Неудивительно, что у патруля есть возможность проникнуть в любое помещение, где, как они подозревают, огонь может выйти из-под контроля.

Помимо законных полномочий штрафовать беспечных лавочников или домовладельцев, патруль не гнушается и некоторым физическим наказанием. Учитывая огромную опасность, которую пожар представляет для окрестностей, эпитет «поджигатель» относится к числу худших оскорблений, которым один римлянин может оскорбить другого, и мало кто испытывает сочувствие к кому-либо, кто стал объектом пристального внимания вигилов.

Как только пламя замечено, у подразделения есть четко установленные протоколы борьбы с огнем. В кратчайшие сроки они наблюдают за эвакуацией из близлежащих зданий и организуют соседей на тушение пожара.

Для этой цели все домохозяйства должны всегда держать под рукой определенное количество воды. Бревне и его люди могут рассказать вам о том, сколько времени потребуется, чтобы цепочка с ведрами достала до ближайшего фонтана из любой точки. Несчастный младший член отряда – «одеяло»: он носит пропитанные уксусом одеяла, чтобы затушить любой небольшой огонь, прежде чем он начнет разгораться. Если потребуется подкрепление, будет подогнана пожарная машина. Пожарная машина – не новое изобретение: предки машины, используемой вигилами, боролись с огнем в Египте за столетия до этого. Это был греческий изобретатель, который работал в Великой Александрийской библиотеке (человек по имени, собственно, Герой), который первым разработал принципы работы насоса, достаточно мощного, чтобы заставить воду проходить по пожарному шлангу.

В каждой когорте вигилов есть специалисты. Есть, конечно, врачи, которые заботятся о тех, кого избивают грабители и вигилы, которые иногда ввязываются в схватки с большими бандами головорезов. Есть также те, кто пострадал от пожаров или от прыжка из горящего здания (хотя у вигилов также есть команда «матрасоносцев», которые пытаются смягчить такие падения).

Если пожарная машина потерпит неудачу, патруль вызовет тяжелую артиллерию, представляющую собой, собственно, тяжелую артиллерию. За столетия войн и осад римляне приобрели большой опыт в крушении городских стен, а баллисты, метательные машины и прочая артиллерия, которую использовали в этих целях, становились еще более разрушительной, когда ее использовали против стандартных (и зачастую ветхих) домов римлян. Таким образом, когда разгорается особенно сильный пожар, дежурный префект вигилов принимает быстрое решение о том, где установить противопожарный барьер. Затем в дело вступает артиллерия и сносит здание. Четырехэтажное здание, когда в дело вступает профессионал, превращается в гору щебня достаточно быстро.

Как только здание рухнуло, задача Бревиса и его коллег – прыгнуть в неустойчивую кучу обломков и вытащить всё легковоспламеняющееся длинными крюками. Они должны это делать очень быстро, так как на них надвигается огонь. Это опасная и захватывающая работа, также очевидно и то, что Бревису и его команде приходится вести долгие беседы с теми, кто небрежен с огнем (само собой разумеется, что прежние владельцы снесенных квартир редко бывают обрадованы выбором префектом места для противопожарного барьера).

Сегодня, однако, ночь спокойная, нет и намека на дым. Бревне и его команда покидают улицу Патрикус. Ночью эта улица – одна из самых оживленных в Риме, так как на ней находится большая часть главных борделей столицы. Ранее этим вечером патрули должны были получить подкрепление на своем обычном патрульном маршруте, чтобы выдвинуться в сторону шумной группы молодых аристократов, которых выгнали из борделя на улицу. В таких случаях Бревне сожалеет о том, что его люди вооружены всего лишь палками, а не мечами, с помощью которых городские когорты стремительно и эффективно очищают улицы во время крупных гражданских беспорядков.

Полночь уже наступила, и даже дамы ночи называют это новым днем. На обочине улицы за окнами горят лишь несколько лампочек. Работницы борделей ушли в свои спальные кабинки. Тот факт, что бордели закрылись на ночь, вывел вигилов на улицу в третий раз за ночь.

Римский магистрат – человек, имеющий важное значение и значительное самомнение – хотел зайти и посетить свое любимое учреждение после продолжительного обеда с друзьями на Авентинском холме. Судья был совсем не рад обнаружить, что, во-первых, бордель закрыт, а во-вторых, что его обычная девушка не собиралась развлекать его так поздно ночью. В припадке пьяной ярости судья попытался выбить дверь кулаками. Это заставило одну из девочек выйти на балкон, подобрать цветочный горшок с петунией и сбросить его на голову хулигана.

К сожалению, она попала в цель, и возмущенный вопль ударенного судьи привлек внимание патруля.

«Я эдил Хотилий Мансинус, – сообщил раненый Бревису и его людям. – Я подвергся нападению на улице». Эдил требует, чтобы вигилы ворвались в здание и арестовали нападавшую. Бревне с любопытством отмечает, что цветочная гирлянда с вечеринки, которую судья все еще носит на голове, должна была значительно смягчить удар цветочного горшка, но тем не менее он отметил, что судья колотил по двери борделя, пока испуганная лено (мадам) не впустила его. Нападавшей оказалась девушка по имени Мамила, которая сидит, рыдая на кровати, в своей комнате, пока Бревне снимает показания. Несомненно, ей придется появиться в суде, чтобы объясниться, но сам Бревне уверен, что, учитывая обстоятельства, никакого наказания не последует.

Нельзя сказать, что у вигилов не было сочувствия к эдилу. Вещи, падающие или выброшенные с балконов, представляют собой постоянную опасность для тех, кто проходит по улице, особенно поздней ночью, так как те, кто бросает эти вещи, склонны считать, что улица пуста. Члены отряда нередко возвращаются в казармы в несколько благоухающем состоянии после того, как какой-то домохозяин ленится подождать до утра, чтобы опорожнить свой горшок в уборной и вместо этого просто выливает содержимое из окна, не заметив патруль, проходящий по улице.

Патруль проходит мимо Большого цирка, а затем поворачивает на юг, чтобы патрулировать небольшие улочки вдоль восточных склонов Авентинского холма. В течение дня здесь достаточно опасно. Возле доков жизнь грубее, она может быть неприятной и скоротечной. Тем не менее вигилы могут немного расслабиться. Поскольку большинство людей на востоке Авентина не обладают имуществом для ограбления, здесь меньше головорезов, а докеры, которые должны загружать корабли через несколько часов после полуночи, как правило, ложатся спать на закате.

Улицы узкие, темные и тихие. Безмолвие облегчает навигацию по ним. Только на одной улице, справа от команды, сутолока и суматоха утреннего часа пик. Это каменная дорога, ведущая от ворот Остии к Форуму. Здесь нескончаемая колонна телег заполонила всю дорогу, а волы и возницы орут и ревут друг на друга, а визг осей добавляется к общей какофонии.

В настоящий момент хаос кажется громче только в том месте, где дорога сужается между колоннами, поддерживающими могучие арки акведука Аква Аппия, который проходит сверху. С тихими вздохами вигилы спускаются под гору и идут исследовать последнюю проблему, осложняющую их ночь.

Тем не менее место для нундин расположено немного дальше по дороге, где небольшой поток телег сворачивает, направляясь на тот же уличный рынок, на котором остановится Вибий. Неслучайно, что так много телег направляется на тот же рынок, так же как и то, что каждый торговец выбирает рынок как можно ближе к своему району Рима. Таким образом, садоводы из области к востоку от Рима будут искать клиентов на холме Эсквилин, а те, кто обитает ближе к северу, будут обслуживать Виминальский холм. Никто не хочет путешествовать по узким улочкам Рима больше, чем необходимо, хотя некоторые могут приложить дополнительные усилия, чтобы добраться до Форума Холиторий – главного овощного рынка Рима у подножия холма Палатина.

Расположение нундин Вибия на Авентине означает, что, так как он доставил свою тележку в Рим, то сможет заняться дополнительным бизнесом, пока он тут. Некоторые возницы с большим удовольствием, чем соблюдение гигиены, заключают контракт на загрузку своих телег мусором, который они вывозят из города на обратном пути. Преимущество этого заключается в том, что телеги могут находиться в Риме дольше, так как мусорные телеги освобождаются от исполнения строгих положений Муниципального закона. Однако второй груз Вибия будет намного более гигиеничным.

У подножия Авентинского холма протекает река Тибр. Пространство между рекой и холмом занято обширным торговым центром – большим количеством складов и оптовых предприятий, которые поглощают поток товаров, прибывающих из Римской империи, выгружаемых с барж, которые поднялись вверх по течению от морского порта Рима в Остии.

Весна закончила сезон «закрытого моря» (в течение которого здесь запрещена навигация судам из других стран), а среди торговых судов из Испании, Карфагена и Византии пришвартовался первый огромный супертанкер из Александрии. На них – драгоценный груз египетской пшеницы, которая удерживает Рим от голода. Это зерно должно быть распределено по всему городу, и это еще один шанс для человека с телегой заработать несколько дополнительных монет.

Сама мельница представляет собой толстый конус, который, вместо того чтобы сужаться, снова расширяется почти до первоначальной ширины. Конус полый и содержит другой, чуть более тонкий конус внутри. Зерно высыпается в расклешенную вершину и измельчается на своем пути вниз, когда внешний конус поворачивается ослом. Смесь муки и измельченной шелухи накапливается в глубокой канавке на дне, которую рабы регулярно выкапывают.

Теоретически испечь хлеб может любой. Это, в конце концов, в основном мука и вода. Но на практике производство хорошего хлеба дьявольски сложно, и даже на Авентине существует огромный диапазон качества пекарен. Вот почему прежде чем каждый хлеб попадет в духовку, Михратий печатает его своей личной печатью – никто не сможет пропустить некачественный хлеб под его именем. Одна из причин, по которой домашний хлеб не может конкурировать с профессиональным продуктом, заключается в том, что он не будет расти. Никто еще не знает, почему растет хлеб, потому что дрожжи не будут выделены как причина еще 1800 лет.

Михратий знает, что он должен оставить на некоторое время большой шмат теста из каждой партии после того, как он был замешан. Это тесто – закваска. Хлеб без этой закваски получится пресный и после выпекания превратится в плоскую, тяжелую и непривлекательную лепешку. Но если поместить закваску в теплую воду с медом, то через час она вспенится и станет основой для выпечки на следующий день.

Само собой разумеется, что каждый пекарь постоянно экспериментирует с закваской, иногда освежает ее с помощью сусла, снятого с виноградного сока на ранних стадиях брожения. От закваски зависит качество буханки, и помогите небеса слуге, которого поймают при попытке стащить эту драгоценность для конкурентов.

В то время как закваска – сердце и душа его бизнеса, Михратий запекает еженедельную порцию пресных лепешек. Он разрезает их на плоские квадраты и продает как собачьи бисквиты.

Внутри здания пекарни контролируемый хаос. Помещение хорошо прогревается, что объясняет тонкую тунику раба, который ждал возницу снаружи. Большая часть света исходит от дровяных печей чуть выше уровня пола, поэтому комната освещена, как сцена из подземного мира на фестивальной пантомиме.

С обеих сторон двери стоит большой, усиленный стол с базальтовой столешницей. Почти вся площадь столешницы занята глубоким бассейном, в который помещают муку, закваску и воду. Затем, в зависимости от желаемого количества конечного продукта, осторожно добавляют соль и оливковое масло. Чем больше масла, тем пышнее хлеб, а соль, возможно, с добавлением розмарина придает хлебу аромат, хорошо сочетающийся с острыми соусами, которыми римляне любят приправлять свои блюда.

Менее качественный хлеб содержит хорошую, мелкую, муку {farina siligineus), смешанную с зернами низкого качества и полбой. В отличие от некоторых его соперников, Михратий прекрасно понимает важность тщательного вымешивания хлеба, после чего следует вымесить его еще немного. Для работы лопастей, при помощи которых готовится тесто в бассейнах, требуется немалое усилие, работа обычно выполняется двумя мужчинами, работающими в тандеме в бассейне. Учитывая, что работники имеют доступ к изобильной пище, месильщики могут показаться просто толстыми, пока не увидите, как они небрежно поднимают замешенную массу из бассейна и укладывают ее на мраморную плиту, чтобы потом разделить на куски размером с голову и оставить подниматься.

Требуется около часа в душном тепле пекарни, чтобы куски теста увеличились в два раза от первоначального размера. Теперь тесту требуется придать окончательную форму.

Прежде чем отправиться спать накануне, Михратию пришлось потратить около часа на планирование, какие виды хлеба ему предстоит испечь, из какой муки и в каком порядке. Когда огонь уже разведен, а печи разогреты до нужной температуры, нет времени для нерешительности – всё должно работать с военной точностью. Поднявшееся тесто нужно выпекать точно, когда оно будет готово. Оставьте его слишком надолго, прежде чем положить в духовку, и что выйдет? Если вам повезет, – набор отверстий, свободно удерживаемых высохшей коркой. В худшем случае перестоявший хлеб просто опадет, приобретет кислый привкус и станет почти несъедобным.

Итак, теперь пекарь повсюду: следит за мужчинами, замешивающими тесто, ругает рабочего мальчика, который неаккуратно формует батоны, и кричит из окна, чтобы со двора доставили больше муки.

Он лично берет на себя выпечку буханок, которые были заказаны на сегодня. Этот U-образный хлеб, приправленный семенами кунжута, будет выпечен в форме арфы, в которой струны выполнены из хлебных палочек. Этот хлеб подадут на праздничный обед. На свадебный прием также потребовалась большая партия хлеба в виде реалистично вылепленных мужских гениталий, так как среди римлян фаллос считается символом плодотворного процветания.

Другие хлеба круглые, около фута в диаметре и четырех дюймов в высоту. Тесто на верхушке буханки надрезано так, что напоминает спицы колеса. Этот хлеб поступит в розничную торговлю на рынки, где его продают по сегменту, отламывая каждый кусок по мере его покупки. Михратий продает множество таких буханок, у него нет времени, чтобы доставать каждую из формы. Таким образом, опытный пекарь с длительной практикой, он обвязывает длинный толстый шпагат вокруг каждой буханки, чтобы предотвратить ее разбухание, пока она печется.

Какая бы ни была форма, буханку кладут на плоскую деревянную лопату, при помощи которой ее помещают в духовку. Духовка эта занимает всю середину комнаты и представляет собой огромную арку из плоского глиняного кирпича. Пространство под аркой разделено на две отдельные печи, стенка к стенке, каждая из них закрыта крепкими железными дверями. Судя по тому, что текущая партия выпечки завершена, Михратий открывает дверцы, и в комнату врывается волна тепла. Коричневые буханки спешно перекладывают в плетеные корзины, а новые хлеба укладываются внутрь начиная с менее жаркой нижней полки, на которой выпекают мелкие буханки и булочки, а наверху выпекаются крупные буханки.

Каждые полчаса обе духовки извергают еще одну дюжину хлебов, которые дочь пекаря несет к витрине, обращенной к главной улице, и аккуратно укладывает хлеб на полки. Несмотря на ранний час, небольшая толпа уже ожидает открытия пекарни. Группа стражников, которые проводят время в патруле, как раз проходит мимо, когда на полках появляются грубые, но вкусные булочки из проса. Стражи смешиваются с потными рабочими, которые расхватывают хлеб, прежде чем отправиться домой после поздней смены по разгрузке барж в доках Авентина. Среди других завсегдатаев – молодая рабыня. Как и каждый день, она приходит, чтобы забрать большую белую буханку, которая станет частью завтрака ее хозяина.

Поскольку натуральное ланолиновое масло в шерсти помогает сделать плащ после его изготовления водонепроницаемым, шерсть не стали мыть. Чтобы не посадить на тунику большое жирное пятно, девушка подкладывает большой кусок кожи на колени и садится расчесывать шерсть, пока не придет ее хозяин.

Именно акушерка позаботилась, чтобы, когда начался основной «труд», Сосипатра была сопровождена на родильный стул. Она сидела, опершись спиной на подушку и подняв ноги на стул. Маленький Куриус пришел в этот мир через отверстие в форме полумесяца на дне стула, и акушерка пригнулась, чтобы принять его. Между тем на высоте груди его мать держалась за железную перекладину стула с такой силой, что почти согнула металл.

Плацента упорно отказывалась выходить, пока акушерка не помогла. Как и многие акушерки, она специально смягчила руки ланолиновым маслом, а ее ногти были чисты и коротко пострижены, чтобы не занести грязь, которая привела бы к воспалению матки. После удаления плаценты и сдачи кровавых полотенец в стирку акушерке пришлось спешно удалиться. Сестра и свекровь Сосипатры уже горячо спорили о том, чтобы дать Сосипатре смесь измельченных земляных червей в медовом вине, чтобы стимулировать лактацию для первого кормления ребенка. (Сосипатра вспомнила, что зелье было менее противным, чем она ожидала, и, конечно же, маленький Куриус не захотел молока.)

Насколько это отличалось от той суеты и споров сейчас, в эти одинокие часы пол года спустя! Сосипатра одна в комнате, так как отец и дочь ушли в заднюю комнату, чтобы попытаться поспать. Конечно, серьезно больной ребенок не считается достаточным оправданием для Термалия, чтобы пропустить работу на следующий день. Для всех, кроме скорбящих родителей, мертвые младенцы – это повседневная рутина. Даже великий Цицерон заметил столетие назад: «Легко пережить ребенка, который умирает в младенчестве, и если ребенок умрет в колыбели, на это даже не стоит обращать внимания».

