своему народу, поручив Келю подготовку к войне и королеве – все остальное. Но на его лице лежала тень уныния, будто он заранее сдался, и хотя он и продолжал трудиться так же усердно, как его подданные, глаза Арена то и дело задерживались на лесной сени. Когда Кель обращался к нему за советом, тот слушал вполуха и отвечал не сразу.

– В Джеру вольгары застали нас врасплох. Но теперь мы знаем об их приближении.

– Как вы их победили? – спросил один из молоденьких новобранцев.

Кель воскресил в памяти те события.

– Королева Ларк приказала им упасть с неба.

– Как это? – удивился Морской Перевертыш.

– При помощи слов. Но ни у кого из нас нет ее дара.

– Зато у нас есть ветер, – заметила мать Дева. – Мой сын может вызвать ураганный порыв и посшибать этих тварей вниз.

– И земля, – добавил Джеда.

– И звук, – прошептал Бум, отчего из окон чуть не вылетели стекла.

– И лозы, – напомнил Джерик.

– Верно, – кивнул Кель. – Натянем их от замковых стен до башен. Крепость Каарна должна превратиться в огромный зеленый шатер. Мы затаимся под ним с копьями, вольгары не смогут обуздать жажду крови и начнут ломиться напролом. Крылья запутаются в сетях, и тут-то мы и встретим их с оружием.

Они собирались использовать любой шанс. Оставалось молиться, чтобы Перевертыш, которая по-прежнему рыскала где-то в лесах Каарна, отложила свои козни до ухода вольгар – а лучше бы сама убралась куда подальше. Даже Перевертыши не были защищены от гнева птицелюдей. Эта мысль немного успокаивала.

Кель проснулся от осторожного прикосновения к плечу. В темноте над ним маячили золотые глаза Гаспара.

– Капитан, у ворот путник. Просит впустить.

С Келя мигом слетели остатки сна. В голове возник десяток разнообразных картин, как Перевертыш умоляет дозорных приютить настрадавшуюся бедняжку.

– Он представился королем Тирасом, – с сомнением протянул Гаспар. – Но на нем нет совсем никакой одежды. Уверяет, что вы захотите его видеть. Вы хотите?

Кель свалился с кровати и принялся натягивать ботинки. Сердце колотилось от радости и неверия. Тирас? В Каарне? Помилуй их Творец. Тирас в Каарне.

Король Джеру стоял за подъемной решеткой, скрестив руки на смуглой груди и широко расставив ноги. Вся его поза выдавала непоколебимую уверенность в себе – как если бы на нем была мантия и корона. И да, он был совершенно наг.

– Поднять решетку! – заорал Кель, спускаясь со сторожевой вышки с не меньшей поспешностью, чем на нее взобрался. Тирас прошествовал на середину двора, словно это был его собственный замок, и тут же оказался в объятиях Келя. Тот мог лишь смеяться, потрясенно качать головой и сжимать брата до хруста костей. Эта нежданная встреча словно прорвала плотину, за которой копились все его эмоции последних месяцев.

– Где, черт возьми, твоя одежда?

– Там же, где перья и чешуя, братец. До Килморды я долетел, а сюда добрался вплавь. Птицам и рыбам штаны, знаешь ли, ни к чему.

Гаспар глазел на них с открытым ртом. Гарнизон понемногу начал стягиваться во двор, и гвардейцы принялись приветствовать короля радостными криками. Джерик, улыбаясь от уха до уха, бросил ему тунику и брюки.

– Добро пожаловать в Каарн, ваше величество! Честное слово, в жизни не был так рад видеть голого мужчину.

– Тогда считай, что сегодня тебе повезло, – ухмыльнулся Тирас. – А теперь может ли голый мужчина получить немного еды и эля?

– Пойдем, брат, – рассмеялся Кель, у которого все еще перехватывало дыхание, и повел Тираса к западному входу – ближайшему к кухне. Насколько он знал Йетту, в кладовой должно было найтись угощение, достойное короля.

Айзек побежал вперед зажигать лампы – любезность, которую Кель оценил особенно, учитывая, что он сразу отпустил солдат по койкам. Его по-прежнему переполняли эмоции, сердце рвалось на куски, в голове плавал туман. Если он все-таки расплачется, лучше бы это случилось не при свидетелях.

Кель нагрузил поднос Тираса всевозможными яствами и уселся напротив. Тот накинулся на угощение с жадностью человека, который преодолел половину мира – хотя так, в общем-то, и было.

– Как ты нас нашел? – выдавил Кель, пытаясь собрать разбежавшиеся мысли.

– Все дороги в Дендаре ведут в Каарн, – ответил Тирас, не прекращая жевать. – Творец Звезд очень гордился этим фактом. Ну, и орлиное зрение тоже помогло.

– Тебе не стоило покидать Ларк, – пробормотал Кель. – Если с тобой что-то случится, она мне в жизни не простит.

– Я не мог оставаться в стороне. И надеюсь вернуться в Джеру вместе с тобой.

Кель молча кивнул, не находя в себе сил для спора.

– Ты обещал вернуться, – упрекнул его Тирас. – Что случилось?

Кель задумался, откуда начать.

– Когда мы приехали, в Каарне не было ни души, – произнес он. Затем коротко описал события последних месяцев, волка в Корварских горах, потерю корабля и заброшенную гавань. Рассказал о Ткачах, забывших, как быть людьми, и о долгих днях их исцеления. Поведал о деревьях, расступившихся по его слову, и о женщине по имени Кора, которая должна была стать королевой. После чего набрался духу и поделился своими сокровенными страхами по поводу леди Фири, следовавшей за ним из самого Квандуна.

Тирас слушал, нахмурившись и поджав губы. Едва Кель закончил, он вскочил на ноги, забыв и про еду, и про третий кубок эля.

– Храни нас Творец, брат. Какая история, – прошептал он. – Какая история.

– Это правда. Каждое слово. Я столько раз думал, что больше тебя не увижу.

Они встретились глазами, и Кель прочел на лице брата отражение собственных чувств.

– Ты отощал, Кель, – постановил наконец Тирас.

– Ничего подобного, – фыркнул тот.

Король рассмеялся и помотал головой, словно силясь сбросить напряжение.

– Хорошо, не отощал. Но самую малость похудел. Выглядишь замученным.

– А вот Саше нравятся мои седые волосы, – возразил Кель, проводя рукой по затылку.

– Ей понравились бы волосы у тебя на заднице, но это еще ни о чем не говорит, – хмыкнул Тирас, и Кель смерил его гневным взглядом. Тот застонал. – Ну прости. Я не хотел оскорблять королеву Сиршу. Просто за тебя волнуюсь, вот и всё. В воздухе воняет вольгарами.

– Они идут, Тирас. Саша их видела, – добавил Кель, вспомнив, что не рассказал брату самого главного.

– Черт возьми!

– Тебе лучше уехать. Возвращайся в Джеру, к Ларк и дочери, – сказал Кель. – На ночь можешь остаться, но с рассветом улетай.

– Разве ты поступил бы так? – негромко спросил король. – Мы столько раз сражались с вольгарами вместе.

– Мне не нужно таких одолжений, брат. Я не могу заставить Сашу уехать и не могу бросить этих людей биться с вольгарами в одиночку. Король Арен – не воин. У него нет армии, нет оружия. Ни одного проклятого укрепления! Но это не твоя битва и не твое королевство. Ты не имеешь права рисковать жизнью ради него.

– Я останусь, пока ты не вернешься со мной, – твердо ответил Тирас.

Настала очередь Келя чертыхаться и вздыхать.

В итоге он устало кивнул – уступив брату, как десятки раз до того. Но в глубине души Кель знал, что лжет. Чем бы ни завершилась битва – победой или поражением, – он не вернется в Джеру.

Во время битвы за Килморду от запаха вольгар было не продохнуть. В Каарне ветер приносил его постепенно – все усиливающийся дух гниения и смерти. Тирас, благодаря звериному чутью, уловил его первым, но на следующее утро оказался далеко не единственным, кто принюхивался к бризу и тут же морщился. Кель посоветовал Арену собрать всех горожан в крепости.

– Взгляните на холмы, капитан, – пробормотал Джерик.

Но Келю даже не было нужды поворачивать голову. Он знал, что листья дрожат на ветвях, выводя предсмертную песню.

Крестьяне оставили поля и начали выращивать лозы, которым предстояло колючим шатром протянуться от замковых стен до парапетов. Затея была в том, чтобы переплести их крест-накрест наподобие шипастой сети, которая задержит и исцарапает всех, кто в нее попадется.

– Откуда нам знать, что вольгары попробуют через нее прорваться? – с тревогой спросил король Арен, пока протягивал над внутренним двором очередной зеленый побег.

– Мы будем стоять прямо под ней, – ответил Кель мрачно. – А птицелюди ничего так не хотят, как обглодать наши кости.

– Они просто не смогут удержаться, – согласился Джерик.

– Если они не смогут взлететь, удача перейдет на нашу сторону, – заверил Арена Тирас. Тот встретил джеруанского короля с удивлением и надеждой – но узнав, что за Тирасом не следует многотысячная армия, снова погрузился в уныние.

Когда сети были натянуты, люди Келя заколотили окна в замке, чтобы вольгары не смогли разбить стекла и пробраться внутрь. Дети в сопровождении нескольких женщин, а также капитан Лортимер с небольшой командой, которой хватило бы для управления кораблем, остались в тронном зале. Там же заготовили провиант и вещи, необходимые на случай быстрого отступления. При нападении вольгар двери должны были забаррикадировать. Джеда создал туннели, которые начинались в лесу и вели под землей в замковые погреба и кладовые. Если королевская гвардия и едва оперившаяся армия Каарна потерпят поражение, королева Сирша должна будет вывести всех в лес, минуя двор и ворота. В бухте Дендар по-прежнему ждал корабль. Некоторые из детей Каарна спасутся. Это было наибольшее, что мог обещать им Кель.

