Программа развития нанотехнологии должна вернуть нашей стране утраченные позиции в научном мире. Есть надежды на то, что целый ряд отраслей экономики — авиация, ракетно-космическая промышленность, судостроение, электроника, атомная промышленность и информационные технологии — выйдет на новый уровень развития, станет опять конкурентоспособным на мировом рынке. Речь идет о качественном изменении всей экономики, о грандиозном перевороте сродни послевоенному «японскому чуду» — о новой модернизации России, ее превращении в страну высоких технологий.

Но сбудутся ли эти надежды? Специалисты опасаются, что даже очень солидные средства не помогут решить проблему. У нас почти нет кадров, прежде всего молодых. Обучать их зачастую тоже некому. «Вьюноши бредут за согбенными путниками, что силятся догнать улетевшие вдаль авто». В девяностые годы многим оставшимся в стране специалистам было не до новейших научных разработок, да и НИИ не могли закупать новое оборудование. Это в 1920-е годы молодые советские ученые из страны, разрушенной Гражданской войной, соперничали с молодыми учеными из Европы, разрушенной Первой мировой войной. Теперь, пока мы переживали «малое Смутное время», по ту сторону линии Керзона бушевала информационно-техническая революция. Нам оставалось лишь потреблять ее дары. По озлобленному признанию самих ученых, «науку вначале растоптали, бросили, а потом вспомнили о ней».

Некоторые надежды были связаны с тем, что «в стране что-то есть, а теперь мы разочаровываемся». За последнюю четверть века возник разрыв, который не загладит нанотехнология.

Германия, например, по оценке немецких социологов, до сих пор наверстывает отставание от американской науки, возникшее в 1933—1945 годах. Вот и мы подсчитываем раны: биотехнология у нас развалена, медицинские технологии — тоже. С теми же лекарственными «грандами» очень трудно конкурировать, поэтому в области фармацевтики нам в ближайшие десять лет точно не догнать западные нанокомпании. Сейчас Россия не делает заготовки для лекарств — ни одного компонента! У нас практически нет и электронной промышленности (и пусть несогласные напишут мне отповедь на ноутбуке «Петр Великий») — на Западе эта отрасль является главным движителем развития нанотехнологии.

Что скрывается у нас за словами «сфера науки»? Сейчас около 40 процентов всех занятых в российской науке не имеют высшего образования. Это — сторожа, бухгалтеры, подсобные рабочие. Советский ученый был дешевле американского в 18 раз, а российский ученый оказался дешевле американского — в сто раз.

Да, наше государство намерено выделять на развитие нанотехнологии невероятные, по российским меркам, деньги. Но пока даже не очерчена область исследований, не намечены приоритеты, не сформулировано, что пригодится завтра. На одной из научных конференций полемично прозвучала фраза: «Девяносто девять процентов ученых не понимает, что такое нанотехнология». Ученых! Что уж там говорить о политиках, от которых смешно ожидать «целеполагания в хай-теке»! Программа развития нанотехнологии работает уже год — с июля 2007 года. Но никакой цели пока нет! Все страны имеют глобальный прогноз развития: США, Китай, Западная Европа — но не Россия.

Что будет востребовано в будущем? Каковы тенденции развития общества? Каким будет спрос на нанотовары лет через десять? Уже сейчас, например, есть возможность маркировать на наноуровне любые детали машин, любые лекарства... На той же конференции в ответ на эти слова прозвучала реплика: «Никому не говорите о том, что это можно. Иначе голову оторвут! Сейчас в России 90 — 97 процентов лекарств фальсифицировано».

Темпы развития нанотехнологии велики (пусть даже эта метка все чаще украшает вполне традиционные продукты). По оценкам экспертов, в 2007 году объем мирового товарооборота рынка нанопродукции достиг 700 миллиардов долларов. К 2015 году этот показатель будет составлять от 1,2 до 2,9 триллионов долларов. Лидерами в данной области остаются США (2007 год), Япония, Германия и Южная Корея. 40 — 45 процентов мирового рынка нанотехнологий приходится на США. 25 — 30 процентов — на Японию, 15 — 20 процентов — на Евросоюз, еще 5 — 10 процентов — на другие страны Азии. Рынок уже поделен, и России будет очень трудно отвоевать себе место под солнцем.

И не стоит забывать о Китае, где тоже намерены выйти в мировые лидеры в области нанотехнологии. Претензии КНР обоснованы хотя бы тем, что молодежь там идет в науку, хочет учиться — и не столько на экономистов, а, как когда-то в СССР, на инженеров. По данным на 2008 год, восемь миллионов молодых китайцев готовятся стать инженерами. Именно с ними придется соперничать нашим нанотехнологам в борьбе за мировой рынок.

Отечественная же экономика на сегодняшний день не готова использовать передовые разработки ученых. Да и с самой работой пока пришлось подождать. Год «Нанотеха» минул. «Россия переживала очередную выборную кампанию, поэтому было не до конкретных дел», — без всякой иронии признавался представитель властных структур на одной из встреч с журналистами.

Есть только план: завоевать к 2015 году не менее 4 процентов мирового рынка нанотехнологий. Он принят еще до создания корпорации «Роснанотех». Из комментариев экспертов явствует, что к 2015 году почти пятая часть всех российских товаров должна производиться с использованием нанотехнологий (или носить этот модный лейбл «нано»?).

Обещанные миллиарды рублей должны пролиться золотым дождем на экономику страны — перевооружить ее. Пока живем в ожидании дождя. Лишь во втором квартале этого года руководство «Роснанотеха» должно было выбрать первые пилотные проекты, которым будет оказана поддержка, в том числе финансовая (в частности, речь идет о создании новых катализаторов и светодиодов).

«Думаю, со второго полугодия мы приступим к их финансированию,— отметил генеральный директор «Российской корпорации нанотехнологий» и бывший руководитель Ассоциации предприятий «Союзэнергосервис» Леонид Меламед в интервью изданию «Эксперт Online» от 5 февраля 2008 года. — Сколько они получат в этом году и сколько вообще, сказать не могу».

Но ведь нанотехнология — не нефть. Чтобы использовать достижения, их надо создать. Что значит «четыре процента»? Что это будет? Какие приборы, лекарства, энергетические установки? Хорошие перспективы открываются, например, в альтернативной энергетике — в разработке солнечных элементов и батарей, в создании надежных топливных элементов. Но делать ставку на это, значит, конкурировать с «Газпромом».

Когда был Атомный проект, замечают критики, цель была ясна: бомба. Космический проект: ракета. Нанопроект... «что-то этакое, крохотное, или, может быть, то, или все же это, или, нет, лучше то. Или все-таки...» Отсутствие четких целей затормозит работу, приведет к распылению средств, к лоббированию не самых лучших проектов. И близок-близок будет 2015 год, когда придет время мерить сегменты мирового рынка.

Минувшей осенью Нобелевскую премию по физике получили «крестные отцы» современной цифровой техники — П. Грюнберг и А. Ферт. Главное открытие было сделано ими в 1988 году. Миллиардные же прибыли пришли лишь в последнее десятилетие, когда все мы стали пользоваться МРЗ-плейерами, DVD-техникой, ноутбуками. Не менее долгим будет путь и в нанотехнологии от идеи до ее внедрения на практике. В среднем он займет десять-двадцать лет. Мы же от «нанотеха» требуем этих миллиардов уже через семь лет — точнее, хотим «четырех триллионов рублей, которые нужно произвести к тому времени совокупно», поправил бы меня Меламед, — а пока. пока создаем новое отделение Академии. Сейчас есть уже за что награждать, а дела нет.

Есть лишь отдельные научные центры, где действительно развивается нанотехнология.

Это — питерский физтех, Курчатовский институт, Институт кристаллографии, Институт электрохимии в Москве.

Институт полупроводников в Новосибирске и Объединенный институт ядерных исследований в Дубне. Их ведущие исследователи достойно смотрятся на фоне западных коллег, но и здесь не создано ничего такого, что помогло бы в считанные годы завоевать «4 процента мирового рынка».

С тем же успехом можно было бы требовать от уважаемых Дарьи Д-овой и Полины Д-овой написать ближайшей осенью еще больше романов, чтобы получить наконец Нобелевскую премию по литературе. Не придется ли в 2014 году «переклеивать ярлычки» и называть нанопродукцией все, что ни выпускается в стране? И жизнь превратится в апофеоз науки. «Налив поутру в нанобокал нанояблочный наносок, можно, не торопясь, подобрать под цвет нанокостюма нанехонький наноносок...»

Как отмечают критики, например, математик Георгий Малинецкий, заместитель директора по научной работе Института прикладной механики им. М.В.Келдыша РАН, «нанотехнологическая инициатива в ее нынешнем виде — это блеф, это способ отбить большие деньги». С его легкой руки не состоявшееся пока событие — крах нового большого научного проекта в России — уже получил название «Наногейт». Остается ждать, совпадет ли имя с судьбой. «Ставки сейчас очень высоки. Необходимо отдавать себе отчет в том, что крах нашего нанопроекта может закончиться не только поражением РФ в нанотехнологической гонке (что само по себе опасно), но и дискредитацией отечественной науки.., а также колоссальным ударом по имиджу российского государства с его правом представлять собой нечто большее, чем просто сырьевой придаток высокотехнологичных держав Запада», — предостерегают в блистательном эссе «Это нам нано?» наш давний автор Георгий Малинецкий и писатель-футуролог Максим Калашников (советую читателям заглянуть в эту статью в Интернете).

Исследователи из НАСА разрабатывают систему «космический лифт»

За последние полтора десятилетия мы отвыкли инвестировать средства в науку — выбирать главное направление «прорыва» и прикладывать все возможные усилия, чтобы добиться успеха. Эти годы приучили многих из нас зарабатывать деньги «легко» — несоразмерно затраченным усилиям. Любые большие суммы, выделяемые из госбюджета, вскоре оседают на зарубежных счетах, в карманах чиновников и т.п. Для чиновников подобные госкорпорации становятся весьма привлекательными потому, что благодаря им они получают широкий — и часто бесконтрольный — доступ к финансовым ресурсам. Россия занимает 143-е место по уровню коррумпированности в списке, составленном Transparency International. Объем коррупции в стране сравним с объемом государственного бюджета.

Например, в 2007 году, по оценке Всемирного банка, теневой оборот российской экономики достиг около 46 процентов ВВП. (К слову, а каков размер «черного отката», когда счет идет на миллиарды рублей?)

Объем же экспорта научных разработок из России составляет всего около 500 миллионов долларов в год. Для сравнения: небольшая Австрия, экспортируя свои научные достижения, пополняет бюджет на 2,5 миллиарда долларов в год. В ведущих европейских странах эти цифры еще выше. Президент уже восемь лет говорит о переходе на инновационный путь развития, а движения никакого нет. Лишь растут цены на нефть и газ — но наукой там и не пахнет.

«Наш бизнес — крайне малонаукоемкий и опирается исключительно на эксплуатацию советского наследия», — признает Владимир Мордкович, председатель экспертного совета по нанотехнологиям «Группы ОНЭКСИМ». Предпринимателю важно знать, когда он получит отдачу. Если наш бизнес привык «отбивать деньги» в считанные месяцы, то никакие нанотехнологические проекты не нужны. «Например, частные компании США только в прошлом году потратили порядка 3 миллиардов долларов на инвестиции в области нанотехнологий. Инвестиции российских компаний измеряются сегодня цифрами на порядки ниже», — подчеркнул Леонид Меламед.

Стоит ли удивляться этому равнодушию? Ведь срок окупаемости самых перспективных научных проектов составляет 4 — 5 лет. Наука — не капуста, которую можно срубить через несколько месяцев; скорее, она напоминает оливу: ее растят много лет, прежде чем та начнет приносить плоды. Зато этими плодами будет пользоваться не одно поколение живущих.

Шансы на модернизацию российской науки есть — без этого у нас не будет ни науки, ни промышленности (кроме, разумеется, нефтегазовой). Но удастся ли нам не загубить эти шансы? Пока у многих возникает ощущение, что нанотехнология — самая грандиозная пиар-акция, которую мы наблюдаем в России. Нам навязывают «царский путь» в науке, он должен вывести нас прямиком в «мировые лидеры», а царских путей в науке, как известно, нет.

Что в остатке? Программа с гигантскими деньгами, без четкого формулирования целей, без серьезного анализа проблемы. Дай Бог, чтобы это были лишь «трудности роста» нового научного проекта. Да сбудутся робкие надежды, по прихоти твоей, всемогущая нанотехнология! Луч света в нашем «темном, непросвещенном царстве». Царстве, где лишь один процент молодых людей хотел бы заниматься наукой. В глазах ровесников этот процент выглядит, наверное, полным отстоем. И что сделает с этим настроением умов правительственная программа, выполняемая под надзором известных лиц? Переборет ли «поколение мерчендайзеров»?

«Правительственный совет по нанотехнологиям будет проводить экспертную оценку и готовить предложения, носящие рекомендательный характер, по разработке и практическому использованию нанотехнологий, а также формированию «рынка нанопродукции и наноуслуг с целью реализации интеллектуального, организационного и финансового потенциала страны», говорится в постановлении. Самое интересное в этом абзаце — новый термин «наноуслуга». Что это такое, ни один из опрошенных «Экспертом» аналитиков не знал».

«Эксперт»

«Денежные средства Российской корпорации нанотехнологий (РКН) направляются корпорацией на финансирование проектов в области нанотехнологий, а также расходов, связанных с деятельностью РКН... Временно свободные средства, согласно законопроекту, могут быть инвестированы в финансовые инструменты. Так что не исключено, что РКН может стать активным игроком фондового рынка или рынка недвижимости».

«Эксперт»

«Сегодня под видом «нанотехнологий» разрабатывается что угодно, в чем присутствуют наноразмерные частицы, — асфальт, зубная паста, моторные масла. И каким бы строгим ни был общественный контроль за средствами, выделяемыми на исследования.., остаются большие опасения, что не искушенные в вопросах нанотехнологий управленцы будут финансировать не атомное и молекулярное конструирование, а те же самые асфальты, зубные пасты и моторные масла, которые и без господдержки хорошо развивает бизнес».