Совсем недавно философ Сенека упрекнул друга, тяжело переживавшего смерть сына, который был еще младенцем: «Не ожидайте, что я утешу вас. Я здесь с выговором. Вместо того, чтобы проводить вашего сына, как человека, вы сделали обратное. Он был еще ребенком! Вы не знали, чего еще ожидать от ребенка, так что все, что вы потеряли, – это немного времени».

И все же, как знает Сосипатра, одно дело созерцать смерть ребенка абстрактно, но совсем другое, когда этот ребенок был центром ее любви и заботы в течение последних шести месяцев. Каждый день Сосипатра держала ребенка, кормила его грудью и наблюдала за ним с тревогой, и медленно, по мере того как проходили месяцы, она решилась надеяться. Теперь эти надежды находятся в опасности, поскольку ее ребенок лежит в кровати, его маленькие легкие борются за воздух, который он выдает в болезненных воплях. Вздохнув, Сосипатра идет к угловому столику и осторожно наливает немного масла в лампу, которая там стоит, маленькое мерцающее пламя – единственный свет в комнате. Трижды ночью она наполняла лампу. Это означает, что не будет необходимости в дополнительной заправке, так как до того как масло снова запустится еще раз, дневной свет заполнит комнату.

На рассвете придет сестра Сосипатры и принесет завтрак – молоко, оливки и свежий хлеб. Впоследствии Сосипатра отправится в заднюю комнату, чтобы рухнуть на кровать, недавно освобожденную ее мужем, а сестра попытается уговорить младенца съесть немного кукурузной муки, смешанной с молоком и медом.

Педагог также носит деньги за обучение детей за день, а кислая мина учителя появилась потому, что он знает, что педагог не расстанется с этими деньгами, пока не получит свою долю. Затем, пока Орбилий и педагог разбираются со своими делами, к ним присоединяется другая группа. Класс разрастается до двадцати семи человек. С облегчением все поднимаются и уходят в базилику.

«Привет, Ба’ал!» К Публию присоединяется тощий рыжеволосый парень, который ухмыляется, приветствуя его. Мальчик – Касце, он обязан своим именем и рыжими волосами отцу-галлу. Он такой же, как и Публий, аутсайдер. Как свидетельствует фамилия Публия – Фелиссам, его семья относится к семитам из города Лептис Магна в Северной Африке. Отсюда и прозвище Публия: Ба’ал. Раньше его называли еще более оскорбительно – Ганнибал, но в классе много учеников разных национальностей, и они не могут дразнить кого-либо за его происхождение, так как если кого и дразнить, так это их школьного учителя, о происхождении которого они хихикают за его спиной.

Как и многие школьные учителя, Орбилий – освобожденный раб, и даже в теплую погоду он носит шарф, чтобы спрятать рабскую татуировку на шее, которую его бывший хозяин приказал ему там сделать. Так как большое количество учителей являются бывшими рабами, эта профессия почти не уважаема римлянами. Фактически Орбилий находится на самом дне, поскольку уважение к римским учителям возрастает вместе с уровнем, на котором они учат. Базовое образование дают школьные учителя, такие как Орбилий, – их называют litteratus. Как правило, такой учитель считается успешным, если в конце обучения его ученик может читать, писать, владеет основами арифметики и некоторыми знаниями о классике. Трудолюбивый учитель на этом уровне, а Орбилий – трудолюбивый учитель (так усердно он бьет своих учеников), может заработать около 180 динариев в год. Это примерно в два раза меньше, чем может заработать квалифицированный рабочий любой другой профессии. Даже учителя риторики на уровне немногим выше Орбилия зарабатывают больше. Неудивительно, что однажды поэт Ювенал заметил: «Многим учителям приходится сожалеть о непроизводительности профессорской кафедры».

«Профессорская кафедра» в данном случае – это довольно тяжелое и порядком потертое деревянное сооружение, которое Орбилий вытаскивает из ниши в базилике и украшает поношенной шерстяной подушкой. Публий и Касце прекращают дружескую схватку и поспешно усаживаются, потому что Орбилий стучит по кафедре своим хлыстом в знак того, что пора начинать.

Defessi Aeneadae, quae proxima litora… – медленно диктует школьный учитель, пока дети неистово строчат на своих восковых дощечках. Диктовать «Энеиду» Вергилия – один из любимых методов обучения Орбилия, поскольку он одновременно учит детей классике и письму. Римляне обожают обучение путем заучивания наизусть, и, как правило, все, что требуется хорошему ученику, – это хорошая память.

Сам Публий считает, что благочестивый Эней и его героические троянцы могут пойти и утопиться в ближайшей выгребной яме. Он не видит пользы в знании классики для своего будущего. Если он унаследует дело своего отца, конечно же, ему нужно будет уметь читать и писать, потому что у семьи все еще есть деловые контакты в Африке: они регулярно обмениваются, например, дешевой коровьей шерстью для пошива сапог. Для этого важно уметь писать грамотные письма, так как нехватка знаний в области грамматики или орфографии указывает на то, что автор письма – неотесанный деревенщина, которого можно использовать.

Тем не менее декламирование, риторика или построение сложных словесных метафор, основанных на каламбурах о матери Гекубы, – это вопросы для тех, кто перейдет к следующему этапу римского образования, где знание классики по существу является показателем статуса. В отличие от тех, кто стремится стать частью высшего общества, Публий намерен покинуть школу, когда он достигнет зрелости, то есть через пять лет. По достижении зрелости, в четырнадцать лет, Публий официально снимет свою тогу с фиолетовой оторочкой (на самом деле, семья не может позволить себе тогу и арендует ее для церемонии вхождения во взрослую жизнь) и наденет простую белую (и тоже арендованную) тогу взрослого человека.

Обдумывая тот момент, когда он станет мужчиной, Публий рассеянно ощупывает пальцами мешочек, который висит у его ключиц почти с момента рождения. У каждого ребенка есть такой: небольшой кожаный мешочек, заполненный амулетами и талисманами на удачу, которые находятся с ним с раннего детства, с того самого момента, когда ребенок получает юридический статус человека в первый день его рождения. Мешочек остается с ним, пока ребенку не исполнится четырнадцать лет. В четырнадцать Публий вернет мешочек своим родителям, как сделала его старшая сестра в канун ее брака в начале этого года. Конец детства и конец обучения. Публий ждет – не дождется этого.

Конечно, на этом образование не прекратится. Как хороший римский paterfamilias (глава семьи), Фелиссам-старший относится к своей роли очень серьезно. Отправка единственного сына в litteratus (школу) – это только часть образования мальчика, и в некотором смысле меньшая. «Будьте уверены, что ничто не стоит отцу меньше, чем получение мальчиком образования», – довольно злобно заметил поэт Ювенал в Сатире 7. Действительно, Орбилий получает за уроки гроши, но Публий знает, что те уроки, которые он получает от отца, – более важные.

Как узнать, достаточная ли толщина у бычьей шкуры или ее растянули, чтобы площадь кожи сделать больше и, следовательно, дороже? С кем из скотопромышленников заключить контракт на мясо? Как снять кожу с мертвой дикой собаки и превратить ее в то, что ничего не подозревающий клиент принимает за пару тончайших рукавиц из кожи детенышей? Это и многое другое – образование, которого Публий жаждет, и он сможет получить его только во время работы вместе с отцом, при этом не держа руки на весу, чтобы получить по ним за неправильное написание слова defessi\

Вздохнув, Публий готовится к долгому утру. Как и каждый римский школьник, он хорошо знаком со сложным римским календарем. Технически его обучение может продлиться до двенадцати часов в день ежедневно. К счастью, во время 10–12 дней государственных праздников каждый месяц Орбилию на законных основаниях запрещено преподавание. Иногда случаются даже более длительные каникулы. Например, в то время, когда странствующий император Адриан решает вернуться в Рим, обычно бывает как минимум двухнедельное празднование.

Сегодня Публий учится целый день, с перерывом на обед, завтра – только половину дня, так как будет нужен в мастерской, а послезавтра праздник. Тем временем Saxa vocant Itali mediis quae in fluctibus aras…

Во всяком случае, у Оффеллы есть амбиции насчет военного командования, и он намерен попытать счастья в восточных легионах, пока у него еще есть покровитель. Поэтому ему не следовало ехать на носилках, как какому-то дилетанту (хотя его покровителя иногда обвиняют в подобном его завистливые соперники). Нет, Оффелла прибудет в особняк своего покровителя пешком – так он намеревается вышагивать во главе V Македонского легиона или там, где распорядится судьба и прихоть императора.

Причина, по которой Оффелла особенно сильно торопится этим утром, заключается в том, что еще до рассвета он занимался делами со своими клиентами, и у одного из них возникла проблема с его собственным клиентом, которая нуждалась в разрешении. Проблема заключалась в том, что пара развелась, и одна из сторон – Юлий Гипсатес, теперь бывший муж, – как того требует закон, должен был вернуть приданое. Тем не менее часть приданого в настоящее время инвестируется в коммерческое предприятие, и если Юлий заберет свои деньги прямо сейчас, он понесет существенные убытки, на что, как он жалуется, и надеется его мстительная бывшая супруга. Юлий объяснил проблему своему покровителю, и патрон пошел с этой проблемой и предлагаемым вариантом решения к Оффелле.

Решение заключается в том, что Оффелла выкупит долю Юлия в бизнесе, и эти деньги будут использованы для погашения приданого. Поскольку, будучи сенатором, Оффелла не может заниматься коммерцией, номинально инвестиции обеспечены именем клиента Оффеллы – покровителя бывшего мужа. Таким образом, прибыль Юлия будет разделена на три части – Оффелле, покровителю Юлия и Юлию, но так, по крайней мере, он не понесет убытки.

С несчастным Юлием все осложнялось тем фактом, что он очень колебался, так что большую часть документов теперь нужно было делать немедленно. Как бы то ни было, теперь Оффелле нужно действовать быстро, чтобы не оскорбить своего покровителя опозданием.

Поскольку Цейоний – старший сенатор и член консультативного совета Адриана, он, очевидно, не будет иметь дело с такими незначительными вопросами, как разводы и инвестиции.

Тем не менее он по-прежнему нуждается в сенаторах, таких как Оффелла, так же, как и они в нем. На самом деле, одна из причин того, что Цейоний является самым старшим сенатором (и, по слухам, потенциальным преемником императора), заключается именно в том, что у него так много клиентов. Клиенты в сенате поддерживают любой законопроект, который предложит Цейоний, и блокируют проекты его противников. Они подбадривают его во время произнесения речей, делят с ним расходы и упорно трудятся, чтобы получить голоса неопределившихся сенаторов для Цейония, когда намечено голосование.

Находясь в статусе клиента, Оффелла, хотя он и находится намного выше всех на улице с точки зрения власти и престижа, не является себе хозяином. Его судьба не в его руках и связана с судьбой его покровителя. Если врагам удастся подорвать его позиции, то Цейония почти наверняка постигнет печальный конец. Адриан казнил почти дюжину сенаторов, которые его разочаровали, и Цейоний может очень легко присоединиться к этому списку. Как один из клиентов Цейония, Оффелла, несомненно, поплатится за это своей жизнью, хотя это и не точно. Вместо этого он, например, может, наконец, получить военное командование, на которое он нацелился, хотя, вероятно, ему достанется гораздо менее желанное место командира небольшого гарнизонного форта где-то на новой стене Адриана в Британии.

Или, если сочтут, что Оффелле слишком опасно доверять командование над потенциально мятежными солдатами, враги Цейония могли бы предположить, что, поскольку воздух в Риме очень вреден для здоровья, Оффелла может предпочесть переехать в другое место, например в Тома. Берег Черного моря может и не стать счастливым местом для опального сенатора, но ему, возможно, придется переехать, если, конечно, Рим не является тем местом, где он хочет умереть. Сенат безжалостен к тем, кто лишился благосклонности. Против тех, кто не поймет намек и не покинет Рим, легко сфабриковать обвинение в государственной измене.

Поскольку последствия неудачи настолько серьезны, Оффелла и другие клиенты Цейония работают на своего покровителя с настоящей преданностью. Они открыто отстаивают свои убеждения. Даже если его покровитель проиграет, Оффелла не сможет сбежать с корабля. Как он и должен делать, Оффелла публично и неоднократно признавал, что его покровитель сделал для него. Пока эти одолжения не будут полностью выплачены, Оффелла не может оставить своего покровителя, не совершив самого страшного – неблагодарности.

Для кого-то обрести статус неблагодарного человека – это социальное самоубийство. Никто не будет с ним разговаривать, иметь с ним дело или защищать его. Он был бы мальчиком для битья и козлом отпущения в каждой сенаторской интриге. Естественно, его жена сразу же развелась бы с ним, взяв с собой приданое, которое он не может отплатить, – отголосок утренних дел. Таким образом, Оффелла остался бы один, обанкротившийся и без друга. В этот момент он мог бы также взять билет на корабль до Томы, если бы он смог себе это позволить.

Впереди показывается здание, куда Оффелла так спешит этим утром. Когда он дойдет до огромных дверей из дуба, слуга немедленно откроет их. Свита Оффеллы отходит, тем не менее они будут на месте, как только их хозяин снова освободится после встречи со своим покровителем. Приводить всех слуг в дом патрона считается дурным тоном.

В вестибюле раб помогает Оффелле снять уличную обувь и плащ. В это время Оффелла сдержанно расспрашивает раба, вовремя ли он и кто в очереди перед ним. Там есть по крайней мере один старший магистрат; Оффелла знает это наверняка, поскольку он видел ликторов, служителей магистрата, разгуливающих у дверей, отмеченных знаками отличия.

Естественно, Цейоний не будет оскорблять магистрата, называя его клиентом. Даже к Оффелле не относятся так грубо. Цейоний будет называть их обоих amicus (друг) и притворяться, что в восторге от этого визита вежливости. На самом деле отношения между Цейонием и тем, кто в настоящее время находится с ним, действительно могут оказаться настоящей дружбой. Когда магистрату потребовалась услуга, которую мог устроить только кто-то близкий к императору, Цейоний оказался тем, кто смог помочь. Впоследствии, возможно, возникла небольшая политическая трудность, с которой нужно было справиться, и Цейоний помог и здесь.

Если бы магистрат мог вернуть эти услуги, оказав примерно равные им, их отношения могли бы называться дружбой. Это суть всех политических «дружеских отношений» в Риме. Как говорится, Manus manum lavat – рука руку моет. Но когда одолжение невозможно «вернуть» – ах, это проблема! Когда такое происходит, статус человека, которому сделали одолжение, медленно снижается от amicus до cliens – и все это знают.

Недаром у римлян есть шутка: «Я ненавижу вас, потому что вы так много сделали для меня».

Оффелла знает, как пройдет эта беседа. Будут прохладительные напитки самого высокого качества. Цейоний вежливо осведомится о здоровье жены и о том, как растет ребенок. Затем Оффелла под видом сенаторских сплетен расскажет о своей деятельности и о своих коллегах-сенаторах. Он упомянет о том, как продвигается дело по подкупу военачальников, о продолжении бесплодных поисков улик против одного из соперников Цейония и примет вежливый упрек за неудачу. Затем, в равной степени вежливо и без намека на принуждение, Цейоний выложит задачи для Оффеллы на предстоящую неделю. «Если бы вы могли сделать это для меня, мой дорогой друг…», «Было бы приятным сюрпризом, если бы Маркус мог как-то убедить».

…«Мне никогда не нравился этот Квинт. Было бы грустно, если бы кто-то купил его бизнес и вышвырнул его на улицу, так ведь?» И так далее… При этом Оффелла улыбается и кивает, делая мысленные пометки.

Оффелла вспоминает людей, которых он видел на улице этим утром, и все они удивлялись и радовались, внезапно оказавшись возле римского сенатора – одного из величайших людей в Риме, когда сам Рим является самой большой силой на земле. Что подумают эти люди, если узнают, что на самом деле он – всего лишь марионетка?

Так что нет, Марсия не любит Оффеллу. Она часто задается вопросом: если вдруг Оффелла выполнит свою угрозу, вступится ли за нее Богиня так же, как и за деву Туккию несколько столетий назад? Несправедливо обвиненная, Туккия доказала свою невиновность, взяв воду в святилище Весты. Однако она набирала воду из реки Тибр, а не из священного источника, а вместо урны она использовала сито, с помощью которого весталки просеивали священную муку, используемую в жертвоприношениях. (Эта мука называется mola, и поэтому жертвы, данные богу, считаются жертвами (be immolated).)

Благодаря богине Весте (и, возможно, поверхностному натяжению воды и мелким отверстиям в сите) Туккия не пролила ни капли, и поэтому была оправдана. Тем не менее отсутствие целомудрия – это то, в чем обычно обвиняют весталок, когда в Риме что-то идет не так. За всю тысячелетнюю историю Рима, несмотря на обилие сплетен и слухов, всего около десяти весталок были официально обвинены в нечестивости. Однако этот счет можно увеличить до одиннадцати, если мы помним, что институт дев-весталок старше, чем сам город Рим, а мать Ромула и Рема – основателей города – сама была вечной девственницей, которая, по утверждениям, была изнасилована богом войны Марсом.

