Оригинальное название: Twenty boy summer

This edition published by arrangement with Little, Brown and Company, New York, New York, USA. All rights reserved.

Copyright © 2009 by Sarah Ockler

Опубликовано по согласованию с литературным агентством Andrew Nurnberg Literary Agency.

«Ask for Me» lyrics written by R. Alex Morabito

ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2018

В ТОТ ДЕНЬ НАМ с Фрэнки Перино повезло. Все так говорили. Ведь мы остались в живых. Я заработала перелом запястья и травму колена, а моя лучшая подруга отделалась маленьким, но широким шрамом над левым глазом. Он рассекал бровь ровно на две половинки. То же произошло и с нашими жизнями. Все разделилось на «до» и «после». Веселье превратилось в грусть. Удивление – в ужас.

До – мы были счастливы.

После – нам просто повезло.

Все так говорили.

С ТОГО ДНЯ ПРОШЕЛ всего год.

Двенадцать месяцев, девять дней и шесть часов.

А ведь тринадцать месяцев назад все было… хорошо.

Прежде чем задуть свечи, я закрыла глаза и попросила фею сладостей (или бога дней рождений, или еще кого-то там) сделать так, чтобы Мэтт Перино, брат Фрэнки, мой лучший друг, который не просто друг, наконец-то меня поцеловал. Я загадывала это желание каждый год с тех пор, как нам с Фрэнки исполнилось десять, а Мэтту – двенадцать. С того самого момента, когда я вдруг поняла, что влюбилась.

Мой пятнадцатый день рождения мы праздновали, как всегда, на заднем дворе вместе: мама, папа, Фрэнки, Мэтт и их родители, дядя Ред и тетя Джейн, которые вообще-то не приходились мне родственниками. Как только все перестали петь и хлопать, а последняя свеча потухла, я открыла глаза. Мэтт стоял совсем рядом. Так близко, что я ощущала его дыхание. Это было невероятно! От Мэтта пахло яблочным шампунем, тем самым, в зеленой бутылке, который он стащил у Фрэнки и говорил потом, что от него волосы выглядят лучше. По шее пробежали колючие мурашки, и на мгновение я взволнованно подумала, что мое желание исполнится прямо здесь и сейчас, при всех. Но не успела я представить, насколько же это будет неловко, как Мэтт схватил кусок торта, завел руку за спину и стремительным движением метнул его прямо мне в лицо.

Конечно, торт – уже прогресс, ведь в прошлый раз это был душ из хорошо взболтанной газировки (причем ловкости Мэтта мог бы позавидовать даже тренер высшей лиги). Определенно, какая-то деталь в механизме исполнения желаний сломалась, и моя просьба осталась без ответа, дымком растворившись в далеком небе. Я подумала, что в следующий раз стоит выразиться поточнее или даже добавить пару ярких сцен из классики Голливуда, а потом с радостным криком схватила два огромных куска торта, украшенных глазированными цветами. Подалась вперед, приготовилась к нападению и побежала.

Сначала мы наматывали круги по двору, а потом Мэтт повалил меня на землю, отобрал у меня торт и размазал по моему лицу, как грязевую маску. Мы сражались минут десять, смеясь и катаясь по траве, пока остальные кричали, кидались сладостями и свечками. Когда все успокоились, оказалось, что от торта ничего не осталось, а я и Мэтт с ног до головы вымазались в радужной глазури.

Мы медленно встали, все еще смеясь и пытаясь отдышаться, и неохотно заключили перемирие. Папа тут же принялся фотографировать нас – перепачканных разноцветной глазурью, с травинками, застрявшими в волосах, освещенных теплыми розовыми лучами закатного солнца. Мэтт обнимал меня за плечи, а впереди ждало такое долгое лето… В тот момент я даже забыла, что осенью он уедет в колледж. Мэтт собирался изучать американскую литературу в Корнелле, в часе езды от дома, и обещал, что будет приглашать нас с Фрэнки в гости по выходным.

Но вот эпическое сражение тортом осталось позади, и мы с Мэттом решили привести себя в порядок. Оказавшись в полумраке прохладного дома и оставив весь мир позади, за раздвижной дверью кухни, молча замерли у раковины. Я разглядывала Мэтта исподлобья, надеясь, что он ничего не поймет, не сможет прочитать мысли, которые казались уж слишком смелыми.

Откуда-то издалека доносились обрывки разговоров, а я все смотрела, как зачарованная, на его растрепанные черные волосы, всматривалась в ярко-голубые глаза и думала, что мы чудесным образом оказались глубоко под водой. Я подняла руку, липкую от сладостей, в шутку замахнулась, будто собиралась вновь запустить в Мэтта куском торта. Мне хотелось хоть как-то прервать молчание, не дать ему услышать такое громкое биение сердца под футболкой.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук-тук-тук.

Мэтт дотронулся до моей ладони, соскреб пальцем немного глазури, а потом подошел совсем близко и неуловимым движением перевернул весь наш мир с ног на голову.

– Анна, – сказал он и погладил меня по голове липкими пальцами, – знаешь, что значит, когда мальчик трогает тебя за волосы в день рождения?

Нет, этого я не знала. Я не могла вспомнить, как мы оказались на кухне, с ног до головы вымазанные в глазури, не могла понять, почему мой лучший друг, который не просто друг, так на меня смотрит… Даже имя свое забыла. Пришлось прикусить губу, чтобы сдержаться и случайно не выдать какую-нибудь глупость вроде: «О Мэтт, наконец-то мои мечты осуществились!» Было трудно молчать. Внутри все сжалось, и я уставилась на его ключицы, на крошечный осколок голубого, словно море, стекла, обвязанного кожаным шнурком, на опадающую и вздымающуюся грудь.

Вдох.

Выдох.

Сколько мы так простояли? Секунды? Часы? Я понятия не имела.

Этот треугольный кусок стеклянной гальки Мэтт нашел в прошлом году, прямо за домом в Занзибар-Бэй, в Калифорнии, который они с семьей брали в аренду на три недели каждое лето. Он любил повторять, что самое редкое красное стекло, немногим чаще встречается пурпурное и темно-синее. Красное Мэтту удалось найти только однажды, из осколка он сделал браслет для Фрэнки, который та носила, не снимая.

Что же до меня, то я обожала стекляшки всех цветов: морской волны, темно-зеленые, нежно-голубые и прозрачные. Фрэнки и Мэтт каждое лето привозили осколки в баночках – застывшие образы Тихого океана, который я ни разу не видела. Я расставляла их на полках.

– Иди сюда, – прошептал Мэтт, путаясь пальцами в моих светлых кудряшках.

– Не верю, что ты сам его сделал, – в очередной раз удивилась я. – Так круто получилось…

Мэтт опустил голову, вгляделся в кусочек стекла, и волосы упали ему на лицо.

– Может, я тебе его подарю, – сказал он. – Если будешь хорошо себя вести.

Я улыбнулась, не отрывая глаз от голубого осколка. Смотреть на Мэтта было страшно. Вдруг он попытается… и тогда все… и я…

– С днем рождения, – прошептал он и вдруг оказался очень близко, обдав меня жарким дыханием.

Я вся затрепетала. Так же неожиданно, как и тогда, когда бросил торт, Мэтт подался вперед и поцеловал меня. Одной рукой, все еще вымазанной в глазури, он скользнул по волосам, к шее, а другую уверенно положил на поясницу и прижал меня к себе. Моя грудь оказалась на уровне его солнечного сплетения, а бедра – чуть ниже его. Наши ноги, голые, согретые летним солнцем, тоже соприкоснулись. От Мэтта пряно пахло марципаном и ароматизированными сигаретами. В эти десять секунд весь мой мир как будто ограничился поцелуем, и тайна разделила жизнь на «до» и «после».

Две половины. Веселье превратилось в грусть. Удивление – в ужас. Все разделилось на «до» и «после».

И Мэтт, которого я всегда считала другом, вдруг перестал им быть. Я ответила на поцелуй. Время замерло. Я больше не чувствовала ног, не слышала голосов, доносившихся снаружи, не вспоминала о тех, кто ждал нашего возвращения. Забыла, что случается, когда друзья переходят некую границу и перестают быть друзьями. И если бы в тот момент сердце перестало биться, легкие перестали поглощать кислород, а кровь – пульсировать, я бы ничего не заметила.

Хотелось провести здесь всю ночь, вдыхать яблочный аромат волос, щекотавших мне щеки, замирая от счастья, и ни о чем не думать…

– Вы чего так долго? – спросила Фрэнки, поднявшись на крыльцо. – Анна, пошли, пора открывать подарки.

Я успела отскочить от Мэтта до того, как она заглянула в окошко кухни.

– И правда, именинница, ты чего так долго? – насмешливо повторил Мэтт.

– Уже иду, Фрэнк, – ответила я, выразительно глядя на парня. – Только переоденусь.

– Можно с тобой? – прошептал Мэтт, прижавшись к моей щеке. По моему телу прошла дрожь, как при землетрясении.

Я вдруг вспомнила, что детьми, пока позволяли приличия, мы много раз принимали вместе ванну. Теперь все казалось другим. Хрупким. Слишком откровенным. Я покраснела и отвернулась.

– Ну так что? – Мэтт ущипнул меня за руку, когда Фрэнки ушла к праздничному столу.

– Нам повезло, что она ничего не видела, – заметила я и сама не поверила в то, что говорю. – Тебе тоже надо переодеться. В своей комнате. То есть…

– Ага.

Мэтт схватил меня за руку, притянул к себе, коснулся ладонью моей щеки и поцеловал еще раз, быстро и настойчиво. Он прижался ко мне так же, как в первый раз: бедрами, животом – всем телом. Я подалась вперед, мечтая слиться с ним в одно целое. Наверное, если бы Мэтт не держал, я бы уже улетела в небо, словно маленький радужный шарик.

– Она точно ничего не заметила? – спросила я чуть позже.

– Не-а. – Мэтт, все еще сжимавший мою руку, рассмеялся. – Не переживай. Теперь это наш секрет.

В спальне я сняла и спрятала в пакет испачканную футболку, потом умылась холодной водой и привела в порядок волосы. Но мне так и не удалось унять дрожь в коленях и выровнять дыхание.

Мозг, перешедший в режим ожидания во время страстной сцены на кухне, вдруг заработал и стал подбрасывать возможные варианты развития событий и кошмарные вопросы, которые стоило бы задать несколько минут назад, на кухне.

И что теперь?

Мы больше не друзья?

Что сказать родителям?

Я ему правда нравлюсь, или это все на один раз?

Стоит надеяться на продолжение?

Как рассказать Фрэнки?

Зачем он говорил, что это секрет?

В голове рождались тысячи ответов, и, чтобы успокоиться, мне пришлось досчитать до пятидесяти. В конце концов, все это случилось пятнадцать минут назад, и строить предположения еще рано.

Я ЛЕЖУ НА ЖИВОТЕ в комнате Фрэнки, растянувшись на фиолетовом одеяле, в футболке и лосинах, читаю интервью с музыкантами из Helicopter Pilot[2] в Rolling Stone.

– По цвету как бренди. – Накрасив губы, Фрэнки закрывает помаду и откровенно любуется отражением в зеркале. – Для тебя, наверное, темновата, но все равно попробуй. Если хочешь, конечно, – добавляет она и передает мне тюбик.

Но я не хочу. Ведь оттенок и правда слишком темный. Моя кожа иссиня-бледная, за исключением веснушек. Их ровно девятнадцать. Девятнадцать веснушек, на которые не действуют ни полоски для очищения пор, ни цитрусовые скрабы.

– Фрэнк, я тебя умоляю. – Я перелистываю журнал, возвращаясь к началу интервью. Вообще-то мы планировали составить список вещей и обсудить предстоящую поездку в Калифорнию, но вместо этого я уже целый час наблюдаю за тем, как подруга наряжается, красится и смотрится в зеркало. – Я не собираюсь прихорашиваться.

– А кто прихорашивается? – удивляется Фрэнки. – Я же просто… Ой, Анна, отстань!

На самом деле она прихорашивается всегда – не важно, собирается ли обсуждать предстоящую поездку, смотреть фильм, идти в магазин за продуктами или выносить мусор (последнее, кстати, случается крайне редко). И даже если Земля вдруг сойдет с орбиты из-за искривления в пространственно-временном континууме, Северная Америка со скоростью света помчится на Европу, а в воздухе будут носиться дико воющие собаки и пластиковые розовые фламинго с газонов, Фрэнки непременно скажет что-то вроде: «Погоди-ка, Анна, у меня там ничего в зубах не застряло?»

Она всегда была милой, с самого детства, когда мамы наряжали нас в одинаковые сарафанчики пастельной расцветки и джинсы на резинке. Она была очаровательной, немного неловкой и даже стеснительной.

В прошлом году, как только шок от смерти Мэтта прошел и Фрэнки перестала звать его, стоя перед закрытой дверью спальни, она завернулась в кокон, словно маленькая гусеница, погрузилась в пучину одиночества и неуверенности. Она избегала любых серьезных тем в разговоре со своими и моими родителями, не откровенничала даже со мной. Иногда казалось, что в тот день умерло сразу два моих лучших друга, и оба – от разбитого сердца. А прошлой осенью с началом учебного года метаморфоза завершилась, и из кокона появилась бабочка. Новая, незнакомая мне Фрэнки больше не плакала, интересовалась парнями, предпочитала яркий макияж и втайне от родителей, высунувшись из окна спальни, курила Marlboro Lights.

Теперь, куда бы мы не отправились, она притягивает к себе все взгляды, как самая настоящая черная дыра, и это полностью доказывает мою Пятую теорему о взаимосвязи квантовой физики с красивыми девочками.

– Анна, так ты попробуешь помаду? – снова уточняет Фрэнки.

– Нет. Слишком темная.

– Ну, как хочешь, Каспер.

Она припудривает поджатые губы через салфетку.

Новая Фрэнки. Идеальный макияж, сияющие тени, французский маникюр, блестящие волосы модного рыжего оттенка с подкрученными кончиками, и красными прядями. А вот слова «Анна» и «блеск» просто несовместимы. Мои кудри без геля смотрятся отвратительно и похожи на солому. Последний раз я наводила красоту и собиралась дольше двадцати минут разве что на свидания с Мэттом. Мой уход за собой ограничивается гигиеной и увлажняющим кремом. А вся косметика с сияющими розовыми блестками похоронена в нижнем ящике шкафчика в ванной.

– Тебе ведь раньше все это нравилось, – замечает Фрэнки, перебирая помады в поисках более светлого оттенка. – Попробуй этот, он называется «Безумие в лунном свете». Тут какие-то кристаллики вроде бы.

В ответ я пожимаю плечами и снова утыкаюсь в журнал, разглядывая логотип Helicopter Pilot – человека, играющего на воображаемой гитаре. В конце концов, Фрэнки забывает обо мне, полностью переключившись на тени для век и увлеченно смешивая два оттенка ватной палочкой на тыльной стороне ладони. Я не виню ее. Ведь подруга ничего не знает о моих чувствах к Мэтту, о тайне, которую храню, и о призраках, которые преследуют меня до сих пор.

Не волнуйся. Это наш секрет.

– Тебе нравится цвет? – Фрэнки в шутку строит мне глазки.

Что-то в ее улыбке напоминает о Мэтте, и я поспешно отвожу взгляд, стараясь отогнать нахлынувшие воспоминания. С того дня прошло уже больше года. Я понимаю, что давно пора перестать горевать, но успокоиться никак не могу. Просыпаясь по утрам, я в первые минуты будто забываю о произошедшем, но стоит только открыть глаза, и горе наваливается огромной лавиной, бьет больно, словно град из тысячи камней. Тело наливается свинцом, а на сердце давит чудовищная тяжесть.

Я не решаюсь рассказать об этом Фрэнки. В конце концов, Мэтт был ее родным братом, а не просто лучшим другом, который не просто друг. Я никогда о нем не говорю. Просто сглатываю ком в горле, киваю и улыбаюсь. Иду вперед шаг за шагом. У меня все хорошо, спасибо за не-внимание.

– Тебе очень идет, Фрэнки, – отвечаю я.

– Не видела большую кисть для пудры? – спрашивает она. – С тех пор как мама превратила мою комнату в пустыню Сахара, я вообще ничего не могу найти!

– Посмотри в шкатулках на столе, – предлагаю я, указывая на выстроившиеся в ряд золотистые коробочки.

Фрэнки находит кисть в той, что посередине.

– Надо повесить на дверь замок, а то я так все вещи растеряю.

Последние полгода тетя Джейн слегка помешалась на дизайне интерьера. Поэтому, когда я прихожу к Фрэнки в гости, каждый раз вижу что-то новое: декоративные подушки, растения в горшках или почти полное их отсутствие, покрывала, сваги[3] и образцы ткани. Перестановка здесь – обычное дело, и дом то пестрит яркими цветами, то впечатляет минималистичными нейтральными оттенками. На прошлой неделе тетя Джейн превратила спальню дочери из будуара модницы 1920-х в настоящий марокканский оазис: темно-фиолетовые драпировки и шторы, подхваченные деревянными бусами.

– Каждый день – новое приключение, – заявила Фрэнки месяц назад, после того как ее ванная, до этого украшенная порхающими стрекозами, буквально за вечер обернулась салуном, где держатели для полотенец были сделаны из настоящего лассо.

То, что тетя Джейн начала чем-то интересоваться, – хороший знак. Теперь она без устали бегает по магазинам тканей или скупает товары для дома и сада, а еще черпает вдохновение в бесконечных передачах, герои которых уезжают на несколько дней, а вернувшись, обнаруживают, что им сделали ремонт. Только за последний месяц она завалила гараж коробками с журналами, накидками, цветовыми палитрами, антиквариатом, рамками для выключателей и даже искусственным мехом. Но в одной комнате тетя Джейн так и не решилась ничего поменять. В конце коридора, за закрытой дверью, куда никто не заходит…

– Фрэнки, ты закончила? – Я уже выучила наизусть историю группы Helicopter Pilot, запомнила, что их барабанщику Скотти-О в четыре года сделали операцию по пересадке печени, и вдоволь насмотрелась на то, как моя подруга мечется, пытаясь уложить волосы. – Я прочитала эту статью столько раз, что скоро сама начну играть в HP.

– Ну-ну, – отвечает Фрэнки, – вот только они – лучшая группа в мире, а ты даже песню про день рождения нормально спеть не можешь.

– Может, и так. Но я, в отличие от некоторых, сдала экзамен по английскому.

– Эй! Шестьдесят семь – вообще-то проходной балл. И кстати, специально для тех, кто умничает: я подписалась на ежедневную рассылку и пополняю словарный запас.

– Да ладно? – поддразниваю я.

– Сегодняшнее слово – ссужать. И вот тебе контекст: то, что Анна такая умная, не дает ей права ссужать других.

– Судить. Правильно будет – судить других. И это не так.

– Судить… черт! – Фрэнки берет блокнот на пружине и записывает слово. – Су-дить. Судить. – Она щелкает ручкой и кладет вещи на стол. – Тебе обязательно надо доказывать свою правоту?

Я кидаю журнал на пол.

– Обидно, конечно, но кто-то же из нас должен быть умным.

Фрэнки пожимает плечами, берет кисточку и припудривает нос.

– Ну, меня спасет красота. Все, я готова.

Она встает, улыбается и замирает, уперев руки в бока, будто ожидая выхода на сцену. Прекрасная бабочка. Совсем как ее брат. Улыбка Фрэнки и ее сияющие голубые глаза действуют на окружающих как приворотное зелье.

– Отлично. – Я закручиваю волосы в пучок и закрепляю карандашом. – А теперь, пожалуйста, давай обсудим поездку. Вдруг мы даже успеем до конца лета?

Фрэнки хватает со стола гелевую ручку с фиолетовыми чернилами, разлинованный листок и бросает их мне. Пока я составляю список вещей, она мечется по комнате, размахивает видеокамерой и громко диктует список вещей, которые нам нужно взять с собой. Камеру подарила какая-то тетушка сразу после смерти Мэтта, рассудив, что она поможет Фрэнки развеяться. С тех пор мы все живем под прицелом объектива. По-моему, дело в том, что Фрэнки ужасно боится пропустить или забыть важное событие.

Меньше чем за час мы успеваем составить список одежды (обычные вещи на все случаи жизни и красивые платья, пижамы и пляжная одежда, купальники – их еще предстоит купить), решаем, что взять из косметики (для Фрэнки), выбрать игры, книги и составить плейлисты (для меня). Мы даже придумываем название для поездки – «Лучшие летние каникулы на свете», сокращенно – ЛЛКНС. Мне хочется верить, что такой она и получится.

– Анна, все в порядке? Похоже, ты не в восторге от наших планов.

Фрэнки садится напротив и, нахмурившись, смотрит на меня исподлобья. Мэтт тоже так делал, когда пытался разобраться, что нас беспокоит.

– Все нормально, – отвечаю я. – Просто никак не могу поверить, что мы правда туда поедем. Ты же помнишь реакцию папы? Я не успокоюсь, пока мы не сядем в самолет.

Папа искренне считает, что я провожу слишком много времени с семьей Перино. «Реду и Джейн стоило бы повнимательнее относиться к чувствам Фрэнки, – любит повторять он, добавляя что-нибудь вроде: – Ведь это их первая поездка после смерти Мэтта». Странно слышать подобное от человека, чья поддержка ограничивается посиделками с дядей Редом за банкой пива и разговорами о чем угодно, кроме смерти Мэтта.

Фрэнки убирает камеру и качает головой.

– Не переживай. Он же уже разрешил тебе поехать. Тебе просто надо… как это… научиться имитировать!

– Имитировать? – переспрашиваю я.

– Ну, в смысле, представлять, как ты получаешь то, чего хочешь.

– Фрэнки, это называется фантазировать. И это не поможет.

– Точно, фантазировать. Просто попробуй! – Она закрывает глаза, прижимает пальцы к вискам и монотонно бормочет: – Анна приезжает в Калифорнию. Они с Фрэнки гуляют по пляжу, как две русалки, вышедшие на берег, и все парни пожирают их глазами и машут вслед, пуская слюни на такую красоту. – Она открывает глаза. – Представила?

– Не-а, – отвечаю я, – но мне почему-то захотелось спать.

– Анна, посерьезнее! Ты не стараешься. Давай, закрой глаза.

Я зажмуриваюсь и пытаюсь представить то, о чем говорит Фрэнки. Она рассказывает о теплом солнце и запахе кокосов, о письмах, которые я отправлю родителям. Только я вижу совершенно другие образы. Вспоминаются открытки от Мэтта с морскими львами в солнечных очках и веселыми толстушками в ярких шлепанцах. Я до сих пор храню их под кроватью, в отдельной коробке.

Если бы мы поцеловались раньше, он бы присылал мне любовные письма?

– Ну? Представила? – Фрэнки хлопает меня по ноге и возвращает в настоящее.

– Нам скоро даже не придется это представлять, – отвечаю я, запрещая себе думать о несуществующих письмах Мэтта и смайликах-поцелуях.

– Анна, это будет шикарно! – Фрэнки прикрепляет наш список к доске над столом, потом открывает верхний ящик и достает из тайника сигарету.

Она всегда высовывается в открытое окно спальни. Ее никогда не застанешь курящей в школе, кафе или просто на улице. Хоть Фрэнки всячески это отрицает, но я почти уверена: на самом деле ей это даже не нравится. Она просто ждет, что однажды ее поймают родители и хоть как-нибудь накажут.

Первый раз дядя Ред и тетя Джейн упомянули о предстоящей поездке в Калифорнию месяц назад и предложили мне поехать с ними. Фрэнки тогда как с цепи сорвалась. Долгое время она вообще не произносила ни слова. Мы не знали, чего ожидать. То же самое было сразу после аварии: стоило кому-нибудь из одноклассников или родственников упомянуть Мэтта, как Фрэнки замолкала на полуслове и уходила. Или тряслась от злости. Или начинала рыдать и убегала прочь. Рыдания не имеют ничего общего со слезами, ведь как только ты успокаиваешься, кажется, что в теле не осталось ни единой косточки: хочется просто упасть и никогда не вставать.

Но в тот вечер, когда ее родители заговорили о поездке в Занзибар-Бэй, Фрэнки не пролила ни слезинки. Она просто взбесилась и унеслась в свою комнату. Дядя Ред и тетя Джейн, конечно, сразу принялись передо мной извиняться. Я знала, как им тяжело, но искренне не понимала, на какую еще реакцию они рассчитывали. Когда прозвучало предложение отправиться летом в Калифорнию и в воздухе повисло неловкое молчание, я подумала, что прошел всего лишь год и для этого слишком рано. Но спустя месяц Фрэнки оттаяла, загорелась идеей поездки в Занзибар-Бэй и стала расписывать, как здорово будет снова оказаться среди пальм и нежиться в лучах солнца.