«Эксперт Урал»

«Сегодня главная ценность научного потенциала страны — кадры — в большой мере состоит из смеси «специалистов 80-х» и молодежи, которую они обучают. Однако первые, из-за недостатка финансирования долгое время лишенные современного оборудования и изолированные от последних мировых научных достижений, практически мало продвинулись за 20 лет. Поэтому и обучать они часто не в состоянии. Ученых мирового уровня мало, и часто они заняты зарубежными командировками».

«Эксперт Урал»

«Роснанотех» выглядит как гигантский некоммерческий фонд, подчиненный правительству и почти не ограниченный в своих действиях. Отметим, «Роснанотех» получит право и создавать в своем составе целевые капиталы (эндаумент-фонды), и создавать за счет своего имущества другие некоммерческие организации — это сделает вывод средств из капитала «Роснанотеха» достаточно простым делом».

«Коммерсантъ»

«Беда в том, что для мощного рывка в области нанотехнологий нужно развивать и другие направления науки, в том числе биотехнологии, а этого мы пока не наблюдаем. Скажем, в тех же биотехнологиях мы начинаем серьезно отставать. Хотя еще лет 15 — 18 назад находились на достаточно высоком уровне. Понимаете, когда вы хотите создать какую-то большую машину, вы не может бросить деньги только на создание тормозов. Вы должны создать и двигатель, и системы безопасности и даже вложить какие-то деньги в дизайн кузова. Не все это понимают».

Академик Анатолий Мирошников, «Новые Известия»

«Вот еще одна проблема: в США плоды профинансированных государством нанотехразработок сразу оказываются востребованными сильной и полнокровной промышленностью высоких технологий. А у нас аналогичное производство по большей части загублено. Нефтяным и сырьевым компаниям России нанотехнологии не нужны — их бизнес примитивен».

Георгий Малинецкий

Автор благодарен за помощь, оказанную при подготовке этого материала агентством «ИнформНаука» и фондом Дмитрия Зимина «Династия».

По заявлению группы ученых из Национальной радиоастрономической обсерватории США и университета Висконсина, к Млечному Пути приближается огромное водородное облако, и после его столкновения с нашей Галактикой сформируется множество новых звезд. Впрочем, это грандиозное столкновение произойдет не раньше чем через 20 — 40 миллионов лет. Но ученые уже наблюдают, как края облака соприкасаются с границами нашей Галактики.

Облако Смита, названное так по имени открывшего его астронома Гейла Смита, известно науке еще с 1962 года. Однако до недавнего момента ученые не знали, движется ли оно в направлении Млечного Пути, либо удаляется от него. Изучив гигантское облако, астрономы установили, что его длина составляет 11 тысяч световых лет, а ширина — (2,5) тысячи световых лет. Образование, в котором достаточно водорода для формирования миллиона таких планет, как Солнце, движется по направлению к нашей Галактике со скоростью более 240 километров в секунду.

Земле предстоящее столкновение угрожать не будет, поскольку оно произойдет на расстоянии 40 тысяч световых лет от нее. По утверждению астрономов, космическая катастрофа приведет к появлению множества новых небесных тел. Образуется большое количество нового газа, который будет отличаться от уже существующего. Ударная волна приведет к резкому всплеску формирования новых звезд. Они будут огромными, но жить смогут недолго и станут взрываться, как сверхновые. Астрономы ранее предполагали, что пояс Гулда — скопление молодых массивных звезд вблизи Солнца — сформировался в результате подобного столкновения.

К такому выводу пришли американские ученые из Пенсильванского университета. Это явление может существенно повлиять на всю экосистему. Главную угрозу биологи видят в том, что прожорливые насекомые грозят лишить пропитания других животных и даже человека.

Рисунок А. Сарафанова

Научное сообщество реагировало на происходящее чрезвычайно активно; исследователи из разных университетов мира попытались получить в своих лабораториях реакцию холодного ядерного синтеза. В течение десяти месяцев по тематике ХЯС было опубликовано свыше ста сорока статей. Более чем в пятидесяти процентах статей идея ХЯС отвергалась, примерно четверть статей содержала в целом позитивные оценки. В остальных случаях авторы публикаций не подтверждали и не опровергали результаты Понса и Флейшмана.

Весьма активной была реакция на происходящее правительства США. Уже в апреле 1989 года в десяти национальных лабораториях начались работы в области ХЯС. В августе того же года было начато государственное финансирование специально созданного Национального института по холодному синтезу в Солт-Лейк-Сити. Министерство энергетики США провело собственный опрос экспертов, и большинство из опрошенных негативно отнеслось к исследованиям Флейшмана и Понса. Ситуацию усугубил сам Флейшман, отказавшийся разрешить экспертам познакомиться с его лабораторными журналами. В итоге уже в июне 1991 года институт в Солт-Лейк-Сити был официально закрыт, а в 1992 году у Флейшмана и Понса закончился срок контракта в университете Юта. Они уехали из США и продолжили свои исследования по ХЯС во Франции, получая финансовую поддержку от частных фондов и некоторых японских корпораций.

Десять лет назад в истории с холодным синтезом начался новый этап. Станислав Шпак и Памела Мозье-Босс, работавшие в Департаменте прикладных наук в Центре космических и морских военных систем ВМФ США в Сан-Диего, объявили о том, что в процессе электрохимических опытов наблюдали образование трития. Свои результаты Мозье-Босс и Шпак опубликовали в различных рецензируемых журналах, одним из которых был весьма известный в научном сообществе Naturwissenschaften. На страницах этого издания в разные годы публиковали свои статьи нобелевские лауреаты Альберт Эйнштейн, Конрад Лоренц и Вернер Гейзенберг.

Новые исследования по ХЯС не остались незамеченными, и в 2002 году был опубликован доклад морского ведомства США, авторы которого утверждали, что в отношении реальности ХЯС появились принципиально новые доказательства. Наступает 2005 год, и Мозье-Босс и Шпак заявляют, что в их экспериментах возникают новые химические элементы... При этом в их экспериментах методика Флейшмана и Понса подвергается существенной модификации. Вместо палладия для изготовления электродов используется никель или золото, а в качестве электролита — раствор хлорида палладия и хлорида лития в тяжелой воде. В ходе электролиза происходит выделение на электроде одновременно и палладия, и дейтерия, вследствие чего процесс «упаковки» — который ранее занимал несколько дней — происходит всего лишь за несколько секунд.

Еще одна существенная деталь: в новых экспериментах их авторы, стремясь «завербовать» как можно больше сторонников, обращают максимальное внимание на способ регистрации тех частиц, которые сопровождают реакции синтеза. Этим они принципиально отличаются от Флейшмана и Понса, которые в качестве главного аргумента ссылались на положительный энергетический баланс исследуемых процессов. Детектор, который используют Шпак и Мозье-Босс, хорошо известен физикам-ядерщикам, и поэтому собранные с его помощью данные не вызывали у экспертов настороженности. Треки, оставляемые в детекторе при попадании в него протонов или ядер атомов трития, можно изучать с помощью микроскопа.

Рабочая область усовершенствованного реактора

В частности, при расположении детектора в непосредственной близости от электрода было обнаружено неравномерное распределение треков по поверхности детектора: около электрода треков было больше, в то время как вдали от него их вообще не было. Если же в эксперименте использовался электролит без солей палладия, то на детекторе обнаруживались только лишь несколько треков в случайных местах, и в их расположении нельзя было увидеть никакой закономерности. Шпак и Мозье-Босс даже предположили, что такие треки обусловлены фоновым радиоактивным излучением.

Научное сообщество, как и в случае Флейшмана и Понса, продолжает оставаться расколотым на два лагеря. Представители разных лагерей по-разному интерпретируют показания детектора. Так, Лоуренс Форсли, президент JWK Technologies (эта организация является партнером центра в Сан-Диего), полагает, что показания детектора не отличаются от следов, которые оставляют обычно заряженные частицы, то есть детектор фиксирует именно попадание заряженных частиц, а не результат неких химических реакций. С ним согласен и Гарри Филипс, причем и Филипс, и Форсли известны как опытные физики-ядерщики.

Представители другого лагеря полагают, что детектор на самом деле выявляет уровень радиоактивного загрязнения лабораторной установки. Есть и экстравагантные объяснения: треки, зафиксированные детектором, связаны с воздействием на детектор космических лучей. Однако главная проблема для Шпака и Мозье-Босс — это проблема воспроизводимости полученных ими данных в других лабораториях. И хотя на съезде Американского физического общества в марте 2007 года прозвучал доклад Уинтропа Уильямса из Калифорнийского университета в Беркли, подтвердившего результаты Шпака и Мозье-Босс, общее отношение экспертного сообщества остается в целом скептическим. В то же время правительственные чиновники проявляют, судя по всему, осторожный интерес к новому этапу истории с ХЯС. Дэвид Нагель, физик, представляющий университет Джорджа Вашингтона, заметил корреспонденту журнала New Scientist, что министерство энергетики США вполне может оказать экспериментам некоторую финансовую поддержку.

События вокруг ХЯС происходят уже без малого два десятилетия. Тем больший интерес представляют мнения по этому поводу авторитетных в научном мире людей. Так, максимально широко попытался взглянуть на ситуацию знаменитый писатель-фантаст Артур Кларк. В 2000 году, выступая на Десятом фестивале науки, организуемым Британской ассоциацией, он заметил, что общество нуждается в принципиально новых источниках энергии и что эта потребность может быть удовлетворена либо холодным синтезом, либо иными «аномальными источниками энергии». Несколько раньше Артура Кларка — и существенно конкретнее — по поводу ХЯС высказался нобелевский лауреат по физике Юлиус Швингер. По его словам, вся история с холодным ядерным синтезом показывает, что мы далеки от понимания того, как на самом деле происходит макроскопическое воздействие на те процессы, которые протекают «на микроуровне». В этой ситуации научному сообществу остается только одно: внимательно следить за развитием ситуации и, насколько это возможно, поддерживать беспристрастность и профессионализм экспертных оценок.

Хотим поделиться радостью!

Нашему журналу присуждена Литературная премия имени Александра Беляева (Беляевская премия) 2008 года за, как сказано в дипломе, «традиционные жанровое разнообразие и широту тематики публикуемых материалов» в номинации «Журналу — за наиболее интересную деятельность в течение предшествующего года».

Нам очень приятна эта почетная награда.

МАЛЕНЬКИЕ ТРАГЕДИИ ВЕЛИКИХ ПОТРЯСЕНИЙ

Елена Съянова

Сергей Смирнов

Да потому, что только он — племянник президента Академии наук СССР Мстислава Келдыша! Почти все академики боятся этого космического героя и не решаются противодействовать даже его родне. Но кандидатуры Арнольда и Манина будут зарублены бюрократами с одобрения старого Льва Понтрягина, который не считает этих молодых людей своими прямыми наследниками. О, тяжкое бремя слепоты и тяжкое отсутствие демократии в стране победившего социализма...

В том же 1966 году не станет Сергея Королева, и Россия утратит последний шанс не отстать от американцев на Луне. Осторожные наследники Хрущева не решатся назначить на место Королева другого столь же яркого лидера — Владимира Глушко, автора лучших в мире ракетных двигателей. Пусть уж лучше в подмосковном Калининграде и далеком Байконуре хозяйничает тихий, управляемый Мишин! Авось и с ним не отстанем от Америки. Нет, не пройдет такой авось! С 1969 года лидерство в космосе заслуженно перейдет в руки самой сильной экономической державы Земли.

А что будет в мировой и российской математике? Почти то же самое! В 1975 году Нобелевский комитет пожалует новую премию по экономике первому россиянину — математику Леониду Канторовичу. Но его советы по объективному расчету цен в плановой экономике не будут учтены кремлевскими экономистами. Хотя Маркс бы их учел! Но где уж нынешним кремлевцам до Маркса! Президент Келдыш будет вынужден устраивать очередные нахлобучки своим коллегам не за отставание в космосе или в математике, а за идейное несогласие с государственным антисемитизмом или с карательной психиатрией.

Отчаявшись примирить научных вольнодумцев с кремлевскими мракобесами, не старый еще, но тяжело больной Келдыш уйдет в отставку в 1975 году. Еще через три года он покончит с собой: несостоявшийся нобелевский лауреат, потерявший популярность космический герой и лучший президент Академии наук в ХХ веке. В год его смерти обретет наконец нобелевские лавры наш физический патриарх и политический диссидент — Петр Капица по прозвищу Кентавр, для которого 84 года — еще не преклонный возраст. Русский ученый должен жить долго, чтобы пережить диктаторов и перехитрить бюрократов!

В том же 1978 году Россия обретет второго лауреата премии Филдса — в лице алгебраиста Григория Маргулиса, ученика сразу нескольких учеников Колмогорова. Но академической карьеры в эпоху застоя Григорию не сделать, придется ему (как и Манину) уехать за океан. Только Сергей Новиков и Владимир Арнольд останутся столпами российского профсоюза математиков до конца рокового ХХ столетия. До той поры, когда Перестройка выплеснет половину лучших российских ученых на просторы Земного шара. Зато оставшаяся в России половина будет свободно размножаться учениками в старых и новых центрах научной дружбы на брегах Невы и Москвы, Оби и Волги. Таково наследие ракетного грома, полвека назад впихнувшего изумленное человечество в космическую эру. Еще много поколений сменится на Земле, пока мы освоимся в этом космосе! Трудно человеку быть богом, как заметил еще в 1958 году Станислав Лем в своем романе «Эдем». Россияне Иван Ефремов и братья Стругацкие доросли до этой мысли десятью годами позже...