Всех, кто хотел сражаться, – и мужчин, и женщин – вооружили длинными пиками, копьями, палками и мечами, после чего собрали под лозами в такое же построение, каким отряд Келя оборонялся на Яндарианской равнине. Он бы предпочел отослать всех женщин и спрятать их вместе с детьми и стариками в бесчисленных комнатах замка, но те отказались с яростью львиц. Среди них была и королева Сирша.

Снизу оборону обеспечивали копья и лозы; сверху их прикрывали сотня лучников на крепостных стенах и горстка Одаренных в башнях. У них не было ни кипящего масла, ни катапульт, но Кель возлагал большие надежды на магию каарнцев. Именно Одаренные в свое время переломили ход сражения в Джеру.

– Айзек может поджечь что угодно, – объяснил Кель маленькой служанке, которая умела призывать воду. – Но это весьма опасный дар. Мы же не хотим, чтобы замок загорелся посреди сражения? Не своди с него глаз и, если что, не дай пламени распространиться.

– Но я не смогу добыть воду из камня, капитан, – прошептала Тесса, обводя взглядом стены башни.

– В воздухе тоже есть вода. Попробуй призвать ее с небес.

Тесса нехотя кивнула, но Кель видел, что она до смерти напугана. И не мог ее успокоить. У девчонки и вправду были все основания для страха, но если она будет бояться за свою жизнь, то сумеет подчинить дар. В этом Кель не сомневался.

Рядом он поставил Дева – мальчишку, который умел вызывать ураганный ветер, и Бума, чей громовой голос должен был сбивать вольгар еще на подлете. Морской Перевертыш, вооруженный пикой, собирался сражаться вместе с соплеменниками, но Кель незаметно отвел его в сторону и дал особое поручение. Если Каарн падет, ему придется выбраться через туннели и доплыть по морю до самого Джеру. Кто-то обречен стать гонцом, приносящим дурные вести.

Наконец сети были готовы, и солнце начало опускаться за кромку леса. Переполненные ужасом каарнцы спали и ели урывками, не сводя глаз с востока, откуда королева предсказала появление вольгар. Саша поминутно проверяла, все ли нужды удовлетворены, а случайности предусмотрены, без устали кружила по двору и успокаивала взволнованных сограждан. Арен следовал за ней, воодушевляя людей: он говорил, что полностью доверяет плану Келя и убежден в силе Каарна. Падриг плелся за ним с выражением человека, на чью долю выпало чересчур много испытаний.

Тирас передал командование Келю, в кои-то веки приняв роль не короля, а младшего брата, – однако глаза его не упускали ни одной мелочи, а руки не замирали ни на секунду. Когда заостренные палки, копья и клинки были аккуратными штабелями сложены во всех уголках двора, Тирас взмыл в небо и принялся кружить над долиной. Если кто и мог первым заметить приближение вольгар, так это он.

Через два дня бесплодного ожидания нервы каарнцев едва не звенели от напряжения. Людей все вернее охватывала надежда, что битвы не будет, что королева просто ошиблась. Даже трупный запах, казалось, ослаб, хотя Кель понимал, что дело в переменившемся ветре.

Когда на закате третьего дня Тирас спикировал во двор и преобразился в человека, глаза его были расширены, а кожа покрыта испариной. На горизонте показался огромный рой вольгар. Тирас мгновенно оделся, взял свой меч и без единого слова скорби или сожаления укрылся под колючим балдахином вместе с каарнцами.

Лучники скорчились на валу, стараясь стать как можно незаметнее: им предстояло вступить в бой, лишь когда вольгары начнут прорываться сквозь лозы. Одаренным в башне было велено ждать второй волны нападающих. Обычно вольгары ныряли, хватали жертву и снова взмывали в небеса. Кель надеялся, что на этот раз каждое их пике окончится смертью. Он не сомневался, что все его приказы будут в точности исполнены, а потому решился ненадолго покинуть строй и взобраться на сторожевую вышку.

Саша ждала его у подножия винтовой лестницы.

На секунду они остались одни, в сизых тенях каменного алькова. Саша смотрела, как он преодолевает последние ступени и подходит так близко, что тепло ее тела и биение ее жизни отражаются в его дыхании, в его теле. Кель не коснулся ее – лишь позволил себе на мгновение замереть, наслаждаясь картиной и воскрешенными воспоминаниями. Он не мог ее поцеловать, не мог взять за руку, и хотя ее глаза продолжали молить о ласке, он больше не имел права поддаться этим просьбам. Кель замер в нескольких сантиметрах от Сашиного лица – довольно, чтобы почувствовать жар ее быстрых выдохов и надежду, пропитывавшую каждое слово.

– Мы не умрем сегодня, – сказала она твердо. – Каарн не падет.

В ее голосе звучало столько веры, что Келю оставалось лишь вобрать ее всей душой и сердцем – и тоже поверить.

– Обещаешь? – прошептал он.

– Обещаю, – ответила она.

Кель оставил Сашу и направился во двор, молясь, чтобы Творец исполнил ее обещание.

Детей собрали в тронном зале, двери забаррикадировали, и бойцы Каарна заняли свои позиции с оружием в руках, неотрывно вглядываясь в зеленый сумрак над головой.

Шум приближения вольгар был одним из звуков, которые Кель не хотел вспоминать и не смог бы забыть. Они визжали и каркали, когти щелкали, крылья били по воздуху. Когда отдаленные вопли слились в голодный рев, людей охватила дрожь. Затем первые вольгары столкнулись с лозами, и дрожь сменилась криками. Кель заорал, чтобы все опустились на колени и вскинули оружие, и люди мгновенно подчинились, доверив шипастому шатру сдерживать атаку птицелюдей.

С вала хлынул дождь стрел; они со свистом рассекали воздух и впивались в кишащий рой тварей, которые больше не визжали, а выли от боли и ярости. Один вольгар частично прорвал сетку, за ним последовал другой, и вскоре над нижним двором барахтались уже два десятка птицелюдей. Крылья и когти крепко запутались в лозах, клювы бессильно клацали по воздуху.

– Копья! – скомандовал Кель, и гвардейцы вскочили на ноги, метя в извивающуюся орду.

Некоторые пики промахнулись, но большинство попали в цель. Шатер тяжело прогнулся, когда за первой волной вольгар последовала вторая, а за ней третья. Живые твари протискивались мимо мертвых: запахи горячей плоти и крови неодолимо влекли их все глубже в раскачивающийся силок. Разбухшую сеть утыкали копья и стрелы, зеленая кровь чудовищ струилась по лозам и капала на лица людям, но те даже не думали отступать, все так же беспрекословно выполняя приказы Келя.

Затем шатер треснул в нескольких местах, и вольгары начали сыпаться в нижний двор.

– Стро-ой! – взревел Кель.

Люди тут же встали спинами друг к другу и принялись синхронно выбрасывать и подтягивать копья – удар за ударом, пока их слаженный ритм не превратился в настоящую пляску смерти. Живых вольгар насаживали на пики, как на вертелы; дохлых отшвыривали в сторону и выдергивали острия из еще теплых тел, чтобы снова пустить пики в ход. Шатер зиял несколькими прорехами, но продолжал исправно сдерживать врага. Вольгары падали на камни, разбиваясь в кровавую кашу или нанизываясь на копья, и людей постепенно начала охватывать уверенность в победе. Кель не считал убитых, не отвлекался, чтобы отпраздновать мимолетный успех, но в глубине его души и на задворках сознания тоже затеплилась призрачная надежда, что Каарн увидит еще один рассвет.

– Рой! – закричал Тирас, и все глаза обратились вверх.

Небо над дырами потемнело от сотен крыльев. У Келя упало сердце. Надежды рассыпались в прах едва ли не быстрее, чем приблизилась новая стая. Сеть не выдержит второй атаки подобной силы.

Бум взревел, и гром, вырвавшийся из его груди, пустил по воздуху такую могучую волну, что горожане попадали с ног, а птицелюди стали кувыркаться, точно тряпичные куклы. Пока каарнцы приходили в себя, к грому присоединился резкий свист и раскаты молний, и вопли вольгар потонули в завываниях шквального ветра. Не прошло и минуты, как крылья птицелюдей промокли под яростным ливнем.

Одаренные вступили в бой.

Кель приказал защитникам крепости занять позиции и поднять оружие. Взгляды людей напряженно шарили по небу. Драные края сетей реяли на ветру, ливень сменился густым туманом, но новой атаки так и не последовало.

На какую-то секунду кровавый дождь смешался со слезами счастья.

– Почините лозы, сожгите вольгар и готовьтесь к продолжению, – скомандовал Кель.

Люди ошеломленно ахнули – ни у кого не был сил на второй заход, – но послушно выдернули из туш стрелы, собрали копья и стащили в кучу мертвых вольгар. Сами каарнцы понесли лишь одну потерю: птицелюди сдернули со стены не успевшего увернуться лучника. У другого мужчины тянулся вдоль предплечья длинный порез, а неудачно брошенное копье пробило бедро женщины. Оба были Ткачами, которых Кель уже исцелял раньше. Он частично залечил руку мужчины, а вот глубокая рана на ноге ему не покорилась. Раненых передали повитухе, которая временно приняла обязанности полевой сестры. Приложив к пробитому бедру припарку, она заверила беднягу, что та поправится.

Ночь прошла в бессонном ожидании. Порой люди начинали дремать, но только чтобы сразу вскочить от страшных видений, в которых им снова приходилось отбиваться от крылатых чудищ. Колючий балдахин затенял звезды, даря одновременно ощущение безопасности и заточённости. В предосеннем воздухе веяло ужасом и надеждой.

Двор наполнял смрад опорожненных кишечников и паленых перьев, запах потной, липкой от страха кожи. Дождь Тессы намочил крылья тварей и заставил их отступить, но еще пропитал ночь влагой, растянув ее чуть ли не вдвое. Когда рассвет наконец коснулся людей розовыми пальцами, они уже были готовы кинуться в битву – просто чтобы избавиться от нестерпимого напряжения и неизвестности.