Фрэнки встает на колени у окна, раздвигает шторы с деревянными бусинами и, опершись на подоконник, закуривает. Браслет с красным стеклышком, сделанный Мэттом, сползает по запястью, поблескивая сквозь пелену сигаретного дыма. Подруга затягивается, поворачивается и выдыхает дым в летнее небо, а я разглядываю ее босые ступни, испачканные пылью, и никак не могу отделаться от мысли, что мы поторопились.

– Тебе не кажется, что все происходит слишком быстро? Я про поездку в Калифорнию. – Голос звучит глухо, я никак не могу подобрать правильные слова.

– Да нет, – отвечает Фрэнки и, выбросив недокуренную сигарету в банку из-под диетической колы, садится рядом со мной на пол. – У нас еще… раз, два, три, целых четыре недели до начала ЛЛКНС. Волосы успеют отрасти на целый сантиметр. – Она прижимает руку к подбородку, демонстрируя предполагаемую длину. – Кстати, нас ведь ждет супермегадиета.

– Ты про те штуки, похожие на молочные коктейли? – спрашиваю я. Лучше язык проглотить, чем пить эту дрянь на завтрак, обед и ужин. – Что-то не хочется.

– Анна, никаких возражений. Это же минус четыре килограмма! Только представь, как мы будем смотреться на пляже. – Фрэнки задирает футболку и хлопает себя по животу, демонстрируя несуществующий жир. – И не забудь про свой «булыжник».

«Булыжник»… Кодовое название для моей девственности, которая «камнем висит у меня на шее». Мы придумали это после того, как Фрэнки переспала с немцем, приехавшим по обмену. Грандиозное событие произошло два месяца назад, после вечеринки по случаю отъезда учеников из других стран. С тех пор моя подруга искренне считает себя самой опытной.

– Но, Франческа, – шепчу я с придыханием, подражая героиням любовных романов, – я хочу, чтобы мой первый раз стал особенным!

И это наполовину правда. Или даже на шестьдесят процентов. Ладно, на шестьдесят девять. Точно. Просто… я всегда думала, что моим первым мужчиной станет Мэтт. Я начала о нем мечтать раньше, чем узнала, что такое любовь, а прошлым летом все решила окончательно. Тогда, на кухне, я увидела со стороны всю свою жизнь, представила, как буду помогать Мэтту собираться в колледж, как в последнюю ночь перед отъездом мы вдруг начнем страстно целоваться, упадем на кровать и…

Умерев, он забрал с собой все мои мечты. Парни? Отношения? Такие отношения? Теперь об этом даже думать больно. Стоит мне поцеловать кого-то другого, и волшебство рассеется, а вместе с ним исчезнут воспоминания о Мэтте, все, что я так бережно храню. Нет уж.

– Особенным? Ну-ну. – Фрэнки кидает в меня подушку с вышитыми золотом слонами. – Я же тебе говорила: в первый раз это совсем не приятно, больше похоже на репетицию. Репетицию с раздеванием. Я специально выбрала Йохана, потому что через неделю он уедет и мы больше не встретимся.

Выбрала… Думаю, если посмотреть слово «выбрать» в словаре, можно лишний раз убедиться, что оно совершенно не подходило к тому, как развивались их отношения. Лучше сразу перелистнуть на букву «П» – «преследовать». Фрэнки весь год доставала Марию, подружку Йохана, бросая в ее сторону злобные взгляды на уроках физкультуры, а еще целовалась с его приятелями на парковке, чтобы привлечь к себе внимание. Вот только он оказался крепким орешком и не спешил расставаться с девушкой и бросаться в объятия Фрэнки, что, конечно же, мою подругу ужасно злило. В итоге ровно за неделю до вечеринки Мария бросила его сама. Тогда Фрэнки, притворившись, что ничего об этом не знает, решила, что настал ее час, и вцепилась в Йохана, изображая пылкую влюбленность. Всего через полчаса они уединились в самом темном углу футбольного поля, а я осталась в одиночестве, окруженная толпой беснующихся подростков.

Прошло два месяца. Йохан вернулся в Германию и с тех пор не ответил ни на одно из многочисленных сообщений Фрэнки. Но это ничему ее не научило, и теперь она прицепилась ко мне, постоянно напоминая, что в предстоящей поездке мне непременно нужно избавиться от моего «булыжника». Фрэнки свято верит, что я должна преподнести свою девственность в дар богу летних каникул где-нибудь на побережье Тихого океана.

– Забудешь тут, – ворчу я. – Ты же болтаешь об этом каждые пять минут.

– Я подогреваю интерес! – Фрэнки встает и протягивает мне руку. – Хотя девственность – не самая большая проблема. Нам еще столько надо успеть до поездки! Все, а теперь пошли к тебе.

В МОЕЙ КОМНАТЕ ФРЭНКИ снимает на камеру содержимое шкафа и комментирует происходящее, подражая голосу диктора:

– В мире, где мечты о лете становятся былью, Анну и Фрэнки ждут лучшие летние каникулы на свете. С пляжами, шикарными бикини и парнями. Но зло не дремлет! И если эти умные девушки не придумают быстрый способ решить все проблемы, ЛЛКНС окажутся под угрозой. Ведь гардероб Анны – настоящая катастрофа!

Фрэнки свято верит в то, что одежда должна прикрывать как можно меньше тела, поэтому все ее летние (да и зимние) вещи просто созданы для пляжа. Она обожает миленькие топы на тонких бретельках, короткие юбки и сандалии на ремешках.

А вот моя мама считает иначе. Она охотится за скидками, придерживается консервативного взгляда на моду и судит мой гардероб со всей возможной строгостью. В нем нет ни одной милой вещи или короткой юбки и уж точно ничего на ремешках. На вешалках висит одежда, купленная за полцены на внесезонных распродажах или найденная среди завалов в переполненных магазинах, и мне каждый раз приходится пробираться сквозь толпы женщин среднего возраста, которые одержимы покупкой дешевого нижнего белья.

– Что ты предлагаешь? – уточняю я, перебирая футболки.

– Даже не знаю, с чего начать. – Фрэнки направляет на себя камеру и демонстративно пожимает плечами. – Давай разложим все на кровати.

Разбирать весь свой шкаф, конечно, не хочется, но я и не думаю спорить. Ведь если я сделаю, как просит Фрэнки, она обязательно улыбнется. Иногда я украдкой рассматриваю ее счастливое лицо и представляю прежнюю Фрэнки, мою лучшую подругу, которая устраивала пышные свадьбы для наших кукол и подкидывала мне тысячедолларовые купюры в «Монополии», чтобы помочь обставить Мэтта. После пережитого кошмара я почти перестала верить, что хоть когда-нибудь снова увижу ее такой. Мы обе изменились. И если бы я встретила Фрэнки сейчас, вряд ли захотела бы общаться. Но иногда я вижу знакомую улыбку и понимаю, что сделаю все, лишь бы продлить это мгновение, не дать подруге снова провалиться в молчаливое беспамятство, в котором она прожила последний год.

Ради этого я готова избегать серьезных тем, бесконечно болтать о шмотках, парнях и диетических молочных коктейлях.

– Ликвидация гардероба Анны Райли. Первый дубль.

Под прицелом камеры я достаю из шкафа охапки вещей и бросаю их на кровать. Благодаря частым набегам на гардероб Фрэнки в моем арсенале присутствует парочка неплохих комплектов, но большинство такой одежды я прячу в самую глубь шкафа, где она пылится и ждет своего часа.

– О боже, Анна, что это? – Фрэнки убирает камеру и берет мои старые джинсы большим и указательным пальцами, будто боится заразиться страшной болезнью.

– Остались со времен средней школы. С ними связаны приятные воспоминания.

– О чем вообще могут напоминать джинсы с молниями на щиколотках? А это еще что такое? Какая-то тряпка.

Я с ужасом смотрю, как Фрэнки достает из пакета майку. Ту самую, которую я храню с прошлого года в углу шкафа, за коробками с обувью. Белая ткань покрыта фиолетовыми разводами – поблекшей и засохшей глазурью с торта. Я так и не постирала ее после дня рождения. Сначала мне просто хотелось сохранить воспоминания о том вечере и обо всем, что за ним последовало. А после смерти Мэтта я даже трогать ее лишний раз боялась.

– Выбросить, – выносит вердикт Фрэнки, собираясь положить майку в соответствующую кучку вещей.

– Нет! – Я подскакиваю и резко вырываю кусок белой ткани у нее из рук.

Это единственное вещественное напоминание о том вечере, когда мы с Мэттом сблизились. Я едва сдерживаю слезы.

– Анна, да что с тобой такое? Это же обычная белая майка. Такую можно купить за пять баксов.

Не волнуйся. Это наш секрет.

– Извини.

Странно, но Фрэнки не узнает эту вещь. Я провожу пальцем по засохшему пятну глазури на лямке, и на мгновение перед глазами, словно кадры из фильма в быстрой перемотке, проносится наше сражение тортом. «Не стоит оплакивать испачканную глазурью футболку», – говорю себе я.

– Мне она нравится.

– Да почему? – удивляется Фрэнки.

«Расскажи ей».

– Это… это просто… – Я закусываю губу.

«Расскажи!»

– Анна? Что с тобой?

Да ничего особенного. Просто эта майка была на мне в тот момент, когда твой брат меня поцеловал и попросил ничего тебе об этом не говорить. А еще я целую вечность была в него влюблена. Ты бы обо всем узнала в Калифорнии, и мы стали бы таким счастливыми. Знаешь, я до сих пор пишу ему письма в том дневнике, но не получаю ответа, ведь он умер. Ты спрашиваешь, что со мной? Да ничего особенного!

– Анна? – Фрэнки окидывает меня знакомым взглядом исподлобья.

– А? Извини. Все нормально. Я в порядке. Потом выброшу эту майку. Давай продолжим. – Сглатываю, засовываю майку обратно в шкаф, за коробки с обувью, и вытаскиваю крошечные шлепанцы со Снупи. – У тебя тоже такие были, помнишь? Мы их носили в третьем классе.

– Анна, у нас все вещи были одинаковыми. А вот это… – она обводит рукой гору одежды, – как ты любишь говорить, настоящий Гейдельберг[4] мира моды. Не понимаю, как такое могло произойти.

Зато я понимаю. Все началось с того момента, когда дядя Ред взял привычку возить нас в торговый центр и уезжать на несколько часов, оставляя свою кредитку в полное распоряжение Фрэнки.

«Семейная драма – отличный повод обновить гардероб», – любила повторять подруга, изо всех сил сдерживая слезы и утаскивая в примерочные наших любимых магазинов целые стопки одежды.

– Фрэнки, вообще-то, «Гинденбург»[5]. Кстати, если ты так скучаешь по одинаковым вещам, пожалуйста, можешь отправиться со мной и мамой в очередной набег на дешевые магазины.

– Наверное, там найдется что-нибудь угодное.

– Ты имела в виду годное? Нет, не найдется.

– Ну, я и говорю, годное. То, что может пригодиться. Вообще-то нам надо купить бикини, джинсовые шорты и сандалии. И парочку платьев, чтобы было в чем выйти вечером. Может, стоит…

– Бикини? Ты что, собираешься в этом ходить при людях?

Все кончено! Стройная высокая Фрэнки – счастливая обладательница оливковой кожи и идеальной фигуры. Она будет настоящей королевой пляжа. А я… Страшно представить, как открытый купальник будет сочетаться с моей бледностью и усыпанными веснушками руками. Кошмарная картина для неподготовленного зрителя. Я нервно грызу ноготь на большом пальце и смотрю на Фрэнки. Может, поездка на отдых с красивой лучшей подругой – не самая блестящая идея?

– Что-то я не хочу, Фрэнк…

– Анна, если мы будем разгуливать по пляжу в старушечьих панталонах, на нас никто не обратит внимания. Парни подумают, что мы беременные.

– Ну конечно, кто же тогда захочет с нами поразвлечься?

– Вот именно!

– Не знаю, Фрэнки. Не думаю…

– Анна, ты – настоящая красотка. И в глубине души сама это знаешь. Прекрати стесняться и научись себя подавать. Немного помады, прямая спина, плечи назад, грудь вперед, живот втянуть – и пошла!

Косметика – не самое сложное. А вот все остальное… Если я буду разгуливать по пляжу, одновременно пытаясь держать осанку, втягивать живот и выпячивать грудь, то непременно врежусь в доску для серфинга, корягу или чьего-нибудь ребенка. В общем, все закончится бесславным падением лицом в песок.

– Не сработает, – решаю я.

Фрэнки забирается на кровать и обхватывает меня за плечи:

– Обязательно сработает. Поверь мне, ты шикарно выглядишь!

– Правда?

БАБАХ!

Мы с Фрэнки взвизгиваем от резкого раската грома. Я тут же понимаю: смена погоды – знак свыше. Сама природа предостерегает меня от бикини. Небо стремительно темнеет, и начинается ливень. Фрэнки подходит к окну с эркером, пристально вглядывается куда-то за стену дождя. Она стоит так очень долго и с отсутствующим видом водит пальцами по стеклу. С Фрэнки иногда такое случается. Она словно разделяется на две половины: тело остается рядом, а разум уносится куда-то далеко, живет своей жизнью среди тех, кого я не вижу и не слышу.

– Он так любил ночные грозы, помнишь? – шепчет она, обращаясь скорее к своему отражению в окне.

Я киваю и кладу голову ей на плечо. Фрэнки заговорила о Мэтте впервые за долгое время.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ тетя Джейн соглашается отвезти нас в торговый центр. Стоит ли говорить, что от этой идеи я не в восторге? Тем не менее мы заходим внутрь и сразу направляемся в Bling, любимый магазин Фрэнки. Царство блесток и прозрачных тканей. Да и персонал здесь соответствующий.

За прилавком стоит блондинка, по виду всего на несколько лет старше нас. Прислонившись к высокой колонке, занимающей все пространство от пола до потолка, она листает последний номер журнала Celeb Style и кивает в такт музыке в жанре техно. В ее ушах качаются крупные серебряные сережки в форме сердца.

Фрэнки, которую не так-то просто отпугнуть даже латексным топом, решительно хлопает по прилавку.

– Привет, – громко говорит она, стараясь перекричать музыку, – у вас есть новые купальники?

Девушка в латексе (и обрезанных джинсовых шортах, больше похожих на трусы с карманами) смотрит на Фрэнки, приподняв бровь, и кивает на дальний угол зала.

– Спасибо, – отвечает подруга.

– Угу. – Девушка в латексе переворачивает страницу и преувеличенно тяжело вздыхает.

Как хорошо, что этого не видела моя мама. В противном случае нам пришлось бы ждать появления менеджера магазина, а потом выслушивать долгие речи о том, как ужасно персонал относится к покупателям и насколько негативно это влияет на всю модную индустрию.

– Она новенькая, – авторитетно заявляет Фрэнки и тащит меня в нужный отдел.

Потом вручает мне камеру, просит снимать все происходящее и, сделав глубокий вдох, с головой погружается в работу. Она пробирается через бесконечные ряды купальников, несется вперед, как антилопа в поисках еды, критикует цвета и фасоны, которые то кажутся немодными, то слишком (подставить нужное слово) для пляжа. Каждую понравившуюся вещь Фрэнки тщательно осматривает: растягивает, прикидывая, подойдет ли она для купания, и просматривает на свет, достаточно ли ткань прозрачная.

Спустя пятнадцать минут Фрэнки, удовлетворенная результатами охоты, появляется из-за стеллажей с двумя охапками. Судя по всему, из этой битвы она вышла победительницей, если не считать сломанного ногтя и слегка сбившегося дыхания.

– Возьми половину, потом поменяемся.

Она передает мне ворох сверкающего, переливающегося всеми цветами радуги спандекса. Мы идем к примерочным и занимаем соседние кабинки.

– Может, возьмем что-нибудь черное? – предлагаю я, демонстрируя Фрэнки уже третий купальник – нелепое оранжевое нечто, странным образом обтягивающее ягодицы. – Черный стройнит.

– Это банально, – авторитетно заявляет подруга. – Да и не в стройности дело, нам же надо что-нибудь шикарное. Что-нибудь… о боже! Не настолько.

Она заталкивает меня обратно в кабинку, опасаясь, как бы соседство с оранжевым монстром не испортило ее репутацию в глазах окружающих.

– Анна, не сдавайся. Ты обязательно найдешь что-нибудь подходящее.

После пяти неудачных попыток мне начинает казаться, что слитный купальник желтого цвета, в ромашках, купленный в прошлом году, был не так уж и плох.

– Фрэнки, это безнадежно. Может, я просто надену…

– Нет, – откликается она и выходит из кабинки. – Не напоминай об этом желтом кошмаре. Смотри, кажется, я кое-что нашла.

Я открываю дверь и выглядываю. Фрэнки, завернутая в прозрачный белый палантин и освещенная ярким светом ламп, похожа на волшебное видение. Она небрежно сбрасывает прозрачную ткань. Нежно-голубой купальник с завязками на шее и бедрах прикрывает ровно столько, сколько нужно, чтобы свести окружающих с ума. Кажется, эта вещь была сшита специально для Фрэнки. Впрочем, так думаю не только я, но и многочисленные мамы с дочерьми, блуждающие по отделу, как заблудшие овцы. Они восхищенно разглядывают мою подругу – истинного пастыря всех, кто переступил порог магазина Bling.

– Боже, это идеально! – Я выскакиваю из примерочной и обнимаю Фрэнки так торжественно, будто она наконец-то нашла подходящее свадебное платье. – Ты потрясающе выглядишь.

– Я точно в нем не толстая? – Фрэнки оттягивает ткань, вертится перед тремя зеркалами примерочной, придирчиво разглядывая живот и ягодицы. – Ребра не очень видно? А то они у меня мужские.

– Дорогая, – со смехом говорит одна из мам, – с такой фигурой я бы ходила на пляж голой.

Фрэнки улыбается. Остальные покупательницы согласно кивают, а одна из девочек не может отвести взгляд от чудесного видения. Действительно звездный стиль.

– Фрэнк, все чудесно. Ты просто обязана купить этот купальник.

– Правда? Ты уверена?

– Да, – подтверждаем мы с одной из «заблудших овец».

– Ну, раз ты так считаешь…

– Господи боже, если ты его не купишь, я не поеду в Калифорнию!

– Ладно, уговорила! Куплю. Кстати, – она возвращается в кабинку, а потом протягивает мне вешалку, на которой болтается что-то оливково-зеленое, – тебе я тоже кое-что нашла. Этот не слишком открытый, я же знаю твой вкус.

Закрывшись в кабинке и переодеваясь в очередной раз, я мысленно готовлюсь к очередному фиаско.

«Если и этот не подойдет, поеду на Аляску. Там не нужны купальники».

Я надеваю и завязываю бикини, не глядя в зеркало, потом опускаю глаза на свой нежно-розовый педикюр и живо представляю, как тащусь по пляжу в том самом детском желтом кошмаре, а рядом в нежно-голубом вышагивает Фрэнки. Настоящая королева лета. Рядом с ней я буду выглядеть страшненькой подружкой, жалкой пародией, запасным вариантом.

От таких мыслей у меня начинает болеть голова.

– Ну как? – спрашивает Фрэнки и стучится в дверь. – Надела?

Я выхожу из примерочной, все еще опасаясь смотреться в зеркало.

– Ух ты. Ух ты! Анна, боже мой… Ух ты!

– Что, плохо? – шепчу я.

– Иди сюда.

Прежде чем я успеваю произнести хоть слово, Фрэнки хватает меня за руку и подводит к трем зеркалам. К счастью, восхищенная «заблудшая овца» уже ушла.

– Ты только посмотри.

Фрэнки подталкивает меня ближе. А я разглядываю свое отражение и не узнаю девушку, которая смотрит на меня оттуда.

– Анна, ты должна его купить.

– Но… восемьдесят долларов…

– Ты должна его купить.

– Но я…

– Анна, ты его покупаешь. И точка!

Я кручусь перед зеркалом, критически оцениваю фигуру, выискиваю любой, даже самый незначительный недостаток, но ничего не нахожу. Верх на бретельке через шею, такой же, как у Фрэнки, сидит идеально, а трусы-шортики делают мой живот абсолютно плоским, обтягивая бедра, как вторая кожа.

– Я же говорю, ты красотка, – заявляет подруга.

– Ага. – Я пытаюсь свыкнуться с мыслью, что мне придется показаться перед людьми с голым животом.

– Боже, – визжит Фрэнки, – Анна, я только что придумала такое!

– Ладно, попрошу денег у мамы.

– Нет, ты послушай! – Фрэнки обхватывает меня за плечи и продолжает уже тише: – Это про твой «булыжник». – Она призывно дергает рассеченной бровью.

– Ну конечно, снова ты об этом. – Я одновременно борюсь со страхом и любопытством – эмоциями, которые испытываю в обществе лучшей подруги весь последний год.

– Ты только представь! Мы едем в Калифорнию на двадцать три дня, так? – Фрэнки что-то быстро подсчитывает, загибая пальцы и сосредоточенно глядя в потолок. – Три дня, чтобы устроиться на новом месте, освоиться и разработать стратегию. Итого, остается восемнадцать, девятнадцать, двадцать. Да, двадцать дней, плюс-минус.

– Двадцать дней на что?

– На двадцать парней.

Сначала я думаю, что это шутка, но потом ловлю абсолютно серьезный взгляд подруги. Нужно прекратить это безумие, пока она не побежала в аптеку за огромной пачкой презервативов!

– Фрэнки, я не собираюсь спать с двадцатью парнями. И тебе не позволю.

Она смеется:

– Анна, ты чего? Я предлагаю каждый день знакомиться с новым парнем. Рассматривай это как тест-драйв. В итоге это поможет тебе избавиться от «булыжника». Что скажешь? Мы можем даже посоревноваться. Победит та, которой откроется больше перспектив.

Прежняя Анна, разгуливавшая по пляжу в желтом купальнике с ромашками, никогда бы не согласилась ни на что подобное, но девушка в оливковом бикини, глядящая на меня из зеркала, просто не может устоять, ведь Фрэнки улыбается так искренне и так широко, а ее яркие голубые глаза буквально сияют. И, прежде чем я успеваю заикнуться о неразумности плана, мы уже обсуждаем детали.

– Двадцать дней, – повторяю я, заразившись энтузиазмом, – двадцать парней. По рукам!

Фрэнки снова дергает бровью, оценивающе оглядывает наши бикини и одобрительно кивает.

Я с улыбкой повторяю ее жест. Вызов принят.

Голос диктора за кадром:

«В этот момент где-то в Калифорнии начался сильный ветер, волны разбились о берег, а двадцать ни о чем не подозревающих парней с серфами одновременно подняли головы».

ДО ПОЕЗДКИ ОСТАЮТСЯ считаные часы, а я все никак не могу перестать думать о нашем с Фрэнки соревновании и предстоящих свиданиях. Сомнения впиваются в живот острыми иголками, и мне повсюду чудится разочарованное лицо Мэтта. Иногда я даже слышу его голос:

«Ни разу не видел тебя в бикини».

«Ты просто не дожил», – отвечаю я.

«Анна, целых двадцать парней… Обязательно так много? Может, хватило бы пяти? Или трех? Или даже одного?»

«Тебе-то что? Ты же мертв».

Я качаю головой и складываю в сумку оставшиеся вещи из списка. Мы уезжаем завтра утром, если, конечно, папа не передумает в последнюю минуту.

– Анна, мертвые не могут говорить, – произношу я вслух. – Заруби это себе на носу.

– Что? – спрашивает мама, которая заходит в мою комнату и, как всегда, изображает, будто стучит в открытую дверь. – Милая, ты что-то сказала?

– Эм… Да нет, просто еще раз сверяюсь со списком вещей.

Я замечаю стоящего позади отца и надеюсь, что они тут недавно. Впрочем, их серьезные лица не предвещают ничего хорошего. Я шумно сглатываю и убеждаю себя, что родители просто хотят напомнить почаще мазаться солнцезащитным кремом, не брезговать помощью спасателей на пляже, хорошо себя вести и не доставлять неудобств дяде Реду и тете Джейн.

– Поговорим? – уточняет папа и устраивается на стуле.

– Ну ладно. – Я вытаскиваю и перекладываю вещи, делая вид, что ужасно занята.

– Фрэнки опять курит, – начинает отец.

Не разобравшись, вопрос это или утверждение, я решаю притвориться, что ничего не понимаю.