Правда, мне трудно отнести к таковым именно феминистическую тематику. Прежде всего потому, что женская эмансипация входила в программу большевиков, надлежащую быть исполненной во что бы то ни стало. Как и коллективизация, индустриализация, урбанизация, она должна была, во-первых, создать лик нового мира, в котором все равны, во-вторых, несколько подрывала традиционный институт семьи и делала народонаселение более управляемым; наконец, наверное, самое существенное: она была потенциальным источником трудовых ресурсов для построения коммунизма в отдельно взятой стране. Этим потенциалом в полной мере воспользовался Хрущев, когда другие источники оказались исчерпаны. Именно при нем детей в массовом порядке начали сдавать в общественные телятники, где разучивали с ними стихи о дедушке Ленине, пока матери стояли у станков, таскали тяжести и ломом били замерзшую землю, закладывая фундамент светлого будущего. Никто, конечно, насильно детей у матерей не отнимал; просто идеология эмансипации к тому времени настолько глубоко проникла в сознание широких женских масс, что такой выход из положения казался им вполне приемлемым. Главным стимулом было, разумеется, само это «положение»: на одну зарплату даже непьющего мужа содержать семью было несколько затруднительно.

Короче говоря, экономическая и идеологическая эмансипация женщин, казалось, была осуществлена на территории реального социализма в полноте, которой сильно не хватало многим другим программам большевиков. Как многим казалось, даже в излишней полноте. Во всяком случае, до ремонта железнодорожного полотна женскими руками можно было бы и не доходить. Возможно, я и сама стала одной из многочисленных жертв идеологической обработки; во всяком случае, половые различия не кажутся мне столь существенными, особенно когда речь идет, например, о профессионализме.

Тем не менее исследований женской доли в СССР и в современной России достаточное количество, причем оплаченных уже не только западными феминистскими организациями: мы теперь и сами можем себе позволить модненькое. И самый беглый их просмотр подтверждает известное правило: хороший исследователь всегда остается хорошим исследователем. Тем более, если он занимается культурной антропологией и для него — в данном случае для нее — это «своя» тема. Речь идет об известной и любимой многими за умение сочетать «модность» тематики с серьезной и глубокой работой исследовательнице молодежных и профессиональных субкультур Татьяне Щепанской, доценте Санкт-Петербургского университета. Тема «Конструкции гендера в неформальном дискурсе профессий» (переводить не буду, сами догадайтесь) лежит непосредственно в поле ее научных интересов.

Вот когда все так совпадает: компетенция исследователя с отличной возможностью ее реализовать — получаются не только интересные, неожиданные, но и значительные результаты, которые обычно сами превращаются в исследовательский инструмент куда более широкого применения, чем рамки заявленной темы. В данном случае Т. Щепанской в очередной раз удалось реконструировать и на конкретном материале продемонстрировать работу механизма «культурной наследственности»: как сохраняются и передаются следующим поколениям стереотипы общественного сознания, уже, казалось бы, утратившие адекватность реалиям социальной, экономической и культурной жизни.

Некоторая неожиданность: оказывается, профессии не делятся на «мужские» и «женские»; почти все профессии — мужские, сколько бы женщин в них ни работало. Особенно когда речь идет о высоком профессионализме и таком уровне компетентности, которым можно гордиться. Другими словами, профессионализм в общепринятых представлениях — чисто мужское качество. Хотя это до обидного несправедливо.

И общество длит эту несправедливость, воспитывая в ней следующие поколения. Т. Котлова и А. Смирнова сосчитали, что в наиболее распространенных в России учебниках русского языка и математики для начальной школы (там, где мама мыла раму, а продавец отпустил вам шесть яблок, чтобы вы разделили их на трех товарищей поровну) «частота обращений мужских профессий намного превышает упоминание женских (соотношение 88:12), причем спектр «мужских» профессий намного богаче... Как «мужские» в учебнике представлены 93% профессий физического труда и 79% — интеллектуального». Наблюдая за жизнью взрослых глазами учебника, младшие школьники видят мужчину исключительно за работой, а женщину за тем же занятием — только в 39% упоминаний о них.

Ж. Чернова анализировала представления о «мужской работе» в популярной прессе. По ее заключению, как «настоящие мужские» описываются самые высокооплачиваемые и дающие самый высокий статус.

«Маскулинная» составляющая любой профессии, обращает наше внимание Т. Щепанская, подчеркивается во множестве современных фольклорных текстов — в частушках, шутливых песенках, стихах, тостах за праздничным столом. Например, тост, ориентированный на сидящих за столом мужчин: «За тех, кто в море» («на промысле» — для рыбаков, «в поле» — для геологов, этнографов и т.д.), действительно воспринимается, да и произносится как чисто мужской. Для женщин предназначен другой тост, столь же (или даже более) обязательный в коллективном застолье и начисто лишенный всякого намека на профессию: «За присутствующих здесь дам».

Профессионализм тесно сплетается с сексуальной привлекательностью (разумеется, мужской, подчеркивает Т. Щепанская): одно как бы предполагает другое. Эта связь всячески подчеркивается в фривольных ритуалах посвящения новичков в профессии самые разные, от физиков до рабочих-строителей. Из тех же тостов за праздничным столом — самое невинное: тост связистов — «За связь без брака» или «Лучше связь без брака, чем брак без связи». Эту близость двух разных сторон жизни молодые люди ощущают как вполне естественную.

Профессиональное сообщество зачастую воспринимается как мужское братство. Обращение «мужики!» непроизвольно вырывается у членов такого сообщества даже в присутствии женщин — таких же профессионалов, как и они: такую сцену, например, описывала в разговоре с фольклористом женщина-архитектор. Иркутский выпуск «Комсомольской правды» к 8 марта представил читателям женщин «мужских профессий». Одна из них, бригадир сварщиков, с гордым смехом заявила, что «матерые» сварщики называют ее мужиком: «Я у них вроде авторитета».

В том же ключе описывают мужчины свое отношение к главному инструменту своего труда: музыкант — к гитаре, программист — к компьютеру, водитель — к машине. Один петербургский таксист рассказывал Т. Щепанской, как следует относиться к машине: ее надо любить, ухаживать за ней и на заботу она откликается, «как живая» — «идет иначе». На вопрос, есть ли у машины пол и если да, то какой именно, водитель ответил: «Ну, вообще для меня — женского... Она для меня девочка: «девочка, поехали!» — бывает, просто в хорошем настроении — там «девочка, ну.»; это интересно, это игра, так же, как в жизни своя игра, чем она будет приятней, тем легче.»

Музыканты, рассказывает Т.Щепанская, часто описывают свои отношения с инструментом как любовные или супружеские. Из одного такого рассказа: «Как-то я хотел бросить играть на лютне и поделился своими мыслями с другом. И он мне сказал: «Ты знаешь, это все равно, что сказать женщине: может быть, завтра я тебя брошу, а может, не брошу, сам понимаешь, что тогда будет». Надо быть верным, и все получится».

Вот высказывания рок-музыкантов: «Понимаешь, когда в твою жизнь входит гитара, то все остальное, кроме нее и музыки, отходит на второй план. Разве можно бросить любовь? Да и работа приносит ни с чем не сравнимый кайф». «Вот я недавно купил новую гитару. Не скажу, конечно, что у меня с ней роман, но что-то похожее. Бережешь ее, конечно, лелеешь». По свидетельству очевидцев, представитель профессии более рациональной, нежели «чувствительной», физик-экспериментатор, тоже называл свою установку «моя девочка»: «Ну что ты, моя девочка, сегодня захандрила?»

Женский род автомобиля, как и музыкального инструмента, как и экспериментальной установки, по мысли Т.Щепанской, представлен в модели отношения мужчины к женщине, суть которого — «власть, патерналистски понимаемая как власть-забота, позволяющая рассчитывать на ответную благодарность, выражающуюся в хорошей работе».

Мне было интересно, как выходят из положения все эти мужские шовинисты, когда речь идет об инструментах (установках, проектах, машинах) явно мужского рода. Как выяснила Щепанская, выходят двумя путями. Или они, совершая некоторое насилие над языком, переименовывают инструмент: положим, «бас-гитару» — в «басуху», или переосмысляют отношение к инструменту, начиная в нем видеть продолжение себя, один из органов своего тела (чаще всего сами понимаете, какой). Такой переворот произошел в стане программистов, когда первоначальная ЭВМ (явно женского рода со всеми вытекающими отсюда последствиями) приобрела нынешнее свое имя «Компьютер» — неизбывно мужского рода. Из зависимого партнера в общении компьютер превратился в продолжение образа самого программиста, внешний орган его тела, зато позиция профессионала осталась исключительно маскулинной. Кстати, эта профессия до сих пор осознается всеми как исключительно «мужская».

А что же делают профессионалы-женщины с главными инструментами своей работы? Придают им мужской род? Но это вынудило бы их привычно подчиниться инструменту, что практически затруднительно в работе. Тогда подчиняют его себе, тем самым неосознанно расшатывая привычную модель отношений?

Ничего они не делают — просто не приписывают своему инструменту пол. И хотя, по свидетельству таксистов, женщина гладит руль и бока своего автомобиля не так, как мужчина, никто не слышал, чтобы она обращалась к нему, как к мужчине.

Известное «Женщина на корабле?!», произносимое с подобающим ужасом, имеет, утверждает исследовательница, аналоги во многих других профессиях. Кстати, шуточки о «женщине за рулем» свидетельствуют как раз о живучести представлений, что профессионалом может быть только и исключительно мужчина: автомобили вошли в быт и прочно там укоренились, мне кажется, много позже, чем некоторые профессии превратились в сугубо «женские». По крайней мере, на территории Советского Союза и многих других не сильно развитых и богатых стран с менее разветвленной и насыщенной системой общественного транспорта. Кстати, в Америке права на вождение автомобиля лишено, кажется, не более двух процентов взрослого населения, и глубокий старик за рулем не вызывает ни у кого особых эмоций, не говоря уж о женщинах. Интересно, там тоже считают, что научить женщину водить автомобиль труднее, чем зайца — играть на барабане, и что женщина за рулем — просто обезьяна с гранатой в руках? Вряд ли. Не говоря уж о том, что подобные высказывания звучат чудовищно неполиткорректно и, следовательно, подлежат юридическому преследованию. И все же действительно интересно: сколько времени необходимо, чтобы реальность вытеснила устаревший стереотип? А может, он вообще не вытесняется, просто прячется от упомянутого юридического преследования и общественных веяний?

У нас же профессиональное пространство до сих пор остается мужским во многих профессиях, даже тех, где женщины составляют если и не большинство, то заметную часть профессионалов. Во-первых, с морских судов поверье перекочевало на другие средства передвижения, от воздушных до космических. (Но как-то же мирятся летчики, штурманы, радисты с женщинами-стюардессами? Может, потому что «обслуживающий персонал»? А сами-то они кто? Извозчики? Тоже сугубо мужская профессия...) Кстати, петербургская футбольная команда «Зенит» требует специальной мужской бригады бортпроводников, когда летят на игру, и к этому требованию относятся с пониманием. У пожарных есть неформальный запрет брать в машину женщину и даже просто спать с женой в одной постели накануне дежурства. Летчики не берут в полет фотографии близких женщин. У них есть поверье о «черной вдове», похоронившей двух мужей: если летчик женится на ней — жди необъяснимых авиапроисшествий и катастроф.

Приметы, связанные с первыми клиентами, тоже, оказывается, полны мужского шовинизма: если первым клиентом оказывается женщина, то ни у торговцев, ни у таксистов, ни у официантов в этот день удачи не будет. А вот если первый клиент — мужчина, таксист верит, что весь день не будет ему «кидалова» (отказа платить по счетчику), «минималок» (недалеких и дешевых поездок), пассажир будет расплачиваться, не обсуждая стоимость поездки; у официанта будет тогда много обильных чаевых и даже у хирургов в таких случаях все операции дня пройдут успешно, без осложнений, и раны срастутся быстро. Особенно хирурги боятся первых клиенток-блондинок (вопреки широко распространенному поверью о злокозненности брюнеток). А уж если в анатомическом театре студентам-медикам приходится препарировать труп женщины — не видать им зачета.

Закрепление модели: профессионал — по большей части мужчина, женщины годятся в основном в клиентки — идет и с помощью древних, но осовремененных текстов:

«Но надоело Ему создавать программы самому, и сказал Бог: создам программиста по образу и подобию нашему, и да владычествует над компьютером, и над программами, и над данными. И создал Бог программиста, и поселил его в своем чтобы работал. И сказал Бог: не хорошо программисту быть одному, сотворим ему пользователя, соответственно ему. И взял он у программиста кость, в коей не было мозга, и создал пользователя, и привел его к программисту, и нарек программист его юзером...»

В распространении таких явно шовинистических шуток, примет и поверий активно участвуют женщины: они ведь составляют большинство продавцов на рынке и именно они очень не любят, когда первым клиентом оказывается женщина. И женщины-профессионалы, которых становится все больше, не менее мужчин уверены, что им придется расплачиваться за профессионализм утратой женственности.

Это было бы более или менее логично, если бы касалось ограничения возможностей погулять, пофлиртовать, из-за того, что работа у всех хороших профессионалов, независимо от пола, требует много сил и времени, не ограниченного трудовым законодательством. Но на самом деле женщинам-профессионалам приписывается и предписывается совсем другое: они по определению некрасивы и обязаны одеваться «в серенькое, классическое». От стюардесс, помимо утвержденной формы, требуется и особым образом — одинаковым для всех стюардесс данного самолета — повязывать платочек на шею, прятать волосы под шапочку полностью, короткая у нее стрижка или косы — все равно (вряд ли этого требует техника безопасности). Продавщица удивленно говорит покупательнице: «Вы что, женщина, такие же кофточки только учителя носят! Вы что, учитель, что ли?» И сама учительница ждет лета, чтобы «освободиться от серой одежды».

Конечно, не только потому, что она разделяет всеобщие взгляды на то, что учительнице «прилично» и какая вольность в одежде не дозволена: они опасаются вполне возможных санкций от начальства. Девушек-гидов, не имевших иных нареканий, кроме того, что разок позволили себе явиться на работу в броских костюмах, фирма тут же уволила, объяснив: «Девушки, если выглядят так легкомысленно, значит, наверное, у них за душой ничего нет, никаких знаний уж подавно». Заметьте: гид-переводчик — типично женская профессия, подавляющее большинство в ней — женщины. Все тот же стереотип: женская привлекательность и уровень профессионализма связаны обратной зависимостью.

