Однако прогресс не стоит на месте. На очереди новая версия Интернета — семантический Интернет. Одним из его главных энтузиастов является опять же Тим Бернерс-Ли. «Сеть 3.0» должна «понимать», о чем ее спрашивают, какой смысл вкладывает в вопрос человек. Современные компьютеры ведь невероятно глупы. Если нам и кажется, что в них мелькает проблеск мысли, то это заслуга разработчиков программы, которая вложена в компьютер.

Блестящий пример подобного «псевдоразума» — это поисковые системы, которые так охотно предоставляют нам справки о самых разных вещах. Но вот задайте «Яндексу» или «Гуглу» вопрос «Какого цвета моя синяя куртка?», и весь его интеллект мигом испарится. На экране высветятся обрывки текстов, где мелькают фразы «синяя куртка», «куртка цвета», «какие куртки», «синий цвет» и так далее. Машина даже не заметит, что ей задали вопрос.

Чтобы машина хотя бы имитировала мышление, Бернерс-Ли предложил снабдить всю информацию в Сети особыми метками — так называемыми «tags», «этикетками», универсальными идентификаторами, с помощью которых можно отсылать к категориям, соответствующим тому или иному слову. Элементарный пример: в одном случае слово «лук» должно нести метку о том, что речь идет об оружии, в другом — о растении. Слово «Столыпин» будет отсылать к термину «политик», а «Топтыгин» — это, допустим, «животное».

По мере того, как слова сетевых текстов будут обрастать подобными «этикетками», компьютер научится давать изощренные ссылки, подверстывая к той или иной дате, например, сведения о погоде в тот день, если рядом с датой указан географический пункт, и добавляя фотографии, которые соответствуют словам «солнечная погода», «дождь» или «снег». Машине не составит труда собрать исчерпывающее досье на тему «Шорские поэты ХХ века», выискивая все упоминания о В.Кадышеве, А.Бельчегешеве или С.Торбокове. Да мало ли что она сумеет теперь!

Разумеется, составление подобных ссылок очень трудоемко, поэтому 99% сайтов не охвачено пока семантическим Интернетом. Так, в Германии в октябре 2007 года Министерство экономики приступило к проекту «Тесей», рассчитанному на пять лет и предусматривающему семантическую модернизацию немецкоязычного Интернета. Бюджет проекта — 180 миллионов евро.

В берлинском Свободном университете разрабатывают еще одну версию семантического Интернета — «K-Space». Здесь пытаются научить компьютеры понимать сообщения, передаваемые, например, по радио. Для этого машина должна уметь разлагать звуковую информацию на музыку, речь и шумы, а затем преобразовывать речевые сообщения в печатный текст, снабжая слова пометкой, кем это было сказано. Со временем можно научить поисковые машины анализировать телевизионную информацию.

Ученые Остинского университета вместе с сотрудниками созданной ими компании работают над еще более честолюбивым проектом. Вот уже четверть века они переводят на язык компьютера всю информацию о повседневной жизни человека. В архивах, создаваемых ими, найдется место любой банальности. «Стол — предмет быта», «все живые существа когда-нибудь рождаются», «крановщик — это человек», «люди — это живые существа» и так далее. Кроме того, они ввели уже свыше 15 тысяч правил, позволяющих делать различные умозаключения на основе известных высказываний. Например, при одном упоминании «крановщик Ivanoff» машина, используя банк данных, должна догадаться, что «крановщик Ivanoff когда-то родился», поскольку он — тоже человек. Для нас, современников этого имярека, подобный вывод — само собой разумеющийся, а для обычного компьютера — пока нечто недостижимое. Когда эта машина будет располагать достаточно большим запасом знаний, она — такова идея исследователей — сама начнет черпать информацию из Интернета — подобно тому, как человек, овладевший иностранным языком, пополняет багаж знаний из чтения книг, газет и журналов на языке, который был ему прежде не знаком.

Если этот замысел удастся, наша жизнь принципиально изменится. На первый взгляд, казалось бы, что из того, что машина в ответ на вопрос: «Кто жил раньше — Александр Македонский или Гай Марий?» даст вдруг осмысленный ответ. На самом деле, мы пока еще не можем до конца осознать, какие перспективы откроются для нас, если машина начнет мыслить по-человечески. Тим Бернерс-Ли так сформулировал суть назревающих событий: «Самое поразительное в семантическом Интернете вовсе не те перемены, что мы ожидаем с его появлением, а те революционные изменения, которые мы пока даже не можем себе представить».

По мнению американского футуролога Рея Курцвайла, нас ждет своего рода «сингулярная точка» в эволюции человеческого рода — эволюционный скачок. Машины станут разумными существами. Впервые в истории человечества. И этот процесс будет необратим (см. «ЗС», 2/08). Сейчас из разных лабораторий мира регулярно приходят сообщения о новых перспективных разработках, как будто все их авторы задались целью осуществить видение футуролога.

Инсталлируются громадные полосы передачи информации, позволяющие скачивать художественный фильм за считанные доли секунды.

Ведется разработка «Интернета вещей», с помощью которого можно подключить к Всемирной паутине все окружающие предметы — от уличных фонарей до молочных пакетов.

Стремительно развиваются автоматические системы распознавания языков. Современные системы способны отличить до 100 тысяч слов. Когда-нибудь — пока это отдаленная перспектива — в любом мобильном телефоне появится автоматический синхронный переводчик, который позволит вам беседовать на беглом английском или немецком.

Скоро войдут в обиход системы распознавания зрительных образов, что заметно облегчит поиск нужных снимков в той бездне частных фотографий, что в последние годы разверзлась в Сети. Тогда с помощью одной лишь фотокарточки можно будет отыскать в Интернете все ваши фото, попавшие туда самыми разными путями.

Когда лет десять назад все заговорили об Интернете, замелькало слово и «Киберспейс», «кибернетический космос». Под этим имелось в виду «пространство неограниченных возможностей», что затмит ту скучную, бледную реальность, в которой мы вынуждены жить. В Киберспейсе мы сами будем творить себе лучший из миров, погружаясь в виртуальную иллюзию, как в сон — курильщики опиума.

Со временем это слово вышло из моды. Осталась лишь Сеть: паутина текстов, галерея фотоальбомов и видеороликов. Однако если верить некоторым футурологам, то наша Сеть уже в ближайшее десятилетие разительно изменится. Начнет зарождаться тот самый цифровой мир — трехмерный Интернет, в котором мы перестанем быть лишь читателями, зрителями, собеседниками, а начнем блуждать по нему, как по улицам огромного города, встречаясь — уже лицом к лицу — со своими собеседниками, превращая себя из участника жизни в живого персонажа компьютерной игры под названием Жизнь.

Предпосылки уже создаются. Например, виртуальный глобус Google Earth — программа, разработанная калифорнийской фирмой Keyhole и выкупленная в 2004 году компанией Google. Или, иными словами, спутниковая карта всей нашей планеты, выполненная с такой высокой разрешающей способностью, что можно разглядеть, например, людей, расположившихся на крыше дома, чтобы украдкой позагорать. Но этот «глобус» — нечто большее, чем простая карта, открытая на экране дисплея. Можно нажимать на отдельные точки карты, и перед вами возникают комментарии, ссылки и прежде всего фотографии. Как правило, эта информация уже присутствовала в Сети, но была разбросана по разным сайтам. Теперь она собирается воедино. Схематично запечатленный мир карты вдруг сбрасывает «ветхие одежды» прямоугольников и полосок и предстает перед нами в реальном обличье — в многоцветии своих красок, во всех деталях.

Тысячи тысяч осколков реального мира, разлетевшихся по лабиринту Сети, вновь срастаются, образуя предельно точное подобие нашего мира — Другой Мир, явленный нам в цифровой форме. В этом мире можно прогуливаться по улицам больших городов, осматривая их так подробно, как редко удается персонажам живого города — автомобилистам и пешеходам. Цифровые модели городов, как шутят программисты, превращаются в подобие парка культуры и отдыха, куда любой может попасть, несколько раз щелкнув клавишами компьютера (разумеется, все это предполагает высокую скорость передачи информации, потому что пока трехмерные города загружаются медленно). Планируя отпуск, можно не ограничиваться лишь фотографиями отелей, в которых вам предлагают жить, а обойти все окрестности, чтобы подготовиться к возможным сюрпризам. Любая поездка наяву станет лишь воплощением виртуальных блужданий по карте мира.

Тенденция очевидна. «Если напичкать сенсорами все вокруг и в реальном режиме времени транслировать видеорепортажи и информацию, — пишет американский футуролог Джеймс Кэскио, — возникнет совершенно новая среда». Мы станем — в идеале — реальными свидетелями любого события, что происходит в мире, и, возможно, начнем лучше понимать подлинную подоплеку вещей. В частности, это позволит вести экологический мониторинг в самых отдаленных точках Земли и даст представление о том, каково реальное состояние окружающей среды на планете, где царствует «столь мощное, часто невежественное и безответственное существо, как человек» (см. «ЗС», 2/07).

Пока виртуальный глобус можно сравнить со стопками книг и DVD-дисков, разложенных на огромной карте мира. Но вырисовывается и другая перспектива (и она, не в пример, будет популярнее этого архива географических данных, как живая болтовня на форумах Сети для большинства из нас интереснее чтения книг в электронной библиотеке). Ведь тот же глобус можно превратить в «народную карту мира», населив все эти детальные планы городов и стран потенциальными собеседниками, блогерами, авторами фотоальбомов — или, иными словами, воссоздавая живую среду обитания пользователей Сети.

Интернет превращается в новое транспортное средство. На нем можно в считанные секунды перенестись на другой конец Земли и увидеть фактически подлинный мир. Сбываются пророчества древних сказок о зеркале, в котором можно узреть все, что в мире делается. Оказывается, зеркальце это давно продается в любых компьютерных магазинах под названием «Монитор цветной» — надо лишь научить его впрямь показывать все происходящее сейчас в режиме реального времени. Соответствующая инфраструктура постепенно формируется.

«Уже не мы пойдем в Интернет, а сама Сеть придет к нам. Со временем беспроводная связь накроет весь Земной шар, отчего Интернет станет такой же сферой реального общения, как личная встреча», — отметил, выступая на выставке CES 2008, руководитель компании «Интел» Пол Отеллини.

Конечно, пока это — дело будущего, но тенденция, повторюсь, очевидна. Возможности «бегства от мира», который кажется таким скучным и прагматичным, становятся настолько разнообразны, что эскапистов хватит с избытком, чтобы заселить новый, созданный ими мир — Другой Мир, такой же, как наша планета, но не в пример удобнее — доступнее, безопаснее, дешевле, чем мир, в котором мы живем.

Это будет «Метавселенная», где сольются воедино образы реального, зримого нами мира и, например, миры компьютерных игр, где можно будет проводить все свободное время, вселяясь, скажем, в образы разных персонажей. Эта «Метавселенная», как заявляют ее поборники, будет миром с иной шкалой ценностей, нежели утвердилась в нашем прагматическом обществе. Идеальным миром XXI века. Утопией, сбывшейся наконец... Наяву? «И явь и греза — не одно ль и то же?.. Где морок, где существенность, о Боже?» (Вяч. Иванов).

Десять лет, которые потрясли мир

«Новая информационная эра, наступившая в 1998 году, привнесла в жизнь существенное разнообразие. В первом цифровом десятилетии число работоспособных компьютеров в мире превысило миллиард машин. Невероятное развитие получил Интернет. Примерно половина всего населения Земли стала пользоваться мобильной связью. На свет появились цифровые видеокамеры и фотоаппараты, а также изменились способы хранения аудиоинформации. Все эти устройства управляются программно, и в будущем их возможности существенно возрастут».

Из выступления Билла Гейтса на выставке бытовой электроники CES 2008

(цитируется по газете «РБК daily»).

Внешнее кольцо D Сатурна продолжает изменять форму, свидетельствуют данные, полученные космическим аппаратом «Кассини». Ученые обнаружили во внешней части кольца D структуру, которая похожа на светлые кольца с интервалами пустот величиной в 30 километров. Пустоты были обнаружены еще в 1995 году при помощи телескопа «Хаббл», однако тогда интервалы составляли 60 километров.

По сообщениям NASA, оказалось, что при изучении изображений одни и те же участки выглядят светлыми, будучи на дальней стороне кольца, и темными — на ближней. Этот эффект может объясняться наличием выступающих над кольцом скоплений мелкой пыли, появившихся при столкновении кольца или метеора с кольцом. Ученые пришли к выводу, что столкновение могло произойти в 1984 году.

Благодаря изображениям, полученным «Кассини» во время прохождения Сатурна перед Солнцем, ученые также надеются найти следы неизвестных спутников планеты. В 2007 году были открыты новые кольца. Два из них разделяют свои орбиты со спутниками Сатурна. Поэтому ученые считают, что там, где находятся кольца, могут быть и спутники.

Кроме того, «Кассини» передал фотографии Сатурна, сделанные в инфракрасном диапазоне. На них можно увидеть более двух десятков облачных образований на северных широтах планеты. Каждое из образований сменяет другое с промежутком в 3,5 градуса долготы. В течение нескольких следующих лет ученые намерены продолжить подобные наблюдения для изучения метеоусловий газового гиганта.

Климатические изменения напрямую влияют на вооруженные конфликты в мире. К такому выводу пришли специалисты из Технологического института Джорджии, которые проводили исследования по заказу американского Института Мира.

Ученые проанализировали период истории человечества с 1400-го по 1900 год. За это время произошло около 4,5 тысячи войн.

Авторы исследования действовали на основе следующей логики: изменение климата (похолодание или потепление) неизбежно оказывает влияние на количество и качество пресной воды, плодородие почв и продолжительность сельскохозяйственного сезона. Если ситуация ухудшается, в распоряжении человека оказывается меньше продовольствия и воды, что в свое время способно привести к конфликтам — бунтам, восстаниям, войнам и пр. Неизбежными следствиями этого являются голод и эпидемии, в результате чего население сокращается.

За исследуемый период времени самыми холодными были 1450, 1650 и 1820 годы. Как оказалось, во время похолоданий число войн и внутренних конфликтов в мире заметно увеличивалось. Так, в «холодные» столетия в мире происходило вдвое больше войн, чем в относительно «теплом» XIX веке.

Сам по себе холодный климат не был способен привести к сокращению численности населения. В Северном полушарии она стабильно росла. Однако когда наступил так называемый «малый ледниковый период» (в XVII — XVIII столетиях), резко увеличилось число вооруженных конфликтов, которые привели к заметному сокращению численности населения.

В Китае в период с 1620-го по 1650 год население сократилось на 43%. Однако после этого численность населения Китая начала расти, несмотря на то, что процесс похолодания продолжался примерно до 1800 года.

Авторы исследования также установили, что в те времена можно было предсказывать войны, основываясь на стоимости «продуктовой корзины» тогдашних жителей планеты. Уменьшение урожаев приводило к продовольственному дефициту и росту цен. Когда цена на зерно (рис — в Азии, пшеница — в Западной Европе) достигала определенного уровня, начинались войны. Они, в свою очередь, приводили к убийствам крестьян, разорению посевов и тому подобному, что еще более ухудшало ситуацию.

Авторы исследования опасаются, что схожий сценарий может быть разыгран и в случае продолжения процесса глобального потепления. Ранее несколько исследовательских центров приходило к аналогичному выводу.

Рисунки А.Сарафанова

...но изменение климата предсказать невозможно

Многие современные климатические модели год от года становятся мощнее и точнее, однако, по мнению ученых из Сиэтла, ни одна такая модель не сможет достоверно предсказать состояние климата.

Несмотря на большое число ученых, задействованных в изучении климата, многократное увеличение вычислительной мощности компьютеров, постоянный контроль метеорологических параметров, ни одной из существующих моделей не удалось с достаточной точностью описать проявления выбросов парниковых газов.

Ученые считают, что эта неточность в отношении природных процессов принципиальна. Дело в том, что даже самая точная модель предсказывает чувствительность климата к СО₂ (увеличение средней температуры в ответ на удвоение концентрации углекислого газа) на уровне 2 — 4°C с определенной долей вероятности. Вместе с тем, в рамках этой же модели рассматриваются и иные последствия увеличения СО₂, гораздо более катастрофичные и имеющие ненулевую вероятность. Эксперты из Сиэтла не без оснований считают, что эта вероятность не может быть уменьшена дальнейшими исследованиями, а потому никто никогда не сможет достоверно сказать, что произойдет с климатом планеты при увеличении средней температуры на 4°C.

Вместо того чтобы заниматься бесконечным и бесполезным моделированием состояния атмосферы и температуры поверхности Земли в зависимости от содержания СО₂ в атмосфере, они предлагают сконцентрировать ресурсы на борьбе с изменением климата.

Как геном определяет работу мозга?

Исследование ученых Института психиатрии в Лондоне показало низкую связь отдельных генов с уровнем интеллекта. IQ подопытных школьников измерялся с помощью обычных тестов, а различия в их генах исследовались с помощью метода, позволявшего опознать различия в 500 тысячах точках ДНК. Это позволило выявить шесть генов, активность которых в какой-то степени коррелировала с уровнем IQ, но, по оценкам исследователей, влияние всех этих шести генов, вместе взятых, не превышает 1%.

По мнению комментаторов, это может означать, что работу человеческого мозга определяет добрая половина всего генома в целом, то есть 10 — 15 тысяч совместно работающих генов. Любопытно, однако, что ученые из Глен Окса в Нью-Йорке, недавно проводившие аналогичное исследование теми же методами, утверждают, что найденные ими три гена определяют целых 9 — 10% вариаций в IQ.

ЖЕНСКИЕ ИСТОРИИ В ИСТОРИИ

Юлия Кудрина

13 апреля крейсер был уже в Константинополе, а затем на Мальте. Здесь императрица пробыла около месяца и 8 мая в сопровождении самых близких родственников направилась в Англию, где ее ждала родная сестра, английская королева Александра. Сопровождали ее, помимо бывших придворных, верные и преданные друзья — князь Сергей Долгоруков и адмирал, князь Николай Вяземский.

Запись от 29 апреля: «Приняла лорда Вильямса, который все время находился в Ставке при моем любимом Ники, которого я видела в последний раз в тот тяжелый день в Могилеве (день после отречения Николая II. — Ю.К.). Мы говорили с ним (с Вильямсом. — Ю.К.) о тех ужасах, которые произошли после той нашей встречи».

Находясь в Лондоне, Мария Федоровна стала получать подтверждения страшных известий о расстреле в Петрограде четырех великих князей — Николая Михайловича, Павла Александровича, Дмитрия Константиновича и Георгия Михайловича, а также о гибели Эллы — великой княгини Елизаветы Федоровны, которая в ночь с 17 на 18 июля 1918 года была сброшена заживо в шахту под Алапаевском. Вместе с Елизаветой Федоровной были убиты великий князь Сергей Михайлович, Константин Константинович Романов (младший), Игорь Константинович, Иоанн Константинович, князь Владимир Палей (сын княжны Ольги Палей и великого князя Павла Александровича) и крестная сестра Елизаветы Федоровны Варвара Яковлева.

Фрейлины императрицы Александры Федоровны — Гендрикова Анастасия Васильевна и Шнейдер Екатерина Адольфовна — добровольно последовали с царской семьей в сибирскую ссылку, и 4 сентября 1918 года в группе заложников их расстреляли в окрестностях Перми. Позже их останки были обнаружены русскими офицерами и захоронены по христианскому обряду на местном кладбище.

Пребывание в Англии длилось все лето. Для Марии Федоровны это были горькие, трудные дни. Не осталось в живых близких и любимых сыновей и внуков. И хотя ее английские родственники — сестра Александра и вся ее семья, в том числе Виктория, король Георг (Джорджи) и его супруга Мэй — выказывали ей свое расположение, она чувствовала себя униженной. Запись в дневнике 23 июня 1919 года: «Поднялась рано, побыла у Алекс, затем пришли Долгор[укий] и Вязем[ский] и показали мне дурацкую статью в газете, где сообщалось, что некий пол[ковник] Веджвуд в Палате общин обратился к членам палаты с вопросом, что может означать тот факт, что я принимаю у себя русских офицеров. Этот негодяй перешел все границы приличия — разве ему или кому-либо другому может быть какое- либо дело до того, с кем я встречаюсь или чем я занимаюсь? Какая наглость! Однако один член Палаты общин, присутствовавший на заседании, отпарировал ему. Многие зааплодировали, чем отрезвили его». По-видимому, в то время Марии Федоровне еще не было известно, что предложение о предоставлении убежища в Англии Николаю II и его семье стало достоянием гласности уже к началу 1917 года. Однако пресса и левая часть английской Палаты общин отреагировала на это резко отрицательно. И 10 апреля 1917 года, ссылаясь на негативное отношение общественности, Георг V дал указание личному секретарю лорду Стэнфорхэму информировать Временное правительство России о том, что правительство Англии вынуждено взять свое предложение обратно. Это от нее скрывалось, но она чувствовала какую-то напряженность в отношениях и хотела уехать. К себе на родину, в Данию. Там были могилы ее отца и матери, датского короля Кристиана IX и королевы Луизы, любимых родителей, с которыми на протяжении всей жизни ее связывали самые нежные отношения и узы. И 19 августа 1919 года в сопровождении брата, датского принца Вальде - мара, и других ближайших родственников, а также двух казаков, которые всю жизнь служили ей верой и правдой, императрица на борту парохода «Фиония» возвратилась на родину.