– В каком смысле?

– Сегодня я проходил между нашими домами и заметил ее в окне, – объясняет он.

Папа занимается недвижимостью, поэтому у него свободный график. Фрэнки стоит быть осторожнее, ведь окно ее комнаты выходит прямо на наш дом. Последний раз папа поймал ее пару месяцев назад, а потом долго читал мне нотации о вреде курения и просил заставить ее бросить.

– Она… она просто… просто… ну, не знаю. – Я сдаюсь.

Мне нечего сказать. Разве что попытаться объяснить: Фрэнки сломлена. Что ей еще делать? Только ждать, пока кто-нибудь поможет выбраться из ямы.

Папа тяжело вздыхает:

– Анна, тебе не кажется, что Перино хотели бы провести лето в кругу семьи?

– Так ведь они и едут всей семьей, – отвечаю я.

Эти расспросы ужасно раздражают. Когда Перино пригласили меня составить им компанию, папу пришлось очень долго уговаривать. Еще до смерти Мэтта он резко осуждал «опасные» привычки: ему не нравилось, что иногда зимой я выхожу на улицу с мокрыми волосами, снимаю кроссовки, не развязывая шнурки, и ложусь спать, не воспользовавшись зубной нитью. После автокатастрофы все стало только хуже, и я боялась, что он не отпустит меня в другой город на целое лето. Комментарии о том, что я провожу в обществе Фрэнки слишком много времени, только подкрепляли опасения. Но в итоге папа согласился. Правда, для этого мне пришлось привести немало убедительных аргументов, напомнить об отличных отметках за прошедший учебный год и дать обещание, что я буду выполнять работу по дому. С тех пор, стоит кому-нибудь просто обмолвиться о поездке в Калифорнию, как я сразу стараюсь сменить тему. Все именно так, как я и говорила Фрэнки: папа может передумать в любой момент, и я успокоюсь только тогда, когда окажусь на борту самолета.

– Я понимаю, – продолжает папа, – но тебе не кажется, что дочка соседей – не лучшая компания в этой ситуации?

«Дочка соседей»… Он говорит об этом так, будто я – просто грязь под ногами, которую не отмыть даже самым сильным средством. Как будто я паразитирую на семейной трагедии.

– Пап, моей подруге очень нужна поддержка. – Я изо всех сил стараюсь говорить спокойно, а еще «имитировать» (точнее, фантазировать), прямо как советовала Фрэнки.

«Я гуляю по пляжу. Вокруг – парни, пускающие слюни, какие-то там русалки, открытки…»

– Анна, я все понимаю. Но разве ты не думала, почему Фрэнки не становится легче? Может, все дело в том, что ты ей мешаешь?

Я ищу поддержки у мамы, но она только выжидательно смотрит, как будто надеется, что я вот-вот все осознаю, распакую вещи и останусь дома. Да, родители сильно переживают за Фрэнки. Но это не им несколько недель после смерти Мэтта приходилось прятаться с ней на верхнем этаже дома от навязчивых родственников и друзей, которые приносили бесконечные открытки с соболезнованиями и еду в формочках из фольги, а еще говорили совсем не то, что в тот момент хотелось слышать.

«Теперь он в лучшем мире».

«Его забрал Господь».

«Как хорошо, что он не мучился».

«Джейн, ты ведь такая молодая, есть время родить еще одного ребенка».

«Убери фотографии, тебе станет легче».

Это не мои родители обнимали Фрэнки, пока она часами плакала и не произносила ни слова. И не они следили, чтобы она каждый день ела, а иногда и насильно кормили. Мои родители не делали всю домашку, когда Фрэнки ни на чем не могла сосредоточиться, и не объясняли учителям, почему она опаздывает на уроки.

– Почему ты думаешь, что ей не становится легче? – спрашиваю я.

– Анна, – мягко начинает отец, – я просто хочу сказать: пока ты рядом, у Реда и Джейн нет необходимости заботиться о Фрэнки. В Калифорнии, за четыре тысячи километров отсюда, это может стать причиной определенных трудностей. Все очень непросто, и я хочу, чтобы ты это понимала и была готова.

Понимала и была готова? То есть отец не только приравнял эмоциональное состояние Фрэнки к какой-то досадной помехе, но и посеял сомнения в моей и без того готовой взорваться голове.

Может, я и правда виновата в том, что ей не становится легче?

С того дня, как Мэтта не стало, Земля совершила полный оборот вокруг Солнца. Если верить книгам, словам врачей и школьных психологов, не раз пытавшихся поговорить со мной об излишне заботливом отношении к лучшей подруге, у нас было достаточно времени, чтобы пережить трагедию.

Но Фрэнки все еще горюет.

И я тоже.

А самое ужасное, что мы даже не можем это обсудить, ведь если я скажу что-нибудь о Мэтте, то сразу покраснею, перед глазами появится пелена, дыхание станет неровным, а по щекам потекут слезы. И тогда секрет, который я обещала хранить вечно, будет раскрыт.

– Солнышко, – вставляет мама. По ласковому взгляду я сразу понимаю: она активировала режим «Ты всегда можешь мне довериться». Не лучший вариант, но хотя бы немного приятнее другого приемчика под названием «Я тоже была подростком». Такой она обычно использует, когда подозревает меня в чем-то и хочет предупредить: врать себе дороже. Но сейчас не тот случай. Сейчас она как бы спрашивает: «Мы же еще подруги? – И добавляет: – Папа тебе не враг». – Мы очень переживаем за Фрэнки и понимаем, как много на нее навалилось. Но, может быть, стоит дать родителям возможность позаботиться о ней?

Я тут же думаю о маниакальном увлечении тети Джейн дизайном интерьера и вспоминаю все те походы по магазинам с кредиткой дяди Реда.

– Но они этого не делают.

– Мы знаем, – кивает папа, – и поэтому очень беспокоимся. Поездка в Калифорнию станет тяжелым испытанием. Неизвестно, как все это отразится на состоянии Фрэнки. Тебе придется быть сильной.

Я едва сдерживаю горькую усмешку. Это напоминает фразу, сказанную Мэттом незадолго до его смерти. В тот день Фрэнки присматривала за ребенком соседей, которые жили чуть дальше по улице. Мы с Мэттом сидели в его комнате, сортировали книги и диски, решали, что можно оставить дома, а что – взять в колледж.

– Я буду учиться рядом, – сказал он и посмотрел на стопку дисков, которые собирался оставить, – но все равно волнуюсь за Фрэнки. Не хочу, чтобы она чувствовала себя одинокой или думала, что не нужна нам. Ей будет трудно смириться с тем, что наши отношения изменились. А тебе, Анна, придется быть сильной.

– Да что ты говоришь? – Я притворилась оскорбленной. Как будто мы, девчонки, непременно разойдемся, оставшись без его покровительства. – Ты же не на войну собрался. Справимся как-нибудь.

– Я не это имел в виду, – сказал Мэтт, устроившись рядом на кровати и обхватив мое лицо ладонями.

Обманув его обиженным видом, я навалилась сверху. Мы упали на кровать и начали целоваться.

– И кто теперь самый сильный? – спросила я.

– Сдаюсь-сдаюсь, ты победила. – Мэтт рассмеялся.

Все еще лежа сверху, я положила голову ему на грудь, и до самого возвращения Фрэнки он гладил меня по волосам.

– Анна? – зовет меня папа. – Все хорошо?

Я киваю и отгоняю воспоминания.

– Пап, я всегда сильная.

– Анна, я знаю, но…

– Вообще-то, – вступает мама, – я думаю, эта поездка пойдет тебе на пользу. В Калифорнии ты сможешь… как бы это сказать… навестить Мэтта. Понимаешь, о чем я?

Она смотрит с таким сочувствием, что на мгновение я забываюсь и почти верю, что ей все известно. Как будто чувства написаны у меня на лице огромными буквами – стоит убрать волосы, и их можно прочесть.

– Да, – отвечаю я и молюсь, чтобы родители не заметили мой румянец.

– Ладно. – Отец встает. – Заканчивай собираться и ложись спать. Тебе завтра рано вставать.

Ну наконец-то!

Мне снова удалось убедить папу. Я обнимаю родителей и, как только они уходят, еще раз сверяюсь со списком вещей. Кажется, ничего не забыла. Осталось только решить главную проблему: разобраться с мыслями о Мэтте.

– ДО ВСТРЕЧИ через несколько недель. – Мы стоим на дорожке у дома Перино, и мама обнимает меня на прощание. – Звони нам раз в пару дней и отправляй открытки, ладно?

– Хорошо.

– Не забывай про солнцезащитный крем и всегда плавай в поле зрения спасателей, чтобы, если что, они услышали твои крики, – напоминает папа. – Океан небезопасен. Особенно летом, когда на пляжах много народу.

– Пап, я уже поняла. И вообще, ты же терпеть не можешь лето и никуда не ездишь, – поддразниваю я, – откуда тебе знать, что творится на пляжах?

– Это не так, – отвечает он. – На самом деле мы с мамой недавно обсуждали семейный отдых и строили планы на следующий год.

За всю мою жизнь мы с родителями еще ни разу не выбирались куда-нибудь летом. Папа боится летать на самолетах, а мама не переносит долгих поездок на машине. Кроме того, они оба не слишком хорошо реагируют на нехлорированную воду. Конечно, мы объездили все достопримечательности, описанные в путеводителе по штату Нью-Йорк и расположенные в паре часов пути: побывали в деревне амишей[6], зоопарке и национальном парке Ок-Ридж. Но все это мало напоминало те увлекательные путешествия, о которых обычно пишут сочинения в школе. Никакой экзотики. Даже открытки отправлять неоткуда.

– Отличная идея, пап, – отвечаю я и улыбаюсь.

Перед тем как сесть на заднее сиденье машины рядом с Фрэнки, я еще раз обнимаю родителей. Затем они снова договариваются с Редом и Джейн о том, что будут поливать цветы, следить за домом и проверять почту, и наконец прощаются.

Машина трогается с места, а я оглядываюсь и наблюдаю через заднее стекло за тем, как родители машут нам вслед и постепенно становятся все меньше и меньше. Пройдет всего полдня, и я окажусь за четыре тысячи километров отсюда, преодолев большее расстояние, чем мама и папа за всю жизнь. Не успеваю до конца проанализировать нелюбовь родителей к путешествиям, как понимаю, что еще ни разу не летала на самолете. А вдруг у меня проявится та же фобия, что и у папы?

– Да не бойся ты так, – советует Фрэнки, выслушав мои опасения. Она нарядилась в стильные штаны на завязках и простую розовую футболку, успела накраситься и сделать безупречную укладку. – Это безопаснее, чем ездить на машине.

Я тут же смотрю на ее рассеченную бровь и касаюсь внезапно занывшего запястья. Всего лишь легкий отголосок старой травмы. Фрэнки ничего не замечает.

К моменту, когда солнце освещает горизонт, дядя Ред выезжает на шоссе. Он переключается между радиостанциями в поисках сводки новостей и прогноза погоды и одновременно пытается завести разговор с тетей Джейн. Та все утро витает в облаках, кивает и улыбается в ответ, ведет себя очень вежливо, но при этом думает о своем. Я улавливаю настроение и продолжаю болтать с Фрэнки так, будто мы – обычная семья, собравшаяся на отдых.

Подруга рассказывает о планах на день: сколько лететь до Сан-Франциско, чем будем заниматься, когда туда доберемся, что встретим на пути в Занзибар-Бэй, где пообедаем и в какое время окажемся дома.

На часах всего шесть утра, а я чувствую себя так, словно в пути уже целый день.

ФРЭНКИ МГНОВЕННО НАДЕВАЕТ маску лучшей дочери на свете и оставляет режим соблазнительницы до более подходящего момента, когда родителей не будет поблизости. Смотревшие в нашу сторону парни, должно быть, заметили эту перемену или просто испугались, что их застукает строгий отец. В любом случае, как только к нам подходят дядя Ред и тетя Джейн, кандидатов в поклонники уже и след простыл.

– Нашли что-нибудь интересное? – спрашивает Ред.

– Что? – уточняет Фрэнки, чуть не подавившись.

– Мы с мамой взяли печенье со сливками, – продолжает он, демонстрируя свое мороженое.

– Здорово. У нас вишня с шоколадом.

– А когда мы поедем в дом? – вмешиваюсь я, чтобы хоть как-то разрядить обстановку.

Ред и Джейн в последнее время почти не следят за поведением Фрэнки, и та зачастую ведет себя очень неосторожно, пренебрегает правилами общения между родителями и детьми. Не думаю, что она скажет что-нибудь ужасное, вроде «Знаете, я потеряла девственность с одним студентом по обмену, а теперь, пожалуйста, передайте соль», но мне все же не хочется рисковать из-за какого-то глупого соревнования и возвращаться домой в первый день каникул. Так неловко. Страшно представить, как Ред и Джейн отреагируют, узнав, что их дочь и ее лучшая подруга затеяли охоту на парней и собираются пойти ни больше ни меньше на двадцать свиданий!

– Только купим кое-что к ужину и завтраку, – говорит дядя Ред, – и сразу в путь. Дом находится в восьми километрах отсюда, на горе.

– МАМ, ВСЕ НОРМАЛЬНО, – говорит Фрэнки и бежит за губкой. – Я уберу.

– Мы и дня тут не пробыли, а ты уже все испортила!

Тетя Джейн вырывает губку и, встав на колени, одной рукой вытирает пролившуюся под стол колу, а другой – слезы.

– Джейн, я помогу. – Дядя Ред вскакивает со стула, изо всех сил стараясь спасти ситуацию, но от него только отмахиваются.

– Разве так трудно хоть раз пообедать как нормальная семья?

Ее реакции невозможно предугадать. Порой тетя Джейн цепляется за слово «нормальный», как за огромный оранжевый спасательный круг, который может предотвратить семейную катастрофу. «Нормальные» люди ездят летом в отпуск. «Нормальные» люди вместе обедают. «Нормальные» люди не проливают на пол газировку. А их дети живы.

Иногда, как в этой ситуации, тетя Джейн ведет себя так, словно Мэтт погиб только вчера. Его смерть повлияла на нее сильнее всех. Сразу после похорон она заперлась в комнате и не выходила оттуда неделями, почти всегда отказывалась от еды и ни с кем не говорила. Все прошлое лето мы с мамой были рядом и ждали, когда же тетя Джейн откроет дверь. Однажды это случилось. Тогда она дошла до комнаты Мэтта, села на его кровать и замерла, уткнувшись в оставленную им одежду и вдыхая родной запах. Она не позволяла ничего стирать, старалась, чтобы все оставалось неизменным. Несколько месяцев спустя, когда мы собрались за обедом, дядя Ред заговорил о том, что было бы неплохо раздать книги и вещи Мэтта. Я тут же представила, что кто-то будет носить его одежду, а потом мы столкнемся с этим человеком, например, в магазине. «Эй, смотри, это Мэтт? Нет, это соседский мальчишка, который купил его футболку. Видишь, он берет яблочное пюре и английские булочки для мамы». Мне было невыносимо даже думать об этом. Да и тете Джейн тоже. Ничего не ответив, она вскочила из-за стола и ушла к себе в комнату. Следующие несколько дней она не говорила ни с кем, даже с лучшей подругой (моей мамой). Смерть Мэтта, словно огромный печальный кит, который выбросился на берег, поглотила всю семью и оставила опустевший дом, наполненный призраками прошлого. Он утопал в цветах и был заставлен блюдами с куриной запеканкой.

– Извини, мам, – едва слышно шепчет Фрэнки. – Я случайно.

Тетя Джейн вздыхает, ожесточенно вытирая несуществующее пятно.

– Все хорошо, Фрэнки. Просто будь осторожнее. Эта поездка и так нам тяжело далась…

– Тяжело далась? – Подруга, вдруг встрепенувшись, кричит на мать. – Не я предложила поехать на эти дебилистические каникулы!

«Дебильные, Фрэнки, дебильные», – про себя поправляю я.

Тетя Джейн выпрямляется. В ее глазах стоят слезы, а голос дрожит:

– Уж извини, Фрэнки, но ты не одна тут страдаешь.

Дядя Ред неподвижно сидит на другом конце стола, не в силах остановить ссору между женой и дочерью. А я боюсь поднять взгляд от пустой тарелки.

Фрэнки с грохотом придвигает стул к столу, на ходу бросает матери «Пошла ты!» и убегает из кухни на второй этаж.

– А все так хорошо начиналось… – Тетя Джейн вытирает руки кухонным полотенцем и тоже поднимается по лестнице. Через мгновение наверху оглушительно хлопает дверь.

Наступает тишина. Я поднимаю взгляд, только когда дядя Ред встает и начинает убирать со стола.

– Мы думали, эта поездка… да не важно. Анна, я не знаю, что сказать. Мне так жаль. – Он хмурится, отчаянно стараясь держать себя в руках.

За всю жизнь папа плакал при мне всего дважды: в больнице и на похоронах Мэтта. Кто бы что ни говорил, но отцы – наша главная опора. Из-за этого видеть слезы в их глазах просто невыносимо. Наверное, у дяди Реда так много морщин на лбу, потому что он пережил много боли.

Еще раз извинившись, он уходит наверх, оставив меня на съедение огромному грустному киту.

«Чего ты плачешь? – спрашивает кит. – Он ведь тебе даже не был братом».

На верхнем этаже воцаряется полная тишина, и я, нацепив привычную маску понимающей лучшей подруги, иду искать Фрэнки. Не обнаружив подругу в комнате с желтыми стенами и двумя кроватями, в которой она жила еще ребенком и которую теперь будет делить со мной, я вдруг понимаю, куда надо идти. Я направляюсь в конец коридора, мимо спальни дяди Реда и тети Джейн, и открываю старую дубовую дверь. Ее просили не трогать. За ней – узкая лестница, ведущая в комнату на чердаке.

Фрэнки лежит на двуспальной кровати, на которой каждое лето спал ее брат, и тихо плачет, уткнувшись в мягкие белые подушки. Каждое лето, кроме того, последнего. Еще несколько часов назад мы сидели за столиком в Breeze, и Фрэнки весело щебетала за бокалом пина колады, хлопая накрашенными ресницами. Теперь же, когда рядом лишь серо-голубые стены и пыльное окно с видом на океан, она выглядит бледным цветком со сломанным стеблем. У меня разрывается сердце.

Больше всего на свете я хочу, чтобы здесь, в старой комнате на чердаке, оказался Мэтт и он сидел бы с нами и смеялся. А вдруг тогда, в больнице, произошла какая-то ошибка, сродни тем, которые показывают в фильмах о подмене детей?

«Мистер и миссис Перино? Это Пег из больницы Мерси. Я просматривала старые документы и обнаружила кое-какие нестыковки. Да, понимаете, такое иногда бывает. В общем, примерно год назад из-за неразберихи в бумагах мы случайно сообщили вам о смерти другого мальчика. В тот день погиб Филипп, а не ваш сын. Мэтт сейчас живет с другой семьей в Толедо. Да, мы им уже позвонили. Завтра они отправят его домой. Без обид, ладно? Такое случается. До свидания».

Я глажу Фрэнки по спине. Наконец ее всхлипы становятся все тише, а дыхание выравнивается.

ФРЭНКИ НЕГРОМКО ПОСАПЫВАЕТ под желтым одеялом, а я все никак не могу перестать думать о Мэтте. О нашем первом поцелуе, о падающих звездах, о взглядах украдкой за обеденным столом, о том, как он присылал мне цитаты из любимых книг посреди ночи. Я помню его прикосновения к моей щеке в моменты, когда на нас никто не обращал внимания. Запах его кожи, когда он подался вперед, чтобы заплатить за мороженое в последний день в Custard’s Last Stand.

Знай я тогда, что Мэтт так скоро умрет, сказала бы что-нибудь важное. А так, выходит, последнее, что он слышал, – мое нестройное мычание под старую песню Grateful Dead. Знай я, что он умрет, поведала бы о своих чувствах прямо и не таясь. Не тратила бы время на флирт, томные взгляды и шепотки в траве за домом. Я бы смотрела на него внимательнее, стремясь сохранить в памяти каждую деталь. Я бы задала ему миллион вопросов, чтобы узнать все самое важное до той злосчастной поездки из кафе домой. Потому что после все померкло.

А ведь мы даже не успели прояснить свой новый статус. То, что происходило между нами весь месяц до его смерти, навсегда останется тайной. Теперь не у кого спросить. Иногда, лежа по ночам в кровати, я думаю, что было бы, если бы он встретил другую в Корнелле? Или если бы Фрэнки обиделась и Мэтт решил, что оно того не стоит? Когда любишь кого-то, тебе вряд ли придет в голову интересоваться странными вещами. «Мэтт, слушай, а если ты умрешь до того, как расскажешь про нас сестре, можно за тебя это сделаю я? Да, кстати, тут вообще есть о чем рассказывать?»

Смерть всегда застает врасплох. Ты чувствуешь себя потерянной, расколовшейся на куски, и все, что остается, – разрозненные фрагменты, в которых ты неизбежно ищешь скрытый смысл. В поисках зацепок я сотню раз прокрутила в голове события того рокового дня. Мне хотелось разглядеть призрачную возможность альтернативного конца, эффект бабочки.

Если бы в тот день мы с Фрэнки не захотели поесть мороженого, Мэтт был бы жив.

Если бы я не целовала его каждую ночь с моего дня рождения, он не волновался бы так сильно и был бы жив.

Если бы я не родилась, он был бы жив.

Если бы бабочка не взмахнула крыльями, никакой автокатастрофы бы не случилось.

– А О ЧЕМ вы вчера говорили?

Я разлепляю веки, распахиваю глаза, чувствуя себя сломанной куклой. Разрозненные фрагменты мира никак не складываются в единую картинку. Фрэнки сидит на краешке не моей кровати. Какая-то странная комната. Слепящий солнечный свет падает под непривычным углом. Я быстро сажусь и вдруг запоздало понимаю, что мы в Занзибар-Бэй, а это – утро первого полноценного дня отдыха.

И еще… тетя Джейн знает все. Ну, точнее, не совсем все, но ей известно больше, чем кому-либо.

– А? Да ни о чем важном. Немного повспоминали Мэтта. – Сердце начинает биться быстрее.

– Так и знала. – Фрэнки слезает с кровати. – Как думаешь, мама теперь в порядке?

– Да, с ней все нормально. Прошлой ночью было весело. – Я провожу рукой по спутанным волосам и стряхиваю песок прямо на пол. – Я про пляж, если что.

Фрэнки почесывает голову.

– Точно. У меня песок везде, даже в ушах.

Бросаю взгляд на белый пластиковый будильник, стоящий на прикроватной тумбочке. Восемь утра. Мы спали не больше четырех часов, а я полна энергии и готова к новому дню и новым впечатлениям.

– Анна, спасибо, что не бросила меня вчера, после той истерики. Прости, что так вышло. Ужин был странный, все эти крики и прочее…

Фрэнки смотрит на меня с полуулыбкой, а я вспоминаю о психологе, к которому ее в прошлом году отправили родители. Однажды я даже ходила на сеанс вместе с ней. Если бы он вдруг оказался здесь, обязательно сказал бы что-то вроде: «Это была нормальная реакция на воспоминания, вызванные первой поездкой на отдых без брата». Но меня хватает только на:

– Все нормально, не переживай.

Я встаю с кровати, потягиваюсь и протираю сонные глаза.

– Есть хочешь? – спрашиваю я через мгновение. – Можем сделать блинчики с шоколадной крошкой.

Не стоит недооценивать это волшебное блюдо. С психотерапией оно, конечно, не сравнится, но действует всегда и безотказно.

Фрэнки кивает:

– Анна, можно тебя кое о чем спросить?

– Дай-ка угадаю… Да, мы можем добавить немного клубники.

Она снова улыбается и даже тихо посмеивается.

– Нет. Я не об этом. Слушай… почему мои родители такие странные?

– Потому что они родители. Их обязанности – водить мини-фургоны, ничего не понимать в моде и быть странными.

– Анна, я серьезно, – отвечает Фрэнки, отковыривая кусочек сломанного ногтя. – Мама вечно кричит и рыдает над какой-то старой игрушечной машинкой, а потом бежит на пляж, делать ангелочков на песке. Зачем они вообще решили сюда поехать?

С тех пор, как я получила приглашение, я тысячу раз задавала себе этот же вопрос.

– Фрэнк, они хотят как лучше. Наверное, думают, что после отдыха все станет нормально.

– Но это не так, – говорит подруга. – Как они не понимают?