В другой раз, когда весталок подозревают в том, что они повлияли на ухудшение положения в Риме, считается, что одна из весталок позволила священному пламени Весты потухнуть. Это действительно преступление, в котором чаще всего виноваты весталки.

Число дев-весталок фиксированное – шесть, а огонь у алтаря невелик. Его нужно регулярно, через короткие промежутки времени «подкармливать», и только весталкам разрешается выполнять эту работу, что отнимает у весталки достаточно много времени. Это достаточно легкая работа: шестичасовую смену можно провести за чтением свитков, общением с коллегами, которые время от времени добавляют еще несколько палочек к огню.

Тем не менее всё совершенно по-другому, когда весталке достается ночная смена, возможно, после захватывающего дня в Колизее или даже после просмотра битв гладиаторов на зимних играх во время Сатурналий (у весталок есть зарезервированные для них места на передних рядах). Марсия – далеко не единственная весталка, которая села и сразу заснула в душной комнате, а затем проснулась в ужасе, обнаружив, что священный огонь прогорел до последних пылающих углей.

Великий Понтифик устраивает проверки. Сейчас Великий Понтифик – и главный священник Рима, и император, поэтому он не ходит на эти проверки лично, он посылает своих слуг. Если обнаружено, что огонь погас, император должен выпороть весталку. До этого он должен лично заново разжечь огонь, добыв его трением двух кусков дерева felix arbor – священного дерева. Это трудоемкая и утомительная работа, которая, несомненно, придает дополнительную силу имперской руке, когда дело доходит до порки – следующей части ритуала искупления.

Поэтому Марсия с радостью променяла наблюдение за огнем на сбор воды. Урны для воды не гаснут, а если вода разольется, еще один поход к священному источнику решит проблему. Конечно, сбор воды связан с некоторыми церемониями и молитвами к нимфе Эгерии (это ее источник), и обряд нужно исполнять каждый раз и без ошибок. Тем не менее Марсия – весталка второй ступени, и эти незначительные ритуалы являются для нее второй натурой.

Карьера весталки длится тридцать лет и состоит из трех этапов. На первом этапе, который длится десять лет, весталка учится, и если посторонним этот срок кажется слишком длинным, для ученика это, конечно же, не так. Весталки должны изучать тайные тексты, странные ритуалы и поразительное количество правовых актов римского права. В отличие от большинства женщин, весталки могут давать показания в суде, и их часто просят позаботиться о контрактах, завещаниях и других жизненно важных документах. Кроме того, клятва, данная весталке, столь же важна, как и присяжные показания в суде.

Следующие десять лет карьеры весталки проводят, практикуя то, чему они научились. Заключительные десять лет посвящены передаче этих мучительно приобретенных знаний следующему поколению. После этого дело сделано. Весталка выполнила свои обязанности, и, если она того пожелает, то может провести следующие тридцать лет, отрываясь по полной или борясь с разочарованием.

На самом деле, весталки ничего такого не делают. Даже замуж выходят очень немногие из них. В среднем вышедшей в отставку весталке около сорока лет, она богата, независима и происходит из аристократической семьи. Почему такая женщина, одна из самых свободных в Риме, хотела бы подчинить себя мужу – это то, что Марсия не может понять. Большинство экс-весталок придерживаются того же мнения, поэтому они, как правило, остаются одинокими и продолжают жить в храме Весты. Если они и принимают любовников, то они делают это очень осторожно и в других местах.

Существует статистика, и она не в пользу потенциальных мужей. По какой-то причине мужья весталок, которые все-таки вступают в брак, редко протягивают больше года или двух. Верующие полагают, что Веста, нежная богиня очага, ревнует к смертным тех, кто когда-то принадлежал ей одной. Марсия, которая остро осознаёт недозволенные позывы в своем теле, тайно подозревает, что причиной гибели некоторых из этих преждевременно умерших мужей может быть истощение.

Коляска устремляется к Капенским воротам (она может быть роскошной, но, как и все римские средства передвижения любого типа, она не очень хороша в деле, так что эти толстые подушки – скорее необходимость, чем роскошь). Марсия лениво размышляет о странном стечении обстоятельств. Девы-весталки собирают воду для своей богини из источника нимфы, которая может помочь во время зачатия и беременности. (Эгерия также очень хороша в ведении городского законодательства, пророчествах и земных ритуалах. У богини очень разнообразное портфолио.)

Говорят, что связь Эгерии с весталками восходит ко второму королю Рима – королю Нуме Помпилию. Он был рассудительным, относительно мирным человеком, которому нравилось отдыхать в дубовых рощах. В одной из таких рощ, орошаемых источником, который посещает Марсия, он встретил нимфу Эгерию, и их дружба вскоре переросла в более глубокие отношения. Поскольку король символически связан с ростом и плодовитостью государства, он решил, что вопрос роста рождаемости также должен быть в ведении богини дома и очага Весты. Опять же, согласно легенде, именно Нума основал Святилище Весты, поселил весталок и поручил им опеку над источником, где он встретил Эгерию.

Тащить наполненные водой урны Весты обратно к карете тяжело, но Марсия расценивает это как небольшую плату за минуты в тишине рощи, где шумные звуки города заглушаются шепотом дубов на ветру и нежным плеском ручья в скалах. Теперь, когда урны наполнены и закупорены, Марсия накинула плащ поверх льняной столы и приготовилась к поездке домой.

Стола – простое платье, которое было популярно в прошлом. Социальное давление диктует весталкам достойно вести себя и одеваться просто, но элегантно.

Собирающаяся сесть в карету весталка Марсия не знает, что через две тысячи лет массивная статуя женщины в диадеме и в такой же одежде и практически в такой же позе встанет перед гаванью Нью-Йорка с факелом Свободы в руках.

Гай с нетерпением ждал тихого утра, чтобы проштудировать юридические документы императоров Августа и Тиберия (libelli) и попытаться установить набор правовых принципов при помощи ответов императора на просьбы о вынесении судебных решений по вопросам, затрагивающим каждого, от частных лиц до городов или даже целых народов. Теперь вместо того чтобы провести тихое утро с перепиской мертвого императора, ему нужно будет высказать свое мнение о каком-то ужасном, сумасшедшем скандале, в то время как какие-то немытые обыватели выкрикивают непрошеные и очень непрофессиональные советы.

Претор пытается выглядеть невозмутимо, ожидая прибытия Гая, но на самом деле, сидя на своем месте курула, он все больше раздражается. Увидев, как юрист изо всех сил проталкивается сквозь толпу, он сигнализирует своим ликторам, чтобы они проложили Гаю путь. Гай может понять раздражение претора. Курульный стул может быть символом величия старших магистратов Рима, но это не самое удобное кресло, на нем невозможно долго сидеть. Он не для этого. Это узкое кресло без спинки и с жестким сиденьем предназначено для того, чтобы побудить сидящего на нем как можно быстрее завершить дело.

Честно говоря, претор уже устал слушать истерические вопли дочерей обвиняемого, которых привели в суд именно для этой цели. Девочки со взъерошенными волосами и залитыми слезами лицами цепляются за тогу отца и просят присяжных не осуждать его и не оставлять их сиротами в жестоком мире.

По случаю, тога отца черная (это цвет траура, и обычно такую тогу арендуют для похорон, а не для обвиняемых в судебном деле). Отец небрит, показывая миру, что он слишком обезумел, чтобы его можно было оставить рядом с бритвой, слезы текут у него по лицу, когда он приветствует своих друзей, коллег и даже случайных прохожих, умоляя их позаботиться о его драгоценных детях, если суд обратится против него. Это происходит уже час, и, хотя зрители, похоже, любят его, чиновники суда выглядят измученными.

Это даже не судебное разбирательство, это предварительное слушание. Претор присутствует потому, что он и есть закон. Его первая задача, обозначенная городским претором, заключалась в том, чтобы объявить, какой из законов, воплощенных в прецедентах, установленных его предшественниками, будет использован. Своими суждениями сегодня и всю оставшуюся часть года он будет принимать новые законы для грядущих поколений.

Поскольку городской претор сам не является адвокатом, он очень тесно консультируется с такими юристами, как Гай и его коллеги, прежде чем сделать важное заявление. Помимо всего прочего, император Адриан очень заинтересован в вопросах, касающихся законности, и амбициозный аристократ, который сейчас находится в кресле претора, не хочет, чтобы император считал его некомпетентным.

Вот почему он послал за Гаем. Первое, что он должен решить, – виновен ли обвиняемый в отравлении по доверенности, или же, совершив преступный поступок, рабыня действовала не как посредник. Есть некоторые вещи, которые вы не можете заставить делать даже раба. Если это сочтут одним из таких случаев, обвиняемый не может нести ответственность за действия своего раба, даже если он приказал ей совершить преступление.

Все было легче во времена Римской республики. Тогда раб был просто рабом – не более чем «говорящим инструментом», по формулировке – Катона Старшего.

Однако в цивилизованном мире Римской империи закон признает, что рабство является неестественным, а те, кто подчиняется ему – по рождению или несчастью, – все же являются людьми, как и все остальные. Поэтому вокруг прав рабов и их отношений с хозяевами велось множество правовых споров. Например, хозяина могут принудить продать раба, с которым плохо обращались, а хозяин, который отказывается от больного раба, чтобы сэкономить расходы на лечение, будет осужден за небрежность. Если раб выздоравливает, он или она становится свободным.

Конкретно в этом случае, по мнению претора, рабыня прекрасно понимала, что приказ отравить кого-то был незаконным. Поэтому так как закон в наши дни признает, что рабы – думающие и рациональные люди, а не инструмент, ей надлежало сообщить о своем хозяине властям. Этот принцип, по которому раб может сообщить о хозяине, совершившем тяжкое преступление, восходит к Ранней Республике, когда раб по имени Виндикт сообщил о своем хозяине, который совершил государственную измену.

Этот раб доказал свою правоту и, как полагают, действовал правильно (вот почему в будущем тысячелетии считается, что человек, который действовал правильно, считается оправданным). Этот прецедент, считает претор, означает, что если рабыня, присутствующая перед ним сегодня, все-таки совершила убийство, то это было не из-за угроз, а потому, что отравление любовницы купца полностью соответствовало ее собственным намерениям. Таким образом, это была добровольная акция. Однако обвинители – семья умершей – также присутствуют и придерживаются другого мнения. Претор хочет выслушать мнение Гая, прежде чем он установит, что обвинение в отравлении по доверенности недопустимо по закону.

В этом случае его осторожность вызвана тем, что человек, обвиняющий торговца, известен как хорошо разбирающийся в законодательстве. Хотя он якобы действует как друг семьи покойной, претор подозревает, что обвинитель никогда не встречал ни одного из них до того, как произошло отравление. Он, однако, известный соперник торговца, который находится на скамье подсудимых, и он не хотел бы ничего больше, чем удушить конкурента.

Это, кстати, было бы буквально. Если претор продолжит дело и торговец будет признан виновным, смертный приговор будет вынесен автоматически. Поскольку торговец – римский гражданин, он будет избавлен от зрелищного наказания на арене или ужасной смерти от распятия. Вместо этого заключенного отвезут в камеру Мамертинской тюрьмы, и там он будет быстро и бесцеремонно задушен палачом. Рабы затем подцепят труп на крюк и оттащат его к Тибру, где он будет сброшен в реку, как и остальной мусор. Эта мрачная перспектива, безусловно, достаточна, чтобы дочери торговца впали в истерику.

Гай пробрался сквозь многоголосую сумятицу толпы. Он уже осведомлен о фактах дела в общих чертах, и сейчас претор спешно рассказывает ему позиции обвинения и защиты. Юрист выражает согласие с мнением претора о том, что рабам нельзя приказать совершить преступление вместо хозяев. В противном случае Рим быстро скатился бы в анархию, поскольку хозяева смогли бы приказывать своим рабам грабить, избивать и убивать других по собственному желанию, пребывая в безопасности и зная, что они смогут отречься от своих рабов, если их поймают. Но возможно, рассуждает претор, и обратное. Мастер выступает в роли loco parentis – то есть ответственности за своего раба – и поэтому ipso facto несет личную ответственность за действия этого раба. Гай решительно качает головой. В Риме у рабов слишком большая свобода для того, чтобы этот подход был практически осуществим. Гай знает о рабах, которые сами управляют предприятиями, имеют собственных рабов и иногда не видят своих хозяев неделями. Фактически существует целый пласт коммерческого права, предусматривающий ответственность хозяев, в случае, если на бизнес-предприятиях, управляемых рабами, что-то пойдет не так, а также какие контракты раб может подписывать от имени своего хозяина без ведома самого хозяина. (Гаю не терпится свести эти законы в единый текст, как только он найдет на это время.)

Претор стремится выглядеть достойно, одновременно извиваясь, чтобы облегчить давление на ягодицы. Стул работает в соответствии со своим назначением, и чем скорее претор сможет встать, тем счастливее он будет. Он бормочет свое предложение, и Гай кивает. Фактически претор высказал решение, которое Гай собирался предложить сам, подходящие прецеденты можно найти в свитках, которые он носит с собой. Тем не менее юрист чувствует, что юридическое изложение этого вопроса не будет принято прямо сейчас.

Он отступает, когда претор произносит praescriptio – прескрипцию. Эта формула – совокупность правовых моментов, которые будут применены к делу во время слушания в суде. Задача претора в предварительной работе по делу состоит в том, чтобы назначить судью и дату фактического судебного разбирательства, а также представить свою формулировку дела. Первые два вопроса были рассмотрены во время ожидания Гая, так что остается только прескрипция. Даже зрители затихают, когда претор делает свое заявление.

«Это мое постановление, составленное согласно суждениям моих предшественников. В таких случаях никто не может выступать в качестве доверителя или доверенного лица. Отравительница решила убить свою жертву вместо того, чтобы сообщить о своем хозяине, поэтому преступление на ее совести». Он делает паузу, выжидая, чтобы затихли крики.

«Однако я также считаю, что обвиняемому может быть предъявлено обвинение в coniuratio – преступном заговоре с целью отравления. Поэтому, если, к удовлетворению присяжных, будет доказано, что обвиняемый был соучастником преступления либо поощрял его совершение, купил яд либо предоставил отравительнице доступ к жертве, он является сообщником, заслуживающим смерти, и судья решит именно так».

Спешно Гай наклоняется вперед и бормочет прямо в ухо претору. Даже находясь так близко, он должен повысить голос, чтобы его было слышно за воплями дочерей-подростков. Претор кидает на Гая кислый взгляд и жестом просит восстановить тишину. «После консультации я вношу некоторые поправки, чтобы уточнить, что должно быть доказано, что обвиняемый обеспечил доступ к жертве сознательно и с целью отравления. Обеспечение доступа без знания намерений отравителя не является основанием для признания обвиняемого виновным. Доволен?»

Это последнее слово претор пробормотал, покосившись на Гая. Юрист рассеянно кивнул. Он уже собрал свои свитки и приготовился следовать за претором, чтобы пройти сквозь толпу и с радостью вернуться к изучению писем Августа.

Шестнадцать лет – достаточно поздно для римской аристократки, чтобы выйти замуж (многие из них выходят замуж в возрасте тринадцати или четырнадцати лет), но дочь купца, как Мирия, может выйти замуж и позже, например в возрасте восемнадцати лет. Обе девочки познали темное возбуждение запрещенной романтики и разочарование старшим поколением, которое пыталось контролировать каждое их движение.

Hie апгтит sensusque meos abducta relinquo, arbitrio quamvis non sinis esse meol («Он знает, как я отношусь к этому похищению, но игнорирую волю моего сердца!») Когда Мирия прочитала этот горький протест о том, как девушку забрали из Рима в день ее рождения далеко от ее возлюбленного, она сразу же отождествила себя с девушкой, которая, как и она, ограничена в том, куда она может или не может пойти и кого она может или не может видеть.

Ее щеки вспыхивают жарким румянцем, когда она вспоминает последнее письмо к Керинтию, полностью скопированное с письма Сульпиции. Не так уж это нечестно, на самом деле. Просто Сульпиция смогла сказать лучше, чем она сама могла бы:

Следующее письмо, которое Мирия планировала отправить, – как только дела ее отца вынудят его уехать из Рима, а ее возмущенного слугу можно будет убедить посмотреть в другую сторону, – было списано с первого стихотворения Сульпиции:

Несмотря на слезы, катящиеся по лицу, Мирия повторяет про себя строчку стихотворения, которую запомнила крепко: cum digno, digna fuisse ferar – «С достойным мужчиной я была достойной женщиной».

Она все спланировала. После консумации их любви она и Керинтий неофициально стали бы парой. Ее отец наверняка вспыхнул бы, когда она сообщила бы ему эту новость, но Мирия всегда могла обвести его вокруг пальца. Он пришел бы в себя, когда увидел, что их любовь реальна и как она делает его дочь счастливой.

Потом их отношения перестали бы быть секретом: Керинтий снова стал бы Марком Альбинусом, и после их свадьбы он оставил бы работу у претора. Он занял бы свое место в бизнесе ее отца как его зять и потенциальный преемник.

И все это, всю их будущую жизнь Керинтий променял на какую-то рыженькую потаскушку!