В первые годы после возвращения Мария Федоровна жила в Копенгагене, в королевском дворце Амалиенборг. Ее апартаменты находились в той части здания, в которой раньше жил ее отец Кристиан IX. В правом крыле дворца ранее жила королева Луиза, а напротив, через площадь, была резиденция короля Кристиана X. Внук Марии Федоровны, Тихон Николаевич Куликовский-Романов, в своих воспоминаниях о бабушке писал: «Сколько я себя помню, я всегда питал глубокое уважение к «Амама», как мы ее называли в семье. Она, мне казалось, была «всех главней». Дом, сад, автомобиль, шофер Аксель, два камер-казака при кинжалах и револьверах, дежуривших в прихожей, и даже датские гвардейцы, бравшие на караул у своих красных будок, — вообще все, все, все было бабушкино и существовало для нее. Все остальные, включая и меня самого, были «ничто»! Так мне казалось, и так, до известной степени, оно и было».

Когда у Амалиенборга происходила смена караула королевской гвардии с музыкой и выносом знамени, некоторые гвардейцы «косились из-под козырьков своих медвежьих шапок: не стоит ли Государыня у окна, и если ее замечали, то радостно, хотя и не официально, салютовали ей саблей... Государыня была очень популярна среди датчан».

Письмо из архива императрицы Марии Федоровны

Вернувшись в Данию без средств, императрица испытывала большие материальные затруднения, но еще более страдала, если не могла помочь тем русским людям, которые остро нуждались, оказавшись на чужбине: «Приходил Долгорукий, как всегда, с прошениями от бедных людей, что так печально, ибо у меня самой, к сожалению, нет достаточно денежных средств».

Несмотря на это, она старалась помогать тем, кто обращался к ней за помощью. Об этом свидетельствует огромное количество писем русских эмигрантов, сохранившихся в Датском Государственном архиве в Копенгагене, и документов в российских архивах. В Центральном архиве ФСБ найдено письмо некоего С. Гладкого из Парижа от 13 сентября 1923 года. Он пишет О.О.Фострему по поводу устройства в США, что после его обращения в Данию к адмиралу князю Вяземскому в апреле 1921 года он получил от него письмо, в котором тот сообщал, что «Ее Императорское Величество Государыня Императрица пожаловали нам сто крон... Присланные деньги от царицы пошли на школу шоферов. Мы ее кончили и благодаря этому все время до 20 ноября 1922 года мы имели деньги и не нуждались.»

Помогала она и своим соотечественникам-датчанам. 1 декабря 1919 года, вскоре после возвращения в Данию, она писала в своем дневнике: «...прибыл наш бывший маленький ученик садовника из Видёре. Он стал скрипачом и хотел поблагодарить меня за то, что я помогла ему выучиться музыке».

Верными, преданными помощниками и друзьями Марии Федоровны в те годы оставались князь генерал- майор Сергей Александрович Долгорукий и адмирал Николай Александрович Вяземский. Мария Федоровна называла их в шутку «мои господа». Они служили ей верой и правдой, благодаря им, казалось, связь с Россией не прерывается.

Датский король Кристиан Х, приходившийся Марии Федоровне племянником, относился к императрице Марии Федоровне и к ее дочерям довольно прохладно. Младшая дочь, великая княгиня Ольга Александровна, в те годы состояла во втором браке с бывшим полковником русской армии Н.А. Куликовским. После приезда в Данию, чтобы иметь деньги на содержание семьи, Куликовский вынужден был поступить на службу смотрителем конюшен к богатому датскому помещику американского происхождения Расмуссену.

Дворец императрицы Марии Федоровны в замке Видёре в Дании

Узнав, что Куликовский служит конюхом, Кристиан Х заявил Ольге Александровне, что это должно быть немедленно прекращено, ибо король не может принимать при дворе конюха. Мария Федоровна в своих дневниковых записях того периода писала о тяжелом характере Кристиана, о том, что он всем недоволен. Недоволен и тем, что Ольга Александровна продавала свои картины, продавала, чтобы поддержать семью: средств не хватало. Его это безумно раздражало. Недоволен был Кристиан X и поведением сына великой княгини Ксении Александровны, князя Василия Александровича, который дружил со священником Русской церкви в Копенгагене Колчевым и дьяконом церкви Шумовым. Кристиан Х требовал отъезда великого князя Василия Александровича в Англию.

В литературе сохранилось немало историй, рассказывающих о постоянных стычках короля с императрицей. Одна из них произошла из-за счета за электричество. Однажды вечером к Марии Федоровне явился слуга и от королевского имени попросил погасить часть ламп, так как последний счет за электричество показался королю слишком высоким...

В одном из писем из Дании к своей сестре Александре Мария Федоровна сетовала на поведение своего племянника, писала с большим тактом, относя все недоразумения за счет его тяжелого характера и неумения поддерживать дружеские отношения со своими родственниками. «Вчера Кристиан и Адини давали музыкальный вечер во дворце Кристиана VII, после чего ужинали в нашем милом дворце, и я, никем не замеченная, наблюдала за ними из-за гардин, когда они спускались мимо меня по лестнице. Члены семьи снова приглашены не были, что мне совершенно непонятно. Кристиан посетил меня около 5 часов, и я сказала ему, что нахожу в высшей степени прискорбным тот факт, [что] его собственные братья и сестры не присутствовали там, на что он довольно- таки глупо отвечал: «Они слишком много едят, а нам следует экономить!»; подобные неприятные вещи. могут быть весьма оскорбительными. Это поистине меня удручает, ибо в сущности он человек добрый, однако его глупый язык весьма несдержан, да и сам он лишен тонкости в обращении».

Кристиан Х настаивал, чтобы Мария Федоровна продала или заложила драгоценности, привезенные ею из России, однако она упорно отказывалась, храня их вплоть до своей смерти в шкатулке под кроватью. Мягко говоря, Кристиан был скуп и не скрывал этого. Он все время давал понять, что она зависит от него, а содержать ее ему совсем не хочется. Правда, Марию Федоровну материально поддерживал английский королевский дом. По указанию Георга V вдовствующая императрица получала ежегодную пенсию в десять тысяч фунтов стерлингов. Но на себя она тратила очень мало, деньги шли на помощь другим. Она писала своей сестре Александре в Лондон 8 июня 1921 года: «Ольга, пользуясь свободным вечером, выехала со своим мужем, так как они оба не хотят участвовать в большом обеде, что мне кажется глупым. Но у нее нет платья, а заказывать она не хочет. У меня же есть платье, которое я купила тогда в Лондоне в 1914: светлофиолетовое, оно сохранилось еще с Петербурга. Другого у меня нет, да и не так это важно — днем я ношу с благодарностью ту кофточку в черно-белую полоску, которую ты мне любезно прислала зимой, — она такая чудная, легкая и прохладная...» Она пишет о платье, которому семь лет, и кофточке, которую ей подарили.

В 1920 году Мария Федоровна переехала в замок Видёре, к северу от Копенгагена. Он был куплен ею и сестрой Александрой в 1907 году после смерти их отца, датского короля Кристиана IX. Часто гостила здесь и английская королева вплоть до своей смерти в 1925 году.

Кабинет императрицы Марии Федоровны в замке Видёре

Русская эмигрантская колония в Дании в 1922 году насчитывала 3500 человек, из которых 2000 жили в Копенгагене. 1200 прибыли в период 1917 — 1922 годов. Цезарь Гейн, представитель Советской России в Дании, в письме Г.В.Чичерину 8 сентября 1923 года отмечал: «Русская колония здесь, очевидно, имеет достаточно прочное гнездо. Это было явно во время приезда Марии Федоровны». Вокруг нее эмиграция сплачивалась, она, как могла, помогала и поддерживала всех, кто обращался к ней.

Императрица принимала множество различных лиц. Среди них и русские, и многие другие представители общественности разных стран. Например, 4 марта 1923 года она пишет в дневнике: «.В 11.30 ко мне прибыл с визитом генерал Маннергейм (бывший офицер царской свиты, знаменитый финский генерал. — Ю.К.), которого я так ждала. Долго говорили о старых добрых временах и о настоящих горестных событиях». Финский генерал в своих мемуарах также отметил это событие.

Но Мария Федоровна принимала далеко не всех. Во время визита итальянской королевской четы в Данию — короля Виктора Эммануила и королевы Елены (Италия к тому времени уже признала Советскую Россию. — Ю.К.) — в ее дворце в Видёре Мария Федоровна к ним не вышла.

В 1921 году в баварском курортном городке Рейхенгалле состоялся общероссийский монархический съезд, на котором присутствовали 150 человек. На съезде был избран Высший монархический совет. В него вошли бывший член Государственной Думы Н.Е.Марков (Второй), А.А.Ширинский-Шихматов и А.Н.Масленников. Представители монархической эмиграции занялись поиском кандидата на пост «временного блюстителя престола до окончательного решения вопроса о его замене законным Государем- Императором». Митрополит Антоний (Храповицкий), генерал-адъютант В.М.Безобразов и Н.Е.Марков обратились по этому вопросу к Марии Федоровне, но она, приняв их поочередно, предпочла уклониться от ответа, не желая возглавлять монархическое объединение.

Императрица Мария Федоровна и король Дании Кристиан X

Однако, согласно опубликованным документам из Архива ФСБ, весной 1922 года Высший монархический совет якобы по поручению Марии Федоровны направлял к сербскому королю графа Палена. От имени вдовствующей императрицы он должен был просить короля «воздействовать на Врангеля для монархического выступления».

Это совпадает с сообщением резидента иностранного отдела ГПУ из Берлина от 15 апреля 1922 года. В нем говорится, что Струве и Карташев пытались «привлечь Врангеля в круг Императрицы Марии Федоровны».

Нет никаких сомнений в том, что Мария Федоровна продолжала надеяться на помощь со стороны союзнических войск. Только с ними, думала она, удастся справиться с большевизмом в России. Особые надежды она возлагала на французов, памятуя о том, что благодаря действиям русских войск в 1914 году удалось спасти Париж от немцев. Но, к сожалению, это были лишь ее иллюзии.

Участник Белого движения генерал фон А.А.Лампе писал: «Вспомним и Крым последнего периода, периода командования генерала Врангеля. Англичане закончили свое «содействие» уже в Новороссийске. А французы... Если считать помощью словесное признание и присылку комиссара Мартеля, то, конечно, они помогли. Но если в помощи видеть что-либо более реальное, то она, бесспорно, была миражем. Вывод ясен, «союзники» работали на себя и «помощь» их белым была далеко не так реальна, как это принято изображать».

Мария Федоровна с большим уважением относилась к генералу А.И.Деникину, несмотря на то, что возглавляемое им Белое движение не было монархическим. Деникин был ярым антимонархистом. Участники Белого движения не выступали под монархическими знаменами, а в армии А.В. Колчака был даже запрещен монархический гимн «Боже, Царя храни». Однако в рядах Белого движения были офицеры и генералы, остававшиеся до конца дней убежденными монархистами. К их числу принадлежали А.П.Кутепов, М.Г.Дроздовский, М.К.Дитерихс, Р.У. фон Штернберг и другие.

Траурная процессия на улицах Копенгагена. Хоронят императрицу Марию Федоровну в октябре 1928 года

В конце ноября 1922 года датская пресса сообщила, что Мария Федоровна покидает Данию, чтобы обосноваться в Англии. За этим ее решением стоял директор датской Восточно-Азиатской компании Х.Н. Андерсен. Он был известным финансистом, опиравшимся на прочные торгово-экономические связи с британскими партнерами и мечтавшим о превращении Копенгагена в центр мировой торговли на Балтийском море. Революция в России помешала реализации этих планов. Однако Х.Н. Андерсену удалось спасти значительную часть капиталов Восточно-Азиатской компании. В 20-е годы он активно выступал за установление торгово-экономических отношений между Данией и Советской Россией и даже обещал, как свидетельствуют документы архивов МИДа России, большевикам кредиты. Бывшая российская императрица, являясь центром притяжения русских эмигрантов, вызывала раздражение большевистских функционеров, поэтому Андерсен, находясь в дружеских отношениях с Марией Федоровной, убеждал ее выехать в Англию. Появилась и еще одна причина усилить свой нажим.

В 1920 году произошел крах Хандельсбанка, руководимого Эмилем Глюкштадтом. Мария Федоровна имела в банке заем в размере 803 000 крон, из которых гарантированными были 639 000 крон. Восточно-Азиатская компания и Хандельсбанк в равной степени несли ответственность за эти суммы. Когда банк обанкротился, гарантом кредита стала компания Х.Н. Андерсена. Родной брат Марии Федоровны, принц Вальдемар, разоренный в результате биржевых спекуляций и неосмотрительных инвестиций банка, не был в состоянии оказать финансовую помощь вдовствующей императрице. Одна надежда была на Андерсена, который воспользовался сложившейся ситуацией и убедил Марию Федоровну выехать в Англию.

В декабре 1922 года датское правительство объявило о закрытии старой русской миссии в Копенгагене и вскоре обратилось к правительству РСФСР с предложением об урегулировании советско-датских отношений. 15 июня 1923 года состоялся обмен ратификационными грамотами.

Окончание следует.

ГЕОГРАФИЧЕСКИЕ МИНИАТЮРЫ 

Петр Ростин

Язык цифр говорит нам одно: Венера во всех отношениях — родная сестра Земли, похожая на нее как две капли воды. Язык чувств говорит другое: трудно найти планеты, более не похожие друг на друга, чем Земля — этот райский уголок, приютивший жизнь, и Венера — средоточие адского пекла.

Судите сами. Размеры обеих планет почти одинаковы. Диаметр Венеры составляет 95 процентов диаметра Земли, ее масса — почти 82 процента земной массы, а средняя плотность — 94 процента земной, что вдобавок указывает еще и на сходство во внутреннем строении обеих планет. У Венеры тоже имеется большое ядро диаметром около 6000 километров, состоящее в основном из железа.

Чем разнятся «небесные сестры»? На первый взгляд, тем, что Венера располагается несколько ближе к Солнцу: в среднем на 27 с небольшим процентов ближе, чем Земля. Это соседство оказалось более чем роковым. Но трагедия планеты Венера разыгрывалась втайне от зрителей.

Веками обманчивый язык чувств говорил нам, что обе планеты внешне схожи. Сходно и их происхождение; к тому же обе укрыты плотной воздушной оболочкой — они находятся словно под пленкой парника. Эта оболочка пополняется газами, выделяющимися из недр планет. Разнится лишь температура на их поверхности, и разница эта, выраженная трезвым языком цифр, узнанных десятилетия назад, невероятна: она составляет почти 500 градусов. Все-таки Венера разительно отличается от Земли.

Ученые давно пытаются понять, почему «пути-дорожки» обеих планет разошлись. Почему в процессе «космической эволюции» они стали чуть ли не полными противоположностями друг другу? Почему климат Венеры так не похож на земной? Быть может, это станет уроком для нас.

Расчеты показывают, что причиной перегрева Венеры стал «парниковый эффект», очень рано наступивший здесь. До этого на Венере царили условия, благоприятные для зарождения жизни. Возможно, там даже обитали примитивные теплолюбивые организмы — бактерии и архебактерии.

Однако здешние моря, — а когда-то были и они, — быстро испарились, едва началось потепление. Венера расположена ближе к Солнцу, чем наша планета, и потому чутче реагирует на малейшие перепады солнечного излучения. Когда морей не осталось, в атмосфере планеты скопилось огромное количество водяного пара. Давление непомерно возросло, парниковый эффект усилился. Почва расплавилась. Осадочные породы непрестанно выделяли углекислый газ, а поглощать его Венера не успевала. Водяной пар постепенно разлагался, и выделявшийся водород покидал атмосферу.

Происходило это очень медленно. Минули многие миллионы лет, пока состав воздушной оболочки не стал таким, как сейчас. К тому времени климат планеты непоправимо изменился. И, самое главное, она лишилась воды и превратилась в безводную, выжженную пустыню. Но как долго хотелось верить в иное! Даже, направляя на Венеру межпланетные аппараты, ученые не догадывались, что обнаружат там. Их торопила «великая иллюзия» — мечта открыть жизнь по соседству с Землей — планетой, где пока еще существует жизнь.

Конечно, если бы весь углекислый газ, накопленный в известняке и других породах, разом выделился в атмосферу, наша планета тоже вскоре бы превратилась в пекло (читайте о гипотезе российского ученого А.В. Карнаухова в «ЗС», 3/06). Однако благодаря установившемуся на Земле геохимическому круговороту углекислого газа здесь поддерживается во многом стабильный, пригодный для жизни климат.

Насколько стабилен климат на Венере, пока не ясно. Сейчас температура воздуха у поверхности планеты достигает 480°С. Все здесь выжжено дотла; кора планеты затвердела; океаны, простиравшиеся здесь, высохли. По признанию астрономов, температура на Венере сейчас продолжает расти и, возможно, достигнет 600°С. Быть может, мы живем в эпоху изменения климата на Венере, когда там становится еще жарче.

«Красавицу» покидают спутники

Облачная завеса долго мешала изучать поверхность Венеры в телескоп. Заглянуть за облака не удавалось. Заметных ориентиров — «красных пятен», темных «морей» — не находилось. Ученые даже не могли точно определить период вращения этой планеты. Одно время они считали, что Венера всегда повернута к Солнцу одной и той же стороной.

Лишь в 1961 году с помощью радиолокационных наблюдений удалось установить, что Венера все же вращается, но очень медленно, гораздо медленнее других планет. Сутки на Венере длятся в 243 раза дольше, чем на Земле. Если бы здесь и впрямь могли поселиться люди, то в любой ежедневной газете публиковался бы обзор событий, случившихся за год: ведь год на Венере короче, чем день, — он длится 225 земных суток. Эта «красавица», то резвая, то томная, успевает быстрее обежать Солнце, чем повернуться вокруг своей оси. Тут все перепутано!

Почему же Венера так медленно вращается вокруг своей оси? Возможно, в отдаленные времена рядом с ней находился громадный спутник. Он и затормозил ее. Мощные приливные силы, им порожденные, разогрели планету. Длилось это недолго. Прошло несколько сот миллионов лет, и этот спутник, став самостоятельной планетой — Меркурием, покинул Венеру. Но с тех пор наша небесная соседка по-прежнему осталась раскаленной, неповоротливой планетой. Конечно, это лишь гипотеза, но опровергнуть ее пока не удалось (см. «ЗС», 6/07).

В 2006 году свою «радикальную» гипотезу — в духе модного сейчас «катастрофизма» — обнародовали Алекс Алеми и Дэвид Стивенсон из Калифорнийского технологического института. Согласно ей, когда-то Венера вскользь столкнулась с другим крупным небесным телом. Оно распалось, и из его обломков образовался спутник Венеры (примерно так же звучит и теория происхождения земной Луны, смотрите «ЗС», 8/05). Однако после еще одного столкновения с крупным небесным телом Венера стала вращаться в обратном направлении, и тогда ее спутник начал не удаляться от планеты, как Луна — от Земли, а постепенно сближаться с ней, пока не рухнул на Венеру. Впрочем, доказать эту гипотезу, выглядящую правдоподобно, все-таки трудно: ведь бурная вулканическая активность преобразила поверхность Венеры и стерла все следы древних катастроф.

Кстати, спутник Венеры уже однажды был «открыт». Его заметил в 1672 году знаменитый итальянский астроном Джованни Доменико Кассини, к тому времени первый директор Парижской обсерватории. Лишь в конце XIX века было доказано, что он ошибочно принял за спутник Венеры оказавшуюся поблизости звезду.

