Среди наиболее, малоизвестных фактов, создания в Европе, во второй четверти 19-го века основ идеологии научного коммунизма, наиболее малоизвестным является, тот факт, что данные основы весьма длительное время закладывались без какого-либо участия Маркса и Энгельса, которые вскоре после создания этих самых основ, их, попросту украли у их многочисленных создателей. Ну, а, в дальнейшем, Маркс и Энгельс, для маскировки этого своего идейно-политического воровства просто начал систематически поливать грязью тех многочисленных европейских мыслителей, которых он обокрал.

Эта кража научных достижений своих коллег, и составила первоначально основной научный багаж Маркса и Энгельса, и позволила им, в дальнейшем столь стремительно продвинуться сначала в создании, а затем распространении своего учения.

Первоначальным европейским создателем теории научного коммунизма стал в конце 30-х — начале 40-х годов 19-го века левый гегельянец граф Август Цешковский, проживавший польском городе Познани, захваченным в конце 18-го века германским королевством Пруссия.

В 1838–1839 годах Цешковский, будучи тогда в возрасте 24–25 лет, написал на немецком и польском языке несколько фундаментальных работ, в которых подверг резкой критике реакционность политических и философских взглядов своего бывшего учителя Гегеля. В связи с этим он отмечал, что главный недостаток диалектики Гегеля, помимо идеализма его философии в целом, так же заключается в том, что эта философия занимается только познанием прошлого и завершается на настоящем, не пытаясь показывать перспективу дальнейшего развития человечества.

По мнению Цешковского, именно познание будущего помогает реализации философских понятий в окружающую действительность, обеспечивает их воплощение в жизнь. Все это, Цешковский, называл «философией знания».

Главный путь создания «философии знания», Цешковский видел в соединении немецкой классической философии с тогдашним утопическим социализмом или как его впервые назвал он сам — «французским социализмом».

Как считал Цешковский, результатом подобного соединения должно было стать разрешение всех социальных и экономических противоречий, тогдашнего капиталистического общества. По словам самого Цешковского: «Истина жизни и истинное разрешение социальных противоречий, в действительности есть требование, которое мы предъявляем будущему». (Антология мировой философии — М., 1971. — т.3 — с. 424–428.)

Работы Цешковского, конца 30-начала 40-х годов 19-го века по соединению ге-гелевской диалектики с французским социализмом, которые стали, по сути, первой попыткой создания философских основ научного коммунизма, в виде диалектического и исторического материализма, а так же и собственно теории научного коммунизма, оказали очень большое влияние на другого левого гегельянца — Мозеса Гесса.

Оказавшись, под влиянием работ Цешковского, Гесс, пришел к выводу, что философские идеи о справедливом устройстве мира может воплотить в жизнь только социалистическая революция, которая уничтожит основу социальную основу эксплуататорского общества — взаимное отчуждение людей.

При этом, Мозес Гесс, практически сразу, очень четко отделил понятие «социальная революция» от понятия «политическая революция». По его мнению, просто политическая революция происходит, когда в ее результате меняются лишь форма эксплуататорского государства, а не его суть. Он считал, что в результате просто политической революции, провозглашаются лишь иллюзорные формальные свободы, но при этом сохраняется в неприкосновенности частная собственность — главный источник порабощения человека человеком.

Более подробно, вопрос о понятии «политическая революция» — Гесс, рассматривал следующим образом: «Так, что же совершила революция? Ее свобода и равенство, ее абстрактные права человека, оказались, только другой формой рабства. Тираны сменились, тирания осталась».

Далее, он, там же отмечал, следующую главную причину совершенной недостаточности для освобождения человека и человечества от гнета эксплуатации: «Деньги — это продукт взаимной отчужденности людей. Торгашеский мир — это мир видимости и лжи. Под видом абсолютной независимости — абсолютная нужда, под видимостью живейшего общения — смертельная замкнутость каждого человека от своих ближних, под видом гарантированной для всех индивидов неприкосновенной собственности, у них в действительности отобрали все их достояние, под видимостью всеобщей свободы — всеобщее рабство. История возникновения общества закончена, скоро пробьет последний час социального животного царства. Истекло время машины денег, и напрасно пытаются наши государственные ловкачи прогресса и регресса поддерживать ее ход». (Антология мировой философии — М, 1971. — т. 3 — с. 421–422.)

Приоритет Мозеса Гесса в разработке понятия «взаимное отчуждение людей при капитализме», и последовавшая вскоре, фактическая кража этой разработки у него Марксом, в общем и целом не являлись большой тайной для советского обществоведения. Единственное, что советские ученые-обществоведы пытались в связи с этим, крайне неприятным для них фактом делать — это, всячески принижать степень данной разработки со стороны Гесса, пытаясь доказать, что Гесс об этом только размышлял, а разработал ее именно Маркс: «И, все же, не смотря на то, что Гесс, много говорил о превращении мысли в дело, он не сумел выйти за рамки умозрительных решений. Характер его мировоззрения, не позволил ему увидеть, те пути, которые действительно ведут к практическому воплощению идей в жизнь. И, это не удивительно. Его идеи носили характер чистой дедукции, ориентировались на априорно выработанный идеал, а не были результатом научного анализа действительного положения вещей. Закономерно, что в 1846 году, в период формирования зрелого марксизма, Маркс и Энгельс, решительно и навсегда порвали с Гессом». (Л. В. Гнатюк Становление мировоззрения марксизма — Харьков, 1988. — с. 13–14.)

По поводу, этой последней фразы данной цитаты, можно в действительности сказать только одно — Маркс и Энгельс, порвали с Гессом, только после того как украли у него, эту, одну из фундаментальных основ для своего будущего учения, которой являлась созданная Гессом «теория отчуждения»

Одним, из самых радикальных деятелей, среди левых гегельянцев в период конца 30-х — первой половины 40-х годов 19-го века был — Арнольд Руге. Он на страницах созданных им самим альманахов, таких как: «Галлеский ежегодник» (1838–1840 годы издания), «Немецкий ежегодник» (1841–1845 годы издания), энергично призывал левых гегельянцев активно участвовать в политике и проповедовал необходимость энергичных политических действий для реализации ими своих философских и общественных взглядов.

В своих статьях написанных по данному поводу, Руге писал о необходимости постоянного развития и совершенствования идей социального и, прежде всего экономического освобождения человека и человечества, которые должны находить свое воплощение в реально политической борьбе. По его мнению, всякие попытки врагов освобождения человека от гнета эксплуатации, противодействовать этому процессу, будут лишь ускорять приближение социалистической революции.

Когда же, как считал Руге, данная революция начнется, то должна будет сказать свое слово философия, обогащая участников и особенно руководителей данного процесса знанием законов разума. Только философия может указать правильные пути воплощения идей освобождения человека от гнета эксплуатации в новом государстве, рожденном социалистической революцией. (Антология мировой философии — М, 1971. — т.3 — с. 414–416.)

Своими работами, особенно периода 1838–1840 годов, Руге фактически создал на тот момент движение левых гегельянцев и, самым заметным образом оживил идейно-политическую жизнь сначала германии, а затем и всей Европы.

В результате, именно под его непосредственным влиянием, в 1843–1844 годах начался процесс полевения взглядов тогдашних Маркса и Энгельса, которые до этого были практически чистыми либералами.

Результатом этого воздействия руге на Маркса и Энгельса, стало их участие в издании последнего номера альманаха Руге — «Немецкого ежегодника», вышедшего в 1844 году. В нем Маркс поместил свою статью «Введение в критику гегелевской философии права», а Энгельс, опубликовал там же свои «Наброски к критике политической экономии».

Основным содержанием данной части, станет очень простое доказательство того, что если пытаться следовать созданной Марксом и Энгельсом теории социалистической революции, то она должна будет произойти, как, это по-русски говориться — «После дождичка в четверг», то есть, по сути — никогда.

Основным, можно сказать ключевым положением марксисткой версии теории социальной революции, вообще и теории социалистической революции, в частности, является тезис о том, что главная причина любой социальной революции, и в том числе революции социалистической заключается, в таком основополагающем противоречии развития общества, как ставшее неразрешимым противоречие между достигнутым уровнем развития производительных сил и существующими на тот момент в обществе производственными отношениями.

Согласно Марксу и Энгельсу, когда разрешение подобного коренного противоречия становится невозможным в рамках данного типа общественного устройства (общественно-экономической формации), то происходит политическая революция, ломающая, эту, прежнею общественно-экономическую формацию.

После этой закономерной ломки, как итог данной политической революции, создается новая общественно-экономическая формация, которая соответствует ранее достигнутому уровню развития производительных сил. То есть по Марксу и Энгельсу, базис — всегда и непременно определяет надстройку.

Исходя из этого, Маркс и Энгельс, постоянно, на протяжении всей своей общественно-политической жизни, утверждали, что является реакционной, любая попытка произвести, в том или ином обществе социалистическую революцию, до того, как в нем, уровень развития производительных сил, вступит в неразрешимое противоречие, с существующими в данном обществе производственными отношениями.

В результате, подобного сценария развития событий, согласно взглядам основоположникам марксизма, такая «преждевременная» социальная революция, в лучшем случае задержит дальнейшее развитие производительных сил, а в худшем приведет к их регрессу, и, как следствие, к регрессу общества.

Вот, таким образом, и возник один из основополагающих принципов общей контрреволюционности марксизма, суть которого заключается, в том, что является, безусловно реакционной, любая попытка уничтожить капитализм, до того как он достигнет вершины своего развития, и тем самым, господствующая в нем частная собственность, исчерпает все свои возможности по дальнейшему развитию существующих производительных сил, а все или почти все трудящиеся станут пролетариями.

Данный основополагающий постулат был выработан Марксом, еще в самом начале создания им своего варианта теории европейского научного коммунизма. Произошло, это в 1844 году, когда он написал свою первую фундаментальную работу по данному вопросу — «Экономические рукописи 1844 года», из которой в дальнейшем вырос первый том «Капитала».

По поводу, непременной высокоразвитой капиталистической основы для социалистической революции Маркс, в своих «Экономических рукописях 1844 года», в частности писал, следующее: «Нетрудно усмотреть необходимость того, что всё революционное движение, находит себе, как эмпирическую, так и теоретическую основу, в движении частной собственности». И, там же в ответ на вопрос, до какой именно степени должно дойти, это «движение частной собственности», чтобы, наконец произошла социалистическая революция, он, мягко говоря, очень лаконично и при этом крайне неопределенно, чтобы не сказать большего, отвечал: «до своего полного исчерпания». (К. Маркс, Ф. Энгельс Соч. — т.42 — с. 117.)

Второе главное объективное условие для возможности социалистической революции по Марксу и Энгельсу — это, то что она должна быть мировой, а для этого необходим мировой характер господства капиталистического способа производства.

