СТАРЫЙ ЭВЕНК-ОХОТНИК неторопливо шел по тайге, внимательно поглядывая по сторонам. Широкие самодельные лыжи, подбитые оленьей шкурой, легко скользили по высокому снегу, наметенному вчерашним бураном. Низкое северное солнце просвечивало сквозь оголенные деревья, и охотник щурил глаза, уставшие от чистоты ярко блестевшего снега. Дня три назад он поставил несколько капканов, но буран поломал и засыпал вешки, поэтому охотник с трудом узнавал знакомые места и лишь к концу дня разыскал последний капкан с задубевшей на морозе нетронутой приманкой.

Охотник, плюнув с досады, присел на высокий пенек, смахнув с него рукавицей пушистую снежную шапку. Горьковатый махорочный дымок легким облаком повис над головой, растворяясь в морозном воздухе. Тишина нарушалась лишь слабым потрескиванием самокрутки.

В лесу быстро темнело. Косые тени от деревьев постепенно таяли в вечернем сумраке, а низкое безлунное небо, казалось, задевало за верхушки лиственниц. Покурив, охотник поднялся и уже собирался идти назад, когда заметил свежие лисьи следы, кружившие неподалеку от засыпанного снегом капкана. Судя по следам, это был старый и опытный лис, много повидавший на своем веку и хорошо знакомый с уловками охотников. Круги следов постепенно сужались.

Заинтересовавшись, охотник подошел поближе и начал легонько копать там, где снег был чуть выше, чем вокруг. Скоро он откопал что-то твердое, шероховатое и, присев на корточки, чиркнул спичкой. В ее неверном, колеблющемся свете охотник увидел небольшой серый валенок. Тогда он отбросил лыжи и, торопясь, стал разгребать снег руками.

К добротному дому на окраине большого областного города подошел человек в унтах, синем меховом костюме, с рюкзаком за плечами. Он негромко постучал в ворота и прислушался. Хриплым, басовитым лаем залилась собака, от соседних домов ей ответили другие. Вскоре вся улица, еще пустынная в этот ранний утренний час, огласилась разноголосым собачьим брехом.

В маленьком оконце, вырезанном в воротах; показалось помятое от сна лицо хозяина, потом глухо стукнул о землю выдвинутый засов. Ворота медленно приоткрылись.

Сергей Николаевич? — придерживая на животе полы наброшенного на плечи полушубка, хозяин посторонился, пропуская приезжего во двор. — Раненько пожаловали…

Пройдя в большую продолговатую комнату, посредине которой стоял квадратный дубовый стол, покрытый клеенкой, гость кинул в угол рюкзак и меховую куртку, нагнулся над унтами. Оставшись в коричневых шерстяных носках, прошелся по комнате.

- Спят твои?

Неслышно ступая по плотно пригнанным половицам, хозяин подошел к обитой войлоком двери, приоткрыл ее.

- Спят…

Сергей Николаевич вынул коробку папирос. Закурив, огляделся. Все в доме говорило о достатке его обитателей: на потемневшем от времени старинном комоде стояли большой радиоприемник и швейная машина в деревянном чехле, на стене висел громадный ковер. У порога лежала медвежья шкура, а в углу были аккуратно сложены детские игрушки…

— Неплохо живешь… Ну, как у тебя, порядок?

— Слава богу. — Хозяин вздохнул и негромко покашлял. — Не так, чтобы очень, но ничего.

— Все прибедняешься… — Гость в несколько затяжек докурил папиросу, поискал взглядом пепельницу. Не найдя ее, воткнул окурок в горшок с фикусом, стоявший на подоконнике. — Ничего у меня в кармане много, понял?

— А вы все шутите, — хозяин деликатно посмеялся. — Эх, молодость!

— Ну, ладно, — гость нахмурился, в углу пухлого рта обозначилась резкая складка. — Деньги-то приготовил?

Хозяин бросил на него внимательный, оценивающий взгляд. Несмотря на усы и короткую черную бороду, приезжему нельзя было дать больше тридцати двух лет. Резкие черты крупного мясистого лица с низким нахмуренным лбом придавали ему решительный вид, однако в нарочитой хрипоте голоса и манере мять папиросу в коротких пальцах чувствовалось стремление скрыть неуверенность.

— Это за последнее? Отчего же не приготовить… — Оглянувшись на закрытую дверь, хозяин выдвинул тяжелый ящик комода. — Получите.

— Да ты что, спятил? — Гость оттолкнул от себя тощую пачку, перевязанную суровой ниткой. — Ну, знаешь…

— Как это спятил? — Хозяин обиженно поднял брови. — А товар-то какой? Одни шкурки сырые, у других мездра не счищена. С ними еще возни — ой-ой-ой! Да и риск опять же. Время-то сейчас, сами понимаете. Не каждому предложишь. Я вот рассчитывал тут на одного, а его, оказывается, месяц уже, как взяли… Так-то.

Гость, словно нехотя, пересчитывал мятые красные бумажки.

— Может, набавишь? — Он скользнул взглядом по непроницаемому лицу хозяина. Тот молчал, бережно оглаживая клеенку морщинистой рукой. В наступившей тишине отчетливо стучали стенные часы.

— Я ведь тебе еще пришлю.

— Из Москвы, что ли? — голос хозяина рассыпался мелким смешком. — Тут у нас слух прошел, что вы насовсем. Или врут?

— Ну, ладно. — Сергей Николаевич рывком отодвинул стул, с минуту постоял, раздумывая. Потом прошел в угол, где лежал рюкзак. — Держи.

— На клеенку упала мягкая шелковистая шкурка. Мех был совсем темный, блестящий, с еле заметным голубоватым отливом. Хозяин вытянул тонкую сморщенную шею, пригляделся.

— Никак соболь? — Он бережно взял шкурку в руки, дунул на ворс, осторожно провел им по небритой щеке. — А я думал, их повывели, черных-то.

— Одного для тебя оставили, специально. — Гость добродушно похлопал его по худой спине с выступающими под несвежей рубашкой острыми лопатками. — Да ты не гляди, товар — экстра. — Он грузно опустился на стул, заскрипевший под его тяжестью, и потянулся за унтами.

— Уступлю недорого, по старой дружбе… — И добавил, хрипловато рассмеявшись: — Ну и заработал ты на мне сегодня…

Валька Таюрский пользовался в Осиповке дурной славой. Ему не было и восьми лет, когда отца его, известного на Витиме лоцмана и медвежатника, насмерть покалечил в тайге медведь-шатун. У матери он был один, и она души не чаяла в бесшабашном и вечно исцарапанном в мальчишеских драках сыне, в котором рано проявился неуемный норов покойного мужа.

Магазин, в котором работала мать Валентина, платил продавщицам не так уж много, и как только Валька смог таскать на худеньких своих плечах тяжелую отцовскую двустволку, он забросил школу. Целыми днями пропадал в тайге, где скоро узнал каждую тропинку, а Потом сбывал шоферам, заезжавшим в деревню по зимнику, сохатину, кабаргу и топленое медвежье сало.

В доме Таюрских теперь круглый год не переводилось мясо, соседи косились на Валентина, а мать его частенько плакала, глядя, как сын гуляет в компании заезжих шоферов. Валька все больше втягивался в неладное свое ремесло, грозившее ему в случае неудачи крупным штрафом, а то и ржавой решеткой на окнах местной тюрьмы.

А вечером, напиваясь на шальные свои заработки, он неприкаянно шатался по деревне, задирая немногословных и покладистых эвенков, пока из своего дома не выходил Иннокентий Золотухин. После демобилизации из армии Золотухина выбрали депутатом сельского Совета, и Валька старался обходить его стороной.

В деревне давно махнули на Таюрского рукой, считая его пропащим и нестоящим человеком, и только Золотухин по депутатской своей обязанности еще пытался заговаривать с Валькой в те редкие часы, когда тот не охотился и не был пьян.

Трезвый он бывал хмур и неразговорчив, я его покрасневшие от ветра и непробудного пьянства глаза смотрели куда-то в сторону. Как ни старался Золотухин, ему не удавалось найти общий язык со странным этим парнем, который жил так, словно ничто на свете его не интересовало.

Неожиданно для всех Валька женился на худенькой и тихой Варваре, которая приехала в эти края недавно и была старше его года на два. Варвара заставила его устроиться на работу в изыскательскую партию и почти отучила пить, но никто в деревне, пожалуй, не поверил всерьез, что этот привыкший к легкому хлебу гуляка и буян в самом деле остепенился и вошел в полный разум, как это и полагается семейному человеку.

— Ничего, бабы, помяните мое слово, — говорила порой соседкам Золотухина Настасья, острая на язык молодуха, глядя, как Валька торчит на берегу, пока его жена полощет в реке застиранные серые рубахи. — Как волка ни корми, он все в лес глядит. Сейчас это он ее голубит, пока ему все внове, а там, что не по нем, ухватит за волосья да такую выволочку даст, только держите. Би- рючиный-то норов, он себя покажет, это уж как пить дать!

— Да хватит тебе, пустомеля, — пытался урезонить жену Золотухин. — Не видишь разве — совсем переменился человек. Что ж ему прошлым-то глаза колоть.

Но Настасья не обращала на мужнины слова никакого внимания и только подмигивала бабам, дружно жалевшим Варвару, которой, видно, некуда было совсем податься, раз она выскочила за такого непутевого и бесшабашного парня. Впрочем, Золотухин и не пытался особенно защищать Валентина, тем более, что тот и после женитьбы продолжал жить особняком, и можно было только гадать, насколько пришлась ко двору Таюрских тихая и всегда молчаливая Варвара, на лице которой никому в Осиновке не удавалось увидеть и подобия улыбки. Михайловна, Валькина мать, сдержанно хвалила свою невестку, а та никогда не жаловалась на мужа, хотя он и бывал теперь дома очень редко, разъезжая по быстрой и порожистой реке на трескучей изыскательской моторке.

Разное говорили в Осиновке про эти валькины разъезды, которые прекратились лишь с поздним осенним ледоставом, и тем более, что в последнее время начальник изыскателей Сергей Николаевич Ромин слишком уж зачастил в покосившийся от времени дом Таюрских. Иногда он даже оставался там ночевать, и тогда свет в валькином окне не гас порой до первых петухов. Начальник, человек лет тридцати, с жесткими черными усами и начавшей курчавиться бородой, был приветлив и прост в обращении, и многие в деревне качали головами, гадая о причине такой дружбы совсем не похожих между собой людей. Но как бы там ни было, все в Осиновке сходились на том, что ничем хорошим для начальника изыскательской партии его близость с Таюрским кончиться не может.

Поэтому мало кого в деревне удивило, когда однажды Сергея Николаевича срочно вызвали в Москву, а Валька заявился домой расстроенный и сказал матери и жене, что он уволился с работы.

А на следующее утро по деревне поползли слухи, что вчера Валька, до крайности встревоженный и какой- то прибитый, обошел некоторые дома, разыскивая свою неизвестно куда пропавшую жену. Потом он выпросил у старика Орлова лошадь и в буран гонял в тайгу, откуда вернулся поздно вечером, ведя на поводу лошадь, всю мокрую, с тяжело ходившими боками и холкой, сбитой наспех затянутым седлом. Варвары с ним не было.

Читать в наступивших сумерках становилось все труднее, и Золотухин нехотя оторвался от газеты. Засветив керосиновую лампу, он подвесил ее над столом и вновь взялся за газету.