Странны и другие факты, связанные с Венерой. Солнце, например, здесь восходит на западе! Ведь эта планета движется не в том направлении, что другие, а посему после бесконечного венерианского дня Солнце скрывается за горизонтом на востоке.

До сих пор ученые не могли убедительно объяснить, почему Венера вращается в обратном направлении. Лишь недавно астрономы Александр Коррея и Жак Ласкар с помощью компьютерной модели показали, что причиной тому, возможно, были внешние воздействия на Венеру. Повинуясь притяжению Солнца и Юпитера, она иногда отклонялась от своей орбиты, и наложение этих погрешностей привело к тому, что Венера стала вращаться в другую сторону. Однако и эта гипотеза не вполне убеждает.

Допустимо и иное объяснение. Поначалу Венера вращалась в том же направлении, что и другие планеты. Однако потом, как показывают компьютерные модели, мощная атмосфера буквально сдавила планету, остановила ее, и после этого Венера начала вращаться в обратном направлении.

Пылающий континент

Как уже было сказано, вся вода, содержавшаяся поначалу на Венере, постепенно испарилась. Так исчезла «смазка», полагает немецкий астроном Ральф Яуманн, помогающая литосферным плитам на Земле передвигаться. Именно движением плит во многом обусловлены вулканические процессы, протекающие на нашей планете. Не случайно знаменитое «огненное кольцо» очерчивает границы сопряжения плит.

Венера же, в отличие от Земли, состоит из одной-единственной мощной плиты, образующей кору этой планеты. Можно сказать, вся Венера — это один-единственный континент. По-видимому, жар венерианских недр постепенно накапливается под этой плитой-корой. К ее нижнему краю из глубины планеты пробивается раскаленное вещество, не в силах вытечь наружу. Огромные массы лавы разливаются под корой планеты, разогревая ее до температуры плавления, а затем извергаются наружу. Вот тогда десятки тысяч одновременно возникших вулканов выбрасывают в атмосферу огромное количество лавы и углекислого газа.

По количеству кратеров ученые оценили, что более полумиллиарда лет назад Венера пережила период необычайно интенсивной вулканической активности. Не сохранилось ни одного метеоритного кратера старше 700 — 800 миллионов лет — древние кратеры были залиты более поздней лавой. Ее слой достигал одного — трех километров. Извержения вулканов полностью стерли все прошлое Венеры. Похоже, в ту бурную эпоху расплавилась вся кора планеты.

Очевидно, через каждые несколько сотен миллионов лет Венера погружается в этот вулканический ад и переживает самые грандиозные извержения вулканов, какие только можно себе представить. Если облик Земли ретушируют перемещения литосферных плит, то поверхность Венеры выравнивают потоки лавы.

Впрочем, по другой, недавней, гипотезе, — ее авторство принадлежит американской исследовательнице Викки Хансен, — глобальной вулканической катастрофы не было. Поверхность планеты заметно старше, чем предполагалось. Возраст горных цепей на Венере превышает миллиард лет. Хансен и ее коллеги из Миннесотского университета заново оценили фотографии, присланные 15 лет назад американским космическим зондом «Магеллан». Очевидно, активность вулканов Венеры постепенно угасала на протяжении двух миллиардов лет. Но результат тот же. Ни одного древнего кратера на ее поверхности.

Ураганы наяву

Общая масса атмосферы Венеры — этого «газового океана», затопившего всю поверхность планеты, — составляет примерно треть массы Мирового океана на нашей Земле. Природа ее тоже во многом непонятна ученым.

Наблюдения зонда «Венера Экспресс» в 2006 — 2007 годах показали, что даже на высоте 90 километров атмосфера Венеры не прозрачна. До этого считалось, что облачный слой простирается в 20 — 65 километрах от поверхности планеты. Для сравнения: атмосфера Земли прозрачна уже в двадцати километрах от нее.

Наиболее плотный слой облаков простирается на высоте от 50 до 70 километров. По большей части они состоят из капелек серной кислоты, а также аэрозолей, содержащих фосфор и хлор. В нижних слоях облаков, возможно, встречаются примеси серы.

Впрочем, состав облаков в точности не известен. Там есть некое вещество, которое придает Венере характерную желтоватую окраску. Работающий сейчас в Германии российский астроном Дмитрий Титов отмечает: «Это загадочное вещество поглощает половину энергии, получаемой Венерой от Солнца. Это значит, что над Венерой, на высоте примерно 65 километров, где сосредоточено это вещество, находится мощный тепловой источник. Эта энергия должна играть важную роль в динамике атмосферы. На Земле и Марсе солнечное излучение в основном поглощается поверхностью планет, а потом вновь излучается ими. На Венере же этот источник энергии, управляющий динамическими процессами, располагается в верхних слоях атмосферы».

Однако пока не известен точный состав атмосферы Венеры, все модели химических и динамических процессов, протекающих в ней, окажутся изначально бессмысленными. Точно с таким же успехом можно прогнозировать прочность инженерных конструкций, не зная, из какого материала они сооружены.

Говоря иными словами, астрономы поражены невероятным количеством энергии, сосредоточенным в венерианской атмосфере, но не имеют ни малейшего понятия о том, как функционирует эта энергетическая станция под названием «Венера». Мы видим лишь результаты.

Облачный покров Венеры поразительно подвижен. Всего за четверо земных суток облака Венеры, приводимые в движение неизвестным механизмом, успевают совершить кругосветное путешествие. Что побуждает их безудержно мчаться? Скорость ветра в верхних слоях атмосферы Венеры достигает 360 километров в час! Зато у поверхности планеты ураган сменяется легким ветерком, веющим со скоростью около четырех километров в час.

Наводнения в расчетах

Американские зонды серии «Пионер-Венера», обращавшиеся вокруг Венеры в 1978 — 1992 годах, зафиксировали, что содержание дейтерия на этой планете превышает аналогичный показатель на Земле примерно в 120 раз.

Дейтерий — это тяжелый водород. На Земле, в Мировом океане, лишь 0,015 процентов молекул воды содержит вместо атомов обычного изотопа водорода атомы дейтерия. Однако на Венере это соотношение изотопов выглядит по-иному.

Можно предположить, что в процессе геологической эволюции Венеры в космическое пространство улетучилось гораздо больше легких атомов водорода, а потому содержание дейтерия в атмосфере неуклонно повышалось. Ведь более легкие газы благодаря внешнему источнику энергии — например, солнечному теплу или ветру — легче преодолевают силу притяжения планеты, нежели тяжелые газы. Поэтому соотношение между обычным и тяжелым водородом со временем сдвигается в сторону дейтерия.

Избыток тяжелого водорода лишний раз свидетельствует, что на Венере в далеком прошлом имелась вода. По осторожным оценкам, количество воды на Венере в доисторические времена составляло, как минимум, 0,3 процента от того количества воды, что содержится в Мировом океане на нашей планете. Впрочем, современные модели возникновения планет не исключают того, что воды на Венере было тогда гораздо больше.

Так выглядит из космоса один из кратеров Венеры (его диаметр — 49 километров)

По мнению многих ученых, первичные атмосферы Венеры и Земли содержали большое количество водяных паров — иначе бы Венера не превратилась в огромный парник. «Парниковый эффект» на нашей планете примерно на 70 процентов обусловлен именно водяными парами, содержащимися в атмосфере Земли. По сравнению с этим углекислый газ, об ограничении выбросов которого мировые правительства так усиленно пекутся в последние годы, играет второстепенную роль в механизме планетарного потепления. На Земле водяные пары конденсируются, оседают росой, проливаются дождем, наполняя реки, озера и моря. Одновременно углекислый газ вымывается из атмосферы, а углерод постепенно связывается химическим путем, превращаясь в карбонаты.

Совсем иначе обстояло дело на Венере. Здесь стало слишком жарко для того, чтобы вода могла существовать в жидком виде. Содержание водяных паров в атмосфере планеты непрестанно росло. Однако у Венеры не было магнитного поля, и потому к ее поверхности беспрепятственно проникал поток высокоэнергетичных заряженных частиц, приносимых солнечным ветром. Эти частицы разлагали молекулы водяного пара на атомы водорода и кислорода, которые легко улетучивались в космическое пространство. Так Венера превратилась в невероятно жаркую и сухую пустыню. Зато значительная часть углерода, имевшегося на Венере, теперь в виде пелены углекислого газа обволакивает планету.

Эти выводы подкрепляются модельными расчетами, выполненными недавно российским ученым Юрием Куликовым из Полярного геофизического института в Мурманске и опубликованными в журнале Planetary and Space Science. Он задался целью выяснить, как влияли гипотетические периоды солнечной активности на состояние первичной атмосферы Венеры, а для этого взял за ориентир поведение современных молодых звезд, напоминающих наше Солнце.

Согласно его модели, в пору своей молодости Солнце испускало особенно большое количество рентгеновских и ультрафиолетовых лучей. Куликов и его коллеги обратили внимание на то, что в ту эпоху Солнце подвергало первичную газовую атмосферу только что сформировавшихся планет очень серьезным испытаниям. Ее верхний слой, экзосфера, разогревался до 800° С, при этом огромные количества водорода улетучивались в космос. «Судя по предварительным расчетам, от 5 до 20 процентов воды всех земных морей улетучилось в космос», — полагает соавтор исследования, австрийский астроном Хельмут Ламмер. Это существенно больше прежней оценки — порядка 0,3 процента.

Панорама поверхности Венеры, полученная 5 марта 1982 года советским зондом «Венера-14»

Вулканы в надеждах

Поразительно, что, несмотря на большое разнообразие вулканических структур (см. «ЗС», 10/06), Венера кажется мертвой планетой — она не проявляет никакой вулканической активности. Можно лишь успокаивать себя мыслью, что если бы Земля была известна нам лишь по результатам одной-единственной экспедиции космического аппарата, тот тоже мог бы не зафиксировать на нашей планете ни одного извержения вулкана, а потому нам оставалось бы гадать, почему многочисленные вулканы Земли молчат. В любом случае замеченные перепады в концентрации диоксида серы, а также вспышки молний над Венерой наводят на мысль, что здесь все же проявляют активность вулканы. Так, с конца 1970-х до конца 1980-х годов количество диоксида серы в верхних слоях атмосферы возросло в десяток раз. Возможно, на планете произошло мощное извержение вулкана, и ввысь взметнулось огромное количество диоксида. Но это лишь догадка, не подтвержденная до сих пор. Прямых доказательств современного вулканизма на Венере нет. В прошлом же именно вулканы формировали странный венерианский ландшафт.

Так что же они молчат теперь? В одном интервью в августе 2007 года Дмитрий Титов признал: «Если бы на Венере были озера лавы размером десять на десять километров, мы бы наверняка уже увидели их. Впрочем, во- первых, пока еще зонд «Венера Экспресс» не обследовал всю поверхность Венеры, а во-вторых, вулканические извержения происходят лишь время от времени. Может быть, нам просто не повезло. И все же мы надеемся сделать громкие открытия».

Ему вторит немецкий астроном Войтек Маркевич: «Многие мои коллеги полагают, что на Венере еще и сегодня продолжаются активные вулканические процессы. Прямых свидетельств тому нет. Впрочем, мы знаем, что поверхность Венеры в геологическом отношении очень молода. Быть может, с помощью инфракрасной камеры нам удастся обнаружить здесь так называемые «горячие точки», то есть районы, где лава изливается на поверхность планеты или же скопилась прямо под поверхностью, готовая излиться. Однако зафиксировать эти точки нелегко, потому что Венера и без того раскалена».

Если удастся открыть действующие вулканы на поверхности Венеры, это станет настоящей сенсацией. Может статься, Венера — это первая планета земной группы (за исключением Земли, разумеется), на которой есть действующие вулканы.

Послесловие, которое только пишется

С начала 1990-х годов — отчасти ввиду распада Советского Союза, бывшего одно время чуть ли не «монополистом» в деле исследования Венеры, отчасти из-за всеобщего увлечения Марсом — Венера оказалась «забытой планетой», хотя все прежние экспедиции к ней, скорее, задавали новые вопросы, чем отвечали на старые.

И вот с апреля 2006 года поток радиосигналов снова полетел с орбиты Венеры в сторону нашей планеты. Начался новый этап исследования раскаленной сестры Земли. У Венеры появился новый искусственный спутник — «Венера Экспресс», запущенный Европейским космическим агентством 9 ноября 2005 года.

В задачи зонда входит исследование нижних слоев атмосферы и поверхности планеты, химический анализ атмосферы, измерение ее температуры и наблюдение за вихревыми потоками в воздушной оболочке Венеры, а также изучение состава молекул, покидающих верхние слои атмосферы и улетучивающихся в космическом пространстве.

В частности, зонд «Венера Экспресс» измеряет содержание в атмосфере Венеры моноксида углерода, диоксида серы, водяных паров и других веществ. Это поможет понять, какие химические процессы протекают в атмосфере планеты и, возможно, определяют ее динамику.

Недавно экспедиция зонда «Венера Экспресс» продлена до середины 2009 года, и, очевидно, мы еще станем свидетелями громких открытий.

Что принесут исследования Венеры в ближайшие годы? В российском космическом ведомстве «Роскосмос» планируют запуск на Венеру нового автоматического зонда — «Венера-Д». Он может стартовать в ближайшие десять лет. Этот зонд массой 1100 килограммов должен продержаться на негостеприимной планете несколько недель — в отличие от прежних аппаратов, которые могли выжить там всего пару часов. Он предназначен для детального исследования атмосферы и поверхности планеты.

В свою очередь, Европейское космическое агентство строит собственные планы. В частности, речь идет о весьма амбициозном и дорогом проекте, который предусматривает возвращение аппарата из венерианского пекла с пробами газов, взятыми в атмосфере планеты. Постепенно Венера раскрывает перед учеными свои тайны.

США планируют возобновить исследование Венеры в сентябре 2013 года запуском зонда VISE (Venus In-Situ Explorer).

Какие еще феномены скрываются за непроницаемым пологом, окутавшим Венеру? Что именно происходит на поверхности планеты, в ее недрах и атмосфере? Возможно, ответы на эти вопросы помогут нам понять, что может произойти когда-нибудь и с Землей.

МАЛЕНЬКИЕ ТРАГЕДИИ ВЕЛИКИХ ПОТРЯСЕНИЙ 

Елена Съянова

Ее партнер, молодой генерал-майор с буйной смоляной шевелюрой и орлиным носом, герой Треббии и Сен-Готарда, князь Петр Багратион, на балах обычно подпиравший стенки и объяснявший это «неловкостью полкового служаки», сегодня довольно ловко кружил свою даму даже в ненавистном Павлу вальсе. Императрица Мария Федоровна, заметив, что император раздраженно кусает губы, как всегда, в таких случаях, принялась ему нашептывать... Катенька уже призналась ей, что влюблена в князя.., возможно, это пройдет.., хотя натура этой их дочери отличается редкой глубиной и постоянством.., а ежели не пройдет, то и не беда: князь Петр царских кровей.., в Европе его знают.., никто не осудит, ежели и отдать герою в жены царскую дочь.

Павел Петрович на это воркование жены ничего не отвечал. Но сведенные в полоску губы и затвердевший взгляд говорили о том, что император уже принял решение, и оно — не в пользу чувств.

Уже несколько дней спустя Павел Петрович посетил князя Багратиона собственной персоной — в качестве свата. Невесту он привез с собой. Екатерина Ивановна Скавронская ослепила князя Петра своей действительно редкой красотой и вскоре, с ловкостью светской львицы, довела дело до алтаря. Три месяца бешеной страсти закончились полным разрывом супругов: Багратион продолжил службу, а его жена отбыла в Вену, чтобы из своего знаменитого салона плести интриги против императора Александра.

А Екатерина Павловна Романова с 1804 года, войдя в возраст, отказывалась от всех сделанных ей предложений. Самым знаменитым стал ее отказ летом 1807 года императору Наполеону, настолько резкий, даже оскорбительный, что его долго не решались передать французам. И только в возрасте 21 года — а в России такие невесты назывались «перестарками» — она вышла замуж за принца Георга Ольденбургского. Через три года, в 1812-м, уже овдовела.

Это был роковой и прекрасный, тот пламенный двенадцатый год, когда весь уклад жизни и сердца людей были точно взвихрены, перевернуты, перепаханы величайшим потрясением наполеоновского нашествия.

Тяжелая рана, полученная под Бородином, выбила из седла любимца русской армии и, по мнению Наполеона, самого талантливого из российских военачальников — Петра Багратиона.

Но рана Багратиона не была смертельной. Еще по дороге в имение своего родственника князя Голицына, под Владимиром, он почувствовал себя лучше, а проведя несколько дней в спокойной обстановке, окруженный заботой и вниманием, начал поправляться, что и зафиксировано в отчетах придворных медиков, которые те периодически отсылали императору Александру. В эти же сентябрьские дни император получил письмо от своей сестры Екатерины Павловны, в котором она, не советуясь, не испрашивая дозволения, просто уведомила брата, что уже выехала в имение Голицыных, в село Симы, чтобы повидать человека, которого продолжала любить.

Любил ли Петр Багратион Екатерину Романову — на этот вопрос смогут ответить лишь новые архивы, еще не прочитанные письма. Но как он любил Россию — на то есть два доказательства: первое — его жизнь, второе — фактическое его самоубийство.

Девятого сентября князь Петр Иванович уже смог подняться с постели и пройтись по комнате. Но в тот же день он случайно узнал страшную новость, которую от него скрывали — о сдаче Москвы. Им овладели гнев, негодование и великая скорбь. А вечером началась лихорадка, которая все усиливалась: князь бредил, в бреду требовал оседлать коня. Бинты на раненой ноге ему мешали, и он начал срывать их, чтобы вскочить в седло и снова скакать под пули и картечь, в гущу очередной битвы за Россию. Рана воспалилась, «лихорадка подошла к сердцу и вызвала коллапс его», как записал в заключении о смерти генерала Багратиона доктор Виллье.

В архиве Бориса Андреевича Голицына сохранилось несколько отрывистых записок о тех днях, и есть среди них такая, от 12 сентября: «Князь Петр Иваныч скончался сегодня поутру. Ее Высочество задержится, дабы присутствовать при погребении. Благодарю тебя, Господи, что она успела».

В своем классическом труде «Homo ludens» выдающийся голландский культуролог Йохан Хейзинга изложил концепцию игры как феномена культуры. О сущности игры он пишет так:

«Игра есть добровольное действие либо занятие, совершаемое внутри установленных границ места и времени по добровольно принятым, но абсолютно обязательным правилам, с целью, заключенной в нем самом, сопровождаемое чувством напряжения и радости, а также сознанием «иного бытия», нежели «обыденная» жизнь».

Итак, чтобы оказаться в игре, надо, во-первых — удалиться от обыденного мира («внутри установленных границ места и времени»). То есть — создать место во времени и пространстве, где ничем иным, кроме игры, заниматься невозможно. Это может быть футбольный стадион, казино, театр, площадка для гольфа — любое место, соответствующее правилам некой игры. Нужно выкроить время, сделать так, чтобы ничто не отвлекало — предупредить домашних, чтобы не беспокоились, отключить мобильный телефон...

Во-вторых — создать твердые правила и их придерживаться («по добровольно принятым, но абсолютно обязательным правилам»). Правила — это самая серьезная часть игры. Поскольку многие игры имеют соревновательный характер и все стремятся обратить правила себе на пользу, игровая культура обслуживается специальным институтом надсмотрщиков за правилами — институтом судей.

В-третьих — не ставить перед собой никаких иных целей («с целью, заключенной в нем самом»). Игра не может заниматься созданием материальных ценностей: сборкой автомобилей, выпечкой хлеба, полетом в космос. Играющий в футбол стремится забить гол, играющий в карты — сорвать куш, катающийся на американских горках — испытать безопасный страх, и ничего другого им не надо.

И наконец — игрой обязательно надо наслаждаться. Ее должно сопровождать чувство напряжения и радости, а также сознание «иного бытия», отличного от «обыденной» жизни.

К этому, разумеется, нельзя принудить, но судьба любого из видов игр такова, что если в игре нет чувства удовольствия, она обречена на вымирание и исчезновение.

Хейзинга сформировал современный взгляд на сущность игры и показал значение игры в культуре в целом. Самые распространенные в культуре игры относятся к сфере искусства, спорта. Хейзинга, однако, обнаруживал игровые формы в войне и поэзии, философии и правосудии, религии и политике — он вообще был склонен отыскивать игровые принципы в любом виде человеческой деятельности. В сущности, он предпринял попытку свести к процессу игры все известные формы человеческой активности.