Осторожно Мирия подбирает свой libellus (дневник), который она спрятала в комнате вчера днем. Теперь вместо теплого, полного тоски письма, которое передало бы ее любовь, будет холодное, отстраненное письмо, которое расставит все точки над /. Сам libellus состоит из двух тонких деревянных дощечек, соединенных шпагатом. Внутренняя сторона каждой доски покрыта слоем воска. Мирия использует остроконечный стилус, чтобы нацарапать сообщение на воск. Из-за того, что она писала свои любовные послания на воске, а воск на латыни – cerinthus, Альбин и получил свое кодовое имя. (Еще одна идея, позаимствованная у Сульпиции.)

Альбин на самом деле – полуграмотный деревенщина, который никогда не стал бы читать стихи для удовольствия (насколько же стали ясны его недостатки сейчас!), поэтому нет никакого вреда в том, чтобы списать все письмо прямо из стихов Сульпиции. Ее прощание с бойфрендом было утонченным и достойным, но все же болезненным – точно таким, как хотелось бы Мирин. Она начинает писать, вонзая стилус так глубоко в воск, что царапает древесину. Так не пойдет. Это показывает, что ее эмоции выходят из-под контроля. Нагрев плоское, скругленное лезвие над свечой, она разглаживает воск и снова начинает писать:

Мирия перечитывает написанное. Это, конечно же, четвертое стихотворение Сульпиции, за исключением того, что она заменила оригинальные слова «Сульпиция, дочь Серви» на «Мирию, дочь Мирия Марийского». Жаль, потому что оригинальные слова Sulpicia Servi Filia несут в себе вес и благородное величие веков. Это то, что вы просто не можете вынести, если являетесь просто дочерью торговца перцем. С другой стороны, предыдущие строки удивительно яркие и подразумевают, что новая возлюбленная Керинтия – не просто рабочий класс, а проститутка (это единственные женщины в Риме, которые носят тоги).

Мирия испытывает некоторое мрачное удовлетворение, она использует концы шпагата, чтобы связать две дощечки. Она представляет себе, с каким удовольствием Альбин получит то, что он считает еще одним сладким посланием от его обманутой девушки, а затем какой ужас и отчаяние ощутит, когда он поймет, что потерял ее окончательно и бесповоротно.

Затем Мирия вспоминает, что так же, как Альбин потерял ее, и она тоже потеряла его. Она бросается на подушку и снова плачет.

Галлиен просверливает отверстие под сорок пять градусов в половину пальца шириной в стоячей части туловища, а затем соответствующие отверстия в отделенных частях. После этого он вставляет в отверстие железный брусок и замазывает места, где соединяются две части, бетоном, сделанным из мраморной пыли. Когда статуя будет тщательно отшлифована и разрисована (римляне рисуют на своих статуях, чтобы сделать их более реалистичными), никто не заметит стыков.

Галлиен зачастую работает также с бетоном и цементом. Он презрительно относится к тем, кто не знает разницы между этими двумя материалами. Цемент делают из золы, осажденной древним вулканическим потоком и привезенной с Альбанских холмов (император Август, впечатленный качеством этого материала, постановил, что он должен использоваться для монументальных правительственных сооружений в Риме). Цемент смешивается с щебнем или заполнителем для производства бетона. Многие впечатляющие римские структуры, такие как Флавианский амфитеатр, называемый Колизеем, фактически сделаны из этого бетона.

Таким образом, Галлиена часто призывают помочь поместить каменный фасад на эти бетонные здания так, чтобы они казались сделанными целиком из камня.

Как только он закончит с этой статуей, Галлиену нужно будет собрать свою команду и поспешить взяться за следующую работу. Это тоже императорский мавзолей – мавзолей Августа. Галлиену видно его через Марсово поле со своего места наверху будущей гробницы Адриана. В некотором смысле два мавзолея связаны. Гробница Августа была построена не только для него самого, но и для его семьи. Поскольку каждый последующий император утверждал, как бы это ни было странно, что он Цезарь и, следовательно, отпрыск императорского дома, то все они, а также их жены и матери были погребены в том же мавзолее, который теперь был настолько «упакован» умершими императорами и их близкими, что в нем просто кончилось место. (Император Веспасиан и его династия решили устроить себе захоронение в другом месте, но этот мавзолей был вновь открыт для покойного императора Нервы.)

Затем предшественник Адриана Траян решил проблему переполненности покойниками – по крайней мере, в собственном случае: он был похоронен у основания монументальной колонны, вверху которой были по спирали вырезаны изображения его побед в Дакийской войне (молодой Галлиен работал над некоторыми из этих барельефов). Однако Адриан правильно понял, что, если каждый император последует примеру Траяна, Рим быстро заполнится монументальными колоннами. Поэтому он приступил к постройке имперской гробницы, способной вместить всех мертвых императоров в обозримом будущем с учетом возможных эпидемий, убийств и гражданских войн.

Хотя теперь он не используется, это не означает, что могилу Августа можно оставить в покое. Помимо необходимости проявлять уважение к мертвым императорам, разрушение имперской гробницы является ужасным предзнаменованием для настоящего императора. Когда в гробнице Августа столетие назад появилась большая трещина, ее интерпретировали как предсказание смерти тогдашнего императора Веспасиана (и, как выяснилось, предсказание было верным). Тот факт, что его пренебрежение гробницей может стать предвестником гибели, – достаточная причина для того, чтобы императоры были чрезвычайно обеспокоены сохранением гробницы в прекрасном состоянии. Но факт заключается в том, что мавзолей Августа также считается прекрасным архитектурным памятником сам по себе.

Сорокадвухметровое (бронзовая статуя Августа, которая венчает здание, находится практически на высоте мавзолея Адриана) сооружение с его концентрическими кольцами с земли выглядит почти естественным. Тем более что все оно засажено вечнозелеными деревьями и напоминает мирный холм, хотя является рукотворным. Фактически все сооружение немного больше, чем памятник Адриану, потому что как император Адриан слишком осторожен и тактичен, чтобы построить мавзолей больше, чем у его великого предшественника. Однако мавзолей Августа намеренно сливается с пейзажем и выглядит как его часть. Гробница Адриана, нависшая над Тибром, представляет собой более выдающееся сооружение, которое со стороны кажется больше, чем оно есть на самом деле.

Перед могилой Августа установлен horologium (часы), один из первых египетских обелисков, когда-либо привезенных в Рим. Это одно из любимых сооружений Галлиена, потому что когда он проходит мимо него в солнечный день и бросает быстрый взгляд на тротуар, обелиск рассказывает ему о времени и даже о сезоне. На каменных плитах к северу от обелиска есть линия, которая показывает положение тени в разное время года.

Недоброжелатели говорят, что все это было поставлено здесь только для того, чтобы в день рождения Августа тень обелиска указывала прямо на дверь его гробницы, но скептически настроенный Галлиен сомневается в том, что это всего лишь пропаганда. Скорее обелиск, измеряя длину тени от солнца, действует как физическое доказательство того, что календарь, преобразованный Юлием Цезарем (и уточненный позже), действительно отслеживает времена года. В последние дни Республики календарь был настолько дико не синхронизирован с реальностью, что летние фестивали иногда отмечались по колено в снегу.

Сегодня Галлиен посетит мавзолей по приказу высокого имперского чиновника. Два обелиска из Египта украшают его вход; те, кто ухаживает за гробницей, сообщили, что на обелисках, по всей видимости, распространяется грибок. Галлиен собирается осмотреть зараженные места и посоветовать, каким образом можно почистить редкий красный гранит без ущерба для него. Повреждения в граните позволят грибу разрастись еще больше. К тому же чиновники упомянули, что, пока Галлиен находится в мавзолее, было бы нелишним провести некоторые ремонтные работы на пару часов в общей сложности. Счет следует, как обычно, отправить на Палатин.

Ну, сегодня этот horologium отлично работает. Галлиен замечает, что кончик тени от часов лежит прямо на точке «обеденный перерыв». Собрав свои инструменты, каменщик убирает их в заплечный мешок и кричит своим помощникам, что пришло время заканчивать работу.

Именно из этого сосуда вино доставляется клиентам, и на нем есть обнадеживающая надпись Qvi vult, svmat Осапе, veni bibe («Я океан. Пусть тот, кто хочет, приходит и пьет»).

Кто-то сигнализирует Копе об увеличившемся количестве проблем. У одного из столов собрались зеваки, и Сириска в ярости размахивает ореховым прутом, пытаясь дотянуться через толпу. Благодаря аргументам прута толпа расступается, и становится видно двух мужчин, которые жестоко борются на скамье, разбрасывая еду из чечевицы и красной фасоли по деревянной поверхности. Это обычное явление, и на такой случай у двери висит уведомление, на которое Копа указывает слегка ошеломленным комбатантам, прежде чем вышвырнуть их на улицу: ITIS FORAS RIXATIS («Деритесь снаружи»).

Клиенты внутри таверны уже вернулись к еде. Копа задумчиво сосет указательный палец, который попал между двумя головами, которые она только что жестоко ударила одну о другую, и решает, что обеденный аврал закончился. Теперь девочки справятся сами. Она сама хочет улизнуть, чтобы присмотреть специальный подарок на день рождения, который она организует для своего отца.

Сложное ли? Вода вытекает из контейнера с фиксированной скоростью. После того как вы отмерили воды на час, умножьте это количество воды на двадцать четыре, и это будет целый день. Что в этом сложного? Ну, начнем с переменного давления. Чем больше воды в контейнере, тем больше давления внизу, и вода вытекает быстрее. Итак, время от полуночи до часа ночи пройдет

быстрее, чем с одиннадцати часов вечера до полуночи. На самом деле, это второстепенная проблема, с которой легко справиться, имея второй резервуар, который удерживает сосуд для учета времени на постоянном уровне.

Настоящая проблема заключается в природе римских дней и ночей. Каждый день длится двенадцать часов, от восхода солнца до заката, а каждая ночь – от заката до рассвета. Все было бы хорошо, если бы каждый день был днем весеннего или осеннего равноденствия, когда день и ночь одной и той же длины. Но день в середине лета намного длиннее, чем тот же день в середине зимы, хотя каждый из них по-прежнему составляет двенадцать римских часов. Ежедневно в течение двенадцати месяцев римские часы становятся длиннее и короче с годами. Это означает, что солнечные часы прекрасно работают круглый год, но переменные часы представляют собой серьезную проблему для часового мастера. Например, во время равноденствия время, которое затрачивается на прохождение этого часа, horn septima, составляет чуть менее трех четвертей времени, которое потребуется во время летнего солнцестояния, но на четверть больше, чем во время фестиваля середины зимы. После того как вы откалибровали течение более коротких и более длинных дней, вам нужно настроить зеркально противоположную систему для измерения ночей, когда все происходит наоборот. Кроме того, дни не идут равномерно во время этого получасового изменения в годовой продолжительности римского часа. Зимние часы остаются короткими до весны, после чего они начинают быстро удлиняться. Философ Аристарх Самосский (около 300 г. до н. э.) утверждает, что так происходит потому, что Земля ходит по овальной орбите вокруг Солнца, но этот человек был явно дураком, и его аргумент был полностью уничтожен Архимедом. Нынешний подход к проблеме пропускает теоретизацию и пытается справиться с неудобной реальностью.

У каждого часового мастера свой подход к проблеме переменных часов и почти по любому другому аспекту часового дела. (Скорее согласятся два часовых мастера?..) Например, Альбинус, часовщик, который делает часы для отца Копы, принадлежит школе притока, то есть его приборы измеряют время по количеству воды, которая втекла в контейнер. Это делает часы Альбинуса отличными от тех, которые он называет «неуклюжей псевдомеханикой» и которые используют для измерения времени систему оттока по количеству воды, которое вылилось из контейнера. В действительности обе системы имеют преимущества и недостатки для отображения времени, и оба типа часов широко распространены, если они вообще используются. Большинство людей предпочитают смотреть на солнце и соглашаются, что определение времени на основе консенсуса прекрасно работает.

Это одна из причин того, почему водяные часы редки. Мало кому хочется быть единственным человеком в округе, который знает точное время. Однако водяные часы – не просто часы. Мастерство исполнения и тонкое инженерное дело означают, что владелец таких часов – популярный джентльмен среди своих сверстников, поскольку может позволить себе такую элегантную роскошь. Это означает, например, что владение часами позволит отцу Копы судить, кто в его группе по игре пришел рано, а кто опоздал на дневные занятия. Именно такие особые требования означают, что построение каждого экземпляра водяных часов требует подробных консультаций между Альбинусом и его клиентом, чтобы определить точное назначение часов и, следовательно, тип колокольчиков и свистков, которые он должен туда встроить.

Копа решила подарить своему отцу часы с циферблатом. Это монстр размером с хороший шкаф, который показывает время на цилиндре, встроенном в середину. Каждый день на рассвете часы звонят, мягко напоминая владельцу, что нужно повернуть циферблат, встроенный в середину, на одно деление. По краю циферблата просверлено триста шестьдесят шесть отверстий, каждое из которых немного меньше следующего. Вращение диска по часовой стрелке с середины зимы до середины лета позволяет меньшему количеству воды течь в измерительный барабан, и поэтому времени для «заполнения каждого часа» требуется больше. Если поворачивать циферблат против часовой стрелки, в середине зимы вливается больше воды, что делает короткое дневное световое время почти незаметным. Так используют сто восемьдесят три отверстия. Соответствующие отверстия с другой стороны циферблата измеряют ночные часы, и хотя они могут быть намного больше или меньше, чем отверстия напротив, объединенный диаметр двух отверстий всегда одинаковый.

Помимо часов с циферблатом, есть еще один вариант, который долго обсуждался Копой и Альбинусом, – это конусные часы. Такие часы используют в муниципальных учреждениях, где простота обслуживания важнее, чем пространство, которое занимают часы. Конус, помещенный в большой резервуар, означает, что есть много воды, чтобы «заполнять» зимние дни, но в летние дни, когда уровень воды опускается до основания конуса, он занимает большую часть резервуара, и остается только жалкая струйка, чтобы отмерять часы.

Другое решение переменной длины часов описывается писателем Витрувием в его трактате De Architectural, написанном почти столетием ранее:

Кроме того, есть часы, более похожие на современные.

У Альбинуса нет большого рабочего двора, как у каменщика или строителя. В то время как эти мастера делают свой бизнес в более широких масштабах, у Альбинуса в работе редко бывает больше двух часов. Обычно одни из них более дорогие – в данном случае это небольшие, но точные портативные часы, с помощью которых врач может проверить пульс пациента, а другие более простые. Эта последняя модель создается стажером Альбинуса – предприимчивым вольноотпущенником из Малой Азии, которому Альбинус намерен продать бизнес, когда будет готов уйти в отставку. Эти часы – способ тренировки вольноотпущенника и, конечно, источник прибыли.

«Двор» Альбинуса – это расчищенное пространство в саду, которое сейчас занято солнечными часами с маркировкой, сделанной по самым строгим стандартам. Здесь есть определенная задача для раба. Он должен стоять и аккуратно отмечать время на цилиндре часов, чтобы гарантировать, что солнечные часы и водяные часы находятся в полном согласии. Иногда необходимо перекалибровать часы. Например, если владелец переезжает далеко на север или на юг – например в Галлию или Сицилию, – тогда продолжительность дневных и ночных часов не будет соответствовать часам в Риме, а отток воды нужно будет тщательно скорректировать, чтобы соответствовать местным условиям. Альбинус скорее завидует своим современникам, живущим на экваторе, если таковые, конечно, есть, так как для них каждый день и каждая ночь длятся ровно двенадцать часов без колебаний. Как же просто, должно быть, работать в таких местах!

Часовщик пытается убедить Копу, что ей стоит купить отцу сложное устройство, в котором игла перемещается по карте созвездий, и таким образом при помощи шестеренок и рычагов можно следить за временем года. Однако проницательная хозяйка таверны так не считает. Такие устройства полезны для астрономов, допускает она, но эти же люди настаивают на 24-часовом дне с часами фиксированной длины, чтобы стандартизировать свои измерения. Однако Копа хочет подарить своему отцу настоящие часы, которые можно использовать для практических целей. Если она захочет узнать сезон, она посмотрит на ночное небо или состояние листьев на платане во дворе.

И тут у нее появилась мысль. Во что бы то ни стало нужно построить циферблат. Она рассказывает Альбинусу, какое впечатление это произведет на седобородых товарищей ее отца. Но совершенно не нужно вставлять туда сложную технику. Она просто напомнит рабу своего отца передвигать иглу на часах каждую неделю.

Неосознанно Копа определила основную причину, по которой римляне никогда не станут полностью механизированной культурой. У римлян есть так много дешевой рабочей силы, что нет реального стимула изобретать машины, чтобы они делали работу за людей, или причины использовать эти машины, если они были изобретены.

Однажды кто-то придумал кран, который значительно уменьшил бы человеческую силу, необходимую для строительства нового амфитеатра императора Веспасиана в Колизее. Веспасиан наградил изобретателя, но отказался использовать свое изобретение, сказав: «Вы должны позволить мне дать работу бедным». Точно так же некоторые богатые римляне не беспокоятся о механически управляемых звонках и свистках, которые отмечают время. Гораздо проще и дешевле, когда рабский мальчик смотрит на часы, а затем бежит и сообщает время с тем преимуществом, что тот же парень может подметать пол и подавать напитки.