…Резкий, неожиданный стук в окно заставил Золотухина вздрогнуть. Он накинул полушубок и вышел на крыльцо. Там он увидел своего соседа эвенка, который тяжело и прерывисто дышал, облизывая языком пересохшие губы.

— Слышь-ка, Петрович, — охотник нерешительно топтался у порога, часто помаргивая обледеневшими ресницами, — что я тебе скажу… Я тут, однако, Варвару нашел. Мертвую.

— Чего? Как так мертвую?

Он шагнул к эвенку, но тот не успел ничего ответить, потому что в сенях загрохотало пустое ведро и на крыльцо вылетела Настасья.

— Ну, что я говорила? — Она подступила к мужу и уперла руки в крутые бока.

— Да погоди ты, — поморщился Золотухин.

Он потянул охотника в дом. Настасья вошла за ними, скинула телогрейку и продолжала:

— Мать-то валькина все глаза повыплакала. И куда, говорит, ее понесло, на ночь глядя? А только я так понимаю… — Округлив глаза, Настасья придвинулась к мужу. — Она над собой сделала что-то, не иначе.

— А может, Валька? — в груди у охотника что-то хрипело, как в испорченном механизме. Он покосился на свои валенки, начавшие оттаивать, и тронул Золотухина за плечо. — Ты как думаешь?

Не отвечая, Золотухин доверху застегнул полушубок. Толкнув плечом дверь, пропустил охотника вперед.

Всю дорогу шли молча. Хмурый Золотухин, заложив руки в карманы, широко шагал впереди, за ним спешил старый эвенк, а Настасья шла сзади, то и дело оглядываясь по сторонам.

В доме у Таюрских было тихо и сумрачно. Горький табачный дым наполнял небольшую комнату с низким потолком, остро тянуло кислым водочным перегаром. Мать Валентина неслышно возилась у плиты, а сам он, одетый и в сапогах, лежал на кровати и даже не повернул головы в сторону вошедших.

— А ну вставай, живо! — Золотухин подошел к Валентину и потряс его за плечо. — Говори, что еще натворил?

— Чего тебе? — Таюрский нехотя поднялся, спустив с кровати ноги.

— Как чего? — Стоявшая у двери Настасья всплеснула руками. — Еще спрашивает! Ты скажи лучше, что ты с Варей сделал, окаянная твоя душа!

— Ничего я не делал. — Валька покосился на мать. — Ну, дал ей разок… А вам-то что?

— Ты дураком не прикидывайся. — Золотухин хмуро взглянул на Валентина, потом перевел взгляд на его мать, вытиравшую фартуком уголки глаз. — Что у них случилось-то, не знаешь?

— Уходила я… — Михайловна виновато опустила голову. — Да вы не думайте, возвернется она. Чего не бывает между своими.

— Однако не вернется, — старый эвенк сказал это негромко, но все повернулись в его сторону. — Замерзла она…

— Валя, сыночек! — Михайловна медленно опустилась на стул у плиты. — Да что же это делается, господи!

— Что?.. Что ты сказал?.. — Валька шагнул было к охотнику, но остановился и провел рукой по лбу, на котором выступили капельки пота. Его потемневшие от табака пальцы слегка подрагивали…

Всю ночь Золотухин беспокойно ворочался с боку на бок, не в силах заснуть, а как только рассвело, поспешил на рацию и вызвал из района следователя.

Абашеев впервые видел вскрытие так близко. Закусив губы, следователь смотрел на усталое лицо покойной с лапками преждевременных морщинок и легкими тенями под глазами, на свисавшую с низкого стола худенькую руку, и его все сильнее охватывал гнев против человека, по вине которого эта молодая жизнь так нелепо оборвалась.

— Замерзла голубушка, обессилела и замерзла, — сказал старенький доктор, бережно закрывая простыней лицо покойной. Он сокрушенно покачал головой и повернулся к следователю.

И все-таки, что за нелегкая понесла ее в тайгу?

Абашеев пожал плечами. Ответить на этот вопрос мог сейчас только один человек — муж покойной.

И вот он сидит перед следователем в большой темноватой комнате в доме Золотухина.

У Таюрского простое, веснушчатое лицо. Спутанный чуб нависает на самые глаза, а опущенные плечи и расслабленная поза выражают какую-то обреченность.

— Что произошло-то? — Таюрский тяжело вздохнул, поднял на следователя глаза. — Я и сам никак в толк не возьму… Вроде бы и жили ничего, как все.

— Как все? — Не в силах сдерживаться, Абашеев поднялся и заходил по комнате. — Ничего себе… Избили жену неизвестно за что, а потом вытолкали ее на мороз. Да вы понимаете, что говорите?

— Не бил я ее, — Таюрский старательно разглядывал свои руки с чернотой под давно не стриженными ногтями. — За все время раз только и ударил. И никуда ее не выталкивал.

— Как же вы объясните, что она ушла?

— Ушла, и все тут… — вытащив папиросу из помятой пачки, Таюрский разминал ее негнущимися пальцами, не замечая, что табак сыплется ему на колени. — Может, наговорили ей на меня. А может быть, надоел…

По словам Таюрского выходило, что его жена ушла из дома тайком, когда он спал, а мать принимала в магазине пришедший из района товар. Она ничего не взяла из своих вещей, и, проснувшись, он подождал ее часа два, думая, что она задержалась у кого-нибудь из соседок. Однако Варвары все не было, и он пошел ее разыскивать. В первых двух домах ему ничего не сказали, и только в третьем он узнал от старика Орлова, что тот встретил Варю по дороге в Лосиху. Тогда он выпросил у Ивана Михайловича его гнедого жеребца и в буран искал по тайге жену, пока не провалился в наледь, переходя замерзший ручей.

Таюрский медленно подбирал слова, останавливаясь после каждой фразы. Слушая его глуховатый, негромкий голос, Абашеев испытывал неприятное и тягостное чувство. Неужели этот человек настолько очерствел душой, что может говорить о смерти жены так спокойно?

Стараясь не показать охватившее его недоброжелательство, следователь спросил:

— Значит, вы признаете, что ваша жена ушла из дома после того, как вы ее ударили?

— Признаю, чего уж тут, — Таюрский тряхнул чубом, глядя куда-то в сторону. — Что было, то было, врать не буду.

Абашеев быстро заполнял протокол допроса.

— Вот вы сказали, что никогда не поднимали руку на покойную до этого случая. Отсюда я делаю вывод, что ваша ссора была вызвана какой-то очень серьезной причиной. Что же это была за причина?

На минуту ему показалось, что в глазах Таюрского мелькнула и исчезла какая-то искорка. Но ответил тот с готовностью и почти не задумываясь:

— А я с работы уволился. Ну, она и осерчала.

— Что же, ругала она вас?

Таюрский кивнул:

— Это уж, как водится. Только мне не расчет за восемь-то бумаг спину ломать. В тайге, небось, не в пример больше заработаешь.

То, что он говорил, было очень похоже на правду. И все-таки что-то мешало Абашееву поверить ему до конца. Может быть то, что отвечал он как-то уж слишком заученно, словно продумал свои ответы заранее. Или то, что эти же самые слова о ломании спины следователь уже слышал от кого-то раньше и, пожалуй, совсем недавно…

В этом деле был еще один свидетель, и Абашеев попросил Золотухина проводить его к Орлову. Иван Михайлович жил в просторном доме с резными наличниками, стоявшем чуть на отшибе, на небольшом пригорке. В доме было чисто прибрано, хотя старик жил один.

Вынув очки из самодельного буфета, Орлов долго пристраивал их на бугристом носу, часто помаргивая глазами в мелких красных прожилках. На вопрос, что ему известно по делу, Иван Михайлович ответил не сразу.

— Про Варюху-то? — Он придвинул к себе березовый туесок с махоркой и стал неторопливо свертывать козью ножку. — Как же, видал я ее в тот день, часа в четыре. Набрал это я валежника, смотрю, бежит она по тропе. Закутана вся, один нос торчит. А пальтишко легкое, городское.

— Вы с ней говорили о чем-нибудь?

— А как же, — закурив, Орлов разогнал рукой едкий синий дым. — Постояли немного. Далеко ли, спрашиваю, собралась? В Лосиху, говорит. Тетка у нее там, в Лосихе-то…

Он ненадолго замолчал, собираясь с мыслями.

— А уже под вечер Валька забежал. Ну, я ему и сказал.

— Вы не припомните точно, когда это было?

— Да часов в шесть, однако. — Иван Михайлович наморщил лоб, вспоминая. — Пока это я пришел, разделся, чай вскипятил. Как мы с Варей-то разошлись, часа два прошло, не меньше. Тут он и заявился.

— А в тайге вы его не видели?

— Нет. — Орлов покачал головой. — Он тогда еще дома был, это точно. У меня как раз спички кончились, я и заглянул к ним по дороге, когда обратно шел. Смотрю, Михайловны нет, а Валька спит. Ну, я будить его не стал. Пьяный, думаю, что с него возьмешь.

Дело можно было считать законченным, и Абашеев подумал, что ответственность Таюрского за случай в тайге была, скорее всего, чисто морального порядка. Он уже собирался уходить, когда хозяин, бросив на следователя нерешительный взгляд, осторожно тронул его за плечо.

— А я чего вас спрошу, — в его голосе звучали просительные нотки. — Человек вы городской, порядки знаете. Дом вот этот, если под жильцов отдать, какая плата будет?

Абашеев озадаченно огляделся.

— Право, не знаю. — Дом был просторный, и кроме старика в нем могли бы разместиться еще человек пять. — Рублей двадцать в месяц…

— Прямо в точку! — Орлов хлопнул себя по колену, — Вот и я так считаю.

Он придвинулся к следователю вместе со стулом и доверительно сказал:

— Тут ведь что получилось? Жили у меня трое, из партии этой. Ну, договорились с начальником честь по чести, договор сделали. Месяц прожили, как обещались, потом съехали. Начальник со мной расплатился, ничего не скажу. Папиросу еще дал. Длинная такая папироса, только как трава. Вроде бы куришь ее, и вроде бы нет, крепости никакой… — Старик перевел дух и потянулся к махорке. — Отдал это он мне деньги и бумажку дал подписать. Все, как положено. А тут как-то встречает меня бухгалтер ихний — и давай стыдить. Как же ты мог, говорит, такие деньги с нас содрать? Совести, говорит, у тебя нет, хоть и старый человек…

Он все никак не мог успокоиться, и Абашеев отодвинул от него туесок, чтобы Иван Михайлович ненароком не смахнул его на пол.

— Вишь, дорого ему показалось. Ну, теперь я ему скажу!

Вернувшись к Золотухиным, у которых он остановился, следователь долго сидел у приемника, слушая Москву, а перед сном вышел с Иннокентием на улицу покурить.

Был тихий морозный вечер, и даже снег скрипел у них под ногами как-то особенно громко. Поэтому, когда где- то совсем рядом пьяный голос запел тягучую воровскую песню, Абашеев от неожиданности остановился. Из-за угла, слегка пошатываясь, вывернулся Таюрский и, загребая снег неверными ногами, двинулся по пустынной улице.

— Уже набрался, — сказал Золотухин.

— Приморили, приморили, загубили молодость мою!.. — горланил Таюрский во всю силу своих легких, и хотя в полушубке было совсем не холодно, Абашеев зябко передернул плечами.