Солнце вскарабкалось над башнями, но вольгары так и не появились, и Кель рискнул воспользоваться ванной. Ему отчаянно хотелось вымыться, но еще больше – скрыться от исполненных веры взглядов, которыми провожали его каарнцы. Сбросив тунику, Кель отчистил кожу от вони птицелюдей и вездесущих ноток страха. Запах мыла и холодная вода успокаивали лучше, чем тишина.

Король зашел в умывальню, когда капитан одевался. На голове Арена по-прежнему была корона, словно он старался ни на минуту не забывать о возложенной на него ответственности. Кель это понимал. В час нужды царским регалиям не следовало пылиться на полке. По той же причине он не отстегивал от пояса меч и не вынимал из сапога нож. Их тяжелое гладкое прикосновение напоминало о долге, который не могло смыть никакое мыло.

– Сирша считает, что вольгары больше не попадутся в ловушку, – без предисловий начал Арен.

Сердце Келя пропустило удар. Он бы предпочел, чтобы Саша сама сообщила ему эту новость, но знал, почему она поступила иначе. Кель облачился в свежую тунику, заправил ее концы в штаны и затянул ремень. Мысли метались, как мотыльки вокруг лампы.

– Она говорит, что некоторые продолжат ломиться сквозь сеть, но большинство затаятся и выждут, – продолжил Арен. – Она настояла, чтобы я тебе сказал.

– Где они будут ждать? – спросил Кель.

Арен на мгновение прикрыл глаза, и плечи его обреченно поникли.

– На валу, – ответил он. – Там, где сейчас прячутся лучники.

– Большинство затаятся, – задумчиво повторил Кель.

Вольгары не обладали человеческим разумом, но делали выводы – и учились. Он уже это видел.

– Лишь раз мне хотелось услышать от нее что-то, дающее надежду, – вздохнул король. – Всего только раз.

– Возможность подготовиться и есть надежда, – возразил Кель. – И она нам ее дала.

Арен кивнул и развернулся, собираясь уходить.

– Она за дверью, – вдруг добавил он резко. – Скажи, что еще мы можем сделать. Мы сделаем.

После ухода короля в комнате повисла гнетущая тишина. Кель пытался раздумывать над новыми условиями задачи, но близость Саши не давала как следует сосредоточиться. В конце концов он вышел из умывальни. Королева стояла в коридоре с прямой спиной и пустым взглядом, готовая принести дурные вести и принять за них заслуженное наказание. Кель подумал о том, сколько раз ее карали за попытки помочь, и его охватила темная ярость.

– Расскажи, – мягко попросил он, становясь перед Сашей.

– Я их вижу, – проговорила она. – Как они кишат на валу, так что его самого не видно. Лучников утащили. Вольгары заняли их место и выжидают удобного случая.

– Значит, лучников оттуда надо убрать, – принялся размышлять Кель. – Отправим их в лес.

– Разве это просто не приманит вольгар в другое место?

– Нет, если под сетью по-прежнему будут биться три сотни сердец. Мы уже знаем, что лозы выдержат. Нужно лишь заставить вольгар через них прорываться.

– И как мы это сделаем?

– Пустим себе кровь.

Саша не побледнела, не отшатнулась – лишь смерила его ровным взглядом, обдумывая план.

– Мне нужен клинок, – решила она вслух.

– Тебе не нужен клинок.

– Сегодня он может мне не понадобиться, но с ним я буду чувствовать себя спокойнее. Пожалуйста, капитан, – прошептала она еле слышно, и Кель просто не сумел отказать обезоруживающей просьбе.

Достав из сапога нож, он ощутил на ладони его уютную, успокаивающую тяжесть и вложил в раскрытую Сашину ладонь. После чего сам загнул ей пальцы и показал, как правильно держать.

– Если тебе придется им воспользоваться, не мешкай. Не старайся напугать врага, бей сразу на поражение.

Саша кивнула, не сводя глаз с его руки на своих пальцах.

– Если тебе придется им воспользоваться, – мрачно добавил Кель, – это будет значить, что я тебя подвел.

Он убрал ладонь, и Саша тут же спрятала нож в сапог, в точности повторив его движение.

– Ты никогда меня не подводил, – ответила она, выпрямляясь. – И я тебя не подведу.

После исцеления Древесных Ткачей ближайшая к замку опушка изрядно поредела, и вокруг стен образовалось пустое кольцо земли. Одетые в зеленое стрелки разместились сразу за этим периметром, выглядывая приближение вольгар из-под нижних ветвей. Джерик и Арен присоединились к лучникам, Кель остался руководить обороной в замке, а Тирас должен был перемещаться между ними, по мере необходимости меняя облик и координируя действия двух лагерей.

– Если на валу не найдется никакой добычи и вольгары учуют снизу запах крови, они попробуют пробиться во двор, – терпеливо объяснял Кель испуганным каарнцам.

Возражений было мало, зато сомнений – в избытке. Новый план потребовал отрабатывать новые построения, согласовывать новые сигналы и опять погрузил горожан в горнило мучительного ожидания.

Наконец, на закате третьего дня, с небес послышался крик.

– Вольгары! – предупредил Тирас, пикируя во двор и на лету меняя облик.

Стрелки моментально стряхнули оцепенение, отступили под деревья и вскинули луки. Оставшиеся в крепости горожане подняли копья и крепче перехватили клинки, готовые в любую секунду пустить их в ход.

Как и предсказывала Саша, сперва на горизонте показался огромный визгливый рой, который заслонил все небо. Затем птицелюди описали несколько кругов над замком и начали рассаживаться на валу, внимательно всматриваясь в зеленый шатер и полускрытых за ним каарнцев. Оперенные ноги, крылья грифов и человеческие туловища – вольгары и сами по себе выглядели ночным кошмаром, но теперь, когда полностью скрыли стену над двором, вызывали парализующий ужас. Обычно они жили инстинктами, но сейчас демонстрировали поразительное самообладание – просто неподвижно сидели на валу, не сводя блестящих глаз с добычи под сетью.

– Кровь! – крикнул Кель, и единственное слово гулко прокатилось по вооруженной толпе.

Каарнцы дрожащими руками обнажили клинки, оцарапали себе ладони и принялись растирать кровь по коже. Вольгары мгновенно утратили спокойствие и принялись ерзать, хлопать крыльями и щелкать клювами. Искушение оказалось слишком сильно: стоило запаху крови коснуться ноздрей чудищ, как они поднялись с вала и лавиной обрушились вниз.

– Стрелы! – заорал Кель, и горожане зажали уши окровавленными ладонями, зная, что за этим последует.

– Стрелы! – пророкотал Бум.

Слово отразилось от каменных стен и за долю секунды долетело до лучников в лесу. Те незамедлительно подчинились.

Голодный визг превратился в ужасные вопли, когда вольгары, вместо того чтобы прорвать колючую сеть когтями, беспорядочно повалились на нее мешаниной тел. Из крыльев, лап, шей торчали дюжины дротиков. Отряд внизу тут же перестроился и начал методично истреблять противника.

– Копья!

– Коли!

– Кругом!

– В атаку!

Ударить, отступить, перегруппироваться. Ударить, отступить, перегруппироваться.

Вольгары один за другим нанизывались на пики, запутывались в лозах или задыхались под тяжестью мертвых собратьев. Из леса продолжали лететь стрелы, которые вынуждали птицелюдей сняться со стен, а затем добивали их в воздухе.

Увы, потери множились не только со стороны врага. Один из вольгар спикировал точно сквозь прореху в сети и всадил клюв в спину Морского Перевертыша, прежде чем повис распятым на десятке копий.

Кель дотащил раненого до бочки с пивом, бесцеремонно туда запихнул и заорал, чтобы тот преображался. Едва мужчина обернулся серебристой форелью, Кель выхватил ее руками и бросил на землю. Приземлился Перевертыш уже человеком – мокрым, голым, но совершенно здоровым. Он тут же выудил намокшую одежду и кинулся подбирать копье.

Каждый раз, стоило вольгарам прорвать сеть, внизу завязывалась стычка – вскинутые пики каарнцев против когтей и клювов разъяренных птицелюдей. К счастью, схватки все быстрее и чаще оканчивались победой горожан. Наконец шатер начал распухать и рваться, края прорех задрожали на ветру, точно такелаж корабля в предчувствии бури, и Кель отдал приказ покинуть двор.

– К воротам! – закричал он.

– К воротам! – повторил Бум.

Люди ринулись к выходу, стараясь не выходить из-под защиты стен, пока не сгрудились за спешно поднятой решеткой.

– Айзек, поджигай! – рявкнул Кель, как только убедился, что двор пуст.

Айзек принялся молотить воздух кулаками, из которых направо и налево вырывались сгустки пламени. Наконец в центр шатра ударила особенно мощная струя, и вся сеть вместе с запутавшимися в ней вольгарами вспыхнула, точно пергаментная.

Лучники услышали сигнал и приготовились обеспечивать прикрытие. Люди хлынули за ворота, и вольгары, которым удалось избежать искушения свежей кровью, принялись нырять со стен в надежде выхватить из толпы хоть какую-то добычу. Одна женщина была в шаге от смерти, но внезапно уменьшилась до размеров мышки и вильнула в сторону. Не успевший затормозить противник с размаху врезался в землю и тут же затих под ударами копий.

Некоторые вольгары пытались взлететь, но их крылья были охвачены огнем, и твари падали обратно на выложенный камнем двор. Наконец ветер обуздал пламя, дождь загасил последние его очаги, и горстка потрепанных чудовищ – все, что осталось от некогда непобедимой армии птицелюдей, – поспешила раствориться в закатном небе.

Кель пробирался через толпу горожан, на ходу залечивая кровоточащие ладони и выглядывая мертвых и раненых. После исцеления каарнцы не сразу отпускали его руку, в каждом взгляде светилась безмолвная благодарность.