В этот сентябрьский день банщик посчитал, что от двух до пяти тысяч клиентов прошло через его двери, и там увидели фонтан с огромной чашей диаметром более шести метров, вырезанный из единого блока красного гранита.

Еще слишком рано для того, чтобы входить в воду. Ванны ополаскиваются и очищаются после утреннего использования, а в подвальных помещениях потеющие рабы топят печи, которые повысят температуру в caldarium чуть ли не до кипения. Caldarium – самая жаркая из ванн, и, поскольку для ее нагрева требуется несколько дней, огонь никогда не гасят полностью.

На каждой стороне caldarium расположены четыре комнаты отдыха и гардеробные. Здесь клиенты могут отдохнуть, прежде чем охладиться в водах в frigidarium. Те, кто предпочитает избегать крайностей, могут расслабиться в теплом tepidarium, который во многих банях является даже не бассейном, а просто не очень жарко натопленной комнатой. В банях Нерона около полутора тысяч квадратных метров, на которых расположены caldarium, tepidarium и frigidarium, каждый из которых имеет свой элегантный двор с колоннами.

Дежурный внимательно следит за caldarium, потому что в переполненных, шумных банях нет ничего необычного в появлении людей с ловкими пальцами, которые быстро заимствуют вещи купальщиков, разыскивая их в основном в складках полотенца, чтобы можно было быстро сбежать. По той же причине, хотя рабам запрещено пользоваться банями, многие купальщики приводят с собой своих рабов, чтобы они следили за их имуществом и терли им спину. Римляне не используют мыло, вместо этого они натирают тело ароматным маслом и соскребают его изогнутым металлическим стригилем или стеной, если нет раба. Римляне всегда и везде остаются римлянами, даже здесь есть шанс похвастаться.

Помимо слежки за тем, чтобы рабы не осквернили воду, дежурный должен находиться в поисках несовершеннолетних купальщиков. Дети не допускаются в ванны, так как рискуют утонуть, кроме того, взрослые могут обращать на них нежелательное внимание. Шумные «завсегдатаи бань, подставляющие свои подмышки, чтобы им удалили волосы, и с бутылью масла, чтобы скрыть наготу» могут ранить детскую психику. Из-за проблемы с наготой купальные заведения часто имеют разное время посещения для мужчин и женщин, причем женщины обычно получают утренние и вечерние часы. Ювенал описывает благородную даму, которая любит купаться поздно.

Некоторые бани стараются принимать женщин-клиентов в середине дня в отдельном сооружении, расположенном в стороне от основного здания. Тем не менее они редко бывают такими же роскошными, как основное здание, и им не хватает многих удобств. Следовательно, дамы декадентского нрава предпочитают откладывать удовольствие от посещения бани на более поздний срок, когда они смогут наслаждаться сибаритскими удобствами основного здания.

Так как бани открыты допоздна, они официально принимают мужчин на восьмой час (два часа дня), но некоторые ранние пташки уже находятся там, тренируются в palestra – тренировочной площадке под изящными арками в восточном крыле. Смотрителю даже не требуется поворачивать голову, чтобы услышать ритмичные хлопки кожаного мяча, который игроки быстро перебрасывают из рук в руки в игре, немного напоминающей волейбол и членовредительство одновременно. Раздаются уже более сочные удары, вызванные тем, что кто-то берет мешок для борьбы, подвешенный к потолку. Основное правило римской борьбы – не бить ниже пояса и не выдавливать глазные яблоки, поэтому, чтобы избежать ненужного обострения, обслуживающий персонал предпочитает ставить потенциальных борцов против этих мешков, а не против друг друга. Служащий также посматривает на человека с избыточным весом, который упражняется с очень тяжелым набором свинцовых гирь.

Человек пыхтит, как вымотанная лошадь, когда он поднимает вес, и выдыхает с любопытным присвистом, когда расслабляется.

Общая какофония горько описана философом Сенекой, который в начале дня вынужден был отказаться от философии.

Как и его коллеги, банщик получает небольшое жалованье от скромного вступительного взноса, взимаемого с купальщиков по мере их поступления (плата обычно вдвое выше для женщин, так как блюстители общественной морали проводят кампанию, чтобы держать женщин дома). Тем не менее большая часть дохода обслуживающего персонала связана с чаевыми за выполнение небольших услуг для купающихся – соскабливание с них масла, охрана их имущества (и, согласно скандальным слухам, выполнение еще более интимных услуг для женщин-клиентов). Поэтому смотритель с возмущением наблюдает за выходками подхалимов, таких как Меноген.

Званый ужин – основной компонент римской общественной жизни. Кто где будет ужинать, в какой компании и какие блюда. Большая часть сплетен крутится вокруг бань, поскольку Рим готовится к самой важной еде дня. Даже смотритель бани, убирая помещения за уходящими посетителями, строит собственные планы на ужин.

И это может произойти. У Марка весьма деликатное пищеварение, совершенно не подходящее для калорийных, жирных блюд, приправленных соусами, которые являются основными продуктами на вечеринках в Риме. Его все еще передергивает при воспоминании о недавнем мероприятии, когда он старался избегать миног в соусе garum, мяса в панировке и медовых пирогов с вином. Несмотря на все это, его все же победила свекла, и он провел следующие три дня, прочно закрепившись в местных туалетах. Все говорят Марку, как хорошо он сделал, что женился на Лицинии, о чьем отце ходят слухи относительно того, что он связан с аристократическим кланом Лициниев в Риме. Марк проверил эту информацию: отношение, конечно, имеется, но хвастать здесь нечем. Несколько поколений назад прапрадед Лицинии был рабом в семье Лициния Лукулла. Когда он был освобожден, раб сделал все, что сделал бы любой освобожденный раб: он принял gentilictum своего manumitter, таким образом став Лицинием. Как и многие амбициозные вольноотпущенники с богатым покровителем с хорошими связями, недавно освобожденный Лициний преуспел и обеспечил себя и своих потомков.

Лициния не знает, что Марк в курсе того, что она считает постыдной семейной историей, и она была бы возмущена, обнаружив, что Марку на самом деле все равно. В конце концов, поэт Гораций был сыном освобожденного раба, а также другом и доверенным лицом императора Августа.

Даже великий стоик Катон произошел от рабыни по имени Салония. Рабство – это несчастье, которое может нанести удар по любому человеку, – и нет причин смотреть на его потомков. Можно, однако, презирать человека за слабое пищеварение, и Лициния действительно презирает Марка за это.

Знание того, почему его жена так сильно цепляется за свои социальные притязания, дает Марку силы выдерживать подробное планирование. На этот раз Лициния решила, что их обычный повар недостаточно хорош для приготовления званого ужина, и Марк должен согласиться с едой, предоставленной внешним поставщиком. Этого шеф-повара настоятельно рекомендовали знакомые Лицинии, и это, конечно же, важнее предпочтений Марка и того, что он тщательно тренировал повара, чтобы он не готовил еду, из-за которой у него случались бы пагубные приступы расстройства желудка или даже еще более прискорбные приступы метеоризма.

«…Сигнал для перемены первого курса блюд. Я не хочу, чтобы они налегали на закуски и не оставили места для основных блюд после всех усилий, которые я приложила к этому повару. Марк! Ты меня вообще слушаешь?»

Дело в том, что Марк не очень любит такие вечеринки, однако они являются неотъемлемой частью римской жизни. Принимать гостей и посещать званые ужины – это способ римлян определенного социального уровня оценивать кредитоспособность друг друга, качество своих друзей и знакомых, и вопрос, который с недавних пор волнует Лицинию, – способность их сыновей к заключению брака. Там же можно услышать последние сплетни. Это не просто социальная игра: в эпоху без газет это способ узнать об открытии нового рынка в Аравии или о торговых судах, разрушенных штормом в Индийском океане. Такие вещи оказывают реальное влияние на цены и бизнес-решения и стоят того, чтобы рискнуть последствиями употребления в пищу сонь, запеченных в меде.

Римская леди с изысканной прической

Жаль, что Лициния не может присутствовать на ужине сама – или, еще лучше, заменить на нем Марка. Римские женщины могут посещать званые ужины, но Лициния настаивает на том, что она не такая женщина, как будто римская materfamilias, присутствующая на обеде, – столь же скандальное явление, как свободные женщины, которые посещают симпозиумы в Афинах Перикла. Конечно, если бы она приняла участие в ужине, Лициния сделала бы это, сидя прямо на стуле, а не раскладывалась на кушетке, как другие гости (мужчины). Тем не менее факт состоит в том, что большинство званых ужинов четко разделены по гендерному принципу, и Лициния не помышляет о том, чтобы посетить один из ужинов Марка, в то время как Марк идет на одну из утренних вечеринок, на которые Лициния приглашает своих подруг.

Квинт сказал так осторожно, как только мог: «Помпония, не могли бы вы пригласить дам [на обед]; я приглашу мужчин».

Ничто, подумал я, не могло быть более вежливо сказано не только в реальных словах, но и в его намерениях и его выражении. Но она, услышав это, воскликнула: «Я? Я здесь просто незнакомец!».

Происхождение этой вспышки было, я думаю, продиктовано тем, что Статий ушел перед нами, чтобы уладить обеденные приготовления. [Таким образом, исключая Помпонию из задачи, которую должна решать materfamilias.]

После этого Квинт сказал мне: «Вот это я должен терпеть каждый день».

Вы могли бы сказать: «Ну и что это значит?»

На самом деле, многое. Она раздражала меня даже этой своей ненужной жаждой ответить, не говоря уже о том, как она смотрела на него, когда она это говорила. Тем не менее я спрятал свое раздражение, когда мы рассаживались на наши места за столом. Она не появилась. Квинт отправил блюда в ее комнату, но она отослала их обратно.

В общем, мне показалось, что ни у кого нет характера лучше, чем у моего брата, или кого-то более сумасшедшего, чем ваша сестра.

Цицерон, Письма. Аттику [Брату Помпонии], 5.1

Вместо этого Лициния посещает обеденные вечеринки через посредника, тщательно обучая Марка заранее, что и кому говорить. Затем, пока будет готовиться еда, Лициния потратит время на то, чтобы сделать жизнь повара несчастной, допросить обслуживающий персонал о том, как принимают каждую перемену блюд, общее настроение за столом и обсуждаемые темы.

Среди римских аристократов считается дурным тоном обсуждать бизнес или политику за обедом.

Вместо этого разговор должен быть абстрактным, например поэтическая критика с проявлениями эрудиции в обсуждении происхождения редких латинских глаголов…

Лициния также использует слуг, чтобы они передавали небольшие заметки Марку с инструкциями и советами, пока даже ее мягкий супруг не был вынужден встать на ноги и указать, что это делает его смешным в глазах его друзей-любителей.

«…Убедитесь, что это подают только людям на верхних диванах. Остальным сойдет мамертинское. Или вы думаете, что мы должны наливать тем, кто сидит на нижних кушетках, последнее греческое вино, которое мы получили в подарок от одного из ваших клиентов? Если бы только ваши другие клиенты были так же благодарны, как…»

Марк смутно осознаёт, что его жена обсуждает подачу ужина. По ее мнению – и по мнению многих других римских хозяев, – действительно хорошее, дорогое вино должно быть подано только тем, кто сидит на верхних диванах. Он делает заметку в уме спокойно, но твердо противопоставить указания своей жены слугам и следить за тем, чтобы каждому подали качественное вино. Некоторые из гостей на нижних диванах – это перспективные молодые люди, которые могут запомнить такие инциденты и отплатят за оскорбление, когда смогут.

Чашей в две унции пью, ты же, Цинна, в одиннадцать унций,

А негодуешь, что пьешь, Цинна, не то же, что я?

Марциал, Эпиграммы, 12.28

В римской столовой обычно три кушетки (отсюда и название – «триклиниум»). Гости откидываются на диванах, опираясь на один локоть, по трое или четверо на одном диване, и берут еду со стола, вокруг которого и расположены эти три кушетки. Как правило, в конце перемены блюд слуги просто забирают весь стол с открытой стороны и приносят новый, уже накрытый для следующей перемены блюд. Ужин обычно является возможностью для хозяина показать свое богатство, хороший вкус и мощные связи, поэтому он будет стараться обеспечить лучшую еду, которую он (или, скорее, его жена) сможет получить, и подавать ее наиболее влиятельным людям, которых только можно найти.

На днях мне довелось поужинать с кем-то, кого я не очень хорошо знаю. Этот человек (по его собственному мнению) ведет дела экономно, но с чувством. Насколько я вижу, он сочетает в себе самые худшие черты подлости с экстравагантностью.

Элегантные блюда были поданы мне и еще нескольким избранным, в то время как все остальные получили дешевые угощения и остатки. В бутылки было разлито три вида вина: не для того, чтобы дать гостям выбор, а чтобы вообще его убрать. Было вино для меня и нашего хозяина и другие виды – для его менее ценных друзей (он, по-видимому, оценивает свою дружбу в степенях).

Плиний младший, Письма, 19

Среди римских аристократов считается дурным тоном обсуждать бизнес или политику за обедом. Вместо этого разговор должен быть абстрактным, например поэтическая критика с проявлениями эрудиции в обсуждении происхождения редких латинских глаголов и вежливыми, но остроумными философскими дебатами.

В те дни, когда Лициния отправляла Марку записки за столом, она пыталась склонить его вести разговор именно на эти темы. Это никогда не срабатывало, потому что те, кто присутствовал на ужинах Марка, не были за столом аристократа и не собирались упускать шанс поговорить со своими коллегами.

На беду Лицинии, которая подслушивает под дверью, разговор вертится вокруг процентных ставок, имперского законодательства, провинциальных налогов и фьючерсов на зерно. Когда он отходит от этих тем, обычно обсуждается перспектива той или иной команды, участвующей в гонках на колесницах, или шансы известного гладиатора в предстоящем поединке на арене.

«…До того как флейта смолкнет, Марк, я знаю, что ты совсем меня не слушаешь. Что случилось, девочка?»

«Девочка» – рабыня Селука, которая, несмотря на унизительную форму обращения, на самом деле на десять лет старше своей хозяйки. Она нервно сглатывает, а затем передает новости о том, что привратник уверяет ее, что повар еще не прибыл. Теперь и повар явно опаздывает, и так как он приносит еду, на званом ужине в настоящее время нет ни еды, ни кого-либо, кто мог бы ее приготовить. Теперь Лициния горько сожалеет, что отпустила своего повара.

Ничего не остается, кроме как послать посланников к посетителям с просьбой отложить их прибытие на час. Все остальные слуги, свободные от домашних дел, должны рыскать вокруг жилища шеф-повара, разыскать его и привести в дом Манидия – если понадобится, силой. Лициния отдает приказы с тихим отчаянием в голосе. Марк может быть хозяином вечера, но успешное планирование и подготовка лежат на плечах materfamilias, которая отвечает за дом. Если званый обед потерпит неудачу, которая ему в настоящее время угрожает, Лицинии несколько недель придется терпеть притворное сочувствие друзей.

Она смотрит на мужа. «Это все твоя вина…»

[Римляне брали на званые обеды свои платки,

Но не всегда возвращались с ними обратно.]

Вор на платки Гермоген такой пронырливый, Понтик, Что даже Масса и тот денег так ловко не крал! Хоть и за правой гляди, и держи его левую руку, Все же платок твой и тут он ухитрится стащить. Змей так холодных из нор олень извлекает дыханьем, Также Ирида в себя воду вбирает дождя. Раз, когда был поражен Мирин и просили пощады, Целых четыре платка уворовал Гермоген. А когда претор платок собирался бросить намеленный, Преторский этот платок тоже стянул Гермоген. Как-то никто не принес платка, опасаясь покражи, Скатерть тогда со стола уворовал Гермоген. Если ж и этого нет, тогда и покрышки на ложах, Да и на ножках столов смело сдерет Гермоген. Даже когда и печет раскаленное солнце арену, Тянут завесу назад, если вошел Гермоген; В страхе спешат моряки паруса убирать поскорее, Лишь заприметят, что к ним в гавань идет Гермоген; И облаченные в лен носители лысые систров Все убегают, когда в храме стоит Гермоген. Хоть на обед Гермоген платка никогда не захватит, Но, отобедав, идет вечно с платком Гермоген. Марциал, Эпиграммы, 12.29

Политики обращали особое внимание на toga Candida, потому что ее носят все, кто состоит на государственной должности (поэтому их и называют «кандидаты»). Законодательство очень точное, и было записано натуралистом Плинием Старшим:

Между приступами кашля и чихания раб умудряется задать интересующий его запрос о местонахождении пропавшего повара. Тайцы смотрят на человека, не понимая, не смеется ли он над хозяйкой и ее учреждением, чрезмерно драматизируя атмосферу. Тайка постоянно находится в прачечной еще с тех пор, как она была маленькой девочкой, потому что она унаследовала этот бизнес от своего отца. Она на самом деле не может почувствовать ту вонь, о которой все говорят.

Это то, что в более поздние века назовут «привыкание к запаху». Так же, как те, кто живет по соседству с кузнецом, в конце концов настолько привыкают к грохоту молотка по металлу, что перестают реагировать на него, мозг тайки давно научился игнорировать аммиачный запах мочи, как будто он просто не имеет отношения к ее повседневной деятельности. Иногда ей приходится проверять, готов ли кувшин для использования, наклоняясь над ним, чтобы почувствовать запах, несмотря на то, что запах может сбить посетителя за двадцать шагов.