Я уже собираюсь сказать что-нибудь в их защиту, но Фрэнки качает головой:

– Анна, все нормально. Я просто немного не в себе. Да, вчера ночью было круто, но я в шоке от того, что мама взбесилась из-за какой-то пролитой газировки. Пошли вниз. Наверное, они уже готовят завтрак.

Мы дружно потягиваемся, медленно спускаемся по ступенькам и идем на чудесные запахи, доносящиеся из кухни.

Я беру гренку с ванилью и корицей – рецепт тетя Джейн подсмотрела в одном из кулинарных шоу, – и наливаю кофе.

– С добрым утром, мои ангелочки. – Тетя Джейн целует Фрэнки в щеку, а мне подмигивает, как будто намекая на какую-то тайну.

– Привет, близняшки, – говорит дядя Ред, не отвлекаясь от сковородки с аппетитно пахнущей яичницей с беконом. – Надеюсь, вы хотите есть?

– Умираю от голода. – Фрэнки садится за стол и тянется к стакану апельсинового сока. – А еще хочу понять, что произошло вчера за ужином. Если вы, конечно, не против. Хотя о чем это я.

– Дорогая, давай не будем, – просит тетя Джейн и гладит ее по руке. – Мы же вчера помирились.

– Мам, это ничего не меняет.

– Так, дети. – Дядя Ред, с перекинутым через плечо полотенцем и со сковородкой в руке, подходит к столу. Судя по всему, он во что бы то ни стало собирается предотвратить очередной скандал с хлопаньем дверьми. – Яйца скоро остынут.

Фрэнки ставит стакан и вздыхает:

– Пап, я просто такого не ожидала.

Дядя Ред неловко замирает. Сейчас он больше похож на повара, который торопливо раскладывает еду по тарелкам, чем на человека, невольно втянутого в разговор об умершем сыне.

Но Фрэнки и не думает останавливаться.

– Это вы предложили сюда поехать. И даже не посоветовались. Знаете, мне вообще-то тоже очень страшно. У меня так много воспоминаний об этом месте, и я просто не хочу… я боюсь, что из-за новых впечатлений все старые исчезнут.

Тетя Джейн встает из-за стола и, повернувшись спиной, отходит к двери. Она не издает ни звука, только плечи слегка подрагивают. Спустя минуту она вытирает слезы и возвращается. Я видела подобное сотни раз, но легче от этого не становится. Мне хочется спрятаться под столом, исчезнуть.

Дядя Ред садится за стол. Мое лицо пылает, я вглядываюсь в узор из переплетающихся кружков, бегущий по голубой кромке тарелки, и думаю о том, как здорово было бы выбежать через заднюю дверь, прямо к берегу.

– Фрэнки, – тетя Джейн берет дочь за руку, – мы не пытаемся забыть или притвориться, что все в порядке.

– Мама, я знаю. Просто…

– Девочки, – мягко вмешивается дядя Ред, нахмурившись, – давайте позавтракаем. Не будем делать глупостей. – Он проводит большим пальцем по щеке тети Джейн.

Та кивает и снова гладит дочь по руке.

– Извини, – шепчет Фрэнки и вздыхает, а ее нога под столом прижимается к моей.

– Вы вчера так долго не спали, – говорит Ред. Он возвращается к привычной роли шеф-повара и накладывает себе щедрую порцию яичницы. – Что делали?

– Просто немного поболтали. – Тетя Джейн улыбается мне и передает кленовый сироп.

Мы на мгновение встречаемся глазами, и я мечтаю, чтобы она прочитала мысли, увидела, как сильно мне хочется поговорить о Мэтте, о том, что между нами было. Я хочу, чтобы она поняла, как тяжело скрываться от Фрэнки и как сильно я боюсь встреч с двадцатью парнями, ведь единственный, о ком я могу думать, – это Мэтт.

Чувство вины вновь накатывает огромной волной, разрывает сердце. Тетя Джейн вчера так внимательно меня слушала. Я рада, что высказала свои мысли по поводу Фрэнки, но, может быть, не стоило рассказывать о наших с Мэттом отношениях? Вдруг она увидит, как я общаюсь с другими парнями на пляже, и решит, будто я предаю память ее погибшего сына?

– Правда, Анна? – Фрэнки пинает меня под столом, и я отвлекаюсь от мыслей.

– Да. Извини, так о чем мы?

– О планах на сегодня. Мы собираемся пойти на пляж у дома.

Я прекрасно знаю, что это неправда и Фрэнки не прельщает идея погреться на солнышке под присмотром умудренных опытом спасателей, но все равно киваю.

– Куда ты, туда и я.

– А мы с папой поедем за продуктами, – говорит тетя Джейн. – Хотим запастись до конца поездки. Составите компанию?

– Так-так. – Фрэнки расставляет руки в стороны наподобие весов, совсем как богиня правосудия. – Что же выбрать? Два часа торчать в магазине, пока папа оценивает качество местных продуктов, или отдыхать на пляже, плавать, загорать и знакомиться… точнее, просто плавать и загорать. Нелегкий выбор, мам, но, наверное, мы с вами не поедем.

– Я так и знала, – отвечает тетя Джейн. – Тогда просто напишите, что вам купить. Не забывайте пользоваться солнцезащитным кремом каждые два часа и после того, как поплаваете. И вообще, не стоит выходить на солнце в промежуток между полуднем и двумя часами…

– Мы все это знаем. – Фрэнки закатывает глаза. – Как будто я до этого ни разу не ходила на пляж.

– Конечно, ходила, – говорит дядя Ред, похлопывая ее по плечу, – но ты почему-то все равно каждый раз обгораешь.

– Пап, это просто первый загар.

Дядя Ред с улыбкой качает головой:

– Так, девочки, и еще. Можете отдыхать на специально отведенной территории, но ни в коем случае не ходите на дикий пляж, там нет спасателей. Договорились?

– Конечно, пап, – отвечает Фрэнки.

– Вот и отлично. – Ох уж этот дядя Ред. Такой любящий. Доверчивый. Наивный. – Хорошо вам повеселиться, девочки. – Спустя пару секунд он уже убирает чистую тарелку. – Мы скоро уезжаем. Звоните, если вам что-то понадобится. Мы вернемся после обеда, мама приготовит что-нибудь из китайской кухни.

Обычное утро. Обычный завтрак в кругу семьи. Не хватает только пса по кличке Спот, который бы лаял во дворе, настойчиво требуя бросить ему фрисби.

МЫ ДОБИРАЕМСЯ ДО ПЛЯЖА почти в одиннадцать. Водостойкая тушь склеивает ресницы, добавляя им тяжести. Больше всего я переживаю о том, что все лучшие места уже заняты, но Фрэнки уверяет: с этим проблем не будет, ведь мы пойдем на дикий пляж, подальше от всяких «стариков».

Эта часть побережья поразительно отличается от того, к чему я привыкла: сплошь песок, никаких продавцов хот-догов, спасателей или отдыхающих. На воде не видно даже буйков.

Впрочем, есть тут и кое-что подозрительное, совершенно точно отсутствующее на цивилизованном пляже: знак «Купание запрещено».

– Вот видишь, – говорит Фрэнки, – тут никого нет. Ни орущих детей, ни шумных семеек.

– Ни очевидцев.

– Анна, не будь ребенком.

– Фрэнки, знак «Купание запрещено» не ставят просто так. Может, тут острые камни под водой? Акулы? Подводное течение?

– Знак поставили, потому что это не общественный пляж, тут нет спасателей, – отвечает подруга и нагибается, чтобы достать покрывало. – Анна, вода везде одинаковая. Если бы здесь водились акулы, они заплывали бы и на пляж рядом с домом тоже. Им-то уж точно плевать на предупреждающие знаки.

– Как ты вообще узнала об этом месте? – Я бросаю сумку и твердо решаю больше не говорить про акул.

– Брат рассказал, – отвечает Фрэнки. – Он сюда иногда ходил.

– На пляже всегда много людей, – рассказывал Мэтт за пару дней до отъезда. Мы сидели в гостиной и делали вид, будто смотрим фильм. Фрэнки дремала в соседнем кресле. – Но у меня есть любимое место. Туда никто не заглядывает, и я могу почитать или подумать в тишине. Берег океана отлично подходит, чтобы избавиться от лишних мыслей.

– Или посмотреть на красивых девушек, – добавила я.

– Да уж. – Мэтт рассмеялся. – Но только не в той части пляжа. Там разве что серферы иногда появляются. Даже спасателей нет. Только океан и скалы. Однажды я просидел там три часа, слушая шум волн и размышляя, какие тайны скрываются под водой.

И вот теперь я смотрю на воду, и в голову лезут похожие мысли. Я изо всех сил стараюсь не думать, что, возможно, стою там же, где и Мэтт когда-то, вглядываюсь в ту же голубую даль, задаюсь теми же вечными вопросами, на которые не знаю ответов.

«А что будет, если кто-то вытащит пробку, и вся вода уйдет в сливное отверстие, совсем как в огромной ванне?»

Я зарываюсь пальцами в песок и жду, пока Фрэнки что-нибудь скажет.

– Помоги с покрывалом, – просит она и передает мне уголок ткани, а потом устраивается на своей половине.

– Готово, в лучшем виде, – заявляю я, пытаясь отогнать воспоминания о том вечере, когда Мэтт сидел рядом на диване и рассказывал о Калифорнии. – И что теперь? Будем лежать тут целый день в ожидании чуда?

Фрэнки возится и наконец принимает самую соблазнительную, по ее мнению, позу: втягивает живот, приоткрывает накрашенные блеском губы, выпячивает грудь и слегка сгибает ноги.

– Скоро все сама увидишь.

– То есть ты и правда собираешься просто лежать?

– Анна, для того и придумали пляж.

– Может, лучше поплаваем?

– Шутишь, что ли? Мы же только что волосы уложили!

Раньше она обожала купаться. Фрэнки и Мэтт часто писали на обороте открыток о том, как они играли во фрисби с новыми друзьями, плавали целыми днями, ловили волны или просто лежали на воде. Рассказывали, как забавно сморщивается кожа от влаги и как щиплет от соли глаза.

– Фрэнк, да пошли иску…

– О боже, Анна. Красавчики на десять часов!

– Что? – Я поворачиваюсь в направлении ее взгляда (скорее уж на два часа, но кого это вообще волнует).

– Не смотри! – Фрэнки хлопает меня по ноге. – Веди себя естественно. Они скоро подойдут.

Я ложусь рядом и пытаюсь разобраться, что в ее понимании означает естественность. В конце концов я просто принимаю почти такую же позу, только потуже завязываю парео и складываю руки на груди. Если бы, кроме приближающихся быстрым шагом парней, на пляже были еще люди, они непременно решили бы, что я холодная и неприступная. Ну или просто злюсь на что-то.

– Ой, Анна, – чересчур томно выдыхает Фрэнки, как только парни подходят достаточно близко. – Мне та-а-ак жарко. Дай воды.

Она так шутит, что ли?

Но подруга выглядит нетерпеливой и раздраженно сверлит меня выразительным взглядом.

Нет, не шутит.

Я сажусь и достаю из сумки воду. Парни замирают буквально в нескольких метрах от нас и с открытыми ртами пялятся на то, как Фрэнки, мягко говоря, вульгарно присасывается к горлышку бутылки.

– Привет, – говорит один из них, коротко кивая. – Как дела?

Фрэнки в ответ только пожимает плечами и жестом предлагает парням располагаться на свободном месте поблизости.

Те обмениваются взглядами: точь-в-точь как голодные львы, которых пригласили в стадо зебр на обед, и чуть ли не подбегают к нашему покрывалу. Они представляются Уорреном и Тоддом (или Родом? Я мгновенно забываю имя второго парня). За тридцать секунд разговора мне становится понятно, чего они хотят от жизни.

Пить пиво. Знакомиться с девочками. Загорать.

И так по кругу.

С разрешения Фрэнки они раскладывают покрывало по соседству, устраиваясь, к счастью, с ее стороны. Тот, что поболтливее (Род, Тодд или как там его), кажется, вообще не может поддержать серьезный разговор и каждую минуту перескакивает с темы на тему. Выясняется, что он учится на первом курсе факультета морской биологии Калифорнийского университета в Беркли, а также искренне считает, что подружке из соседнего общежития незачем знать о его летних интрижках (сообщив об этом, Род-Тодд игриво подмигивает).

Парни и правда думают, будто девушки ведутся на подобную болтовню?

Фрэнки хихикает. Что ж, возможно, некоторые и ведутся.

Второй парень, Уоррен, вероятно, такой же шумный, но я притворяюсь спящей и не даю ему шанса проявить себя. Между тем, Фрэнки и Род-Тодд заливисто хохочут и обмениваются номерами телефонов.

– Ладно, дружище, – говорит вдруг Уоррен, до этого минут пятнадцать любовавшийся красотами океана, – я пошел. Увидимся.

Он встает, загораживая солнце, и я открываю глаза. Фрэнки коротко целует Рода-Тодда в губы (это не слишком похоже на настоящий поцелуй, но явно выходит за рамки приятельских отношений). Я могу представить себе подобное поведение в компании учеников по обмену, но с незнакомцем? Да еще таким недалеким! Нет, это выше моих сил.

– Фрэнк, кажется, твои родители идут.

– Намек понял, – тут же говорит Род-Тодд. – Позвони мне, красотка.

«Позвони мне, красотка»?! И за что мне такое наказание? А вот кое-кого, похоже, дешевые трюки не оставляют равнодушной.

Парни уходят, и Фрэнки внимательно оглядывает берег, очевидно, высматривая дядю Реда и тетю Джейн.

– Где они? – спрашивает она. – Анна, я никого не вижу.

– Наверное, показалось. Может, пойдем уже купаться?

Мне жарко и скучно, да и настроение стремительно портится.

– Итак, Анна, двоих вычеркиваем. Я смотрю, ты проигнорировала Уоррена.

– Фрэнк, да у него вся спина в прыщах.

И я еще молчу о том, что собеседник из этого Уоррена такой же интересный, как из засохшей водоросли.

– Ладно, – смеется Фрэнки. – Но я все равно буду считать это за двойное свидание. Эти двое плюс те, около кафе-мороженого, которых мы встретили вчера… Итого, четверо из двадцати.

– Вчерашние не считаются, – говорю я.

– Поверь мне, если бы не родители, все бы получилось. – Она достает из сумки камеру и снимает мое лицо крупным планом. – Итак, мисс Райли, считаете ли вы испытуемых A и B подходящими участниками для эксперимента «Двадцать свиданий» на основании правил, установленных в положении о лучших летних каникулах на свете?

Я хмурюсь, тут же принимая серьезный вид.

– Тщательно рассмотрев исходные данные, предлагаю достойный компромисс. Вчерашние испытуемые, встреченные у кафе-мороженого и заявившие исключительно об унылых платонических намерениях, считаются за одного участника эксперимента.

Фрэнки соглашается, показывает в камеру три пальца, а затем направляет объектив на себя.

– Троих вычеркиваем. Остается семнадцать. Для одного дня неплохо.

Я закатываю глаза, развязываю парео и поворачиваюсь к океану. У меня нет никакого желания общаться с парнями, которые пренебрегают правилами личной гигиены, не умеют поддержать разговор и обладают исключительно низким уровнем интеллекта. Если оставшиеся семнадцать свиданий будут проходить в том же ключе, я готова отказаться от нашего плана прямо сейчас.

– Пожалуйста, пойдем купаться, – прошу я.

– Ну ладно. – Фрэнки прячет камеру в сумку и вместе со мной заходит в океан, хихикая и брызгаясь.

Что ж, здесь и правда нет акул. Мы останавливаемся, как только вода доходит по плечи, и прыгаем по волнам обратно до берега. Соль щиплет глаза, стягивает кожу. Все именно так, как писал в открытках Мэтт.

«Анна, вкус воды больше всего напоминает картофельные чипсы. И в то же время он не похож ни на что».

СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО ПОЧТИ ничем не отличается от предыдущего. Разве что на этот раз я не попадаюсь в ловушку. Пока Фрэнки принимает душ, я одеваюсь и прихорашиваюсь так, чтобы она не приставала. Потом мы снова отправляемся в утомительную прогулку до дикого пляжа.

– Ты хочешь познакомиться с парнями, – говорю я после того, как мы раскладываем покрывало. – Так почему мы валяемся, как две отшельницы?

Если вчерашние экземпляры – типичные обитатели подобных мест, я не хочу задерживаться здесь ни на минуту. И вообще, гораздо безопаснее находиться среди людей. Так можно избежать встречи с очередным мистером Гарольд Молочный Коктейль.

– Анна, – говорит мне Фрэнки, как и вчера, вальяжно расположившись на покрывале, – на обычный пляж ходят только туристы. А здесь отдыхают местные.

– Что ж, удачи, – отвечаю я. – Загорать не буду, лучше поплаваю.

Я снимаю парео (все еще стесняюсь разгуливать в одном купальнике), мажусь солнцезащитным кремом, чтобы не обгореть, и, надеясь, что никто не смотрит, иду к океану.

Сегодня не так жарко, как вчера, ноги быстро привыкают к температуре воды, и вскоре я захожу уже по пояс. Издалека наблюдаю за детьми и взрослыми, веселящимися в воде и на берегу. Их смех растворяется во влажном воздухе.

Я оборачиваюсь и смотрю на Фрэнки. Она улыбается и машет, устраивается на покрывале так, чтобы, не вставая, дотянуться до орешков, которые мы предусмотрительно захватили с собой.

– Держись поближе, – кричит она. – Я хочу поснимать.

На диком пляже сегодня особенно тихо. Я мысленно возвращаюсь к ночи, когда мы с тетей Джейн делали ангелочков на песке, вспоминаю наш разговор. Много ли она знает? Рассказывал ли Мэтт про наши отношения? А может, она просто застала нас целующимися на заднем дворе? Может, нам только казалось, что никого рядом нет? Или же тетя Джейн догадалась обо всем сама? Что она вообще имела в виду, упоминая о выражении, которое появлялось у Мэтта на лице, когда он говорил обо мне? Мы с ним так часто обсуждали, как и когда он расскажет все Фрэнки, что и думать забыли о других людях.

Стоит об этом вспомнить, и в груди тут же трепещут бабочки. Я закрываю глаза и пытаюсь успокоиться. Мэтт ведь умер… И все эти бабочки проваливаются во тьму, умирают в бездонной пропасти, отчаянно взмахивая крохотными крылышками.

– Эй, девственница!

Как неожиданно и оскорбительно. Лишь спустя несколько секунд я понимаю, что обращаются ко мне. Я резко разворачиваюсь и вижу хихикающую Фрэнки в компании двух загорелых парней с досками для серфинга. Типичные калифорнийские красавчики.

– Ты же еще девственница, да? – говорит тот, что повыше, со светлой челкой, падающей на глаза.

Фрэнки по-прежнему хохочет, а мне, несмотря на холодную воду, становится жарко. Кажется, я еще и краснею. Подруга что, решила меня разрекламировать таким странным способом? Просто великолепно… Я принимаюсь истово молиться гигантскому кракену, чтобы он утащил меня на дно океана, подальше от любопытных глаз и ушей. Там уж точно никто не будет глупо шутить. Разумеется, сил на остроумный ответ не остается.

Я погружаюсь в воду по грудь.

– Прошу прощения?

– Эм… а вы на серфах кататься умеете? – спрашивает блондин и, кажется, ждет, что мы поаплодируем его находчивости.

– Анна, давай, выходи, – машет мне Фрэнки. – Познакомься с нашими новыми друзьями.

Убедившись, что гигантский кракен не придет на зов, я все же надеюсь на другое чудо: вот бы мое парео прилетело прямо ко мне и скрыло тело. В таком случае я вышла бы из воды победительницей. Конечно же, и этого не случается. Тогда я решаю сымитировать судорогу, но быстро понимаю, что это будет выглядеть так, словно я тону, и один из парней побежит меня спасать. И непременно потрогает. Впрочем, вряд ли это будет тот блондин, он уж слишком увлечен прелестями Фрэнки.

Я медленно двигаюсь к берегу. Со стороны моя фигура, должно быть, смотрится впечатляюще, но вот ноги под водой ступают тяжело и неуклюже. Гигантский кракен, видимо, не слишком интересуется моей персоной. Ну и пусть. Тем больше поводов принести Фрэнки в жертву древним богам морских глубин. Уж я-то позабочусь о том, чтобы она выглядела достаточно аппетитно.

– Привет, – говорю я, пытаясь принять невозмутимый вид, и выдергиваю полотенце из-под опирающейся на локти Фрэнки. – Я – Анна.

Обернув его вокруг талии, я протягиваю руку блондину по имени Джейк.

– Вы только посмотрите, добропорядочная Анна Эбигейл, – поддразнивает Фрэнки с карикатурным южным акцентом.

Я страшно злюсь на нее за шутку про девственность. Интересно, одобрила бы она мой поступок, сдерни я верх купальника вместо приветствия и раскрути над головой, как лассо? Но прежде, чем я успеваю ответить, Фрэнки встает и нарочито медленно отряхивает песок с ягодиц. Джейк, конечно же, пялится. Второй парень, Сэм, качает головой и улыбается мне.

– Простите моего невоспитанного кузена, – говорит он, и от этой улыбки вся моя злость куда-то испаряется.

– А вы откуда? – спрашивает Джейк.

– Из Нью-Йорка, – отвечает Фрэнки, не уточняя, что живем мы в его скучной северной части.

– Правда? – удивляется Джейк. – Круто.

– Да, неплохо, – откликается подруга. Она увлеченно разглядывает ногти и старательно изображает искушенную жительницу мегаполиса, каковой, конечно, не является.

– Ну и как там летом? – спрашивает Джейк.

– Знаешь, – тянет Фрэнки, – сплошная беготня. Потому мы и приехали в Калифорнию. Хотим отдохнуть, расслабиться.

Глотнув воды, она облизывает губы и смотрит на океан. Джейк восхищенно ловит каждый ее жест, искренне считая, что встретил загадочную незнакомку. Наверное, он думает, будто Фрэнки – богачка, которая за обедом встречается со знаменитостями, повидала немало светских львиц и каждый день влипает в опасные переделки в темных подворотнях. На самом же деле еще пару дней назад все наши невероятно интересные летние развлечения сводились к посиделкам во дворе, тестам в журнале Cosmo, шутливым интервью на камеру, а еще экспериментам с масками из овсянки и сметаны. И не стоит забывать о кулинарном фестивале в сопровождении родителей, на котором мы спорили на пять долларов, кто же из сумасшедших соседей нарядился в костюмы горчицы и кетчупа.

– А вы откуда? – спрашивает Фрэнки.

– Мы здесь живем, – говорит Джейк. – Ну, не прямо на пляже. В городе. Тут точно не Нью-Йорк. Вам-то повезло.

Я вспоминаю соседей в нелепых «продуктовых» костюмах. Вот уж повезло так повезло.

Решив, что мы достаточно друг о друге знаем, Джейк поворачивается к воде и, поглядывая в сторону Фрэнки, предлагает пойти купаться.

– О да! – кричит та с преувеличенным энтузиазмом (это слишком даже для нее) и идет вслед за Джейком к воде, но, конечно же, не раньше, чем успевает принять соблазнительную позу и поправить трусики.

Сэм тем временем с улыбкой поворачивается ко мне. Следующие пару секунд мы неловко пытаемся вести диалог, то и дело начиная говорить одновременно, а в итоге просто смеемся, так ничего друг о друге и не узнав. Со стороны океана доносятся визги Фрэнки. Сэм, глядя на меня, пожимает плечами.

Хотя я и осталась равнодушна к затее с двадцатью свиданиями (особенно после вчерашнего), что-то в этом парне меня завораживает. Он определенно красив: небрежно уложенные светло-каштановые волосы, кое-где выгоревшие на солнце, и зеленые глаза. Никаких прыщей на спине или противных стариковских замашек. Он даже производит впечатление неглупого человека.

Словом, неподходящая кандидатура.

– Ну что, Анна Эбби из Нью-Йорка, – говорит он и кивает в сторону доски для серфинга, – хочешь попробовать?

Кажется, я согласилась. А иначе как объяснить то, что уже в следующее мгновение я снимаю полотенце и иду вслед за Сэмом к воде, старательно делая вид, будто не замечаю красиво очерченные мышцы на спине и неровный белый шрам на левом бедре. И когда он с улыбкой оборачивается, у меня в животе зарождается странное ощущение, которое я, впрочем, тоже игнорирую.

Целиком и полностью. Да. Целиком и полностью.

Фрэнки лежит на животе, обхватив доску для серфинга и опустив руки в воду, а Джейк объясняет ей азы.

– Дикий пляж – отличное место для новичков, – говорит он и кладет руку Фрэнки на поясницу с таким видом, словно это поможет ей удержаться в правильном положении. – На общественном пляже слишком много народу, да и волны там другие.