– Как вы думаете, капитан, вольгары больше не вернутся? – спрашивали они с надеждой и нерешительностью.

– Если и вернутся, то быстро об этом пожалеют, – отвечал Кель, и люди кивали, даже не думая сомневаться в его словах.

Но большинство птицелюдей уже не смогли бы ни о чем пожалеть. Груда их тел дотлевала, воздух был затянут зеленоватой дымкой, ветер разносил пепел и уцелевшие перья, и каарнцы прикрывали рты и заходились в кашле, пока пробирались через зловонную мглу. Тирас снова преобразился и принялся кружить над крепостью на тот случай, если недобитый враг внезапно захочет добавки.

– Всех сосчитали? – спросил Кель.

Во двор хлынули торжествующие лучники. Они тут же бросились обнимать родных и наперебой рассказывать, как выглядела битва из леса. Вопрос Келя поставил их в тупик: люди только переглядывались и передавали друг другу его слова, но никто не мог дать ответа.

– Всех сосчитали? – повторил Кель громче. – Где раненые?

– В кухне, капитан, – ответил Джерик, который с трудом протолкнулся к нему через нижний двор. – Королева, повитуха и Тесса делают перевязки и раздают воду.

– А король Арен?

– В лесу он был позади меня. Мы чуть не потеряли Гаспара, но его величество на минуту переплелся и укрыл его собой. Вольгар знатно наглотался листьев, прежде чем получил копьем в брюхо. Короля тоже тряхнуло, но вроде бы обошлось без увечий. А вот у Гаспара сломана рука. Сейчас он в кухне и, думаю, обрадуется Целителю. Хотя о королеве того же сказать не могу.

Джерик ухмылялся, словно на их долю выпало потрясающее приключение и сейчас его радовала даже трупная вонь и раздраженные женщины. Кель не сдержался и ухмыльнулся в ответ. Если Сашино недовольство – худшее, что ему предстоит пережить сегодня, он может считать себя счастливчиком.

Королева была не особенно рада, когда Кель и гвардейцы окружили ее плотным кольцом. Она ни на секунду не выпускала заостренную палку и оцарапала ладонь одновременно со всеми, но солдаты неуклонно оттесняли ее в угол, подальше от гущи боя. Кель всегда мог в точности сказать, где она.

Он прошел по коридорам в сторону кухни, на ходу оценивая ущерб и пересчитывая раненых. При виде Саши напряжение у него в груди разом ослабло, а спазмы в желудке прекратились. На носу девушки красовалось пятно копоти, шею обвивали несколько выбившихся прядей, но она несомненно была цела. И невредима. И занята делом.

Кель закрутил головой в поисках Гаспара. Дозорный нашелся в углу: лицо его побелело от боли, одна рука баюкала другую, вывернутую под неестественным углом. Кель упал перед ним на колени и коснулся трепещущего сердца в поисках ноты, которая могла бы помочь исцелению. Гаспар пришел в Каарн уже после открытия границ. Значит, его лечение не должно было вызвать трудностей.

Мелодия Гаспара напоминала кошачье урчание – хвала Творцу, что не мартовскую песню. Кель с легкостью впустил в себя размеренные вибрации и приказал костям срастись, а боли – утихнуть. Исцеление совершилось с такой быстротой, что он тут же вскочил на ноги и начал оглядываться в поисках других раненых, кому могла бы пригодиться его помощь.

– Король до сих пор в лесу, капитан, – выдохнул Гаспар. От внезапного облегчения его речь слегка путалась, а взгляд туманился. – Он сказал, что хочет побыть один, но вы бы его проведали. Кажется… ему не очень хорошо.

Найти короля оказалось нетрудно. Он стоял, привалившись к воротам в западный лес; глаза Арена были обращены к саду королевы, а рука лежала на груди, словно его захватили дорогие сердцу воспоминания. Это место и в самом деле навевало умиротворение, и Кель не стал бы винить короля в том, что он решил минутку передохнуть вдали от суматохи.

– Мы повергли их, капитан, – сказал Арен, когда Кель приблизился, однако не попытался ни выпрямиться, ни сосредоточить на нем взгляд.

– Да. На время. Может быть, навсегда. Но некоторые из горожан ранены, и нескольких мы не досчитались.

– И все же большинство спасены, – ответил Арен. Его глаза наконец оторвались от сада и обратились к Келю. Затем он с трудом оттолкнулся от ворот и шагнул навстречу капитану, по-прежнему держась за грудь.

– Ты ранен! – ахнул Кель.

Рука Арена была мокрой и красной от крови. Кель рванул на нем плащ и увидел уже пропитавшуюся влагой тунику. Все это время король зажимал ладонью открытую рану.

Он пошатнулся, и Кель подхватил его, осторожно опустив на землю.

– Ты сын Коры, капитан, – сказал Арен. – В этом у меня нет сомнений. Я вижу ее в тебе. Как и ты, она думала, будто ей нечего предложить. Она никогда не хотела править, но стала бы хорошей королевой. И ты тоже станешь хорошим королем.

– О боже, заткнись, – пробормотал Кель и зашарил руками по его груди, пытаясь отыскать источник кровотечения.

– Тирас! – заорал он в полный голос. – Саша! Кто-нибудь, на помощь!

– Ты не сможешь исцелить меня снова, капитан, – ответил Арен. Голос его дрожал от напряжения, но лицо было безмятежно.

Кель в бессилии застонал и крепче прижал ладони к обагренной тунике. Он мог исцелить раны Арена, как исцелил порезы на Сашиной спине. Ему лишь нужно было время. Кель стиснул зубы и закрыл глаза, отказываясь встречаться взглядом с королем – и признавать, что его дар не всесилен.

– Времени нет. – Арен словно прочел мысли Келя. – Я не хочу умирать здесь. Помоги мне подняться.

– Я смогу тебя вылечить!

– Помоги мне подняться, капитан! – рявкнул король.

Оттолкнув руку Келя, он перевернулся ничком, кое-как встал на дрожащие ноги и попытался сделать шаг. Кель перекинул его руку через плечо, приняв на себя большую часть веса, и почти поволок к опушке. Арен не отрываясь смотрел на самого высокого из древесных стражей.

– Отведи меня на поляну, – попросил он. – Там для меня есть место.

Внезапно луг наполнился топотом и криками – горожане наконец откликнулись на зов Келя.

Гаспар, Саша и Падриг бежали первыми, за ними спешил Тирас – в одних штанах, босой, но с мечом в руке. Арен даже не оглянулся. Он шаг за шагом тащил себя вперед. Зубы короля были сжаты, по бледному лицу катился пот, а глаза ни на миг не покидали рощи.

– Сюда, Целитель, – простонал он, когда они добрались до просвета в лесной стене. – Здесь мое место.

Кель хотел опустить короля на зеленый ковер, но тот остался стоять, цепляясь за плечи капитана.

– Это твое право по рождению, Кель Каарнский. Не отвергай его, – выдавил Арен, чье лицо теперь было белее мела. Затем окровавленными ладонями он снял корону и возложил ее на волосы Келя.

Арен пошатнулся, и Кель шире расставил ноги, удерживая его. На корону ему было плевать. Он не прекращал взывать к своему дару и поминутно усиливал песню, которая доносилась до него из груди Арена. Но песня больше не исцеляла, а кровь не останавливалась. Король умирал на глазах.

– Саша! – в отчаянии позвал Кель. – Помоги мне его исцелить. Помоги!

Саша бросилась к ним, но взяла за руку не Келя. С дрожащими губами и глазами, полными слез, она обхватила широкую ладонь Арена, придавая тому сил переплестись в последний раз.

– Я встану рядом с Прадеревом, – прошептал ей король. – Как и хотел. Будь счастлива, Сирша.

Он крепче сжал ее руку и закрыл глаза.

Борода изменилась первой. За ней последовали волосы: светлые кудри позеленели и превратились в глянцевые листья, пахнущие дождем и черноземом. По земле пробежала дрожь, и сапоги Арена обернулись узловатыми корнями, которые тихо скользнули в почву и устремились дальше, вглубь, под ноги собравшимся. Саша отступила на шаг, когда король выпустил ее ладонь и воздел руки к небесам. Из кончиков пальцев брызнули молодые побеги – сперва тонкие и хрупкие, они на глазах обрастали корой и становились мощными раскидистыми ветвями. Теперь Кель держал не человеческое тело, а ствол дуба, отягощенного бесчисленными листьями. Наконец на землю упала узорчатая тень, и Кель тоже шагнул назад – с пустыми руками и тяжелым сердцем. Превращение завершилось. Священная роща мягко шумела вокруг, словно дух короля прощался с ними голосами деревьев.

Кель знал, что если коснется сейчас коры, то не почувствует ни крадущего дыхание страха, ни немоты обычной древесины. Дерево перед ним не таило Ткача, ожидающего возможности переплестись обратно. Это был уже не человек, а памятник – символ воскресения и воспоминаний.

– Покойся с миром, король Арен, сын Гидеона, – дрожащим голосом произнес Падриг. По щекам старика катились слезы. Он опустился на колени под дубом и склонил голову, в последний раз воздавая почести своему королю.

Каарнцы один за другим становились на колени. Торжество от победы над вольгарами поблекло, сменившись горестным плачем. Там, где их слезы падали в траву, распускались крохотные цветы – нежданные дары осеннего леса, последние приветы королю, которого они искренне любили. Кель выхватил меч – символ его собственной верности – и с рыком вонзил в мягкую почву. Он не способен был вырастить цветок, но мог по-своему почтить память хорошего человека.

Тирас не встал на колени и не согнулся в поклоне. Он крепко сжимал рукоять меча, огромными глазами глядя на шершавую кору и фигурные листья, величественный ствол и кряжистые корни. Ноги его были широко расставлены, а плечи напряжены – поза человека, который впервые столкнулся не просто с чудесным, но сакральным. Наконец он встретился глазами с Келем и медленно склонил голову, не опуская при этом взгляда.