— Что с ним теперь делать, — ума не приложу. — Золотухин бросил папиросу в снег, придавил ее носком сапога. — Сопьется он без Вари совсем, это уж точно.

Абашеев не ответил, в раздумьи глядя вслед Таюрскому. Без сомнения, лучше всего было бы вернуть его на работу. Да только пойдет ли? «Ломать спину за восемь бумаг…». И тут следователь, наконец, вспомнил, где он впервые услышал эти так запомнившиеся ему слова.

Несколько дней назад он встречал в аэропорте приятеля. Самолет запаздывал, и чтобы скоротать время, Абашеев зашел в буфет выпить пива. В маленьком, тесном помещении все столики были заняты, и он подсел к двум транзитникам, которые неспеша приканчивали бутылку водки.

— Романтика? Сказки для дураков. — Продолжая разговор, один из пассажиров низко наклонился над тарелкой, едва не касаясь ее коротко остриженной бородой. — Тайга, неизведанные просторы… Знаем, видали.

— Ну и что? — Его собеседник отодвинул стакан и откинулся на стуле. — Разве не так?

— Ну, не знаю, — лениво расстегнув синюю меховую куртку, бородатый усмехнулся, — кому как. Только с меня хватит. Ты в Осиновке не был?… Ну и помалкивай. Место пустынное, дикое, словом перекинуться — и. то не с кем. А работяги? Ты бы на них посмотрел — испугался бы, честное слово. Вечно пьяные, злые, как черти, а на уме одно — как бы сорвать побольше…

Посмотрев сквозь стакан на свет, он рассчитанным движением влил в себя водку, шумно выдохнул воздух.

— А сколько мне платят? Смех один, если подумать. На водку и то не хватает. И чтобы за это я спину ломал? Нет уж, извините…

— Пассажира Ромина просят подойти к дежурному… — звонкий голос диктора поднял бородатого с места. Взяв с пола туго набитый рюкзак, он обернулся к собеседнику.

— Что ж, пока. Будешь в Москве — заходи.

— Вряд ли. — Второй пассажир неохотно пожал протянутую руку. — Я здесь надолго и всерьез.

…«Кажется, у начальника изыскательской партии, где работал Таюрский, тоже была фамилия Ромин, — думал Абашеев. — Как будто, они даже дружили. Во всяком случае рассуждают они очень похоже. Интересно бы знать, кто же из них научил другого этой несложной философии?».

В конторе изыскательской партии, куда Абашеев зашел на следующий день, было полно народа. Четверо рабочих сидели на корточках у порога небольшой узкой комнаты и нещадно дымили, переругиваясь с начальником, худощавым седым человеком с геологическим значком над карманом пиджака. Начальник сидел за столом и, наморщив лоб, разглядывал какую-то бумагу с множеством подписей, изрядно помятую и захватанную руками. Еще несколько человек стояли в коридоре, прислонясь к стене. Прислушиваясь к доносящемуся из комнаты разговору, они время от времени тоже вставляли по нескольку слов, от которых у начальника багровело сумрачное, обветренное лицо.

Стоявшие в коридоре посторонились, пропуская следователя вперед, но он не стал проходить в комнату, а остановился у порога, ожидая, пока закончится разговор.

— Ну и что? — Начальник с досадой отложил бумагу в сторону. — Сколько заработали, столько и выписал. Проходка-то с гулькин, сами знаете.

— А разве мы виноваты? — сказал один из сидевших на пороге. — Штанги все гнутые, коронок нет. Тут много не набуришь.

— И по углам надоело скитаться, — поддержал его второй, бросив на Абашеева настороженный взгляд. — Уж третий месяц пошел, как Ромин обещал общежитие организовать, да столовую открыть. Что едим — неизвестно, как живем — тоже.

— А что Ромин? Тот хоть деньги платил, — вмешался кто-то из стоявших в коридоре. — А теперь что же выходит? Наряд и так куцый, а его еще срезали. Нет, на это мы не согласны.

— Да что там разговаривать! Давай расчет и все. А не дашь, так уйдем.

Человек за столом, подперев голову кулаком, поочередно оглядывал каждого и что-то обдумывал.

— Что же, уходите, насильно держать не буду. — Он встал из-за стола и сделал несколько шагов по комнате. — Только я одного понять не могу. Трудностей вы испугались, что ли? Вроде и на изысканиях мы с вами не первый год. Сколько раз на голое место приходили, а здесь хоть жилье есть. В палатках жили, в землянках, на себе через тайгу станки волокли. Вот ты, Сеня, скажи. Помнишь, в Братске?

— В Братске? — Из коридора протиснулся высокий русый парень в засаленном ватнике и резиновых сапогах. Он потоптался посреди комнаты и тяжело вздохнул. — Разве в Братске так было? Главное — там дело шло. А тут? Третий месяц на одной скважине сидим. То одного нет, то другого. Бьемся, бьемся, и все зря. Обидно.

— Ты вот, Алексей Михайлович, нас попрекаешь, — сидевший у порога рабочий встал и подошел к столу. — > А какие тут станки, ты видел? Смену работаем, две стоим. А ведь у нас семьи, понимать надо.

— Ну, вот что, — Алексей Михайлович открыл ящик стола и бросил в него бумагу. — Эту липу я подписывать не буду. Теперь так: из четырех станков завтра мы с механиком соберем два. Станки я осмотрел — старье, но работать будут. Бурить будем в три смены, непрерывно. Свободных от работы поставим строить жилье. А питаться будем вместе. Повариха-то здесь найдется?

— Найдем… — Повеселев, Сеня повернулся к рабочим. — Я ведь говорил, теперь дело будет. Пошли, что ли?

Пропустив впереди себя рабочих, он вышел и осторожно прикрыл дверь. В конторе сразу стало тихо.

— Что, тяжело приходится? — Абашеев кивнул на дверь. — Крепко они за вас взялись.

— Крепче некуда, — согласился Алексей Михайлович, проведя рукой по волосам. — Вот спорю с ними, убеждаю, а сам готов сквозь землю провалиться!

— А что так?

— Да все поставлено вверх ногами. Досталось мне наследство — врагу не пожелаю. За что ни возьмись — везде огрехи, да какие!

Спохватившись, он посмотрел на Абашеева.

— Вы ко мне?

Следователь коротко объяснил, что хотел бы вернуть на работу Таюрского, который раньше работал в партии завхозом.

— Думали мы тут с депутатом сельсовета… Да, оставлять парня нельзя, неустойчивый товарищ.

Алексей Михайлович на минуту задумался.

— Помнится, говорил мне что-то наш бухгалтер. Сам-то я тут недавно…

Он постучал в фанерную перегородку.

— Иван Ильич! Зайди.

Вошел бухгалтер.

— Как ты насчет Таюрского? — спросил Алексей Михайлович. — Может, возьмем обратно?

— Отчего не взять? — Бухгалтер присел на краешек стула. — Человек он старательный, работящий. Только пойдет ли? Он ведь из-за Ромина уволился, вроде друзьями были.

Он вышел и минут через пять вернулся, держа подмышкой толстую конторскую книгу.

— Вот, видите? — Он положил книгу на стол. — Уволен по собственному желанию.

Книга наполовину была исписана крупным размашистым почерком, и Алексей Михайлович с любопытством стал ее перелистывать.

— Это что же, Ромин все написал?

— Кто же еще? — Бухгалтер заглянул в книгу через плечо начальника. — Его любимое занятие было. Рабочие в поле, а он, бывало, все в конторе сидит. Кому выговор напишет, на кого начет сделает.

— А это кто такой? — Алексей Михайлович подчеркнул какую-то фамилию. — Тоже из солидарности уволился?

— Березовский-то? — Близоруко прищурясь, бухгалтер наклонился еще ниже. — А этот завбазой был, грузы нам сплавлял.

— Грузы? — Начальник отодвинул книгу в сторону. — Добрая ты душа, как я посмотрю. Сплав-то когда прошел? В августе. А Березовский этот лишь в декабре уволен. За что ж вы ему деньги платили?

— Не такой уж он добрый. — Абашеев повернулся к бухгалтеру. — Скорее наоборот. Тут мне старик один на вас жаловался… из-за аренды.

— Орлов, что ли? — Бухгалтер невесело усмехнулся. — Уж молчал бы лучше, куркуль старый. Распустил их тут Ромин, вот они на голову и сели.

— Ну, какой же он куркуль? — Абашеев вспомнил расстроенного Ивана Михайловича. — Мне кажется, двадцать рублей в месяц не так уж и много.

— Двадцать? — От негодования у бухгалтера даже голос сел. — Это он вам сказал? А сто двадцать не хотите? То-то и оно. Да еще лодку какую-то приписал, будто мы у него брали. А у него ее сроду не было, хоть кого спросите.

— Что там, договор, что ли? — Алексей Михайлович заинтересованно поднял голову. — Ну-ка давай его сюда, посмотрим. Старик-то этот и ко мне приходил.

— Нет договора, — бухгалтер виновато покосился на начальника. — Сергей Николаевич с собой повез, отчитываться…

Выйдя из конторы, Абашеев некоторое время постоял на крыльце, глядя, как ветер поднимает с крыш cyxyiq снежную пыль. После посещения начальника партии у него остался неприятный осадок, и сейчас он пытался разобраться в его причинах. Какой-то Березовский, которому четыре месяца зря платили зарплату, и совсем уж непонятная история с Орловым. Неужели старик говорил неправду?

Эти неожиданно появившиеся вопросы никак не были связаны с делом, из-за которого он сюда приехал, но Абашеев чувствовал, что уже не сможет уехать обратно, не попытавшись как следует в них разобраться. Его все больше начинала интересовать противоречивая фигура бывшего начальника партии, с которым он случайно столкнулся в аэропорте. И рабочие, и бухгалтер отзывались о нем не очень одобрительно, а вот Таюрский даже уволился из-за его отъезда… Кстати, с Таюрским надо было поговорить о работе, и следователь свернул к покосившемуся ветхому дому, который еще утром показал ему Золотухин.

Против ожиданий Таюрский от возвращения на работу отказываться не стал. Он хмуро выслушал следователя, стараясь не встречаться с ним взглядом, и, повернувшись к матери, сказал, чтобы завтра его разбудила. пораньше. Он уже проспался после вчерашнего, был побрит, и в мятом, но чистом коричневом костюме выглядел бы совсем нормально, если бы не выражение какой-то обреченности, казалось, навсегда застывшее на его опухшем лице с покрасневшими глазами.

Когда следователь попросил его выйти из дома минут на тридцать, он ничуть не удивился и, надев ватник, плотно прикрыл за собой дверь.

Мать Таюрского, полная женщина с оплывшим бледным лицом, долго не могла понять, чего от нее добивается следователь.

— Сергей Николаевич-то?.. Хороший был человек, приветный, ничего не скажу. И к Вале завсегда с уважением. Вот и уезжал когда, прощаться приходил. На фартук мне подарил, а Вале нож охотничий. Валя-то ему соболиную шкурку дал. Хорошая такая шкурка, темная совсем, а на горле пятнышко…

— Разрешите? — В комнату вошел Золотухин. — Тут к вам рабочий один пришел, от Королева, нового начальника партии. Сказать, чтоб подождал?

Абашеев вспомнил, что просил Королева сообщить, если появится что-нибудь новое о договоре с Орловым или о работе в партии Березовского.

— А где он?