По Марксу, а точнее по таким его фундаментальным трудам, как «Немецкая идеология» и «Экономические рукописи 1844 года» дальнейшее развитие капитализма перестанет быть прогрессивным, только тогда, когда капитализм и сопутствующий ему пролетариат, приобретут всемирный характер. Без достижения капитализмом всемирного господства, когда еще, не все трудящиеся Земли станут пролетариями, а развитие капитализма и сопутствующих ему производительных сил еще не наткнется на непреодолимые барьеры, означает отсутствие необходимости устранять порождаемое частной собственностью отчуждение посредством пролетарской революции. Если короче, то, по Марксу: «Пролетариат может существовать, только во всемирно-историческом смысле, подобно, как коммунизм — его деяние — возможен лишь, как всемирно-историческое существование». (К. Маркс, Ф. Энгельс Соч. — т.3 — с. 33–34, т.42 — с. 117.)

Из этого основного положения марксизма так же следует, что попытка произвести социалистическую революцию в отдельно взятой стране, до того, как капитализм исчерпает себя во всемирном масштабе, является, безусловно реакционной. По этому поводу, резко критикуя теорию русской социалистической революции созданную Петром Никитовичем Ткачевым и опубликованную им в 1875 году в статье «О социальном вопросе в России», Энгельс писал следующее: «Только на известной и даже для наших условий, очень высокой ступени развития общественных производительных сил, становиться возможным поднять, производство до такого уровня, чтобы отмена классовых различий, стала действительно прогрессом, но такой степени развития производительные силы достигают лишь в руках буржуазии». (К. Маркс, Ф. Энгельс Соч. — т.18 — с. 537.)

Ну и в этих же «Рукописях» Маркса содержится и достаточно откровенный антикоммунизм, лишь слегка, для приличия прикрытый историко-материалистической софистикой: «Таким образом, первое положительное упразднение частной собственности — грубый коммунизм, есть только форма проявления гнусности частной собственности, желающей утвердить себя в качестве положительной общности». (К. Маркс, Ф. Энгельс Соч. — т.42 — с. 114–115.) Да, от такой марксисткой диалектики, самые изощренные и бесстыжие софисты, эпохи позднего эллинизма, выражаясь по-современному, — нервно курят в сторонке.

Поскольку Энгельс, как человек по сравнению с Марксом был более простой, то, аналогичную «диалектику», он и выражал, гораздо проще. И, в этой своей простоте, дошел даже до апологии прогрессивности, не только капитализма, но и рабовладения. Вот, например, что он по этому поводу писал в «Антидюринге»: «Рабство было открыто. Оно, скоро сделалось господствующей формой формой производства у всех народов, которые в своем развитии пошли дальше родовой общины. Мы, вправе сказать, что без античного рабства, не было бы, и современного социализма». (К. Маркс, Ф. Энгельс Соч. — т.20-с.185–186.)

Вообще-то, гениальному товарищу Энгельсу следовало бы, для начала знать, что античное рабство охватывало небольшую часть тогдашнего цивилизованного мира и даже в Римской империи, имело распространение на меньшей части ее территории. Тем более. что эти данные не были тайной даже для тогдашней европейской исторической науки.

В дальнейшем, спустя четыре года, после создания «Экономических рукописей 1844 года», этот, основополагающий марксисткий принцип, насчет реакционности борьбы с капитализмом, пока тот еще, якобы, не исчерпал потенциала своего прогрессивного развития, был подчеркнут, в написанном совместно Марксом и Энгельсом — «Манифесте Коммунистической партии».

В этой популярной, рассчитанной на массовое распространение работе Маркса и Энгельса, по данному поводу было заявлено следующее: «Сословия, которые борются с буржуазией, чтобы спасти свое существование от гибели, реакционны: они стремятся повернуть назад колесо истории». (К. Маркс, Ф. Энгельс Соч. — т.4 — с. 434.)

При этом в «Манифесте» Маркс и Энгельс, считали реакционной любую борьбу с частной собственностью и капитализмом, если они не достигли «своего полного исчерпания», даже если эта борьба носила бы и теоретический характер. По этому поводу они в этой своей работе писали следующее: «Первые попытки пролетариата непосредственно осуществить свои собственные классовые интересы в период ниспровержения феодального общества, неизбежно терпели крушение в следствии неразвитости самого пролетариата, а так же, в следствии отсутствия материальных условий для его освобождения, так как эти условия являются лишь продуктом буржуазной эпохи. Революционная литература, сопровождавшая, эти первые движения пролетариата, по своему содержанию неизбежно является реакционной. Она проповедует, всеобщий аскетизм и грубую уравнительность». (К. Маркс, Ф. Энгельс Соч. — т.4 — с. 455.)

Таким образом, как уже не раз отмечалось многими-политической доктрине марксизма, присущ, самый крайний до ходящий до вульгарности — экономизм. В марксисткой доктрине, не только революции, но, и практически все, сколько-нибудь заметные формы политической борьбы, сводятся исключительно к экономическим причинам. Любые другие причины политической борьбы и даже действий при этом отрицаются, напрочь. По этому поводу — Энгельс, в своей известной работе «Людвиг Фейербах и конец немецкой классической философии», четко указывал на то, что: «По крайней мере для новейшей истории доказано, что всякая политическая борьба есть классовая, и что всякая классовая борьба есть борьба политическая, и, ведется за освобождение экономическое». (К. Маркс, Ф. Энгельс Соч. — т.1 — с. 310.)

Но реальная история человечества, как при жизни Маркса и Энгельса, так и с еще более нарастающей силой после них, в 20, и особенно начале 21-го века, показывала и продолжает показывать, что большинство политических конфликтов, вплоть до их высшей — вооруженной стадии, происходит либо внутри одного правящего класса, либо между нациями, имеющими одинаковую в классовом отношении правящую политическую элиту.

Эта, отрицаемая марксизмом и его адептами закономерность, особенно хорошо видна на примере войн которые вело человечество в период до конца 18-го века нашей эры, которые носили в основном религиозный характер, и шли между одинаковыми в классово-экономическом отношении странами. А, начиная с 18 по начало нынешнего 21-го века, абсолютное большинство войн носили национальный характер. Особенно наглядно, это показали Первая и Вторая Мировые войны.

Разумеется, что при этом, во многих случаях политической борьбы и ее высшей стадии — вооруженных конфликтов, экономические интересы и причины играют достаточно важную роль, но при этом они, не абсолютны, и так тесно переплетены с совершенно неэкономическими факторами, что их никак нельзя свести и объяснить с помощью марксисткой политэкономии.

В связи с тем, что в марксизме главным принципом — критерием для свершения социалистической революции является соответствующий уровень развития производительных сил, вполне логичным является вопрос: по каким, именно конкретным показателям должен определяться этот, необходимы для социалистической революции уровень развития производительных сил при капитализме? Когда именно он, начинает вступать, в эти самые неразрешимые противоречия?

И, в результате постановки подобных вопросов, практически сразу выясняется, что таких научных и объективных критериев работах Маркса и Энгельса, просто нет! Ну не считать же за такие критерии, вот такое, например, весьма путаное рассуждение Маркса: «Монополия капитала становиться оковами того способа производства, который вырос при ней и под ней. Централизация средств производства и обобществление труда достигают, такого пункта, когда они становятся несовместимыми с их капиталистической оболочкой. Она взрывается. Бьет час капиталистической частной собственности. Экспроприаторов, экспроприируют. Капиталистическое производство порождает с необходимостью естественного процесса свое собственное отрицание. Это — отрицание, отрицания». (книга «Капитал» — 1-й том — К. Маркс, Ф. Энгельс Соч. — т.23 —с.772–773.)

Довольно скоро, вопрос об экономических критериях социальной революции, приобрел для марксизма столь скандальный характер, что его создатели, например, в лице Энгельса, сами того, не желая, были вынуждены, в конце концов, пусть и завуалированной форме, но все же начать признавать, это обстоятельство.

Одним из таких публичных примеров, завуалированного признания Энгельсом, фактической несостоятельности марксисткой теории социалистической революции, стало написанное им в 1893 году, за два года до своей смерти, предисловия к итальянскому изданию «Манифеста коммунистической партии». В этом предисловии, Энгельс писал о восстании французских рабочих в Париже, в июне 1848 года, следующим образом: «Ни экономическое развитие страны, ни духовное развитие массы французских рабочих, не достигли, тогда еще, того уровня, при котором было бы возможно социальное переустройство». (К. Маркс, Ф. Энгельс Соч. — т.22 — с. 381.)

И, эти строки, написаны в предисловии, к тому самому «Манифесту коммунистической партии», в котором Маркс и Энгельс, за четыре месяца, до того самого рабочего восстания в Париже, июне 1848, твердо заявляли, что в таких передовых странах тогдашней Европы, как Англия и Франция есть все предпосылки для успешной социалистической революции.

В связи с таким, просто скандальным несоответствия содержания предисловия и той работы, к которой, оно было написано, при том, что как предисловие, так и сама, эта работа, написаны одним и тем же человеком, с промежутком времени в 45 лет, то есть вполне достаточным для осознания подобного вопиющего конфликта политических смыслов, то, у думающего читателя, неизбежно начинают возникать к данному автору разного рода нелицеприятные вопросы.

Ну, например, если в 1893 году, спустя 45 лет после выхода в свет в феврале 1848 года «Манифеста коммунистической партии», Энгельс, как один из двух его авторов считает, что Европа в 1848 году не созрела для социалистической революции, то тогда столь прославляемое им, спустя 45 лет в предисловии восстание парижских рабочих в июне 1848 года, с точки зрения марксисткой теории, является преждевременным и значит с его же политической точки зрения — реакционным и соответственно подлежит всяческому осуждению. Если же, оценки данные в предисловии, правильные, а манифест за прошедшие 45 лет, устарел и изложенные в нем взгляды и принципы являются ошибочными, то следовало бы в этом, в том же предисловии и признаться, чтобы не вводить в самое, что ни на есть историческое и политическое заблуждение своих последователей.

Поскольку, неизбежно, должен возникнуть, вполне обоснованный вопрос — если в 1893 году, с момента написания этого манифеста прошло 45 лет и производительные силы европейских стран, а так же «духовное развитие» европейских рабочих за это время должны были развиться самым гигантским образом по сравнению с 1848 годом, то где же в Европе, обещанная этим манифестом еще 45 лет назад, социалистическая революции?

И, так, поскольку, в теории научного коммунизма вопрос, о критериях объективной необходимости совершения социалистической революции, является одним из самых основных, а Маркс и Энгельс, как показал исторический процесс еще при их жизни, так и не смогли создать систему объективных, научных показателей для обнаружения наступления времени для совершения социалистической революции, то есть того момента, когда развитие капитализма достигло своего предела и наступило время его уничтожить посредством социалистического переворота, то это означает, только одно, а именно, то, что не только их теория революции, но вся их политическая теория в целом, не имеет права претендовать на научность и тем более иметь императивный (повелительный) характер.

Таким образом, главный порок марксизма, с точки зрения революционного коммунизма, заключается в том, что марксизм фактически утверждает следующий постулат — если капитализм сможет исправиться и преодолеть свои коренные пороки, то истинные приверженцы марксизма должны выдать ему «кредит доверия», и согласиться продлить его существование, до тех пор, пока это самое выданное в кредит доверие не будет, капитализмом, полностью исчерпано.