Иногда это может быть проблемой – например, когда она натягивает плохо сполоснутую столу и обнаруживает, что идет по переполненным улицам Рима, а вокруг нее на тротуаре шесть футов пустого пространства. Это, конечно, просто ужасно для ее личной жизни. Обычно у таек нет проблем с привлечением мужчин: ее азиатско-греческая родословная подарила ей блестящие вьющиеся темные волосы, большие выразительные карие глаза со слегка экзотическим разрезом и фигуру «песочные часы», подкачанную благодаря тяжелой работе.

Повар Цецилий, с другой стороны, – не слишком-то большой улов, поскольку, хотя он и творит чудеса со сковородкой и сомами, физически он ничтожен с его невнятным подбородком и бледными, водянистыми глазами. Однако кулинария приучила его к мощным запахам, и ему нравятся женщины с аппетитом. Наблюдать, как тайка уплетает мидии и полбу, – незабываемый опыт для человека, который иногда чувствует, что его усилия недооценены.

Но Цецилия здесь сейчас нет, о чем тайка резко говорит рабу. Повару пришлось отменить их вечерние планы, потому что у него кулинарные гастроли в какой-то купеческой семье на холме Целий. Огорченный раб хотел сказать, что именно потому он и здесь, что Цецилий вовсе не там. Однако именно в этот момент один из рабочих выливает амфору, полную хорошо вызревшей eau de Romana naturel, в бассейн для замачивания позади него.

Смесь также содержит измельченный и вымоченный фенхель и луковую шелуху для усиления цвета оранжевых тканей, которые будут в нем вымочены. Волна аромата фенхеля в сочетании с запахом гнилого лука и аммиаком заставляет лицо раба позеленеть. Он буквально отрыгивает слова благодарности и убегает из помещения, оставляя озадаченных тайцев, уставившихся ему в спину.

Все остальные ингредиенты упаковываются в вымя и выпадают оттуда, когда его разрезают. Поэтому нужно большое вымя. Это означает, что нужна свинья, которая кормит поросят. Значит, вам нужен человек, который готов пожертвовать свиноматкой прежде, чем у нее отнимут поросят. И нужно непременно обойти всех остальных римских поваров, потому что слова «вымя на продажу» оказывают на поваров тот же эффект, как кровь в воде – на акул.

Следовательно, Цецилий постарался уговорить хозяйку на другие блюда. Он лукаво намекнул на экзотические прелести тигрового стейка или филе жирафа. Недавно во время шоу, показанного в Колизее, умертвили около сотни этих животных. Римляне относятся к таким вещам по принципу «в хозяйстве пригодится», и почти каждое существо, убитое на арене, в итоге оказывается на обеденном столе. Однажды Цецилий даже попробовал крокодила, который оказался неожиданно нежным и сочным, как хорошая курица. Так как были задеты ее интересы, Лициния решила, что ее репутация на кону, и предпочла обезопасить себя.

Леди из высшего общества могла бы посмеяться, если бы ее слон был плох на вкус, но кто-то, старательно взбирающийся по социальной лестнице, не может воспользоваться этим шансом.

В таком случае, предложил Цецилий, хозяйка может пожелать попробовать его фирменное блюдо. Еще не было никого, кто не остался бы от этого блюда в восторге. Кто не любит откормленных улиток, жареных на оливковом масле в рыбном соусе? У Цецилия на его собственной кухне есть специальная клетка с целой коллекцией Helica pomatia, римских съедобных улиток. Когда приходит заказ на ужин, улиток помещают в банки со смесью молока, виноградного сусла и ячменной муки. Каждые несколько часов раб убирает экскременты улиток, пока они не становятся слишком толстыми, чтобы влезть в раковину. Тогда они готовы для жарки в оливковом масле первого отжима.

В довершение этой вкусовой феерии Цецилий отмеряет две чайные ложки liquamen. Этот соленый рыбный соус высоко ценится римлянами, которые ежегодно импортируют тысячи амфор из Испании. Лучший liquamen готовится под жарким испанским солнцем. Внутренности рыбы бросают в подсоленную воду и оставляют. В результате процеженную через ткань жидкость (богатую белками и витамином В) продают как liquamen, а полутвердый остаток – в качестве соуса garum.

Цецилий расстарался, красочно описывая это кулинарное наслаждение, но безрезультатно. Лициния была непреклонна. Если tetrapharmacum достаточно хорош для стола императора, то он, безусловно, может украсить и ее стол. На закуску – дрозды, запеченные в небольших хлебных буханках, а на десерт – медовые пирожки в вине – на усмотрение шеф-повара. Но если он не собирается готовить tetrapharmacum, Лициния найдет того шеф-повара, который приготовит.

В отчаянии Цецилий послал одного из своих слуг обежать все мелкие фермы за пределами Рима, приказав ему скупить всех свиней, если понадобится, но не возвращаться без ценного вымени. Утром, когда Цецилий приготовил другие ингредиенты, он с постоянно растущим беспокойством ждал, когда вернется слуга. И он вернулся, к отчаянию Цецилия, с пустыми руками.

Цецилию ничего не оставалось, кроме как сдаться на милость своих коллег. Он отправил слугу на все кухни города спросить, есть ли у кого-нибудь лишнее вымя, и сообщить, что Цецилий готов предложить взамен все, включая своего первенца. Уже поздно вечером слуге это удалось. Шеф-повар на острове Тибр готовил tetrapharmacum на званый ужин, который жрица Исиды устраивала для местных вельмож.

В последний момент жрица обнаружила, что из-за того, что некоторые из местных вельмож – евреи, вымя нельзя подавать на стол. Если бы Цецилий смог поставить своего знаменитого молочного зайца в качестве замены, шеф-повар сказал, что он сможет отдать вымя. Цецилию пришлось самому в спешке отправиться на остров Тибр и привезти с собой несколько свежайших понтийских осетров. Повар жрицы был поражен, обнаружив, что заяц так же нарушает еврейские диетические требования, как и свинина. Таким образом, шеф-повар с благодарностью отдал вымя свиньи в обмен на рыбу.

В качестве бонуса вымя уже было очищено, замариновано и подготовлено, так что все, что нужно сделать Цецилию, когда он доберется до дома Манидия, – это наполнить его готовыми ингредиентами и поставить в печку. Цецилий послал слугу вперед, чтобы подготовить духовку в доме, где будет проходить вечеринка, и начать работу с дроздами. Так что он уезжал один, поздно и уже уставший. Когда его слуга ушел, ему пришлось самому нагрузиться своими инструментами, как тому пресловутому ослу. Напоминание об опоздании от раба, который встретил Цецилия, было самым мягким из упреков по сравнению с излияниями, которыми Лициния приветствует своего заблудшего повара.

Цецилий осаживает ее резко, но вежливо.

«Хозяйка, мы можем обсуждать трудности, с которыми я сюда добирался, или же я могу приготовить ужин для ваших гостей. Если вы выберете первое, я в вашем распоряжении».

Цецилий очень рад, что он не является поваром-рабом в богатом доме, где такая наглость привела бы – по крайней мере – к сильной порке. Нет ничего необычного в том, что таких поваров физически наказывают даже во время еды, и поэт Мартиал упоминает хозяев, которые «скорее вскроют повара, чем его кролика». Самое худшее, что Цецилий может потерять, – свою репутацию, а так как на кону еще и репутация Лицинии, он знает, что она отступит от своего ультиматума.

На кухне, как и положено, горячая печь. Цецилий благодарит своего слугу и Форнакс, богиню печей, что все будет готово, как только он распакует все ингредиенты. Дом оборудован стандартной римской печью низкой конструкции, поставленной у стены. Она, как правило, сложена из кирпича или плитки, с двумя полукруглыми жаровнями и плоским глиняным верхом.

На полке около печи стоят разнообразные горшки, и Цецилий оценивает их экспертным взглядом. Сама печь представляет собой две открытые жаровни в арочных каминах, в которых бревна сгорели до крупных углей. Для того чтобы готовить в этой печи, нужно выбрать горшок соответствующего размера и толщины, добавить необходимые ингредиенты и поставить горшок в печь. Затем это дело осторожного распределения времени. Следует убедиться, что глиняный горшок останется нужной температуры, двигать его или даже снимать с углей, в то же время помешивая соусы в медных лотках на верхней, плоской части печи. Снять горшок, осторожно распутать проволоку, закрыть крышку— и вуаля! Хорошо приготовленная еда готова к подаче на стол.

Духовка может быть отличного качества, но остальная часть комнаты не впечатляет. Как и многие кухни в римских домах высшего класса, это довольно грязное помещение, в котором хозяин появляется редко. Хозяйка – это совсем другая история. Она считает частью своих обязанностей гарантировать, что повар не выкачивает домашние деньги на экстравагантные покупки или притворяется, что платит огромные denarius за ингредиенты, покупая на самом деле стандартные товары и забирая себе разницу. Цецилий рад видеть, что эта кухня разумно снабжена, по крайней мере, домашний повар, как и обещал, выложил все травы и кухонные принадлежности, которые могут понадобиться. Возможно, ужин все-таки пройдет гладко.

В то время, как Лициния саркастически предполагает, что Цецилию, возможно, стоит начать приготовление пищи, раб всовывает голову в кухонную дверь. Один из рабочих тайцев из fullonica пришел по просьбе подруги Цецилия, чтобы сообщить, что его кто-то разыскивает. Очевидно, Цецилий приготовит ужин довольно поздно.

Одна из проблем жрицы заключается в том, что в ее районе проживает большое количество евреев. (Евреи любят жить вместе, соответственно, школы, синагоги и мясники, угождающие их требованиям, всегда под рукой.) Однако из-за их строгого монотеизма евреи не присоединяются к основным праздникам ее религии, которые, будучи забавными, красочными, с щедрым угощением, пользуются большой популярностью среди римлян. Празднование пятого марта ознаменовалось процессией из главного храма Исиды, Iseum Campense на Марсовом поле, недалеко от острова Тибр. Там лодка была официально благословлена в качестве лодки, в которой Исида путешествовала по миру в поисках частей тела ее любимого Гора, разбросанного по земле злым богом Сетом.

Помимо того, что фестивали полны жизни и цвета, это еще и чрезвычайно шумное дело. Старейшины, которых жрица будет развлекать сегодня вечером, хотят быть уверенными, что фестиваль конца октября будет гораздо тише, сдержаннее и не огорчит их. На этом Октябрьском фестивале – или, если честно, на этой уличной вечеринке с религиозным подтекстом – будет с восторгом отмечаться роль Исиды в смерти и воскрешении Бога Сераписа. Задача жрицы – сегодня вечером, при помощи, как она надеется, филе хорошо приготовленного осетра дипломатично сообщить старейшинам, что вечеринка все-таки будет шумной, безудержной и буйной, как никогда, и им лучше привыкнуть к этой мысли.

В конце концов, последователи Исиды в основном ведут свои дела вдали от глаз общественности, в храмах и святынях, закрытых от народных масс. В отличие от церемоний, посвященных римским богам, которые являются общественными мероприятиями, многие обряды Исиды – тайные, и из них исключены профаны. Даже жертвоприношение, которое жрица должна будет совершить сегодня вечером, будет совершенно закрытым в стенах святыни, при этом в ней будут присутствовать только два послушника. Итак, два раза в год фестивали Исиды выходят на публику.

На этих фестивалях также набирают рабочую силу, так как любопытные расспрашивают приверженцев богини о ее обрядах. В остальное время года святыня Исиды, местные синагоги и церкви дружно уживаются за исключением странного – иногда очень странного – христианского проповедника, стоящего за пределами святыни и осуждающего ее как логово беззакония и разврата. (Неуместное замечание. Хотя проститутки часто тусуются около римских храмов, где портик защищает их от дождя и ветра, последователи Исиды на самом деле менее распутны, чем многие. Это объясняется тем, что их религия требует периодов полового воздержания перед определенными религиозными праздниками.)

Прошло время, когда римские власти преследовали почитателей Исиды, и жрица намерена напомнить об этом своим гостям. Она также планирует упомянуть, что именно потому, что последователи исповедуют свою религию тихо и в частном порядке, было вызвано подозрение Сената Римской Республики.

Кроме того, Сенату не нравится космополитизм собрания. Рабы, иностранцы и обездоленные во время церемоний находятся плечом к плечу с благородными дамами и аристократами. Это делает культовые храмы богини идеальными местами для разжигания революций.

В результате в 50 году до нашей эры частные храмы Исиды были запрещены, и консул лично привел целую банду священников и рабочих, чтобы физически разосвятить такой храм. Рабочие устроили импровизированную забастовку, указывая на то, что это храм Великой богини, и разрушение подобного места может привлечь ее неблагоприятное внимание. В связи с этим консул – некий Эмилий Павел – сам скинул с плеч тогу, поднял топор и начал рубить храмовую дверь. Настроения против Исиды достигли пика во времена Августа, когда все храмы Исиды были насильственно удалены из pomerium, священной границы Рима (именно по этой причине жрица находится недалеко от острова Тибр, прямо за этой границей). Однако Август закончил гражданские войны, агитируя против Марка Антония и его близкой союзницы Клеопатры из Египта. В своей пропаганде Клеопатра утверждала, что является реинкарнацией Исиды. То, что богиня подумала об этой конкретной идее, можно легко вывести из того, что случилось с Клеопатрой и Марком Антонием после этого. Богине не нравятся те, кто пользуется ее именем всуе.

Император Тиберий даже снес святыни и статуи, посвященные богине, и сбросил в реку. Однако и Калигула, и Нерон (императоры, которые были не прочь хорошо провести время) были сторонниками Исиды. Император Домициан, конечно, был за Исиду, потому что, когда его отец Веспасиан объявил войну тогдашнему правительству Рима, Домициан бежал из Рима в безопасное место – в культ Исиды.

Кроме того, жрица не будет напоминать своим гостям, пока дело не дойдет до неприкрытой драки, что прежде чем официально отпраздновать победу над евреями в войне 64–70 годов нашей эры император Веспасиан и его сын Тит ранее провели требуемую ночь очищения в храме Исиды.

Учитывая этот уровень имперской поддержки, шанс делегации заставить власти отменить свои торжества официально равен нулю. Нынешний император Адриан увлекается Египтом и египетской культурой, как и предшественник Адриана – Траян. В наши дни поклонение Исиде вполне нормально. Если мероприятия свободно проводятся дважды в год, они могут считаться довольно респектабельными по сравнению, например, с теми, которые проходят во время официально санкционированных торжеств Флоралии в конце апреля, на которых царит распущенность.

Отрепетировав свои аргументы, жрица готовится перейти улицу между ее домом и святыней. Из-за стен храма – в отличие от «официальных» римских храмов, святыни и храмы Исиды закрыты от улицы – приходит блеяние козленка, который будет сегодняшней жертвой.

Жрица довольна тем, что выбрано животное с рыжей шерстью, которое поэтому отвратительно богам. Римляне считают, что боги предпочитают жертвоприношение животных, наиболее угодных им, – например, Янус предпочитает баранов, а Марс, бог войны, каждый октябрь требует лошадь. Тем не менее общее учение Исиды может увидеть недостатки в этом рассуждении. Если вы приносите в жертву животное, угодное богам, вы просто убиваете его. Воистину, те существа, которых боги предпочли бы видеть убитыми, – это те, которые им не нравятся, и те, которые, по их мнению, должны исчезнуть с лица земли. (Есть сложная теологическая причина, почему египетские боги не любят рыжих животных, на которой нам не нужно останавливаться.)

Раньше жрица бросала голову принесенного в жертву животного в Тибр. Однако, пронаблюдав за ней несколько раз, азиатский мясник, расположившийся ниже по дороге, сделал ей хорошее предложение относительно голов жертвенных животных. Проконсультировавшись в храме, жрица обнаружила, что это более выгодная и правильная форма захоронения, поэтому она рассчитывает провести некоторое время завтра утром, торгуясь за останки своей жертвы.

Сегодня же, прежде чем начать обряд жертвоприношения, ей предстоит выяснить, что именно повар приготовил для нее вместо запретного осетра. Довольно угрюмо шеф-повар признаёт, что он решил обезопаситься и полностью отказаться от мяса. Он сообщает жрице, что у нее будет простой, но элегантный ужин из ячменных пирожков с луком и орехами. Жрица вперивает в повара странный взгляд.

«Лук? Я не могу есть лук!»

Он помнит, как стоял на пляже в Тапробане (который другие позже назовут Серендибом, Цейлоном или Шри-Ланкой). Он разговаривал с матросом, который был поражен тем, что оказался на западе так далеко от родного порта Каттигара на Борнео на Синусе Магнусе, огромном океане, который моряк назвал Южно-Китайским морем. Мирий рассказал матросу о еще более далеких Галлии и Британии и слухи о землях, которые находятся еще дальше на западе. Матрос слушал с вежливым скептицизмом.

В свою очередь, матрос поведал несколько историй о дорогах в имперском Китае – больших, чем любые римские дороги, о которых с такой гордостью рассказывал Мирий, причем настолько, что для императорских функционеров и посланников отведена специальная полоса. Когда Мирий скептически спросил, почему столь великая империя не вступила в контакт с Римом, ему сказали, что китайцы действительно неоднократно предпринимали попытки, но каждый раз они энергично блокировались парфянами Западной Азии, которые слишком сильно выигрывали от торговли по Шелковому пути.