– Да здравствует король Кель, сын Джеру! – пророкотал он и вскинул меч в воздух.

Падриг первым присоединился к его словам.

– Да здравствует король Кель, сын Коры! – выкрикнул он, даже не пытаясь подняться с колен или утереть слезы.

Люди видели, как Арен возложил корону на голову Келю. Видели, как он сменил одну жизнь на другую, заняв принадлежащее ему место рядом с деревом деда. Но слова Падрига ошеломили их.

Имя Коры передавалось из уст в уста, пока каарнцы осознавали, что все это значит. Затем они подхватили слова Падрига, оплакивая потерю одного короля и празднуя восхождение другого.

– Да здравствует король Кель, сын Коры! – кричали они, и листья шелестели и пестрым дождем осыпали головы коленопреклоненной толпы.

Келю хотелось их оборвать. Хотелось зашвырнуть корону в кусты и уйти с прогалины. Но он не мог. Корона, покоящаяся на его волосах, принадлежала ему по праву, и он больше не мог отвергать ее, как не мог отрицать свой дар, преданность брату или любовь к королеве. Внезапное смирение коснулось его, словно тихим лучом, проникло пульсацией в кровь – и превратилось в покорность судьбе, что бы она с собой ни несла.

Саша медленно, будто ей постепенно отказывали ноги, опустилась на колени, сгорбилась и погрузила пальцы в почву. Волосы ласкали широкие корни, которые удерживали теперь дерево Арена. Подданные поочередно подходили к ней, становились на колени и мимолетно зачерпывали землю в жесте сострадания и соболезнования, после чего уступали место следующему. Затем они в том же порядке приближались к Келю и целовали его ладони, прежде чем оставить рощу и распростертую под дубом королеву. Кель не знал этого ритуала и не понимал своей роли в нем, но решил остаться под деревом подле Саши, с короной на голове и новой ношей на плечах.

Когда последний каарнец покинул поляну, Падриг наконец поднялся на дрожащие ноги, словно с минуты на минуту мог лишиться чувств. Тирас шагнул вперед и подхватил его под руку, не давая упасть. Так, держась друг за друга, они направились к Келю.

– Теперь мы должны оставить ее, Целитель, – сказал Падриг.

– Я не могу, – покачал головой Кель.

– Она будет молча скорбеть здесь три дня.

– Тогда я буду скорбеть вместе с ней.

– Многое нужно сделать, ваше величество.

Новый титул заставил его сердце сжаться и поселил в животе холодный ком, но Кель принял и это – только стиснул кулаки и заглянул в искаженное горем лицо Падрига.

– Тогда проследи, чтобы все было сделано. Я не оставлю королеву.

– Битва завершена. Люди ждут, что вы сядете на трон и скажете, как им теперь быть.

– Я не такой король.

Он не был Ареном. Не был Тирасом. Но собирался сделать все, на что был способен.

– Нет. Не такой, – прошептал Падриг, морщась от слез.

– Пришли ко мне Джерика. Я дам ему распоряжения. Тирас поделится опытом. Пусть Совет продолжает работу, как того желал бы Арен. Вели горожанам привести замок и окрестности в порядок. Через три дня я сяду на этот чертов трон, если вы так хотите. Но до тех пор останусь с королевой.

Кель так сильно сжимал челюсти, что у него заныли зубы. Он думал, старик примется спорить, но тот лишь робко склонил голову и зашаркал прочь от лесной стены – вечной защитницы королевства, которому уже не суждено было стать прежним.

– Я дождусь тебя, брат, – заверил его Тирас. – И Каарн дождется.

Саша ела только черствый хлеб и пила воду из фляги, которую каждое утро приносил Джерик. Она не заговаривала с Келем и не поднимала на него взгляд.

Несколько раз начинался дождь, но дубовые ветви надежно укрывали их от скорби неба. Ночи становились все холоднее, и Айзек соорудил никогда не гаснущий очаг из плодов свечного дерева. Двое гвардейцев дежурили в роще в самые темные часы, давая Келю краткий отдых от вечного Сашиного молчания и ее опущенных глаз. И все же, просыпаясь, он неизменно сжимал ее руку.

Саша засыпала, только когда не могла больше бодрствовать. Она не плакала, и это вызывало у Келя тревогу. Если молчание было частью ритуала, то сухие глаза – нет.

Когда три дня миновали, она поднялась, но не могла идти. Кель подхватил ее на руки, донес до моста и впервые вступил в замок как король Каарна.

В Джеру смерть знаменовалась процессиями и колоколами, которые звонили семь раз, отмечая начало Пентоса – месяца скорби. На холме за крепостью возводили памятники – бледные гробницы павших королей. Но в Каарне памятниками служили деревья, и многие из горожан лично стали свидетелями ухода монарха. Не успели они оглянуться, как потеряли одного короля и обрели другого. Коронация Келя и превращение Арена свершились одновременно, и ошеломленное благоговение людей могло сравниться по силе только с шоком и трепетом самого Келя.

Он был королем. Против своей воли и несмотря на все сопротивление, Кель Джеруанский стал Келем Каарнским – правителем земли, которую он не понимал, и людей, которых едва знал.

Ему в одночасье вручили целое королевство. Но не королеву.

Трехдневный траур окончился, но Саша еще неделю не выходила из комнаты. Ей прислуживали Тесса и светленькая служанка, которая однажды предлагала сбрить Келю бороду. Теперь она боялась его до смерти и никогда не смотрела в глаза, а Тесса продолжала твердить, что у королевы все в порядке, хотя это очевидно было не так. Кель раздражался и не мог спать, измученный ее холодностью, своими новыми обязанностями и постоянным ужасом, что опасность вернется вновь. К чести Тираса, он ни на шаг не отступал от брата – настоящий маяк постоянства в море хаоса, – и терпеливо помогал ему освоиться с ролью, которой Кель никогда не желал. Наконец, когда Тирас начал готовиться к отъезду в Джеру, Кель сдался и прямо попросил у него совета.

– Скажи, что мне делать, – взмолился он. Смятение и тревога Келя норовили вот-вот обратиться в ярость. Ему нужна была Саша, а она предпочитала страдать в одиночестве.

Тирас, который изучал перечень королевских владений и мастерских – ничто из этого Келя сейчас не волновало, – внимательно посмотрел на брата. Затем закрыл толстую амбарную книгу и начал молча сворачивать карты на столе управляющего, явно раздумывая над ответом.

– Ты когда-нибудь видел, как загорается свеча? В миг, когда огонь добегает по фитилю до воска, он вспыхивает в десяток раз сильнее. Вот что происходит, когда вы с королевой Сиршей оказываетесь рядом. Я это вижу. Король Арен это видел. И весь Каарн тоже.

Кель мрачно смотрел на брата в ожидании продолжения.

– Ты получил свободу, Кель. А она нет, – произнес Тирас медленно, подчеркивая каждое слово, и Кель немедленно вышел из себя.

– Я получил свободу? – повторил он негодуя. – Я не получил свободу. Я получил чертову корону! И теперь должен сидеть на троне, а по ночам слушать рыдания королевы – когда она думает, будто никто не слышит.

– Короля больше нет, и ты можешь беспрепятственно любить его королеву, – настойчиво повторил Тирас. – Ты свободен. Но она нет. Сирша не может просто броситься в твои объятия, брат. Чувство вины делает горе невыносимым.

Кель устало потер глаза. Он не хотел, чтобы Саша горевала по Арену. Это была ужасная правда, но все же правда.

– Она внезапно получила то, чего желала более всего. Тебя. Но когда мы получаем желаемое ценой чужой жизни, это омрачает исполнение самой заветной мечты.

Прямота Тираса заставила Келя застонать.

– Она ни в чем не виновата. Она не искала смерти Арена и не была ее причиной.

– Не важно. Она любит тебя, он внезапно умирает, и все это – на глазах у целого королевства.

– Это какой-то замкнутый круг! – взревел Кель. – Не одно, так другое. Я люблю ее, но по-прежнему не могу назвать своей.

Он вскочил на ноги и принялся вышагивать мимо библиотечных шкафов и длинных рядов книг, которые у него не было ни малейшей охоты читать, – пока не остановился перед младшим братом, совершенно обессиленный.

– Она твоя, Кель, – ответил Тирас с видимым сочувствием. – Душой и сердцем. И так было с самого момента вашей встречи. Но ты должен дать ей время на скорбь.

– Я не смогу править Каарном, если ее не будет рядом, – прошептал Кель. – Просто не смогу.

– Время, брат, – повторил Тирас. – Время и терпение. Их ты можешь ей дать. И себе тоже. Когда мы увидимся снова, она будет твоей королевой, а эти фолианты перестанут отставать от действительности на сто лет. Просто поверь мне.

И Кель покорно дал ей время – так же, как отдал до этого свой дар, тело, сердце и жизнь. Добровольно. Без остатка. У Сашиных дверей по-прежнему дежурил стражник, и еще двое – на валу, куда выходило ее окно.

Он дал ей время и взмолился, чтобы Творец наделил его силой дождаться.

Сразу после внезапной коронации скудные пожитки Келя перенесли из гарнизона в королевскую опочивальню. Он принял это со смирением, понимая, что не может управлять государством и продолжать тесниться со своими людьми. А еще он хотел быть ближе к Саше.

Слуги мгновенно убрали вещи Арена, избавили комнаты от любых следов его присутствия и даже передвинули мебель, чтобы заставить пространство ощущаться по-новому. Кель никогда раньше не заходил в эти покои, и на обстановку ему было плевать. И все же тень старого короля, блуждающая по комнатам, заставляла его чувствовать себя узурпатором, так что он старался не задерживаться здесь дольше необходимого.