Самым адекватным последователем Хейзинги следует считать французского философа Роже Кайуа. Его определение в существенных чертах воспроизводит дефиницию Хейзинги и звучит так:

«Игра есть форма активности, свободной, изолированной, нечеткой (т.е. те правила, по которым она проводится, предоставляют определенную свободу действия), непродуктивной (т.е. в процессе игры не создается никаких новых материальных благ), регламентированной, т.е. протекающей по определенным правилам, и фиктивной, т.е. сопровождающейся особым сознанием иной реальности».

В этом определении есть несколько важных уточнений по сравнению с Хейзингой.

Во-первых, игра — форма активности. В игры играют свободные люди по собственному свободно выраженному желанию. В отличие от производственной регламентированной деятельности, к которой человек, так или иначе, принужден цивилизацией, игра — проявление свободы.

Во-вторых, она — форма нечеткой активности: в игре должно быть много импровизации, случайного, непредвиденного и непредсказуемого.

В-третьих, она — сознание иной реальности: не просто особое состояние сознания (о чем речь пойдет ниже), но целый мир, создаваемый игрой, параллельная реальность, существующая вне контекста обыденной жизни.

Несмотря на то, что в процессе игры не создается новых ценностей, основная черта, определяющая игровой процесс — серьезность, с которой участники игры относятся к тому, что составляет ее содержание и цель. Крайняя степень серьезности равно свойственна и футболисту, и артисту, «играющему» роль. Именно эта строгость придает особое значение занятию, в котором, как уже сказано, новые ценности не создаются.

Игровая деятельность регламентирована, то есть осуществляется по определенной системе предписаний и запретов: футболист не может брать мяч рукой, боксер — бить противника ногой... Правила игры требуют самого серьезного к себе отношения. В каждом виде игровой деятельности существует институт надзора за соблюдением этих правил — институт судейства, а также система штрафов за их нарушения.

Играть можно по-разному

Роже Кайуа предложил и классификацию видов игры в культуре. Играя в разные игры, утверждает он, мы при этом:

(1) Боремся до конца.

Первый тип игр Кайуа обозначил как агон (по-древнегречески — борьба): это — игры, построенные на принципе соревнования, борьбы с противником. Таковы большинство видов спортивных игр, футбол и биллиард, шахматы и бокс, городки и перетягивание каната. Сюда же относятся и, например, викторины, и игры «на руках», вроде «камень, ножницы, бумага» или «тюремное очко». Столь разные, на первый взгляд, виды деятельности объединены тем не менее одним существенным признаком: требованием победить противника по четким правилам в справедливом состязании.

К формам агона относится коммерческая конкуренция, система конкурсов и экзаменов, распространенная в самых разных официальных институтах. Состязательный, бойцовский характер носят и судебные тяжбы. Каждая из игровых форм имеет свои «испорченные» ипостаси — игра легко выходит за рамки установленных норм. В случае агона — это бойцовская жестокость, хитрости.

(2) Азартно рискуем.

Второй тип игр, по Кайуа — алеа (по-древнегречески — жребий): игры, построенные на случайности, удаче, жребии. Таковы рулетка и игра в кости, карты и скачки, считалки, игры «орел-решка». Игры этого рода столь популярны, что им воздвигаются целые дворцы — казино, большие города — Лас-Вегас, Монте-Карло — существуют в значительной степени благодаря азартным играм. Игровой риск порождает своеобразное измененное состояние сознания — транс, и зависимость от этого транса — одна из немногих, официально терпимых обществом. Повседневная коммуникация предполагает множество «облегченных» вариантов «алеа». Мы бьемся об заклад, заключая пари. Принимаем решения, бросая монетку, или по определенным совпадениям (например, «если сейчас из-за угла выедет такси, брошу курить»). Сличаем сумму первых трех цифр с суммой второй тройки на трамвайном или автобусном билете, выискивая «счастливый». Раскладываем пасьянс, гадаем на картах, на кофейной гуще... — все это жребии. Покупаем лотерейные билеты, стираем место выигрыша и так далее.

К институционализированной форме этого типа игры Кайуа относит биржевые спекуляции. С этим можно поспорить, — ведь торговля акциями ориентирована на проверяемую информацию, а далеко не только на интуицию и голый риск. «Испорченная» ипостась этого вида игры — разного рода суеверия, гадалки, ясновидящие, астрологи и прочее.

(3) Подражаем природе и правде.

Третий тип — мимикрия (по-латыни — подражание): игры, основанные на воспроизведении разных типов человеческой деятельности. Сюда относятся все сюжетно-игровые практики: театр и балет, игра в куклы и шарады, маскарад... — список без труда можно продолжить. Из мимикрии выросли все современные виды искусства. Из театра — как синтетического исходной игровой деятельности вышли поэзия и кинематограф, опера и проза.

На общественно-институциональном уровне этому соответствует этикет, церемониал, униформа. «Испорченность» здесь может проявляться в разного рода отчуждении, «удвоение личности».

(4) Проходим через стресс.

И четвертый — иллинкс (по-древнегречески — головокружение): тип игр, связанный с интенсивным, форсированным изменением состояния сознания — качели, карусели, гигантские шаги, горные лыжи, альпинизм. Как выражается молодежь — «гоним адреналин». Страх и транс, головокружительная смесь, лежащая в основе всякого удовольствия — здесь продуцируется в самом чистом виде. «Вырожденные» формы иллинкса — алкоголизм и наркотики. В самом деле, если «головокружение» достигается без излишних усилий, почему бы этого не сделать?

Кроме того, Кайуа выделяет пайдиа — спонтанную манифестацию (чаще всего ребенком) потребности играть: куча мала, бумажный змей... и людус — тип игры, где борются не с соперником, а с предметом или препятствием: жонглирование, бильбоке и т.п.

Неоднороден и внутренний строй игры — она состоит из разных уровней.

Первый — нормативно-технический. Он состоит из правил, то есть системы предписаний и запретов, определяющих течение любой игры. В футболе можно играть ногами и нельзя — руками всем, кроме вратаря в пределах штрафной площадки. В картах нельзя подсматривать за картами партнера и можно брать прикуп. В театре нельзя сгонять зрителей с кресел, а зрителям нельзя прерывать действие даже в том случае, если актеры разыгрывают его в зрительном зале.

Второй — нормативно-сценарный: он приблизительно описывает развитие событий в некоем идеальном варианте. Так, тренер перед игрой дает установку: кто в защите, кто в нападении, кто кого страхует в защите и тому подобное.

Третий уровень — спонтанно-ситуационный. Он связан с непредсказуемой частью процесса, которую невозможно предварить специальной установкой — если этого не будет, такую игру никто не придет смотреть, и играть в нее никому будет не интересно.

И четвертый — функциональноролевой, касающийся позиций каждого из участников игры. Здесь разделяются функции, амплуа, роли: определяется, кто будет героем-любовником, полузащитником, инженю, вратарем, судьей и так далее.

В современной культуре невозможно представить себе просто игру — без зрителей. Наблюдатель — болельщик, телезритель... — так или иначе отождествляется с играющим и обогащается частью его переживаний. Разделение игрового действа на участников и зрителей особенно важно в структуре современной культуры, основанной на зрелищах. Многие игры, если смотреть на них с позиции зрителя, попадают в разряд мимикрии.

Мы — созерцатели игры — наблюдаем за «агоном», когда смотрим, например, футбол, пополняя армию болельщиков, таскаясь за любимой командой из города в город, сидя на трибунах и повторяя про себя движения футбольных кумиров. Видим игру «алеа», глядя в казино, как другие ставят деньги на рулетку или блэкджек, смотря по телевизору розыгрыши лотерей и лото. Сопереживаем играм вида «мимикрия», когда смотрим кино, ходим в театры, читаем романы и примериваем на себя обстоятельства и перипетии художественного творения. Многие это делают в поиске «жизненности», то есть проверяют творение на «верность природе и правде жизни». И наконец, следим за экстремальными видами спорта («иллинксными») по телевизору.

Глазами науки

Аттрактив-анализ, или аттрактивистика — это новый гуманитарный научный подход, разрабатываемый, в частности, автором этих правдивых строк. Аттрактивистика занимается проблемой привлекательности текстов и прочих культурных феноменов. Чем же привлекательна игра с точки зрения этого подхода?

Во-первых, непосредственным гедонизмом.

Еще психоанализ противопоставил принцип реальности принципу удовольствия. Конечно, любая игра связана с минимально отложенным наслаждением. То особое настроение, особая реальность, о котором нам толкуют и Хейзинга, и Кайуа, на самом деле не что иное, как гедонистическое переживание. Оно — ключевое, фундаментальное, без него игра как специфический род деятельности теряет свой смысл.

Во-вторых, трансом: всякое игровое действие построено на разных способах получения удовольствия. Они связаны с тем, что в психологии называется измененными состояниями сознания (ИСС), то есть с состояниями, гедонистическими по своей сущности.

Особое настроение игры связано и с тем, что разные эмоции — страх, радость, огорчение, тревога, надежда — переплетаются в одном клубке. Без этого клубка эмоций мы не получали бы от игры никакого удовольствия.

В-третьих, с тем, что игра противостоит Супер-эго.

Знаменитый концепт Зигмунда Фрейда обозначает систему внутренних запретов и, конечно, привлекать никого не может. Супер-эго, как часть личности, «заставляет» человека трудиться, мешает наслаждаться, а многое, например, инцест, вообще сурово воспрещает.

Противостояние «внутреннему полицейскому» — дело естественное и понятное. В пространстве игры множество запретов снимается, отменяется, разрешается многое из того, что «нельзя». Мы бешено носимся в подвижных играх, забывая, что «хорошо себя вести» — значит не бегать, «сидеть тихо», быть чинными и т.п. Мы открыто выражаем свою агрессию нашему противнику (агон). Мы азартно ставим на кон огромные суммы, что в другой ситуации вообще немыслимо (алеа). Мы все что угодно делаем на сцене, в карнавале, в книге, выпуская на свет наши самые необузданные желания (мимикрия). Ну и, наконец, отвязываемся по полной программе на каруселях и гигантских шагах (иллинкс).

В-четвертых, многие виды игры рождают ощущение всесилия, подобное которому особенно остро переживается человеком в раннем детстве. Стадия инфантильного всемогущества описана выдающимся венгерским психоаналитиком Шандором Ференци. На какой-то стадии развития ребенок понимает, что может управлять миром посредством своего голоса. По его крику ему протягивают грудь, меняют мокрое белье, берут на руки, меняют игрушку и т.д. Переход от детского всемогущества к реальному восприятию своих ограниченных возможностей — дело длительное и болезненное. Отчасти такая адаптация происходит через восприятие сказочных образов волшебных предметов, таких, как сапоги-скороходы, скатерть-самобранка, ковер-самолет. Речь идет о предметах, связанных с одной очевидной закономерностью: при минимальных затратах — максимальный эффект.

Но игра тоже может давать ощущение такого всемогущества. Даже если мы затрачиваем на ее подготовку много времени — спортсмен в тренировках, артист на репетициях — в итоге мы получаем ощущение легкости в исполнении невероятно трудных дел. Или обретаем могущество, отправляясь в казино и выигрывая на одной ставке целое состояние. Впрочем, в последнем случае мы можем ограничиться намерением сорвать куш — уже само по себе это желание приближает нас к ощущению всесилия.

В-пятых, игра возвращает нам счастье быть ребенком.

Больше всех в игры играют дети. Игра помогает ребенку (равно как и детенышу животного) приобрести почти все навыки, необходимые в жизни, сделать первые шаги на пути социализации. Игра привычно, как нечто само собой разумеющееся, соединяется в нашем сознании с детским возрастом. Соответственно для взрослого игра связана в какой-то степени с возрастной регрессией. В игре мы погружаемся в утерянный рай детства.

В-шестых, она дает нам прелесть новизны.

Без расчета на новизну и непредсказуемость не существует ни одного из видов игр. Борьба (агон) предполагает, что победитель заранее неизвестен, равно как неизвестен исход азартной игры (алеа) и исход драматического действия (мимикрия). Если мы знаем, чем окончится игра, она теряет для нас всякий интерес.

Игра — это наше все

Люди называют словом «игра» множество форм жизни и видов деятельности. Став «игрой», эти формы не меняются ни по структуре, ни по содержанию, но становятся более привлекательными. Мы говорим «любовные игры», «мужские игры» и «я не играю в эти игры». Мы говорим «он играет роль», хотя могут иметься в виду вещи предельно серьезные. Мы читаем в знаменитой книге Эрика Берна об «играх, в которые играют люди» и о «людях, которые играют в игры», но и там речь идет вовсе не об играх в собственном смысле слова. Игра — это универсальная метафора. Соотнесение с игрой придает привлекательный (аттрактивный) характер любому явлению.

Пускай же авторы играючи пишут свои тексты, редакторы — так же играючи печатают их в журналах, а читателю предстоит самое приятное — чтение, и пусть оно будет легким и радостным, как игра в детстве.

Что происходит, когда человеку дают лекарство? Действующее вещество влияет на источник болезни, и мы выздоравливаем. Но, оказывается, если вместо лекарства дать, например, крахмал, упакованный так же, как настоящий препарат, то при многих заболеваниях лечебный эффект окажется не хуже, чем от реальной таблетки. Главное, чтобы больной верил в то, что пьет спасительное средство.

В медицине этот феномен получил название «эффект плацебо». «Плацебо» в переводе с латинского означает «понравлюсь». Плацебо определяют как «нейтральное вещество в форме лекарственного препарата, назначаемое больному для психотерапевтического эффекта».

Часто плацебо используют при испытаниях новых лекарств. Берутся три контрольные группы пациентов, одну лечат старым препаратом, другую — новым, а третья получает такие же по внешнему виду препараты, в которых вообще нет активного лекарственного вещества. Если эффект от лечения новым лекарством превышает показатели двух других групп и при этом не несет серьезных побочных явлений, препарат получает путевку в жизнь.

Обычно в качестве плацебо больному дают лактозу (молочный сахар) или крахмал, прессованный в виде таблеток, а также физиологический раствор в ампулах. При этом больному действительно становится лучше: исчезают не только субъективные проявления, боли, но и язва желудка, кожные высыпания, симптомы ревматических болезней, нормализуется кардиограмма и содержание гормонов. У больного могут наблюдаться даже побочные эффекты, присущие обычным химическим средствам.

Вообще тысячелетняя история медицины во многом основана на «эффекте плацебо», хотя медики и не любят этого признавать. В самом деле, трудно даже при современных методах лабораторных исследований найти лекарственное начало в таких препаратах, как язык повешенного, толченый жемчуг, рог носорога или порошок из египетской мумии. Но ведь помогало же, хотя и не всегда!

Любопытно, что чем экзотичнее и дороже предлагаемое средство, тем выше его целительный эффект. Специалисты Немецкого фонда защиты прав потребителя вычислили, что «навороченность» препарата, сложные правила его приема и дозировки, высокая цена повышают действенность лечения в 2 — 3 раза.

Изучение эффекта плацебо началось сразу после Второй мировой войны. Одним из его инициаторов был американский анестезиолог Генри Бичер. Находясь вместе с американскими войсками в Италии, Бичер для обезболивания вводил раненым морфин. Когда же морфин закончился, он был вынужден делать инъекции обычного раствора поваренной соли. Каково же было его удивление, когда многим раненым действительно становилось легче, и боль уменьшалась.

В середине 50-х годов прошлого века для лечения стенокардии на Западе проводилась хирургическая операция, помогавшая 50 — 80% пациентов. А в 1960 году хирурги-скептики провели эксперимент, доказавший наличие у этой операции только плацебо-эффекта. Они делали надрез, но не проводили самого вмешательства, а больному говорили, что все прошло нормально. И эффективность подобного обмана оказалась абсолютно такой же, как и самой операции.

Или исход мировой бойни решится поверх европейских голов — в конфликте огромных масс России и США? Так случилось с хитроумными греками во время Пунических войн: они не захотели поддержать никого из тиранов- соперников — и в итоге были порабощены победоносными римлянами. Великий Архимед погиб при защите родных Сиракуз. Не постигнет ли теперь сходная участь все ученое поколение европейцев? Или спасутся лишь те, кто успел сбежать за океан — подобно старому Эйнштейну и молодому Ферми?

Первый итальянец, удостоенный премии Нобеля за постижение тайн атомного ядра, уплыл в США прямо из Стокгольма. Ученому Ферми противно жить под властью дикаря Муссолини и крепить его военную мощь своей работой. В Америке гораздо больше свободы; она доступна любому иммигранту, который повторит завет древних римлян: «Где я — отец, там моя отчизна!» Раз уж придется прилагать науку к военному укреплению какой-то державы, то лучше делать это в самой свободной стране...

Бедный Отто Хан, только что обнаруживший в Берлине высокоэнергичные нейтроны в продуктах спонтанного распада урана! Запрягут его теперь нацисты в команду изготовителей немецкой атомной бомбы. И придется Ферми в Штатах конкурировать с немецкими коллегами, во имя выживания лучшей части человечества во всемирной бойне империй! Через четыре года в Чикаго интернациональная команда Ферми запустит первый на Земле искусственный , урановый реактор. Еще через два с половиной года урановые взрывы выжгут два японских города.

Германская команда физиков проиграет эту военную гонку — в основном по причине отвращения ученых мужей к помыкающим ими нацистам. А те не в силах поверить, что успех в современной войне может склониться на ту сторону, которой служит современный Архимед!

Один из таких Архимедов охотно и верно служит Гитлеру — потому что он очень хочет слетать на Луну. Его имя — Вернер фон Браун; он способен и готов конструировать космические ракеты любой мощности. Но стоимость таких ракет огромна; строить их готовы лишь хозяева великих держав, погрязшие в гонке вооружений. Первый такой хозяин — Гитлер; ему и служит Браун, не задумываясь о тех страданиях, которым подвергнутся другие люди ради удовлетворения его научного любопытства. До полета на Луну первых людей осталось 30 лет. Старший из этих космонавтов уже родился где-то в сельской глубинке США. А на Смоленщине растет русский мальчик со сходной судьбой — Юрий Гагарин.

Человек, который выведет Гагарина в космос — Сергей Королев — переживает худшие месяцы своей жизни. Он арестован и отправлен в колымский лагерь по доносу своих коллег — инженеров. Они позавидовали Королеву так же, как Сталин позавидовал Тухачевскому; в итоге слишком умный маршал погиб вместе с тысячами столь же умных российских офицеров. Скоро миллионы русских солдат заплатят своими жизнями за то, что они позволили воссесть в Кремле полуобразованному кавказскому разбойнику.

Зато Королева и многих его коллег именно война спасет от жалкой смерти в концлагере. Умный, циничный и подлый технократ Берия, трезво оценив огромный размах сталинских репрессий в России и приняв из рук своих расстрелянных предшественников команду над репрессивной машиной, не станет тормозить ее убийственную работу. Напротив, Берия создаст в лагерях отдельную рабскую Россию — со своими колхозами, заводами и научными институтами. Главным стимулом для ударной работы зэков станет мечта о досрочной свободе. Если завтра в небо взлетит изобретенный или построенный тобою самолет, то послезавтра ты станешь вольным человеком! За пять лет этот стимул спасет сталинскую Россию от гибели в борьбе с гитлеровской Германией. Потом Берия возглавит российский ядерный проект — на пару с честным патриотом Курчатовым. За 8 лет их команда создаст урановую и водородную бомбы. Потом эти детища защитят своих творцов и прочих физматиков России от идеологического гнета, какому в СССР подвергаются историки, биологи и лингвисты. Тут Сталин умрет — то ли сам, то ли с чужой помощью. Берия будет немедленно арестован и казнен: мавр сделал свое дело, больше он не нужен!

Понятно, что большинство ученых людей не хотят оказаться маврами. Оттого предвоенные годы заполнены высокой и успешной активностью во многих мирных и абстрактных ветвях науки. Так сложилась в Париже группа Бурбаки: небольшой подпольный коллектив математиков, пожелавших повторить подвиги Евклида и Эйлера. Написать энциклопедию современного математического знания — так, чтобы каждый ее читатель мог сразу вступить в ряды творческих исследователей, решать новые трудные и полезные задачи. Жан Дьедонне и Анри Картан, Андре Вейль и Клод Шевалле — все они жаждут стать просветителями новых математических поколений.