— У нас сидит, с Настасьей язык чешет.

— Я скоро освобожусь, вот только закончу беседу.

Иннокентий вышел.

Придя к Золотухиным, Абашеев еще с порога услышал раскатистый, басовитый смех и, открыв дверь, увидел сидящего на скамье высокого белоголового парня, который утром спорил в конторе с Королевым. При виде следователя парень поднялся, едва не упираясь головой в низкий потолок, и одернул порыжелую гимнастерку.

— Ну, что скажете? — Абашеев присел к столу. — > Вас, кажется, Сеней звать?

— Так точно. — Сеня осторожно опустился на скамью и вытянул ноги. — Фролов, Семен Петрович. В прошлом гвардии рядовой, а сейчас буровик.

Золотухин кивнул Настасье на дверь, и она вышла, недовольно поджав губы.

— Так я вас слушаю. — Взгляд следователя задержался на резиновых сапогах Фролова. — Что же вы не в валенках, или не холодно?

— Еще как! — Сеня добродушно усмехнулся. — Да только нет у нас валенок, не завезли. Я уж и в город за ними гонял, к Березовскому этому.

— Ну и что, не привез?

— Привез… Одну пару, да и ту рваную.

— Что ж, тебя Ромин за одной парой туда гонял? — < не удержался от вопроса Золотухин. — Чудно как-то.

— Да уж чудней некуда, — согласился Сеня. — Кому не скажу, никто не верит. А получилось так. Об этом- то я и хотел вам рассказать. Посмотрел как-то Ромин на мои сапоги и говорит: хочешь в город пошлю? Там валенки пришли, а заодно, говорит, барахло кое-какое нэ базу к Березовскому отвезешь. Ну, я и взялся.

Абашеев пожал плечами.

— Значит, валенки все же были?

— Да не было никаких валенок! — Сеня с досадой стукнул по столу. — Врал он все. Вы слушайте дальше. Приехал я, значит, в город. Иду по адресу, где база. Смотрю — забор. Высокий такой, рукой не достать. Толкнул я это калитку, а там пес. Как он кинется, а у меня руки матрацовкой заняты.

— Какой еще матрацовкой?

— Ну, Ромин какую дал. — Недовольный непонятливостью следователя, Сеня поморщился и терпеливо объяснил: — Мешок такой полосатый, белый с красным. Ватой его набивают или сеном. Только там другое было… Ну, значит, кинулся на меня пес, я ему и дал сапогом как следует… — Он рассмеялся. — Тут и хозяин выскочил. Хулиган, говорит, бандит, я тебя в милицию сдам. Какой, говорю, я тебе хулиган? Я, небось, экспедитор, за валенками прислан от начальства.

— Ну, а он? — Заинтересованный Золотухин придвинулся поближе.

— Нет у меня, говорит, никаких валенок. Спятило, что ли, твое начальство? Вижу — не врет. Потому как у него на роже написано, что он про валенки эти в первый раз слышит. Только взяло меня зло: неужели, думаю, с пустыми руками домой ехать? Давай, говорю, какие есть, а то не уйду. Рылся, рылся он в сенях, и выносит мне пару. Собаки ли ее рвали, или моль погрызла, не скажу. Но носить можно. Бросил он мне валенки и говорит: иди себе с богом. А я у него остаться думал, время-то к ночи, да и город чужой. Куда пойдешь, на вокзал разве? Обидно мне стало. Бросил я это матра- цовку, и ногой пхнул что есть силы. Получай, говорю, свое барахло. А она возьми и лопни, матрацовка-то. Видать, туго была набита-..

— Значит, на вокзале ночевал? — Золотухин поднялся и пошел ставить чайник. — Ничего себе, съездил. За семь верст, как говорится…

— Зачем на вокзале? — Сеня ухмыльнулся, поглядывая на Абашеева. — У Березовского остался. Он меня потом как фон-барона принял, даже водочки поднес.

— Это за что же? — Глядя на его лукавое лицо, Абашеев едва удержался от улыбки, но Фролов внезапно стал серьезным. В этой матрацовке-то, знаете, что было? — Он понизил голос. — Меха всякие. И белка, и лиса, и колонок.

Абашеев с Золотухиным переглянулись.

— Вот оно что… — забыв поставить чайник на плиту, задумчиво протянул Иннокентий- То-то я смотрю…

Он не докончил и покачал головой.

Нарисовав на протоколе допроса кудрявую, замысловатую подпись, Сеня попрощался и ушел. За ним, вспомнив про какое-то неотложное дело, заторопился Золотухин Вскоре появилась обиженная Настасья и, гремя сковородками, долго топталась у плиты, что-то бормоча себе под нос. А Абашеев все сидел у окна, подперев голову руками, и рассеянно глядел на смутно белеющие вдали невысокие сопки.

Ромин и Березовский, Фролов с его матрацовкой, шкурка соболя, подаренная Таюрским начальнику партии перед его отъездом… И как завершение всего — трагическая находка старого охотника. Есть ли между всеми этими людьми и событиями какая-то связь, или это только ему кажется?

— Я Березовского почти не знаю. — Вызванный в контору партии, Таюрский теребил в руках шапку, нетерпеливо ерзая на стуле. Он уже приступил к работе, и сейчас от него резко пахло бензином.

— Допустим. — Абашеев с трудом сдерживал охватившее его нетерпение. — А что вы знаете о пушнине, которую посылал ему Ромин?

— Какая еще пушнина? — Таюрский бросил на него быстрый взгляд. — Меха, что ли?

— Меха. Кстати, где Ромин их доставал?

— А я почем знаю. Таюрский равнодушно пожал плечами, но от следователя не укрылось, что его голос звучал не особенно уверенно. — Вы бы его спросили.

— Дойдет очередь, спросим и его, — пообещал Абашеев. — А пока давайте поговорим с вами. Вы ведь тоже продавали ему шкурки?

В первый раз за все время их знакомства на хмуром лине Таюрского появилось подобие усмешки.

— Это кто же вам сказал? — Он сузил глаза. — Уж не Кешка ли?

— Нет, не Золотухин. А разве вы не передавали Ромину шкурку соболя?

— Так то подарок! — Таюрский пожал плечами. — Я ведь не за деньги, а так, на память.

— На память… — насмешливо повторил Абашеев. — У вас, что же, есть лицензия на охоту?

— Ну, нет.

— А вы знаете, что промысел на соболя строго ограничен?

— Знаю. Ну и что?

— Тогда вы должны знать, какое наказание полагается за незаконную охоту.

Некоторое время в комнате было тихо. Таюрский молча глядел себе под ноги, а следователь записывал его показания. Наконец, он отложил ручку в сторону.

— Может быть, поговорим откровенно? Или вы будете настаивать, что отдали соболя бесплатно?

— Буду. — Таюрский упрямо нагнул голову. — А что мне врать? И так. и эдак, все одно теперь штраф платить.

В этом он был совершенно прав. Факт незаконной охоты налицо, и ни цель, с какой он передал Ромину шкурку, ни сумма, вырученная им при продаже, не имели теперь для следствия существенного значения. Но может быть как раз поэтому непонятное упорство, с каким Таюрский настаивал на своей нелепой версии, стало раздражать Абашеева.

Следователю вспомнилась неказистая обстановка, которую он видел в доме Таюрских. Три колченогих стула и лавка вокруг самодельного стола, в углу старая железная кровать с поржавевшими шишечками, да низкий топчан у печки, покрытый выгоревшим рядном. — За шкурку соболя, да еще черного, Таюрский мог получить в За- готпушнине достаточно, чтобы обставить свое жилье более прилично. Можно было допустить, что Ромин предложил ему больше, и корысть у Таюрского оказалась сильнее опасения крупного штрафа. Но отдать соболя даром? Это уж было ни с чем несообразно.

— Что же за отношения у вас были, если вы сделали Ромину такой дорогой подарок?

Таюрский с вызовом поднял голову, на темных скулах обозначились тугие желваки.

— Нешто рассказать? — С минуту он глядел на следователя, раздумывая, потом добавил с кривой усмешкой: — Вы все равно не поймете… Ну да ладно, слушайте…

Невысокие горы, кое-где покрытые багульником и молодым березняком, с двух сторон нависали над узкой лентой Витима, который все время петлял, поминутно меняя направление, словно стремился уйти от обступивших его каменных громадин. Камень был всюду, и даже посредине реки, где, казалось, должна быть наибольшая глубина, громоздились одна на другую темные глыбы валунника, словно кто-то хотел перегородить бурные и своенравные воды каменной плотиной.

У камней то и дело закипали водовороты, и водитель юркого катера изыскательской партии, захвативший Валентина в Лосихе, осторожно обходил их. Катер шел по Витиму третий час, и Валька уже устал шарахаться по сторонам, когда на поворотах в низкий борт ударяла волна, и на него летели ледяные брызги.

Неожиданно стук мотора прекратился. Катер стоял посредине реки, а сидевший с водителем человек с черной бородкой, в синей меховой куртке торопливо дергал затвор своей двустволки. И тогда Валька увидел маленькую кабарожку. Высоко подняв мордочку и часто забирая передними ногами, она плыла прямо на них, видимо, спасаясь от волка или россомахи.

Человек в куртке выстрелил. Кабарге оторвало челюсть, она легла на бок и забилась. Вода вокруг густо окрасилась кровью.

— Дай-ка сюда, — не выдержав, Валька рванул у бородатого ружье и прицелился. — Вот и все.

— Молодец. — Человек в куртке повесил ружье через плечо. — Ты ведь из Осиновки? Так, может, зажаришь добычу-то? А я бы выпить принес.

— На кой она мне? — Валька усмехнулся. — Неровен час, еще увидит кто. Их ведь не бьют сейчас, запрещено.

— Ерунда. — Бородатый пренебрежительно дернул плечом. — Скажешь, Ромин добыл. По рукам, что ли?

Под вечер он действительно пришел к Вальке домой, и они долго сидели за бутылкой спирта, слушая, как на сковороде шипит и потрескивает нежное кабарожье мясо. До Ромина, видно, уже дошли кое-какие слухи о Вальке, потому что он то и дело сводил разговор на охоту, не замечая выразительного молчания Вари и осуждающих взглядов Валькиной матери.

— Вот бы сохатого повалить! — Он сжал в кулак крупную волосатую руку и рассмеялся. — Я об этом еще в Москве думал. Как, Валентин Ильич, сходим?

Поначалу Валька отмалчивался, потому что говорить открыто о таких вещах было не принято. Сохатых били по особым лицензиям, и тем, кто нарушал закон, прихо-: дилось совсем не сладко. Но Ромин как будто ничего не боялся. Валька уже видел, как он пристрелил среди бела дня козу, нимало не смущаясь присутствием его и моториста, и такое бесстрашие его подкупало. Сам он давно уже был не в ладах с законом и даже подумывал бро-. сить неспокойное свое ремесло, но начальник из Москвы, казалось, не видел в нем ничего плохого.

В тот день Ромин остался у них ночевать и потом за-: ходил еще несколько раз, пока Валька окончательно к нему не привык и не перестал таиться. Да и Варя с матерью уже не глядели осуждающе на статного гостя, который оказался веселым и приветливым человеком и, судя по всему, хорошо относился к Валентину.

Раньше у Вальки не было друзей, если не считать случайных редких знакомцев, научивших его пить водку и петь тягучие воровские песни. Может быть поэтому он так привязался к рослому и решительному начальнику партии, который отнесся к нему без всякого предубеждения и никогда не колол ему глаза прошлым.