Именно, это и произошло на западе после 1917 года, когда тогдашние ортодоксальные марксисты сохранившие свои социал-демократические и социалистические партии, этот самый «кредит доверия», своему западному капитализму выдали.

И, западный капитализм, надо признать почти на столетие, а точнее на период около 90 лет, до начала в 2008 году глобального цивилизационного кризиса, этот кредит оправдал. Сначала было отведено обвинение в эксплуатации трудящихся, когда почти одновременно в таких столь в то время различных государствах, как гитлеровская Германия, США в период «Нового курса» Рузвельта и Франция в эпоху «Народного фронта», приступили к созданию так называемого «социального государства», которое, правда из-за Второй Мировой войны, завершилось только к началу 70-х годов 20-го века.

Кроме создания «социального государства» в качестве опровержения прежнего марксисткого обвинения капитализма в эксплуатации человека, западный капитализм после 1917 года, сумел опять таки до начала 21-го века успешно опровергать мнение, о своей, в конечном счете, экономической неэффективности и торможении всех видов прогресса, и прежде всего экономического.

В результате всего этого, постоянно предсказываемая Марксом и Энгельсом до последних дней своей жизни социалистическая революция ни в одной из стран Запада так и не произошла.

Помимо, фактического отсутствия в марксизме научного понятия социалистической революции, и прежде всего, объективных критериев уровня развития производительных сил необходимых для ее успешного совершения, в учении Маркса и Энгельса, так же отсутствуют и научные понятия революционного класса и революционной партии социалистической революции.

В результате, даже при элементарном анализе марксисткой доктрины бросается в глаза, полное неумение, или возможно, что и нежелание Маркса и Энгельса правильно определить, какие именно социальные группы капиталистической общественно-экономической формации, наиболее заинтересованы в уничтожении капитализма и значит, являются революционными.

Это, как минимум неумение со стороны основоположников марксизма выявить реальные революционные силы внутри капиталистического общества, связано с тем, что марксисткое понятие, не только социалистической, но и политической революции вообще, страдает, тем глубоким изъяном, что сразу отсылает к понятию «общественный класс», тогда как в реальной жизни — это понятие, оказалось весьма неопределенным.

Эта, неопределенность данного понятия, связана с тем, что как показал опыт более чем ста последних лет, основанием для отнесения той или иной большой группы людей, к тому или иному общественному классу, является не только их отношение к собственности, но так же и культурно — ценностные ориентации. (С. Г. Кара-Мурза «Экспорт революции» — М.: «Алгоритм», 2005. — с. 12–13.)

В целом, порочность марксисткого определения в качестве революционного класса, исключительно пролетариата, наглядно показала, реальная политическая и революционная практика 20-го века, в самых разных странах мира.

Продолжая рассмотрение данной темы, необходимо, отметить, что согласно Марксу и Энгельсу, единственно революционным классом в капиталистическом обществе является — пролетариат. Из этого, следует логический вывод, который много раз подчеркивали сами, основоположники марксизма, а именно, что в тех странах, где пролетариат составляет меньшинство населения — социалистических революций, не только быть не может, но, и быть, не должно, поскольку это будет, насквозь реакционно.

Однако, реальные социалистические революции 20-го века, начиная с Великой Октябрьской социалистической революции 1917 года в России, последующей Кубинской 1959 года и завершившими этот процесс в 20 веке, революциями в Индокитае 1975 года, оказались в полном противоречии с теорией социалистической революции Маркса и Энгельса. Правда, ради полной точности можно добавить, что, все же одна социалистическая революция прошла строго по Марксу и Энгельсу — это социалистический переворот в Чехословакии в феврале 1948 года. Но, с учетом, тех очень уж специфических исторических условий, в которых проходила эта революция, перед нами, как раз тот случай, когда, данное исключение, служит подтверждением реального общего правила.

Отсутствие, подлинной научности в марксисткой теории социалистической революции, наглядно показывает, так же и тот факт, что Маркс и Энгельс, считая и постоянно обосновывая роль пролетариата, в качестве единственного класса, способного к свершению социалистической революции, практически ничего внятного не сказали, о том, какая именно политическая революционная партия и какого типа, должна быть создана, чтобы возглавить пролетариат для проведения социалистической революции, и какой должна быть та пролетарская власть, пролетарское государство, которое возникнет в результате социалистической революции и должно будет начать строительство социализма.

Если говорить, более определенно, по данному поводу, то в марксисткой теории, как в разделе, касающемся собственно социалистической революции, так и в плане, последующего создания социалистического строя — полностью отсутствует такое важнейшее понятие, как «диктатура пролетариата».

Если, говорить совсем уж точно, то понятие «диктатуры пролетариата», в марксизме не просто отсутствует, оно марксизмом, по сути, прямо отрицается. Так, в разработанном Марксом, основополагающих документах Первого Интернационала, таких как «Учредительный Манифест» и во Введении к «Временному Уставу», сам принцип диктатуры пролетариата, очень четко отрицается: «Борьба за освобождение рабочего класса, означает не борьбу, за классовые привилегии и монополии, а за равные права и обязанности, и уничтожение всякого классового господства». (К. Маркс, Ф. Энгельс Соч. — т.16 — с. 9.)

Аналогичным, то есть фактически контрреволюционным образом Маркс и Энгельс, подошли, и к вопросу, о создании революционной политической партии, которая бы возглавила революционный класс для свершения им социалистической революции. По, их взглядам проектируемая ими партия рабочего класса должна быть легальной и ее политическая деятельность должны была бы носить максимально открытый, и что самое для по их мнению, главное — исключительно мирный характер.

На протяжении, всей своей научной и общественно-политической деятельности, Маркс и Энгельс, во всех своих работах, выступали категорически против создания подпольных революционных партий, ведущих вооруженную борьбу за власть.

В связи с этой своей политической позицией, Маркс и Энгельс, на протяжении всей своей общественно-политической и научной жизни, постоянно выступали, с яростными нападками, на деятельность, известного в тогдашней Европе, французского пролетарского революционера Луи Огюста Бланки, который, в период 30-40-х годов 19-го века, несколько раз создавал очень влиятельные подпольные революционные рабочие организации, посредством, которых, он затем организовал, целый ряд мощных рабочих восстаний, направленных на свержения правившего тогда во Франции, режима короля Луи Филиппа, являвшегося откровенным ставленником европейских и французских банкиров.

В общем, если один из отцов европейского анархизма Прудон, проявлял явную контрреволюционность, под различными предлогами открыто выступая, против участия рабочих в политической борьбе, то Маркс и Энгельс, столь же последовательно и энергично, выступали против участия рабочих в насильственной политической борьбе.

Вопрос о революционном классе и подлинной движущей силы любой политической революции, сейчас, в начале 21 века стал, как никогда актуальным. Но, к сожалению, данный вопрос, как, здесь уже, неоднократно отмечалось, к настоящему времени донельзя запутан либо марксизмом, либо его остатками в сознании и идеологии большинства коммунистов.

Согласно марксизму, и его схеме периодизации общественного развития — революционная борьба внутри классовых общественно-экономических формаций, всегда происходит между четко выраженными антагонистическими классами, противостоящими друг другу, прежде всего по экономическим причинам. Например, при феодализме борьба идет между различными группами класса феодалов, с одной стороны и крестьянством, вместе с нарождающейся в городах буржуазией, с другой. Соответственно, что при капитализме, классовая борьба происходит между буржуазией и пролетариатом.

Однако, самый элементарный анализ классовой борьбы, не в абстрактно-теоретических, а, во вполне реальных революциях происходивших за последние пятьсот лет в Европе и России, начиная с «Крестьянской войны» в Германии в начале 16 века, очень четко показывает, что политическая борьба в классовом обществе ведётся не между, четко выраженными классами, а между господствующими политически и экономически, различными элитными слоями, того или иного общества, с одной стороны а с другой стороны с этими слоями правящей элиты, ведет борьбу за власть, не какой-то четко выраженный эксплуатируемый на данный момент класс или классы, а деклассированная (она же маргинальная или разночинная, если по-русски) общественная прослойка, состоящая из числа выходцев из различных угнетённых классов, к которым присоединяются по различным причинам отдельные представители или небольшие группы представителей из числа господствующего класса (классов).

Например, уже упоминавшаяся здесь, так называемая «Крестьянская война» в Германии в первой четверти 16 века, по своему реальному классовому составу, не являлась по сути крестьянской. В этой, первой буржуазной революции против крупных феодалов, а так же и некоторых слоев крупной буржуазии, кроме крестьян участвовало большое количество мелкой городской буржуазии (бюргеры), и отчасти средней городской буржуазии, а так же и значительное количество мелкого дворянства из числа, обнищавшего рыцарства. Именно это деклассированное сообщество было руководящей и движущей силой в так называемой Крестьянской войне в Германии. А сами крестьяне в лучшем случае военно-политической массовкой.

В Английской Революции 17 века противоборствующие силы были так же весьма, деклассированными. Среди сторонников королевской власти, помимо крупной и средней земельной аристократии было, так же много крупной буржуазии, а среди революционеров кроме буржуазии и зажиточного крестьянства присутствовала значительная часть дворянства.

В крестьянских войнах (революциях) в России 17–18 веков основной инициирующей, организующей и движущей силой, являлась такая разночинная (маргинальная) общественная прослойка, как казачество. Казаки, сочетали в себе черты, как крестьянства, будучи в большинстве выходцами из него, и занимаясь частично земледелием и ремеслами, так же несли в себе, и, очень заметные, черты профессионального воинского сословия, напоминая этим дворян. Именно казаки были зачинщикам всех гражданских войн в России. 17–18 веков втягивая в них затем крестьянство и зарождавшийся промышленный пролетариат (уральские рабочие во время крестьянской войны Пугачева 1774–1775 годов).

Именно, поэтому, в силу своей деклассированности в сочетании со знанием военного дела, казаки, в период 17–18 веков, организовали и возглавили несколько крестьянских и одну чисто казачью войну (восстание Булавина) против царизма.

Все крестьянские войны в России, начинались, как чисто казачьи восстания и только затем в них втягивалось крестьянство, а во время казачьего восстания Пугачева, так же и сформировавшийся к тому времени промышленный пролетариат, в лице рабочих, тогдашних уральских заводов.

Французская Революция 1789 года началась тогда, когда политические требования буржуазии («третьего сословия») поддержали в «Генеральных штатах» (тогдашнем французском парламенте) значительная часть депутатов от дворянства и даже аристократии, а так же духовенства (соответственно «первого» и «второго» сословий).

В России, в Великой Октябрьской социалистической революции роль революционного маргинального разночинного класса сыграли, тогдашние вооруженные силы, в лице солдат и матросов, а так же значительная часть рабочих — недавних на тот момент, выходцев из числа крестьян и городской мелкой буржуазии.