Т.Щепанская предполагает, что весь массив таких «шовинистически окрашенных» текстов рождается не в профессиональной среде в целом (хотя их распространителями и благодарными потребителями являются также и женщины), а в неформальных мужских сетях. Поскольку мужчины занимают доминирующее положение в профессиях, их представления даже не надо навязывать остальным. Социологи могут подтвердить, что идеология доминирующей группы, как правило, преподносится (и часто воспринимается) как идеология всего сообщества в целом.

Моделью мужского профессионального сообщества для российского общества, несомненно, остается армия. Армейские традиции, ритуалы, тексты явственно прочитываются и просматриваются в профессиональном фольклоре, армейские метафоры постоянно звучат в них, несут с собой романтизацию и героизацию других профессий.

Нет, женщинам в этой философии не отказано в профессиональном мастерстве — только особого рода. В профессиях и занятиях, где нужны исполнительность, тщательность, терпение, с ними не сравнятся мужчины (в среднем, конечно). Например, в технологической сфере — хотя бы фотолитографии. Но руководят ими, организуют дело, разумеется, мужчины. Почему? Потому что это другая работа: по выражению женщин из лаборатории фотолитографии, «умственная». В ней требуются «мозги».

Так исподволь — с прибаутками, праздничными тостами, приметами и поверьями — из поколения в поколение передаются вполне определенные представления о «мужских» и «женских» профессиях, о высоком профессионализме как чисто мужском качестве и о том, что женщине надлежит знать свое — подчиненное — место, по крайней мере, в профессиональной сфере.

Похоже, я несколько преувеличила успехи государственной программы эмансипации женщин, осуществленной большевиками. В самом деле, женщины в нашей свободной стране, называется она СССР или Россия, в среднем зарабатывают существенно меньше мужчин, даже имеющих ровно такой же уровень профессиональной компетентности. Женщины гораздо реже занимают руководящие посты и входят в профессиональную элиту. Им труднее найти работу. Они в среднем уже экономически независимы от мужчин, но еще не могут сравняться с ними в массе своей ни в должностном статусе, ни в уровне доходов. И если в развитых странах Запада уже есть несколько женщин-президентов, для нас это представляется крайне маловероятно (хотя Екатерина Великая, казалось бы, давным-давно доказала способность женщины стать мудрым и решительным правителем — оставаясь женщиной, между прочим).

Вообще-то я не собиралась вмешиваться в этот извечный спор между полами — он мне не слишком интересен. Если женщине надо потратить больше усилий, чтобы занять такое же положение, как мужчина-профессионал, это значит, что естественный отбор со временем сделает слабый пол сильным, и наоборот. Во всей этой истории гораздо важнее другое.

Насколько нынешнее реальное положение дел формируется под влиянием пресловутого «мужского шовинизма», впитанного с молоком матери, а насколько само его поддерживает? Может быть, в этом варианте вечной задачки о курице и яйце содержится ответ на вопрос о социальной, культурной, институциональной наследственности. Другими словами, мы смогли несколько приблизиться к пониманию того, как прошлое держит нас за горло, как оно таится в глубинах нашего сознания и подсознания, снова и снова загоняя общество в одну и ту же колею — поверх всяческих революций, переворотов и коренных реформ.

Далеко не только в пресловутом «женском вопросе».

Таким образом, по мнению большинства ученых, эволюция на молекулярном уровне (в том числе и у человека) происходит всегда и отнюдь не требует тысячелетий, а в определенных условиях вполне может ускоряться за счет роста популяции и разнообразия условий ее обитания. Но такое молекулярное понимание эволюции не совпадает с обыденным. Обычно люди понимают под эволюцией продиктованную естественным отбором череду превращений более простых видов в более сложные, и такое понимание затрудняет многим принятие идеи эволюции вообще.

В самом деле, если человек «произошел от обезьяны», то почему нынешние обезьяны не превращаются в людей? И если эволюция идет путем скачков, то как может «разом» появиться такая сложная система, как глаз, — ведь случайное сложение всех нужных для этого деталей имеет столь малую вероятность, что ее появление требует больше времени, чем существует Вселенная? А если даже, как говорил Ч. Дарвин, все происходит путем накопления мельчайших новшеств, то как может какое бы то ни было «новшество» встроиться в такую предельно согласованную систему, как клетка или любой сложный процесс в организме, не нарушая его и не разрушая там самым всю клетку или организм в целом? И почему тогда мы не видим эти промежуточные формы?

Таких вопросов много, и не все из них так просты, как первый (человек не произошел от обезьяны, а они оба «произошли» от более древнего общего предка) или последний (как раз в случае глаза — но и не только глаза — в природе найдены многочисленные промежуточные формы, начиная от самой примитивной, недавно обнаруженной у глубоководной ыбы-«ведьмы», и вплоть до самого совершенного, как у нас).

Новейшие эволюционные теории пытаются дать ответ на вопрос: происходит эволюция путем накопления мелких в основном нейтральных изменений или является пунктирной (то есть периоды стазиса чередуются в ней с периодами бурных изменений), а может, она идет путем скрытого накопления, которое время от времени проявляется внезапным скачком. Аналогично идет разработка все более убедительных, экспериментально-обоснованных объяснений того, как могут новые элементы, вызванные изменениями ДНК, встроиться в живую систему, не нарушая ее согласованности.

Последним по времени примером такого обобщенного объяснения является «теория облегченных вариаций», выдвинутая в 2005 году американцами Марком Киршнером и Джоном Герхартом, где утверждается, что подавляющее большинство эволюционных «новшеств», будучи «точечными» (как описанные выше «снипсы»), не влекут за собой разрушительных глобальных перемен ни в клетке, ни в организме. А потому что меняют характер клеточных и организменных процессов исподволь, посредством небольших изменений структуры и количества белков, участвующих в этих процессах, причем это происходит уже на стадии эмбрионального развития.

Более того, самые фундаментальные элементы организма и его клеток (например, механизмы работы ДНК и т.п.) природа защитила так надежно, что они вообще практически не подвергаются превращениям, а остаются неизменными на протяжении миллионолетий и одинаковы у всех появляющихся за это время видов. Их смена происходит внезапно, в виде «биологических революций», как это было, например, в Кембрийский период (550 миллионов лет назад), когда «разом» появились принципиально новые формы телесной организации.

Что до других, более «пластичных», то есть поддающихся изменению элементов клетки (или организма в целом), то они, как предполагают авторы, связаны системой «сигнализации», которая позволяет клетке или организму несколько перестраиваться при появлении каждого такого изменения, каждый раз восстанавливая свою самосогласованность. Возможно, как считают Киршнер и Герхарт, такое восстановление обеспечивается тем, что фундаментальные элементы клетки и организма координируют с помощью этой системы «сигнализации» процесс «интеграции нового», а также тем, что отдельные системы клетки (или организма в целом), возможно, представляют собой почти независимые модули, например, изменения глаза могут не влиять на работу других органов.

Таким образом, современный дарвинизм, в противоположность скептикам, считает принципиально возможной (хотя еще не до конца понятой) не только эволюцию вообще, но также и быструю эволюцию живых существ, вплоть до человека, в частности. И эмпирические данные, судя по открытиям последних лет, этот вывод как будто бы убедительно подтверждают. Вот лишь несколько примеров такого рода подтверждений. В 2005 году известный генетик Брюс Лан опубликовал работу, в которой показал, что два гена человека, микроцефалин и ASPM (оба связаны с объемом мозга), отличаются от аналогичных генов у обезьян вариациями, которые появились относительно недавно, один — примерно 37 тысяч лет назад, в период так называемой «палеолитической культурной революции», а другой — и того меньше, 5 — 6 тысяч лет назад, в период массового перехода человечества к городской цивилизации.

При этом любопытно, что самая «молодая» вариация, едва появившись, стала стремительно распространяться: сегодня ее имеют 80% европейцев и азиатов, но только 20% африканцев. Сам Лан сделал из этого вывод, что поскольку объем черепа как-то связан с уровнем интеллекта, то носители «молодого» гена имеют повышенный интеллект. Но на самом деле функция обоих генов пока неизвестна, и открытие Лана свидетельствует только о недавнем появлении у людей неких эволюционных изменений непонятного назначения.

Другое эволюционное изменение, приобретенное европейцами примерно в то же время, но более очевидное по смыслу, обнаружила в 2007 году Хезер Нортон из Аризонского университета. Вместе с Китом Ченгом она изучала ген SLC24^ делающий кожу белой (для белых людей белок этого гена отличается от белка у черных всего одним звеном), и показала, что это отличие возникло 5300 — 6000 лет назад. Это открытие подкрепляет выдвинутое 30 лет назад предположение известного антрополога Луиджи Кавалли-Сфорца, что примерно 6 тысяч лет назад люди в Европе и Азии, перейдя к сельскохозяйственному пропитанию и отказавшись от охоты, потеряли источник витамина Д и вынуждены были восполнять его недостаток большим поглощением солнечного света (чему способствовала белая кожа). Карта распространения цветов кожи по Земному шару наглядно демонстрирует эту эволюцию, показывая, как этот цвет меняется по мере географического (и, стало быть, также хронологического) удаления племен Гомо сапиенс от «страны Исхода», то есть от Африки, и по мере изменения условий их обитания в этих новых регионах.

К этому перечню можно было бы добавить и сделанное несколько лет назад открытие ученых из Хельсинки, которые показали, что некая вариация в гене LCT, впервые давшая людям возможность усваивать лактозу, то есть питаться коровьим и козьим молоком, появилась у кочевников приуральских степей только 5500 лет тому назад. Но в последнее время открыты примеры еще более недавней эволюции. Так, в работе генетика Роберта Мойзиса из Калифорнийского университета показано, что примерно 2 — 3 тысячи лет назад у европейцев в гене, регулирующем прохождение калия в нервные клетки, произошло изменение, повлиявшее на их вкусовые ощущения, а у китайцев, японцев и европейцев в то же время появились новые аллели гена, управляющего поступлением серотонина, который переносит нервные сигналы от одного нейрона к другому.

Тибетская женщина

По данным того же Мойзиса, примерно за те же 2 — 3 тысячи лет назад у японцев и китайцев появилось еще более интересное генетическое новшество — новая аллель в гене, который в другой аллельной форме предрасполагает к болезни Гоше.

Закончим еще одним примером столь же «зримой эволюции», на сей раз — примером тибетским. На встрече американских антропологов в апреле 2007 года Цинтия Билл доложила о результатах 10-летнего изучения уровня кислорода в крови тибетских женщин. Она обнаружила, что у многих из них появились генетические изменения, которые привели к тому, что в их крови содержится больше обычного окиси азота. Этот газ известен тем, что расширяет кровеносные сосуды. В результате сосуды таких женщин могут перекачивать больше крови, а стало быть — и кислорода (без повышения уровня гемоглобина или давления в легких), что очень важно для женщин, живущих и рожающих на высоте 4 километра. Но что особенно интересно — у этих женщин с наибольшим содержанием окиси азота (а стало быть, и кислорода) в крови выживает больше новорожденных. Это означает, что существует селективное давление, которое из года в год повышает число тибетцев с этими особенностями.

Работа Билл интересна еще и тем, что описанный в ней пример, возможно, идущей на наших глазах эволюции людей в каком-то смысле прямо противоположен описанной в начале этой заметки — и тоже, возможно, идущей на наших глазах — эволюции слонов.

Такие наказания правонарушителей практикуются чаще всего в США. Судья-оригинал, 54-летний Майк Циконетти из Лейк-Каунти, штат Огайо, прославился своими неординарными приговорами.

Так, 26-летняя домохозяйка Мишель Мюррей за то, что оставила в лесу 35 котят, была осуждена провести ночь в глухом холодном лесу. Судья хотел, чтобы женщина почувствовала ту же боль, что и несчастные животные, которых она бросила. Большинство котят погибли в лесу от холода.

Судья также отправил человека, у которого нашли заряженный пистолет, в морг, чтобы он посмотрел на трупы. Он обязал подростков, проколовших шины школьного автобуса, устроить пикник для учеников младших классов. Судья приказал, чтобы шумные соседи провели день в лесу в полной тишине или слушали классическую музыку вместо рока.

Майк Циконетти пообещал водителю, в пьяном виде пытавшемуся скрыться от полицейской машины, что смягчит ему приговор, если тот примет участие в реальных гонках. Его место на финише определило бы, сколько времени он должен провести в тюрьме. Нарушитель усиленно тренировался, пришел к финишу пятым. Поэтому провел в заключении пять дней, а выйдя на свободу, похитил сумочку у женщины. Другой суд приговорил его к тюрьме.

Свою знаменитую африканскую авантюру Ашиновы начали с переименования Сагалло в станицу «Москва» и поселения в ней 10 казаков из своего конвоя. Французский флаг сняли и подняли российский.

Летом 1887 года пресса заговорила о вторжении России в Африку, разразился скандал, а сами Ашиновы, не дожидаясь ареста, поспешили убраться прочь.

Громкая слава опережала их на пути в Киев. Говорили, что в «гарнизоне» новой «Москвы» служат 400 казаков, основатель ее был принят самим негусом — верховным правителем страны — и везет с собою на воспитание в Петербург дочь и наследника эфиопского престола, что его сопровождают черные монахи с письмом своего монарха к царю Александру Александровичу. Если верить этим побасенкам, в истории Африки открывалась новая страница, и Аддис-Абеба, и Петербург торжественно подавали друг другу руки.