За всю свою жизнь Валька не был нигде, кроме родной деревни, да еще Лосихи, и он гордился дружбой с Сергеем Николаевичем, который много повидал на своем веку и вне всякого сомнения был значительным человеком, если ему доверили руководить другими людьми. Валька знал, что бабы в деревне не прочь посудачить о причинах его дружбы с Роминым, но сам об этом не задумывался. И не только потому, что Сергей Николаевич, который был так непохож по внешнему виду и по разговору на жителей Осиновки, не брезговал его компанией, если доводился случай выпить стакан-другой под рябчика или кабарожку, просто он не считал себя таким уж никчемным человеком, как, может быть, казалось кому- нибудь в деревне, и видел, что Ромин тоже так не считает.

После одного случая он окончательно в этом убедился.

Как-то еще осенью, в воскресенье, они с Роминым до темпа шатались по тайге, пугая глупых рябцов, пока окончательно не выбились из сил и не свалились на небольшой кочковатой опушке, синей от голубицы. У обоих гудели натруженные ноги. Хотелось ни о чем не думать, а просто лечь на траву, влажную от вечерней росы, и набить пересохший рот терпкой перезрелой голубикой, которая лопалась даже от легкого прикосновения, оставляя на ладонях темно-багровые подтеки.

Сергей Николаевич лежал на спине, глядя в темное осеннее небо, кое-где затянутое легкими полосками облаков, а Валька старательно объедал высокий голу- бичный куст, придерживая высохшие веточки с уже опавшими листьями. В лесу было тихо, и только жалобный Свист пищух временами раздавался где-то совсем неподалеку.

— Тут ко мне Золотухин ваш приходил, — первым нарушил молчание Ромин. Он грузно повернулся на бок и смотрел на Вальку, опираясь на локоть. — О тебе говорил.

— А чего ему? — Валька нехотя оторвался от ягод, вытер ладонью рот, выпачканный голубичным соком. Золотухина он не любил и слегка побаивался.

— Да, так… — Сергей Николаевич лениво усмехнулся. — Зря, говорит, компанию с ним водите. Пустой, говорит, парень, да и подвести может.

— Это я-то? — На минуту Валька оторопел, потом его захлестнуло горячее чувство обиды. — Да пошел он…

Поднявшись с колен, он схватил ружье, готовый послать заодно куда подальше и Ромина, а потом ринуться напролом через заросли черемухи и малинника. Что он, навязывался кому, что ли!

— Да ты что? — Ромин удивленно поднял голову. — А ну, садись.

Он почти насильно усадил Вальку на траву, вытащил коробку московских папирос.

— Я ему так и ответил, будь спокоен.

В несколько затяжек Сергей Николаевич докурил папиросу и забросил ее далеко в кусты.

— Уж кто-кто, а Таюрский не подведет. Я-то знаю… — Помолчав, он повернулся к Вальке. — Не веришь? Тот не ответил.

— Эх, ты! — Ромин с сожалением покачал головой. — Не знаешь ты меня. Если уж я кому друг, то до конца.

Прищурясь, он внимательно посмотрел на Таюрского.

— Хочешь, на работу тебя возьму? И должность дам не какую-нибудь, а ответственную. Ну, что молчишь? Будешь у меня завхозом. Все тебе доверю: ценности, деньги. Машинами будешь командовать, катерами. — Увлекшись, он хлопнул Вальку по плечу. — А что, в самом деле? Всем нос утрем, пусть видят.

Слово свое Ромин сдержал, и с тех пор Валька питал к нему самую бескорыстную привязанность, которую не могли поколебать никакие разговоры о грубости и верхоглядстве Сергея Николаевича, возникавшие порой среди рабочих. А когда тот собрался уезжать, Валька двое суток пропадал в тайге, пока не добыл для Ромина черного соболя. Он знал цену своему подарку, и знал, что грозит ему за браконьерство. Но взять с Сергея Николаевича деньги? Разве что городскому человеку, совсем незнакомому с жизнью и обычаями таежников, могло прийти такое в голову.

Золотухин, которому следователь передал этот разговор, сначала ничего не понял.

— Перепутал он все — Иннокентий куда-то торопился и никак не мог попасть в рукава полушубка. — Не так это было. Я ведь чего к Ромину ходил? На работу Вальку, дурака, устраивал.

Он, наконец, оделся и повернулся к следователю.

— На похороны не пойдете?

В сутолоке последних дней Абашеев совершенно забыл, что сегодня хоронят жену Таюрского. На минуту он даже почувствовал нечто вроде вины перед ней и, одевшись, вышел вслед за Золотухиным.

Погода была облачная, и редкие снежинки, медленно кружась на холодном ветру, мягко ложились на замерзшую землю. По улице вслед за санями, на которых стоял гроб, тянулись немногочисленные жители Осиновки, пряча щеки в поднятые воротники. За ними, поджимая отдавленную ногу, трусила лохматая рыжая собака. Абашеев осмотрелся, ища взглядом Таюрского.

— Вон идет, — угадав его мысли, Золотухин махнул рукой в сторону. — Голову-то сбычил, видать совестно людям в глаза смотреть. — В голосе обычно спокойного Золотухина звучали сейчас недобрые нотки. — Охотни- ка-то помните? Ну, который Варю нашел? — Золотухин не отводил взгляда от Таюрского, который вместе со всеми проходил сейчас мимо них. — Он ведь мне еще раньше про нее говорил, про матрацовку ту самую.

— Что говорил? — Следователь насторожился. — Он ее видел?

— Ну да. — Поравнявшись с заплаканной Настасьей, они сбавили шаг и пошли тише. — Иду, говорит, как-то под вечер, а Валька к Ромину стучится. Смотрю, у него мешок полосатый, а из мешка хвосты торчат…

Кладбище было тут же, за деревней, и свежевырытая могила одиноко чернела среди глубокого снега. Тагора ский стоял в стороне вместе с матерью, которую держа-i ли под руки две женщины, а всем распоряжалась ма-^ ленькая старушка с румяным лицом и быстрыми решительными движениями. Она первая бросила на гроб смерзшийся ком земли и, разогнувшись, вытерла варежкой разгоряченный лоб.

— Тегка Варина, — услышал Абашеев чей-то шепот и стал осторожно подвигаться поближе. Покойная замерзла как раз по пути в Лосиху, где жила ее тетка и та, возможно, кое-что знала о причинах, заставивших Варю так поспешно уйти от мужа. После того, что следователь услышал сейчас о Таюрском, он уже мало верил ему.

— И не пойду, не проси. — Старушка отмахнулась от подошедшего к ней Валентина. — Раньше не ходила, а уж теперь…

Оглянувшись, она увидела Настасью.

— Вон, у нее заночую. Примешь, Семеновна?

Когда все было кончено, она еще немного постояла у только что насыпанного небольшого холмика, а потом неспеша пошла прочь от могилы, у которой еще оставался Валентин да рыжая хромая собака.

Придя к Золотухиным, старушка села на скамью и сложила на коленях большие красные руки с набухшими венами.

— Вот и проводили горемычную… — она посмотрела на Золотухина. — Нет у тебя зелья-то? Помянуть бы надо.

Немного водки у Иннокентия нашлось, но старушка только пригубила свою рюмку и отставила ее далеко в сторону.

— Это про тебя мне говорили — следователь будто… — прищурив глаза, она осмотрела сидевшего рядом Абашеева. — Молод больно. Ну, все одно. Как, спрашивать будешь или самой рассказать? Варя-то покойница прибегала тут ко мне, пока река не стала, жалилась…

В тот день по реке пошли первые тоненькие льдинки. Вертясь на водоворотах, они то и дело сталкивались между собой, загромождая фарватер, поэтому Анна Ивановна как следует отругала племянницу, которая с трудом добралась из Осиновки на попутной моторке.

— Чумовая, одно слово чумовая! — Она возмущенно всплеснула руками. — А если мотор заглохнет? Так ведь и утонуть недолго.

— Не надо, тетечка. — Варя скинула мокрые ботинки и с ногами забралась на кровать, поближе к печке.

— Я, может, совсем к вам. Не прогоните?

Прошло всего полгода, как они с Валькой поженились, и Анна Ивановна сиспугом на нее поглядела.

— Да что стряслось-то? Бьет он тебя, что ли?

— Уж и обязательно, чтобы бил? Пьет он очень, вот что.

С Таюрским Варя познакомилась вскорепосле своего приезда в Лосиху, когда мать, с которой она жила в Иркутске, как-то сразу скрутило мудреной болезнью. Она никого еще не знала в этом поселке, где все люди были для нее нй одно лицо, но почти сразу стала отличать Валентина, который то и дело попадался ей по дороге, шла ли она в магазин или в клуб, где раз в неделю давали несколько киносеансов. Только потом она узнала, что он не местный, из соседней Осиновки, и торчал в Лосихе исключительно из-за нее.

Однажды он заговорил с ней прямо на улице, проводил до дома, а затем несколько раз приходил в гости, непременно оставляя в сенях по доброму куску мяса. И хотя тетка косо посматривала на Валькины посещения, Варю одновременно и смешила и трогала его неумелая, порой грубоватая забота. Как-то раз, когда он долго не приходил, она поймала себя на том, что ждет его, и на минуту даже испугалась. В небогатой событиями жизни охотников и рыбаков, окружавших теперь Варю, не было секретов, и она уже знала все о Таюрском, о котором никто из ее новых знакомых не отзывался хорошо.

Она слышала, что он отлеживается дома после очередной драки, в которой ему крепко досталось. А когда, наконец, он появился, Варя даже не сразу его узнала, так он был изукрашен. Он стоял на пороге, отворачивая в сторону избитое, сумрачное лицо, и через силу пытался улыбаться, отчего его рот жалко кривился.

И тогда Варя не удержалась, села на стул и расплакалась. Ей было и жаль Валентина, стоявшего рядом с пришибленным видом, и не хотелось на него смотреть, и еще она чувствовала, что с этого дня покой окончательно ушел из ее жизни, хотя ни о чем серьезном между ней и Валькой не было еще сказано ни единого слова. А на следующий день Варя попрощалась с геткой, и Валька на лошади отвез ее в Осиновку.

Поначалу Варя не раскаивалась в своем решении и старалась не замечать сочувственных взглядов женского населения Осиновки, потому что Валентина с того времени словно подменили. Он перестал пить и все время ходил за ней по пятам, выхватывая из рук любую работу, будь то уборка по дому и даже стирка. А когда в деревне появились изыскатели, Валька вскоре устроился к ним на работу и почти совсем забросил охоту, которой в Осиновке занимались все от мала до велика, не исключая женщин.

Раза три Анна Ивановна получала от Вари весточки, и в каждом письме племянница писала, что живет с мужем в ладу и согласии, и приглашала тетку погостить.

А вот теперь она сама приехала к ней и сидела на кровати, поджав под себя ноги, бледная и какая-то взбудораженная.

— Да ты толком-то расскажи, не томи уж, — встревожилась Анна Ивановна. — И так у меня сердце иена месте…

Она продолжала настойчиво расспрашивать племянницу, и та, наконец, рассказала, что у мужа завелся приятель, большой начальник. После знакомства с ним Валька стал вспыльчив и раздражителен, вечно где-то пропадает, иногда не возвращаясь домой по несколько дней, на все расспросы отвечает односложно, торопясь оборвать разговор, а иногда после разъездов приносит домой какие-то свертки, искоса бросая на жену испытующие взгляды.