Возглавляла этот общественный маргинальный революционный класс — партия большевиков, которая на тот момент так же имела, крайне маргинальный характер, объединяя в своих рядах почти весь срез тогдашних классов и общественных прослоек: все группы дворянства (за исключением титульной аристократии), духовенства (семинаристы), чиновничества, интеллигенции, средней и мелкой буржуазии, рабочих крестьян. Причем выходцев из рабочих среди большевиков было меньше половины.

Вот, что по этому поводу писал известный английской историк, и, прежде всего специалист по политической истории первой половины 20 века А.Тойнби: «Пролетарий это скорее состояние души, чем нечто обусловленное внешними обстоятельствами. Истинными праздниками пролетария является не бедность и не низкое происхождение, а постоянное чувство неудовлетворённости, подогреваемое отсутствием законно унаследованного места в обществе и отторжения от своей общины» (С.Кара-Мурза «Советская цивилизация» — М.: «Алгоритм», 2002. — с. 43–44).

Германский историк Э.Вольф об этом писал следующее: «Революционная активность является результатом не столько роста промышленного пролетариата, как такового, а расширением промышленной рабочей силы сохраняющей связи с деревенской жизнью» (С.Кара-Мурза «Советская цивилизация»… — с. 59.)

Творивший, в третьей четверти 19-го века, русский революционный мыслитель Д. И. Писарев называл данный слой политически неудовлетворенных маргиналов — «Критически мыслящие личности», и считал их главной силой будущей русской революции.

Современный революционный политик, лидер Национал-большевистской партии Эдуард Лимонов по этому поводу отличает следующее: «Революционных классов не бывает. Революционерами являются или не являются личности. Наиболее революционным типом является маргинал — странный неустроенный человек, живущий на краю общества. Не следует думать, что таких немного. Их достаточно для революционной партии. Это целый социальный слой. (Э.Лимонов «Другая Россия» — М, 2004 — с. 101–102.)

Таким образом, по мнению многих, владеющих данной темой экспертов — революционный класс состоит из разночинцев (маргиналов), так называемых «критически мыслящих личностей или по современной терминологии — «хомокреативус» (в переводе с латыни «люди творческие»).

Историческим подтверждением этого факта, является, то, что, как минимум с 50-х годов 20-го века, в развитых странах, а в некоторых наиболее развитых из них, даже раньше, у рабочих появляется значительное количество движимого и недвижимого имущества (земельные дачные участки, квартиры, автомобили), в результате чего, им, в отличии от пролетариата 19-го века, становится есть что терять. Из-за этого современный рабочий класс развитых стран боится участвовать в революционной политической борьбе, и, тем более, насильственной. Впрочем, аналогичная ситуация, всегда складывается подобным образом, и с другими устойчивыми угнетёнными классами любого общества.

Даже, писавшие в русле официальной марксистской идеологии авторы изданного в основой для рабочего класса является только экономическая борьба: «Экономическая борьба — это борьба за профессиональные интересы, повышение зарплаты, сокращение рабочего дня, улучшения условий труда и так далее. В этой борьбе выросли профессиональные союзы, объединяющие трудящие массы и защищающие их интересы». («Философский энциклопедический словарь» — М.: «Советская энциклопедия», 1983. — с. 258).

Таким образом, в этом фундаментальном и советском академическом издании, вполне официально признавался тот факт, что потомственный, исторически сложившийся и устоявшийся рабочий класс, интересуется, прежде всего, экономической, а отнюдь не политической борьбой. И именно для этой своей борьбы, для защиты своих подлинных, а не вымышленных Марксом и Энгельсом интересов, он и создаёт именно профсоюзы, а не политические партии.

Поэтому, социалистическая революция, первой в мире произошла именно в России, только потому, что: «Рабочий класс России, не пойдя через горнило протестантской реформации и длительного раскрестьянивания, не приобрёл мироощущения класса утративших корни индивидуалов, торгующих на рынке своей рабочей силой. В подавляющем большинстве русские рабочие были рабочими в первом поколении и по своему типу мышления оставались крестьянами. В 1905 году половина русских рабочих имела в деревне землю и возвращалась туда на период уборки урожая. Многие рабочие, живя в городах, имели семьи в деревне. В городе они ощущали себя на временных заработках (С.Кара-Мурза «Советская цивилизация»… — с. 84).

Далее С.Кара-Мурза отмечает, что в период 1903–1917 годов большинство потомственных русских рабочих («истинных пролетариев») были противниками большевиков и составляли оплот меньшевиков. (С.Кара-Мурза… — с. 85).

Подтверждением данного утверждения С. Г. Кара-Мурзы является, к примеру, политическая история город Севастополя периода 1903–1917 годов. Здесь на единственном тогда крупном промышленном предприятии Севастопольском морском заводе трудилось пять тысяч рабочих. Подавляющее большинство из них составили потомственные пролетарии в третьем поколении. В результате в период с 1903 по 1917 год в Севастополе отсутствовала городская большевистская организация. Единственным тогдашним социал-демократическим движением в городе были меньшевики. Большевистская организация появилась в Севастополе, только после свержения царизма, в апреле 1917 года и состояла в основном из солдат и матросов.

По поводу разночинного характера русской армии и флота времен Первой мировой войны, сделавших их оплотом большевизма и главной движущей силой Великой Октябрьской социалистической революции, С.Кара-Мурза отмечает следующее: «В начале 1917 года русская армия 11 миллионов человек, из них 60–66 % — крестьяне, 16–20 % рабочие (в том числе 3,6–6 % промышленные рабочие), 15 % средние городские слои. Армия стала небывалым форумом социального общения, в июне 1917 года делегаты I Съезда Советов представляли 8,5 миллионов солдат и матросов, 5,1 млн. рабочих и 4,5 млн. крестьян. Военнослужащие составляли половины членов партии социал-революционеров (эсеров), 30 % большевиков, и 20 % меньшевиков». (С.Кара-Мурза «Советская цивилизация»… — с 110. — 111.)

Подводя итог всему здесь ранее изложенному, можно отметить, то, что исторический опыт последних нескольких столетий ясно показал, что четко выраженные общественные классы при любой общественно-экономической формации, не являются революционными, даже если они подвергаются систематической и интенсивной. эксплуатации. В целом само понятие класса в философском смысле показывает, что общественные классы являлись устоявшимися структурами, всегда консервативны и нереволюционны.

Вот определение класса из «Философского энциклопедического словаря» — М.: «Советская энциклопедия», 1983 — с. 256–257: «Классы как философское понятие от латинского «классис» — разряд, группа. Означает совокупность предметов или явлений удовлетворяющих какому-либо условию (условиям), свойству (свойствам), признаку (признакам). В связи с каждым свойством или признаком можно выделять класс предметов или обладающих».

Таким образом общественные классы — это устоявшиеся общественные группы, структурированные в определённом типе общества. Устоявшиеся, потому что обладают целым комплексом характерных признаков. А устоявшийся стабильный класс, являющийся устойчивой частью целого, никогда не уничтожает этого целого.

Аналогичные выводы можно сделать и из ленинского определения классов: «Классы — это большие группы людей, различающихся по их месту в исторически определённой системе общественного производства, по их отношению (большей частью закреплённому и оформленному в законах) к средствам производства, по их роли в общественной организации труда, а, следовательно — по способам получения и размерам той доли общественного богатства, которой они располагают». (В.И. Ленин ПСС — с. 15)

Из этого ленинского определения следует, что сами по себе, даже, очень угнетенные классы могут вести только экономическую борьбу за увеличение приходящейся на них доли общественного богатства.

Что касается марксисткой путаницы, а точнее искажения подлинной характеристики движущих сил революции, то это объясняется тем, что по сути своего происхождения марксизм является левым либерализмом, то есть по существу, левобуржуазной идеологией.

Вот, что по этому поводу писал Алексей Лапшин в газете «Лимонка»: «Вопреки мнению ортодоксальных либералов 19 века политические и экономические свободы не дополняли друг друга, а находились в постоянном противоречии. Чем больше преуспевала буржуазия, тем сильнее она склонялась к консерватизму. Не удивительно, что в либеральной идеологии появилось «левое» и «правое» направление. «Левые» либералы становились сторонниками экономического равенства и сближались с социалистами. «Правые» либералы всё больше сближались с консерваторами». (Александр Лапшин «Традиции и либерализм» — газета «Лимонка» — № 297-2006-с.3).

Любая, настоящая революция, и тем более, революция социалистическая — это дело рук, того или иного, вполне конкретного народа. В результате, действие, этого правила, с неизбежностью означает, что любое свершение социалистической революции в реальной жизни, а не в чьем-нибудь доктринёрском воображении, то есть, отнюдь, не в мировом, а национальном масштабе, неизбежно ведёт к тому, что начинается война между революционными и контрреволюционными странами, и значит, в подавляющем большинстве случаев между революционными и контрреволюционными нациями.

В результате, этого, классовая борьба внутри отдельной страны переходит в войну между народами революционной страны или стран и народами стран ставших после этого контрреволюционными, то есть между народом или народами революционными и народами реакционными (контрреволюционными). То есть классовая война внутри одной страны, как показывает опыт прошедшей мировой истории, довольно часто — быстро переходит в войну между нациями.

Эта, закономерность, полностью соответствует, всей прежней истории человечества, которая чётко показывает, что различные более-менее крупные народы, в качестве единого национального целого, являются носителями различных устойчивых комплексов национальных качеств и признаков, в состав которых так же входят и такие достаточно конкретные понятия как революционность и контрреволюционность (реакционность).

Вот что, в частности, отмечал по данному поводу, в своё время, известный американский этнограф и политолог К. Янг — специалист по этническим и политическим конфликтам, в своём выступлении на проходившей в Москве международной научной конференции «Этничность и власть, в полиэтнических государствах»: «Широкомасштабное насилие, имевшее место в последние десятилетия в рамках в рамках политических сообществ, в огромном большинстве случаев, развязывается по линии культурных, а не классовых различий. В экстремальных случаях, геноцид является патологическим проявлением культурного плюрализма, то есть этничности, а не классовой борьбы» (К. Янг «Диалектика культурного плюрализма: концепция и реальность» — Сборник статей «Этничность и власть в полиэтничных государствах» — М.: «Наука», 1994.)

Так же, исторический опыт человечества, показывает, что, начиная с Русских Революций 1905–1906 и 1917 годов, все по настоящему самостоятельные социалистические революции, предпринимались, прежде всего, для спасения национального суверенитета, и даже выживания той или иной нации.

В связи с этим, можно привести очень подходящее к данной теме высказывание, известного испанского философа Хосе Ортега-и-Гасет: «Вера в то, что бессмертие того или иного народа, в какой-то степени гарантировано — наивная иллюзия. История — это арена, полная жестокостей, и многие народы как независимые целостности сошли с неё. В истории народу невозможно жить, как ему вздумается. Жить народу — это значит, серьёзно и осознанно заниматься жизнью, как если бы, это было профессией. Поэтому, каждое поколение должно заботиться о будущем своей нации». (С. Кара-Мурза «Маркс против Русской революции» — М.: «Яуза», «Эксмо», 2008. — с. 6.)