Ашиновы чутко прислушивались к молве и пытались сделать все, что от них ожидали. К моменту прибытия в Киев при них уже находилась «племянница абиссинского негуса по имени Оганесс». Правда, один одесский деятель, бывший тогда в Киеве, говорил, будто «смуглянка вовсе не племянница негуса, а девица Аришка, находившаяся в услужении у Ашинова в Константинополе и оттуда привезенная им в Киев». Тогда ему никто не поверил, но со временем оказалось, что он был прав. К тому же в «принцессе Оганессе», как ни гляди, не было ничего «абиссинского» — она говорила по-русски и носила европейский костюм.

Вслед за «абисссинской барышней» в свите Ашинова появились дети «эфиопской знати», а на торжество 900-летия Крещения Руси он доставил даже «абиссинских священников». В одном из них тут же узнали попа-расстригу, но все обошлось благополучно, и, помаячив у всех на виду во время торжеств, «абиссинские» шарлатаны бесследно растворились в толпе. Пределом «эфиопской» демагогии в Киеве оказался кочегар с парохода, которого Ашинов выдавал за африканского миссионера. Когда этот угрюмый труженик моря был пьян, к нему никто не смел подступиться. Так в Киеве никто не услышал его душеспасительных речей.

С.Ю. Витте

В этой атмосфере «эфиопского психоза» киевляне прожили с 1887-го до конца 1888 года, даже не ведая, что с попущения властей ими, как простаками, манипулирует шайка странствующих авантюристов. Они опомнились лишь после ареста Ашинова и долго удивлялись, «как такое наглое надувательство удавалось в течение двух с лишком лет, причем за все это время он успел обмануть немало лиц, которых приглашал /ехать/ с собой, суля им блаженство в новой стране и беря с них деньги».

Впрочем, Ашиновы не ограничились этой пропагандистской клоунадой. Их приезд в Киев в 1887 году совпал с празднованием 60-летия служебной деятельности киевского митрополита Платона. Воспользовавшись, очевидно, связями брата жены Богдана Ханенко, «вольный козак» получил приглашение на юбилейное торжество в духовной академии и произнес там странное приветствие от имени... «донских казаков в Турции». Однако попал в самую точку. Его речь удостоилась похвал сановных гостей из столицы — обер-прокурора Св. Синода Победоносцева и заведующего синодальной канцелярией Саблера. К тому времени влияние первого из них при дворе упало. Весть о новой Москве в Африке была для него как нельзя кстати: она будто бы «подтверждала» его давнюю идею о будущем возвышении России не силой, но благодатью православного учения.

Сошелся Ашинов и с кругом будущего премьера С. Витте, который служил тогда в Киеве управляющим Юго-Западной железной дороги. Сведений о контактах Ашинова с Витте не сохранилось. Известно, однако, что «вольный козак» стал своим человеком в доме его ближайшего сотрудника — редактора умеренно-консервативной газеты «Киевское слово», профессора Афиногена Антоновича. Когда Ашинов бывал в Киеве, «византийский дом» Антоновича на Владимирской, 43 превращался в своеобразный штаб вторжения в Африку. Здесь собирались известные люди, сановники, профессора, финансисты, «патриоты с безупречной репутацией». Они приходили послушать грозного атамана, овладевшего уже плацдармом для «покорения» Африки. В обществе киевских экспансионистов Ашинов оживал, входил в роль вождя и оратора. Здесь он «держал себя очень свободно и много рассказывал об Абиссинии и основанной им станице». В «византийском доме» был создан и сам план «ашиновской экспедиции» в Аддис-Абебу, к негусу Иоанну. Киевский штаб экспансионистов оказал Ашинову неоценимую услугу: прибыв для переговоров в Петербург, он уже знал, что следовало говорить министрам и что можно просить у царя.

И действительно, ему удалось добиться почти невозможного. Он несколько раз встречался с императором в Зимнем дворце, и миролюбивый Александр Александрович, как ни странно, благословил наскоро состряпанный в Киеве сценарий нелепого африканского фарса с шествиями с хоругвями по чужой земле, подкупами и захватами крепостей. Он позволил Синоду направить духовную миссию в Абиссинию, объявить по всей стране сбор средств в пользу ее духовенства и церквей, а «вольному козаку» Ашинову беспрепятственно набирать волонтеров и переселенцев для своей станицы.

Крестный ход. Абиссинское духовенство

Архимандрит Паисий

Особое рвение проявило московское купечество. Одно пожертвованное им Евангелие в дорогой оправе стоило не менее 10 тысяч рублей. В дар эфиопским церквям предназначались золотые ризы, драгоценные чаши, хоругви, кресты, паникадила. В состав миссии включили 40 монахов во главе с иеромонахом константинопольского Афонского подворья Паисием. (Перед тем его специально вызывали в Петербург и возвели в сан архимандрита.) В октябре 1888 года он появился вместе с Ашиновым в Киеве и выпустил воззвание в поддержку «православных казаков, которые заложили станицу Москва и подняли там русский флаг».

В экспедицию записались более тысячи волонтеров. На первый раз Ашинов взял с собой только 75 казаков (из них 25 кубанцев, 15 осетин, 15 из запасных солдат), десяток переселенцев с семьями и нескольких сотрудников, среди которых были его адъютант Цейль, есаул Нестеров, поручик Михалапов и два студента «для сбора научной информации». Все продумали до мелочей. Запаслись даже связками лозы для разведения вокруг новой Москвы виноградных плантаций. Прихватили с собой овец и коров. Имущество экспедиции (в том числе большую партию оружия и тонны продовольствия, закупленного на щедрые пожертвования купечества) было доставлено в Одессу и погружено на огромный пароход «Москва», который должен был доставить экспедицию от Одессы до самого Сагалло на Красном море.

Все делалось открыто. Газеты подробно писали о сборах миссии в путь. Но накануне отъезда случилось непредвиденное. Италия заявила протест против вмешательства России в африканские дела и ее поддержки Абиссинии оружием и людьми. Официальная власть отреагировала мгновенно. Все имущество экспедиции сгрузили с парохода на причал. Отпущенная было партия оружия вернулась в арсеналы. Чета Ашиновых поспешила в Петербург, но все министерства захлопнули перед ними свои двери. Положение удалось кое-как поправить лишь после того, как Ашинов и его жена-миллионерша объявили экспедицию со всеми ее казаками и монахами своим частным делом и взяли на себя все расходы. Оружие вроде бы вернули, но новые армейские винтовки «на всякий случай» поменяли на давно списанные ружья.

Миссия выехала из Одессы 10 декабря 1888 года тайно на частном пароходе вместе с партией палестинских паломников. Ашинов, опасаясь ареста, большую часть дороги прятался в каюте. Зато в Красном море команда Ашинова разгулялась, распелась и расплясалась вовсю. И когда там их настигла канонерка, высланная итальянским правительством, до нападения и ареста дело не дошло.

Итальянцы были поражены самим видом своих «противников», подошли поближе и с восторгом наблюдали за фантастически ярким зрелищем, развернувшимся на палубе океанского корабля. Они увидели казачий табор с атаманом, восседающим за банкетным столом с дамой, а перед ним — хор и кавказские танцоры с кинжалами. «У нас были, — пишет очевидец, — хорошие певцы, хоть и в оперу, то не стыдно /.../ Были номера соло и хоровые. После нескольких песен музыкальные итальянцы поняли, с кем имеют дело, они сразу одарили наших певцов дружескими овациями и криками «Браво». С канонерки было все хорошо слышно и видно при свете электрических фонарей. Когда дошло до танцев, до кавказской лезгинки с кинжалами, то у итальянцев поднялся такой восторженный рев, что чуть ли не все их фуражки от бросания вверх улетели в море».

Однако вскоре выяснилось, что, кроме массовок с пением и танцами, Ашинов ни на что другое просто не способен. Он делал все, чтобы погубить экспедицию. Вместо того чтобы идти в глубь страны к негусу, на что и надеялись французы, позволив ему высадиться в их Таджурском заливе, он направился в свою «Москву» и вновь снял с ее укреплений французский флаг. Вслед за этим в заливе появились французские крейсеры, и адмирал Ольри потребовал сдачи Сагалло в течение часа. Благоразумный человек тут же капитулировал бы, но Ашинову захотелось поиграть с судьбой, покрасоваться в роли героя. Возможно, он думал, что после заключения франко-русского союза адмирал Ольри не решиться стрелять в казаков. На вопрос, зачем приезжали французы, ответил, как обычно, враньем: «Вот черт их принес! Вишь, в гости приехали союзнички наши!» И велел всем готовиться к приему. Казакам раздали водку для угощения матросов. Под наведенными на крепость дулами французских орудий стали ставить столы, подметать помещения, цеплять ордена на мундиры. Но час пришел, и корабли открыли огонь.

Ашинова доставили в Одессу, судили как политического авантюриста закрытым судом и отправили в ссылку в Саратовскую губернию. Дальнейшая его жизнь покрыта тайной. Одни говорили, что впоследствии он бывал в Париже и даже получил там 500 тысяч рублей как пострадавший от бомбардировки Сагалло в феврале 1889 года. Другие утверждали, будто в ссылке он лишился рассудка и вскоре умер в одном из черниговских имений своей жены. Вторая версия более правдоподобна, поскольку наделать столько глупостей в здравом уме невозможно.

ГЕОГРАФИЧЕСКИЕ МИНИАТЮРЫ 

Петр Ростин

Подвело городничего и отсутствие общей культуры. У Хлестакова и вист составился, куда входил, в частности, германский посланник. Что за географические новости? В то время Германия не была еще объединена. В Петербурге были саксонский посланник, баварский и т.д. Если бы кто-нибудь задал Хлестакову уточняющий вопрос — все могло бы разъясниться. Точно так же можно было разоблачить Хлестакова, когда он, увлекшись, назвал себя автором «Юрия Милославского». Но поскольку только Марья Антоновна знала, кто написал эту книгу, то и этот «прокол» Хлестакова остался без последствий. Так что погубила городничего редкая комбинация искренности Хлестакова и тонкого расчета Осипа. На всякого мудреца довольно простоты.

Интересное совпадение. Благодаря «Ревизору» был навсегда прославлен писатель Загоскин. Тот самый М.Н.Загоскин, который в то время был директором московских императорских театров и от которого зависела постановка «Ревизора» на сцене московского Малого театра. Быть может, сам Гоголь действовал по рецептам Осипа?

Итак, Гоголь определил основные причины успеха Хлестакова и, как нам кажется, Лысенко тоже. Главная из них — своеобразная искренность. Именно это подчеркивает Гоголь. Более того, Трофим Денисович не мог проколоться, как Хлестаков, и где-то в частной переписке «выйти из образа». Можно не сомневаться, что если бы его письма перлюстрировались и если бы у него в доме были установлены подслушивающие устройства, то на его судьбе это бы не отразилось. Кстати, не исключено, что и письма перлюстрировались, и подслушивающие устройства были. Он, скорее всего, действительно считал своих научных противников агентами буржуазного влияния в науке и, что еще более важно, своими личными врагами. В таком случае интонации гнева или «с трудом сдерживаемого гнева» звучали у него абсолютно искренне.

Но дело даже не в этом. Он, по всей видимости, не понимал, что это такое — научный спор, научная аргументация. Известный анархист князь П. А. Кропоткин утверждал: «Главное отличие между образованным и необразованным человеком то, что второй не может следить за цепью заключений. Он улавливает первое, быть может, и второе, но третье уже утомляет его, если он еще не видит конечного вывода». Лысенко и его сторонники просто не понимали аргументов противоположной стороны. И вышестоящие партийные аппаратчики, скорее всего, тоже не понимали. Для них и точка зрения Лысенко, и точка зрения Николая Вавилова были первоначально в лучшем случае двумя различными точками зрения. Понять, что позиция Лысенко была антинаучной, они не могли. Хотя бы ввиду отсутствия у них научной культуры. А сам Лысенко не боялся спорить с именитыми учеными, возможно, и потому, что не понимал, чем аргументация ученых отличается от тех доводов, которые приводил в защиту своей точки зрения он сам. Это наша гипотеза, но главное нам указал Гоголь. Если бы в голосе народного академика проявилась неуверенность, то «по-своему очень не глупые люди» это заметили бы.

Процитируем одного видного лысенковца. Это В.Н. Столетов, отличившийся на печально знаменитой сессии ВАСХНИЛ. Его называли даже одним из авторов доклада Лысенко на этой сессии («Огонек», 1988, № 2). Вскоре он стал ректором Московской сельскохозяйственной академии имени К.А. Тимирязева. После чего последовал быстрый служебный рост на ниве образования: 1950 год — заместитель министра сельского хозяйства СССР; 1951г. — министр высшего образования СССР; 1953 г. — заместитель министра культуры СССР (ведал образованием); 1954 г. — первый заместитель министра высшего образования СССР; 1959 г. — министр высшего и среднего специального образования РСФСР; 1972 — 1981 годы — президент Академии педагогических наук СССР. Кроме того, он был председателем ВАК, членом Комитета по Ленинским и Государственным премиям и так далее. Он мог оказывать влияние на науку и образование в СССР в течение десятилетий.

В период подготовки хрущевских реформ образования он, будучи первым зам. министра высшего образования СССР, утверждал: «В МГУ на гуманитарные факультеты и с двадцатью пятью баллами берут не всех... Но если обратиться к таким важным факультетам, как механический (так в тексте. — И.Г.), математический, физический, картина получается иная. Сюда часто зачисляются те, кто набрал всего 21—22 очка. Это обстоятельство с очевидностью свидетельствует о недостаточной подготовленности...» («Народное образование», 1957, № 9).

Итак, первый заместитель министра высшего образования в период подготовки рискованных реформ не подозревал, что, не выходя за рамки школьной программы по математике и физике, можно давать задачи разной степени сложности. И следовательно, он не знал, что на такие факультеты МГУ, как механико-математический и физический, всегда старались принимать абитуриентов, умевших решать подобные задачи.

Кстати, на гуманитарных факультетах тоже можно было усложнить экзамены. И тогда набравших 25 баллов было бы там немного, и их всех можно было бы принять. А при несложных экзаменах у наиболее подготовленных абитуриентов нет возможности выделиться. В результате они терялись среди множества набравших 25 баллов и могли оказаться среди непринятых. Этого первый замминистра тоже не понимал.