Это им удастся сразу после войны, когда освобожденный Париж надолго станет интеллектуальной столицей европейской молодежи. Но вот парадокс: у членов группы Бурбаки не будет великих читателей! Почему так? Да потому, что Бурбаки (подобно Евклиду, но в отличие от Эйлера) тщательно изъяли из своего трактата все указания на пути открытия новых научных фактов! Ни один живой человек не смог бы изобрести анализ (или алгебру, или топологию), начиная с общих определений и аксиом; все первопроходцы начинали с красивых и трудных задач, не весть как подброшенных Природой или Судьбой.

Эйлер и Пуанкаре честно сообщали читателям о путях своих исканий, не брезгуя рассказать о заблуждениях на этих путях, о способах преодолеть заблуждения. Строгая наука всегда вырастает из нестрогих догадок. Команда Бурбаки скрыла эти догадки от будущих читателей — и потому создает лишь великий справочник вместо учебника или задачника. Такое пособие полезно для лекторов — но не для студентов. И тем более — не для руководителей студенческих или школьных математических кружков, какие недавно расцвели в сталинских Москве и Ленинграде.

Это не случайная накладка науки на политику. Российская научная молодежь глушит самоотверженным творчеством тоску от бессилия перед диким репрессивным режимом. Кто- то уже арестован или сослан (как Лев Ландау). Кто-то кончает с собою, в ужасе перед сказочными пытками госбезопасности (как Лев Шнирельман). Но кто жив, молод и надеется — те истово проповедуют свою науку школьникам-подросткам, спасая их души от животного бессилия перед властью.

Старший в этом новом поколении — Израиль Гельфанд, ему уже 25 лет. Шесть лет назад он был принят в аспирантуру МГУ, не закончив никакого вуза. Тогда тридцатилетний гений Андрей Колмогоров распознал свою ровню в провинциальном самоучке. Теперь сам Гельфанд ищет свою ровню среди смышленых школьников Москвы — и, конечно, находит ее! Вот Давид Шклярский: в свои 19 лет он сочиняет увлекательные задачи десятками, как юный Моцарт сочинял музыкальные пьесы. Давид уже воспитал себе смену: братьев Ягломов, которые только что победили на Московской математической олимпиаде и поступили в МГУ. Хорошо, что Давид это успел! Через четыре года его жизнь оборвется на фронте Мировой войны...

Но братья Ягломы уцелеют — и вскоре после победы составят большой сборник олимпиадных задач по математике. Эта книга станет учебником жизни для многих послевоенных ученых россиян — физматиков, и не только... Оттого послевоенная Москва не уступит накалом научных страстей послевоенному Парижу — несмотря на голодный паек политических свобод и лошадиные дозы террора. Для переживших войну россиян это будет вторая война — против своего начальства, за право на свою научную работу. К счастью для России, ее ученое сословие победит в этой войне.

Лев Гумилев — ровесник Израиля Гельфанда — был вовлечен в такую войну еще в студенческие годы. Сын расстрелянного «белого» офицера и матери — безработной антикоммунистической поэтессы: такое родство неизбежно порождает в России ученого еретика. Сейчас Лев Николаевич строит заполярный Норильский рудник — в ряду прочих заключенных ГУЛАГа, которых вчерашний студент развлекает изложением древней Истории на блатном жаргоне. Одновременно он с огромным вниманием изучает окружающую его пеструю человеческую среду.

Во-первых, это занятие необходимо для выживания. Во-вторых, оно очень интересно для этнографа: как в лагерном аду люди разных племен группируются в «консорции», где все — за одного. Наконец, это важно для историка: ведь каждый известный народ когда-то сплотился вокруг некоего удачливого консорция, основанного кучкой «пассионариев». Этим испанским словом вещий Лев назвал людей повышенной творческой активности, готовых к сверхобычным усилиям и риску ради необычных целей, которые обычная публика считает фантастикой.

Таковы были основатели Древнего Рима и сподвижники Владимира Ульянова; таковы сейчас сподвижники Андрея Колмогорова в Москве. Но пока в Кремле правит сталинский консорций бюрократов, истребивший ленинскую партию революционеров — диссидент Гумилев не может основать свой консорций в науке. Лишь через 20 лет, когда диссидентов в СССР перестанут расстреливать — тогда книги Гумилева увидят свет, а многие удалые физматики станут его заочными аспирантами. Пока гремят винтовки, ученые музы Клио и Урания помалкивают. Но ведь и Гомер проявился через четыре столетия после Троянской войны!

А пока ученое сословие готовит фигурки для послевоенной научной игры и пытается угадать ее будущие правила. Только что физик-наблюдатель Андерсон (недавний открыватель позитрона) обнаружил в космических лучах новую частицу — мюон, чья масса зажата между массами электрона и протона. Не тот ли это «мезон», чье существование недавно предсказал смелый японский теоретик Юкава? Такие мезоны, перескакивая в атомном ядре от протона к нейтрону, обеспечивают стабильность нашей атомной Вселенной.

Вскоре теоретики поймут, что в этот раз Андерсон открыл не то, что предсказал Юкава. Вместо очень нужного, но быстро распадающегося пи- мезона, Андерсон выделил самый заметный продукт его распада. Сей продукт сродни давно известному электрону, но гораздо тяжелее. Другие родичи этой семейной пары — загадочно легкие нейтрино, недавно предсказанные смелым и беспощадным критиком чужих гипотез Вольфгангом Паули. Судьба накажет этого теоретика: Нобелевскую премию Паули получит лишь после войны, а об открытии нейтрино узнает за два года до своей смерти. Мог бы и вовсе не дожить — как не дожил Ферми, отравленный радиоактивным облучением при создании уранового реактора!

Математикам такие опасности не грозят. Но и здесь хватает запоздалых открытий. Только что поляк Витольд Гуревич, вовремя перебравшийся в США, придумал высшие гомотопические группы — прямой аналог фундаментальной группы, придуманной Пуанкаре еще 30 лет назад. Как мог великий француз не заметить столь важную родню своего любимого детища? Да очень просто: Пуанкаре был геометр и аналитик, алгебраические хитрости он не любил. Вот и не заметил первое и главное семейство алгебраических инвариантов своих любимых многообразий! Зато увлекся вторым семейством инвариантов — так называемыми гомологиями.

Но и их Пуанкаре определил не лучшим образом; пришлось Колмогорову и Стинроду поправлять великого предтечу. Ну, теперь готово кольцо когомологий со всеми необходимыми в нем операциями. Что делать дальше?

Нужно уподобить удачно придуманные геометрами гомотопии и когомологии — геному живых организмов! При этом внешний вид организмов можно сопоставить с клеточным строением многообразий: его недавно открыл молодой американец Марстон Морс. Хотя все это мог бы заметить Пуанкаре — или даже Эйлер, двести лет назад! Но пока биологи опережают математиков и не уступают физикам. Ведь «отец дрозофилы» Томас Морган получил Нобелевскую премию в один год с Дираком и Шредингером!

Однако род людской изобретал и постигал математику гораздо быстрее, чем Природа создавала жизнь. Поэтому можно надеяться, что числа, функции и многообразия устроены значительно проще, чем бактерии, водоросли или членистоногие. Например: в гомологиях и гомотопиях многообразий, вероятно, нет «лишних» элементов, не отвечающих ни за какие детали внешнего вида многообразий! Частный случай этой мощной гипотезы предложил еще Пуанкаре: что всякое замкнутое и односвязное трехмерное многообразие есть сфера, больше ничего в геометрии нет!

Эта гипотеза появилась 35 лет назад; пройдет еще 65 лет, прежде чем она будет доказана математиками XXI века... Но другие трехмерные многообразия — «линзы», чуть посложнее сферы на вид, устроены генетически гораздо хитрее: этот факт только что обнаружил молодой британский геометр Джон Уайтхед, племянник знаменитого логика Альфреда Уайтхеда. Нет ли и в геноме гороха или дрозофилы «вторичной» структуры — вроде грамматики в языке, управляющей движением и изменением слов? Нечто в этом духе заметил Морган — но он не разобрался до конца в этих тонкостях, ибо не знает, из чего состоят исчисляемые им гены!

Никто из генетиков еще не знает, что каждая хромосома в клеточном ядре — это огромная молекула особой кислоты ДНК. Пожилой канадец Освальд Эйвери откроет эту странную (ибо небелковую) модель через шесть лет — в разгар мировой войны, когда слепой русский геометр Лев Понтрягин в далекой от фронта Казани узнает первые факты гомотопической «генетики» многомерных сфер. Не сведущий ни в генетике, ни в гомотопиях Лев Гумилев вырвется тогда из лагеря на фронт — чтобы заслужить право на научную работу по основной профессии после войны. Тогда же нобелевский лауреат Эрвин Шредингер, укрывшийся от войны в Ирландии, напишет замечательную книгу: «Что такое жизнь — с точки зрения физики?»

Это будет программа перестройки всей классической биологии на основе генетики. Воплощение этой программы займет весь остаток ХХ века. Топологи справятся со своей реконструкцией геометрии вдвое быстрее — к 1970 году. Такой же срок понадобится физикам для создания полноценной теории элементарных частиц. Зато историки к XXI веку едва начнут перестраивать свое понимание судеб человечества на основе теорий Шпенглера, Тойнби и Гумилева.

Этот интересный феномен — отставание более «человечной» и потому, казалось бы, более понятной людям Истории человечества от более сложной Истории биосферы — в равной мере заметен на спокойном Западе (где мало кто прислушивается к прогнозам Арнольда Тойнби) и на революционном Востоке, где Сергей Королев, Лев Гумилев и Лев Ландау едва выживают в тюрьмах и лагерях. Потомки оценят весь ХХ век как эпоху, когда люди успешно делали Историю — вместо того, чтобы понимать ее. И напротив, успешно понимали биосферу — вместо того, чтобы ее реконструировать. То и другое делалось на основе единой математики и физики.

Но физика ХХ века до самого его конца оставалась однобокой. Она продолжала изучать замкнутые системы микромира или мегамира, пренебрегая более сложными и неравновесными системами макромира, способными к эволюции. Пока специфика систем биосферы и ноосферы, претерпевающих квантовые скачки на глазах изумленных наблюдателей (будь они авторы или жертвы происходящих событий) — пока эта специфика не станет центральным объектом всех зрелых наук Земли, до тех пор человечество не достойно ни вхождения в космическую эру, ни уверенности в своем завтрашнем существовании и благополучии. Таков научный урок политических бедствий ХХ века. Усвоят ли нынешние земляне этот урок лучше, чем это сделали древние римляне в эпоху Ганнибала и Сципиона? Ответ на сей вопрос станет ясен много позже Второй мировой войны ХХ века после Р.Х.

В ФОКУСЕ ОТКРЫТИЙ

Михаил Вартбург

Слова, вынесенные в заголовок, принадлежат Эмилю Паину, специалисту по этнологии — социокультурным процессам, связанным с национальностью участников; этими словами он заключил свой доклад, хотя до того выступал не как агностик, а как сторонник вполне определенной позиции. Она, собственно, и сводилась к тому, что вариантов дальнейшей жизни страны достаточно много и ни один из них нельзя считать жестко предопределенным этническими или культурными особенностями населения — именно так он истолковал выступления предыдущих докладчиков, что и вызвало у него довольно резкую реакцию.

Позиций, как минимум, две. Одна: пути России определяются ее историческим прошлым, особенно недавним, архетипами и особенностями ментальности ее населения, иначе говоря, «мы — русские, и этим все сказано». Нет, русские по природе своей ничем особенно не отличаются от других европейских народов, может, небольшой, но вполне излечимой задержкой в развитии, и дальнейшее развитие страны зависит прежде всего от политической воли ее элиты, ее представления о желаемом будущем, от образования необходимых институтов гражданского общества; иначе говоря, никакого «особого пути» не существует. Обе позиции представлены в общественном сознании, имеют довольно много сторонников даже в таком, резко и категорично сформулированном, виде.

Эмиль Паин явно тяготеет ко второй точке зрения. Он вспоминает, как менялись в ходе времени всегда казавшиеся незыблемыми стереотипные представления о национальном характере: сегодня принято считать англичан чопорными традиционалистами, а французов — беспечными и легкомысленными, но лет сто-двести назад представление было прямо противоположное. И оно тоже имело под собой некоторые основания: именно англичане первыми начали колебать устои традиционного общества как в политической, так и в повседневной жизни, и даже феминизм зародился как раз у них — а разве суфражисток не считали на континенте не просто легкомысленными, но развращенными?

Дело не в том, что русские, в принципе, по природе своей тяготеют к авторитаризму и не в состоянии создать гражданское общество — дело в том, что ни политические, ни экономические, ни, особенно, институциональные условия этому не способствуют. Нет институтов, которые могли бы поддержать время от времени возникающие общественные импульсы — протесты против ухудшения материальных условий жизни, попытки самоорганизоваться для того, чтобы отстаивать свои права от произвола властей и так далее.

Тут как раз и возникает пресловутая проблема курицы и яйца. Советская система, несмотря на все свои декларации, никогда не считала приоритетными интересы работника и гражданина; люди долгие годы жили в нищете, что с удивлением обнаружили, получив первую же возможность сравнить свой образ жизни с жизнью в соседних странах. Но и тогда не возникло никаких массовых протестов.

Первые же попытки, вроде мирной демонстрации в Новочеркасске против повышения норм и соответственно снижения заработка рабочим были очень жестко, с кровью, подавлены военной силой, так что этот способ договориться с властью не работал. Но к тому времени сложился другой — своего рода «общественный договор» работающего народа с властью: вы делаете вид, что нам платите, а мы делаем вид, что работаем. Нет никаких сомнений, что подобный договор, породивший и штурмовщину, и массовое, сверху донизу, воровство на работе, стал своего рода цементом, скрепившим советскую власть, — но и причиной ее экономического провала в конечном итоге.

Спрашивается: режим так долго держался благодаря массовой поддержке, воспроизводясь в поведении миллионов людей нескольких поколений — или сам тип такой стратегии поведения народных масс в тоталитарном обществе был им порожден и в принципе должен исчезнуть, как только изменятся условия жизни?

Эмиль Паин именно этого и ждет — однако нельзя сказать, что с большой радостью. «Не думайте, — говорил он, — что гражданское общество придет в нашу жизнь все такое белое и пушистое. Так не было в истории, вряд ли так будет и у нас». На развалинах советской империи, как и на развалинах многих империй прошлого, складываются национальные государства, первой примитивной и потому широко распространяющейся идеологией которого обычно становится национализм. Национализм воинствующий, часто и быстро перерастающий в шовинизм.

Действительно, наиболее распространенными формами самоорганизации граждан России стали всяческие объединения по национальному признаку — например, землячества; но и скинхеды тоже; и в них Э.Паин видит проявление роста гражданского самосознания, хоть и в самой людоедской и примитивной форме. Их лозунг: мы — не хозяева в своей стране, а должны стать ее хозяевами. Их эмоции и деятельность направлены прежде всего против «инородцев», а когда против нынешней власти, то тоже приписывая ее представителям «чуждое» этническое происхождение. Кто-то, поддержав докладчика, прибавил к землячествам и скинхедам еще один давно возникший у нас тип независимой от режима самоорганизации — мафию.

Против такого понимания гражданского общества резко возразила Татьяна Ворожейкина, социолог и политолог, специалист по странам Латинской Америки и по постсоветскому развитию нашей страны. Ни мафия, ни землячество, по ее мнению, не могут быть частью или ростками гражданского общества: его организации, как минимум, формируются чисто добровольно, а не по праву рождения, и всегда обладают открытым входом и выходом. А принадлежность к землячеству определяется национальностью, которая никак от нас не зависит, и из мафии не бывает свободного выхода — разве что вперед ногами.

Лев Гудков, нынешний глава Левада-центра, заметил, однако, что социальное разнообразие, пусть в таком виде, возникло (раньше не было реальных землячеств, никаких скинхедов, а мафия сидела в глубоком подполье) и именно такое разнообразие может закрепиться. По его убеждению, оно может все-таки привести к становлению гражданского общества — но при одном обязательном условии: если такого типа объединения включены в более широкий, общий демократический контекст. Так, национальное движение в Польше, став неотъемлемой частью движения демократического, породило «Солидарность», широкое демократическое движение; тогда как националисты в Румынии перед Второй мировой войной — лишь еще один европейский фашизм и тоталитарное государство.

Так что режим несвободы сохраняется, только под новыми именами, и воспроизводит прежнюю систему поведения и отношений — или человек, выращенный прежним режимом, меняется слишком медленно, и новая власть так или иначе вынуждена с этим считаться?

Независимы. Но не свободны

Попробуем разобраться в этом на материалах долгого и внимательного исследования социальной и политической жизни малого города, представленных в докладе сотрудника Левада-центра Алексея Левинсона.

Кстати, малые города — самый многочисленный в стране тип городских поселений, и живет в нем ни много ни мало треть ее населения.

Какие представления связаны у нас с малым городом? Это исторически первая форма урбанизма, из которой по сути выросла вся наша современная цивилизация. Это некая соразмерность человеку всей городской жизни и городского устройства. Если в деревне все жители знают друг друга в лицо, поименно, знают характер, проблемы, дела каждого, то в малом городе все знают, из каких общин, каких малых групп он состоит (а в каждой малой группе, как и положено, все знают друг друга — см. выше). Малый город таков, что криком можно собрать всех жителей. Короче, это то самое, что называют «непосредственной социальностью». А из нее вырастает «простое гражданство»: жители малых городов ощущают себя в этой жизни прежде всего жителем своего города; потом — России и только потом (или вообще не ощущают) жителем определенного региона с определенным административным подчинением.

Кстати, насчет административного подчинения: здесь власть — не государственная, а выборная, муниципалитет есть орган самоуправления, что закреплено в Конституции. Это сочетание непосредственной социальности и местного самоуправления, очевидно, и послужило основой предложения Александра Исаевича Солженицына воплотить здесь идею земства (юридически она, пожалуй, уже и воплощена) и тем спасти Россию.

Однако, как показало исследование, к этой юридически-политической своей независимости жители малого города относятся с большой иронией, всерьез ее никто не принимает — и действительно, на практике она ничем не обеспечена ни экономически (финансовые потоки, минуя общественный карман города, устремляются наверх, а оттуда возвращаются тоненьким ручейком с государственным чиновником у крана), ни политически.

Если смотреть из крупного города (в которых, собственно, и живут все исследователи жизни малых городов, если не находятся в командировке), надежды на то, что малый город может втянуть Россию в гражданское общество, кажутся издевкой: как и прежде, здесь примат статусно-периферийных, столь характерных для нашей страны, отношений — другими словами, все приказы идут из центра, должны неукоснительно выполняться и выполняются. Здесь какая-то ущербная, по выражению В. Глазычева, «слободская» урбанизация, которая, в отличие от средневековых городов, не несет с собой воздух свободы.

Но, как выясняется, малый город действительно живет своей собственной очень бурной и независимой жизнью. Как мы уже говорили, здесь своя идентичность (ощущение себя прежде всего жителем именно этого города); своя, несколько иначе, чем в большом городе, устроенная социальность, своя система власти, созданная не по пресловутой вертикали, а чаще всего «сбоку», властью местных директоров и бизнесменов, своя независимая пресса.

Как и в большом городе, здесь та же структура лояльности («Россия никогда не распадется»). Примерно так же устроена экономика: поселки-моногорода вокруг одного предприятия и поселения, живущие исключительно за счет своего административного положения — так можно характеризовать и разные районы Москвы. Те же процессы социализации, приобщения новых поколений к жизни в обществе: жители малых городов, как правило, довольны своими школами. В деревнях школами не довольны, как и в больших городах, а здесь — довольны: школы вполне соответствуют уровню их требований. Та же массовая культура из тех же телевизоров, разве что каналов поменьше. Та же потребительская культура.

Что резко отличает малый город от большого?

Очень узкий рынок труда. Низкий платежеспособный спрос. Как результат — очень высокая уязвимость активного населения. Стереотип: все жалеют бедных старушек, которым не прожить на пенсию; куда меньше сочувствия вызывает здоровый мужик, которому не на что кормить семью. В большом городе скажут: ну, пусть придумает себе какое-нибудь дело — то, что раньше называлось индивидуальной трудовой деятельностью, а теперь мелким бизнесом. В маленьком городе очень мало возможностей для «самозанятости»: где найти посетителей для своего кафе или покупателей для своего магазинчика и сколько обуви должны поизносить жители городка, чтобы ее ремонтом можно было содержать семью, когда в городе уже есть сапожник?