Что же касается первоначальной позиции по данному вопросу Маркса и Энгельса, то у них, её не было, поскольку они не интересовались национальным вопросом, вплоть до начала Европейской революции 1848–1849 годов. В их совместной работе, написанной за несколько дней, до начала этой революции — знаменитом «Манифесте Коммунистической партии», царил полный интернационализм: «История, всех до сих пор существовавших обществ, была историей борьбы классов», «Пролетарии всех стран соединяйтесь!».

Все, эти выдвинутые на тот момент Марксом и Энгельсом, лозунги, логически вытекали из их тогдашних убеждений о том, что практически единственным творцом истории являются общественные классы, того или иного народа, а так же борьба между ними, вызванная, прежде всего экономическими противоречиями.

Первые понятия, а затем и собственно теория о революционных и контрреволюционных нациях, начала появляться у Маркса и Энгельса, в разгар событий Европейской революции 1848–1849 годов.

Первоначально, этот процесс перехода от абстрактного интернационализма, к конкретике революционного европейского национализма, было связано, с тем, что сигналом к началу этой первой общеевропейской революции стала Февральская 1848 года Революция во Франции.

Эта, очередная французская революция, носила явно выраженный национальный, буржуазно-республиканский характер, свергнув космополитическую конституционную монархию тогдашнего французского короля Луи-Филиппа, возведенного на престол евробанкирами, в ходе так называемой «революции», а по сути государственного переворота 27 июля 1830 года.

Затем, в ходе революционных событий в других европейских странах, вкупе составивших Европейскую революцию 1848 года, резко обострились, не только и даже не столько классовые, сколько национальные противоречия. В дальнейшем, по мере развития этих революционных событий, как классовые, так в особенности, и национальные противоречия в тогдашней Европе в период 1848–1849 годов, не только обострились, но и, неразрывно переплетались между собой. Всё это, и положило начало, со стороны Маркса и Энгельса, по созданию теории о революционных и реакционных (контрреволюционных) нациях.

Основы данной теории были заложены, прежде всего, в работах Маркса и Энгельса, написанных, в период с ноября 1848 по июль 1849 года. Из них, в первую очередь, надо отметить, те, которые посвященные событиям революции в Венгрии и её подавления русской армией, такие как: «Борьба мадьяр», «Демократический панславизм», «Борьба в Венгрии», ««Коlnische Zeitung» о борьбе мадьяр», «Война в Италии и Венгрии», «Венгрия». Все, эти работы находятся в шестом томе Сочинений Маркса и Энгельса, изданных в Москве на русском языке, в 60-70-е годы 20-го века.

Таким образом, к концу лета 1849 года, помимо прежней «борьбы классов», виденье Марксом и Энгельсом движущих сил исторического процесса, дополнилось, так же и «борьбой наций», само собой «революционных и контрреволюционных»: «День великих решений, день битвы народов, приближается, и победа будет за нами!» (К. Маркс, Ф Энгельс Собрание сочинений — т.41 — с. 226.)

Однако из этих, обнаруженных ими и в целом верных закономерностях политической борьбы в период исторического перехода человечества из эпохи промышленного капитализма к социализму, Маркс и Энгельс, в силу своей западной культурно — цивилизационной зашоренности, сделали, крайне ошибочные выводы, объявив, главной контрреволюционной силой тогдашней Европы Россию и русских.

Однако, вернёмся к вопросу о создании Марксом и Энгельсом, теории о революционных и реакционных (контрреволюционных) нациях. Наиболее общим и кратким содержание данной теории, выражено в одном из высказываний Энгельса содержащимся в уже упомянутой его работе «Революция в Венгрии» (Соч. — т.6):

В более, развернутом плане, эту же мысль Энгельс, развил в своей статье «Борьба мадьяр» (Соч. — т.6):

В другой своей крупной работе того же периода «Демократический панславизм», помещенной в том же Собрании сочинений — т.6, так же, посвященной разработке теории революционных и контрреволюционных наций, Энгельс, отмечал следующее, основное положение, создаваемой им совместно с Марксом, данной теории: «Речь идет не о братском союзе всех европейских народов, а о союзе революционных народов против контрреволюционных, союзе, который может быть осуществлен не на бумаге, а только на поле сражения».

Далее в этой же статье данный тезис раскрывался им более подробно: «В то время, как французы, немцы, итальянцы, поляки, мадьяры подняли знамя революции, славяне, как один человек, выступили под знаменем контрреволюции. Впереди шли южные славяне, которые давно уже отстаивали свои контрреволюционные сепаратисткие поползновения против мадьяр, далее чехи, а за ними русские, вооруженные и готовые появиться в решительный момент на поле сражения. На сентиментальные фразы о братстве, обращаемые к нам от имени самых контрреволюционных наций Европы, мы отвечаем: ненависть к русским была и продолжает еще быть у немцев их первой революционной страстью; со времени революции к этому прибавилась ненависть к чехам и хорватам, и только при помощи самого решительного терроризма против этих славянских народов (чехов и хорватов), можем мы совместно с поляками и мадьярами оградить революцию от опасности. Мы знаем теперь, где сконцентрированы враги революции: в России и в славянских областях Австрии; и никакие фразы или указания на неопределенное демократическое будущее этих стран не помешают нам, относится к нашим врагам, как к врагам. Беспощадная борьба не на жизнь, а на смерть, со славянством, предающим революцию, борьба на уничтожение и беспощадный терроризм — не в интересах Германии, а в интересах революции!»

В целом, получилась, очень интересная картина. С одной стороны, Маркс и Энгельс, говорили западному пролетариату о классовой борьбе, о том, как эта классовая борьба, достигнув своего результата, в виде пролетарской революции покончит с отчуждением людей не только по экономическому, но и по национальному признаку, и таким образом установит на земле братство свободных личностей, типа: «Наше Отечество — всё Человечество!». А, с другой стороны, они при этом же попутно объясняли, что вне Запада, эта мировая, а точнее западная социалистическая революция будет войной на уничтожение против целого ряда так называемых реакционных народов, и, прежде всего против русских, которые, этой самой западной мировой социалистической революцией, будут попросту сметены с лица земли.

Неудивительно, что из подобных проповедей таких великих представителей германского народа, как Маркс и Энгельс, в дальнейшем, очень логически последовала сначала гитлеровская пропаганда о германской «белокурой бестии», совершающей «Дранг нах Остен», а затем практика массовых военных преступлений на временно оккупированных германской гитлеровской армией русских территориях.

Ну а что же произошло в конечном результате? В конечном результате, русский народ, объявленный Марксом и Энгельсом, воплощением, чуть ли не всемирной реакционности и контрреволюционного ада, первым в мире, осуществил, ту самую пролетарскую социалистическую революцию, о которой так много говорили и писали на Западе, но так там её и не совершили.

А затем, оказавшейся, вопреки злобной болтовне Маркса и Энгельса, очень и очень революционной русской нации, пришлось в 1941–1945 годах спасать, весь остальной мир от соотечественников Маркса и Энгельса — германских рабочих, крестьян и трудовой интеллигенции в солдатских и офицерских мундирах гитлеровского вермахта и войск СС.

А, перед этим, незадолго, до начала этой великой войны с нацистки настроенными германскими трудящимися, подобные ожесточенные войны — революционной русской нации в лице одетых в красноармейскую форму русских рабочих и колхозных крестьян, пришлось вести с «братьями по классу», в рядах сначала японской, а затем и финской армии. Ну, а после, Второй Мировой войны, роль главной реакционной нации мира, с энтузиазмом взяли на себя американские пролетарии и трудовая интеллигенция.

Вот что, кстати, по этому поводу, был вынужден отметить леволиберальный западный историк Л. Люкс, в своей работе «Коммунистические теоретики о фашизме: озарения и просчёты»: «После 1917 года, большевики пытались завоевать мир, как для идеала русской интеллигенции о всеобщем равенстве, так и для марксисткого идеала пролетарской революции. Однако, оба этих идеала, не нашли в Европе, того понимания, на которое рассчитывали русские коммунисты. Европейские массы оказались втянутыми в движение противоположного характера, которое рассматривало идеалы равенства, как знак упадка и утверждало неодолимость неравенства рас и наций. Русские коммунисты, не поняли европейского пессимизма. Они, считали его явлением, присущим только буржуазии. Они закрывали глаза, на то, что европейский пролетариат был охвачен пессимизмом, в такой же мере, как, и другие слои общества» (журнал ПОЛИС-1991 — № 4 — с. 74–75.)

Да, вот такие они западные пролетарии, тонкочувствующие, вечно душевноранимые, и, от того пессимистично настроенные. Но, при этом, как-то, всё же, интересно, а откуда у западных пролетариев, такая, вот, вечная пессимистическая грусть? А, не от исконного ли западного паразитизма и тесно связанного с ним аморализма, который, давно уже привел западную цивилизацию к хроническому гниению?

Но, однако, вернёмся, к созданной Марксом и Энгельсом теории революционных и контрреволюционных наций, несомненная научная ценность, которой оказалась в дальнейшем изрядно подпорченной прямо-таки патологической русофобией её создателей.

В ответ на русофобские взгляды и концепции Маркса и Энгельса, родившиеся в период Европейской революции 1848–1849 годов, и которые затем развились и окрепли во время Крымской войны 1853–1856 годов, а так же в ответ на их концепцию, о так сказать исконно-посконной контрреволюционности русской нации, один из тогдашних русских революционеров Михаил Бакунин, в 1871 году, написал книгу «Кнуто-германская империя и социальная революция».

Хотя в политическом плане Михаил Бакунин — это крайне мутная личность, поскольку, он был масон, и один из создателей идеологии политического анархизма, но, тем не менее, в этой своей книге, он сумел, доказательно и строго аргументировано опровергнуть бредовые утверждения Маркса и Энгельса, о какой-то особой революционности германской нации и исконной контрреволюционности русской нации.

В своей книге «Кнуто-германская империя и социальная революция», Бакунин очень четко показал, что основным источником революционности или контрреволюционности, той или иной нации, являются особенности менталитета её правящей элиты, даже если сама нация или её элита и не подозревают об этом.

Касаясь в связи с этим, особенностей менталитета, тогдашней элиты германской нации и прежде всего германской буржуазии, Бакунин, отмечал следующее: «Что касается немецкой буржуазии, то, судя по её чувствам и поступкам, ничего не остаётся, как признать её предназначенной к осуществлению идеалов добровольного рабства. Немецкая буржуазия, никогда не любила свободу, и не стремилась к ней. Она живёт в своём рабстве спокойная и счастливая, как крыса в сыру. Единственное, что ей хочется — это, только чтобы, сыра, было побольше».