Однажды ночью, через неделю после отъезда Тираса, измученный Кель брел через сад королевы, косясь на ее окна и выглядя влюбленным дураком даже в собственных глазах. Плоды уже собрали, деревья подрезали, и залитый луной воздух дрожал от осеннего холода. Кель не хотел возвращаться в замок или спать в королевских покоях, а потому расстелил плащ на земле и вытянулся под яблоней, не сводя глаз с силуэтов дозорных на валу. Сегодня дежурил Джерик. Плечи лейтенанта были расправлены, на спине висел лук, взгляд не отрывался от мерцающего Сашиного окна, и Кель позволил усталости смежить себе веки, зная, что может на него положиться.

Ему сжилась Саша и вечер их помолвки в Джеру, ее золотое платье и огненные кудри, счастливое лицо и нежность кожи. Проснулся он от скольжения чужих рук по телу и прикосновения губ ко рту – и сперва даже не подумал открывать глаза, приняв происходящее за продолжение сна. Но руки, которые его ласкали, были бестрепетными, губы – сухими и жесткими, а дыхание, опалявшее рот, несло вкус крови. Когда Кель наконец открыл глаза, над ним маячило не Сашино лицо.

Волосы леди Фири были по-прежнему уложены в прическу, выдавая ее приготовления в вечер праздника. Но с тех пор минуло больше двух недель, и Кель задумался, неужели она провела все это время в зверином обличье, так ни разу и не преобразившись в человека. Заплетенные косы лишь подчеркивали наготу девушки, и Кель мимолетно представил их распущенными, желая, чтобы черные локоны скрыли изгибы тела от его собственного взгляда.

Она отпрянула и облизнула губы, словно только что заметила их грубость. Кель медленно сел, оценивая тяжесть нового ножа в сапоге, скорость, с которой ему придется двигаться, и шансы поразить ее метко брошенным кинжалом. Леди Фири будто почувствовала его намерения и увеличила дистанцию.

– А когда-то ты был рад видеть меня, Кель Джеру, – промурлыкала она. – И будешь рад видеть снова.

– Тогда ты носила одежду, Ариэль. Пахла слаще и целовалась мягче. В те дни я не знал, кто ты на самом деле. Но это время ушло безвозвратно.

– Нет, Кель. Это время наконец-то пришло. Королевство теперь твое. И люди – тоже. Они склонятся перед любым твоим желанием.

– И перед тобой?

– О да. Я буду твоей королевой.

– Нет, – твердо сказал Кель. – Не будешь.

Она обиженно надула губки.

– Такой серьезный. Такой упрямый. И все еще такой глупый. Я могу стать кем захочу, Кель Джеру. Кель Каарнский, – поправила она себя с ухмылкой. – Пегой кобылой, которую ты купил в Иноке. Чайкой, которая приманила вольгар. Гадюкой в траве, волком в горах, кальмаром в море. – Ее глаза вспыхнули злостью. – Я не желала твоей смерти, но ты чуть не убил меня. А ведь я могла бы утопить вас всех.

– Что же не утопила? – спросил Кель, поднимаясь на ноги.

Ариэль немедленно встала следом, и ее окутал лунный свет.

– Я не хотела тебя убивать. Я хотела тебя напугать, – усмехнулась она. – И теперь ты правда меня боишься – а страх даже лучше любви.

– Ты намереваешься запугать весь Каарн?

– Если придется. Я следовала за тобой так долго, Кель. Годы. Бесконечное ожидание минуты, когда сбудутся картины Творца Звезд. И вдруг ты находишь ее. И я понимаю, что это она видела твое восхождение на престол. Как я пыталась от нее избавиться! Сбросить со скалы, чтобы ты не смог ее исцелить, укусить во сне, чтобы ты даже не заметил, как она умирает рядом, напасть, когда она будет в одиночестве. Но она никогда не оставалась одна. Ты так о ней заботился, Кель. Неужели я совсем ничего для тебя не значу?

Он промолчал, и ее глаза сузились от раздражения.

– В своей собственной земле я стала изгоем. Но в Дендаре… Я могла получить все что хочу. Даже тебя. Вообрази мое изумление, когда здесь не оказалось ни одной живой души! – И она неверяще рассмеялась. – Что толку от королевства, где никто тебе не поклоняется? Где некем править?

– Поэтому ты продолжила ждать.

– Дочь Джеру, дочь Джеру, кто там едет поутру? – напела она старую мелодию. – Ты привел их ко мне. Поразил вольгар. И больше я не намерена ждать ни минуты.

Длинная тонкая стрела рассекла воздух и вонзилась в ее плечо, заставив пошатнуться. Кель метнулся вперед, на ходу вытаскивая клинок. Злобный вопль вырвался из горла Ариэль Фири – и тут же превратился в клич сокола, который кругами взмыл над садом. Стрела упала на землю, пока она поднималась все выше – разъяренная, но невредимая. Кель издал разочарованный рык и крепче перехватил нож, глядя вслед Перевертышу.

Через мгновение к нему подбежал Джерик – запыхавшийся и с луком в руках.

– Я промахнулся, капитан. Простите. Она как раз отступила, и я решил, что лучшего момента для выстрела уже не будет.

– Ты не промахнулся, лейтенант, – заверил его Кель. – Просто ее трудно убить.

В груди разливался леденящий страх, ноги начали дрожать – запоздалая реакция на появление Перевертыша. Кель оглянулся на Сашино окно – ему нужно было немедленно убедиться, что она в безопасности, – и вдруг осознал, что на валу никого нет.

– Мне нужно увидеть королеву, – отрезал он. Джерик кивнул и последовал за ним без единого вопроса, продолжая докладывать на ходу.

– Айзек дежурит у ее спальни. Окно не открывалось. Перевертыш не могла проникнуть внутрь. Все должно быть в порядке.

Они взбежали по широкой лестнице и свернули в коридор, ведущий к королевским покоям. Но Айзек дежурил не у Сашиной двери. Вместо этого он стоял у бывшей опочивальни Арена и смотрел на них глазами, полными смятения.

– Капитан? – произнес он. Затем снова перевел взгляд на тяжелую дверь и отрывисто постучал.

– Ваше величество? – позвал он нерешительно.

– Какого черта ты сторожишь пустую комнату? – поинтересовался Джерик с непривычной резкостью в голосе.

– Королева зашла сюда и закрыла дверь, – объяснил Айзек. – С тех пор я дежурю тут.

Кель ворвался в комнату. Дверь была не заперта, а сами покои пустовали. Он метнулся в ванную, в гардероб, заглянул на узкую лестницу, которая вела в личный винный погреб короля. Там тоже никого не было, и Келя охватил ужас.

– Она не покидала комнату, и никто сюда не заходил, – взволнованно доложил Айзек.

– У каждого выхода стоит по человеку, – добавил Джерик. – Никто не пропадал.

– Никто, кроме королевы, – ответил Кель, который очень старался не заорать от отчаяния. – Айзек, ты хоть на минуту покидал пост?

– Нет. Я был здесь все время. Я думал, она с вами, капитан. Я пытался… – Айзек начал запинаться. – Я хотел… дать вам немного уединения.

– Она ушла туннелем в погребе. Покинула замок через ход, который Джеда прорыл перед битвой, – выдохнул Кель и запустил пальцы в волосы.

– Но зачем, капитан? – почти закричал Айзек.

– О боже, – простонал Джерик. – Ты знаешь зачем.

Саша, которая никогда не уставала напоминать людям Келя о его ценности; которая прикрывала его своим телом от когтей вольгара; которая опоила его и бросила в Бриссоне, пытаясь защитить; которая переживала из-за цены его дара и волновалась, что не в силах уберечь от всех страданий, – Саша пошла бы в лес, выкликая имя леди Фири, если бы думала, что это может его спасти. В этом Кель не сомневался.

– Когда? Когда ты видел ее в последний раз? – прошептал Кель, злясь скорее на себя, чем на трясущуюся стражу. Он держался в стороне, чтобы дать ей время подумать, оградить от собственной жажды и нетерпения. И вот расплата.

– Час назад, капитан, – ответил Айзек. Его губы были сжаты в нитку, а глаза молили о прощении.

– Найдите ее, – распорядился Кель.

Айзек поспешил в погреб. Сияющие ладони рассеивали темноту, сапоги гулко стучали по лестнице, однако Кель за ним не последовал. Он и без того знал, куда ведут туннели, а ползти по ним на четвереньках сейчас не было времени. Вместо этого он и еще десяток солдат выскочили за ворота и разделились на краю леса, чтобы методично его прочесать. Кель уже думал броситься куда глаза глядят, но вдруг замер в нерешительности. Не было никакого смысла бегать среди деревьев в надежде наткнуться на Сашу. Он глубоко вздохнул, закрыл глаза и коснулся ближайшего лесного стража. Ноги его тут же подкосились, а голова наполнилась благословенной легкостью.

– Я Кель, сын Коры. Во мне кровь Каарна. Пожалуйста… помоги мне найти королеву.

Дерево под его ладонями задрожало – а может, просто шевельнулось в такт, отражая ужас Келя, – после чего опустило длинную тонкую ветвь и указало этим костлявым пальцем в глубь рощи. Кель кинулся бежать, не решаясь ставить под сомнение мудрость леса, и уже через несколько шагов осознал, куда тот его направил.

Возможно, Саша хотела посидеть у дерева Арена и попробовать примириться с прошлым. Но час был поздний, и все инстинкты Келя вопили, что ночные поиски уединения были не в ее духе. Саша не ушла бы из замка, чтобы просто постоять на коленях в священной роще.

Внезапно впереди хрустнула ветка, Кель ощутил движение воздуха – и на секунду подумал, будто нашел ее. Призрачный обрывок платья мелькнул в лунном свете, словно серебряное крыло мотылька. Кель ускорил шаги, уже собираясь окликнуть ее по имени, но что-то заставило его придержать язык.

Это было Сашино платье, но не Саша.