Классический конфликт между мэром городка и районной властью — структурообразующий в политической жизни. Вражда нешуточная. Несколько предпринимателей «носят» и туда, и туда, остальные разделились, каждый поддерживает одну из воюющих сторон. Это и создает действительно бурную политическую жизнь, полную страстей, интриг и предательств. В больших городах, да и в Москве политической жизни становится все меньше и меньше, а здесь она кипит и бурлит. Сталкиваются прочные, устойчивые структуры связей и отношений.

Политические пристрастия специфичны. Ты можешь легко и непринужденно переходить из коммунистической партии в «Яблоко», а оттуда в «Единую Россию» — никому не придет в голову осуждать за это человека, видеть в этом не то что предательство, но даже политическое легкомыслие. Но вот если ты перешел из партии Сидорова в партию Петрова — ты настоящий предатель, и тебе это так просто с рук не сойдет.

Борьба порой достигает такого накала, что напоминает гражданскую войну — ведь она ведется между своими: здесь нет социальной дистанции между людьми, все друг другу одноклассники, женаты на сестрах, переженили детей. Конечно, и здесь вовсю используют административный ресурс, грязные политтехнологии: все, в чем обычно — и совсем не всегда справедливо — упрекают политологов и социологов, здесь действительно процветает.

Местная пресса в самом деле независима. Она содержит себя сама, поскольку из всех средств массовой печати, как показывают многочисленные исследования, россиянин теперь предпочитает местную газету. В ней заинтересованы здесь все: и власть, и бизнес, и население. Правда, все это не делает местную печать свободной — просто она может выбирать себе местного хозяина или пытаться маневрировать между разными политическими лагерями.

Это общество, пронизанное соседскими и дружески-родственными связями, никакого отношения к гражданскому обществу не имеет и, по мнению Алексея Левинсона, не может рассматриваться как его начало, прообраз, росток. Здесь еще меньше демократии и свободы, чем в большом современном городе, и здесь не испытывают в них потребности; те, кому нужны свобода и демократия, то есть наиболее активные во всех отношениях люди, как правило, отсюда уезжают.

Более того, докладчик усматривает в переменах последних лет в России экспансию малого города, его ментальности и социальности на жизнь больших городов и столиц. Российские граждане становятся все менее чувствительны к содержательным различиям, их оттенкам в идеологии разных партий, и выступление Зюганова уже трудно отличить от выступления какого-нибудь критически настроенного единоросса. Зато все большую роль в формировании власти и политических партий играют личные и родственные связи.

Беспомощность профессионала

Историк Галина Зверева, в чем-то продолжая мысль А. Левинсона, говорила о том, как общественное сознание захлестывает воинствующий непрофессионализм, «идеологически заточенный» под последний заказ властей. Она рассказывала об обсуждении предложенного в качестве нормативного скандального учебника постсоветской истории Полякова и Филиппова. На обсуждение не пригласили практически никого из академических историков, и учебник чуть было действительно не стал нормативным, если бы не разразился скандал за пределами высокого собрания. Учебник вернули на доработку; доработка была содержательной, но не слишком значительной и учебник, очевидно, ляжет на стол школьных учителей, рекомендованный начальством.

Скандал распространился, как обычно, и на Интернет, где все время идет живой разговор обо всем на свете. В «Живом журнале» один из авторов учебника высказался вполне определенно: «Да, я действительно написал такую-то главу в новый учебник, по-моему, она получилась хорошей. Что же до оценки какого-то лузера и всех прочих профессионалов из Академии, мне до него и дела нет. Вы сколько хотите можете поливать меня грязью, но учить детей вы будете по тем учебникам, которые вам дадут.

Русофобов туда пускать нельзя; их, если придется, надо убирать насильно...»

И будут учить по этому учебнику. Как сказал выступавший на обсуждении учитель истории из Якутска: «Вот стою я перед учениками, у меня ничего, кроме доски, мела и тряпки, нет; а теперь будет учебник — и все будет ясно.»

Кто же сегодня решает, что есть знание в гуманитарных областях? Кто формирует общественное сознание и общественное мнение? Как высказался Поляков, создавая учебник, он видел свою задачу в том, чтобы «заточить понимание под россиецентризм».

Эта работа: влиять по мере сил на общественное сознание — никогда не считалась академической; в результате ученый оказывается беспомощным перед натиском непрофессионализма. Попав в телевизионную передачу, он, как правило, выглядит довольно бледно, потому что аудитория ждет от него не доказательств, а броской, яркой, умной мысли по любому поводу. Внутренняя академическая жизнь остается по-прежнему закрытой и жестко структурированной. И там, внутри, есть свои непрофессионалы, которые тем не менее не подвергаются остракизму академического сообщества. И вот уже Челябинский университет проводит две конференции, выпускает две монографии с сентября 2007 года по теме «Суверенная демократия». Сам термин вышел из администрации президента; авторы и составители пишут по этому поводу: «Мы не настаиваем на этом термине, но другого до сих пор никто не дал. Мы согласны обсуждать и любой другой.»

Борьба за монополию научной компетентности в академическом сообществе шла и прежде; но теперь она вылилась во вне, в телевизионные передачи, в Интернет, и профессионалы оказались к этому совершенно не готовы.

Аудитория достаточно резко реагировала на этот доклад — и не потому, что собравшиеся отвергли упреки Г.Зверевой. Они в основном не приняли саму постановку вопроса. Как высказался один из выступавших от микрофона, трудно говорить о профессиональном сообществе в изучении современной отечественной истории: их объединяет, пожалуй, только плохое владение компьютером. Как заметил другой, дело вообще не в академическом сообществе и не в профессионализме, а просто в явной попытке реставрировать советские порядки в сфере очень широко понимаемой идеологии.

Откровения одного из соавторов учебника в Интернете — это всего лишь торжество хама в свободной среде, заметил А. Левинсон. Страшно не это; страшно, когда рядом с таким хамом появляется администрация президента с деньгами в руках и с властью принимать решения. Пока они в основном идут порознь, но эти два потока: «суверенная демократия» — и «убирайся, я здесь живу» — вполне готовы слиться в твердых институциональных формах, поскольку у них одна природа.

Так насколько неисповедимы пути России?

Сергей Ильин

Демоскоп знает больше. Нам кажется, что директор Федеральной миграционной службы все же сильно преуменьшает ущерб, наносимый России нелегальными мигрантами. По данным Росстата, в августе 2006 года средняя месячная зарплата в России составила 11 тысяч рублей, или примерно 412 долларов США (мы вынуждены переводить наши рубли в доллары, поскольку директор ФМС оперирует этой ненавистной Демоскопу валютой). Даже если бы нелегальные мигранты зарабатывали на нашем среднем уровне (а они, конечно, зарабатывают намного больше, это и ежу понятно), то только в месяц они должны были бы получать 4 миллиарда 120 миллионов — да-да, долларов США, будь они неладны! А за год набегает без малого $50 миллиардов. Это как минимум.

Как же это можно с такой суммы не платить всего 8 миллиардов долларов?

Одного подоходного налога — 13 процентов, да еще ЕСН — возьмем для простоты 26 процентов. Чуть не 40 процентов от 50 миллиардов долларов — стало быть, чуть не 20 миллиардов, Константин Олегович, а не жалкие 8 миллиардиков, которые вы называете, не попадает в наш государственный бюджет.

Теперь, сколько вывозят? $3 миллиарда — это зарегистрировано. Ну, с регистрацией у нас вообще слабовато. Видимо, надо укрепить (деньгами) регистрирующие органы. Так ведь нелегалы еще вывозят, минуя систему государственного контроля, как вы правильно говорите, свыше 10 миллиардов. Конечно, свыше, но на сколько свыше? Из 50 миллиардов (это как минимум)?

И это еще не все. Промелькнула информация, что в ходе парламентских слушаний по проблеме нелегальной миграции К. Ромодановский «подчеркивал, что такая ситуация выгодна различным компаниям, ежегодная прибыль которых от использования нелегалов составляет 80—100 миллиардов рублей». Рубли — не доллары (если это, конечно, не описка), перевести в зеленые — всего-то и получится $3 — 4 миллиарда. То есть наши разные компании, выплачивая 50 миллиардов, зарабатывают на этом всего 3 — 4 миллиарда. Это же какая у них норма прибавочной стоимости, у убогих? Еще немного, и они будут нанимать нелегалов себе в убыток. А разжиревшие нелегалы будут, стало быть, разорять не только наше государство, но и отечественного работодателя? Не податься ли Демоскопу в Движение против нелегальной иммиграции? Мы его до сих пор не поддерживали, но правда и истина, исходящие из ФМС, подталкивает нас именно туда.

Впрочем, может быть, мы ошиблись в расчетах? Давайте зайдем с другого конца. Собственно, какие у нас основания не верить директору ФМС, официальному, так сказать, лицу. Раз он говорит, что 10 миллионов нелегалов вывозят 3 миллиарда зарегистрированных да еще 10 незарегистрированных, значит, так оно и есть. Сколько же это получается на одного нелегала?

Делим 13 миллиардов на 10 миллионов и еще на 12 месяцев. Получается страшная цифра: каждый нелегал, в среднем, конечно, вывозит ежемесячно 108 (и три в периоде) доллара, то есть буквально чуть не три тысячи рублей! Это же чуть не втрое больше, чем минимальный размер оплаты труда. Скоро за эти деньги можно будет купить или продать два барреля нефти марки Brent, а об Urals мы уж и не говорим. Сейчас, правда, еще не купишь, но, говорят, будет дешеветь. Значит, каждый нелегал каждый месяц фактически крадет у нас почти два наших барреля. Теперь понятно, почему они разоряют наших предпринимателей.

И вот еще что возмущает — директора ФМС и нас тоже. Они минуют систему государственного контроля. Повсюду дыры! До трех тысяч долларов США можно вывезти из страны, не декларируя. То есть любой человек может вывезти, даже нелегальный мигрант (если, конечно, его считать человеком). Так они могут специально не дотягивать до этой суммы, вывозить по частям. Не раз в три года ездить, допустим, домой, а раз в два. За два года трех тысяч не набежит. Вообще Демоскоп поискал в Интернете хоть какие-то указания на государственный контроль в этой сфере и поразился: у нас тут сплошной пробел в законодательстве. Получается, что каждый человек, только потому, что он это заработал, может это и тратить без государственного контроля? Это не укладывается в голове у Демоскопа.

Нам кажется, что теперь, когда мы все лучше и лучше осознаем значение традиционных ценностей, пора вернуться и к положительному опыту того забытого периода, когда мы строили наш капитализм в первый раз. Тогда у нас существовала такая замечательная вещь, как расчетная книжка. Как разъяснялось в одном сочинении того времени, «обязательное снабжение рабочих расчетными книжками» находится в связи с тем, что «договором фабричного найма порождаются отношения, требующие охраны их не только в общегражданских интересах частных прав, но и в видах государственных, ради поддержания порядка публичного. Поэтому... расчетная книжка должна давать правительственному надзору ряд сведений, облегчающих наблюдение за порядком и благоустройством на фабриках. В ней в точности должны быть означены: срок найма рабочего, условленная по договору плата, время платежей, свойство и размеры вычетов» (В.П. Литвинов-Фалинский. Фабричное законодательство и фабричная инспекция. — М.: Типография А.С.Суворина, 1904).

Особенно хорошо было как раз то, что расчетная книжка позволяла делать вычеты, помогая, так сказать, увязать доходы рабочего с его расходами, потому что она способствовала тому, что он тратил заработанное не как хотел и где попало, а преимущественно здесь же, в фабричной лавке. Ибо «в связи с постановлениями о фабричных лавках находятся постановления о вычетах из заработной платы рабочих на уплату их долгов за забранные в фабричных лавках товары».

Стоит ли удивляться, что Демоскоп, который всегда, когда может, обращается к положительному опыту истории, пришел к выводу, — и конечно, тоже в видах государственных, ради поддержания порядка публичного, — что и нам необходимо ввести для нелегальных мигрантов, для всех мигрантов, а по большому счету, вообще для всех что-то наподобие расчетных книжек так полюбившегося нам с некоторых пор царского времени. К крепостному праву мы пока не предлагаем возвращаться, это еще не соответствует нашему правосознанию. А расчетные книжки уже соответствуют. Хочешь зарабатывать у нас, так ты у нас и трать, а не посылай наши деньги своим родственникам, минуя систему государственного контроля. Уж с такими книжками ты от нее не отвертишься — разве что за взятку.

И еще одно. Всякий раз, когда Демоскоп знакомится с очередными оценками ущерба, наносимого нам нелегальными мигрантами, он с горечью думает о том, как отстала от ФМС наша экономическая наука. Нам бы ее спросить, где выигрыш и где проигрыш, так разве она ответит? Только все запутают. Так и хочется им сказать: все намного проще, друзья! Милиции десяти пальцев одной руки вполне достаточно, чтобы посчитать любой ущерб и любую прибыль, а они там сидят с важным видом в своих министерствах и академиях и стерилизуют наши деньги.

В свое время правильно сообразили передать Федеральную миграционную службу в МВД, но не догадались то же сделать с Министерством экономического развития и торговли. Теперь приходится за него делать расчеты. Потому они и верные. Но раз уж все равно никакого толку от МЭРТа по части понимания выгод и убытков от миграции нет, так, может, пусть оно лучше займется оперативной работой: наладит регистрацию мигрантов, разберется с правилами их трудоустройства, еще что-нибудь такое сделает? Тогда уже точно каждый будет заниматься не своим делом, а это нам довольно-таки привычно.

ГЕНИЙ МЕСТА 

Александр Иличевский

Я не краевед и никогда им не стану, но люблю всматриваться в город, распознавать его образ. Ну да — что еще порой остается человеку, кроме прогулок? Что еще может создать область дома, воздушную родную улитку, в которую бы вписывалось понимание себя, — хотя бы совокупностью кинетических весов, приобретенных поворотами направо, налево, ломаной взгляда, — впрочем, не слишком путаной: в Москве нет точек, из которых бы зрение замешкалось в роскоши предпочтения, как бывает в Питере. Москва то бесчувственно обтекает вас бульварами, набережными, скверами, двориками, то бросается в лоб кривляющейся лошадью — не то пегасом, не то горбунком, привскакивает галопом пустырей, припускает иноходью новостроек — и все норовит отпечатать на сознании — подковой — взгляд, свой личный, сложный, грязный след, так похожий на покривившуюся карту, — со зрачком Кремля, кривой радужкой реки, орбитами кольцевых, прорехами промзон, зеленями лесопарков.

Взять, к примеру, Пресненский вал — вполне гиблое место: толчея у пешеходного перехода к метро, цветочный рынок — торговцы-горлопаны, зазывалы у букетных фонтанов на обочине, автомобили покупателей припаркованы небрежно наискось — не пройти, не то что проехать. Здесь Грузины, Белка и Ямские сталкиваются с Беговой и 1905 года — клин с клином, суши весла, иди пешим. Пресня, Грузины, Ямские, сходясь, образуют городской омут, зияние. Неспроста именно здесь, на Пресненских прудах, где так любили гулять москвичи, стояли таборы цыган, летние рестораны, сюда съезжались на лихачах послушать гитарный хор катюш и оленек, а цыганские медведи- плясуны отлично рифмовались с обитателями Зоосада. Наследия разудалого забытья и сейчас сколько угодно в этом треугольнике, как нигде в Москве. Только здесь можно наткнуться на лас-вегасовские театры с золочеными слонами в натуральную величину напротив входа. И конечно, Зоопарк — островок, провал, на дне которого сгрудились осколки обитателей всего Земного шара. Гам, стенанье павианов, всхлипы выпи и рыдание павлина, уханье шимпанзе, иканье лам и тигриный рык несколько лет сопровождали меня во время вечерних прогулок по Зоологическому переулку, пока животных не поместили в новые закрытые вольеры, и наступила тревожная тишина — хуже любого вопля: зверь затаился у площади Восстания.

Еще этот район замечателен Белорусским вокзалом — символом истории страны, всех войн XX века. Но его суть приоткрывается не с фасада. На Пресненском валу есть ход, откуда можно попасть на товарные платформы и куда я случайно проник, заехав однажды поздно вечером на мойку. С вала зарулил под ржавую вывеску «Мойка кузовная» — в какой-то невозвратный темный желоб. Шуганув стаю дворняг, покатил, постепенно погружаясь выше крыши в железобетонный бруствер. Застигнутая крыса бежала по обочине с машиной наравне; я сбавил ход, чтоб не обагрить протектор, однако и пасюк перешел на шаг, экономя.

Далее какие-то бушлатные ханыги пустили меня под шлагбаум, затем я двинул чуть не по шпалам, пересек бесчисленные пути. Вагоны стояли безбрежно, цистерны, платформы, контейнеры — все это громоздилось, накатывало.

Ряды составов, свитых в клубок разъездными стрелками и запасными путями, наставленных в отстойниках, ремонтах, карго-складах, приводили в возбужденное уныние. Их лабиринт, текший извилисто по ходу, пугал и влек — властно и взволнованно. И я отворачивался прочь — в сторону протяженных складских ангаров. Редкие, словно пустынники, безрукавные фигуры путейцев — призраки в лунной мгле — растворялись, сгущались, плыли, заслоняли синий фонарь вдалеке, пропадали. Фонарь оставался. Пронзительный, немигающий его взгляд из невообразимой дали — утягивая душу в огромный простор страны, наводил ужас. Точно такой же синий глазок небытия смотрел на меня в больнице в детстве. Я лежал в карантине, ночами не спал от неизвестной тоски — и этот синий, стерилизующий помещение фонарь на всю жизнь тавром впился мне в сетчатку.

Несколько минут этого железнодорожного бреда — и ты полностью теряешь ориентацию, нельзя представить, что ты всего в пяти километрах от Кремля. На вокзалах ближе Москвы — вся страна. Любой вокзал — воронка в омуте пространства. На вокзале всегда чувствуется дрожь, тревога, словно на краю пропасти. Огромная неисповедимая страна вглядывается в тебя поверх путеводных лесенок, карабкающихся на полюс, уносящихся в Европу, Сибирь, Кавказ — в разлив далей, безвестности, исчезновения, напасти... Ужас перед простором неодолим, как бы мы его не перепрятывали по городам и весям.

Сколько раз я испытывал на вокзале эту сосущую тревогу, неподотчетное волнение, накатывающее исподволь, как влеченье на самоубийцу, заглянувшего в лестничный колодец. Стоит ведь только кинуться к проводнику — как на следующий день третья полка тихо толкнет и упокоит тебя влет, — и ты очнешься навзничь от тишины: степь под Оренбургом, кузнечики, трубачи, кобылки — стрекочут, нагнетая во всю ширь густые волны трезвона, будто бьют прозрачной мощью в тугой, но ходкий бубен горизонта; солнце садится в кровавую лужу далеких перистых облаков; стреноженные кони, утопая по холку в цветистых травах, переступают, вскидывают хвосты, взмахивают гривами; поезд медленно, беззвучно отплывает, вкрадчиво вступают постуком колеса — и ты вновь отлетаешь в путевую дрему, как смертельно больной в морфийное забытье. Дня через три, сойдя на рассвете с поезда где-нибудь в Абакане, ты отправишься отлить в пристанционный сортир, задохнешься, зажмуришься от аммиачной рези, и, обезоруженный, с занятыми руками, — получишь сзади по темечку кастетом, очнешься в склизкой кислой темноте за мусорным контейнером, раскроенный, обобранный, без ботинок, в одной майке, — а через месяц на вокзале в Хабаровске будешь не против за стакан клопомора и пару беломорин рассказать для знакомства, для смеху новым корешам, какой ты был в Москве справный, как ездил в лифте и машине, какая была жена, работа и собака.

«Завоевать Афганистан невозможно. Как можно разбомбить пустыню?!» — воскликнул 7 октября 2001 года мой знакомый ученый-оружейник, всю жизнь изобретавший одушевленное оружие, обладавшее феерической логикой и чудовищной мощью.