Это было почти два десятилетия назад. Мирию пришлось отправиться из Сирии весной. Сначала он остановился в арабском порту Музы, где, согласно распоряжениям отца, заключил долгосрочные контракты на импорт духов и ладана. Затем, по собственной инициативе, он отправился дальше, прибыв в Оселис только при восхождении звезды, которую некоторые называют Душой Исиды, другие – Сириусом, собачьей звездой.

Оселис является основным отправным пунктом для тех, кто направляется в Индию. Молодой Мирий был счастлив, потому что ветер, который называют хиппалом, поднялся как раз, когда он прибыл, и корабли торгового флота собирались отправиться в свой ежегодный рейс. Целый месяц Мирий пил вино с торговцами в Музирисе, городе на западном побережье Индии. Отсюда он путешествовал по суше, к землям людей, называемых индами. Главный порт здесь находится в устье реки, и это было важно для Мирия, потому что перец отправили по внутренним рекам. По словам торговцев, с которыми он говорил, фермеры, которые выращивают перец, выдолбили каноэ из бревен, упаковали в них свой драгоценный груз и поплыли вниз по реке, чтобы продать свою продукцию в порту.

Как и все торговцы на дальние дистанции, Мирий знает соотношение 1:5:28. Во-первых, это стоимость доставки амфоры морем по установленному торговому маршруту. Это в пять раз дешевле, чем перемещение этой амфоры на то же расстояние баржей по реке, и в двадцать восемь раз дешевле, чем перемещение товаров по суше на повозках. Вот почему дешевле импортировать кукурузу из Египта, чем перевозить ее по Апеннинам из долины По в Северной Италии.

С 246 года до нашей эры канал соединял Красное море с Нилом, по Нилу товары доставлялись в великий город Александрия, а оттуда – в остальную Римскую империю.

Мирий вернулся по этому маршруту с его самым первым грузом перца и специй. Он отплыл в конце декабря с юго-восточными ветрами и прибыл в торговый дом своего отца в Сирии чуть более чем через год после отъезда.

И вот теперь, за ужином, он должен был услышать о поездке в Кирену, как будто это было путешествие на край земли. Специи, которые ставят на стол, действительно доставляют с разных концов мира, и даже Мирий не знает, где это может быть.

Путешественники из морей вокруг Явы говорили о землях, гораздо более отдаленных к югу и востоку. Другие торговцы рассказывали о потерянном городе где-то в великой африканской пустыне, а за ним могучая черная река (niger означает «черный» на латыни), которая может быть ответвлением Нила, но, вероятно, им не является. У Мирия есть друг в Помпеях, чей дом может похвастаться статуей, которую, как он утверждает, привезли с северо-востока Индии, и другой, у которого есть любопытный кованый амулет из Туле, что в “шести днях” пути к северу от Британии до самых границ замерзшего моря» (Страбон, География, 1.4). Замечательным местом должен быть этот Туле, поскольку, как говорит Плиний, «когда солнце проходит через знак Рака, может совсем не быть ночи, так же как в середине зимы не было бы дня».

Мир огромный и странный, и только торговцы в поисках новых торговых путей и товаров безуспешно пытались найти его пределы. Иногда Мирий удивляется: понимают ли боги, которые якобы дали римлянам целую «Империю без границ», что на самом деле преподнесли римлянам относительно небольшой кусок земли на берегу небольшого моря?

Мирий размышляет об этом, пока поднимается по Делийскому холму вдоль улицы мастеров сандалий. Палатки ремесленников закрылись еще ранним вечером. Позади него бредут два его крупных телохранителя с факелами, которые будут освещать ему дорогу домой. Один из них несет узел с synthesis, или застольной одеждой, в которую Мирий переоденется, когда доберется до места назначения. В конце концов, хотя тога – обычная формальная римская одежда, она должна быть тщательно обернута вокруг тела и удерживаться на месте согнутым локтем. Вся эта конструкция должна иметь прямую пряжку или узел, что делает ее совершенно непригодной для ужина.

Тем не менее римлянам не нравится смотреть на обнаженное тело на публике, и поэтому они придумали synthesis – красочный наряд, который легко складывается перед едой (поэтому все, что создано искусственно в более поздние века, будет называться синтетическим). На самом деле только кто-то по-настоящему декадентский, как бывший император Нерон, может носить synthesis в качестве повседневной одежды, поскольку вечерняя одежда – хороший способ показать богатство и статус.

Например, synthesis Мирия – шелковый, с фиолетовыми драконами, вышитыми на рукавах, – таким образом, он рекламирует свой доступ к богатству и сокровищам Востока.

Поскольку эта одежда весьма ценна, Мирий следит за подозрительным движением в округе. В результате он сразу же замечает фигуру в капюшоне, скрывающуюся на противоположной стороне улицы. Если кто-то и скрывался намеренно, это точно был тот человек. Тем не менее он, очевидно, ждал, пока Мирий уйдет из поля зрения, прежде чем выполнить свое гнусное дело, и не собирался нацеливаться на самого Мирия. Торговец специями бросил на человека последний любопытный взгляд перед тем, как отправиться на деловой обед и поддаться неизбежному вымогательству от руки Манидия с мягким взглядом и жестким сердцем.

У Мамилы были основания понять, что жизнь galina – так называют проституток-преступниц, – имеет тенденцию заканчиваться бестолково в каком-нибудь безымянном переулке или драматично, на арене (магистраты становятся креативными садистами, когда дело доходит до осуждения женщин этой профессии). Даже получая прибыль от преступлений, Мамила планировала побег.

Сделав недобросовестные накопления, Мамиле удалось вырваться от Сирикуса (есть информация, что он все еще ищет ее), сменила имя и официально зарегистрировалась у властей. Затем она арендовала комнату в Lupara Larentia на другой стороне города. Но «комната» – это довольно смелое название: на самом деле, у Мамилы есть тесная ниша без окон, с занавеской, отделяющей ее от главного коридора. Рядом с занавеской находится небольшая вывеска, на которой значатся ее имя, цена и фирменные фишки. На обороте вывески написано одно слово – «занято». Когда клиент входит к Мамиле в нишу, он переворачивает знак, чтобы другие знали, что они должны ждать своей очереди.

В нише Мамилы есть кровать из твердого бетона и компенсирующий толстый матрас, покрытый одеялом, который по понятным причинам часто меняется. Дело в том, что Мамиле меньше всего нравится отсутствие вентиляции. В результате она постоянно пахнет дымом от масляной лампы, даже несмотря на частые посещения бани. Но в том, что она не респектабельная особа, есть свое преимущество: Мамиле не запрещено находиться в бане, когда там присутствуют мужчины. Не только потому, что она может мыться в любое время дня, но также и потому, что она получает свой вступительный взнос обратно в течение пятнадцати минут после прибытия. Это не та жизнь, которую она выбрала бы, но до последней ночи Мамила считала бы, что она справляется. Правда, ее добрые намерения о сбережениях к старости, похоже, тают в присутствии платьев или арабских духов, но у нее есть постоянная работа, клиентская база и большая часть жизни впереди.

Тогда Мансий, этот дурак эдил, приперся к ее двери после полуночи. Мамила не жалеет, что сбросила горшок на голову магистрата, и тайно гордится своей твердой рукой и хорошей меткостью. Тем не менее она очень сожалеет о том, что ее необдуманный поступок привел к тому, что ее отстранили от борделя до заседания суда на следующей неделе.

После этого, если угроза Мансия будет реализована, Мамилу приговорят к служению рабыней в лагере римской армии. Это тяжелая работа с постоянным использованием ее услуг, с моментами чистого ужаса, когда войска действуют.

Эротическая римская масляная лампа в действии

Тех, кто следует за лагерем, кормят последними и первыми бросают, если наступает опасность. Можно сказать, что это эквивалент рабской работы на рудниках.

Поэтому в течение следующей недели Мамила будет работать как nonaria, «девятичасовая девочка». Этот термин используется для проституток, которые заманивают клиента прямо на улице: им разрешено выходить только после того, как большинство людей закончат работу в девятый час (три часа дня). Что касается Мамилы, то она надеется, что сможет себе позволить посетить юриста и изучить все варианты относительно того, как представить ее защиту судье.

Вот почему она сейчас пинает себя за то, что переместилась к подножию Целия. Этот холм – бастион респектабельности (или, по крайней мере, люди, которые живут там, могут себе позволить собственных рабынь-наложниц, что равноценно тому, что они респектабельны). У подножия холма полно рабочих, которые зарабатывают на жизнь благодаря покровителям, живущим на холме, и большинство из этих рабочих ларьков закрыты на ночь. Клиентов мало. В то же время нет смысла переезжать в Субарру или Карини у подножия холма Эсквилин. В этом районе полно публичных домов, таверн и фрилансеров, и, честно говоря, Мамиле хотелось бы иметь поменьше конкуренции.

Один человек обрюхатил свою рабыню. Когда ребенок родился, отец предложил его убить. Гений ответил: «Убей своего ребенка, а потом скажи мне убить моего».

Филогелос, 57

Она задается вопросом, не спуститься ли к Колизею, чтобы посмотреть, нет ли какой работы у фонтана или, возможно, у подножия гигантской статуи бога солнца, которая дает название этой области. (Forties – арки – массивной арены настолько популярны у проституток, что они, как говорят, являются источником слова «блуд» {fornication)). Однако Мамила останавливается при виде небольшой компании, которая двигается по улице мастеров сандалий.

Нет, это пустое. Похоже, что компания отправляется на общественное мероприятие, и в это время они в любом случае уже опаздывают. Хорошо одетый азиат, который, очевидно, является лидером компании, бросает на нее один-единственный взгляд и мгновенно выбрасывает ее из головы. Его сопровождающие также игнорируют Мамилу и вместо этого смотрят на странную пару на другой стороне улицы.

Один из них – темная фигура, укутанная в плащ, старательно избегающая внимания. Другой – мускулистый головорез, который укрылся, просто зайдя за уличный ларек и остановившись там. Человек в капюшоне выжидает, не проследовать ли дальше на званый обед, а затем нервно оглядывается на бандита. К этому времени головорез увидел Мамилу, и они обменялись медленным, оценивающим взглядом.

Если вам нужен хороший секс, найдите Аттису. Она стоит всего 16 медных монет.

Помпейское граффити, Corpus Inscriptions Latinarum, 4.11.61

Совсем не трудно понять, что там делает Мамила. Она не так вызывающе выглядит, как dorides (женщины, которые стоят голыми в дверях некоторых борделей и таверн, чтобы заманить прохожих), на ней есть тога. На римском мужчине тога – символ респектабельности. На доступной римской женщине тога – это очень практичная одежда без креплений, которая: а) скидывается легким движением плеч, б) оказавшись на земле, образует полукруг из толстой шерсти и становится мягким одеялом для того, что будет дальше.

Человек с капюшоном следит за взглядом головореза и говорит что-то раздражительное. Неохотно головорез движется дальше, а Мамила следует на сорок шагов позади. Фигура с капюшоном останавливается у маленького дверного проема в самой обычной стене. Подозрительно оглянувшись, что привлекает внимание даже голубей, которые являются единственными обитателями этой улицы, человек в капюшоне проскальзывает в дверной проем. Когда он это делает, он что-то бормочет головорезу, видно блеск серебра, переходящего из рук в руки.

Мамила стоит на месте, нахмурившись при приближении головореза.

Блондинка научила меня ненавидеть темноволосых девушек, поэтому я ненавижу их изо всех сил. А предпочел бы полюбить их вместо этого. Венера Фисика написал это.

Граффити на стене атриума помпейского борделя, Corpus Inscriptiones Latinarum, 6.14.431520

«Привет, большой мальчик. Есть что-то для меня?»

Лоб в шрамах, накачанное тело – он или бывший солдат, который набрал вес, или гладиатор.

Интерес гладиатора очевиден и не только из-за его выражения. Он протягивает руку, показывая сумму денег, достойную дневной заработной платы.

«Мой клиент просил дать тебе это, чтобы ты забыла, что видела его здесь».

Когда Мамила тянется за деньгами, гладиатор игриво отдергивает руку. «He-а. Если ты хочешь этих денег, ты должна их заработать. Я должен наблюдать за этой дверью, но, полагаю, у нас будет хороший обзор с боковой улицы. По рукам?»

Не дожидаясь ответа, он небрежно поднимает Мамилу и тащит ее под мышкой, как мешок с бельем. Он решительно движется к тенистой служебной дороге, а тога Мамилы болтается позади них, как свадебное платье.

Мамила обратилась к Трибунам Плебс, заявив, что Мансий пришел к ней в праздничной одежде и попытался ворваться… Трибуны решили, что если он [Мансий] был просто гулякой, к нему отнеслись справедливо; если же он был там как магистрат, то ему вообще нечего там делать.

Авл Геллий, NA 4.14

В конце концов, Балбилус решил, что проще всего сделать два гороскопа, по одному для каждого места рождения, и оптимистично предполагать, что Адриан не обманывает хотя бы с датой рождения.

Тут на ум астрологу приходит другая популярная шутка:

Другими словами, мусор на входе – мусор на выходе, а Балбилус не имеет ни малейшего представления о точности информации, которую он использует для расчета будущего Адриана. Он знает, что работа уже была сделана: Адриан научился астрологии у своего дяди по отцовской линии Элия, который считался одним из величайших специалистов своего времени. Он допускает, что гороскоп Адриана выполнен с соблюдением основных условий создания императорского гороскопа, в котором:

Наличие дяди, чьи гадания показывают, что у кого-то есть императорский гороскоп, безусловно, вызывает смешанные чувства. Некий Веттий Помтустий обнаружил, что у него есть императорский гороскоп, и считал это забавной странностью, пока предусмотрительный император Домициан не приказал казнить его на всякий случай.

Возможно, более разумным был подход отца Домициана – Веспасиана. Когда доносчики сообщили ему новости о сенаторе, чей гороскоп (ошибочно) предсказал, что он будет императором, Веспасиан не убил этого человека. Вместо этого он одарил человека большим имуществом. Когда его сын спросил, о чем Веспасиан думал, когда делал этот ход, хитрый старый император ответил: «Необходимо, чтобы в один прекрасный день этот человек оказал нам большую услугу».

Когда Балбилус работает по своим номерам, он находит еще одну зацепку. Оказывается, Оффелла – доморощенный астролог. После того как эти двое поспорили об интерпретации некоторых данных, стало ясно, что между ними существует богословское непонимание. Оффелла следует учению Птолемея из Египта. Птолемей – несомненно, великий астролог, чьи работы будут определять курс астрологии в будущем. Его эпические произведения – Almagest и Tetrabiblos – предназначены для веков, если не тысячелетий, так хорошо они объясняют небесные явления и их интерпретацию.

Тем не менее Птолемей – это недавнее явление, ворвавшееся на астрологическую сцену. В то время как он собирал стаи последователей, таких как раздражающий Оффелла, профессионалы, как, например, Балбилус, предпочитают работать с системой Маркуса Манилия, чья работа предшествовала Птолемею на несколько поколений. Семья Балбилуса всегда занималась астрологией, и одна из причин, по которой Оффелла решил проконсультироваться с Балбилусом, состоит в том, что, по слухам, Манилий лично передал прадеду Балбилуса – Тразиллюсу Великую тайну: как посредством астрологии просчитать жизнь человека.

«Птолемей сделал астрологию наукой, – утверждает Оффелла. – Посмотрите на его математические формулы».

«Манильская система работала на Домициана», – подсчитывает Балбилус.

Повисает пауза, оба размышляют о взаимоотношениях покойного, неподготовленного императора Домициана и современных астрологов его Империи. Был, например, случай с астрологом Асклетарио. Этот человек, посвященный в Великую тайну, не притворялся, что не знает будущего. Когда его привели к императору, он признал, что просчитал собственную судьбу. Его труп, по его словам, будет разорван собаками, и это произойдет очень скоро. Домициан рассуждал, что, если сам человек думает, что он скоро умрет, он должен быть прав. Если нет, он все равно заслужил смерть за то, что был наглым шарлатаном. Соответственно, он был казнен. Но он приказал, чтобы вместо того, чтобы бросить труп собакам, он должен быть похоронен с почестями. Позже, пока император обедал, один гость упомянул о странном инциденте: погребальный костер был разрушен внезапным штормом, и, прежде чем слуги могли остановить их, дикие собаки разорвали труп покойного – астролога Асклетарио.

Домициан также был обеспокоен пророчеством, которое гласило: «Будет кровь на Луне, когда она войдет в дом Водолея, и будет дело сделано, и все будут говорить о нем по всему миру». В ночь перед его смертью Луна действительно была кроваво-красной – так происходит, если ветер с юга поднимает пыль Сахары в атмосферу. И это было проблемой, так как хорошо подкованный в астрологии Домициан прекрасно знал, что в этом случае Луна должна была войти в дом Водолея на пятый час того же дня.

Это и другие знамения позволили Домициану узнать точную дату его смерти. Пришло время, и император нервно ждал в окружении якобы лояльных стражей. В конце концов, он спросил о времени. По договоренности его вольноотпущенники соврали ему, сказав, что пошел шестой час. Успокоившись тем, что час, предсказанный для его смерти, уже прошел, Домициан поспешно и счастливо отправился купаться – и там, в ванной, он и встретил своего убийцу точно по графику.