Ариэль Фири пробиралась через рощу в украденном у королевы одеянии – будто слова Келя больно задели ее самолюбие. Платье тесно обтягивало грудь и волочилось по подлеску, собирая бледным подолом листву и сучки. Деревья хранили настороженное молчание – в отличие от сердца Келя. Оно отчаянно грохотало в ушах, и кровь закипала в венах, пока он крался вперед, преследуя Перевертыша.

Любопытная луна выглянула из-за облака и озарила прогалину, на которой Арен его короновал. Посреди нее, омытая молочным сиянием, стояла Саша. Во всей ее позе читались одновременно царственность и покорность, руки расслабленно свисали вдоль боков, волосы свободно струились по темно-красному платью. При виде леди Фири она не подхватила юбки, пытаясь бежать, не оглянулась на стену деревьев, ища укрытия, и не принялась звать Келя, моля о защите. Она лишь продолжила стоять в центре рощи, глядя, как Ариэль Фири приближается к ней в ее собственном платье, – будто ждала этого уже долгое время.

Кель замер, пораженный страшной красотой этой сцены – тем, с каким неестественным спокойствием женщина, которую он любил, встречала женщину, которую он больше всего боялся.

Он не знал, ползти ли ему дальше через подлесок, рискуя нарушить хрупкое равновесие между жизнью и смертью, или отступить назад, натянуть лук и положиться на меткость и Бога.

– Время тебе уйти, Перевертыш, – сказала Саша спокойно и отчасти даже ласково.

– Время тебе умереть, Сирша, – каркнула леди Фири.

Слова Перевертыша сочились ядовитым весельем, будто колючая сеть – зеленой кровью вольгар. Она скользила к Саше с выражением презрения и самодовольства, едва ли не пританцовывая на мшистом ковре, словно ноги ее были обуты в расшитые туфли, а не выпачканы в грязи Каарна.

Через секунду платье лужей расплылось по земле, сброшенное, точно змеиная кожа, и черты леди Фири стали кошачьими. Шелковистый черный мех облек изогнутые конечности и свернутый кольцом хвост. Перевертыш взлетела по широкому подножию Прадерева и устроилась на толстой ветке прямо над королевой.

Это был облик, который она выбрала для битвы в Джеру. Кель помнил, как она сидела на валу, наблюдая за хаосом вокруг. Тогда ей удалось зацепить Ларк когтями, но королеву спасли меткая стрела и внезапная ярость Золтева. Леди Фири мгновенно сменила облик, чтобы избавиться от раны, и снова приняла вид пантеры, чьи лапы уверенно карабкались по крепостной стене. Они будто вернулись на четыре года назад, вот только вместо вала теперь была дубовая ветка.

Саша сделала три шага назад, точно готовясь к схватке, и вскинула подбородок с таким откровенным вызовом, что горло Келя невольно исторгло вопль. Он эхом заметался между деревьями, когда Кель сорвался с места и бросился бежать – все еще слишком далеко, чтобы ее спасти, и слишком близко, чтобы упустить хоть деталь из этой страшной сцены.

Пантера соскользнула вниз черным прочерком на лунном фоне – зубы оскалены, когти обнажены, – и Саша вскинула руки, будто хотела ее обнять. В следующий миг кошка сбила ее с ног и зашипела с таким звуком, словно тысячу мечей разом потянули из ножен. Зверь был огромен, хрупкая фигура королевы полностью скрылась под меховой тушей.

Кель бежал через подлесок, выпуская одну стрелу за другой, но они по широкой дуге уходили мимо. Наконец он отшвырнул лук, бросился на Перевертыша и, обхватив руками тело гигантской кошки, откатился вместе с ней в сторону.

Он ждал сопротивления, рыка, удара когтей, но пантера лежала совершенно неподвижно. Кель медленно отпустил ее и поднялся на ноги. Когда он обратил взгляд на грудь чудовища, ужас на его лице сменился неверием.

Его нож – тот самый нож, который он дал Саше перед второй атакой вольгар, – торчал точно из сердца зверя.

Кель рухнул на колени рядом с королевой и пробежал пальцами по ее телу, умоляя Творца даровать им еще одно чудо. Спустя мгновение Саша распахнула огромные черные глаза и надсадно раскашлялась. С губ Келя сорвался стон, в котором с трудом можно было угадать ее имя. Выпачканные в крови руки продолжали лихорадочно шарить по красному платью.

– Саша, – безостановочно звал он. – Саша, Саша, Саша!

Дыхание выходило из груди королевы с присвистом, но было ровным. Наконец ее глаза в облегчении закрылись.

– Она выбила из меня дух, капитан. – Саше приходилось бороться за каждое слово. – Но и только. Я невредима.

Кель прижал ее к себе, баюкая в объятиях и ощущая тепло чужой крови между их телами – напоминание о смерти и избавлении. Затем он задрожал, и Саша прильнула губами к его шее в жесте безмолвной поддержки.

Он не мог позволить ей и дальше находиться рядом со зверем.

Кель наполовину дошел, наполовину дополз до дерева Арена и устроился под ним с Сашей на коленях. Они молча смотрели, как черная шерсть уступает место бледной коже, а очертания громадной кошки сменяются женственной округлостью бедер и узким прогибом талии. Дар покинул Ариэль Фири, и смерть вернула ей истинный облик. На этот раз нож не выпал из тела Перевертыша, вытолкнутый преображением, но остался сидеть глубоко в сердце – блестящий и влажный от крови.

– Все хорошо, капитан, – прошептала Саша. – Все кончено.

– Ты видела это, – внезапно озарило Келя. – Ты знала, что этот день придет.

– Я знала, что будет битва, – согласилась Саша. – И она забудет защитить сердце.

Кель начал хохотать. Немыслимое облегчение лишило его остатков дыхания и разума, и когда смех перешел в скрипучий стон, он ощутил на лице горячие мокрые дорожки. Слезы непрерывно струились по щекам и смывали с кожи кровь, а с сердца – страх.

– Ты плачешь, капитан, – пробормотала Саша, и он услышал в ее голосе дрожь.

– Я исцеляюсь, – ответил Кель, и она накрыла его губы своими, назначая собственное лекарство, собирая соль скорбного прошлого и облегчая тяжесть старых ран. Несколько секунд Кель не мог ни говорить, ни думать – только плыть в теплом океане благодарности, смаковать вкус ее рта и длить жадное переплетение языков.

Наконец он поднялся на ноги и потянул ее следом: ему хотелось оказаться как можно дальше от рощи, принявшей за последние дни уже две жизни. Однако Саша высвободилась из его рук и вернулась к Перевертышу – с такой же сердечностью, с какой делала все в этом мире.

– Мы не можем оставить ее здесь, – возразила она. – Только не так. Это священное место.

– Я пришлю Айзека сжечь тело. Он настрадался этой ночью и, думаю, будет рад увидеть ее конец.

– Мы можем попросить деревья, – ответила Саша и повернулась к самому высокому дубу в роще. Затем приложила ладони к коре и твердо, с полным сознанием своего права, произнесла: – Я королева Сирша Каарнская. Во мне кровь Каарна. Прошу вас забрать тело этой женщины и предать его земле, из которой она вышла.

И точно как в день, когда они впервые увидели долину Каарна, – в день, который был, казалось, целую жизнь назад, – почва под их ногами задрожала, и дерево послушно выпростало корни. Гигантские пальцы стряхнули грязь, обвились вокруг тела Перевертыша и утянули его вниз, в холодную черную глубину. Затем земля содрогнулась снова, листья шумно вздохнули – и Ариэль Фири сгинула без следа. Даже борозды у подножия дуба затянулись сами: рыхлая грязь легко соскользнула обратно, когда корни с зажатой в них добычей вернулись на места.

Саша встала рядом с Келем и взяла его за руку.

– В тебе кровь Каарна? – переспросил он непонимающе.

– Во мне кровь Каарна, – тихо подтвердила она.

Кель смотрел на нее, по-прежнему озадаченный.

– Во мне ребенок Каарна. Твой ребенок, – пояснила она мягко.

– В тебе… мой ребенок, – запнувшись, выговорил он.

– Да, капитан.

Кель пошатнулся, и Саша поспешила обхватить его за пояс. Не говоря больше ни слова, он осыпал поцелуями ее волосы и щеки, а затем опустился на колени и накрыл ладонью едва заметную выпуклость между бедер. Спустя миг он прильнул к ней губами и замер, вознося хвалу Создателю. Он молился не словами, но всей своей сущностью, всеми чувствами, которые переполняли его, пока он прижимался губами к чреву стоящей перед ним женщины.

– Никогда не прощу тебе сегодняшнее безрассудство, – выдохнул он ей в живот.

– Простишь, – ответила она, гладя его по волосам.

Кель встал, решительно подхватил ее на руки и зашагал через рощу к замку.

– Я могу идти сама, капитан, – пробормотала Саша. Ее голова упиралась ему в подбородок, а губы то и дело касались колотящегося сердца.

– Хочу подержать тебя еще немного, – ответил он.

Она не стала спорить.

При виде Келя, выходящего из леса с королевой на руках, караул на стене разразился встревоженными криками.

– Ваше величество!

– Все в порядке, – откликнулся Кель. – Откройте ворота.

– Лучше отпусти меня, – вмешалась Саша. – Ты всех перепугаешь.

– Плевать. Я сделаю так, как хочу. Хоть один чертов раз я сделаю так, как хочу.

Но Саша оказалась права – как и всегда. Гвардейцы, чьи поиски королевы окончились там же, где начались, обступили их шумным кольцом и принялись забрасывать вопросами. Саша отвечала на них с удивительным достоинством – особенно учитывая, что Кель так и не опустил ее на землю.

Падриг в развевающейся мантии прибежал сразу за солдатами.

– Она ранена? – спросил он с дрожью в голосе. Глаза старика не отрывались от темного пятна на Сашином платье.

– Нет, – качнул головой Кель. – Но нам нужна твоя помощь.