Печаль и радость парадоксально смешиваются в том, что в Москве есть, что бомбить. Физически едва ли не каждый день отмирают пласты эпидермиса городского времени, шелуха кирпича и штукатурки, лиц и словечек уходит в культурный осадочный слой — в конце концов из этого множества и слагается пласт эпохи. И хоть писал Бродский, что Корбюзье отрихтовал Европу не хуже любого Люфтваффе, но конструктивизм в Москве — радость глаза и важная часть образа города. Таким вроде бы обыденным вещам, как жилые дома 1920—30-х годов застройки, давно пришла пора перейти в охранный статус музейных экспонатов со своей каталогизацией и т.д. Нужна глобальная энциклопедия конструктивизма Москвы и хотя бы Подмосковья. А не то все эти прямые углы, разлетные балконы и пирамидальное величие кубизма канет, как когда-то канули барачные застройки Измайлово и Останкино. Город на наших глазах за пятнадцать последних лет был разрушен — и обновлен настолько, что осмысление его, выведение его в артикулированный культурный смысл представляется первейшей задачей московского краеведения. Важность такой задачи возводится в степень скоростью нового строительства. Хотя бы один еще не возведенный Сити, лишь в храмовый котлован которого можно было бы захоронить половину Парижа, говорит сознанию, что на столицу, как мегатонная бомба, была сброшена новая городская парадигма, и она взорвалась господством — вспышка уже ослепила, но ударная волна еще не дошла.

Москва ускользает и возрождается, город почти в одночасье под общим наркозом тотальных перемен был разрушен и отстроен заново — образ столицы утрачен в квадрате. Что отсюда следует? По крайней мере, две идеи.

Первая — в том, чтобы предпринять попытку — хотя бы начать! — масштабного культурологического осмысления современности города, преломленной в будущее через исторические его ландшафты. Это должна быть не простая описательная функция краеведения, но экзистенциальное усилие по вживанию и удержанию в интеллигибельной области бытия. Нужно создать путеводную энциклопедию по времени и месту столицы.

Тем более что столько произошло разрушений — и не меньше уже произошло строительства, что город ускользает от нас — его недавний образ уже растворился, и новая существенность его была создана, но за ней почти не поспеть, не угнаться, мне нужна чертова дюжина гиляровских-скороходов, с репортерской мертвой хваткой и зорким умозрением, чтобы собрать и взрастить образ нашего улья...

И что такое вообще литература, как не путеводитель по мысли, сюжету, наконец, по языку? Если время есть мысль о вещи, то пространство — мысль о месте вещи, ее топосе. Тут оно и сходится в союзе с временем — в экзистенциальном обращении вещества.

Путеводитель должен быть для человека — это понятно, но не очевидно, что — для каждого человека. Город — зеркало, и человеку трудно и боязно вглядываться и не видеть в нем себя. И теперь, как в старину, должна существовать путеводная разносортица — был же «Путеводитель для ходоков» с подробным описанием, как добраться от того или иного вокзала, до Мавзолея, как найти на Воздвиженке приемную «всесоюзного старосты», с приложением — образцом формуляра, согласно которому следует писать прошение.

«Путеводитель для водителя». (Важно объяснить не только, как доехать, но и как объехать; к тому же Москва, предстающаяся человеку-за- рулем, совсем иная, чем для пешехода.)

«Путеводитель по химерам Москвы: Церетели».

«Путеводитель по неосуществившейся Москве». (В Москве множество объектов, еще в 1920—30-х годах не осуществивших свое предназначение — заброшенных или переоборудованных; тем не менее они — живая или сумеречная — но часть города.)

«Путеводитель по злачной/подземной/роскошной Москве».

«Путеводитель по Воробьевым горам».

«Путеводитель по мифам/чудесам Москвы». (Слышали историю о том, что здание МГУ Сталин поставил на замороженном жидким азотом плывуне, а в подвалах Главного Здания обитает спецполк по охране жизненно-важных холодильников?)

«Путеводитель по культовым фильмам, снятым в Москве».

«Путеводитель по новым районам Москвы».

«Путеводитель по московским заводам». (Все ли знают, где находится и что производит сейчас завод Михельсона, у проходной которого промахнулась Фанни Каплан? Где находилось КБ Королева, или «шарашка», в которой пионер космонавтики трудился в заключении?)

«Путеводитель по расстрельной Москве». (Идея этого путеводителя наследует фотографическому альбому, выпущенному в конце 1940-х годов — «Здания НКВД».)

Вторая идея, без которой, уверен, образ столицы окажется безнадежно ущербен, состоит в децентрализации Москвы, в ее срочной инверсии (геометрическое преобразование плоскости, при котором точки внутри окружности отправляются во вне — причем чем ближе точка была к центру, тем дальше она уходит в бесконечность) по отношению ко всему внешнему, бескрайнему пространству Родины и, в конечном счете, цивилизации.

Для развития этой не столько трудной, сколько возмутительной мысли воспользуюсь непридуманной притчей. Несколько лет назад у Пушкинского музея я поймал машину и отправился домой, на Пресню. Водитель тоже оказался жителем Пресни, и мы разговорились о том, что же производилось в советские времена на заводе «Рассвет», чья территория перекрывает Столярный переулок, в котором я живу (моя престарелая соседка уже не размучила меня разговорами, что будто бы «с территории завода ее чем-то облучают»). Постепенно разговор вырулил на тему перенаселенности Москвы, и тут мужик взвился: «А ты знаешь, что после войны, в 1945 году, в Москве народу было всего 600 тысяч жителей, а за Окружной дорогой ничего, кроме полей-деревень, не было? Понятно, что вскоре вернулись оставшиеся в живых, вернулись и эвакуированные, ну, положим, добавился еще миллион, хотя вряд ли. Так откуда взялись те девять миллионов, которые населяли город в советское время, сейчас? Ведь одной рождаемостью не объяснить. Короче, во время холодной войны и американцам, и нашим нужно было понять, что защищать. Америка — в принципе децентрализованная страна, у них столица может быть в любом месте, в любой деревне. Поэтому они и решили строить командный пункт в горах, в Колорадо. А у нас как была Москва пупом, так им и осталась. Номенклатуре хотелось и в живых остаться, и развлекаться без отрыва от производства. Жить они хотели в Москве и никуда в Сибирь, в новый стратегический центр ехать не собирались. Вот почему генштаб у нас не в потайном месте, а тут же, на Арбате. Вот почему вокруг Москвы выставлены три округа ПРО. А хочешь, не хочешь, но если ты только одно место защищаешь, то все сюда и будет стекаться, все силы».

Тогда эта идея мне показалась не бессмысленной, но важность ее затушевалась в сознании неизбежностью именно такого стечения обстоятельств. Америка — принципиально децентрализованная страна потому, что жители ее сначала завоевывали, хотя бы только географически, а потом уже обживали. Куда сумели дойти поселенцы, там у них и столица. Потому и Сибирь, которая так же, подобно Америке, была завоевана, а уж потом обжита, не имеет своей столицы.

И такой бы — легкомысленной — эта идея и оставалась, если бы я не узнал, что Центр управления Объединенного командования воздушно-космической обороны североамериканского континента (NORAD), находящийся в гранитном массиве в горах Колорадо, расформировывается за ненадобностью.

Так не расформировать ли и нам Москву? Не в том невежественно-материалистическом смысле, что всю ее поделить и раздать провинции. А в том, что страну надо децентрализовать, подарить Москву всем городам и весям — построить ее везде: в Воронеже, Владивостоке, Курске, Красноярске...

Война давно закончилась, американцы сдали NORAD, пора и нам сдать самим себе Москву.

Что это значит? По крайней мере, то, что следует создать образ Москвы и поделиться им со страною: что строить.

Но саму страну еще следует нащупать, собрать — как ощупывает солдат свое тело после контузии. И если невозможно отстроить страну, надо ее хотя бы осмыслить.

Вся Россия, где плотность населения ниже, чем в Сахаре, напоминает сейчас чеховский Сахалин — сухо задокументированный мрак. Отлично знаю, что уже в Калужской области, всего в 120 километрах от столицы, дороги последний раз ремонтировались ровно тогда, когда строились — в середине 1960-х. Что там кругом — дремучая, почти нежилая местность, лишь временами оживляемая дачными робинзонами вроде меня.

А что если вообразить себе литературно-социологический проект — описание страны с миру по нитке: кто, как и чем в силах — кто стишком, кто очерком, кто рассказом. Давным-давно, еще только вернулся я на родные руины из Америки, у меня возникла идея геометафизических записок, собирающих пространство рассыпавшейся страны. Про себя я тогда вызвался быть ответственным за Юг.

Задача проста: с помощью воссоздания образа страны помочь воссоздаться реальному пространству. Для этого нужно упечатленное воображение (желательно — коллективное), которое бы, если может — воспело, а не может — сказало правду. Но главное, надо соблюсти строгую документальность: точно по той схеме, по какой поступало Русское географическое общество, посылая в путь-дорогу Писемского, Гончарова — изучить и описать. Ведь то, что происходит реально сейчас в стране — тайна. Причем настолько, что жахни где-нибудь в тайге атомный заряд — никто не узнает. Страна — огромная, как тоска — развалилась на княжества, между которыми — пропасть, и осмыслить эту разрозненность, сделать путеводитель по Родине — высокая задача.

Ландшафт всегда надежнее государства. Он — фундаментальнее и не менее сакрален. То, что человеческий глаз наслаждается пейзажем — абсолютно иррациональное событие. Наслаждение зрительного нерва женским телом вполне объяснимо рационально. Но в запредельном для разума удовольствии от созерцания ландшафта кроется подлинная природа искусства, чей главный признак — бескорыстность.

И не в том ли любовь к Родине и состоит, что и город, и пейзаж — отражают и формируют строй души, развивая ее взаимностью?

Но это уже из космической темы «Истинного себялюбия», и мы оставим ее автору — Циолковскому.

РАЗМЫШЛЕНИЯ У КНИЖНОЙ ПОЛКИ 

Ревекка Фрумкина

Труд Броделя о Средиземноморье принес ему широкую известность и выдержал несколько изданий[* Русский пер. см.: Бродель Ф. Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II. — Т. 1—3. — М.: Языки русской культуры, 2002 — 2004.]. Работа над книгой «Материальная цивилизация. Экономика и капитализм. XV — XVIII вв.», первый том которой я только что прочитала, была начата в конце пятидесятых, а в 1979-м законченный трехтомник закрепил за Броделем репутацию историка мирового масштаба.

С именем Броделя связаны по меньшей мере три важнейшие научные и культурные структуры: это редколлегия «Анналов», «Ecole Pratique des Hautes Etudes» и знаменитый комплекс «Дома наук о человеке» в Париже, открытый для ученых со всего мира. Тем самым Бродель воплощает собой тип современного гуманитария, культурная роль которого существенно масштабнее, нежели вклад в изучение конкретной проблематики определенной дисциплины.

Бродель — один из тех немногих, кто повлиял на изменение парадигмы исторического, да и вообще гуманитарного знания. «Структуры повседневности» поражают охватом материала и неожиданностью рассмотренных автором причинно-следственных связей. И, конечно же, читатель испытывает своего рода оторопь перед собственным невежеством. Впрочем, невежество здесь не самое подходящее слово — оно подчеркивает наши провалы по части знания фактов, тогда как для Броделя важны не отдельные факты, а образуемые ими структуры.

Например, сколько-нибудь развитое возделывание характерных для Европы злаков — не подсечное земледелие, а пашенное, предполагающее стабильное расселение жителей — что с необходимостью затрагивает и скотоводство, но не только потому, что распашка земли требует тягловой силы, а не в меньшей мере из-за необходимости навоза.

Возделывание риса, напротив, технологически предполагает ручной труд, удобрение человеческими экскрементами и орошение заиленной водой. Если на рисовую плантацию подавать родниковую воду, то именно эта чистая вода будет способствовать размножению анофелеса и смертности от малярии.

Распространение трехполья возникло в незапамятные времена, поскольку земледельцы просто увидели, что пшеницу на одном поле невозможно сеять дважды; однако в некоторых районах исключительная плодородность почвы не требовала пара. Из этого, в свою очередь, вытекало важное следствие, а именно: размеры обрабатываемых площадей, численность населения, которое с этих площадей могло прокормиться, и тип возделываемой культуры — все это было функцией плодородия почвы в данном месте и в данный временной период.

Невероятно быстрая депопуляция коренного населения Американского континента в период испанских завоеваний имела своей причиной отнюдь не только жестокость солдат Кортеса и других конкистадоров, но и низкую фертильность индейских женщин, которые из-за отсутствия других источников молочных продуктов кормили детей грудью до 3—4-летнего возраста. Кроме того, у коренного населения не было иммунитета против микробов и вирусов, занесенных на новооткрытый континент пришельцами, поэтому оно вымирало целыми областями.

Аналогичный структурный подход Броделя к появлению разных промышленных новшеств, торгово-обменных отношений, денег и инструментов типа векселей заставляет задуматься о том, как мы обучаем детей в школе, полагая, что умеем преподавать историю занимательно.

Приведу два примера из книги «Структуры повседневности».

Раньше или позже на уроках истории школьники узнают об изобретении книгопечатания. Акцент делается на очевидном, точнее — очевидном, на первый взгляд: это тиражирование, пришедшее на смену уникальности рукописи. Бродель же показывает, что подлинной революцией было не изобретение возможности получения потенциально тиражируемого оттиска, подобного современной гравюре на дереве или литографском камне, а изобретение подвижного шрифта. Иначе говоря, из конечного — и, подчеркнем, небольшого — набора литер отныне можно было составлять сколь угодно разнообразные последовательности. Это и было революцией.

Другой, не менее любопытный пример — изобретение косы, как таковой, и ее использование. Гравюры, изображающие смерть с косой, известны, по крайней мере, с XIV века: это аллегория чумы и прочих эпидемий. Но косу еще очень долго использовали только, чтобы косить траву, а злаки жали серпом, дабы не терять зерно. Бродель указывает на специальные постановления парижского Парламента XVII века, запрещавшие косу как замену серпа. Лишь в XIX веке потребность в более быстрой работе и возможность примириться с некоторой долей потерь зерна сделали косу инструментом собственно жатвы.

Но разве подобные сюжеты менее значимы, нежели сугубо событийная сетка, которая до сих пор преподается в школе вместо собственно истории?

Общество, по словам Броделя, это медленная, незаметная, сложная история; это память, упрямо повторяющая уже найденные, знакомые решения. Очень важно, что в «Структурах повседневности» в ареал интересов Броделя входит весь мир. Им учтены памятники, позволяющие судить о материальной культуре и обычаях Сибири и Египта, Китая и Африки. Земледелие и рыболовство, голод и изобилие, одежда и жилище, отопление и освещение, орудия и оружие, дороги и мореплавание, купцы и воины, город Амстердам и город Санкт-Петербург, праздники и будни — все это структурировано Броделем вокруг человека в его быстротечности, погруженного в медленно текущее Время истории.

Великие французы всегда были еще и великим просветителями. Несомненно, Фернан Бродель из их числа.

Любая война расчеловечивает, не напрасно говорится о «вьетнамском синдроме» или «афганском синдроме». Там действует только один закон: «Убей, или убьют тебя!» Однако иногда совершенно неожиданно пробуждается в сердцах воюющих осознание — «а ведь враг такой же, как и я». И понимание, сочувствие оказываются сильнее ненависти.

Например, во время уже упоминавшегося крестьянского восстания в Китае после казни пленных солдат Сян Юй потерял авторитет, так как люди просто устали от убийств. Поэтому вскоре его сменил Лю Бан, освободивший долговых рабов и объявивший всеобщую амнистию. Вскоре он был провозглашен императором — иной власти люди просто не знали и представить себе не могли.

Когда в 1814 году, после разгрома Наполеона, русские войска покинули Париж, в армии победителей недосчитались сорока тысяч солдат, то есть нескольких дивизий. Русский император Александр Первый запрашивал французского короля Людовика Восемнадцатого: мол, нельзя ли их вернуть. Тот с сожалением ответил, что не имеет такой возможности: паспортная система и прописка в те времена еще отсутствовали.

Не будем спешить называть дезертирами участников самых грозных сражений девятнадцатого века, прошедших от Москвы до Парижа, разгромивших непобедимого Наполеона. Кем они были в России? Крепостными, то есть рабами, которые не имели абсолютно никаких прав: их, как скот, избивали, убивали, продавали. И неграмотные русские мужики в солдатских мундирах хорошо понимали свое положение в обществе. Наполеон же и сменивший его Людовик Восемнадцатый ради спокойствия в стране сохранили некоторые свободы, завоеванные Великой Французской революцией. Русские солдаты, уставшие от сражений, увидели страну, где почти не осталось мужчин после завоевания Наполеоном Европы, но где можно быть человеком, а не рабом, найти себе девушку или вдову, жениться и спокойно трудиться на своей земле, в своем винограднике: никто не имеет права считать тебя своей собственностью, даже просто ударить.

Правда, первый же солдат, поделившийся с командиром своим желанием остаться во Франции, был немедленно проведен сквозь строй, получив пятьсот ударов палками. Если не забили насмерть, то наверняка остался калекой. Остальные молчали, однако ряды русских пехотинцев, кавалеристов и артиллеристов редели. А потом во Франции все больше рождалось детишек со светлыми волосами, серыми глазами и носом-картошкой вместо классического галльского «шнобеля». Как ни парадоксально, беспощадная война кровно породнила два народа, русских и французов.

В Соединенных Штатах Америки после заключения мира между северянами и южанами официально было запрещено напоминать, что одни из них победители, а другие — побежденные. Никакого бахвальства одних, никакого глумления над другими: одна страна, один народ, а гражданская война — бедствие, с которым справились все вместе. Через десятки лет в США даже появился танк «Грант- Ли», названный в честь командующих армиями северян и южан (как если бы в СССР танк назвали «Колчак-Фрунзе»).

В самом начале Первой мировой войны на Западном фронте не раз происходило братание: рядовые солдаты лучше других ощущали бессмысленность и безумие глобальной бойни. В четырнадцатом году братание шло между немцами и французами, немцами и англичанами, что вызвало жестокие меры с обеих сторон, а с шестнадцатого года началось на русскогерманском фронте и закончилось революцией и в России, и в Германии.

Великая Отечественная война. Северо-западный фронт, зима, снега, морозы. До окопов противника несколько десятков метров. Наш боец на посту. Из немецкой траншеи крик: «Рус, меняй шнапс на шапка!» В ответ звучит: «Бросай!» В окоп падает немецкая фляжка. Попробовал боец — немец не обманул, спирт, и неплохой. Наш солдат для тяжести положил в шапку комок мерзлой земли, бросил: держи, немец, береги уши, а я себе новую найду. Но заметили, получил штрафную роту.

Крым, местность пустынная, с водой трудности: один небольшой родничок недалеко от наших и немецких позиций. Мечта для любого снайпера: занимай позицию и бей без промаха любого, кто со стороны противника пойдет за водой. Но происходит нечто иное: негласно, без всяких переговоров никто не стреляет в идущих к роднику — ни советские солдаты, ни гитлеровцы.

Тоже Крым, в подразделении морской пехоты служила то ли медсестрой, то ли радисткой девушка с красивым голосом. Нередко гитлеровцы из окопов кричали, чтобы она спела. И когда звучала ее песня, на передовой наступала тишина. А однажды немцы даже попросили ее показаться. Девушка поднялась на бруствер окопа, постояла некоторое время — со стороны врага не раздалось ни одного выстрела.

В прифронтовой полосе неторопливо летел советский маленький биплан У-2, мимо с ревом пронеслись два «мессершмидта», пилоты из кабин погрозили кулаками, но огня не открыли. На их пальцах наш летчик успел заметить большие перстни с темными камнями. Лишь через много лет после войны он узнал, что перстни с гематитом — своеобразный символ благородства, пережиток крестовых походов и рыцарских времен. По поверью, их обладатель защищен судьбой от гибели, плена, ранения, если не будет убивать безоружных и беззащитных, жечь, грабить, насиловать. А У-2 оказался именно таким — безоружным и беззащитным.

А вот история, которую после войны рассказал артисту Юрию Никулину писатель Зощенко. «На Ленинградском фронте в самое страшное время, зимой 1941/42 года, когда Ленинградская область уже была занята немцами, группа наших разведчиков получила задание пройти в тыл к немцам. Перешли они нейтралку. И вот идут они в белых маскхалатах по лесу, по старой заброшенной дороге, по нейтральной территории. Ночь. Темнота. Вдруг луна неожиданно из-за тучи появляется... И они оказываются буквально нос к носу с немцами. Неожиданно... Что делать? Наши попрыгали в один кювет. Немцы — в другой. А один немец заметался, растерялся и с перепугу плюхнулся прямо на наших. Немцы его зовут: «Ганс, Ганс...»