Касаясь в противовес Германии, вопроса о менталитете правящей российской элиты, Бакунин, отмечал следующие факты: «С 1818 по 1825 год, мы видим, как цвет российского дворянства, подготовил заговор, серьёзно угрожавший императорскому деспотизму. С тех пор, не было в России, ни одного заговора, в котором бы не участвовала дворянская молодёжь, часто очень богатая. Пусть господа немецкие патриоты, перед лицом этих неоспоримых фактов, соблаговолят сказать мне, много ли было в Германии дворян, восставших против государства, за освобождение народа? Можете ли вы вообразить себе немецкого бюрократа или офицера, который был бы способен составить заговор и восстать за освобождение народа? Несомненно, нет. Ну, а русская бюрократия и офицерство насчитывают в своих рядах многих заговорщиков, борющихся за благо народа. Вот разница, и она, всецело в пользу России». (М. А. Бакунин Философия, социология, политика — М.: «Правда», 1989. — с. 260, 290.)

Далее, Бакунин, задаёт, вполне логичный вопрос:

Оказавшись, не в состоянии, ничем опровергнуть, данную доказательную аргументацию как Бакунина, так и затем многих других русских революционеров, и при этом, совершенно не желая отказываться от своей западной цивилизационной русофобии, Маркс и Энгельс, на эту аргументированную критику, этих своих взглядов, отвечали эмоциями и бездоказательной руганью.

Больше всех «полемизировал» с Бакуниным и рядом других русских революционеров, на данную тему Энгельс, используя «аргументы», типа этого: «Совершенно невозможно, полемизировать, с тем поколением русских, которое всё ещё верит, в стихийно-коммунистическую миссию, якобы отличающую Россию, истинно Святую Русь, от других неверных народов». (К. Маркс, Ф. Энгельс Соч. — т. 39 — с. 344.)

Со смертью сначала Маркса в 1883 году, а затем Энгельса в 1895 году, тема революционных и контрреволюционных наций, как-то сразу и незаметно исчезла из числа общественно-политических проблем, волнующих тогдашнею европейскую социал-демократию. Наступил длительный период общеевропейского мира, который начался с 1878 года, когда завершилась очередная русско-турецкая война, и продолжался, вплоть до 1912 года, когда начались, так называемые «Балканские войны», которые затем плавно переросли в 1914 году, в Первую Мировую войну.

А, вот, Первая Мировая война, резко обострившая все противоречия Европы, так же, вновь обострила, сначала в ней, а затем и в других развитых странах, тогдашнего мира, проблематику национального вопроса.

Отвечая, на вновь вставшие перед тогдашними европейскими и российскими социал-демократами вопросы межнациональных отношений, Ленин в 1915 году, в своей тогдашней ключевой работе по проблематике Первой Мировой войны — «Крах Второго Интернационала», был вынужден вспомнить и о проблеме наличия революционных и контрреволюционных наций, правда отделавшись, от нее всего одной, и не очень длинной фразой: «Мы, марксисты, всегда стояли и стоим за революционную войну против контрреволюционных народов. Мы будем за наступательную, революционную войну с ними». (В. И. Ленин Полное собрание сочинений — т.26 — с. 226.).

Но, в этот период начала 20-го века даже, по сравнению с Первой Мировой войной, наиболее остро и конкретно, поставила проблему революционных и контрреволюционных наций Великая Октябрьская социалистическая революция 1917 года в России.

Как, вскоре отметил по этому поводу Н. А. Бердяев: «В России в мифе о пролетариате, по-новому, восстановился прежний миф о русском народе. Произошло отождествление русского народа с пролетариатом, прежнего русского мессианизма, с пролетарским мессианизмом». (Н. А. Бердяев Истоки и смысл русского коммунизма — М.: «Наука», 1990. — с. 88–89.)

И так, как сказал Бердяев социалистическая революция в России 1917 года и последовавшая затем гражданская война в стране с массированным участием в ней западных стран, включая в их число и Японию, вызвала появление в русском народе — русского национально-революционного мессианизма. И, вот бы тут товарищу Ленину, сразу бы вспомнить, вот эти, свои недавние строки, насчёт того, что: «Мы, марксисты, всегда стояли и стоим за революционную войну против контрреволюционных народов. Мы будем за наступательную, революционную войну с ними». (В. И. Ленин ПСС — т. 26. — с. 226)

Но, вот, однако же, эти его строки, насчет «революционной войны против контрреволюционных наций» Ленину, потом почему-то не вспоминались, даже тогда, когда два года спустя после начала гражданской войны, последовало нападение на Советскую Россию буржуазной Польши, националистический режим, которой, с самого начала объявил для себя и своей страны, эту войну национальной.

Вот тут бы Ильичу и заявить о революционной национальной войне — революционного русского народа против польской контрреволюционной нации. Но, вместо этого, совсем наоборот — Ленин, тут же озаботился, как бы подобные мысли не приняли массового распространения. В результате, в разгар этой войны с Польшей, Ленин строчит следующее послание в Секретариат ЦК РКП (б): «Предлагаю директиву: все статьи о Польше и польской войне просматривать редакторам под их личную ответственность. Не пересаливать, то есть не впадать в шовинизм, всегда отделять панов и капиталистов от рабочих и крестьян Польши» (В. И. Ленин ПСС — т.51 — с. 193.)

Вот, так и отделяли, вплоть до конца 30-х годов, когда для СССР грянули первые зарницы Второй Мировой войны, в виде войн сначала с Японией, а затем с Финляндией, когда соответственно японские и финские пролетарии одетые в военную форму, ожесточенно и фанатично сражались за свои национальные буржуазные государства.

Ну, а затем последовала Вторая Мировая война, непосредственным зачинщиком, которой выступила гитлеровская Германия. Выступила потому, что в 1933 году германский рабочий класс предпочел гражданской войне с гитлеровцами — «классовый мир», а этот самый «классовый мир» внутри Германии мог быть обеспечен только с помощью грабежа других стран и народов, а, стало быть, войной за мировое господство.

Как сказал почти по этому же поводу Гегель: «Каждый народ достоин того правительства, которое он имеет». Ну, а известный русский, а затем советский историк Е.В. Тарле, по аналогичному поводу, в своей книге «Европа в эпоху империализма 1871–1919 годов», отмечал: «Что касается Англии и Германии, то, при всем различии их политических систем в указанный период, решительно невозможно вообразить себе, что в вопросах войны и мира английское или германское правительство долгие годы могли бы вести политику, осуждаемую большинством рабочего класса».

Ну, а что касается революционности русской нации, то в России: «Русской буржуазии не удалось подкупить рабочих именно в силу исторически присущих русскому народу качеств борца с характерным для этого типа человека чувством высокого нравственного достоинства. Тот, кто готов рисковать жизнью ради высокого идеала, не кинется, подобно собаке, на кость с барского стола. Поэтому рабочему было нужно не улучшение рабского состояния, а избавление от него. Избавление не только для себя, но и для всего народа. Именно поэтому была установлена в России диктатура пролетариата». (Ф. Нестеров, «Связь времен», М., «Молодая гвардия», 1984. — с. 186–187).

После войн с Японией, и особенно с Финляндией, в период 1939–1940 годов и итогов завоевания Германией большей части Европы в тех же 1939–1940 годах, в высшем руководстве Советского Союза, началось появление каких-то проблесков здравого смысла по данному вопросу. Например в журнале «Известия ЦК КПСС» — 1990 — № 5 — с. 191–192 — была опубликована докладная записка «О состоянии военной пропаганды среди населения», направленная в январе 1941-го начальником Главного управления политической пропаганды Красной Армии А. Запорожцем секретарю ЦК ВКП (б) по идеологии А. Жданову.

В этой докладной записке отмечалось следующее: «Глубоко укоренился вредный предрассудок, что будто бы в случае войны население воюющих с нами стран обязательно и чуть ли не поголовно восстанет против своей буржуазии. Пропагандисты, в том числе и военные, ударившиеся в эту крайность, забывают указание товарища Сталина о недопустимости недооценки силы влияния буржуазии, и её агентов среди трудящихся. Они не понимают, что в условиях капитализма идея социалистического интернационализма близка и понятна лишь передовым слоям пролетариата, а широкие массы ещё подвержены влиянию буржуазного национализма и могут быть подняты на войну против Советского Союза. Поэтому Красная Армия в любой войне выполняет свои интернациональные обязанности, но далеко не всегда выполнение этих обязанностей является главной задачей. Где и при каких условиях Красная Армия ни вела бы войны, она будет исходить из интересов своей Родины и из задач укрепления силы и могущества Советского Союза. И только в меру решения этой основной задачи Красная Армия выполняет свои интернациональные обязанности».

Таким образом, в этой докладной записке А. Запорожца содержится неосознанное и очень уж запоздалое признание теории наличия «революционных и контрреволюционных наций».

Следующим проявлением такого осознания, стало появление в мае 1941 года на страницах девятого номера главного партийного теоретического органа — журнала «Большевик», статьи Сталина «О статье Энгельса «Внешняя политика русского царизма», которая была написана им ещё 19 июля 1934 года, но до мая 1941 года, нигде не публиковалась.

В связи с рассматриваемой темой, имеет смысл привести содержание данной статьи Сталина полностью: «Рассылая членам Политбюро ЦК статью Энгельса "Внешняя политика русского царизма", считаю нужным предпослать ей следующие замечания. Товарищ Адоратский предлагает напечатать в ближайшем номере «Большевика», посвящённом двадцатилетию мировой империалистической войны известную статью Энгельса «Внешняя политика русского царизма», впервые опубликованную за границей в 1890 году.

Я считал бы вполне нормальным, если бы предлагали напечатать эту статью в сборнике сочинений Энгельса, или в одном из исторических журналов. Но нам предлагают напечатать её в нашем боевом журнале «Большевике», в номере, посвящённом двадцатилетию империалистической войны. Стало быть, считают, что статья может быть рассматриваема, как руководящая, или, во всяком случае, глубоко поучительная для наших партийных работников с точки зрения выяснения проблем империализма и империалистических войн. Но статья Энгельса, как видно из её содержания, несмотря на её достоинства, не обладает, к сожалению, этими качествами. Более того, — она имеет ряд таких недостатков, которые, если она будет опубликована без критических замечаний, могут запутать читателя.

Поэтому я считал бы нецелесообразным опубликование статьи Энгельса в ближайшем номере «Большевика».

Но, что это за недостатки?

1. Характеризуя завоевательную политику русского царизма и воздавая должное мерзостям этой политики, Энгельс объясняет её не столько потребностью военно-феодально-купеческой верхушки России в выходах к морям, в морских портах, в расширении внешней торговли и овладении стратегическими пунктами, сколько тем, что во главе внешней политики России стояла, якобы, всемогущая и очень талантливая шайка иностранных авантюристов, которой везло почему-то везде и во всём, которой удивительным образом удавалось преодолевать все и всякие препятствия на пути к своей авантюристической цели, которая удивительно легко надувала всех европейских правителей и добилась, наконец того, что сделала Россию самым могучим в военном отношении государством.