– Что угодно, ваше величество, – с готовностью закивал Падриг.

– Я хочу жениться на королеве.

Падриг разинул рот, а Джерик только фыркнул.

– С-сейчас? – пролепетал Ткач.

– Сейчас.

– Может, хотя бы сменим одежду? – предложила Саша. Ее голос был совершенно невозмутим, но в глазах плясали искры.

Кель заколебался, не желая, чтобы такая мелочь, как переодевание, отвлекла их от главного. Он больше не мог ждать.

– Я не хочу приносить клятвы, пока меня обагряет кровь Ариэль Фири, – мягко сказала Саша. – И не выйду за короля Каарна под покровом ночи, словно стыжусь стать его королевой. Мы пригласим весь Каарн – весь Дендар, – чтобы засвидетельствовать наши обеты.

Кель тяжело вздохнул.

– Скоро? – проворчал он.

– Скоро, – заверила она его.

– Если мы подготовились к битве за два дня, то сумеем подготовить праздник за такой же срок, – решил он. Падриг открыл было рот для возражений, но Кель одним взглядом заставил его умолкнуть. – Послезавтра я женюсь на королеве. Так будет записано, и так будет исполнено.

– Кель Джеруанский, сын Коры, король Каарна, возьмет в жены королеву Сиршу Каарнскую, дочь покойного лорда Пирса и Сареки Килмордских. Да скрепит Творец Слов их союз на благо всего Каарна, – гудел со сторожевой башни Бум, и его слова эхом отзывались в кронах деревьев, сердце Келя и ушах жителей долины.

Кель боялся, что никто не придет, королева будет опозорена, а церемония сорвана. Он бы этого не пережил – и чуть было не подписал свой первый королевский указ, призванный не допустить катастрофы.

Но весь Каарн пришел. Пришел с цветами, едой, песнями и благими пожеланиями, и, когда Падриг воздел руки к небесам и объявил стоящую перед ним пару мужем и женой, люди заплакали. Даже королевская гвардия зашмыгала носами, когда их командир склонил голову и поцеловал Сашу. Одно путешествие закончилось, чтобы дать начаться другому.

Торжества, прерванные месяц назад зловещим предсказанием королевы, возобновились с того же места. Тосты за долгую жизнь и крепкую любовь следовали без остановки, в них отражалась вера в счастливое будущее Каарна. Когда же гости разошлись и замок окутало ночными тенями, король обнял свою королеву в мягком свете звезд, чтобы заново принести однажды данные клятвы. Клятвы, которыми они обменялись целую вечность назад в пустынном Квандуне, когда он еще был одинок, она еще была потеряна, а будущее представлялось далеким и туманным.

Кель подался вперед и прошептал Саше в ухо – наполовину выпевая, наполовину упрашивая:

– Ты слышишь, женщина? Приходи спеть со мной.

– Приходи, я дам тебе спасенье. Дам тебе спасенье, если ты придешь, – откликнулась Саша негромко. Мелодия была однообразной, стихи простыми, но это все же была песня, и она струилась с ее губ нежной мольбой.

– Приходи, я дам тебе укрытье. Дам тебе укрытье, если ты придешь, – подхватил Кель с того места, где она остановилась. Его губы коснулись мочки Сашиного уха, и все ее тело – от увенчанной короной головы до пальцев ног – охватила дрожь. Кель чувствовал, как стучит ее сердце, и продолжал петь так, словно в целом мире не было сейчас вещи важнее.

– Приходи, чтоб стать моей любовью. Стать моей любовью, если ты придешь.

В следующий миг он уловил отголосок колокольчика – один-единственный, на грани слышимости, почти воображаемый. Но его оказалось достаточно. Кель возвысил голос, осваивая тональность и струной вытягивая ее прямиком из бьющегося сердца. Ликующий благовест, чистый и радостный, становился все громче, и наконец чужая нота начала резонировать у него под кожей, поселилась в черепе, за глазами и в глубине живота. Его охватила эйфория, он дрожал от переполняющего его звука и ощущения триумфа, а пальцы все гладили и гладили рыжие волосы, отводя их от веснушчатых щек, – пока веки Саши не дрогнули и на Келя не взглянули глаза такие черные, что в сумраке ночи они казались бездонными. Они затягивали, заключали в себя, и еще несколько секунд в мире не было ничего, кроме отраженного света и эха между ними двоими.

– Я вижу тебя, – прошептала Саша. Она все еще дрожала, кончики пальцев ласкали лицо Келя.

Он склонился ближе, запустил руки в огненные волосы и накрыл ее рот своим.

– Я вижу тебя, – выдохнул он в приоткрытые губы. – И никогда не отведу взгляда.

Свет отразился от пустого трона, скользнул по широкой комнате, обшарил углы и пополз вверх по стене. Сейчас единственным обитателем этого места была тишина. Чьи-то крылья затрепетали под потолком, мимолетно нарушив абсолютное безмолвие. Виноградные лозы с листьями такими изумрудными, что в тенях они казались почти черными, оплетали камни и свешивались из окон, затрудняя путь солнцу и погружая зал в зеленый полумрак. Казалось, весь замок затаил дыхание.

Затем тишину прорезал громкий, уверенный крик, и крепость облегченно выдохнула. На свет появился ребенок. Девочка. Первая дочь короля Келя и королевы Сирши – и новая дочь Каарна. Мать страстно желала ее появления, а отец, впервые взяв на руки, расплылся в широкой улыбке. Четверо братьев смотрели на кроху со смесью обожания и недоверия. Принцесса Кора наконец пожаловала домой.

Слуги не один день готовились к ее рождению, и теперь замок торжествовал вместе с людьми, обещая привет и приют каждому, кто постучится в ворота. Дерево блестело, гобелены сверкали, а портреты королей были тщательно протерты от пыли. Длинная череда белокурых монархов благосклонно взирала на снующую по коридорам челядь – все, кроме последнего. Его волосы были чернее воронова крыла, глаза метали молнии, а уголки губ даже не пытались приподняться в улыбке. Золотую корону он носил так, словно она была сделана из терна и причиняла ему невыносимые мучения. Изображенная рядом женщина – ее корона сидела на волосах так же естественно, как веснушки на бледной коже, – смотрела на супруга полным нежности взглядом, сжимая его ладонь в своих. Она вообще редко выпускала его руку.

Некоторые поговаривали, что юный Кель, старший принц Каарна, был на самом деле сыном покойного короля. Он родился всего через шесть месяцев после того, как Арен умер, а Целитель принес клятвы Провидице. Однако шли годы, и у окружающих оставалось все меньше сомнений. Для своего возраста мальчик был необычайно рослым и унаследовал от отца светлые глаза и темные кудри. Любой бросивший на него взгляд безошибочно узнавал джеруанскую породу.

Мать не раз замечала, как он сидит со склоненной головой, прислушиваясь к звукам, которые ей были недоступны, и повторяя мелодии, которым она его не учила. Отец показал ему, как приложить пальцы к грудке умирающей птицы, – и та радостно взмыла в воздух у них на глазах.

Близнецы Петер и Гиббус появились на свет через два года после старшего брата и получили имена в честь людей, отдавших жизнь Джираенскому морю. Рыжие волосы и яркие глаза придавали им сходство с озорными эльфятами. Прадерево немедленно признало потомков и не раз раскидывало ветви и сдвигало крону, следя, чтобы малыши не свалились во время игр в лесу. Стены их детской были увиты цветами, а прислуга то и дело находила в тумбочке Петера пророщенные зерна кукурузы.

Когда король назвал четвертого сына Луцианом Максимусом, все отметили прекрасное имя, но очень немногие знали, что оно было выбрано в память о верном коне и любимом псе. Как и его тезки, Луциан Максимус обожал бегать, летать и плавать – и впервые преобразился, когда ему не было еще и трех. Королева Сирша обнаружила в кроватке сына ворчащего медвежонка и обзавелась первой седой прядью.

Каарн рос. Дендар процветал. Люди вернулись, а вольгары ушли навсегда. Холмы и леса полнились дичью, пастбища пестрели скотом и пышногривыми табунами. Собаки лаяли, ленивые кошки грелись на каменных стенах, крикливые цыплята бегали по двору и дразнили запертых в загоне свиней.

Лес тоже разросся, приняв новое поколение Ткачей, чьи дни подошли к концу. Деревья не вели счет времени и не замечали смены сезонов. Они просто росли, безмолвно несли свой караул и щедро делились дарами с людьми. Порой Целитель благоговейно касался стволов, приветствуя и благодаря стражей Каарна, – и те кивали ему лиственными головами, тихо благодаря в ответ.

В первую очередь спасибо моему мужу и детям. Под конец работы над книгой я обычно страшно устаю, становлюсь раздражительна и почти невыносима, но вы все равно меня терпите и любите.

Спасибо моей помощнице Тамаре, что всегда находит для меня время, помогает оставаться собранной и эффективной, а еще героически закрывает дыры в графике. Своим писательским успехом я во многом обязана нашей дружбе.

Спасибо Николь Карлсон за неизменную поддержку и сообщения поздним вечером, которые здорово вдохновляли меня в процессе работы. Твоя любовь к этой рукописи помогла мне полюбить ее еще сильнее.

Спасибо моим издателям и читателям по всему миру, букблогерам и книжным группам, – я перед вами в огромном долгу.

Джейн Дистел и Лорен Абрамо – спасибо за вашу поддержку и заботу! Я точно знаю, что работаю с лучшими литературными агентами на свете.

Наконец, Кэри Уайт – ты мое благословение. Спасибо за редактуру, за вдумчивость, за то, что помогла сделать идею настоящей книгой. Без тебя бы ничего не получилось!

Возвышение палубы в кормовой части судна.

Закрытое складское помещение на корабле.

Горизонтальный либо наклонный брус, выступающий вперед с носа парусного судна.

Реально существующий глубоководный кальмар. Длина взрослой особи можно достигать 26 метров.

Передняя часть палубы.