Но самое неприятное то, что Валька опять начал пить. Начальник часто приходит к ним домой, они подолгу шепчутся с Валькой о каких-то своих делах, обрывая разговор, когда в комнату входит Варя, и каждый раз на столе появляется обязательная бутылка спирта.

Однажды, когда Валька куда-то вышел, Варя — не выдержала и заглянула в один из свертков, запрятанный в сенях среди мешков с картошкой, и ей стало ясно, что за дела завелись у мужа с приветливым и разговорчивым Сергеем Николаевичем, который вскоре зашел к ним за этим свертком н как всегда принес с собой бутылку, аккуратно завернутую в старую газету. Валькина двустволка давно пылилась в чулане, да и для охоты было еще не время, откуда же взялись у него меха, которые, к тому же, он старался запрятать от нее подальше?

Немного поколебавшись, она спросила об этом Валентина.

— Пронюхала все-таки… — Он только что проводил Ромина и стоял посреди комнаты, слегка покачиваясь. — Только не твоего ума это дело, ясно?.. Бабам-то не скажи. А то Кешка дознается — посадить может.

…— Что же теперь делать? — Варя смотрела на тетку большими испуганными глазами. — Боюсь я, тетечка. Валя совсем другой стал, чужой какой-то…

— Чего делать? — Анна Ивановна вздохнула. — Живи уж у меня, раз приехала. Там видно будет.

Но Варя прожила в Лосихе всего день, потому что назавтра появился Валька и увез ее с собой. Анна Ивановна как раз уходила в магазин, а вернувшись, нашла только коротенькую записочку на листке календаря.

Рассказ Анны Ивановны окончательно утвердил Аба- шеева в его подозрениях. Теперь он уже не сомневался, что меха скупались Роминым и Таюрским для спекуляции. Но где взять доказательства? Ромин в Москве, рассчитывать на откровенность Таюрского не приходится. Значит, остается Березовский, за высоким забором которого исчезла полосатая матрацовка, побывавшая перед этим у Таюрского и Ромина. Если меха окажутся у него, Таюрскому поневоле придется развязать язык. А там можно будет взяться и за Ромина…

А рано утром, когда в Осиновке все еще спали, на неровном поле недалеко от деревни приземлился, подпрыгивая, маленький самолет на лыжах, похожий на стрекозу. Не заглушая мотора, самолет принял одного лишь пассажира и тут же поднялся в воздух.

Аркадий Львович Березовский, сгорбленный человек с глубоко запавшими невыразительными глазами, сидел у окна и терпеливо дожидался, пока нежданные гости закончат обыск.

На обеденном столе горой возвышалось вынутое из комода белье, выдвинутые из-под кровати чемоданы были раскрыты. У стоявшей рядом с ним жены мелко дрожали пухлые красные губы, она нервно теребила поясок пестрого халата, и Аркадий Львович легонько коснулся ее руки, успокаивая.

Пришедшие в его дом люди, которыми распоряжался молодой человек, предъявивший ему постановление об обыске, непонятно почему искали у него какие-то меха. Это было явное недоразумение, и Березовский не сомневался, что сейчас все разъяснится и уладится само собой, В самом деле, откуда у него, кладовщика товарной станции, могут быть эти самые меха? Действительно, какое-то время он держал базу для изыскательской партии, согласившись помочь симпатичному юноше, ее начальнику. Ну и что же? НаскоЛько известно Аркадию Львовичу, партия эта занимается геологическими изысканиями, а не добычей «мягкого золота».

— Ничего нет. — Один из сотрудников милиции, которых выделили Абашееву в помощь, развел руками. — Я уж и в сарае все перевернул, и в сенях.

Абашеев с досадой захлопнул крышку комода. Обыск продолжался уже третий час, но, кроме старой медвежьей шкуры на полу, никакой пушнины в доме не было.

Взгляд его упал на постель, где из-под простыни виднелась полосатая перина. Абашеев отдернул простыню и нагнулся над кроватью. Поперек красно-белых полос он увидел почти незаметный для глаза аккуратный шов. Перина была зашита совсем недавно, белые нитки еще не потемнели, и Абашеев вынул из кармана складной нож. За его спиной тихо охнула хозяйка. Комната наполнилась белым пухом, который медленно кружился в воздухе, прежде чем опуститься на заслеженный пол. Кроме пуха в перине ничего не было. Березовский подчеркнуто пожал плечами и отвернулся.

Абашеев еще раз осмотрелся и прошел в угол комнаты, где были сложены детские игрушки. Нагнувшись, он откладывал в сторону кукол из папье-маше, петухов со свистульками, порваные резиновые мячи и картонные коробки с настольными играми, чувствуя, как голове становится горячо от прилившей крови.

И только на самом полу Абашеев нащупал мягкий сверток, завернутый в полотно. Он выпрямился со свертком в руках и увидел, как у Березовского расширились глаза и побелели плотно сжатые тонкие губы. В свертке оказалась темная, почти черная шелковистая шкурка с едва заметным голубоватым отливом.

Сергей Николаевич Ромин, Серж, как его называли знакомые, стоял у окна своей московской квартиры и задумчиво наблюдал, как работяга бульдозер, натужно урча, толкал перед собой груду битых кирпичей, ржавых консервных банок и другого мусора, скопившегося на пустыре, который начинался сразу за домом и был таким же привычным, как старый гарнитур орехового дерева, доставшийся Сержу в наследство после покойной бабки.

Вчера Серж после долгого перерыва посидел с приятелями в знакомом ресторане, они пили за его здоровье какую-то адскую смесь, от которой до сих пор зверски трещала голова и поэтому шумная возня машин за окном изрядно действовала ему на нервы.

Вздохнув, Ромин отошел от окна и взял в руки лежавшую на столе повестку, которую ему только что прислали из районной прокуратуры. Повестка могла быть связана только с его витимской эпопеей, и, устроившись поудобнее в старом кожаном кресле, он попытался припомнить, не совершил ли какой-нибудь явной ошибки или неосторожного, опрометчивого шага за те несколько месяцев, что ему пришлось провести на далекой таежной реке, которую писатель Шишков по заслугам окрестил когда-то Угрюм-рекой.

Серж не был тщеславен и не стремился проводить параллель между собой и Прохором Громовым, но в одном бесспорно, у них было явное сходство. Из всего, что существует на свете, Ромина больше всего привлекали деньги, причем не столько деньги сами по себе, сколько те удовольствия и блага, которые можно было получить при их помощи.

Сколько ни помнил себя Ромин, о деньгах у них дома говорили всегда. Отец, придя с работы, тщательно подсчитывал с карандашом в руках расходы за прошедший день, а мать после посещения магазина порой долго стояла в кухне или прихожей и шевелила тонкими губами. Это она проверяла, не обсчитала ли ее продавщица. Бабка, властная и сердитая старуха, денег не считала, но уважала людей, которые много зарабатывали.

Внука бабка любила, и хотя он частенько таскал из ее старинного портмоне мелочь, сквозь пальцы смотрела на его проказы.

А когда Серж закончил школу, она достала из комода потемневшие от времени часы и, бережно приложив их к сморщенному уху, сказала:

— На вот, носи с богом. Всего только и осталось после деда. Куда поступить-то надумал?

Услышав, что внук хочет стать геологом, не удивилась и только заметила:

— Что ж, заработать везде можно, если голову иметь. Вон, Игнатов-то из третьей квартиры, что с Колымы вернулся, большие тысячи привез.

Этот Игнатов, сам того не ведая, еще раньше оказал решающее влияние на выбор Сержем будущей профессии.

Выйдя как-то вечером из подъезда, около которого покуривали томимые бездельем молодые парни, Игнатов отнял у Сержа жалкий «гвоздик» и, бросив на землю, придавил каблуком.

— А ну, братва, налетай!

Он раскрыл глянцевитую красную коробку с серебряной фольгой и, усмехаясь, глядел, как одна за другой исчезали папиросы с длинными мундштуками.

— Не наготовишься папирос-то, — коробка была чужая, но Сержу все равно было жалко смотреть, как быстро она пустеет.

Игнатов отбросил пустую коробку и щелкнул зажигалкой, прикуривая.

А на Севере я это барахло на махорку менял. Крепости никакой, так, дым один.

Он стоял, широко расставив длинные ноги в модных штиблетах и подставлял загорелое лицо теплому ветерку. Дорогой пиджак был небрежно распахнут, открывая шелковую рубашку и переливчатый галстук, и Серж внезапно ощутил острую, болезненную зависть к этому человеку. Игнатов был геологом, и Сержу приходилось слушать его рассказы о коварных минералах, запрятанных под слоем вечной мерзлоты, о долгих лыжных переходах через молчаливую таежную глухомань и о радости вечного поиска. Но эти истории мало интересовали Сержа, которого занимало совсем другое. Подумать только, геологи, оказывается, получают уйму денег! А если как следует пораскинуть мозгами, из этих богатейших, по словам Игнатова, мест можно будет вывезти не одну только зарплату. Мозги ж^е у Сержа в этом направлении работали совсем неплохо, и он уже успел понатореть кое в каких делах, предусмотренных уголовным кодексом.

Но это были мелочи, ерунда, о которой сейчас не стоило и вспоминать. Что такое настоящие дела, Серж понял совсем недавно, когда приехал в большой сибирский город, где случай свел его с Аркадием Львовичем Березовским.

Березовский производил не особенно выгодное впечатление — был он невысок ростом, с впалой грудыо и холодными влажными руками.

— Так, так, — Березовский пригладил рукой редкие волосы. — Значит, на Витим направляетесь? Что ж, дело хорошее.

Он помолчал, приглядываясь к собеседнику.

— Чего уж лучше, — Ромин улыбнулся. — Тайга, холод, и потом эти самые, как их? Тунгусы, что ли.

— Эвенки, — поправил Аркадий Львович. — Хороший народ, между прочим. Я ведь бывал в тех краях, знаю.

— Чем же хороший?

Честные очень, простые. Раньше-то я экспедитором работал, машины сопровождал. И вот, представьте себе картину. Везем, допустим, спирт. В глубинке-то он и сейчас в цене, за него там что угодно взять можно. А тогда… Так вот, зайдем это с шофером куда-нибудь на ночь, а машину так оставим. И вот, бывало, сижу у окна и вижу: идут по улице эвенки и стучатся в каждый дом, нас разыскивают. Найдут, станут у порога, и давай просить, чтобы продал им несколько бутылок. И знают, что могу не дать, а сами не возьмут.

— Продавали-то с наценочкой? — Ромин понимающе усмехнулся.

— Зачем? — Березовский пожал узкими плечами. — Да у них и деньги-то не всегда были. Так, возьмешь что- нибудь. Лисичку там, или белочек, как придется.

— А потом сдавали? — Ромин недоверчиво посмотрел на Аркадия Львовича. — Так много не заработаешь.

— Можно и не сдавать. — Березовский смотрел куда-то в сторону. — Недавно, кстати, заходил тут ко мне один, по старой памяти. Правда, он все соболей ищет… Но и колонка возьмет, не говоря уж о горностае. И цену даст хорошую…

Конечно, насчет хорошей цены он врал самым бессовестным образом. Вернувшись в Москву, Ромин зашел как-то в меховой магазин и даже присвистнул от удивления. Он, правда, и раньше подозревал, что на этих шкурках, которые он слал Березовскому с Витима мешками, тишайший Аркадий Львович провел его, как мальчишку.