Но для нас еще большее значение имеет другая цитата из той же статьи: «Филологический факультет должен готовить молодых специалистов так, чтобы они... строили переправы и мосты через пропасти, возникающие между специалистами разных специальностей. Это необходимо для того, чтобы специалисты высшей квалификации могли объясняться с народом, могли доводить достижения науки и техники до народа».

Как мы видим, лысенковцы полагали, что для усвоения любой науки достаточно преодолеть лишь лингвистические трудности. И если Лысенко придерживался того же мнения, а у нас нет оснований в этом сомневаться, то он не должен был робеть, вступая в спор со знаменитыми учеными.

Но Гоголь определил и другую причину успеха Хлестакова — это Осип. Конечно, не он один. Как известно, окружение делает короля. Сотрудники народного академика им восхищались, скорее всего, искренне. Однако и без осипов, желавших хорошо пообедать, можно не сомневаться, дело не обошлось. И если бы по примеру городничего советские руководители собирали информацию о Лысенко, то они получили бы именно ту информацию, которая привела бы их к выводу: это тот человек, который нам нужен. Впрочем, сослагательное наклонение здесь ни к чему. В литературе приводятся справки, которые НКГБ давало руководству относительно кандидатов на высокие научные посты (В. Губарев. Секретный атом. — М.: Алгоритм, 2006. С. 54). Трудно усомниться в том, что подобные справки давались и на Лысенко. Те, кто сможет с ними ознакомиться, узнают, без сомнения, много интересного и поучительного. В известной книге (Волкогонов Д. А. Сталин. Политический портрет. — М.: Новости, 1992) приведены отрывки из подобных справок: «Академик Б. — крупный специалист в области черной металлургии. Мало общается с коллегами вследствие чрезмерной жадности его жены; Академик В. — имеет авторитет только среди математиков. Холостяк, употребляет в значительных дозах алкоголь. Академик Н. — директор института горючих ископаемых; по данным агентуры, институтом руководит слабо, часто болеет; Академик З. — по показаниям врагов народа, является участником антисоветской организации. В области изыскания руд проводил вредительскую работу. Много внимания уделяет личному благополучию; Академик Лысенко Т.Д. — беспартийный, директор института генетики. Президент Академии сельхознаук, дважды лауреат Сталинской премии. Академик Лысенко авторитетом не пользуется, в т.ч. и президента Комарова. Все считают, что из-за него арестован Вавилов Н.И. ...»

Как видим, до руководства страны дошли даже слухи о жадности жены какого-то академика. Но обратим внимание на последнее замечание. Оно имеет принципиальное значение хотя бы потому, что этого у Гоголя нет. Руководители страны знали, что у Лысенко есть враги, и поэтому скептически относились к аргументам, которые выдвигали его противники. «По-своему очень не глупые» руководители подозревали, что за чисто научной критикой скрывается или личная вражда, или борьба научных кланов. Поэтому они только прикидывали, кто был за Лысенко и кто против, не пытаясь разбираться в их научной аргументации. Парадокс заключается в том, что дошедшая до самого верха информация о наличии у Лысенко врагов ему сильно помогла — их доводы воспринимались как проявление этой вражды. И они компенсировались доводами его многочисленных сторонников. Вспомним опять-таки Гоголя. Когда Марья Антоновна назвала настоящего автора «Юрия Милославского», то ее замечание, кстати совершенно справедливое, было воспринято как проявление дурного характера. Обратим внимание, что первым про «Юрия Милославского» заговорил не сам Хлестаков, а Анна Андреевна, предположившая: «Так, верно, и «Юрий Милославский» ваше сочинение», а Хлестаков лишь подтвердил это предположение. Поэтому именно она резко среагировала на замечание Марьи Антоновны. Похоже, что так обстояли дела и с Лысенко — у его противников в свою очередь были свои противники, в особенности когда речь шла о каких-то частных вопросах. При этом возникала возможность играть свою игру многочисленным осипам, которые могли быть как среди агентов, так и среди тех, чье мнение агенты доводили до сведения руководства.

Но здесь легко можно впасть в упрощение. Понятно, что когда, Лысенко стал президентом ВАСХНИЛ, у него появилось много сторонников. И часть из них была очень влиятельна. Тот же Столетов. Более сложный вопрос, почему его поддерживали влиятельные люди на ранних этапах его карьеры. Причины успехов Лысенко в разное время разные. И их следует рассматривать по отдельности.

Н.И. Вавилов

До 11 лет Галилео учился в Пизе, в школе. Затем семья переехала во Флоренцию, где он обучался в монастыре, а там — латынь, греческий, классическое возрожденческое образование и прежде всего изучение искусств. Затем поступил в Пизанский университет на медицинское отделение, как велел отец. Но его влекли, даже там, в пределах медицинского факультета, математика и физика. И он начал тайком от отца заниматься математикой, высшей для того времени. Его занимали проблемы движения. Он еще не думал о звездном небе. Просто, что это такое — движение? Почему камни, которые он кидал с Пизанской башни, падают на землю? Но это будет чуть позже. А тогда он начинает заниматься математикой с преподавателем, кстати, другом отца. Прячет от отца книги по математике, прежде всего Евклида — «О физике Архимеда». Когда отец появлялся, сверху ложился Гиппократ — на всякий случай. Вот мир его дум — классический возрожденческий мир.

Он никогда не превращался в сухого ученого (да это и не было в духе времени), который занимался только своими профессиональными вопросами. Дома — музыка, гости, разговоры, споры об искусстве. Современник и биограф Галилея Вивиани оставил замечательное сообщение. Он пишет: «Так как отец однажды объяснил ему, Галилео, что живопись и музыка, к каковым искусствам Галилей сильно тяготел, имеют своим источником и основой геометрию, то сие побудило в нем потребность в ее изучении». Стимул для изучения геометрии — музыка и живопись.

Он — блистательный спорщик, быстро выдвигается на этом поприще и среди студентов получает прозвище Задира. Дискуссия, диспут увлекают его.

Интересно, что впоследствии его учителем математики становится Остилио Риччи, который оставил большой след в его математическом образовании. А Риччи был выдающимся математиком, чуть позже он стал советником по вопросам математики при Тосканском дворе. Не правда ли, интересно — при типичном итальянском дворе советник по вопросам математики. Почему? Зачем он? Оказывается, нужен: строительство крепостей, укреплений и огнестрельное оружие — все это в его компетенции.

Изучение этих наук имело прагматическую сторону и относилось к военному делу — военной инженерии, очень в то время быстро развивавшейся. Между прочим, Леонардо да Винчи, когда искал себе применение при дворах итальянских правителей, позиционировал себя прежде всего как военного инженера: «Умею строить подкопы, умею обеспечить подрыв этого подкопа под крепостью». Военная инженерия важна и художественно оформлена, что интересно. Писать, в том числе по инженерному делу и по искусству, надо художественно, красиво. И потому среди занятий Галилея есть и литература. А писать ему по военному делу есть о чем — он основатель баллистики.

Университет в Падуе

Но есть и другие истории. Например, он никогда не доучивался, он недоучка.

Как это? Галилей-недоучка — нонсенс. Но дело в том, что его не удовлетворяла система обучения, учили-то по канонам очень жестким, восходящим к догмам, сформированным еще в Средневековье. Не удовлетворяло и преподавание. Впоследствии он сам станет педагогом, преподавателем, блестящим лектором.

И тем не менее именно его выгонят из университета. Что-то все знакомое, ничего с XVI века сильно не изменилось. Уволили его из Пизанского университета за одну простую историю: он раскритиковал трактат вельможи по поводу гидравлической машины. К сожалению, вельможа этот оказался побочным сыном Козимо Медичи... И несмотря на то, что правитель был учеником Галилея, это не помогло.

В сущности, каким был мир в своих поступках, таким и остался.

Надо сказать, что, несмотря на то, что Галилей и имел поместье, жил он очень стесненно, вынужден был преподавать ради денег, хотя зарплату в Пизе получал очень скудную — 60 скудо в год. Такая вот тавтология получается. А зарплата профессора медицины для сравнения — 2 тысячи. Никогда Галилей в своей жизни этих двух тысяч в год не получил. Никогда. В будущем был счастлив, когда платили тысячу скудо в год. И он начал давать частные уроки богатым детям, в основном детям местной аристократии. Настолько в моде была всяческая наука, что учеников нашлось немало.

Тогда образование было хорошим тоном, сейчас бы мы сказали — престижно. Но и уроки не помогали. Он организовал для своих учеников полный пансион. И все равно с трудом сводил концы с концами. Причина была. После смерти отца, сравнительно ранней, на его попечении остались две сестры и брат. Брат на редкость легкомысленный, много тратил, не умел зарабатывать, хотя и был талантливым музыкантом. Все время требовал денег. На свою свадьбу он запросил с Галилея что-то немыслимое. Сестрам тоже нужны деньги. Галилею очень трудно.

А между тем он окружен нелюбовью коллег. Всю жизнь. Почему? Слишком неординарен, слишком заметен. То ему не нравится, что преподаватели должны ходить в торжественной мантии, то вдруг часы проводит на Пизанской башне, сбрасывает шары разного веса. Засекает время, чтобы доказать, что законы движения иные, чем принято думать на данный момент. Аристотель считал, что чем тяжелее предмет, тем он быстрее полетит. Это кажется таким логичным! Во время службы в церкви Галилей засекает амплитуду движения кадила... Чем занят в церкви-то? В церкви молиться надо, а он время отмеряет по собственному пульсу. Словом, прослыл чудаком, но с гонором, со своим мнением, на котором настаивает. Таких обычно не любят и гонят.

Бранзино. Портрет Козимо Медичи

Со временем он все-таки попадает в профессорский статус — становится профессором университета в Падуе, это Венецианская республика. Та самая Венецианская республика, которая выдала инквизиции Джордано Бруно. Тем не менее Галилей приглашение принимает, потому что обещаны деньги. Пока малые — 72 скудо вместо 60. И знак, знак недобрый — Бруно выдан инквизиции. Но. он рад переменам, надеется на лучшее. Читает публичную лекцию как вступительную, читает блестяще. Но опять нелюбовь коллег — он не такой, как они. На лекции Галилея, хоть он и читает по программе, сбегаются студенты с других факультетов. И это уже становится нормой. У него переполненный зал. Это очень важно, когда у лектора есть такая аудитория. Как можно это простить? Или не заметить? Но это не все. Он живет гражданским браком с Мариной Гамбой, венецианкой. У них уже трое детей. Это осуждается. Жить с какой-то прелестной венецианкой — это нормально. Но держать ее в своем доме, иметь детей, будучи невенчанным, — неслыханное богохульство. Когда со временем у него поселилась и его мать, и с Мариной они — традиционно для всех веков — не слишком ладили, жизнь для него сделалась просто невыносимой.

И все-таки появилась отдушина: он приглашен ко двору того самого Козимо Медичи, который когда-то был его учеником. Галилей — философ, математик, астроном при дворе во Флоренции и занимает это место долго, почти два десятилетия. Тепло принят двором — прилично и похвально иметь своего придворного философа и математика. Получает официальное звание — первый математик Пизанского университета Тосканского герцогства. Ему 46 лет. Он пишет герцогу: «Я хотел бы перестать читать лекции». Почему? «Мне нужен досуг. Но не для праздности, для написания нескольких книг, которые рвутся из моей головы, из моего сознания». Одна из них та, которая его и погубит.

Чтобы понять, что произошло потом, надо напомнить: эпоха, в которую жил и творил Галилей, явилась мрачным предисловием к его судьбе. С одной стороны, все замечательно. Уже произошли Великие географические открытия, и Колумб, и Васко да Гама открыли морской путь в Индию, а Магеллан — западный путь в Филиппины. В том, что Земля — шар, уже никто не сомневается... Но. С 1545-го по 1563 год, 18 лет с перерывами, работает знаменитый Тридентский собор. Апологеты католической церкви консолидировались, очнулись, испугались и поняли, что надо стать стеной, сплотить ряды против надвинувшейся, пришедшей Реформации. Поначалу они недооценили Лютера, Кальвина, это казалось обычным проявлением ереси, какие-то мелкие секты, мелкие отступники. Но оказалось — целые страны охвачены их идеями! В Голландии — республика. Страшно! И вот как раз в год рождения Галилея выработан и принят в результате деятельности собора символ веры — новый символ веры для католиков. С клятвой послушания папе. Понятно, что это ловушка, ловушка для любого.

Книга Галилея «Диалог»

Они запустили механизм контрреформации. Составлен индекс запрещенных книг — «Index librorum prohibitorum». Впоследствии книга Галилея «Диалог» заняла там надолго, почти на 200 лет, свое место. В 1540 году создан Орден иезуитов — Игнатий Лойола, основатель этого ордена, — исключительно с целью борьбы против всякой ереси.

А в 1542-м проведена реформа: преобразована деятельность инквизиции, которая существовала с XIII века. Эти преобразования оказались страшными. Укреплен прежний давний принцип инквизиции: «лучше осудить десять невиновных, чем оправдать одного виновного». Запрещена какая-либо защита, сообщение имен свидетелей — все запрещено. Задача судьи (вот это ново!) — не столько наказывать виновного, это всегда было главное, сколько раскрыть намерения. Слово «намерения» ключевое. Потому что злая воля, склонность к преступлению — это все их слова! — намерения приравнены к союзу с дьяволом. Если показалось, что у человека есть намерение отступить от церкви, — все! Он уже слуга дьявола, сделал он что-нибудь или нет, не важно. Есть склонность, ее называют злой волей. И ради обнаружения этой злой воли можно пытать. Тем более что, по их понятиям, испытание тела возвышает и очищает дух. Такая ситуация хронологически удивительно точно совпадает с жизнью Галилея. Он родился, когда как раз началась антиреформационная консолидация, и созрел как выдающийся ученый, механик к тому моменту, когда все было готово к борьбе со злыми намерениями испытывать тело.