Первое правило – почувствовать вес доски, понять, как она реагирует на движения. Джейк говорит уверенно, будто настоящий тренер, и я представляю, как они с Сэмом каждый день прогуливаются по пляжу в поисках девушек.

– Он дает уроки, – объясняет мне Сэм. О нет! Я что, сказала все это вслух? – Джейк отличный учитель, только слишком уж самовлюбленный.

– Сэм, – начинает Джейк, приподняв брови, – ты путаешь самовлюбленность с уверенностью в собственных силах.

– Не отвлекайся, – машет ему Сэм.

– Так вот. Тебе нужно крепко опереться коленями, при этом прижаться корпусом как можно сильнее. Представь, что ты собираешься поцеловать эту доску. – Джейк помогает Фрэнки принять правильную позу, скользя руками по ее телу, как опытный скульптор.

Тем временем Сэм устраивает свою доску на поверхности воды и предлагает мне на нее забраться. Я подхожу ближе и случайно касаюсь его ноги. Кожа скользит по мокрой ткани пляжных шорт, по телу проходит дрожь.

Я просто такого не ожидала, вот и все. Не думала, что его нога будет так близко. Испугалась, что это акула. Или кто-то пострашнее.

– Все хорошо? – уточняет Сэм, наблюдая за моими попытками устроиться на неустойчивой доске.

– Да. – Кожу в том месте, где наши ноги соприкоснулись, покалывает.

Сэм объясняет не так профессионально, как Джейк. И прежде, чем прикоснуться ко мне, каждый раз ненадолго замирает, слово ждет разрешения. В какой-то момент я едва не падаю в воду, и тогда Сэм мягко берет меня за руку, чтобы помочь удержаться на плаву. Я тут же отворачиваюсь и пытаюсь представить, будто он – пожилая тренерша, которая просто учит меня плаванию.

Так проходит час. Все это время мы плещемся в воде, учимся держаться на досках и слушаем бесконечные рассказы Джейка о том, как же скучно учиться в старшей школе. Он на год старше нас и осенью перейдет в выпускной класс. Все свободное время наши новые знакомые проводят на пляже. Джейк учит туристов плавать и кататься на доске, Сэм работает в кафе своего старшего кузена под названием Smoothie Shack. Оно находится неподалеку от самого популярного пляжа, в восьмистах метрах отсюда.

– Так вы просто ходите тут с этими досками и знакомитесь с девчонками? – с деланым равнодушием уточняет Фрэнки.

– Раскусила! – Джейк толкает ее в воду.

– Вообще-то мы пришли потренироваться, Джейк обещал показать мне пару приемов, – признается Сэм. – Здесь обычно никого нет. Кстати, а как вас занесло на дикий пляж? Тут ведь даже запрещающий знак есть.

– Я тебя умоляю, – тянет подруга. – Я тут всю жизнь отдыхаю, знаю местные пляжи как свои пять пальцев и плаваю где хочу.

– Почему же мы тогда не встретились раньше? – удивляется Джейк.

– Плохо смотрели по сторонам. – Фрэнки пожимает плечами. Конечно же, она не скажет, что раньше не носила бикини и не могла похвастаться впечатляющими формами. – Ну или я предпочла вам кого-нибудь другого.

Судя по всему, наигранное безразличие – ее сегодняшняя тактика. Сначала надо быть милой и флиртовать. Потом, как только парни повелись, немного сбавить обороты и притвориться, будто тебе все равно. Просто черная магия какая-то. И она работает.

– Если бы пришел я, вряд ли ты стала бы обращать внимание на других, – заявляет Джейк. – Кто вообще устоит перед таким телом и этими шикарными волосами?

Фрэнки тут же обливает его водой. Я уверена, она уже влюбилась. Опять.

Тем не менее все хорошее когда-нибудь заканчивается: Сэму пора на работу.

– Если хотите, можете чуть позже зайти в кафе, – предлагает он. – С меня бесплатные смузи.

– А как насчет уроков плавания? – интересуется Фрэнки. – Мы так ничего и не попробовали.

– Так это было просто введение, – поясняет Джейк. – Самое интересное я покажу завтра. Встретимся на том же месте в то же время.

– А вдруг у нас другие планы? – говорит она, но мы обе знаем, что это неправда. Более того, мы за явимся на пятнадцать минут раньше, а до этого целых два часа будем копаться у Фрэнки в шкафу и разрабатывать стратегию.

– Ладно, пошли уже, – торопит брата Сэм. – А то я опоздаю.

Мы медленно выходим из воды и возвращаемся к расстеленному покрывалу. Фрэнки обнимает Джейка на прощание, Сэм же просто улыбается мне, едва заметно приподнимая брови. Что это – надежда? Любопытство? Растерянность?

– До скорой встречи, Анна Эбби из Нью-Йорка, – говорит он, а потом они с Джейком разворачиваются и уходят прочь.

ПОКА ФРЭНКИ ДРЕМЛЕТ на покрывале, греясь в лучах послеполуденного солнца, я перечитываю один и тот же абзац в книге и ничего не понимаю. А все потому, что пытаюсь избавиться от навязчивых мыслей. В книге триста одна страница. Куда мы отправимся ужинать? Ого, песок сияет! И все равно то и дело возвращаюсь к Сэму. Мои желания становятся куда более опасными, и совсем скоро я непременно совершу какую-нибудь глупость.

Его улыбка. Анна, хватит!

Зеленые глаза. Соберись!

То, как он произносит «Анна Эбби из Нью-Йорка»…

Интересно, а у них в кафе продаются банановые смузи? Наверное, Сэм все время загорает. У него есть девушка? Может, и есть. По одной в каждом штате. Целая коллекция девственниц, которые мечтают, чтобы их первый раз оказался особенным.

Я вспоминаю, как мы с Фрэнки ходили за купальниками, и ту незнакомую Анну в зеркале. Я согласилась на эту дурацкую затею по большей части в шутку, чтобы порадовать Фрэнки. И теперь не собираюсь ни с кем сближаться, ни к кому не хочу привязываться. Слова, чувства, безумные и странные фантазии – клубок еще более запутанный, чем мои волосы на ветру. Нет уж, спасибо. Последний, к кому я испытывала нечто подобное, мертв.

От одной мысли о Мэтте все внутри сжимается. Я тру глаза и смотрю на океан, омывающий наш пустынный, опасный пляж, где на каждом углу – акулы, глубинные течения и незнакомые парни, которые только и мечтают поразвлечься с нами.

Шшшшшш. Шшшшшш.

Я сосредоточена. Мой разум чист. Я полностью контролирую его. В голове пусто. Я парю. Я – легкое перышко на ветру. Все в моих руках. Ни одной лишней мысли.

Шшшшшш.

А Сэм предложил нам прийти за смузи сегодня или завтра?

Все, сдаюсь.

Надо убраться подальше от этого пляжа, обратно в прохладный и тихий дом. Я кладу книгу в сумку и бужу Фрэнки.

– Пошли домой, я есть хочу. – Я мягко поглаживаю подругу по плечу и замечаю, что ее кожа порозовела и стала горячей на ощупь. – Фрэнк, вставай. Ты горячая.

Она возится, завязывая верх купальника.

– Знаю. Это все бикини. Хорошо, что я его купила, – отвечает Фрэнки.

– Нет, я не о том. Ты же вся горишь!

Она садится. Кожа на ее спине ярко-розовая, будто покрыта краской из баллончика.

– Ты мазалась солнцезащитным кремом перед выходом? – уточняю я.

– Я мазалась вчера. Не понимаю, зачем вообще защищаться от солнца, да еще и два дня подряд. – Она неловко поворачивается, пытаясь посмотреть на свою спину, и становится похожа на рыбу, выброшенную на берег. – И вообще, мне же надо получить первый загар, чтобы не обгореть потом.

– Ты уже обгорела, – возражаю я. – У тебя что, ничего не болит?

– Все хорошо. – Она встает и стряхивает с покрывала песок. – Это уже паранойя какая-то. Тебе бы тоже не мешало немного загореть, Каспер.

Мы возвращаемся к дому, по пути немного поснимав виды и торговые палатки на пляже, чтобы показать эти кадры родителям, если они вдруг попросят.

Дядя Ред и тетя Джейн сидят на веранде и читают.

– Напряженный денек? – спрашивает дядя Ред, пока мы ставим сумки и снимаем шлепанцы. – Не ожидал, что вы вернетесь так… Фрэнки! Что с тобой случилось?

– Я уснула на пляже, – отвечает та и пожимает плечами. – Со мной все в порядке. Просто немного устала.

Она падает на диван и закрывает глаза, не давая возможности тете Джейн осознать, насколько все плохо, и снова начать читать лекцию о пользе солнцезащитного крема.

– Каждый год одно и то же, – жалуется та, качая головой. – Анна, я положу гель с лидокаином в холодильник. Меня Фрэнки о помощи точно не попросит, так что вся надежда на тебя: перед сном она даже в пижаму залезть не сможет.

Тетя Джейн достает большую бутылку с голубым гелем.

– Может, отменим бронь столика и поедим дома? – предлагает дядя Ред.

Тетя Джейн тут же возражает, ведь Фрэнки ни за что не пропустит омаров на ужин. Мы перемещаемся на кухню и целый час играем в карты, дожидаясь, пока она проснется.

ВЕСЬ СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ мы сидим дома, играем в настольные игры и едим мороженое. Даже дядя Ред и тетя Джейн проводят время гораздо веселее: бегают утром, купаются днем, а ближе к вечеру устраиваются на веранде с книжками. Мне все труднее сидеть на месте.

Я никак не могу перестать думать о Сэме, который, скорее всего, уже нашел новую подружку, более заинтересованную в смузи и уроках серфинга. Конечно, рассказывать обо всем этом Фрэнки я не собираюсь. И вообще, если она еще хоть раз так сильно обгорит, я ее просто прибью.

– ПОРА. – ФРЭНКИ УСПЕЛА сходить на разведку и теперь на цыпочках возвращается в комнату. – Они спят без задних ног.

И я, как самая разумная из нас, просто не могу промолчать:

– Думаешь, оно того стоит? Вдруг попадемся? И что делать, если мы придем, а их не будет?

– Анна, они же сказали, что тусуются там каждую ночь. И мы не попадемся. Мама с папой спят как убитые, особенно после целого дня на солнце.

– Они могут захотеть пить или еще что-нибудь.

– Я тебя умоляю. Даже если кто-то из них встанет, вряд ли пойдет сюда. Просто делай, как я.

Фрэнки достает из шкафа несколько подушек и одеял, кладет часть на свою кровать, под покрывало, и предлагает мне то же самое.

– Смотри: если они откроют дверь, то подумают, что мы спим.

При мысли о том, что я проведу ночь с Сэмом на пляже, у костра, разумность на пару с логикой куда-то улетучиваются.

– Ладно, – соглашаюсь я. – Пошли.

Фрэнки еще раз проверяет обстановку, подкравшись к родительской спальне, и делает одобряющий жест. Мы спускаемся по лестнице, предусмотрительно не наступая на третью скрипучую ступеньку, и оставляем входную дверь приоткрытой, чтобы без проблем вернуться.

ДОРОГОЙ МЭТТ!

Есть ли срок давности у измены призраку? Когда можно перестать чувствовать себя виноватой?

УБЕДИТЬ ВЕРНУВШИХСЯ С ПРОБЕЖКИ дядю Реда и тетю Джейн отпустить нас на целый день оказывается совсем несложно, ведь мы вели себя так ответственно: приходили вовремя, не гуляли с мальчиками и ни разу не пили. Настоящие ангелочки. Фрэнки рассказывает сказки про воображаемую Джеки и ее не менее воображаемых родителей, которые пригласили нас покататься на несуществующей лодке, вставляет в нужные моменты ласковую фразу «Я вас так люблю», и – вуаля! – мы свободны до вечера.

Одежда для морской прогулки не очень-то сочетается с нарядами для тайной поездки в город, поэтому мы натягиваем шорты и футболки, а остальные вещи складываем в рюкзак, чтобы потом достать их в раздевалке расположенного неподалеку бассейна.

Добравшись туда, мы укладываем волосы, одеваемся, выбираем аксессуары и втискиваем ноги в черные сандалии на ремешках, которые совсем не предназначены для ходьбы на дальние расстояния. Потом мы прячем вещи для прогулки с «Джеки» в шкафчик и идем на остановку, по пути снимая все подряд на камеру. Женщины и мужчины в шортах цвета хаки и рубашках-поло с аппликациями провожают нас взглядами.

– Это автобус до Сан-Франциско? – спрашивает Фрэнки у одной из женщин. – Мы снимаем документальный фильм.

– Да, – отвечает та и пытается улыбнуться на камеру, но в итоге все равно опускает глаза на разрез джинсовой юбки.

Меня всегда забавляет реакция взрослых дам на Фрэнки. Иногда они просто неодобрительно смотрят, как будто удивляются, какая же мать позволит дочери разгуливать в таком виде, а иногда жадно разглядывают ее, словно понимают: их мужья, в мыслях которых лишь страхование автомобиля и лечение простатита, никогда не поцелуют просто так, посреди дня без причины. А вот мужчины всегда смотрят на Фрэнки одинаково – как голодные псы, мечтающие о подачке с хозяйского стола.

ВОЛНА ПАНИКИ ПОДНИМАЕТСЯ от пальцев ног и доходит до колен. Не в силах стоять, я сажусь на мокрую металлическую скамейку под навесом. Но прежде чем вязкий страх поселяется в животе, я делаю глубокий вдох, достаю телефон и звоню в справочную службу.

– Smoothie Shack, – говорю я, – в Занзибар-Бэй.

Мы с Фрэнки заходим в ближайшую кофейню, чтобы подождать там. Два часа спустя за нами приезжает машина. Двигатель умолкает, включаются аварийные огни, а из пассажирской двери вылезает Сэм и бежит в нашу сторону, прикрывая лицо рукой от дождя. Зеленый фартук с логотипом Smoothie Shack надет прямо на красную толстовку, и я тут же с трепетом думаю о том, как здорово было бы нырнуть под нее, прижаться к теплому телу. От влаги волосы Сэма завиваются, прямо как после купания в океане. Он стискивает меня в мокрых объятиях, и я сразу забываю, почему решила, что бегать от него – удачная идея.

Сэм ведет нас к машине, уступает Фрэнки переднее сиденье, а сам садится на заднее, рядом со мной.

– А мы-то думали, куда вы пропали, – говорит Джейк, выруливая на улицу.

Прежде чем Фрэнки успевает открыть рот и в очередной раз меня опозорить, я отвечаю, что как раз сегодня собирались прийти на пляж, но внезапно застряли в Сан-Франциско и теперь вряд ли рискнем выбраться ночью из дома.

В своем обычном забавном стиле комментариев на камеру мы рассказываем, как прошел день, начав с волшебного преображения в раздевалке и закончив описанием того, как зависнув на остановке, в панике позвонили в Smoothie Shack. Парни слушают все это и смеются. К счастью, Сэму удалось найти себе за мен у.

– А вы все равно приходите ночью, – предлагает Джейк. – Даже если дождь не закончится. Мы будем на веранде Smoothie Shack, туда в такое время никто не ходит.

– Может, и придем, – говорит Фрэнки.

Нога Сэма касается моей, и я тут же соглашаюсь. Впрочем, если бы подруга пообещала помочь им кого-нибудь убить и спрятать труп, я бы тоже не стала отказываться. Вот как на меня действует исходящее от Сэма тепло.

Спустя два часа мы наконец-то минуем приветственный знак при въезде в Занзибар-Бэй. Джейк высаживает нас у бассейна, чтобы мы успели переодеться обратно в шорты и футболки.

Но, к сожалению, Вселенная снова решила проучить нас за наглую ложь: бассейн, а вместе с ним и раздевалка, уже закрыт. Дверь заперта, свет выключен. Будьте любезны, приходите завтра.

– Скажите родителям, что лодку накрыло волной, вы промокли и переоделись в одежду подруг, – предлагает Джейк.

– Есть идея получше, – говорит Сэм. – Соврите, что одна из вас выпала за борт, а вторая прыгнула ее спасать.

– Или вот: лодка перевернулась, и вы дрейфовали на рюкзаках в ожидании спасателей.

– Или…

– Или, – говорит Фрэнки, жестом затыкая парней, прежде чем они начнут пороть небылицы про бомбы, сотрудников наркоконтроля и прочую чушь в духе Джеймса Бонда, – мы скажем, что вернулись пораньше из-за дождя, пошли к Джеки домой, переоделись, остались на барбекю и просто забыли забрать вещи.

Всю дорогу мы репетируем эту историю, и наконец Джейк останавливает машину за несколько домов до нашего. Стоит подъехать ближе, и нас непременно заметят дядя Ред и тетя Джейн, а потом пригласят двух загадочных спутников на чай с лимонными пирожными. Придется врать, что это старшие братья Джеки и Саманты, крайне ответственные геи, которые совсем не интересуются девочками и по счастливой случайности носят почти те же имена, что и их сестры. Ох уж эти странные родители!

Джейк глушит двигатель, и они с Сэмом выходят из машины, чтобы попрощаться. Мы договариваемся встретиться в полночь в Smoothie Shack, надеясь, что у нас получится без проблем выбраться из дома. На этот раз после поцелуя Сэма я чувствую только тепло его тела, разгоняющее холод, как уютное одеяло зимним утром в субботу.

Встречусь с ним сегодня, чего бы мне это ни стоило.

Машина отъезжает, останавливается на светофоре и наконец скрывается за поворотом. До дома остается почти полтора километра. По дороге мы с Фрэнки еще раз обсуждаем свою версию произошедшего и следим за тем, чтобы нигде не было несостыковок. Не стоит надеяться, что дядя Ред и тетя Джейн уже легли. Они точно не пойдут спать, пока мы не вернемся в целости и сохранности. Но если сегодня по телевизору показывают что-нибудь интересное, мы сможем пробраться незамеченными, быстро принять душ, переодеться в пижамы и избежать неловких расспросов. Вознеся молитву богу вещания, я открываю дверь на кухню.

Безнадежная затея, когда Вселенная настроена преподать нам урок. Должно быть, по телевизору не показывают ничего стоящего, потому что дядя Ред и тетя Джейн ждут нас именно на кухне, пьют чай, играют в карты и жаждут послушать истории о пиратском приключении в открытом океане.

– Вы что, в воду упали? – удивляется дядя Ред.

В ярком свете, заливающем кухню, мы похожи на двух русалок, которые побывали в рыбацких сетях. Не хватает только прилипших к одежде морских звезд, водорослей и моллюсков.

– Мы шли пешком от дома Джеки, – объясняет Фрэнки. – Хотели прогуляться под дождем.

– То есть вы в такую погоду все-таки плавали на лодке? – спрашивает тетя Джейн.

Фрэнки пожимает плечами в своей завораживающей манере.

– Немного. Конечно, пришлось причалить к берегу раньше, чем планировали. Папа Джеки пригласил нас к ним домой на барбекю. Было весело.

– А где одежда, в которой вы уходили утром? – Тетя Джейн смотрит на нас с подозрением.

Ну почему матери всегда обращают внимание на подобные мелочи? Дядя Ред сидит с кружкой чая и картами, терпеливо ожидая, пока его супруга успокоится и вернется к игре. Но тетя Джейн и не думает останавливаться. Кажется, она уже готова раздраженно щелкнуть языком, вздохнуть, взять телефон и позвонить моей маме, чтобы рассказать, какую же ужасную дочь та воспитала.

Фрэнки даже под давлением не теряет присутствия духа и спокойно пересказывает выдуманную историю, не отклоняясь от сценария. Из-за плохой погоды нам пришлось пристать к берегу. Потом мы отправились к Джеки на обед. Наша одежда промокла, поэтому пришлось переодеться в сухое. Родители подруги предложили подвести нас до дома (они такие заботливые, классные и ответственные!), но мы отказались, потому что на улице было так тепло – самое время прогуляться под дождем. С Джеки, Самантой и их семьей было так весело, что мы забыли обо всем, даже о промокшей одежде, которую непременно заберем завтра утром. Кстати, а это случайно не лимонные пирожные? Можно попробовать?

Тетя Джейн тянется за тарелкой, передает ее нам и сочувствует, что поездку пришлось прервать из-за плохой погоды.

– Кажется, вы все-таки неплохо повеселились.

Мы радостно соглашаемся и, захватив пирожные, едва ли не бежим в спальню. Там мы закрываем за собой дверь и начинаем смеяться.

– Ох уж эти родители, – говорит Фрэнки, перепачкавшаяся сахарной пудрой. – Верят во все, что им наговоришь.

– Это твои такие, – говорю я, снимая мокрую одежду и переодеваясь в шорты и толстовку, чтобы поскорее избавиться от последствий прогулки под дождем. – Хелен и Карл точно бы нас никуда не пустили одних, тем более на лодке и в компании незнакомых девочек. Да они бы сразу потребовали все номера телефонов, по которым можно позвонить в случае чего, связались бы со взрослыми, чтобы проверить, не врем ли мы, уточнили бы, есть ли на борту спасательные жилеты и круги, а потом еще достучались бы до спасателей и попросили их за нами присматривать.

– Давай не будем об этом, – пожимает плечами Фрэнки. – Сколько осталось до ночной вылазки?

– Часа два, – отвечаю я. – Надо спуститься к твоим родителям и притвориться ужасно уставшими, а потом дождаться, пока они уснут. Плавать на лодке – занятие трудное и утомительное, знаешь ли.

– Анна, да ты теперь настоящая бунтарка!

– Перед тобой не та Анна, которую ты знала, – говорю я, – а сумасшедшая девчонка из отражения в примерочной. И в этих переменах виновата только ты.

Фрэнки смеется. Пожалуй, новая Анна нам обеим нравится чуть больше, чем прежняя. Наверное, это какое-то волшебство. Месяц назад в магазине трусы от купальника потерлись об мои ягодицы и вызвали джинна бикини, исполняющего любое желание.

– Кстати, – начинает Фрэнки, переодеваясь, – думаю, нам пора поменять правила игры. Скоро середина каникул, а мы не дошли и до половины списка.

– Мы же не предполагали, что появятся Сэм и Джейк. – Я сажусь на краешек кровати и наблюдаю за тем, как Фрэнки поправляет макияж перед триумфальным шествием вниз.

– Да нет. Я-то легко найду десяток парней, но не хочу тебя обгонять. Ты ведь и правда запала на Сэма. Я же вижу. – Она вытирает размазавшуюся подводку ватной палочкой.

– Может быть. – Я пожимаю плечами. – А что такого? Как будто ты не запала на Джейка.

– Он ничего. Думаю, мы… ну, ты понимаешь. Сегодня.

Она убирает тушь обратно в ящик комода, встряхивает волосами с таким видом, как будто принятое решение не серьезнее выбора между сахарной пудрой и глазурью, когда речь идет о пончиках.

– Фрэнки, ты серьезно?

– Наверное. – Она усмехается, как чертенок из старых мультиков, который сидит у кого-нибудь на плече. Впрочем, в отличие от тех странных созданий, Фрэнки скорее милая, чем пугающая, а значит, и проблем от нее гораздо больше.

Я смотрю на нее с открытым ртом, но так и не дожидаюсь подробностей. Вместо того чтобы продолжить, Фрэнки в очередной раз оценивает свое отражение, промокает губы салфеткой и ведет нас вниз по лестнице. Она готовится ко второму акту представления, несомненно, достойного «Оскара». В этой части две сонные девочки собираются убедить родителей, что они совсем не собираются нарушать правила.

Но два часа спустя, когда мы пробираемся на цыпочках по веранде с камерой, покрывалами и выключенным фонариком, нам приходится столкнуться с неожиданным сюжетным поворотом.

– Что, девочки, не спится? – доносится из темноты голос тети Джейн. Она сидит и смотрит на океан, ежась на ветру и кутаясь в вязаную шаль.

ФРЭНКИ, ЯВНО НЕ ОЖИДАВШАЯ услышать голос матери, врезается в меня, а я вскрикиваю – то ли из-за этого, то ли от шока, что тетя Джейн будто специально нас поджидала.

– Куда это вы собрались? – спрашивает она, оценивающе оглядывая наши наряды.

Конечно, я уже научилась убедительно врать, но так и не привыкла сочинять на ходу в стрессовых ситуациях. С этим всегда справлялась Фрэнки. К сожалению, сейчас наша королева невероятных историй стоит как каменное изваяние, не в силах не то что говорить, но даже сдвинуться с места.