Впрочем, особого зла на Березовского Ромин не держал. Кто же станет отказываться от своей выгоды, когда она так и прет тебе в руки? На его месте он и сам поступил бы так же. Обидным было другое — его отозвали с работы как раз в тот момент, когда он только начал разворачиваться по-настоящему.

Тогда, после разговора с Березовским, он сразу же загорелся и вылетел на Витим с первым попутным самолетом, хотя комплектация изыскательской партии была еще не закончена. Предстояло дождаться прихода из Москвы машин, бурового оборудования и спецодежды, получить горючее, организовать сплав всего этого к месту изысканий. Но Ромин уже не мог сидеть в городе, когда перед ним открывались такие возможности, тем более, что Березовский соглашался взять все заботы по отправке оборудования на себя.

Впоследствии, правда, ему пришлось сильно об этом пожалеть, потому что Аркадий Львович и здесь не упустил случая как следует погреть свои холодные руки. Станки пришли с опозданием и оказались далеко не новыми, запчасти к ним куда-то исчезли, бурового оборудования не хватало, а часть спецодежды так и не поступила.

Ромин вспомнил разговор со своим начальником сразу же после возвращения в Москву. Тот весь кипел от возмущения, как медный самовар. Допустим, он прав, и первоочередные работы действительно сорваны. Ну и что с того? Попробовал бы он сам поработать в таких условиях!

Задумавшись, Серж совсем забыл про повестку, которую продолжал держать в руке. Чем же, в конце концов, она вызвана?

Конечно, Березовский мог на чем-нибудь погореть, от этого никто не застрахован, даже осторожный Аркадий Львович. Но как бы туго ему не пришлось, Ромина он не назовет, это ясно. Понимает, небось, что одному все равно дадут меньше, чем двоим, для этого он достаточно грамотен. А если и назовет, с Сержа взятки гладки. Пойди-ка докажи, что это он доставал Березовскому пушнину!

Может, договоры?.. Это было его собственное изобретение, которым Ромин немало гордился. С ними, действительно, было не совсем чисто, и этот Золотухин, к которому Серж с самого начала испытывал крайнюю антипатию, под конец, кажется, кое о чем стал догадываться. Но договоры давно были отосланы в Москву вместе с расписками, все подписи на них были подлинные и заверены круглой печатью сельсовета. Кто знает, какие цифры в договорах писались сначала и какие приписывались потом? Он да Таюрский…

Тогда, может быть, Валька? Но эту мысль Ромин сразу же отбросил. Он не сомневался в преданности этого завзятого браконьера и отщепенца, у которого, кстати, было достаточно и своих причин, чтобы держаться от соответствующих органов как можно дальше. А если еще учесть, что все договоры были написаны валькиным корявым почерком… Нет, с Таюрским все обстоит вполне благополучно, и с его стороны Серж крепко застрахован от любых неожиданностей.

Не вставая с кресла, он бросил повестку на стол, взял папиросу, прикурил, глубоко затянулся. Собственно говоря, чего это он начал волноваться раньше времени? Ведь даже если откроется дело с договорами, отвечать-то все равно придется не ему, а Таюрскому. В ожидании Таюрского, за которым пошел Королев, следователь шагал из угла в угол по тесному помещению конторы, то и дело нетерпеливо поглядывая на дверь. Он только что вернулся из города, как всегда после полета его немного мутило и голова была тяжелой, но зато настроение… Настроение не оставляло желать лучшего.

Стукнула раскрытая с размаху дверь. Абашеев обернулся: — Но это был не. Таюрский. Весь перепачканный, со сбитыми в кровь руками, но веселый, возбужденный, в комнату влетел Сеня Фролов.

— А где Алексей? — Он почти упал на табуретку, с трудом переводя дыхание. — Знаете, затащили все-таки! Положили бревна, сделали блок. Как взялись всем колхозом, и завхоз прибежал, и бухгалтер… Ромин, тот и летом отказывался, дескать, ничего не выйдет, а мы — зимой! Ну и дела…

— С почином, значит? — Вошедший Королев протянул ему руку. — Поздравляю. А где ребята?

— Да там остались. — Сеня махнул рукой. — Я и сам только сказать пришел, сейчас назад побегу. Пока, говорят, не забуримся, не уйдем. Только бы станок не подвел.

— Сейчас я подойду. — Королев повернулся к следователю. — Это они станок поднимали на высшую отметку. И подопечный ваш там. Как, подождете?

— Придется, — улыбнулся Абашеев. — А у вас, я вижу, дело пошло?

— Это что! — Королев, довольный, потирал руки. — Вы приезжайте к нам весной, тогда посмотрите. Мы гут такого наворочаем!

Увлекшись, он начал говорить о планах на ближайшее будущее. После Ромина предстояло все начинать сначала, но это, казалось, только подстегивало нового начальника партии. Он собирался забросить сюда по воздуху новые станки, чтобы полностью механизировать бурение, пустить движок и провести в деревню электричество. Столовая была уже организована, и сейчас в двух пустующих домах оборудуются красный уголок и общежитие.

— Главное в нашем деле, — чтобы люди жили по-человечески. Ведь люди-то какие! А когда заживем как следует, нам любые трудности не страшны.

Внезапно Королев замолчал, что-то вспомнив. Нагнувшись над столом, заваленным картами вперемешку с образцами пород, он вытащил откуда-то снизу небольшую синюю бумажку и, мельком на нее взглянув, протянул Абашееву.

Помните, разговор у нас был прошлый раз о договоре с Орловым? Запросил я Москву насчет этого дела…

Бумажка оказалась телеграммой, и Абашеев, повернувшись к свету, прочел: «Договор Орловым аренду дома зпт лошади зпт лодки заключен сумме сто двадцать рублей».

— Выходит, врал старикан? — спросил Королев.

— Может и врал… — следователь вернул ему телеграмму и задумчиво добавил: — Только зачем бы ему врать?

В комнату вошел Таюрский. Увидев следователя, он несколько изменился в лице и остался стоять на пороге.

— Садитесь, пожалуйста, — Абашеев показал ему на табуретку. Королев вышел, и сейчас они были в конторе одни. — Что так глядите, или не ждали?

Таюрский не ответил, видимо, почувствовав в голосе следователя какие-то новые нотки. Абашеев по-прежнему старался быть вежливым, но ему все труднее становилось скрывать свою непрйязнь к Валентину. Этот нескладный на вид парень, без всякого сомнения, был преступником, ловким, хитрым, изворотливым. А он еще чуть не поверил ему, когда Таюрский говорил о «подарке»!

— Так за сколько вы продали Ромину соболя?

— Говорил я… — начал было Таюрский, но не докончил, потому что Абашеев в это время взял в руки сверток, вавернутый в полотно.

— Я слушаю вас, продолжайте. — Следователь развернул сверток.

Таюрский медленно поднялся с места. Его руки сами собой потянулись к блестящему меху, такому пышному и шелковистому наощупь, осторожно перевернули шкурку.

— Откуда взяли? — Валька как бы со стороны слышал свой хриплый, сразу осевший голос.

— Значит, узнаете? — Следователь бережно заворачивал соболя. — Что ж, тем лучше.

— Откуда взяли? — повторил Таюрский почти грубо. — У Ромина, что ли?

— Нет, не у Ромина. — Абашеев поднял голову. — У Березовского. Знаете такого?

— Врете вы все. — Таюрский не сводил со следователя пристального взгляда. — Врете, — повторил он убежденно. — Не может этого быть.

— Поосторожней с выражениями, — посоветовал Абашеев, не повышая голоса. Грубость Таюрского его совершенно не трогала и была вполне понятной.

— Вот, взгляните, — он протянул ему показания Березовского.

Таюрский тупо глядел на густо исписанный лист бумаги, где несколько фраз были отчеркнуты красным карандашом. С трудом разбирая незнакомый мелкий почерк, он медленно шевелил губами, не сразу постигая смысл прочитанного. Березовский подтверждал, что найденная у него при обыске соболиная шкурка приобретена им у Сергея Николаевича Ромина за…

— Прочли? Ну, что скажете?

— Значит, он ее продал… — Таюрский провел рукой по влажному лбу. Пальцы у него вздрагивали, и он сжал их в кулак.

— А что вы удивляетесь? Конечно, продал. Как и те, что вы таскали ему по вечерам. Кстати, их вы тоже дарили ему «на память»?

Кажется, следователь говорил что-то еще, но Валька уже его не слушал. Он поднялся и пошел к двери, которая почему-то была очень далеко, и он никак не мог до нее дойти. На пороге он обернулся.

— Я к вам лучше завтра зайду. Ладно? — Не дожидаясь ответа, он раскрыл дверь и вышел.

Озадаченный Абашеев молча проводил его взглядом. По правде сказать, отпускать Таюрского сейчас, когда его участие в преступлении можно было считать доказанным, уже не следовало. А впрочем, куда он денется?

У Золотухиных следователя уже ждали.

— Чего долго так? — Золотухин выключил приемник и подсел к столу, где на широком блюде горкой были наложены пельмени. — Заждалась хозяйка-то.

Когда блюдо опустело и Настасья, как всегда, ушла к соседям, Абашеев рассказал Иннокентию про телеграмму, полученную Королевым из Москвы.

— Придется, видно, этот договор сюда затребовать, — закончил он, задумчиво вертя в руках стакан. — Сдается мне, что и тут дело не чисто.

Вместо ответа Иннокентий подошел к вешалке, где висел его пиджак, и вынул из кармана потертую записную книжку.

— Вот, поглядите. — Раскрыв книжку, он положил ее перед следователем. — Может, пригодится…

Абашеев увидел список фамилий, и против каждой — аккуратно выведенную сумму.

— Что это?

— Да договора эти самые. Ну, что Ромин тут назаключал. Ведь как получилось? Был я в Лосихе, на сессии. Мне и показывает председатель штук десять этих бумажек. Между прочим, все Валькой написаны. Посмотри, говорит, на всякий случай — ты своих знаешь, а им надо было эти договора заверить, дескать, подписал действительно такой-то, и печать приложить. А от Лосихи до нас не ближний свет, каждую бумажку проверять не пойдешь. Ну, посмотрел я договора, расписки, все вроде по правилам. И подписи, и суммы, и все данные. Но только взяло меня сомнение…

Золотухин передохнул и потянулся за папиросами.

— Уж больно много этих договоров, понимаете? И на поставку сена, и на аренду лошадей и лодок, и на перевозку груза. А у партии ведь и катера свои есть, и машины. Вот я и переписал договора на всякий случай.

— А что люди говорят? Или не спрашпвали?

— Спрашивал. Все сходится, в том-то и дело.

— Сходится?.. — Абашеев пытался понять, как все это получилось. Против фамилии Орлова в списке стояло двадцать рублей. Выходит, старик получил только эту сумму. А как же телеграмма? Ведь в телеграмме написано ясно — сто двадцать!

— Ну что? — спросил Золотухин. — Не пригодится?