Чтобы манильская система работала наилучшим образом, астрологу нужно знать не только точное время, но и место рождения и время зачатия, поскольку, как заметил великий человек, судьбы управляют миром, и все это управляется устоявшимся законом; каждый долгий период отмечен судьбой. Сразу после рождения мы начинаем умирать, и наш конец зависит от нашего начала.

В отличие от Птолемея, который предпочитает делать свои предсказания главным образом согласно Солнцу, последователи Манилия, как правило, придают одинаковое значение Луне и другим знакам. Вот почему за десятилетия до того, как система Птолемея укрепилась, многие ведущие римляне считали свой астрологический знак отличным от своего знака по Солнцу. Например, император Август, который родился 23 сентября, по словам Птолемея, относился к знаку Весов.

Но Август считал себя Козерогом. Козероги – хорошие менеджеры, компетентные, образованные и управляемые. У них часто бывает сложное детство, например приходится перенести болезнь, быть протеже Юлия Цезаря и пережить его убийство.

Адриан, предположительно родившийся 24 января, является Водолеем. Поэтому, как можно было бы ожидать от человека, хобби которого – архитектура и который любит экспериментировать с куполами, этот Водолей заинтересован в развитии технологий. Те, кто родился в тот же день, предположительно очень умны (Адриан – эрудит) и несколько небезопасны (у Адриана есть привычка внезапно отворачиваться от друзей, которые, как он думает, могут его предать). Поскольку его дата рождения связана с воздухом, Адриан склонен путешествовать – в Британию, Африку, Малую Азию, Египет. Его рождение связано с духовными и психическими способностями.

«Да, да, – бормочет Оффелла, – но когда он умрет?»

Ну, думает Балбилус, это, вероятно, случится от сердечной недостаточности. Итак, Овен управляет головой, Телец управляет шеей, Весы – пахом, а Рак – грудью. Теперь, сердце находится в груди, а знак Рака длится с 21 июня по 22 июля… Поэтому, глядя на положение Юпитера, управляющего планетами, и союз Солнца с Водолеем…

«Июль. Насколько я могу понять, император будет мертв июльскими идами».

Несмотря на свою свободу, хорошо подготовленной шестифутовой плите тугих мышц нужна работа. Поэтому Сергий продолжает сражаться на арене как murmillo – тяжело вооруженный гладиатор со щитом легионера и тяжелым ударным мечом длиной в предплечье. Хотя он носит какие-то доспехи во время битвы, его гордость и радость – это его шлем: широкополый объект из фракийской стали с золотой отделкой.

Решетка прячет лицо, пока он в бою, на шлеме – широкий гребень, как плавник рыбы (mormylos), от которого и происходит название его профессии (murmillo). Рельеф на гребне Сергия изображает сцены битв, которые принесли ему репутацию и свободу.

В этом году Сергий сражался всего один раз – и проиграл. К счастью, только один из пяти всех поединков гладиатора может закончиться смертью. Этот бой был частью Ludi Cerealia в конце апреля и проводился на затупленных мечах. В конце концов, гладиаторы стоят очень дорого, и их владельцы (или, в случае Сергия, агенты) не хотят, чтобы их убивали. Однако когда император спонсирует игры или на фестивале Сатурналий в середине зимы, где Сергий также будет сражаться, совсем другая история. Эти битвы идут до смерти. Фактически перед боем распорядитель, который ставит игры Сатурналий, представит мечи Сергия и его противника, чтобы он мог проверить, что они смертельно острые. Сергий с нетерпением ждет этого боя, потому что это будет его бой-реванш с гладиатором hoplomachus (в греческом стиле), который в последний раз его победил.

Две битвы в год составляют чуть меньше половины того, сколько обычно сражается гладиатор на полную ставку. Вероятно, это объясняет, почему, в отличие от большинства его современников, Сергий дожил до тридцати. Хотя ему платят неплохую сумму за каждый бой – примерно равную годовой заработной плате квалифицированного ремесленника, – у Сергия есть недешевые потребности и склонность к ставкам на гонках колесниц. Азартные игры должны быть вне закона в Риме, но это едва затрагивает Сергия, у которого есть друзья как в высоких инстанциях, так и в низах.

Любой гладиатор знает, что происходит с человеком, который не может заплатить долги за игру, поскольку, как и многие его коллеги, Сергий обладает выгодной способностью и научным подходом к ломанию пальцев, ног или коленных чашечек (согласно спецификации дебиторов). Кроме взыскания долгов, Сергий также работает на кредиторов в качестве телохранителя. Эта работа обычно оплачивается по часам богатыми аристократами, которые хотят, чтобы телохранители больше проявляли свою значимость, чем защищали их от реальной опасности. Однако бывает и по-другому – как с работой, с которой Сергий только что так плохо справился, – когда подпольная встреча становится жесткой и без темной тени гладиатора на заднем плане.

Сергий не знает, что произошло за дверью, которую он недавно охранял. Конклав контрабандистов, предательская беседа или переговоры между уличными банд-лидерами – Сергий сохранил мир во всех этих вопросах и меньше заботился о разбирательстве, чем о своей зарплате.

С деньгами в кошельке он спешит на свое следующее мероприятие – в дом аристократа на Делийской горе, где как раз заканчивается обед.

Хороший хозяин в финале званого обеда устраивает развлечения. Например, это могут быть загадочные танцовщицы из Гадеса или приятно возбуждающие стихи Катулла, прочитанные красивой девушкой с лирой. Некоторые хозяева предпочитают акробатов из Ликии в Малой Азии, другие – бои с настоящими гладиаторами. Сегодняшний бой пройдет на деревянных учебных мечах легионеров, поэтому никто не умрет, хотя возможны сломанные кости и ушибы. В ожидании этого события Сергий уже спрятал свое снаряжение в доме клиента.

Сергий надевает широкий baletus (кожаный пояс с металлическим покрытием, который прикрывает большую часть его живота) и мягкую защиту руки, которая поможет сберечь вооруженную руку от ударов противника, гладиатора, выступающего во фракийском стиле, который использует более легкий, изогнутый меч из дерева. У гладиаторов состоялся короткий, немного напряженный разговор перед боем. Они договорились, что они дадут примерно пятнадцатиминутное шоу своим покровителям, а затем – ну, пусть победит сильнейший.

Гладиаторов приветствуют, пока они выходят из атриума в огороженный стенами сад в задней части дома. Хозяин и его гости сидят на стульях, установленных по краям импровизированной арены, и Сергий замечает, что хозяйка сидит с нетерпением в первом ряду точно так же, как весталки ведут себя во время более смертоносных боев в Колизее. Рабы украдкой выглядывают из окон кухни, а раздраженный шеф-повар изредка призывает их обратно к своим обязанностям по приготовлению и подаче послеобеденных деликатесов и закусок.

Сергий в агрессивной позе

Фракиец проворен и искусен. Он кружит около более тяжелого Сергия и наносит несколько игривых ударов по высокому шлему своего оппонента. Зрители подбадривают или свистят в соответствии со своими ставками и дружно ахают, когда Сергий наносит коварный удар по почкам. Он явно начал сдавать в этом бою, когда получил сигнал от фракийца о том, что время спарринга заканчивается, посредством удара в лицо Сергия изогнутым мечом. Сергий заблокировал удар, подняв щит, так что удар меча пришелся по его плечу. Это неуклюжее движение – именно то, чего хотел добиться фракиец, так как теперь он может ударить изогнутым кончиком меча в незащищенную спину своего противника.

Незадолго до того, как он смог нанести удар, Сергий начал действовать. Гладиатор провел последние пятнадцать минут, вводя своего оппонента в заблуждение ложным чувством превосходства, и все это время сильно раздражался. Теперь, когда фракиец приготовился к удару, Сергий ударил его щитом. Выступ на щите – бронзовая голова Медузы, и несмотря на то, что фракиец защищен решеткой своего шлема, когда натренированный гладиатор под двести фунтов весом ударяет изо всех сил, то удар выходит поистине сокрушительным. Ошеломленный фракиец падает на землю, и под приветственные крики зрителей Сергий ставит ногу на горло своего противника в символическом жесте победы.

«Тебе не обязательно было это делать», – ворчит потом фракиец. Он садится на табурет в своей импровизированной комнате для переодевания и машет пальцем перед своим носом, проверяя свое состояние. «Значит, ты не должен был бить в мой шлем», – рычит Сергий в ответ. Девочка-рабыня использует стригиль, чтобы очистить с его тела пот, и Сергию платят и за это тоже. Пот гладиатора после поединка – ценный элемент в средствах для тела и женской косметике, также, как кровью убитого гладиатора иногда смазывается острие копья, которым римский жених торжественно разделяет волосы своей невесты. Все это часть гладиаторской мистики.

Стригиль

Римляне не верили в то, что сидеть в ванной и намыливаться – это правильный путь к чистоте. Действительно, кто-то сидел в большой ванне, предпочтительно в компании друзей, но суть этого действа состояла в том, чтобы правильно открыть поры кожи.

В тот момент, когда вы выходите из ванны, вас хорошенько смазывают ароматным маслом. После того, как вы немного помаринуетесь в этом масле, его соскабливают с кожи вместе с грязью, мертвой кожей и другими препятствиями на пути к чистоте. Скребок был назван strigil (стригиль). Это тупое изогнутое медное лезвие, с которым мог управляться и сам омываемый, но в идеале стригиль использовался слугой или симпатичной рабыней. До нас дошло множество примеров хорошо сохранившихся стригилей, потому что их часто символически хоронили с покойным.

Позже Сергий обдумает это, когда в чистой тунике поднимется на Делийский холм, где его ждет последняя работа на этот вечер. Ожидается далеко не неприятная задача. Леди Эппия устала спать одна, а ее аристократический муж уехал за границу по делам легкого на подъем императора Адриана. Зная, что его жена может заплутать, муж поставил у ее дверей стражей. Однако, как заметил поэт Ювенал: «Все время мои старые друзья советуют: “Запирайте двери и держите свою жену за ними”. Да, конечно, но кто будет охранять охранников?»

За щедрое вознаграждение Сергий переночует с этой дамой. Что же, задается он вопросом, она видит в нем, что позволяет называть себя гладиаторским мясом? Его лицо деформировано и избито, а шлем навечно оставил шрам у него на лбу. Из-за старой травмы у одного глаза появилась борозда, а на руке – язва.

Но Ювенал также указывает: «Он гладиатор! Именно его она предпочитает детям и семье. Эти женщины любят мечи!».

Гермес – Марсова племени утеха, Гермес может по-всякому сражаться, Гермес – и гладиатор, и учитель, Гермес – собственной школы страх и ужас, … Гермес – клад для барышников у цирка, Гермес – жен гладиаторских забота, Гермес с бранным копьем непобедимый, Гермес грозный своим морским трезубцем, Гермес страшный и в шлеме под забралом, Гермес славен во всех деяньях Марса, Гермес вечно един и триединый. Марциал, Эпиграммы, 5.24

И тут все пошло под откос. Быстро стало очевидно, что сириец – торговец пряностями, который знает и Кирену, и Восточное Средиземноморье так же хорошо, как Селий – путь к собственной уборной. Селий мысленно корчится, вспоминая, как Манидий прикрывает губы салфеткой, чтобы скрыть усмешку, в то время как торговец мягко поправляет его на каждом слове. «Стаи козлов (ibex), летящие на закат? Возможно, вы имеете в виду ибисов (ibis)? Просто козлы обладают плохой аэродинамикой».

«Ваша еда была приправлена сильфией? Как замечательно, что они заново открыли запас этого растения! Все думали, что за последние сто лет оно исчезло. И вы ели его в таверне Тингита в гавани? Это отличная новость. Мне сказали, что она сгорела несколько лет назад. Я рад услышать, что ее отстроили заново».

К этому времени Селию стало ясно, что торговцы пряностями опознали в нем мошенника, но Манидий продолжал садистски настаивать на деталях. «Итак, вы сказали нам вчера, что вы действительно встретили одного из знаменитых скиаподов. Эти странные одноногие люди действительно лежат на спине на полуденном солнце и используют одну огромную ногу в качестве зонтика?.. Боже мой, похоже, у моего друга приступ кашля. Позвольте мне позаботиться о нем, прежде чем рассказывать об этом».

Пытки. Вот что было, определенно пытки. Действительно, когда он уезжал, один из гостей сочувственно заметил, что было гораздо менее болезненно смотреть, как гладиаторы получают по голове в послеобеденном бою. Ну, Селий не собирается это терпеть. В следующий раз, когда Манидий пригласит его отобедать, он просто не пойдет.

Разве он не видит, что богатый человек, даже если у него есть все золото Креза, все еще беден, если он обедает один? Кто тогда похвалит богатство его обстановки, великолепие своего триклиния, красоту его слуг? Солдат без оружия, лошадь без седла – вот что такое богатый человек за столом без паразита в качестве гостя. Печальное будет зрелище. Паразит нужен патрону больше, чем сам паразит нуждается в покровителе. Лучше подать еду без соли, чем оставить компанию без очарования и остроумия паразита.

Губка пока не подвергается перекрестному допросу о Кирене – жизнерадостная, беззаботная душа. У него нет повара, который бы его злил, фермы в деревне с рабочими и урожаем, которые могли бы подвести его. Он единственный человек за столом, который может есть и пить без забот, которых другие не могут избежать. Подумайте об очевидных и напряженных отношениях между поваром и хозяйкой в сегодняшнем ужине.

Если вы хозяин вечера и вас разочаровывает ваш повар, вы должны смириться с ним и обрести мир и покой, плохо питаясь и теряя все удовольствие. Но только не Селий, который каждую ночь пробует работу нового повара. Поэтому, думает Селий, я предлагаю вам, Манидий, digitus impudicus, непристойный жест со средним пальцем, свидетельствующий о презрении. Мне это не нужно.

Когда Селий покидал дом Манидия, его жена пробормотала ему, даже не пытаясь сделать так, чтобы Селий не слышал: «Это была катастрофа. В следующий раз пригласи философа».

Конечно, думает Селий, это сработает. С кем бы вы хотели оказаться на ужине: с тем, кто упорно трудится, чтобы быть душой компании, или с человеком без намека на чувство юмора, который сидит в поношенном плаще, устремив взгляд к полу, как если бы он был на похоронах, а не на званом обеде? Возможно, ее Драконейшество думает о том, чтобы пригласить эпикурейца – в конце концов, последователи Эпикура призваны считать счастье величайшим достоянием, а прекрасные блюда и вино продвигают к этому чувству очень хорошо.

Лично Селий считает, что в отношении счастья эпикурейцы взяли многое у паразитов. Глубоко задумавшись, когда его мысли слегка затуманились вином, Селий автоматически берет правее, когда он подходит к Велии, и двигается дальше в гору к своим комнатам на нижнем холме Виминаль.

Он бормочет про себя: «Это чистое воровство, философы, стремящиеся к счастью. Я имею в виду, что такое счастье? Когда вы дошли до этого? Я считаю, что счастье – это спокойная душа в теле, которое находится в мире с собой. Так и у кого это есть? У человека, который постоянно исследует форму Земли, бесконечно ли пространство и размер Солнца? Я сталкиваюсь с астрономическими расстояниями, природой вещей, существованием или отсутствием богов или участвую в непрекращающихся спорах с коллегами? Это вот ваши философы. Я, как только устрою свой следующий ужин, убежден, что я живу в лучшем из всех возможных миров. Как только мой желудок будет удовлетворен, руки и ноги смогут позаботиться о себе. Философы, ха! Для них не найдется места в приличном обеденном зале.

Погрузившись во внутренний диалог с самим собой, Селий идет прямо на группу молодых людей, направляющихся в другую сторону. Происходит жестокое столкновение и неизбежные обвинения.

Глядя на сердитые лица, Селий понимает, что у него проблемы. Эти молодые люди были на вечеринке, и они похожи на тех парней, которые могут спать только после того, как хорошенько подерутся, если избиение Селия можно назвать словом «драка».

«Кто поел бобов, чтобы потом выдуть тебя сзади? – требовательно вопрошает один из этих хамов, угрожающе продвигаясь вперед. Он видит, как обеденная одежда сжимается в руке Селия, и смеется. – С каким сапожником вы ловили порезанный лук-порей и варили головы овец, а? Ответь мне или получай!»

Селий снова затревожился. К этому моменту он уже молился вернуться домой хотя бы с несколькими зубами, оставленными во рту. «Ребята…», – заискивающе говорит он и снова смотрит на большие, расплывчатые фигуры, приближающиеся к нему. Где вигилы, когда они так нужны? Придя к мгновенному решению, Селий бросает свой узел с трофеями с вечеринки и бежит по улице, а его сандалии громко хлопают по плитам. Он исчезает в тени, сопровождаемый смехом и остротами, но, к его огромному облегчению, никто не предпринимает каких-либо серьезных попыток преследовать его.

Молодые люди, громко разговаривая, направляются к Форуму, и воцаряется мир. В тишине из тени выходит бродячий кот, чтобы исследовать упавшие на дорогу продукты, и начинает спокойно есть. Над безмолвной улицей в полночном черном небе сияют звезды. И хотя город дремлет, медленное колесо созвездий несет Рим в другой день.

Ученик отправляется на утренние уроки

«Сатиры», 7.203ff