Такая трактовка вопроса в устах Энгельса может показаться более чем невероятной, но она, к сожалению, факт. Вот соответствующие места из статьи Энгельса: «Внешняя политика, — говорит Энгельс, — это, безусловно та область, в которой царизм очень и очень силён. Русская дипломатия образует своего рода новый иезуитский орден, достаточно мощный, чтобы превозмочь в случае надобности даже царские прихоти и, широко распространяя коррупцию вокруг себя, пресечь её в своей собственной среде. Вначале этот орден вербовался по преимуществу из иностранцев: корсиканцев, как, например, Поццо ди Борго, немцев, как Нессельроде, остзейских немцев, как Ливен. Иностранкою была его основательница — Екатерина II. До сих пор только один чистокровный русский, Горчаков, занимал высший пост в этом ордене. Его преемник фон Гирс опять же носит иностранную фамилию. Это тайное общество вербовалось первоначально из иностранных авантюристов, и подняло русское господство до его нынешнего могущества. С железной настойчивостью, неуклонно преследуя намеченную цель, не останавливаясь ни перед вероломством, ни перед предательством, ни перед убийством из-за угла, ни перед низкопоклонством, не скупясь на подкупы, не опьяняясь победами, не падая духом при поражениях, шагая через миллионы солдатских трупов, и по меньшей мере через один царский труп, — эта шайка, настолько же бессовестная, насколько и талантливая, сделала больше, чем все русские армии, для того, чтобы расширить границы России от Днепра и Двины за Вислу к Пруту, Дунаю, к Чёрному морю, от Дона и Волги за Кавказ, к истокам Аму-Дарьи и Сыр-Дарьи. Это она сделала Россию великой могущественной, внушающей страх, и открыла ей путь к мировому господству».

Можно подумать, что во главе внешней политики России, в её внешней истории, дипломатия составляла всё, а цари, феодалы, купцы и другие социальные группы — ничего, или почти ничего. Можно подумать, что если бы во главе внешней политики России стояли не иностранные авантюристы, вроде Нессельроде или Гирса, а русские авантюристы, вроде Горчакова и других, то внешняя политика России пошла бы другим путём.

Я уже не говорю о том, что завоевательная политика со всеми её мерзостями и грязью вовсе не составляла монополию русских царей. Всякому известно, что завоевательная политика была также присуща — не в меньшей, если не в большей степени — королям и дипломатам всех стран Европы, в том числе такому императору буржуазной формации, как Наполеон, который, несмотря на своё не-царское происхождение, с успехом практиковал в своей внешней политике и интриги, и обман, и вероломств, и лесть, и зверства, и подкупы, и убийства, и поджоги. Понятно, что иначе и не могло быть.

Видимо, в своём памфлете против русского царизма (статья Энгельса — хороший боевой памфлет) Энгельс несколько увлёкся и, увлёкшись, забыл на минутку о некоторых элементарных, хорошо ему известных, вещах.

2. Характеризуя положение в Европе и вскрывая причины и перспективы надвигающейся мировой войны, Энгельс пишет: «Современное положение Европы определяется тремя фактами: 1) аннексией Эльзаса и Лотарингии Германией; 2) стремлением царской России к Константинополю; 3) борьбой между пролетариатом и буржуазией, всё жарче разгорающейся во всех странах, — борьбой, термометром которой служит повсеместный подъём социалистического движения. Двумя первыми фактами обуславливается современное разделение Европы на два больших военных лагеря. Аннексия Эльзаса-Лотарингии превратила Францию в союзницу России против Германии, царская угроза Константинополю превращает Австрию и даже Италию в союзницу Германии. Оба лагеря готовятся к решительному бою, — к новой войне, какой ещё не видывал мир, к войне, в которой будут стоять друг против друга от десяти до пятнадцати миллионов вооружённых бойцов. Только два обстоятельства препятствовали до сих пор взрыву этой ужасной войны: во-первых, неслыханно быстрое развитие военной техники, при которой новоизобретённый образец оружия, прежде чем его успеют ввести хотя бы только в одной армии, обгоняется новыми изобретениями, и, во-вторых, абсолютная невозможность рассчитать неизвестность, кто же, в конце концов, выйдет победителем из этой гигантской борьбы. Вся опасность мировой войны исчезнет в тот день, когда дела в России примут такой оборот, что русский народ сможет поставить крест над традиционной завоевательной политикой своих царей и вместо фантазий о мировом господстве заняться своими собственными жизненными интересами внутри страны, интересами, которым угрожает крайняя опасность. Русское национальное собрание, которое захочет справиться, хотя бы с самыми неотложными внутренними задачами, должно будет решительно положить конец всяким стремлениям к новым завоеваниям. С возрастающей быстротой, как по наклонной плоскости, катится Европа в пропасть мировой войны неслыханного размаха и силы. Одно только может остановить её: перемена строя в России. Что это должно произойти в ближайшие годы, — не подлежит никакому сомнению. В тот день, когда падёт царская власть, эта последняя твердыня общеевропейской реакции, — в этот день совсем другой ветер подует в Европе».

Нельзя не заметить, что в этой характеристике положения Европы и в перечне причин, ведущих к мировой войне, упущен один важный момент, сыгравший потом решающую роль, а именно, — момент империалистической борьбы за колонии, за рынки сбыта, за источники сырья, имевший уже тогда серьёзнейшее значение, упущены роль Англии, как фактора грядущей мировой войны, момент противоречий между Германией и Англией, противоречий, имевших уже тогда серьёзное значение и сыгравших потом почти определяющую роль в деле возникновения и развития мировой войны.

Я думаю, что это упущение составляет главный недостаток статьи Энгельса. Из этого недостатка вытекают остальные недостатки, из коих не мешало бы отметить следующие:

а) Переоценку роли стремления царской России к Константинополю в деле назревания мировой войны. Правда, первоначально Энгельс ставит на первое место, как фактор войны, аннексию Эльзас-Лотарингии Германией, но потом он отодвигает этот момент на задний план и выдвигает на первый план завоевательные стремления русского царизма, утверждая, что: «вся эта опасность мировой войны исчезнет в тот день, когда дела в России примут такой оборот, что русский народ сможет поставить крест над традиционной завоевательной политикой своих царей». Это, конечно — преувеличение.

б) Переоценку роли буржуазной революции в России, роли «Русского национального собрания» (буржуазный парламент) в деле предотвращения надвигающейся мировой войны. Энгельс утверждает, что падение русского царизма является единственным средством предотвращения мировой войны. Это — явное преувеличение. Новый, буржуазный строй в России с его «Национальным собранием» не мог бы предотвратить войну хотя бы потому, что главные пружины войны лежали в плоскости империалистической борьбы между основными империалистическими державами. Дело в том, что со времени Крымского поражения России (пятидесятые годы столетия) самостоятельная роль царизма в области внешней политики Европы стала значительно падать, а к моменту перед мировой империалистической войной царская Россия играла, в сущности, роль вспомогательного резерва для главных держав Европы.

в) Переоценку роли царской власти, как «последней твердыни общеевропейской реакции» (слова Энгельса). Что царская власть в России была могучей опорой общеевропейской (а также азиатской) реакции — в этом не может быть сомнения. Но чтобы она была последней твердыней этой реакции — в этом позволительно сомневаться.

Нужно отметить, что эти недостатки статьи Энгельса представляют не только «историческую ценность». Они имеют, или должны были иметь ещё важнейшее практическое значение. В самом деле: если империалистическая борьба за колонии и сферы влияния упускается из виду, как фактор надвигающейся мировой войны, если империалистические противоречия между Англией и Германией также упускаются из виду, если аннексия Эльзаса-Лотарингии Германией, как фактор войны отодвигается на задний план перед стремлением русского царизма к Константинополю, как более важным и определяющим фактором войны, если, наконец, русский царизм представляет оплот общеевропейской реакции, — то не ясно ли, что война, скажем, буржуазной Германии с царской Россией является не империалистической, не грабительской, не антинародной войной, а войной освободительной, или почти что освободительной? Едва ли можно сомневаться, что подобный ход мыслей должен был облегчить грехопадение германской социал-демократии 4 августа 1914 года, когда она решилась голосовать за военные кредиты и провозглашала лозунг защиты буржуазного отечества от царской России, от «русского варварства» и т. п.

Характерно, что в своих письмах на имя Бебеля, написанных в 1891 году (через год после опубликования статьи Энгельса), где трактуется о перспективах надвигающейся войны, Энгельс прямо говорит, что «победа Германии есть, стало быть, победа революции», что «если Россия начнёт войну, — вперед на русских и их союзников, кто бы они ни были».

Понятно, что при таком ходе мыслей не остаётся места для революционного пораженчества, для ленинской политики превращения империалистической войны в войну гражданскую.

Так обстоит дело с недостатками статьи Энгельса. Видимо, Энгельс, встревоженный налаживавшимся тогда (1890–1891 гг.) франко-русским союзом, направленным своим острием против австро-германской коалиции, задался целью взять в атаку в своей статье внешнюю политику русского царизма и лишить её всякого доверия в глазах общественного мнения Европы и прежде всего Англии, но, осуществляя эту цель, он упустил из виду ряд других важнейших моментов, результатом чего явилась однобокость статьи.

Стоит ли после всего сказанного печатать статью Энгельса в нашем боевом органе, в «Большевике», как статью руководящую, или, во всяком случае, глубоко поучительную, ибо ясно, что напечатать её в «Большевике» — значит дать ей молчаливо такую именно рекомендацию? Я думаю, что не стоит».

Да, эта написанная Сталиным работа, несомненно, правильная и нужная, однако сам Сталин, так и не избавившись от марксистких заблуждений, очевидно, очень боялся этого своего теоретического озарения. Только этим можно объяснить тот факт, что появление данной статьи в мае 1941 года в журнале «Большевик», при жизни Сталина было её единственной публикацией и она, не смотря на свой обобщающий характер, так и не вошла в состав многотомного собрания сочинений Сталина, ежегодно выходившего при его жизни.

Однако, это робкое прояснение сознания правящих верхов Советского Союза, накануне начала войны с Германией по поводу наличия в реальном мире революционных и контрреволюционных наций, до самого нападения Германии на СССР, так и осталась, совершенно неизвестным широким народным массам страны, и, прежде всего основной государственнообразующей нации, которой являлся русский народ, и, который руководство тогдашнего Советского Союза на протяжении предшествующих двадцати лет, настойчиво и надо сказать, небезуспешно превращало в сборище, слюнявых, интернационалистки настроенных совков.

Результаты этого двадцатилетнего, с позволения сказать интернационалистического воспитания, сказались после начала войны с Германией, очень быстро, а точнее — практически моментально. В результате этого интернационалистического воспитания, около двух миллионов бойцов Красной Армии, добровольно или после минимального сопротивления сдались немцам в плен, только в первые шесть месяцев после начала войны, и примерно столько же лиц из числа военнопленных и гражданских лиц, оказавшихся на оккупированной немцами территории, и затем активно сотрудничавших с оккупантами и воевавших на их стороне в 1941–1945 годах. Вот, реальные последствия, того насаждения национального нигилизма среди русского народа которым занималась Советская власть с 1917 по 1939 год.

И, так последствия прежней политики насильственного насаждения национального нигилизма проявили себя буквально с первых же дней после начала войны СССР с гитлеровской Германией, но, только спустя год, после начала войны, во время летнего 1942 года, стратегического наступления немецких войск на южном крыле советско-германского фронта, эти крайне негативные последствия предшествующего оголтелого интернационалисткого воспитания, начали хоть, как-то реально учитываться в тогдашней советской пропаганде. Апофеозом этого осознания правящей советской элиты стала статья «Убей!», очень известного в то время советского публициста-пропагандиста Ильи Эренбурга.