– Мы просто… эм… Мы собирались… хотели…

Отчаянно надеюсь, что мое нелепое заикание вернет Фрэнки к жизни, ведь тетя Джейн уже готова хорошенько приложить нас обеих (и мы, если уж на то пошло, этого заслуживаем). Сработало! Подруга бросает покрывало и спускается по ступенькам навстречу матери.

– Мы с Анной хотели пойти к океану и немного поснимать, – говорит она. – Ну, для документального фильма о поездке.

Тетя Джейн оглядывает ее с ног до головы.

– А макияж зачем?

– Мам, мы просто хотим хорошо смотреться в кадре.

– Я думала, вы устали.

– Так и было, – продолжает Фрэнки, теребя браслет. – А теперь мы возобновились.

– Она имеет в виду «восстановились», – объясняю я тете Джейн.

– Ну да. А покрывала вам зачем?

– На звезды хотели посмотреть.

У Фрэнки, как всегда, заготовлены ответы на все случаи жизни. Тетя Джейн переводит взгляд на меня, потом на покрывала и снова на свою дочь, тяжело вздыхает и качает головой:

– Фрэнки, я…

– Мам, кстати, а чего ты тут делаешь одна?

Нет денег на адвоката? Фрэнки «Хитрюга» Перино выиграет любое дело!

Тетя Джейн открывает рот, но Фрэнки ее опережает:

– Хочешь, мы и тебя поснимаем?

Она бежит обратно к лестнице, достает из сумки камеру, и от этого наша дурацкая ложь становится чуть больше похожей на правду. Тетя Джейн смеется.

– Ладно, ладно. – Она вскидывает руки и выталкивает нас на лужайку. – Только давайте не будем уходить с веранды. Сегодня прохладно.

Сегодня? Интересно, а в другие разы, когда ее сумасшедшая доченька на пару со мной убегала из дома глубокой ночью, она тоже тут сидела? От ужаса мое сердце подпрыгивает и отчаянно грохочет где-то на уровне горла. Шумно сглотнув, я выразительно смотрю на Фрэнки, как бы намекая: «Твоя мама видела, как мы уходим из дома? Почему она нас не отругала?»

Фрэнки в ответ приподнимает рассеченную бровь: «Очень сомневаюсь».

Устроившись на веранде, мы берем у тети Джейн интервью, спрашиваем, что бы она изменила в интерьере дома, что бы сотворила с лужайкой и даже со всем пляжем, представься такая возможность. Заметно повеселев, она подыгрывает нам, отвечает на дурацкие вопросы, и я тут же успокаиваюсь и убеждаю себя, что ей ничего не известно о ночных рандеву и что она верит выдуманной истории про документальный фильм (приятное разнообразие, с учетом всех сегодняшних неудач).

– Снято! – сообщает Фрэнки. – Перед показом нам надо все смонтировать. Это будет сюрприз. Ты все увидишь, когда мы вернемся домой.

Под монтажом она, естественно, подразумевает строгую цензуру: придется вырезать все кадры с Сэмом и Джейком, а заодно и сцены из нашей тайной жизни. Это мы запишем на отдельный диск, а остальное (случайные кадры, на которых мы с Фрэнки веселимся, плаваем, читаем и просто отдыхаем на пляже) хитро объединим в целый фильм. Удачных дублей уже набралось минут на двадцать, но в том и прелесть купальников: никто не заподозрит, что это было снято еще в первый день отдыха.

Как только тетя Джейн уходит спать (во всяком случае, так она нам говорит), я поворачиваюсь к Фрэнки.

– Я, конечно, в тебе не сомневалась, мне уже приходилось видеть, как ты дуришь учителей, охранников и даже моих родителей, изображая из себя всю такую взрослую и ответственную, но ведь твоя мама не настолько слепая. Она просто не могла нам поверить.

Фрэнки пожимает плечами:

– Ну и что.

– Прости меня, о великая, не стоило сомневаться в твоей мудрости. – Я издевательски кланяюсь.

Впрочем, на подругу это не производит никакого впечатления. Ее взгляд становится рассеянным, остекленевшим.

– Фрэнк, ты чего? – спрашиваю я. – Думаешь, мы попались и она теперь обо всем расскажет твоему папе?

Молчание.

– Фрэнки? – Я начинаю волноваться. Меньше всего мне хочется, чтобы поездка оборвалась на самом интересном месте из-за нашей же глупости.

– Анна, все это не важно, – наконец произносит подруга. – Она всегда видит только то, что хочет видеть.

– Ты о чем?

– Тебе кажется, что моя мама такая классная, но иногда я хочу, чтобы она просто… не знаю, разозлилась, что ли. Накричала на меня. Обвинила во вранье. Или разочаровалась. Но ей на все наплевать.

Я вспоминаю тетю Джейн в самый первый вечер, на веранде, с красными от слез глазами, так настойчиво расспрашивавшую меня о своей дочери. Своем теперь единственном ребенке.

– Ей не наплевать, Фрэнк. Не говори так.

– Да ладно. Я же не ее драгоценный мертвый сыночек. Я всегда была вторым сортом.

– Фрэнк, мне так не кажется.

– Ты ведь даже не знаешь, что происходит на самом деле.

Я опускаю глаза и долгое время не могу выдавить из себя ни слова. Наконец Фрэнки вздыхает, прерывая тишину:

– Извини. Ты тут ни при чем. Не понимаю, что на меня вообще сегодня нашло. Мы не попались, это главное. А теперь пошли.

Невидимая сила (про себя я называю ее «Сэмопритяжение») гонит меня в Smoothie Shack, но я ей не поддаюсь. Мы не можем так рисковать, к тому же уже поздно.

– Нет, Фрэнк. Мы опоздали на два часа, они наверняка ушли.

– Ладно. Тогда пойдем к ним завтра.

– Да, завтра.

Я слежу за выражением лица Фрэнки, жду, что она снова откроется мне, и тогда я смогу ее убедить, что тете Джейн не все равно. Но глаза подруги становятся такими же холодными, как ветер, дующий с океана. И я понимаю: разговор окончен.

– ТАК БЫЛО У ВАС ЧТО-НИБУДЬ? – спрашиваю я, смеясь и обнимая Фрэнки за плечи. Мы возвращаемся с девятой по счету ночной вылазки. Буквально десять минут назад она начала рассказывать увлекательную историю и дошла только до того момента, как они с Джейком отправились плавать голыми. У Фрэнки мечтательный взгляд, а я ловлю себя на мысли, что такой непривычный романтический настрой почему-то ужасно раздражает.

– Фрэнки, просто скажи, да или нет? Ты же всю неделю только об этом и болтала. Не томи!

Она выразительно смотрит на меня и вместо ответа дергает рассеченной бровью.

– Ах ты, проказница! – поддразниваю я. – И как?

– Я и пыталась рассказать, но тебе не терпелось поскорее узнать развязку.

– Да говори уже!

– Прости, но я думаю, будет лучше, если ты сама все попробуешь.

Я окидываю Фрэнки суровым взглядом и изо всех сил пытаюсь не улыбнуться.

– А откуда ты знаешь, что я еще не пробовала?

Одна мысль, что я могла промолчать о столь знаменательном событии, как потеря девственности, очевидно, повергает Фрэнки в глубокий шок. Она бросает рюкзак, открывает рот, склоняет голову набок и собирается хорошенько меня отчитать. Эта леди умеет превратить любую неловкую ситуацию в шоу!

Я зловеще улыбаюсь и, обогнав ее, направляюсь к берегу.

– Пошли уже, роковая соблазнительница, – говорю я.

– Анна-а-а-а-а-а-а! – вопит Фрэнки, пинает ногой песок и категорически отказывается сдвинуться с места, пока я не признаю, что была не права, не рассыплюсь в долгих извинениях за свою оплошность (их длительность зависит от того, насколько тяжкое оскорбление было нанесено), не заберу свои слова назад (даже если их произнес кто-то другой) и в подробностях не расскажу обо всем.

– Ладно, ладно! – Я и так слишком долго игнорировала ВОФ (Великую Обиду Фрэнки), продолжать в том же духе опасно. – Ничего у нас не было. Ну, почти ничего. Я бы не стала от тебя такое скрывать.

– Уж надеюсь. – Подруга подбирает рюкзак и по-прежнему глядит на меня с недоверием.

– Фрэнки, пошли уже. Ты ведь знаешь, у меня нет от тебя секретов.

Она улыбается, а я думаю, наступит ли тот чудесный момент, когда эти слова окажутся правдой и не будут сжигать меня изнутри.

– Как жаль, – говорит Фрэнки, королева мира, вынужденная терпеть рядом маленькую несуразную Анну с ее огромным «булыжником». – Видимо, чтобы наконец-то стать взрослой, придется помучиться до завтрашней вечеринки. Кстати, Сэм тебя уже позвал?

Как оказалось, один из парней, которых Джейк учит кататься на доске, живет в огромном доме неподалеку от Мунлайт-Бэй. Его богатенькие родители, скорее всего, уедут на выходные вместе с такими же богатенькими друзьями (играть в поло, или чем там еще обычно занимаются подобные люди). Их предприимчивый сынок собирается воспользоваться возможностью и закатить шикарную пляжную вечеринку с полуобнаженными девушками в джакузи и морем алкоголя. Впрочем, разве у него есть выбор? Стоит только отказаться, и все друзья сразу его возненавидят (логично, правда?). Думая об этом, я представляю себе сцену из какого-то фильма: куча людей, вдребезги разбитая дорогая побрякушка, несчастная красотка, которая жалуется на жизнь, а потом, порядочно набравшись, обнимается с унитазом.

Мы с Фрэнки, конечно же, ни разу не были на таких вечеринках. Наше веселье обычно ограничивалось встречами в узком кругу с парочкой подружек и самодельными коктейлями с хересом и апельсиновым соком. А после смерти Мэтта посиделки прекратились, но мы с Фрэнки иногда добавляем в диетическую колу ром из крохотной бутылочки, спрятанной в ящике с ее носками.

– Ага, – отвечаю я. – Только мы не будем там задерживаться и много пить.

После того случая с тетей Джейн – Повелительницей Ночи мы стараемся вести себя предельно осторожно. И очень тихо. А еще никогда сильно не задерживаемся: вдруг тете Джейн опять захочется выйти на позднюю прогулку. Наврать про съемки документального фильма под луной – одно дело. А вот заявиться домой пьяными после увлекательного приключения – совсем другое.

– Конечно, – вздыхает Фрэнки. – Было бы здорово хоть раз погулять до утра. Надоело вечно прятаться и убегать по ночам.

– Да уж. Но ты, кажется, собиралась рассказать мне про вас с Джейком.

Фрэнки смеется, перекрывая шум океана:

– Ладно, уговорила! Слушай и учись, подруга. Слушай и учись.

ВЕСЬ СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ мы проводим с дядей Редом и тетей Джейн, гуляем по бульвару Мунлайт, старательно изображаем восхищение картинами с видами пляжа, самодельными китайскими колокольчиками и другими безделушками, без покупки которых не обходится ни один семейный отдых.

После обеда, на пути к Breeze за кусочком лаймового пирога, Фрэнки заводит разговор о предстоящей ночевке у Джеки под присмотром родителей («Мама, конечно, мы поужинаем с вами! И не будем засиживаться допоздна»). Убедить дядю Реда и тетю Джейн в том, что все будет невинно, и получить разрешение оказалось нетрудно. Они даже не хотят познакомиться с нашими воображаемыми подругами. Просто кивают и улыбаются, радуясь тому, что Фрэнки ведет себя так ответственно, совсем как нормальная девочка.

Сделав все необходимые покупки на причале и дождавшись, пока тетя Джейн удовлетворит свою страсть к побрякушкам, мы возвращаемся домой, а потом идем на пляж, чтобы поиграть с дядей Редом во фрисби (и едва не лишаемся головы). Мы вместе ужинаем и наконец поднимаемся к себе – готовиться к вечеринке.

Целый час мы с Фрэнки выбираем одежду, под которую удобно будет надеть бикини. Конечно, при этом она должна подчеркивать все достоинства фигуры, быть повседневной, но не мешковатой. Соблазнительной, но не вульгарной. Милой, но не слишком простой (ну, хотя бы не такой простой, как могло бы показаться). Прическа и косметика занимают еще час: тени, хайлайтер, контуринг… Нанести все так, чтобы макияж не размазался, не осыпался и не выглядел, как маска, – целое искусство. Сэму нравится естественный образ, но, как говорит Фрэнки, добиться нужного эффекта не так-то просто.

Мы складываем в рюкзаки вещи, без которых не обойтись на вечеринке для девочек: милые шортики, одинаковые розовые футболки, толстовки, камеру, косметику, лак для ногтей, теплые носки, журнал Celeb Style с фотографией красавчика солиста Helicopter Pilot Джо Донохью и его таксы по кличке Аполлон на целый разворот. А еще дневник (без него я не выхожу из дома). Целуем на прощание дядю Реда и тетю Джейн и выходим на пляж. До Smoothie Shack мы добираемся с десятиминутным опозданием – так никто не заподозрит, что нам не терпится.

Сэм и Джейк, одетые в бриджи и футболки, найденные, скорее всего, в куче грязного белья в углу спальни, уже ждут нас, расположившись на веранде. Конечно, Сэм не прихорашивался, как я: ни геля в волосах, ни румян на щеках. Его брови не выщипаны, а ресницы уж точно не подкручены специальными щипчиками. И слава богу. Но достаточно одного взгляда, и все мое тело трепещет.

– Ого, ты просто… нет слов. – Сэм обнимает меня, запускает руки в мои волосы и тыкается носом в шею. – Может, не пойдем на вечеринку? Там ведь куча людей. Другие парни. Они будут на тебя пялиться.

Я жду мерзкого комментария со стороны Фрэнки или Джейка, но эти двое сейчас больше напоминают вакуумные насосы, им точно не до разговоров.

– Эй, – чуть ли не кричит Сэм, – мы пошли на вечеринку, догоняйте!

Вместе мы выходим на пляж. На темном небе оранжевые и розовые сполохи заката.

– Секрет любой крутой вечеринки – правильная музыка, – объясняет Сэм, на ходу пролистывая плей-лист своего iPod. Эдди, тот самый парень, который все устраивает, предложил ему побыть диджеем. – Слишком навязчивые песни будут мешать людям общаться и веселиться. Из-за слишком медленных они заскучают. Стоит всегда выбирать правильный момент. Для каждого этапа вечеринки нужны определенные песни. Треки для вступления, разогрева, кульминации, финала и завершения.

Я и представить не могла, что выбор музыки для вечеринки – целое искусство, но теперь, слушая Сэма, мечтаю узнать об этом все. В такие моменты мир как будто перестает существовать. Я жадно ловлю каждое изменение интонации, каждый слетающий с его губ вздох. Киваю, задаю вопросы, смеюсь, а он смотрит в ответ горящими глазами. И тогда мне кажется, что, пожалуй, я готова в него влюбиться. По уши.

Конечно, сейчас я еще не люблю Сэма. Но, возможно, совсем скоро это изменится.

И я влюблюсь по самые уши.

– Завершение? – переспрашиваю я.

Сэм улыбается:

– Ну да. Есть завершение, а есть вступление. Совсем разные вещи, вообще-то.

– Ты прав. А как тебе удается выбрать правильный момент?

– Это надо чувствовать. Я тебя научу. Начнем с эмбиент-техно, а потом будем следить за людьми и включим что-нибудь подходящее. Вот, послушай.

Я беру iPod, листаю список песен, а Сэм обнимает меня сильной загорелой рукой, будто защищая от всего мира. Тепло его тела окутывает плечи, и я чувствую себя по-настоящему живой. Если мы сейчас же не поцелуемся, то непременно вспыхнем и умрем. Я поворачиваюсь, все еще ощущая приятную тяжесть его ладони, впиваюсь в его губы отчаянным поцелуем и прижимаюсь как можно ближе.

ДО АЛЛЕИ ХУДОЖНИКОВ мы добираемся очень быстро, и я сразу узнаю это место. Побережье Калифорнии, словно тысячи фейерверков, освещают огни городов. Все как на тех красивых открытках, которые присылал мне Мэтт.

– В детстве мы часто устраивали здесь пикники, – говорит Сэм, расстилая на песке покрывало. – Давно я тут не был.

Я сажусь рядом с ним и прошу:

– Расскажи мне что-нибудь. Хочу тебя послушать.

– Конечно. Иди ко мне.

Сэм ложится, прижимает меня к груди и проводит рукой по волосам. Он рассказывает мне о своей жизни в Калифорнии, о том, как трудно смириться, что все друзья разъезжаются по своим городам в конце лета.

– Самое ужасное, что в Калифорнии все вечно меняется, все не по-настоящему, – говорит он. – Это так бесит.

– Не знаю. Я бы хотела остаться тут навсегда.

– Но ты не останешься, Анна. В том-то все и дело. – Он касается пальцами моего подбородка, заглядывает в глаза. – Ты похожа на прекрасный сон. Я очнусь, и тебя не будет рядом, словно ничего и не происходило.

– Я понимаю тебя, – отвечаю я с сожалением.

Сэм расспрашивает о Нью-Йорке и нежно поглаживает меня по спине. Я рассказываю о детстве и тщательно обхожу стороной трагедию, которая перевернула всю мою жизнь. Вот только эти истории, даже самые приятные, ведут к неизбежному страшному финалу.

До нас было трое.

После мы остались вдвоем.

До мы были счастливы.

После разучились радоваться.

Время, проведенное с Сэмом, позволяет мне отвлечься от грусти, но говорить о детстве и не вспоминать при этом о Мэтте – выше моих сил. Попытки выбросить его из головы и даже не упоминать о нем иссушают меня. В конце концов Мэтт побеждает. Он полностью овладевает моими мыслями. Остается только молча лежать, вслушиваться в шум океана и размеренное дыхание Сэма.

После смерти Мэтта я боялась буквально всего. Каждый раз, когда я грызла ногти или нюхала футболку, пытаясь понять, не пора ли ее сменить, мне казалось, будто он за мной следит. Я умоляла дать мне знак, проявить себя, доказать, что он и правда рядом, что он наблюдает.

Но он молчал. Время шло. И наконец я перестала бояться. И страха не было ровно до этого момента. А теперь я лежу на песке, уязвимая, неуверенная и немного пьяная, по уши влюбленная в почти незнакомого человека. И мне снова кажется, что Мэтт следит, наблюдает, возможно, даже осуждает. Но хуже всего то, что я больше не хочу страдать, ощущать неподъемный вес этой трагедии. Не хочу вспоминать вкус марципановой глазури и пряных сигарет. Не хочу думать об ожерелье с голубым стеклышком и книгах, которые он читал мне в своей комнате, о вещах для колледжа и незнакомом мальчишке в магазине, одетом в его футболку.

Я не хочу жить прошлым, быть лучшей подругой, которая не просто подруга.

Не хочу играть роль соседской девчонки, которая всегда рада поддержать.

И не хочу вечно хранить страшный секрет.

Больше всего на свете я мечтаю, чтобы время остановилось. Вот бы остаться здесь, в Калифорнии, никогда не видеть ни рассвет, ни закат, не провожать день вчерашний и не встречать завтрашний.

Я хочу исчезнуть.

ЗАНИМАЕТСЯ РАССВЕТ. Мы идем вдоль берега, взявшись за руки и опустив головы, и разглядываем влажный песок под ногами. В моих карманах звенит разноцветная стеклянная галька – зеленая, голубая, белая и янтарная. Я провела на пляже целых три недели, но восхищаюсь мощью океана сейчас так же сильно, как в первые минуты. Осколки единого целого, части чего-то огромного погружаются в могучие волны, лежат под водой сотни лет, веками перемещаются с места на место и в конце концов завершают свой путь в карманах моей белой кофты.

Пляж постепенно оживает, готовится к очередному наплыву туристов. Работники отелей в шортах цвета хаки и синих футболках поло бегают по песку, словно муравьи, убирают мусор, готовят пляж к новому дню. Вокруг раскрывают навстречу солнцу свои бело-желтые бутоны пляжные зонтики, а Сэм улыбается мне:

– Анна, ты как?

Я иду, спрятав руки в карманы, перебираю в пальцах их содержимое и вдруг вспоминаю сказку, услышанную в одном из магазинов с побрякушками на бульваре Мунлайт, куда мы зашли с Фрэнки и тетей Джейн.

– Говорят, стеклянная галька – это слезы несчастной русалки, – говорю я. – Она полюбила капитана корабля и спасла его от гибели в страшный шторм. В наказание Нептун, морской повелитель, навечно заточил ее на дне океана.

Сэм кивает:

– Да, я тоже это слышал. Местные рассказывают много всякого. Думаю, иногда полезно принимать вещи такими, какие они есть, ценить их, не навешивая ярлыки. Любое объяснение убивает тайну. Разве не так?

– Наверное, ты прав. – Заметив бирюзовое стеклышко под ногами, я сажусь на корточки, собираясь его подобрать, и вдруг вижу яркий блик на мокром песке. – Боже, ты только посмотри!

Я встаю и протягиваю Сэму свою раскрытую ладонь.

– Ого, – говорит он, забирает мою находку и разглядывает на свету. – Красное стекло самое редкое. Повезло, что ты его нашла.

Я возвращаю себе темно-красный осколок размером с монетку и улыбаюсь, глядя на океан. Перед отъездом я написала Мэтту письмо и пообещала, что найду для него красное стеклышко. И вот теперь, когда это и правда случилось, я понимаю, что нужно сделать.

Я поднимаю руку высоко над головой, замахиваюсь и бросаю осколок как можно дальше в воду.

Пусть у кого-то будет счастливый день, Анна.

Сэм смеется:

– Эй, ты с ума сошла? Зачем ты его выбросила? Да ты за всю жизнь не найдешь вторую такую стекляшку.

– Знаю. Но я уже такую видела. Теперь пусть и другие посмотрят.

– Не понимаю.

Я улыбаюсь и пожимаю плечами:

– Любое объяснение убивает тайну, да?

– Да, пожалуй. – Сэм смеется и нежно обнимает меня.

Весь путь до дома Эдди мы проходим, прижавшись друг к другу, счастливые и уставшие. Хоть кожа и покрывается мурашками из-за утренней прохлады, мне тепло. Я готова взлететь от счастья. Голова кружится от недосыпа, оттого, что рядом Сэм, оттого, что я нашла то красное стеклышко – настоящий подарок вселенной.

Мы подходим к дому, и я тут же замечаю девушку на ступеньках, ведущих к заднему входу. Эту рыжую шевелюру ни с чем не перепутать.

– Смотри, Фрэнки. Наверное, все это время ждала меня. Интересно, а где Джейк?

– У него с утра урок. Ушел, наверное. Кстати, мне через три часа на работу. Сегодня двойная смена.

– Да ты же еле на ногах стоишь! – В доказательство я легко толкаю Сэма, а он и в самом деле чуть не падает.

– Не-а. Посплю часик, выпью кофе, и все будет в порядке.

– Как скажешь.

Я машу Фрэнки. Она по-прежнему сидит неподвижно и смотрит в нашу сторону, видимо, дожидаясь, пока я подойду.

– Увидимся вечером? – спрашивает Сэм.

– Может, мы даже зайдем выпить смузи. Ну или просто выберемся ночью.

Он обнимает меня, целует в губы и в лоб, а потом уходит. Я не могу сдержать улыбки.

Возможно, я уже влюбилась в него. По уши.

Я ЧУВСТВУЮ СЕБЯ ВИНОВАТОЙ за то, что не рассказала Фрэнки про нас с Мэттом. Но стоит только вспомнить, как она поступила с моими тайнами, с моими мыслями, и это ощущение отступает на второй план. Моя лучшая подруга разрушила все. Забралась ко мне в душу, украла самые ценные воспоминания о Мэтте и все, что от него осталось, превратила в пепел. Но и этого ей было мало. Все то время, что наша королева любви поучала меня, рассказывала о первом разе, о том, как нужно правильно раздеваться, на шее у нее висел такой же нелепый и тяжелый «булыжник», как у меня. Ни о каком опыте не могло идти и речи.

А теперь я даже смотреть в ее сторону не хочу.

Судя по всему, это взаимно. Мы провели на пляже целый час, рыдая. А потом Фрэнки ушла в дом в гордом одиночестве.

Мы обещали дяде Реду и тете Джейн вернуться к обеду. Если мы появимся сейчас, еще до завтрака, в мокрой одежде, с опухшими от слез глазами, то вызовем подозрения. Нужно переждать.