А наши так растерялись, что лишь обложили его крепким матом, а потом в панике схватили и перекинули через дорогу. Так тот, пока летел, от страха громко пукнул. В лесной тишине этот звук прозвучал как взрыв. И немцы, и наши дико заржали. До колик... Продолжалось это с минуту, наверное. Потом смех стал стихать — видно, каждый о чем-то своем задумался... А дальше произошло нечто невероятное — без всякой пальбы каждая группа повернула и тихонечко поползла каждая в свою сторону. Без единого выстрела».

Казалось, все должно было кончиться жестокой стычкой, тем более в разведку берут самых опытных и смелых солдат. Но ни тем, ни другим не захотелось принимать бой, не захотелось умирать после того, как только что вместе весело, от всей души хохотали по одному и тому же поводу...

В ноябре сорок третьего года под Ленинградом немецкий солдат прибежал ночью в лес, чтобы предупредить прятавшихся там местных жителей (деревни были сожжены), видимо, связанных с партизанами, о готовящейся облаве. Солдат очень рисковал, его могли расстрелять и партизаны, и свои, но он пошел. В результате сотни людей были спасены.

Последние дни Второй мировой войны — весна сорок пятого года. И советские солдаты, и немецкие с нетерпением ждут конца боев. Для одних это победа, для других — капитуляция, но наконец закончится долгое кровопролитие, взаимоистребление, на земле наступит мир. Чем ближе к концу, чем отчаяннее хочется остаться в живых, душа сопротивляется любому сражению... С востока на запад идет советский танковый полк, и вдруг его командир замечает, что навстречу чуть в стороне движутся немецкие танки. Советские «тридцатьчетверки» быстроходнее, маневреннее, зато у «тигров» пушки дальнобойнее, точнее. Кажется, не миновать боя, однако танки проносятся мимо, «в упор не видя» врага. Каждый командир подумал: «Может быть, война уже кончилась? К чему рисковать?» Да, нарушение приказа, нарушение присяги — тяжкое воинское преступление, но ведь долгожданный мир рядом. А мир — это жизнь. Жаль, что бывший командир полка, рассказавший по телевидению про этот случай, не уточнил его дату.

Июнь пятьдесят третьего года, беспорядки в Германской Демократической Республике. В помощь полиции брошены советские воинские части, дан приказ открывать огонь на поражение. Всего восемь лет, как кончилась Великая Отечественная война, для многих советских людей немцы — непримиримые враги. Но 28 июня 1953 года в Берлине были расстреляны 18 советских солдат, отказавшихся стрелять по демонстрации немецких рабочих, проходившей 17 июня. В первую годовщину события на территории Западного Берлина был открыт памятник погибшим. Это — большой клинообразный гранитный блок с надписью по-немецки: «Российским офицерам и солдатам, которым суждено было умереть за то, что они отказались 17 июня стрелять в борцов за свободу». Доброта и милосердие порой требуют больше мужества и самоотречения, чем ненависть.

Шестьдесят восьмой год, советские танки на улицах Праги. Однако уже через несколько дней после ввода советских войск в Чехословакию первый эшелон пришлось отправить на родину: солдаты отказывались выполнять приказы, не хотели огнем и гусеницами разгонять мирные митинги и демонстрации, дезертировали, иногда даже кончали с собой.

Восьмидесятые годы, «самая ненужная» война. Воспоминания офицера — заместителя начальника политотдела полка: «Таких историй в афганскую войну было много. Наш батальон стоял высоко в горах, в труднодоступной провинции, куда можно было добраться только вертолетами. И там у нас существовал обычай: мы докладывали в штаб армии что угодно. Но мы никогда там не воевали. Мы планировали операции, потом шли к губернатору, обсуждали с ним. Душманы работают на полях. В означенное время мы постреляем — они постреляют. Доложим, приврем. И опять живем хорошо. А потом они приходят: шурави, нам надо... отчитаться перед своим начальством, так что сегодня ночью мы пройдем огнем и мечом, «убьем» человек пятьдесят. Давайте. И точно, звонит губернатор: начнут минут через пятнадцать. Лежим в окопах, смотрим, как летают над нами фугасы...»

Согласен, что приведенные мной примеры нетипичны и тем более непатриотичны, принято писать совсем о другом — «одним махом семерых побивахом». Но, может быть, достаточно на Земле и войн, и их жертв? один народ на другой очень легко, а для восстановления прежней дружбы требуются десятилетия, а то и века. Тем более давно уже изобретено и изготовлено такое оружие, что если пустить его в ход — конец и человечеству, и всей нашей родной планете. Настало время, когда надо больше внимания уделять не тому, что разъединяет народы и страны, а тому, что у них общего...

Может быть, кто-нибудь из читателей журнала знает случаи, когда понимание, сочувствие, доброта брали верх над ненавистью и недоверием. Напишите об этом.

Ассоциация современного языка раз в четыре года публикует статистику популярности иностранных языков в высших учебных заведениях США. При этом английский не берется в расчет, но учитывается язык жестов, используемый немыми. В новом исследовании были обобщены данные по 2851 учебному заведению (колледжам и университетам), в 2795 из них существуют курсы или факультеты иностранных языков. В конце 2006 года на них занимались более полутора миллионов студентов. Всего в США насчитывается почти 18 миллионов учащихся высших учебных заведений. Анализ статистики показывает, что за четыре года популярность иностранных языков заметно выросла: из каждых 100 студентов 8,6 посещают подобные курсы (в 2002 году, когда проводилось предыдущее исследование, этот показатель был равен 8,1).

В последнее время американскими студентами наиболее востребован испанский язык, популярность которого стабильно растет (возможно, это объясняется постоянным увеличением числа испаноязычных жителей США). Таким образом, 823 тысячи американских студентов зубрят испанский, а чуть более 700 тысяч являются поклонниками всех остальных языков.

Русский язык учат около 25 тысяч студентов — примерно столько же, сколько и десятилетие назад. При этом по уровню популярности русский проигрывает французскому, немецкому, итальянскому, японскому, китайскому, латыни и... языку жестов, который изучают почти 80 тысяч студентов. Сейчас русский обходит иные языки лишь по одному важному показателю: рекордно много студентов изучают его на продвинутом уровне.

Утопия христианства во взаимоотношениях с мусульманством заключалась в надежде на успех миссии в мусульманском мире. Утопия Ислама — в возможности мирного сосуществования с христианами и иудеями. Причем утопия мусульманства целиком обращена в будущее — в райское бесконфликтное время, утопия христианства же — в прошлое, в восстановление того, что некогда было потеряно христианским миром в результате мусульманских завоеваний.

Взаимоотношения христианского и мусульманского миров — это всеобъемлющее цивилизационное соперничество. Это одинаково проявлялось в политической и идеологической борьбе, христианской и исламской контроверзе и в других формах религиозной борьбы, в мировоззренческой автаркии и разноцентрированности обоих миров.

Вместе с тем было бы явной ошибкой рассматривать мусульманский и христианский миры как закрытые по отношению друг к другу системы. Информационный поток между ними неизменно интенсивен. Наличие такого взаимообмена (или «взаимовлияния») никогда и не ставилось под сомнение в мировой исследовательской литературе, однако задача реконструкции формального механизма этого обмена информацией никогда до сих пор не становилась объектом специального изучения.

Как информация двигалась? По каким реальным каналам шла? Особый и очень непростой вопрос, выводящий нас на проблему «чуждости» и отчуждения «чужого». Что могло быть воспринято, а что нет? Это вопрос базовый в историях мировой культуры. Почему не был возможен взаимообмен между буддизмом и зороастризмом и почему был возможен обмен между тем же зороастризмом и иудаизмом?

Пока мы получили один негативный ответ — по линии богословской, догматической — взаимообмена, как правило, не было, а те следы взаимообмена, которые мы видим в полемике, по существу, за пределы полемики и не выходили.

Я предлагаю нащупать «бесконфликтные зоны» в общем поле контактов, через них позитивная информация проникала в чуждую систему, а также выделить информацию, которая могла бы свободно проходить сквозь пограничные заслоны межконфессионального соперничества. Что это за информация?

Наука — это знание особого рода, это знание, которое предполагает методическую самопроверку или же оглядку на себя, рефлексию. Слово «наука» употребляется ныне очень небрежно и слишком часто, что размывает его сущностное изначальное значение. Наука — это не просто набор знаний, собранных тем или иным человеком, культурой, эпохой. Наука в первую голову — метод, благодаря которому добывается знание, а уже метод определяет содержание знания, а значит — картину мира. Именно саморефлексия отделяет науку от набора, собрания сведений, что всегда существовало в рамках ремесел, жреческой мудрости во всякой человеческой культуре. Наука — это строго выработанный метод добычи знания и проверки его достоверности.

Появление науки — революция в сознании, которая целиком изменила образ мира. Рефлексия, о которой я говорю, сама по себе неестественна. Аристотель поставил гносеологическую проблему, то есть вопрос о том, как образуется само знание, и создал формальную логику. Этим он переориентировал знание с космического и божественного на само же знание. Но противоестественно думать о мысли, говорить о речи, писать о письме. И эта искусственность породила и порождает особый тип культуры. Главная характеристика науки (то есть определенного образа добычи и упорядочивания знания, выдуманного греками) — отсутствие в ней утилитарной мотивации, наука замкнута на себе самой. Именно такое понимание знания, которое «замкнуто на себе», выработала греческая цивилизация. Такое научное знание Аристотель и называл episteme, ибо наука — не набор фактов, но подход к миру.

Именно поэтому она предстает поверхностному взгляду явлением внеконфессиональным, а значит, внешним, некой поверхностью чего-то иного, более глубокого. Причем эти скрытые под поверхностью науки пласты, ментальные и духовные, представляются более значимыми и определяющими как для того, кто науку творит, так и для того, кто ее потребляет. Античная культура обманчиво научна. Из-за засилья научных текстов в греко-римской письменности временами кажется, что религиозная духовность была чужда античному человеку. Его интеллектуализм при всем глубокомыслии представляется нередко плоским и наивно самоуверенным. Это не совсем так.

Богословие, которым оперировал средневековый мир, немыслимо без научного понимания.

Арабы довольно быстро поняли истинную цену науки. Первое время после арабских завоеваний на Ближнем Востоке продолжали существовать христианские школы — знаменитая философская Александрийская школа, Гундишапурская школа несториан, прославившая себя преподаванием в первую очередь медицины. В христианских школах вели преподавание на сирийском языке. В то же время мусульмане начали переводить с сирийского и греческого на арабский.

Переводы способствовали беспрецедентному развитию всего комплекса наук в мусульманском мире — от метафизики до механики. Первым делом переводили прикладные и сугубо функциональные науки — медицину, чтобы лечиться, астрологию, чтобы высчитывать направление Мекки и точное время молитвы. Однако вслед за этим внимание мусульман концентрируется и на других разделах греческой мудрости.

При Омейадах переводческая деятельность достигает своего пика, он пришелся на VIII — X века. При халифе Мамуне (813 — 833) лучшие переводческие силы были сконцентрированы в особом центре соединения высшей школы и научно-исследовательского института — «Байт-ул-хикма», который обычно переводят как «Дом мудрости», но по смыслу — вроде «центра философии» или нашей «академии наук», ибо под «хикма» понимали весь комплекс знаний о тварном мире. Именно тут начали переводить греческое философское и научное наследие на арабский.

При Омейадах переводили в основном с сирийского, на сирийском существовал огромный корпус переводной греческой литературы. Этим поначалу и воспользовались. На Ближнем Востоке знание греческого было редкостью, оно должно было сочетаться с глубокой образованностью и переводческим талантом.

Однако слабость переводов с сирийского довольно быстро стала очевидной. Новый этап открыл Хунайн ибн Исхак (809 — 873), несторианин, придворный врач халифа Мутаваккиля (847 — 861). Он знал греческий, путешествовал по Византии с целью собрать рукописи.

В Багдаде он создал группу переводчиков, в которую среди других вошли его сын Исхак и племянник Хубайш. Переводили прямо с греческого не только непереведенные тексты, но и ревизовали все старые переводы греческих текстов с сирийского. Точность переводов, как правило, высока — Хунайн ибн Исхак при подготовке текста для перевода выработал приемы текстологической критики, ввел в систему сличение рукописей. Список переведенных авторов внушителен: Гиппократ, Гален, Платон («Республика», «Законы», «Тимей»), «Логика» Аристотеля, Архимед, Евклид, Прокл и так далее. Параллельно с переводами уже с VIII века начинается становление мусульманской науки.

Она была следующим шагом по сравнению с греческой — античную мудрость впервые систематизировали и критически пересмотрели. Если Юстиниан подготовил для входа в будущее Римское право, то мусульмане — комплекс античных наук, в первую очередь прикладных. И очень многое из начатого греками было мусульманами доведено до логического конца.

То новое, что дали мусульмане — и это их отличало от византийской науки, — было основано не столько на развитии собственно греческого наследия, сколько на прививке к греческой традиции иранской и индийской.

Астрономия/астрология — ее развитие отталкивалось от базового текста Птолемея Megale Syntaxis, который известен под своим более привычным арабизированным и латинизированным именованием «Алмагест». Однако птолемеевская астрономия была сплавлена с иранской-сасанидской и индийской традициями астрономических вычислений. Мусульманский Восток внес вклад в составление астрономических таблиц — зиджи.

То же можно сказать о математике (алгебра и арифметика), которой дали толчок разработки ал-Хорезми, в VIII веке введшего в греческую математику чрезвычайно развитую индийскую традицию, в частности, индийскую десятеричную систему счета. То же в медицине. Труды ар-Рази и в особенности Авиценны — это не только и не столько грандиозная сводка античного знания, но и переосмысление иранского и индийского опыта. Немалое значение имеет тут и личный опыт самого Авиценны. Алхимия, минералогия, ботаника, зоология и так далее становятся арабскими науками.

Эта переводческая деятельность имела значение, которое трудно переоценить. Излишне говорить, что изменился статус арабского языка — он превратился в один из наиболее гибких и точных инструментов выражения мысли во всем Средиземноморье. Важнее другое. Благодаря переводам мусульманской культурой осуществлялась программа унификации ойкумены, заложенной еще Александром Македонским.

Аль-Бируни.

Эскиз распределения (соотношения) земли и воды. XI век

Греки создали особый тип ментальности — логический, рационалистический. Семитская мысль, иранская мысль — это метафора и образ непомыслимого. Приобщение семитского духа в лице евреев и арамеев к логическим приемам мышления греков началось еще до Рождества Христова. В мусульманское время этот эллинский тип ментальности не только утвердился на семитском Ближнем Востоке, но охватил и иранские народы. После первого периода накопления знаний мусульмане занимались уже не столько тем, что заимствовали нечто у греков, сколько тем, что бессознательно применяли греческие приемы мышления уже вне связи и за пределами предметов собственно греческого происхождения. Это глубже, чем простое заимствование. Это — рецепция.

Несомненно, расцвет «греческой мудрости» на мусульманской почве повлиял на богословие. Но повлиял не прямо, ибо «греческая мудрость» относилась к разряду «иностранных наук» и в чистом виде никогда не была предметом преподавания в исламских учебных заведениях. Ни одного богословского христианского трактата для богословских целей никто не использовал. Ни один богословский византийский труд не был воспринят мусульманским богословием. Сложение рационалистического мусульманского богословия было обусловлено тем, что религиозная мысль оказалась в уже сформировавшемся эллинизированном эпистемическом поле.

Книга Ибн аль-Хайсама «Оптика», написанная в XI веке в Египте, содержащая теорию видения. Эта диаграмма показывает оптические нервы, соединяющие глазные яблоки с мозгом

Уже в VII — VIII веках формируется школа мутазилиййа, разрабатывавшая догматическую космологию и антропологию, используя приемы эллинской философии.

Методологические подходы мутазилитов были развиты в каламе или ашариййа (ал-Ашари, 873 — 935). Так была создана мусульманская теология, которую во многом занимали те же проблемы, что и христианскую теологию: метафизика — развертывание мира от Первичного Интеллекта до человека, физика — строение мира из четырех элементов и натур, антропология — человек от зародыша до старости и так далее. Насафи в XIV веке назовет их сторонниками шариата. Ашариты опираются в основном на аристотелеву традицию, чуть позже возникает и платоновская линия.

Идут споры о происхождении мусульманской историографии — ее рационализм и жанровая близость к грекам рассматриваются как следствие прямой трансплантации греческой традиции на мусульманскую почву. Я склонен считать, что и здесь мы имеем лишь типологическое сходство, не известно ни одного перевода либо греческого, либо византийского исторического сочинения на арабский язык, которое могло бы послужить источником исторических трудов. Универсализм, историзм и телеологизм Ислама, снабженный прививкой греческого рационализма, сам по себе привел к науке истории. История в монотеистическом мире была наукой религиозной и не подлежала конвертации. То же можно сказать о долгом и мучительном генезисе историографии западноевропейской. Она развивалась сама, без трансплантаций.

Другое дело — жанр географии. Первые географические сочинения — подражания и конспекты Птолемея. Позже — не Константинополь, но Багдад та точка, откуда виден мир. Ге

ография в Византии в былой универсальности уже никогда не возродится. После мусульманской географии пойдет западноевропейская.

В мусульманской средневековой науке найдется лишь несколько сотен звездных имен, большинство — безвестные середнячки и неудачники. Греческой мудростью был охвачен весь мусульманский мир — от Испании до Центральной Азии, это миллионы людей, породившие несколько сотен звезд. То, что происходило в византийском мире, не идет ни в какое сравнение с этой научной горячкой VIII — XIII веков, которую испытал мусульманский мир.

Таким образом, наука, «греческая мудрость» как надконфессиональный механизм добычи знания оказалась очень широким полем информационного обмена. В мусульманском и христианском мире именно она оказалась обменной, конвертабельной.

КНИЖНЫЙ МАГАЗИН

Ольга Балла

ЛЮДИ НАУКИ

Геннадий Горелик

Савинов Александр Викторович —

историк, тонкий знаток и ценитель деталей психологии, быта, представлений людей прошлого — за серию статей из жизни России XVII века, выходивших под рубрикой «День за днем. Антропология повседневности».

Смирнов Сергей Георгиевич

Когда-то давно, в советские времена, с легкой руки какого-то несведущего человека людей стали делить на физиков и лириков. Что якобы физики — это одно, а лирики — совершенно другое. Но в нашей редакции эти сведения как-то не прижились. Тем более что уже четвертый десяток лет постоянный автор журнала и его верный друг Сергей Смирнов все время доказывает обратное. Он, прекрасный физик и математик, пишет отличные статьи по истории, демонстрируя феноменальные знания, а в школе преподает и то, и другое, и третье.

И нет школьника, который не мечтал бы попасть на его уроки. В прошлом году редкий номер «Знание — сила» выходил без статьи Сергея Смирнова. Он посвятил их все Истории — Истории науки.

Еще раз доказывая, что, чем больше в человеке разного и разнообразного знания и понимания, тем лучше. За что и стал лауреатом года.

Шабад Анатолий Ефимович —

доктор физико-математических наук, главный научный сотрудник Физического института им. П.Н. Лебедева РАН. Специалист по квантовой теории поля, автор многих научных работ, опубликованных в ведущих российских и зарубежных периодических изданиях, и одной монографии.

Сотрудничество с нашим журналом начал в минувшем году опубликованным в № 2 интервью, посвященном критике легендарного мифа о «Филадельфийском эксперименте».

В № 8 в рамках Главной темы выступил со статьей «Относительное время и абсолютная идея», в которой познакомил читателей с физическими аспектами времени и феномена с основными современными физическими теориями, причем ему удалось понятно и наглядно объяснить очень сложные вещи.

В Австрийской Национальной библиотеке хранится уникальный экспонат — Tabula Peutingeriana единственная уцелевшая копия карты дорог времен поздней Римской империи.

На документе длиной почти 7 метров и шириной всего 34 см изображена система главных маршрутов римлян от Испании до Индии. Места, где можно было переночевать или отдохнуть, помечены на карте пиктограммами. Вдоль красных линий, означающих дороги, можно увидеть особые отметки. Расстояние между ними соответствует пути, преодолеваемому за один день.

Пространство в Tabula Peutingeriana несколько искажено. Например, Средиземное море представлено в виде узкой полосы, больше напоминающей изображение реки.

Свиток, скорее всего, был сделан в конце XII — начале XIII века в южной Германии или Австрии. В более поздних картах подобного рода в центре изображался Иерусалим, а не Рим.