— Пригодится! — Абашеев вздохнул с облегчением, словно разрешил трудную задачу. — А только договора все равно затребовать придется. И не один, как я думал, а все. Я тут, признаться, одного не понимал. Меха-то ведь денег стоят. И немалых, если их скупать чуть не мешками. А где их взять? Вот Ромин с Таюрским и додумались…

— Вот оно что! — протянул Золотухин. — Но ведь хищение, — докончил за него Абашеев. — Конечно! Договор заверен, деньги выплачены. А потом к слову «двадцать» дописывается «сто», и разница кладется в карман.

— Ну и ну! — Золотухин покачал головой. — И откуда только такие берутся? Ромин-то ведь молодой совсем. Тут у нас как-то собрание было, так он первый выступать начал… Неужто можно так?

Абашеев невесело усмехнулся.

— Я сейчас, знаете, что вспомнил? Мальчишкой я на Оке жил. Места там богатые, грибные. Очень я любил по грибы ходить. Возьмешь, бывало, кошелку, и на весь день… Так вот, попадались мне иногда и такие. Посмотришь снаружи — гриб, как гриб. На вид даже лучше других иногда. А возьмешь в руки, он и развалится. Червивый, значит. И как туда червяк заполз? Гриб-то молодой совсем…

С минуту помолчали.

— Ну, а Валька? — Золотухин посмотрел на погасшую папиросу и кинул ее в печку. — С ним-то как?

— С Таюрским? А что? С этим тоже все ясно…

Но самому Татарскому еще ничего ясно не было. Проваливаясь в высоком снегу, он брел по затихшей вечерней тайге, не замечая мороза, и глотал пересохшим ртом густой колючий воздух. Он шел так уже часа два, упрямо наклонив голову, словно хотел убежать от мыслей, обступивших его, когда он снова увидел эту шкурку.

Когда он принес ее из леса, Варя захлопала в ладоши, как маленькая. Раньше она никогда не видела соболей, ей жалко было этого неведомого маленького зверька и хотелось погладить пышный блестящий мех, на котором кое-где налипли капельки кедровой смолы.

— Не трогай, — сказал он тогда, отводя ее руки. — Помнешь еще. Я его Сергею Николаевичу подарю, на память.

Она ничего не ответила ему, и даже не обиделась, хотя перед этим он обещал справить ей новое пальто взамен старого, которое совсем прохудилось. Она была хорошей женой, ласковой и не завистливой, и Валька до сих пор никак не мог свыкнуться с тем, что ее нет, и никогда уже не будет.

Идти становилось все труднее. Дыхания не хватало, перед глазами, уставшими от однообразной белизны, появлялись и исчезали желтые круги. У самой тропы росла голая ободранная береза, и Валька прислонился к ней плечом, чтобы передохнуть.

Он шел той же дорогой, что и Варя, и теперь думал о том, что идти?и было так же трудно, как и ему. Да что там, в десять, нет, в сто раз труднее, потому что он вырос здесь и знал тайгу как свои пять пальцев. А она всю жизнь прожила в городе, и тайгу-то по-настоящему увидела первый раз, когда он на лошади вез ее из Лосихи.

И все-таки она убежала из дома в легком своем пальтишке, не побоялась тяжелой дороги. Неужели она ушла только потому, что он ее ударил?

Она никак не могла понять, почему он вдруг решил уволиться, хотя еще совсем недавно говорил, что изыскатели его ценят, и работа ему по душе. А что он мог ей ответить?

…Все началось с того, что однажды утром, когда Валька только пришел на склад, его срочно позвали к Сергею Николаевичу. Тот сидел за столом, ящики которого были выдвинуты, и торопливо разбирал бумаги.

— Пришел? — Ромин бросил на Вальку короткий взгляд. — Посиди, я сейчас.

Он был сильно возбужден, и Валька сразу это заметил. Присев на скамью, он прислонился к печке и стал ждать, пока Сергей Николаевич освободится.

— Ну, вот. — Ромин бросил несколько бумаг в печку и немного постоял, глядя, как они начали быстро желтеть и коробиться. Потом он захлопнул дверцу и положил руку Вальке на плечо.

— Уезжаю я, Валентин… Вспоминать-то будешь?

— А как же! — От неожиданности Валька не сразу нашелся, что сказать. — А что случилось-то?

— Отзывают… Ну и черт с ними. — Он помолчал, глядя в замерзшее окно, потом добавил с ожесточением: — Работу я им, видите ли, сорвал! А с кем тут работать? Прислали всякий сброд… Один Фролов чего стоит, горлодер… А ты как, остаешься?

Таюрский от души сочувствовал Сергею Николаевичу, но так вот сразу взять и уволиться? Работа ему нравилась, она была живой и интересной. Да и Варя….

— Пустяки! — Сергей Николаевич махнул рукой — Причем тут Варя? Ну, объяснишь ей как-нибудь. Надоело, дескать, или еще что. Ну, платят мало, что ли. Но Валька колебался, и Ромин потерял терпение.

— Ну, ладно. Не хотел я говорить, да видно придется.

Оказывается, Кешка Золотухин начал что-то подозревать и совсем недавно ходил по деревне, опрашивая людей, с которыми были заключены написанные Валькой липовые договоры…

— Понял теперь? — Ромин понизил голос. — Мне-то что, я о тебе забочусь. А так — уйдешь, и концы в воду.

Нет, рассказать Варе про этот разговор Валька не мог. Да и зачем? Она все равно ничего бы не поняла, только напугалась. Валька и сейчас помнил, как изменилось и без того бледное варино лицо, когда он сказал ей про меха. А что меха? Так, пустяки. С договорами-то было похлеще. Поначалу он никак не соглашался писать эту липу. И не потому, что боялся, просто ему было не по себе. Он мог свалить сохатого не в сезон, бросить в реку самодельную гранату и потом ждать, пока стерлядь или таймень, оглушенные взрывом, всплывут кверху брюхом. Это было ему привычно, хотя и запрещалось. Но подделать договор и положить деньги себе в карман? Это было еще хуже, чем вынуть добычу из чужого капкана. Но Сергей Николаевич очень просил, и в конце концов Валька сдался. Чего не сделаешь для друга?

…Он накричал тогда на Варю, чтобы отвязалась, и даже бросил на пол тарелку, которая разлетелась на мелкие кусочки. А Варя только испуганно на него смотрела, прижав к груди руки, и старалась не заплакать.

И это окончательно вывело его из равновесия. Уж лучше бы она его обругала, что ли… Валька и сам теперь не понимал, почему он ее ударил. То ли со злости на себя самого и неудачную свою жизнь, то ли с досады на Ромина, а может быть, просто потому, что ему нечего было ей ответить?..

Ему стало холодно, разгоряченное тело охватывал озноб, и Валька неохотно повернул обратно. Он шел, стараясь попадать в торопливые свои следы, темнеющие на. глубоком снегу, и все думал, думал…

Он проходил как раз по тому месту, где охотник наткнулся на Варю, замерзшую и засыпанную снегом, и ему вдруг подумалось, что она ушла от него не только потому, что он тогда сгоряча ее ударил. Он обещал ей бросить пить, начать нормально работать, а на деле все больше запутывался в этих роминских делах, и Варя поняла, что он конченный человек и никогда уже не будет таким, как все честные люди. Вот и следователь тоже понял это сразу. А Ромин? Что, если тот как раз поэтому и начал так усиленно набиваться к Вальке в друзья?

Валька вспомнил, как месяца три назад, когда он только еще начинал заниматься мехами, к нему неожиданно подошел на улице Золотухин. Сначала Валькя подумал, что Кешка будет о чем-нибудь допытываться, и насторожился, но тот повел разговор совсем о другом.

Я вот думаю все, — нерешительно начал Золотухин, глядя прямо в припухшие валькины глаза, — для чего это Ромин тебя в завхозы взял? Мы ведь с ним насчет бурения говорили. Специальность бы получил хорошую, да и заработок лучше.

В то время Валька ни о чем еще не задумывался, и эти слова его удивили. Ему-то какая забота?

— Ты сам посуди, — продолжал Иннокентий, словно не замечая его настороженного молчания. — Ромин, когда тебя брал, знаешь, чем интересовался? И кто ты такой, и правда ли, что про тебя говорят, будто браконьерствуешь. И какие у тебя друзья…

— Ну, а ты? — Валька еще ничего не понимал.

— Да уж врать не стал. Все рассказал, как есть, чего там. Думал, у станка тебя поставит: при деле будешь, да и от баловства подальше. А тут вон как вышло…

Может, и в самом деле Ромин устроил его на работу лишь для того, чтобы Валька доставал ему меха, да помогал писать липовые эти договора, будь они трижды прокляты… А соболь? Он взял его и тут же продал…

— Вот это товар — сказал тогда Ромин, заворачивая шкурку в полотно задрожавшими руками.

В тот вечер Валька и внимания не обратил на эти его слова. Просто ему было приятно, что подарок понравился, и, может быть, только поэтому он их и запомнил. Нр сейчас они неотступно вертелись у него в голове. Товар… Ромин думал только о деньгах, и больше ни о чем. Он, наверное, забыл о Вальке сразу, как только сел в машину и захлопнул дверцу. А Валька надеялся, что он сохранит соболя на память о тех днях, когда они ходили на охоту, а потом сидели у костра, и Валька рассказывал ему свою жизнь, и про то, как они познакомились с Варей. Что ж, может быть, Ромин и вспоминает еще о нем, о дураке, на простоте которого он неплохо заработал.

Подумав об этом, Валька пошел медленнее, а потом и совсем остановился. Он не был трусом и понимал, что рано или поздно ему все равно придется отвечать либо за сохатого, добытого без лицензии, либо за молоденьких кабарожек, которых он губил десятками, либо за тайком намытое золотишко, тщательно припрятанное в тайге. Но мысль, которая только что промелькнула у него в голове, и притягивала и пугала его одновременно.

Из дружбы к Ромину он пошел на нехорошие дела, из дружбы уволился с работы и поругался с Варей, из дружбы до сих пор молчит о том, почему он ударил ее в тот страшный день. Валька знал, что был виноват в ее смерти, эта вина лежала у него на душе тяжелым камнем, и не раз его так и подмывало пойти к следователю, и рассказать ему все, как было. Но рассказать обо всем — значило подвести Сергея Николаевича, который надеялся на его дружбу, и Валька упорно молчал, только скрипел по ночам зубами, пугая чутко спавшую мать.

Дружба… Да разве было настоящей дружбой то, что связывало его с Роминым? И еще ему подумалось: если он ошибся в Ромине, то и тот, казалось, предусмотревший все — и то, что договоры отправлены в Москву, подальше отсюда, и то, что охотники-эвенки вряд ли признаются в незаконной продаже мехов, — по крайней мере в одном просчитался наверняка. Он просчитался в нем, Вальке Таюрском, завзятом браконьере и буяне, о котором никто в Осиновке не говорил хорошо. Потому что теперь, когда Валька увидел в руках у следователя соболиную шкурку, у него окончательно открылись на все глаза, и он больше не хотел отводить их в сторону, говоря со следователем или с тем же Золотухиным. И только об одном ему было тяжело и горько думать — что случилось это слишком поздно…

Когда он пришел в деревню, во всех домах было уже темно, и только у одних Золотухиных светилось окно, как заботливый бакен на опасной и порожистой реке. Следователь, видно, еще не ложился спать, и Валька, щурясь от света, постучал по замерзшему стеклу нетерпеливо и требовательно. Дожидаться утра Валька не хотел. Он слишком долго пробыл в тайге один и сейчас его сильно тянуло к людям.