Я поднимаюсь по лестнице и, едва переставляя ноги, захожу на задний двор. На сердце тяжело. Я не чувствую ничего, кроме печали и усталости. На ступеньках, ведущих к бассейну, спят вповалку усталые гости, которых не разбудили даже наши с Фрэнки отчаянные вопли. На пути ко входу в дом мне приходится переступить через какого-то парня. Похоже, он был одним из болельщиков, когда мы играли в пиво-понг прошлой ночью. На кухне меня ждет еще одно препятствие – горы мусора и сопровождающая их вонь. Я едва не задыхаюсь от непередаваемого аромата рвоты. Везде валяются коробки из-под пиццы и объедки. Дверь, которая лежала на табуретках, в конце концов оказалась на полу. Все вокруг испачкано песком вперемешку с пролитым алкоголем. Я не знаю, как пахнет разлагающийся труп, но, кажется, догадываюсь.

Гробовую тишину нарушает только нестройный храп гостей и доносящийся из колонок шум. Вчерашние золотые детки лежат прямо на полу в гостиной, в измятой одежде, с размазавшимся макияжем, в лужах пива. Их всех ждет ужасное похмелье.

Я пробираюсь в прихожую и начинаю искать свой рюкзак. Он обнаруживается в третьем шкафу. А вот рюкзака Фрэнки уже нет. Я медленно открываю молнию, отчаянно надеясь, что события последних часов мне просто привиделись после ночи с Сэмом.

Но передний карман пуст. В основном отделении по-прежнему лежат мои вещи. Все на месте, кроме самого ценного.

Я беру рюкзак и иду в ванную, совсем как прошлой ночью. К счастью, там никого нет. Включаю горячую воду, быстро принимаю душ и, конечно же, не упускаю возможности попробовать все эти роскошные флакончики, расставленные на полках.

Вымывшись, я натягиваю шорты и розовую футболку, в которой планировала спать, а промокшую одежду прячу в рюкзак. Протираю запотевшее зеркало и разглядываю свое отражение. Удивительно, но лицо выглядит так же, как и всегда. Если не считать хмурого выражения и опухших красных глаз, я все та же Анна Райли и со вчерашней ночи не изменилось ничего. Я не стала ни лучше, ни хуже.

Выхожу из ванной, оглядываюсь по сторонам и, убедившись, что Фрэнки нет поблизости, нахожу себе местечко у двери, которая ведет из гостиной в соседнюю комнату. В противоположном углу на кожаном диване спит Эдди. Поверх зеленой футболки он зачем-то нацепил бюстгальтер и напихал туда салфеток.

Я вслушиваюсь в далекий шум океана и храп гостей, закрываю глаза, дышу глубоко, но все равно никак не могу уснуть. Этот момент я представляла совсем иначе. Думала, мы с Фрэнки будем лежать на полу, смеяться и строить планы на последние деньки ЛЛКНС, а еще обсуждать мою ночь с Сэмом. Теперь же от одной мысли о Фрэнки в груди давит, а в тело впиваются острые черные стрелы злости.

Я разрываюсь между приятными воспоминаниями о поцелуях Сэма и невыносимой грустью от того, что самая близкая подруга, которой я доверяла с раннего детства, меня предала.

Я ДЕРЖУСЬ НА РАССТОЯНИИ от Фрэнки, и меня разрывает от злости и сожаления. Впрочем, первого больше, чем второго. Подруга ни разу не оглядывается, точно знает, что я никуда не денусь. Она прекрасно понимает: если мы не вернемся вместе и не притворимся, будто все в порядке, придется долго объясняться с родителями.

Когда до дома остается меньше десяти метров, я ускоряю шаг. Мы должны подняться по лестнице вместе, улыбаться, сиять, как два лучика солнца. Ведь именно в таком настроении девочки возвращаются после ночевки в компании подруг. Родители Фрэнки уже готовят обед.

– Привет! – говорит тетя Джейн и вытирает мокрые руки о шорты. – Как прошла ваша пижамная вечеринка?

– Отлично, – синхронно отвечаем мы таким тоном, словно пришли на похороны.

– Вы, по-моему, и не ложились, – замечает дядя Ред, оторвавшись от чтения новостей.

– Пап, ночевки придуманы не для того, чтобы спать.

– Ох, прости мое невежество, – отвечает он, складывает газету и бросает ее на стол. – И чем же вы занимались?

– Много чем. Правда, Анна? – голос Фрэнки звенит от отвращения.

– Точно, – говорю я, хватаю яблоко и откусываю огромный кусок. – Алкоголь. Мальчики. Все как обычно.

У Фрэнки глаза лезут на лоб, но дядя Ред и тетя Джейн только смеются. Им и в голову не приходит, что я говорю чистую правду.

– Раз так, в следующий раз я не прочь пойти с вами. – Тетя Джейн подмигивает, задержав на мне взгляд, а потом расставляет на столе тарелки с бутербродами и кукурузными чипсами.

После той ночи на веранде мы ни разу не говорили про Фрэнки и Мэтта. Интересно, замечает ли она ту пропасть, которая теперь разделяет меня и ее дочь? Понимает ли, что мы вернулись с очередной ночной попойки, безуспешно пытаясь забыть о прошлом? Две чайки, сбившиеся с курса…

Мы оставляем вещи в гостиной, садимся за стол и стараемся вести себя естественно. Я устала так сильно, что скоро, кажется, начну страдать галлюцинациями. Вместо крови по венам растекается липкая патока, шея горит, и я каждую секунду жду очередного ехидного комментария от Фрэнки.

Но она молчит. Держит рот на замке и только бросает в мою сторону злобные взгляды, стоит дяде Реду и тете Джейн отвернуться. Конечно, я отвечаю тем же. Я чудом умудряюсь проглотить почти весь бутерброд и поклевать чипсы, а потом, извинившись, встаю из-за стола и прошу отпустить меня поспать.

– Хорошо, – говорит дядя Ред. – Мы разбудим тебя к ужину. Кстати, подумайте, куда хотите сходить вечером. Можете выбрать все что угодно.

– Спасибо, дядя Ред.

Я ставлю посуду в раковину и поднимаюсь по лестнице. О том, чтобы притвориться больной и отвертеться от веселого вечера в компании Фрэнки, не может быть и речи. Выбросив эту идею из головы, я укрываюсь прохладной простыней и изо всех сил стараюсь вычеркнуть последние события из памяти. Хлоп! И я ничего не помню.

Фрэнки будит меня через несколько часов, хорошенько пнув по бортику кровати.

– Чего тебе? – огрызаюсь я.

– Вставай. Мы идем ужинать через пятнадцать минут.

– Как мило с твоей стороны меня предупредить.

– Всегда пожалуйста.

Обменявшись любезностями, мы с Фрэнки молча собираемся. Кажется, достаточно слова или жеста, чтобы одна из нас обратилась в камень. Проходит несколько минут, и мы встречаемся взглядами. Я жду какого-нибудь знака: улыбки, одобрительного кивка – чего угодно. Любого намека на то, что мы можем заключить перемирие.

Но его все нет.

Фрэнки не сдастся. Она готова простить саму вселенную и смириться со смертью Мэтта, но она не закроет глаза на то, что я скрывала правду о наших отношениях.

А я не собираюсь мириться первой. Мне было весело с Фрэнки, я любила ее, строила планы на лето и дальше, хотела поддержать ее, облегчить страдания после смерти брата, но все изменилось. «Как раньше» не будет никогда.

Спустя несколько минут Фрэнки наконец нарушает неловкое молчание. По ее щекам текут слезы, а голос срывается и звучит совсем тихо:

– Я не думала, что ты станешь скрывать от меня такое.

– Да ладно? – яростно шепчу в ответ, едва не вырывая волосы расческой. – Значит, не рассказывать об отношениях с Мэттом – преступление, а врать про Йохана и Джейка – нормально?

– Это разные вещи. Ты и сама знаешь.

– Фрэнки, хватит оправдываться. Я устала от твоих игр!

– Девочки, пора идти! – зовет с первого этажа дядя Ред. – Мы же не на выпускной собираемся.

– Пап, еще пять минут! – кричит ему Фрэнки и снова поворачивается ко мне. – Ну конечно, я – настоящее чудовище, да? Я заставила тебя поехать в Калифорнию, заставила потерять девственность и вынудила врать про Мэтта?

Мы сталкиваемся нос к носу. Я хватаю ее за руку и смотрю в глаза:

– Знаешь, Фрэнки, с меня хватит!

Я отпускаю ее и стремительно поворачиваюсь к зеркалу.

– Не трудись, – говорит она, глядя на мое отражение, – все равно тебя никто не заметит.

Весь вечер Фрэнки притворяется тошнотворно счастливой. Она рассказывает родителям о наших несуществующих подружках, об играх, в которые мы никогда не играли, и фильмах, которые даже не планировали смотреть. А иногда бросает взгляд в мою сторону, вынуждая дополнить рассказ или вставить фразу вроде: «О да, я помню, это было так забавно!» Дядя Ред и тетя Джейн выглядят довольными. Идеальный отпуск, счастливая семья с нормальной дочерью и ее правильной лучшей подругой. Что может быть лучше?

– Я так рада, что мы сюда поехали, – говорит тетя Джейн и берет Фрэнки за руку. Мы сидим за столиком в Shelly’s Seaside Bistro. – Вот бы и в следующем году получилось выбраться.

– Может, даже уговорим Хелен и Карла составить нам компанию, – добавляет дядя Ред.

– Отличная идея, мам! – поддерживает ее Фрэнки, а потом бросает в мою сторону злобный взгляд. – Жаль, что мы не можем остаться еще на пару недель, правда, Анна?

Я улыбаюсь и думаю о Сэме.

– Да, правда.

После ужина дядя Ред и тетя Джейн ведут нас на причал. Судя по количеству народа, для многих туристов эти выходные – последние.

– Ну и толпа, – говорит дядя Ред и отходит, чтобы пропустить вперед коляску. – Пойдем в другую часть пляжа? Мы там еще не были.

«Ну, может быть, вы и не были, – думаю я, – а мы с вашей дочерью там чуть ли не поселились».

Дядя Ред и тетя Джейн идут впереди, а мы с Фрэнки держимся сзади, сжимаем кулаки и растягиваем губы в фальшивых улыбках, изо всех сил скрывая ярость.

Тетя Джейн предлагает зайти куда-нибудь и съесть десерт. Конечно же, мы соглашаемся, ведь кивать и улыбаться гораздо проще, чем объяснять, почему мы не хотим никаких десертов.

Все каникулы вселенная играет с нами злую шутку, и этот день – не исключение. Иначе как объяснить то, что мама Фрэнки предлагает выпить смузи?

ПО ТЕЛУ ПРОХОДИТ волна паники пополам с предвкушением. Сердце бьется чаще от мысли, что совсем скоро я увижу Сэма, но я понимаю: если за ближайшие пятнадцать секунд мы не найдем какой-нибудь выход из ситуации, то тщательно продуманная история с Джеки и Самантой полетит коту под хвост. Фрэнки поворачивается ко мне с выражением ужаса на лице. За весь вечер она впервые проявляет искренние эмоции. Я же проклинаю себя за то, что мы не обсудили с Сэмом и Джейком план действий для подобных случаев.

Добрый вечер, господа! Мы рады приветствовать вас на шоу «Бессовестная ложь с Анной и Фрэнки»! Надеемся, вам понравились предыдущие эпизоды. Если однажды вам выпадет честь принимать нас в своем заведении в компании Реда и Джейн Перино, притворитесь, будто мы не знакомы, или сыграйте роль старших братьев-геев наших закадычных подружек Джеки и Саманты. Большое спасибо и хорошего вам вечера!

Фрэнки испуганно приподнимает рассеченную бровь, а я в ответ только пожимаю плечами.

В Smoothie Shack собралась куча народу, но тетю Джейн не пугает огромная очередь. Мне тут же приходит в голову гениальная идея. Притворившись, что тороплюсь в туалет, я пробираюсь через толпу под злобные выкрики «Очередь начинается там!» и «Куда ты лезешь!».

Сэм стоит за барной стойкой и разливает смузи с нечеловеческой скоростью. Он замечает меня через пару минут, а я все это время оглядываюсь, чтобы проверить, не заметили ли моего маневра дядя Ред и тетя Джейн, стоящие в самом конце очереди.

– Анна! – радуется Сэм и торопливо ставит два клубничных коктейля на поднос нетерпеливой официантки с блондинистым хвостиком и густо подведенными глазами. – Ты чего так рано?

Он вытирает руки о зеленый фартук с логотипом Smoothie Shack и, выйдя из-за стойки, заключает меня в объятия. Я снова ощущаю панику пополам с восторгом. Успокоиться непросто, но я все же включаю мозг и понимаю, что надо отстраниться от Сэма и быстро рассказать о том, почему он должен притвориться, будто мы не знакомы.

– Понял, – со смехом отвечает он. – Но ты будешь мне должна. Уж постарайся сегодня прийти.

Я обещаю сбежать ночью из дома, а потом направляюсь в конец очереди на поиски Перино и молюсь, чтобы цвет моих щек поскорее стал нормальным.

Спустя двадцать минут, наполненных долгими выдуманными историями о веселом отдыхе на пляже, мы наконец устраиваемся на мягком диванчике и внимательно изучаем разворот со смузи и коктейлями.

Фрэнки замечает мои взгляды в сторону Сэма и, опустив меню, демонстративно закатывает глаза. Больше всего на свете мне хочется ее придушить.

Уже знакомая нетерпеливая блондинка официантка принимает заказ, ни разу не оторвав взгляд от своего блокнота. А несколько минут спустя к нашему столику подходит Сэм, приносит напитки и незаметно подмигивает мне.

Фрэнки пинает меня под столом, но я не обращаю никакого внимания и спокойно забираю у Сэма свой смузи с красивым названием Va-Va-Vineapple, со вкусом ванильного мороженого, свежего ананаса и имбирного эля. Сэм касается моей руки, и по телу пробегают мурашки.

Дядя Ред рассыпается в благодарностях. Сэм стоит рядом, вдыхает тот же воздух, обменивается вежливыми фразами с Перино, а я чувствую себя очень странно, как в момент, когда пальцы Фрэнки сомкнулись на обложке моего дневника: мне кажется, будто две параллельные вселенные вдруг слились в одну. Я мечтаю забраться в крохотную соломинку, скользнуть в бокал со смузи и исчезнуть в бесконечном море со вкусом мороженого и имбирного эля.

Как только Сэм возвращается за стойку, Фрэнки наконец-то перестает пинаться, и мы расправляемся с несчастными коктейлями всего за две минуты, мечтая поскорее уйти из кафе, где кто-нибудь может нас узнать. Дядя Ред и тетя Джейн, наоборот, ведут себя так, словно это их последняя возможность насладиться десертом, а бокалы со смузи – редкие животные, достойные бережного обращения и всяческого восхищения. С каждой минутой мы с Фрэнки сползаем все глубже под стол, молясь богу мерзких совпадений, чтобы в дверях не показался Джейк и не разрушил наше хитрое прикрытие.

Наконец дядя Ред оплачивает счет, и мы собираемся вернуться на забитый людьми пляж. Не прошло и трех часов! Я знаю, что это большой риск, но все равно решаюсь улизнуть, чтобы попрощаться с Сэмом. Я вру, что мне надо в туалет, и в очередной раз пробираюсь сквозь очередь к барной стойке. Убедившись, что на меня никто не обращает внимания, я присаживаюсь на пустой табурет и зову Сэма.

– Ну так что, в полночь? – уточняю я.

– Может, в одиннадцать?

– В половину двенадцатого, – предлагаю я. – Это окончательный ответ.

– Договорились.

Сэм подается вперед и быстро целует меня, едва касаясь губ, пока нетерпеливая официантка выкрикивает следующий заказ.

– Увидимся. – Он улыбается и тянется к ведрам с разноцветным мороженым, расставленным за стойкой.

– АННА, ЧТО ТАКОЕ? Что случилось?

– Мы с Фрэнки… больше… не… разговариваем! – заикаясь, говорю я.

– Поссорились, что ли?

Я киваю и уже почти собираюсь обо всем рассказать, но внутренний голос кричит: «Ты в своем уме? Остановись. Сэм же не знает про Мэтта. Хватит! Это тайна. Замолчи!»

– Сэм, я многое от тебя скрывала, и теперь не знаю, с чего начать.

Я отстраняюсь, облокачиваюсь на перила, глубоко вдыхаю и смотрю на залитый луной океан. В моих мечтах все было иначе. Я хотела стать другим человеком. Анной – отважной путешественницей, страстной красоткой, отправившейся в дальние края. Быть Анной, которая не справилась с ролью лучшей подруги, нарушила свои обещания и писала бесчисленные письма мертвому парню, в мои планы не входило.

– Давай-ка прогуляемся, – предлагает Сэм и уверенно кладет мне на плечо теплую руку. – Расскажешь, когда успокоишься.

– Ладно.

К тому времени, как я привожу мысли в порядок и начинаю говорить, мы успеваем дойти до особняка Эдди.

– Сэм, это долгая и ужасная история.

– Анна Эбби, все хорошо. Я с тобой.

– Ну, ладно. Все началось больше года назад. Был один парень, который мне нравился. Очень нравился, с самого детства.

– А Фрэнки его знала?

– Мы были лучшими друзьями, выросли вместе.

– Как все непросто.

– Мягко говоря. Так вот. Год назад, в мой день рождения, он наконец-то меня поцеловал.

Сэм молча шагает по песку и смотрит себе под ноги. Рассказывать ему об этом нелегко по многим причинам, но слова сами вырываются из моего рта, и я не смогу остановиться, даже если захочу.

– Мы начали встречаться еще чаще, чем раньше. Выбирались из дома каждую ночь. Вот только мы не знали, как рассказать обо всем Фрэнки. Боялись, что она закатит истерику, расстроится или еще что похуже.

– Логично, – отвечает Сэм.

– Он хотел поговорить с ней сам, и до тех пор я пообещала молчать. Но он не успел. Он… – продолжить не выходит. Я давлюсь и только крепче сжимаю ладонь, прося остановиться.

– Что с ним случилось? – спрашивает Сэм.

– Он… он… Извини. Дай мне минуту.

Эту историю я тысячи раз описывала в дневнике, но так и не смогла рассказать хоть кому-нибудь, открыть рот, выпустить все наружу. Я несколько раз глубоко вдыхаю, а потом смотрю Сэму в глаза и наконец решаюсь:

– Он умер. Умер от порока сердца, о котором никто не подозревал.

Я говорю об аварии и жду заученных извинений, неловкого бормотания, тишины или даже прощания («Прости, это слишком, я ухожу»). Но вместо этого Сэм поглаживает меня большими пальцами по щекам и заключает в объятия.

– Я сдержала обещание и ни о чем не рассказала Фрэнки. Но прошлой ночью, когда мы с тобой пошли на Аллею художников, она прочитала мой личный дневник и сама обо всем узнала.

Сэм отстраняется.

– Погоди, то есть она злится на тебя только из-за этого? А как же…

– Сэм, все не так просто. – Я качаю головой. – Фрэнки была с нами тогда, в машине. Шрам у нее на брови остался после аварии. Мы правда были неразлучными друзьями, а Мэтт… Мэтт был… Он был ее братом.

Сэм смотрит на меня, открыв рот.

– Вот дерь… То есть вот это да!

– Тем летом они собирались поехать сюда. Он хотел выбрать подходящий момент, поговорить с глазу на глаз. Мэтт очень волновался, не знал, как Фрэнки отреагирует. Он не хотел ее расстраивать. Мы начали встречаться примерно за месяц до той поездки. Я не хотела врать и прятаться, это было ужасно, но я пообещала молчать. Мне казалось, месяц – это не так уж долго. А потом, когда Мэтт умер… Все потеряло смысл. Фрэнки оплакивала своего брата, а я, как и положено лучшей подруге, поддерживала ее. И я решила, что сохраню эту тайну навсегда. – Я глубоко вдыхаю и смотрю Сэму в глаза.

– Анна, это ужасно, – нежно говорит он. – Не знаю, что и сказать. Я даже не догадывался.

– Мы с Фрэнки не хотели вам рассказывать. Нам просто хотелось… Не знаю, притвориться кем-то другим, что ли.

– В каком смысле?

– Трудно объяснить. Люди странно реагируют на смерть. Когда рассказываешь о гибели близкого человека, они запоминают только это и всегда смотрят с сочувствием. Вся твоя жизнь ограничивается этой трагедией.

Я вспоминаю о вечерах, которые провела в комнате Фрэнки, когда мы молчали и даже не двигались. Мне снова становится очень грустно. Иногда мы приходили после школы, садились на пол, даже не снимая рюкзаки, смотрели в стену и плакали.

Первые месяцы были самыми тяжелыми. Стоило выйти в школьный коридор, и все сразу начинали шептаться, провожая нас сочувственными взглядами. Учителя и ученицы оставляли перед шкафчиком Мэтта цветы и записки. Никто не ругал нас за прогулы. Одноклассники, в том числе и так называемые друзья, избегали нас. Как будто смерть и горе – заразные болезни. Люди не могли решить, что хуже, – потерять брата и друга или выжить в аварии, которая его прикончила. Они не знали правил игры: о чем можно говорить, а о чем – нельзя, нормально ли смеяться или жаловаться на родителей, разговаривать о школе или новой обуви, ведь наши проблемы более «реальные». К середине учебного года Фрэнки вдруг начала проявлять активный интерес к мальчикам, и всем стало казаться, будто она вернулась в норму. Тогда воспоминания о Мэтте завяли. Прямо как цветы, оставленные у его шкафчика.

– Боже, Анна, – говорит Сэм и смотрит на меня во все глаза.

Я киваю:

– От нас отвернулись едва ли не все друзья. Последний год мы почти всегда были только вдвоем. А теперь… все изменилось.

– Я думаю, Фрэнки просто в шоке. Может, вам стоит поговорить?

– Сэм, она украла мой личный дневник, прочитала его и выбросила в океан. А потом я узнала, что и она врала мне… Ну, в общем, о разных важных вещах. О чем тут говорить? Наверное, это конец. – Мой голос дрожит, я разрываюсь между злостью и грустью.

– Иди ко мне.

Сэм обнимает меня, я вдыхаю знакомый запах. Мы еще долго стоим у океана. Он гладит меня по спине, а я вслушиваюсь в спокойное и ритмичное биение его сердца, которое напоминает шум волн.

– Спасибо, – говорю я, отстраняюсь, утираю слезы и наконец-то отпускаю эти четырнадцать месяцев непрерывного молчания. – Ты первый, кому я рассказала про Мэтта. Странно, правда?

Сэм улыбается:

– Ну, твоя история не похожа на обычные байки об отвязных каникулах.

Некоторое время мы молча любуемся океаном и держимся за руки. Сэм водит большим пальцем по моей ладони, и это успокаивает не хуже плеска волн.

На обратном пути он говорит, что мне стоит дать Фрэнки еще один шанс.

– Я ее не оправдываю, но ты сама подумай. Анна, вы же лучшие подруги.

– Не знаю, смогу ли такое простить. Она врала мне о важных вещах. Вторглась в личное пространство, пустила по ветру мои переживания.

– Я просто хочу сказать, что сейчас вы обижены. Вы обе потеряли близкого человека. Не стоит терять еще и друг друга.

– Ага. Спасибо за консультацию, мистер психолог. Сэм улыбается:

– Но ты все равно подумай об этом, ладно?

Мы договариваемся встретиться завтра и как следует попрощаться. Когда мы добираемся почти до самого дома, Сэм целует меня, ждет, пока я зайду внутрь, и, помахав, уходит в противоположную с тор он у.

Дверь по-прежнему не заперта. Видимо, Фрэнки еще не вернулась. Странно, что мы не наткнулись на них с Джейком, когда шли обратно. Но, когда я поднимаюсь в нашу комнату, Фрэнки уже спит в своей постели. Мне кажется, она вообще никуда не уходила. Ее грудь вздымается и опускается под тонкой белой простыней. Глядя на призрачный силуэт в свете луны, я вспоминаю, как в детстве мы лежали у нее на кровати, светя фонариком, и устраивали на потолке театр теней, болтали и смеялись, пока Мэтт из соседней комнаты не начинал стучать в стену, прося нас угомониться.

– ДЕВОЧКИ, ПРОСЫПАЙТЕСЬ, – тихо зовет дядя Ред, дожидаясь, пока мы откроем глаза.

Мы с Фрэнки медленно садимся на кроватях, выпутываемся из сбившихся простыней и поправляем футболки. В первые секунды после пробуждения, как всегда, чувства притупляются, и только потом в памяти всплывают события вчерашнего дня. Я почти забываю о своей обиде, но в конце концов воспоминания возвращаются, и улыбка, которая готова была появиться на лице, тут же гаснет.