К этому времени Галилей — знаменитый человек. Во-первых — придворный ученый, философ, астроном, физик. Но, кроме этого, свои художественные наклонности он реализовал очень интересным образом. Он великолепно работает руками. Он создал циркуль. Не просто его придумал для строительных расчетов, он его изготовил. Изумительное произведение искусства. За этот циркуль начинают бороться, как бы его получить, купить.

Он изготовил трубу, «зрительную трубу», так ее называли; через очень короткий срок придет слово «телескоп». И смотрит на звезды, и показывает желающим. И вдруг выясняется: Млечный Путь — не пятно на куполе и тверди, а сгущение звезд. Увидели. Он открывает новые звезды, он видит спутники... Первый его телескоп давал увеличение в 3 раза, в 9 и, наконец, — в 32. Один из лучших изготовлен руками Галилея.

«Зрительная труба», изготовленная Галилеем

Он написал несколько литературных произведений. Из-за одного из них его вызвали в Рим из Флоренции отчитываться, как раз когда имя Коперника внесли в индекс запрещенных книг. Вообще неграмотным быть тогда было бы лучше. На самом деле этот вызов в Рим 1613 года подвергается некоторыми современными исследователями сомнению — был ли он? Но что вокруг него сгущаются тучи, это совершенно очевидно. Потому что он подпадает под все те запреты и меры, которые придумал Тридентский собор и которые стали флагом современности для католической церкви. Тысячу лет с лишним, с IV века, она была абсолютной владычицей умов. Картину мира рисовала, шлифовала, редактировала так, как считала нужным. Наказывала отступников. И после тысячи лет принять свое крушение — это немыслимо. Даже не полное крушение, а изменившийся статус и то невозможно.

Галилей пишет о своем отношении к видению картины мира и к его наблюдениям. Дело в том, что и ему не все верят. В трубу его знаменитую посмотрят — восхитятся. Словно какой-то аттракцион — подняться на башню, посмотреть. А потом говорят: «Да, может быть, это просто ночь такая была, а в более темную ничего не видно». И он пишет: «Пока они не допустят что-либо изменить на небесах Аристотеля, они яростно будут оспаривать то, что видят на небесах природы. Не верят, даже когда видят».

И вот его знаменитый труд «Диалог». Это уже 1632 год. «Диалог» — это разговор трех людей, они говорят об устройстве мира. Каковы выводы из их разговора? Наука не может опираться на цитаты, как было тысячу лет. Нужен опыт: и наблюдение за звездным небом, и бросаемые шары, и качающееся кадило... Нужны приборы, и он готов их изготавливать. У него, как мы сказали бы попросту, руки чешутся.

Кроме того, эти трое анализируют Птолемеева и Коперникова системы устройства мироздания, не говоря окончательно, какая лучше. Но самый простодушный, «симпличчио», все время вскрикивает: «Ой, неужели это так! Ах, как интересно!» Он глуповат. И как только книгу издали и начали распространять первые экземпляры, по Риму недруги Галилея пустили слух, что в этом образе простака выведен сам римский папа Урбан VIII — неглупый человек, не чужой Галилею. Бывший кардинал Барберини и практически бывший если не друг, то близкий знакомый Галилея. И реакция Урбана VIII оказалась бешеной. Он вне себя. Он поверил этим слухам, он решил, что это он «симпличчио». Конечно, вокруг него много людей, которые говорят «пора наказать и Галилея». А этот вызов в Рим означает инквизиционный процесс. Допросы, несколько допросов.

Не все мы знаем о том, как проходили допросы. До сих пор спорный момент. Ему показали орудия пытки или применили? Неизвестно. Никакой информации, лишь косвенные упоминания в переписке других людей. Но разговор об одном: он должен категорически отказаться от поддержки мировидения, связанного с учением Коперника, от своих наблюдений, признать, что верна Аристотелева картина и прежняя, Птолемеева, что вокруг Земли вращается вся Вселенная, это верно, и никогда более об этом не упоминать. Он произносит это покаяние, признает.

Что только не предполагают по этому поводу! Сломленная воля, испуг от показанных орудий, малодушие, рациональный расчет — «покаюсь, но еще много успею написать». И ведь успел. Написал еще очень существенные произведения. Но пока, сколько бы мы ни спорили, это произошло. Он каялся, стоя на том месте, на котором Джордано Бруно выслушивал свой смертный приговор. Бруно категорически отказался покаяться. И был сожжен на площади Цветов в Риме. И вот Галилей стоит на том же месте. Ему 69 лет. Бруно был моложе и сильнее. И Бруно сказал (наверное, тоже миф): «Произнося приговор, вы дрожите больше, чем я, выслушивая его». А Галилей кается. Говорит страшные покаянные слова. Длинное покаяние.

И что же произошло дальше? В чем состоял приговор? Лицемерный, как сама инквизиция, приговор: без срока, без назначения — церковь решит, как, когда, может быть, отменить, может быть, нет. Не отменили. Домашний арест. Книга «Диалог» запрещена навсегда. Особенно умиляет «навсегда» — идите в магазин сегодня и купите! Покаяние становится постоянным... Покаяние: в течение ближайших трех лет по семь покаянных псалмов в день, далее по усмотрению церкви. Подписали семь из десяти кардиналов. Не было согласия даже в самой инквизиции.

Жизнь делает свое дело; удержать все так, как им хотелось, было уже невозможно. Сначала: разрешить встречу с друзьями, но не больше чем с одним, разговаривать только о спасении души, при этом должен присутствовать постоянный наблюдатель-монах. Дальше — больше: были какие-то прорывы, прорывались к нему люди, которые увезли его новую книгу за границу. Она стала там издаваться и называлась — «Беседы и математические доказательства». Придраться церкви было не к чему, потому что там нет об устройстве мира ни слова. Эта книга — о движении, о механике, о математике.

И еще, наверное, важно для нас знать, что в ноябре 1979 года Папа Римский Иоанн Павел II официально признал, что инквизиция в 1633 году совершила ошибку, силой вынудив Галилея отречься ученого от теории Коперника. Практически принес извинения.

Литературная обработка Г.Бельской.

Берем мышку, наливаем ей в чашечку воды, добавляем сахарин, она выпивает, ей вкусно. Через 40 минут даем ей рвотное, ее рвет, она страдает. Повторяем этот опыт несколько дней подряд, и мышка прочно выучивает, что вода с сахарином — хоть и вкусно, но очень плохо. Теперь у нашей мышки образовалась долговременная память на определенный (сахаринный) вкус. Это нам и надо.

Снова берем эту мышку и вводим ей в мозг специальный препарат, сокращенно именуемый ЗИМ. Он отличается тем, что блокирует работу определенного мозгового белка, ПКМ-киназы. Препарат вводим в ту часть мышиного мозга, в которой, судя по представлениям нейрологов, хранятся «вкусовые воспоминания» (например, у Пруста — о съеденном в детстве бисквите). Через два часа наливаем ей в чашечку воду, добавляем сахарин — она пьет. На второй день наливаем ей в чашечку воду, добавляем сахарин — пьет. 10 дней добавляем — пьет. 20 — пьет. На 25-й прерываем опыт и пишем: блокировка ПМК- киназы безвозвратно лишает мышь долговременных вкусовых воспоминаний. Напоминаем результат минувшего года — блокировка той же киназы избавляла мышь от страха перед тем местом, где ее до того ударяло током. Тоже долговременное воспоминание, только тогда шоковое, а сейчас вкусовое. Обобщаем: сохранение долговременных воспоминаний разного рода требует участия ПМК-киназы.

До сих пор считалось, что каждому долговременному воспоминанию соответствует своя комбинация (сеть) возбужденных нейронов, связь в которой (между отдельными нейронами) осуществляют межнейронные промежутки — синапсы. Учат мышку не пить сахаринную воду — и у нее по мере обучения эта конкретная сеть многократно возбуждается, и благодаря этому связь между соответствующими синапсами все более упрочняется. Иными словами, память, считалось доселе, — это синапсы. А ПМК-киназа хоть и участвует в процессе, но побочно — только на ранних этапах закрепления памяти.

А теперь оказывается — она необходима и для ее длительного сохранения. И если этот вывод подтвердится, придется признать, что память — не только синапсы, но и белки. Это открытие может дать в руки врачам способ направленно стирать память. Скажем, человека мучает воспоминание о перенесенной в прошлом душевной травме. Даем ему ЗИМ — и он, как мышка о сахарине, об этой травме забывает. Кто-нибудь, пожалуй, спросит: а что, и совесть можно будет таким манером глушить? Но на этот вопрос мы ответим: эх, человече, совесть давно уже научились глушить без всяких препаратов.

Благостная картина исповеди — «в тихости, со смирением...» Далеко от истины: бывало, «отца духовного лаяли и хулили», «били», рукам давали волю и пинали с гневом, что не забыли отметить в «вопросниках». Знаменитый протопоп Аввакум писал: исповедь — тяжкий труд «врачебный». Признал откровенно: однажды пришла исповедоваться девица, «многими грехами обремена, блудному делу повинна». Стал спрашивать, она отвечала. «Врач сам разболелся, огонь блудный стал жечь». Отпустил девицу, зажег свечи, возложил правую руку на пламя и держал, пока боль не пересилила «злое разжежение внутри». Пришел домой «зело скорбен», плакал горько перед образом так, что «очи опухли». Упал в забытьи на землю: нет сил опекать детей духовных — тяжкое бремя, «не могу носить».

.Листы рукописных книг пожелтели, углы осыпались, капли воска давно застыли, остались следы сырости и грязи. «Писал многогрешный дьячишко Алексий. А хто сию книжку отдаст или продаст, будет с тем человеком суд перед Богом в Страшный день!»

Вопросы «властителям» разворачиваются в годы правления Ивана Грозного, послушно следуют за риторикой свирепого царя. В «вопроснике» 70-х годов XVI века представлен богатый набор преступлений против высшей власти: «Не мыслил ли об убийстве государя, государыни и их детей?», «Не мыслил ли о предании государя неверным или иноземцам?», знал «о злом умысле» на государя и его семью и «не поведал» — грех! Подумайте, вельможи, не утаили «дела каково от своего государя?» Или, страшно подумать, «хотели быть с государыней в блуде, и чародейством или мирских баб советом того добивались?» Вокруг царства враги внешние названы в «вопросниках» «бусурмане», люди ислама; «ляхи», поляки, некие «латиняне», католики. Согласно «вопроснику», «властитель» может уйти за рубеж «бегом своей волей». Из плена вернулся — отвечал: «В бусурманах и в латинах ел с неверными? Пил с ними?

С неверными женщинами и девицами блудно сходился? В их мольбищах по их закону молился», даже «женитьбой не женивался ли еси?» По сравнению с подобными грехами тихо звучал вопрос зловещий: на смерть самовольно осудил ли кого «по мзде», а не по своду законов, «Судебнику» государеву?

«Смутное время» отложилось в «поновлении» для вельмож в следующем воспоминании: «Согрешил, совокупился с «воровскими людьми» или с неверными и православных людей мучил и на смерть побивал, младых отроков и девиц в плен имал, дома зажигал и церкви грабил».

В первой четверти XVII века вопросы о государственной измене остаются; в «поновлении» тех лет сказано туманно: «Согрешил, ведая измену неких, кровопролития хотящих, не возвестил о сем государя и сообщник злому умышлению был.» Однако число вопросов о покушении на жизнь и здоровье царя сильно сокращается. Тревожит иное: «Не собирался ли град супостатам сдать? Не думал ли в чужую землю отъехать, в немцы и в Литву?» В середине XVII века об измене и самовольном «отъезде» вельмож за границу спрашивать перестали.

В «Вопросах женам властителей», опубликованных Алмазовым, во всей красе представлена боярыня тех лет — с лицом обвислым, набеленным, нарумяненным, с тяжелыми перстнями на пальцах, дородная и вздорная. Указывает мужу, вмешивается в его дела: «Велит мужу или брату своему осудить правого человека, а виновного оправдать, взяв посул (подарок) от того». Занимается ростовщичеством, ревнует мужа и сама «блудит в сенях с холопами». Муж предпочитает с боярыней жить в мире, угождает, о чем прямо сказано в другом «вопроснике властителю»: «А к своей жене не приводил ли кого блуда ради?» Слуг в своем доме боярыня «мучит без вины», содержит в старом платье и без сапог. На мужа «зло держит», бьет беременную «девку-холопку», — от побоев она «младенца вывергла». Насилие неслучайное: часто бывало, что ребенок у «рабы» от господина. Подозревали, что такая «жена властителя» может в заговоре верховодить: «Не помышляла еси с мужем об убийстве государя?» И в духе времени прибавляют: «Не обсуждала ли с мужем, чтобы ему сдать град супостатам?» В отечественной жизни государственные преступления расписывали в соответствии с меняющейся модой.

Неизвестный автор. Казнь четвертованием

А читатель не знает, что это неправда, — точнее, далеко не вся правда. Я это узнал из рассказа И.Халатникова, входившего в спецгруппу Ландау:

«В развитии проекта атомной бомбы Зельдович играл одну из ведущих и решающих ролей. Но Зельдович — человек очень инициативный, активный, и он за спиной Ландау пытался договориться с А.П.Александровым [новым директором ИФП] о том, чтобы втянуть Ландау еще в какие-то задачи. Когда Ландау об этом узнал, он очень разозлился, и, разговаривая в моем присутствии с Зельдовичем, сказал ему очень резкие и сильные слова, и объявил, что прекращает с ним всякие отношения. Ландау считал, что Зельдович вообще не имеет права разговаривать за его спиной и придумывать для него работу. После этого Ландау даже заявил мне: «Подальше от суки Зельдовича». ...И работы над водородной бомбой уже велись в сотрудничестве с Андреем Дмитриевичем Сахаровым».