– Доброе утро, близняшки, – говорит дядя Ред. – Мама готовит сытный завтрак. Надеюсь, вы проголодались.

Он закрывает дверь, и в комнате воцаряется напряженная тишина.

Мы встаем с кроватей, натягиваем кофты, не говоря друг другу ни слова и не пытаясь продолжить вчерашнюю ссору. Мне хочется спросить, куда она ходила ночью, переспала ли с Джейком и как у них дела. Но я не собираюсь нарушать молчание, только чтобы похвастаться своей опытностью (кстати, вчера из-за моей истерики мы с Сэмом совсем забыли этим заняться).

Спустившись на кухню, мы приступаем к самому вкусному и оригинальному завтраку из всех, которые когда-либо готовила тетя Джейн. На столе расставлены тарелки со свежими фруктами, фирменными гренками с ванилью, яйцами, картофелем, беконом, тостами и кексами. Устоять перед таким соблазном невозможно. Мы с наслаждением набиваем животы, искренне смеемся, вспоминаем интересные моменты поездки, радуемся свежему загару. И во всей этой обстановке наша с Фрэнки ссора забывается на целых несколько минут. Все начинается с невинной просьбы передать масло, а заканчивается веселыми воспоминаниями о самой первой ночи на пляже, когда мы с тетей Джейн делали ангелочков на песке.

Я едва сдерживаю порыв обнять Фрэнки, извиниться, рассказать о данном Мэтту обещании и оставить ссору в прошлом. Но достаточно одной только вспышки воспоминаний (насмешливый голос, дневник, брошенный в океан), и злость пополам с обидой возвращаются вновь. Я пытаюсь справиться с эмоциями, ведь меньше всего мне хочется в последний день отдыха расстраивать дядю Реда и тетю Джейн.

Но забыть и простить я не могу.

НАСТУПАЕТ НОЧЬ ПОСЛЕДНЕГО ДНЯ в Занзибар-Бэй. Но проводить остаток времени в компании спящей Фрэнки мне совсем не хочется. Я надеваю новую футболку и джинсовые шорты, ложусь в постель и, прежде чем выключить свет, снова ставлю телефон на беззвучный режим и аккуратно кладу под подушку. Спать остается ровно час и сорок пять минут.

Ощутив под щекой вибрацию, я мгновенно вскакиваю. На этот раз Фрэнки лежит в кровати, завернувшись в простыню, и, кажется, видит десятый сон.

Одеваться уже не надо, поэтому я просто беру шлепанцы и тихо покидаю комнату. Заскочив в ванную комнату на первом этаже, я поправляю волосы и проверяю, не пахнет ли изо рта, а потом выхожу из дома и в последний раз иду к Сэму в Smoothie Shack.

ЛУЧИ СОЛНЦА РАССЕИВАЮТ утренний туман, небо становится светло-оранжевым. На улице по-прежнему прохладно, поэтому я опускаю рукава подаренной Сэмом кофты и прячу в них пальцы. А потом подпрыгиваю от неожиданности: на ступеньки падает тень.

– Фрэнки? Давно ты здесь?

– Только пришла, – отвечает она, зябко обнимая себя за плечи – на ней лишь тонкая футболка, – и смотрит на меня покрасневшими глазами. – Я проснулась ночью, а тебя нет. И утром ты тоже не вернулась. Мне стало страшно.

Я хлопаю по ступеньке, жестом предлагая ей сесть рядом. Фрэнки глубоко вздыхает и несколько раз непроизвольно всхлипывает.

– Анна, прости. Прости меня, пожалуйста. Позапрошлой ночью я приходила сюда, проверить, не принесло ли твой дневник течением, но нет… Я не хотела, чтобы все так вышло.

Меня задевают ее слова. Хочется уйти подальше, оставить все позади, забыть. Но сейчас мы с Фрэнки на равных. Нам обеим нужно сделать парочку важных признаний.

– Фрэнки, зачем ты его прочитала? Зачем вообще взяла?

Она рассказывает, что тогда, на вечеринке, просто пошла за камерой и увидела дневник, торчащий из моего рюкзака. Она была пьяна и хотела проверить, не написала ли я чего-нибудь про Сэма.

– Я даже не думала, что найду там… то, что нашла.

– Фрэнки, я должна была рассказать тебе про нас с Мэттом, но он собирался сделать это сам, а я пообещала молчать. Он хотел как лучше. Он говорил, надо выбрать удачный момент, собирался дождаться, пока вы уедете в Калифорнию, и поговорить с тобой наедине. Вот почему я все это скрывала. А потом, прямо перед самым отъездом… Все произошло так быстро. Я боялась его подвести. Не хотела нарушать обещание, причинять тебе боль. Я так мечтала попасть сюда и…

– Анна, все это не важно, – говорит Фрэнки. – Мэтт был моим братом. А я – твоя лучшая подруга. Мне обидно, что ты скрывала от меня такое. Надо было сказать, несмотря ни на что.

Я поворачиваюсь в сторону берега. Из-за горизонта встает солнце, и на пляже появляются первые бегуны. Они движутся по самой кромке воды по знакомому маршруту. Мимо нас проносятся две запыхавшиеся женщины с сосредоточенными лицами.

Не нужно было молчать. Я так хотела во всем признаться. Мы с Мэттом… Мы должны были рассказать ей сразу, а потом… Потом я пообещала, что сохраню наши отношения в тайне. Кто знал, что молчать придется так долго? Если бы я только могла представить, что он умрет, не успев поговорить со своей сестрой, поступила бы умнее и оставила какую-нибудь лазейку.

– Фрэнк, прости меня. Ты права, надо было тебе рассказать. Но…

– Целый год, – перебивает меня подруга, – нет, больше, несколько лет… Все это время ты была в него влюблена. А я ничего не знала о твоих чувствах. Мы столько раз встречались втроем, как друзья. Вот только он был для тебя больше, чем просто друг. Все это было ложью.

Ложью? Эти слова бьют по голове, как огромная кувалда. Боль, грусть и сомнения, мучившие меня больше года, вырываются наружу. Я вскакиваю с места и, не говоря ни слова, несусь к самой воде. Я больше не могу терпеть.

– Как ты мог нас бросить? – кричу, обращаясь к небу.

Я ощущаю во рту соленый привкус слез, вижу расплывающиеся силуэты людей, которые как ни в чем не бывало пробегают мимо. «Очередной пьяный подросток», – вот что они думают.

– Скажи ей! – надрываюсь я. – Скажи, что заставил меня пообещать! Признай, что это твоя ошибка. Ты уговорил меня солгать. Скажи ей, что любил меня!

Скажи мне, что любил меня!

Я смотрю на бесконечный океан, простирающийся до самых берегов Японии, и жду ответа.

Шшшшшш. Шшшшшш.

Молчание.

– Анна, я уже извинилась! Мне правда жаль.

Фрэнки подходит к кромке воды, рыдая, и дергает меня за рукав подаренной Сэмом кофты. Смотрит тяжелым взглядом, устало опустив рассеченную бровь. Сейчас она выглядит гораздо старше.

– Анна, пожалуйста, перестань, – просит она, вытирая слезы.

Внезапно охватившая меня злость так же неожиданно испаряется.

– Как ты могла назвать все ложью? – шепчу я. – Мэтт был моим лучшим другом. Я всегда его любила. Знаешь, что он сказал, когда мы в последний раз остались наедине? «Мы должны о ней заботиться». А потом умер. Фрэнк, ну что мне было делать, а? Скажи.

Она всматривается в воду, скрестив руки на груди. Ледяные волны, чистые, как небо, омывают наши ноги. Пальцы немеют, но я не двигаюсь с места. Я хочу это почувствовать, ощутить себя настоящей здесь и сейчас.

– Анна, мне не нужна твоя защита. Я в порядке.

Фрэнки отходит подальше от воды. Растрепавшиеся волосы лезут ей в лицо, она трясется от холода, сводит колени вместе и одергивает розово-белую футболку с логотипом Helicopter Pilot.

– В каком это смысле? – уточняю я. – Фрэнки, твоя жизнь катится под откос. После смерти Мэтта ты только и делаешь, что врешь.

Она медленно кивает, отводя взгляд, а потом садится на песок, обнимает руками колени и теребит свой браслет. В такой же позе она сидела в больнице в тот день, когда умер Мэтт.

Я устраиваюсь рядом, зарываюсь ногами в песок, пытаюсь согреть дыханием замерзшие пальцы.

– Ты права, – говорит Фрэнки и снова кивает.

– Я знаю.

– Когда мы с Йоханом пришли на футбольное поле, он начал рассказывать про Марию, про то, что она разбила ему сердце. Под конец я не выдержала и попыталась его поцеловать. Думала, это поможет, но Йохан оттолкнул меня. Он извинился, сказал, что все еще любит эту свою Марию. Мне было так стыдно, я не хотела идти обратно на вечеринку. А когда мы вернулись, все стали шутить про то, что мы переспали. Даже ты в это поверила. Поддакивать было проще, чем признать, что для Йохана я оказалась недостаточно хороша. Я собиралась тебе рассказать, но все так закрутилось, и было уже поздно. А с Джейком… В первые ночи все было так здорово. Несколько раз мы почти переспали, и я понимала, что рано или поздно это случится. Поэтому, когда ты спросила, мне пришлось соврать. Я же должна поддерживать образ более опытной подруги.

Я пожимаю плечами и глубже закапываю стопы в песок.

– Наверное.

– Мы думали заняться этим на вечеринке, но я напилась и ничего не хотела. Предложила подождать до следующей ночи, но и тогда я отказалась. Не знаю, в чем дело. Мы были на пляже совсем одни, да и Джейк такой красавчик. Просто… что-то меня все время останавливало. Может, ты права, и моя жизнь правда катится под откос. Мы с тобой поссорились. В тот момент это волновало меня больше всего. Все вышло так, как вышло. После этого Джейк сказал, что не хочет меня видеть.

Фрэнки снова начинает плакать, и мое сердце разрывается от боли. Все так запутано, и я понятия не имею, как это исправить.

– Мне очень жаль. Я не хотела причинять тебе боль. Мы с Мэттом просто…

– Анна, ты не должна оправдываться. – Фрэнки качает головой. – Я читала твой дневник. Тут не о чем говорить, все это теперь не важно. Мэтт мертв.

– Поверь, я помню об этом каждую секунду своей жизни. Я просто пытаюсь сказать…

– Не надо, – просит она шепотом и сжимает мою руку. – Анна, пожалуйста, прекрати.

Меньше всего на свете мне хочется снова причинять Фрэнки боль, поэтому я поступаю так же, как и всегда.

Просто сглатываю ком в горле, киваю и улыбаюсь.

Иду вперед шаг за шагом.

У меня все хорошо, спасибо за не-внимание.

Мы встаем, стряхиваем прилипший к ногам влажный песок и обещаем друг другу попробовать принять случившееся, жить дальше и никогда не поднимать эту тему.

– Пора возвращаться, – говорит Фрэнки. – Родители скоро проснутся, а мы с тобой еще ничего не собрали.

Я киваю, поднимаюсь вслед за ней по ступенькам и захожу в дом.

Мы укладываем вещи, убираемся в комнате, завтракаем с дядей Редом и тетей Джейн. А потом я в последний раз иду к океану, чтобы попрощаться с бесконечным голубым простором, молчаливым и грустным хранителем всех тайн. Океан знает все: как я сбросила со своей шеи «булыжник», раскрыла все секреты, разрушила прошлое, нашла любовь и потеряла дружбу. Но несмотря ни на что, он остается неизменным. Надежным. Вечным.

Шшшшшш.

– Прощай, – шепчу я, расставаясь со всем и сразу.

Вода касается моих ног. Старые воспоминания исчезают, как следы на мокром песке. Сквозь плотно задернутые шторы в бывшей комнате Мэтта на чердаке не пробивается даже крошечный лучик солнца.

ВОЗВРАЩЕНИЕ НАПОМИНАЕТ КАДРЫ из самого начала нашего путешествия в обратной перемотке. Сидя в машине, мы разглядываем оранжевые блики на окнах дома, который постепенно скрывается за пальмами, пока на горизонте не остается только крыша – верхушка деревянного айсберга. Мы несемся вниз по дороге, и такой знакомый особняк на пляже превращается в застывшую фотографию, красивую сказку.

На этот раз мы не заезжаем на бульвар Мунлайт, не заказываем прощальный ужин в Breeze, не едим мороженое в Sweet Caroline’s Creamery, не покупаем открытки и даже не смотрим в сторону туристов в нелепых ядовито-зеленых купальниках. Но дядя Ред немного сбавляет скорость, чтобы тетя Джейн успела сфотографировать указатель на окраине города:

Немного проехав по шоссе, дядя Ред сворачивает на обзорную площадку, туда, где в самый первый день мы видели тюленей. Он предлагает сделать последнюю общую фотографию на том же месте, чтобы было с чем сравнивать.

Тюлени все так же лают и резвятся на берегу. Перила, предупреждающий знак и старый столик остались на своих местах. Доломитовые камни у основания скалы по-прежнему защищают ее от обрушения, как и десятки тысяч лет назад. За прошедшие три недели изменилась вся моя жизнь, но мир, Тихий океан, парящие в воздухе чайки – все это осталось неизменным.

– Девочки, вы как? – уточняет дядя Ред, как только мы садимся в машину. – Я думал, вы тоже поснимаете.

– Мы просто устали, – отвечает Фрэнки, которая и в самом деле еще ни разу не достала из рюкзака камеру.

– Мне тоже не хочется отсюда уезжать, – признается тетя Джейн. – Но ведь мы обязательно вернемся сюда в следующем году.

Мы киваем и отворачиваемся к окну.

В аэропорту мы сдаем взятую напрокат машину, проходим регистрацию и во время досмотра наблюдаем хорошо знакомые, бесконечные сцены встреч и расставаний. Те же люди. Те же слова. Начала историй и их концы. Моменты до и после.

Мы успеваем заскочить в Jack’s Java, но на этот раз никаких забавных интервью. Никаких выдуманных историй про пассажиров. Мы молча пьем дорогущие кофейные коктейли и пытаемся не отрубиться по дороге в самолет.

Заняв свои места на борту, мы внимательно слушаем инструктаж и изучаем памятки пассажирам, предусмотрительно размещенные в карманах наших сидений.

Я снова сажусь у иллюминатора, и Фрэнки мгновенно засыпает у меня на плече, так и не выключив плеер с новыми песнями HP, которые она загрузила в iPod сразу после концерта. Я смотрю вниз на исчезающие в голубых просторах лодки, на мост Золотые Ворота, опоры которого с такой высоты кажутся не более чем спичками, и думаю о родителях. Интересно, поймут ли они, как сильно я выросла за эти три недели? Заметят ли мою новую походку, манеру речи? Узнают ли они, что произошло?

Анна, ты была такой хорошей девочкой. До того случая, конечно. Не будем об этом.

Мы добираемся домой после полуночи по восточному времени. Меня хватает только на то, чтобы попрощаться с Перино, обнять маму с папой и подняться в свою комнату. Я забираюсь в кровать, ложусь на чистые простыни. В моей спальне все по-прежнему: знакомая обстановка, зона комфорта и предсказуемости. Я точно знаю, какая половица скрипит, в каком ящике лежат носки. Мне известны все чудовища, которые прячутся в шкафу и под кроватью. Я устраиваюсь поудобнее, кладу голову на подушку, натягиваю до подбородка одеяло, закрываю глаза и думаю, что, возможно, никогда не покидала это скучное безопасное место, наполненное призраками прошлого.

УТРО НАСТУПАЕТ СЛИШКОМ быстро. Мама заходит в комнату, будит меня, зовет завтракать и обсуждать поездку. Я сажусь, осматриваю такой знакомый интерьер и понимаю, что дом на пляже остался за четыре тысячи километров отсюда.

Сейчас одиннадцать утра, а значит, прошло уже десять часов. Недостаточно, чтобы справиться с последствиями всех бессонных ночей, но маме этого не объяснить, она жаждет общения.

Папа сидит внизу за сервированным столом и читает газету. В честь нормального семейного отдыха и моего триумфального возвращения мама приготовила королевский завтрак для своей хорошей дочки, которая, разумеется, не брала в рот ни капли спиртного, не развлекалась с мальчиками, не сбегала из дома и уж точно не появлялась на улице без солнцезащитного крема.

Я собираю волосы в хвост, накладываю еду в тарелку и подробно рассказываю родителям о поездке. Естественно, для них я подготовила самую приличную версию: отдых под присмотром дяди Реда и тети Джейн, короткие истории про Джеки, Саманту и их строгих родителей, вкусные блюда из морепродуктов, тот случай с официантом, облившим водой обгоревшую Фрэнки, и ночь, когда мы с тетей Джейн делали ангелочков на пляже. Я в красках описываю океан, наш дом, бульвар Мунлайт, разношерстные толпы туристов и местных, изо всех сил стараясь не ляпнуть что-нибудь про Сэма и его вкуснейший смузи Va-Va-Vineapple, который я непременно попытаюсь приготовить, как только доберусь до блендера.

– Анна, это так здорово! – говорит мама и подливает себе кофе.

– А у вас как дела? – спрашиваю я, лихорадочно вспоминая, не упомянула ли случайно Сэма.

– У нас отличные новости. – Мама улыбается сидящему напротив папе.

– Помнишь, перед твоим отъездом я получил документы на дом Хуверов, тот старинный особняк на Пятом шоссе? – спрашивает он. – Так вот, мне удалось его продать. Как я и предполагал, неделя тишины, а потом предложения посыпались горой.

– Это же прекрасно, пап. Поздравляю!

– Мы устроим в честь этого праздничный ужин, пригласим Перино. Здорово, правда?

Я машинально пожимаю плечами, а потом, опомнившись, радостно киваю.

– Кстати, где Фрэнки? – интересуется папа. – Уже почти двенадцать. Вы обычно не расстаетесь так надолго.

Я глубоко вдыхаю и отпиваю апельсиновый сок.

Знаешь, пап, сначала Фрэнки наврала, что лишилась девственности на футбольном поле с учеником по обмену, и прожужжала все уши о том, что первый раз вовсе не должен быть каким-то особенным. Потом мы придумали дурацкую затею с двадцатью парнями, и она снова меня обманула, притворившись, что переспала с одним из них, хотя на самом деле они просто бегали голыми, а потом расстались. Тем временем я лишилась девственности с парнем под номером пять (а может быть, шесть?). Фрэнки прочитала мой дневник и узнала, что я кучу лет была влюблена в ее брата Мэтта. Когда ты сфотографировал нас на дне рождения после битвы тортом, он поцеловал меня и взял обещание хранить эту тайну. Фрэнки так разозлилась, что выбросила мой дневник в океан. Он ушел на самое дно и останется там на веки вечные, как несчастная русалка из сказки, которая превращает свои слезы в стекляшки. Кстати, ты будешь доедать бекон?

Папа аккуратно мажет тост, стараясь не накрошить, и терпеливо ждет моего ответа.

– Чуть позже встретимся, – говорю я.

– Отлично. Мы уже позвали на ужин Реда и Джейн. Кстати, Анна, ты так изменилась. – Папа окидывает меня долгим пристальным взглядом.

– Ты о чем? – спрашиваю я, стараясь не выглядеть виноватой. От папы моя реакция, скорее всего, ускользнет, но непременно привлечет внимание мамы.

– Хм. Ты загорела и стала спокойнее.

Мама кивает:

– Давно надо было отправить тебя отдыхать.

– Ха-ха.

Иногда кажется, что я – инопланетянка, которая случайно выпала из летающей тарелки и оказалась в доме ничего не подозревающих земных родителей.

После завтрака самое время разобрать все скопившиеся за три недели грязные секретики. Точнее, одежду. Да, грязную одежду.

Для начала я вываливаю содержимое чемодана (а вместе с ним – несколько килограммов песка) на кровать.

Затем отсортировываю все, что не относится к одежде: стеклянную гальку, ракушки, парочку плоских морских ежей, камень с полосками, который Фрэнки подарила мне в самый первый день, iPod, телефон, открытки, магнит из Сан-Франциско для школьного шкафчика, сборник стихов об океане из City Lights, а еще меню на вынос из Smoothie Shack, в нижнем углу которого нацарапан адрес электронной почты Сэма.

Я складываю стеклянную гальку в новую банку, а меню прячу на дно ящика с носками – там мама точно не найдет. Все остальное раскладываю по разным местам, даже кофту Сэма, которая отлично вписывается в мой гардероб. Она будто воссоединилась со своими старыми подругами-толстовками.

Ткань по-прежнему хранит запах его тела. Я кладу кофту поближе, чтобы потом, когда ничего не подозревающие родители запрутся в спальне, непременно надеть ее.

Я открываю окно и убираю москитную сетку, чтобы вытряхнуть песок из вещей, но замечаю Фрэнки. Она загорает на заднем дворе, очевидно, чтобы закрепить и без того совершенный загар. Подруга, пролистав Celeb Style, бросает его на соседнее кресло, в котором раньше всегда сидела я.

Неудачно приземлившийся журнал падает на траву вместе с несколькими другими выпусками. Фрэнки пытается поднять их, не вставая с места, но вновь роняет и заваливается набок.

Никакого втянутого живота, влажно блестящих приоткрытых губ, торчащей груди и слегка разведенных ног. Никакого сверкающего песка и шумящего океана. Никаких свистящих вслед, истекающих слюной парней. Только Фрэнки и мое пустующее кресло рядом.

Мне больно на это смотреть, стыдно сидеть тут, в тени, и подглядывать.

– Фрэнк! – кричу я. – Сейчас зайду.

Я ИСКРЕННЕ БЛАГОДАРНА ВСЕМ, кто вдохновлял и подбадривал меня, помогал писать «Снова любить» и воплощать в жизнь невероятную мечту.

Спасибо Дженнифер Хант, моему редактору. Именно ее чудесное умение рассказывать истории легло в основу приключения Анны Райли. Спасибо Т. С. Фергюсону и всему коллективу издательства Little, Brown and Company, который помог превратить мой роман в готовую книгу.

Спасибо моему агенту Теду Малаверу, который не испугался моих навязчивых посланий, усердно работал и в конце концов принес мне просто волшебные новости.

Спасибо литературному центру Lighthouse Writers Workshop и особенно Дженни Вакчиано Ителл за неоценимые советы. Спасибо Андреа Дюпри, которая всегда была рада меня поддержать, и Майку Генри, однажды спросившему, не хочу ли я написать книжку для подростков. Спасибо Биллу Хендерсону, Джею Барри, Рейчел Миллер, Мередит Сэйл, GIS! и всем друзьям-писателям за критику, поддержку и литературные находки.

Спасибо родителям, которые убедили меня начать писать после просмотра фильма «Инопланетянин» в 1982 году, и, конечно же, моим братьям Стиву и Скотту Оклерам (особенно Скотту, он никогда не был против почитать книжки для девочек в моем исполнении). Спасибо родственникам со стороны мужа за «Детку на миллион» и Эми Хейнс, которая никогда во мне не сомневалась и все время спрашивала, когда же можно будет прочитать мой роман. Так вот, Эми, прямо сейчас! Неплохо, правда?

Спасибо моему мужу, который сказал: «Детка, ты настоящая писательница!» Я так благодарна, что ты напомнил мне об этом в самый подходящий момент. Это было так приятно, дорогой!

И наконец, вечная благодарность моим любимым друзьям Джону и Маргарет Мойерам, а еще всем семьям доноров. Без вас не было бы этой истории. Спасибо, что когда-то сказали «да».

Сара Оклер – американская писательница, автор шести романов о любви, переведенных на многие языки и получивших многочисленные премии.

Сара пишет истории и стихи с самого детства, но никогда не мечтала стать писателем.

Она – самый настоящий книжный червь, но не держит в доме много книг. На ее полках – только самые любимые писатели: Джек Керуак, Дж. Р. Р. Толкин, Сара Дессен и другие. Еще Сара обожает капкейки и верит в предсказания на картах Таро. Любимая кухня – индийская.

Баскетбольная команда.

Музыкальная группа из Буффало, барабанщиком в которой был брат Сары Оклер Скотт.

Элемент текстильного декора, который часто применяется для украшения штор.

Город в Германии.

Знаменитый дирижабль, потерпевший крушение 6 мая 1937 года. Жертвами катастрофы стали 35 человек.

Религиозное течение, ответвление протестантизма. Амиши носят простую одежду, отказываются от современных технологий.

Jumpin’ Jack’s Java – американская сеть кофеен.

Рыба, распространенная в Средиземноморском регионе.

Остров в Калифорнии, на котором находилась знаменитая тюрьма для особо опасных преступников. В настоящее время – музей.