Если к этому добавить ныне документально известное стремление Ландау держаться как можно дальше от бомбовых дел, станет понятно, что клеймил он Зельдовича в праведном гневе, а не от злостного хулиганства. Ландау, надо сказать, вообще не сквернословил — для «ругани» ему хватало нормативной лексики, и слово, им употребленное, это в его лексиконе — крайность. Но он и был крайне возмущен: на его свободу покушаются! И не какой-то генерал, а свой брат физик!

Тут возникает вопрос, а понимал ли Зельдович, с каким отвращением Ландау смотрит на спецработу? Ведь если не понимал и в каком-то разговоре с начальством выразил, скажем, свое мнение, что некая спецзадача под силу лишь Ландау, это — одно. Если же понимал, но все равно — закулисными интригами — пытался вовлечь Ландау в новую спецработу, это — совсем другое.

Близость научного общения сама по себе вовсе не означает гуманитарное взаимопонимание. У Гинзбурга с Ландау научное общение было еще ближе, но, как уже говорилось, он не представлял себе ни степени антисоветизма Ландау, ни его отвращения к спецработе. Второе Зельдовичу понять было еще труднее. Не зря Ландау в характеристике 1946 года выделил исследования Зельдовичем процессов горения. Физика горения и взрыва была любимой областью Зельдовича с довоенных пор. А горит ли что-то синим огнем или ядерным, или термоядерным, не так существенно; все это очень интересная физика. И Зельдович не был исключением. Знаменитый Энрико Ферми сказал о ядерном взрыве, что это — превосходная физика. И Сахаров сказал о физике термоядерного взрыва — «рай для теоретика».

И Ландау мог бы так сказать, если был бы тогда на должной «моральнополитической», языком советских характеристик, высоте, — на высоте, на какой он был за двадцать лет до того. А очень трудно было понять его морально-политическое настроение в начале 50-х тому, кто его тогдашнего настроения не разделял. Зельдович не разделял и тридцать лет спустя. В 1984 году в научной автобиографии 70-летний Зельдович писал о годах «атомной проблемы», которая его «целиком захватила»:

«В очень трудные годы страна ничего не жалела для создания наилучших условий работы. Для меня это были счастливые годы. Большая новая техника создавалась в лучших традициях большой науки. К середине 50-х годов некоторые первоочередные задачи были уже решены. Работа в области теории взрыва психологически подготавливала к исследованию взрывов звезд и самого большого взрыва — Вселенной как целого. Главным было и остается внутреннее ощущение того, что выполнен долг перед страной и народом. Это дало мне определенное моральное право заниматься в последующий период такими вопросами, как частицы и астрономия, без оглядки на их практическую ценность».

Практическую ценность советского ядерного оружия Ландау и Зельдович понимали различно. И потому не понимали друг друга за пределами науки как таковой.

На вечную тему взаимонепонимания имеется знаменитое четверостишие:

Как сердцу высказать себя?

Другому как понять тебя?

Поймет ли он, чем ты живешь?

Мысль изреченная есть ложь.

Первая строчка в начале 50-х годов была неактуальна, что делало оставшиеся три еще более вескими.

Все это, вместе взятое, подводит к мысли, что Зельдович не ведал, что творит, когда пытался «втянуть Ландау еще в какие-то задачи». В пользу этого свидетельствует и замечание Зельдовича в начале 50-х годов, которое привел Сахаров. «Знаете, почему именно Игорь Евгеньевич [Тамм] оказался столь полезным для дела, а не Дау (Ландау)?», — спросил его Зельдович. И сам ответил, что у Тамма «выше моральный уровень». Тут, по мнению Сахарова, «моральный уровень» означал готовность отдавать все силы спецделу. Стало быть, нежелание Ландау отдаваться спецделу Зельдович воспринимал как эгоистическую прихоть заниматься чем-то другим — попроще или посложнее, или поинтереснее.

Ландау разделял политическое мировоззрение и порядочность человека. И ему удалось понять, что он не очень-то понимал Зельдовича — неправильно понял известные ему спецсобытия начала 50-х.

Убедиться в этом поможет еще одна загадка, которую ставит рассказ Сахарова о его избрании в Академию наук осенью 1953 года. Еще весной Курчатов выдвинул кандидатуру Сахарова на избрание в члены-корреспонденты. Триумфальное испытание водородной бомбы в августе побудило Курчатова передвинуть кандидатуру Сахарова сразу в академики. Отделение физико-математических наук проголосовало за это единогласно, и Общее собрание Академии одобрило этот выбор. Тогда же были избраны и другие физики, работавшие по спецтематике: Александров (в ту пору директор ИФП, а впоследствии президент Академии), Тамм, Харитон, Гинзбург и другие. Тогда же Сахаров, по его словам, «впервые имел возможность наблюдать академическую выборную кухню, страсти, которые при этом разгораются» и которые привели к загадочному результату: «К сожалению, не был избран Яков Борисович Зельдович — это было совершенно несправедливо, очень меня огорчало и ставило в ложное положение».

Недоумение Сахарова можно понять. Зельдович был членкором с 1946 года, первым теоретиком атомной бомбы, сталинским лауреатом и Героем Соцтруда. Его очень высоко ценил Курчатов, говоривший «Яшка — гений». Так почему же его в 1953 году забаллотировали в полные академики? Этот вопрос я задавал многим знающим людям. Ответы чаще всего указывали на казенный антисемитизм, то есть на запрет сверху. Такое объяснение, однако, не выдерживало критики. Выборы проходили уже после смерти Сталина, после того как государственный антисемитизм, достигший апогея в «Деле врачей», сник. На тех выборах благополучно прошли несколько физиков еврейского происхождения. И наконец, Курчатов, для которого анкетные данные не имели значения, пользовался огромным уважением...

Так что, похоже, выборы в Академию 1953 года проходили свободней, чем в другие годы, и, стало быть, Зельдовича забаллотировали свободным волеизъявлением академиков, то есть «против» было больше, чем «за». Учитывая рассказанное выше, можно предположить, что одно «против» принадлежало академику Ландау. И это было не просто одно «против». Как известно, антисемитизм бывает не только казенный, но и личный — «от души». А академики — тоже люди, ничто человеческое им не чуждо, в частности, и бытующая кое-где у нас порой неприязнь к богоизбранному, как считается, народу. Если тех, у кого эта неприязнь перевешивает все иные соображения, назвать «настоящими антисемитами», то таковых в Академии наук, по оценке ее президента А.П.Александрова, было семнадцать — по наименьшему числу голосов против любой еврейской кандидатуры. При голосовании по кандидатуре Зельдовича в 1953 году к таким «настоящим» добавились бы те, кто доверился мнению Ландау. Так что же, Ландау несет долю ответственности за неизбрание Зельдовича в 1953 году?

Эту гипотезу подкрепляет рассказ близкого сотрудника Ландау, Льва Питаевского, о следующих выборах 1958 года. Накануне выборов Ландау произнес: «Решено — буду голосовать за Зельдовича». Питаевский изумленно спросил: «А разве были какие-то сомнения в его научном уровне?!» На что Ландау ответил: «Нет, по науке никаких сомнений не было, но академик — должность общественная, для которой важны моральные качества, и тут как раз сомнения были. Но я побеседовал с Зельдовичем, и он дал удовлетворившие меня объяснения».

На выборах 1958 года Зельдович таки стал академиком, вопреки партийному противодействию. За несколько недель до выборов из Отдела науки ЦК наверх ушел донос о «неправильной обстановке» в Отделении физико-математических наук, когда беспартийные ученые противопоставляют «партийному влиянию свой высокий научный авторитет, в особенности при решении кадровых вопросов». «В особенно тяжелом положении», сообщал донос, оказались такие физики, как Терлецкий Я.П., которые «по своим научным заслугам... уже давно должны были быть избраны в Академию наук, однако вследствие необъективного отношения к ним со стороны академиков Ландау, Тамма и Леонтовича они практически не имеют шансов быть избранными». А академик И.В.Курчатов, вместо того, чтобы продвигать правильные кандидатуры, на предстоявшие выборы выдвинул Я.Б.Зельдовича, который — «беспартийный, еврей... по своей общественной деятельности близок к группировке академика Ландау, известен своим национализмом, нигилистическим отношением к методологическим проблемам и необъективным отношением ко многим советским ученым». Поэтому — немудрено — в поддержке Зельдовича «наиболее активна группа, возглавляемая академиком Ландау, который является откровенным националистом (т. Ландау по национальности еврей) и, по данным КГБ, проявляет антисоветские настроения».

Истории не известно, какие чувства двигали пером доносителя, что он именовал «общественной деятельностью» физиков и как совмещал «национализм» с подслушанной тем же КГБ, осенью 1953 года, фразой Ландау: «Насколько египтяне вызывают восхищение, настолько израильтяне являются гнусными, подлыми холуями. Все мое сочувствие на стороне египтян полностью... Израильтяне меня возмущают. Я, как безродный космополит, питаю к ним полнейшее отвращение».

Важно, однако, что беспартийный еврей Зельдович был благополучно избран академиками беспартийными и партийными, евреями и не очень. И значит, антисемитов в Академии было не так уж много. Значит, академики в основном выдержали тест, о котором Андрею Сахарову сказал его учитель Игорь Тамм: «Есть один безотказный способ определить, является ли человек русским интеллигентом, — истинный русский интеллигент никогда не антисемит; если же есть налет этой болезни, то это уже не интеллигент, а что-то другое, страшное и опасное».

Очень может быть, что высокопартийный доноситель и не был настоящим антисемитом, а просто, желая достичь своей цели, выбрал средства, наиболее действенные, по его разумению, для тогдашнего руководства страны. Подобные примеры известны, и поскольку цель не достигалась, то они говорят, скорее, о неповоротливости ума доносителей и о поворотливости линии партии в еврейском вопросе.

Зато высокопартийный донос достиг цели, нужной нашей истории с биографией, — подтвердил разгадку неизбрания Зельдовича в 1953-м. Осталось лишь узнать содержание беседы с ним Ландау, чтобы понять, как именно рассеялись моральные сомнения. Впредь до открытия соответствующих документов КГБ я бы предположил, что Ландау потребовал от Зельдовича объяснить конкретные слова и действия в начале 50-х, которые он, Ландау, оценил тогда как недопустимое вторжение в его личную научную жизнь. Из объяснений Зельдовича Ландау, видимо, понял, что тогда, в начале 50-х, он не понимал Зельдовича по той причине, что мерил его своим аршином. Вряд ли он объяснял Зельдовичу свое отношение к советской власти, и Зельдович так никогда и не узнал об этом, он умер в 1987-м, за несколько лет до конца советской власти, что и открыло советские архивы. А если бы дожил, то, вполне возможно, и не поверил бы архивным документам, подобно многим его коллегам.

Сходное и даже большее взаимонепонимание разделило Зельдовича с Сахаровым двадцать лет спустя. Их научное общение было особенно близким в период совместной работы на Объекте (1950—1963 гг.). В конце 60-х годов, на переломном рубеже жизни Сахарова, он считал Зельдовича своим ближайшим другом. Тем тяжелее было ему убедиться, что Зельдович совершенно не понимает его включение в правозащитную деятельность. В данном случае, в отличие от тайного антисоветизма Ландау, взгляды и поступки Сахарова были широко открыты. И Зельдович их открыто не одобрял. Он совершенно не понимал, как человек столь мощного научного таланта может променять теоретическую физику высшего класса на внеклассную защиту прав каких-то татар вернуться на свою крымскую родину, прав других покинуть свою родину и прав третьих молиться богу каким-то своим бог-знает-каким способом... И вряд ли Зельдовича впечатляло, что среди множества высокопарных деклараций в мировой политике имеется и Декларация прав человека (подписанная, кстати, в 1948 году и сталинским уполномоченным в ООН). Ему, по существу, дорого было лишь одно право — свободно заниматься физикой. И не так важно — исследовать ли законы ядерного взрыва или Большого Вселенского взрыва, лишь бы задача была интересной.

Именно в мире интересных научных задач возникла близость Зельдовича с Ландау и с Сахаровым, и в том мире моральный уровень Зельдовича был на высоте. Наряду с научной страстностью ему было присуще рыцарское отношение к науке: убеждение, что истина всего дороже, способность совместно и бескорыстно искать истину, радоваться не только своим идеям и признавать собственные заблуждения, отважно защищать истину от невежества и глупости, и даже от власть имущих. Так, например, во время, когда Сахаров уже был в горьковской ссылке, Зельдович отстоял упоминание Сахарова в научно-популярной книге. Он также в полный голос защищал теорию Эйнштейна от своего дважды начальника (вице-президента АН СССР, ректора МГУ, да еще и члена ЦК в одном лице).

Но отношением к миру за рубежами науки Зельдович радикально отличался и от Ландау, и от Сахарова. Уже в «ближнем зарубежье» — в сфере любви-и-дружбы — они являли собой три большие разницы, но, похоже, зная о своих различиях, признавали право иных на инаколюбие. В фольклоре физиков сохранилась картинка: Ландау проходит мимо Зельдовича, беседующего с миловидной девушкой, и бросает: «Берегитесь, он очень любит детей!» Об этом же читаем у Сахарова: «.у Я.Б. было слишком много романов, большинство из них было, как говорится, «ниже пояса». Некоторые из этих историй я знал, они мне мало нравились. Яков Борисович мечтал когда-нибудь свести вместе своих детей. Я надеюсь, что это ему удалось или удастся. Время лечит и исправляет многое — но при полной честности».

Мир же подлинно внешний — жизнь общества в целом — Зельдович, в отличие от Ландау и Сахарова, похоже, просто не принимал всерьез, отделываясь от него общими фразами. И совершенно не понимал тех людей науки, которые жертвовали своей наукой ради сомнительной общественной деятельности. Он этого просто не мог себе представить. Как герой другого классического анекдота, Василий Иванович, не мог представить себе квадратный трехчлен.

На этой смешливой ноте можно было бы закончить историю личного взаимонепонимания замечательных физиков, если бы с этой личной историей не переплелась нешуточная общая история термоядерного мира.

Окончание следует.

Игорь Харичев

Сдал бы

Виктор Степанович ЕГЭ по русскому языку?...

Читайте в следующем номере