Как позже описывал сам Эренбург, поводом для статьи «Убей!», написанной и опубликованной в разгар летнего наступления 1942 года немецких войск на Дону, всего за две недели до появления в августе 1942, знаменитого приказа Сталина, получившего известность как «Ни шагу назад!» (Приказ N 227), стали, по словам автора, письма из Германии, обнаруженные убитых солдат вермахта, из которых становится очевидным намерение немцев «превратить наш народ в рабов».

Из этого автор в своей статье «Убей!» сделал следующий вывод: «Мы поняли: немцы не люди. Отныне слово «немец» для нас самое страшное проклятье. Отныне слово «немец» разряжает ружьё. Не будем говорить. Не будем возмущаться. Будем убивать. Если ты не убил за день хотя бы одного немца, твой день пропал. Если ты думаешь, что за тебя немца убьёт твой сосед, ты не понял угрозы. Если ты не убьёшь немца, немец убьёт тебя. Он возьмёт твоих родных и будет мучить их в своей окаянной Германии. Если ты не можешь убить немца пулей, убей немца штыком. Если на твоём участке затишье, если ты ждёшь боя, убей немца до боя. Если ты оставишь немца жить, немец повесит русского человека и опозорит русскую женщину. Если ты убил одного немца, убей другого — нет для нас ничего веселее немецких трупов. Не считай дней. Не считай вёрст. Считай одно: убитых тобою немцев. Убей немца! — это просит старуха-мать. Убей немца! — это молит тебя дитя. Убей немца! — это кричит родная земля. Не промахнись. Не пропусти. Убей!»

В своих послевоенных воспоминаниях Эренбург, появление этой своей статьи объяснял целью развеять существовавшие у значительной части советских солдат иллюзии о том, что, если «рассказать немецким рабочим и крестьянам правду, то они побросают оружие», и, что «миллионы немецких солдат идут в наступление только потому, что им грозит расстрел».

Более, развернутое объяснение, данное Эренбургом, по поводу цели написания им статьи «Убей!», выглядело следующим образом «В начале войны у наших бойцов не только не было ненависти к врагу, в них жило некоторое уважение к немцам, связанное с преклонением перед внешней культурой. Это тоже было результатом воспитания. Помню тяжелый разговор на переднем крае с артиллеристами. Командир батареи получил приказ открыть огонь по шоссе. Бойцы не двинулись с места. Я вышел из себя, назвал их трусами. Один мне ответил: «Нельзя только и делать, что палить по дороге, а потом отходить, нужно подпустить немцев поближе, попытаться объяснить им, что пора образумиться, восстать против Гитлера, и мы им в этом поможем». Другие сочувственно поддакивали. Молодой и на вид смышленый паренек говорил: «А в кого мы стреляем? В рабочих и крестьян. Они считают, что мы против них, мы им не даем выхода…» Конечно, самым страшным было в те месяцы превосходство немецкой военной техники: красноармейцы с бутылками шли на танки. Но меня не менее страшили благодушие, наивность, растерянность. Война — страшное, ненавистное дело, но не мы её начали, а враг был силён и жесток. Я знал, что мой долг показать подлинное лицо фашистского солдата, который отменной ручкой записывает в красивую тетрадку кровожадный, суеверный вздор о своем расовом превосходстве, вещи бесстыдные, грязные и свирепые, способные смутить любого дикаря. Я должен был предупредить наших бойцов, что тщетно рассчитывать на классовую солидарность немецких рабочих, на то, что у солдат Гитлера заговорит совесть, не время искать в наступающей вражеской армии «добрых немцев», отдавая на смерть наши города и села. Я писал: «Убей немца!»»

Однако в этом своём объяснении Эренбург, изрядно лукавит. Эта, его статья-манифест, под названием «Убей!», появилась спустя более года, после начала войны, однако в реальности, для простого русского народа, это осознание национального характера войны между ним и народом Германии, войны нацеленной на уничтожение проигравшего, появилось гораздо раньше, чем у тогдашней правящей советской элиты, включая Эренбурга, аесли более точно, то, где-то к концу августа — началу сентября 1941 года.

Последствием этого осознания, стал тот факт, что через полтора года после начала Великой Отечественной войны, к 1 августа 1942 года в советских лагерях для военнопленных находилось чуть больше одной тысяч немцев.

И, я думаю, что дело было совсем, не в том, что немецкие солдаты в плен не сдавались. Если они не попадали в плен в здоровом состоянии, то должны были массово попадать, будучи ранеными.

Возьмем, к примеру, окружение и последующее уничтожение 6-15 декабря 1941 года, немецкого 34-го армейского корпуса под Ельцом. Две его пехотные дивизии были изрядно потрепаны предыдущими боями и, дай бог, чтоб имели несколько больше половины своей штатной численности, то есть 8,5–9 тысяч человек каждая. Плюс части корпусного подчинения. Итого, порядка 25 тысяч личного состава во всем корпусе.

Допустим, что личный состав корпуса дрался исключительно стойко и в плен здоровыми или легкоранеными не сдавался. При стандартном соотношении убитых и раненых в сражениях Первой и Второй мировых войн, как 1 к 3, это означает, что, в случае полного уничтожения корпуса его потери, должны — 5 тысяч убитыми и 15 тысяч ранеными. Это, значит, что немецкие раненые должны составить 15 тысяч пленных. Но, если бы такое количество, тогда, на фоне предшествовавших военных катастроф Красной Армии, было бы взято в плен, то об этом бы минимум месяц трубила вся тогдашняя советская пресса, и эта цифра до сих пор бы гуляла по страницам военно-исторических монографий.

Однако, хотя немецкий 34-й армейский корпус был в окружении полностью уничтожен, и этого никто не отрицает, в том числе и западные историки, но, при этом, так же никто и не говорит, сколько же немцев после этого должно было оказаться в советском плену?

Поэтому, здесь, всё очень просто. По всей линии советско-германского фронта, начиная, примерно, с августа — сентября 1941 года, красноармейцы и младшие офицеры в самовольном порядке прекратили брать немцев в плен. И продолжалось это вплоть до капитуляции немецких войск под Сталинградом, когда ощущение, наступающей победы в войне, несколько смягчило настроения рядового и младшего командного состава Красной Армии.

А пытались, защищать немцев попавших в плен от справедливой красноармейской мести, как ни странно именно те кого немцы после пленения очень быстро расстреливали, а именно — комиссары и политруки. Как ни парадоксально, особенно усердствовали в спасении немцев и обличали русские зверства те комиссары, про которых в немецких листовках писалось: «У жида-политрука морда просит кирпича».

Читал я, к примеру, политдонесения подобных «красноармейских воспитателей», датируемые апрелем-маем 1944, когда шли бои по освобождению Севастополя, в которых они постоянно жаловались на тему, типа, что вот, мол красноармейцам Пупкину и Дыркину поручили отконвоировать 40 пленных немцев с передовой в штаб дивизии, а они, мерзавцы такие, доставили к месту назначения всего 15. Кстати, подобные приглушенные завывания, о судьбе «несчастных немецких пленных», были слышны, и в некоторых романах о войне Константина Симонова.

Другой известный в свое время советский поэт, комиссарствовавший в 1942–1946 годах, Борис Абрамович Слу́цкий, так же заполнял свой военный дневник жалобами на красноармейские зверства. Такое же лицо комиссарской национальности — Лев Копелев, обличал «русские зверства» в оккупированной Красной Армией восточной части Германии, так громко, что в конце войны угодил за это в лагерь. Откуда ему затем удалось перебраться в шарашку, где он трудился вместе с Солженицыным. При Хрущеве он стал, разумеется, диссидентом, эмигрировал в Германию. Оставил после себя трехтомник мемуаров, кстати, небезынтересных. Рекомендую достать и почитать.

Помимо комиссаров и политруков, защищали пленных немцев от красноармейских расправ, также и офицеры военной разведки и контрразведки, но те, понятно, из чисто утилитарных соображений.

Стоило, закончиться Великой Отечественной войне, как правящая советская элита стала вновь возвращаться в прежнее состояние марксистко-интернационалисткого маразма. Самым наглядным проявлением этого стала отмена в СССР летом 1947 года, смертной казни.

С точки зрения, самой элементарной логики, для такого решения, в тот момент, не было никаких объективных оснований. Начиналась «холодная война», Западная Украина и Прибалтика были охвачены массовым антисоветским повстанческим движением. В старых советских землях процветал массовый вооружённый уголовный бандитизм, и для борьбы с ним ещё в конце войны в составе МВД было создано «Главное управление по борьбе с бандитизмом», имевшее свои подразделения во всех местных органах внутренних дел. Что же тогда заставило Сталина в такой обстановке отменить смертную казнь?

Дело в том, что в это время Сталин был увлечён разработкой и попыткой осуществления ряда крупных внешнеполитических проектов. Главным из них был план создания объединённой нейтральной буржуазно-демократической Германии. Эта идея была основой политики СССР в Западной Европе в 1945–1948 гг. Онако, на этом пути возникло одно досадное препятствие — это, вопрос, о дальнейшей судьбе находившихся в СССР в местах заключения нескольких тысяч немецких военнослужащих — офицеров и генералов, обвиняемых в военных преступлениях и ожидавших суда.

Предварительное следствие по делам большинства из них к началу 1947 года, как раз и было завершено, и вскоре должна была начаться массовая передача этих дел в военные трибуналы, которые по тогдашним законам неизбежно выносили бы почти 100 % обвиняемым смертные приговоры. А это, по мнению Сталина, серьёзно подорвало бы позиции СССР, среди правящих кругов будущей объединённой нейтральной Германии. А поскольку сталинское государство было либеральным, то оно было государством правовым, и поэтому отменить смертную казнь только для немецких офицеров и генералов, обвиняемых в военных преступлениях, Сталину показалось невозможным, и он, исходя из своих субъективных внешнеполитических расчётов, летом 1947 отменил смертную казнь в СССР вообще.

Как известно из истории, сталинский план создания объединённой нейтральной буржуазно-демократической Германии оказался грандиозной внешнеполитической авантюрой и в сентябре 1949 года, потерпел сокрушительный крах, когда послевоенный раздел Германии стал свершившимся фактом. И как результат этого в январе 1950 в СССР была восстановлена смертная казнь.

Отсюда, простой вывод: без элементарной ответственности вождя перед своим народом не может быть успешной внешней политики. Любой геополитический замысел самого умного вождя потерпит крах, если вождю либо не приходит в голову, либо плевать на то, как бы к этому плану отнёсся демоболизованый красноармеец Пупкин, у которого «враги сожгли родную хату, сгубили всю его семью», но зато этого вождя очень волнует мнение политических кругов за пределами его страны.

И, невозможно отделаться от этой проблемы так, как это попытался сделать Сталин своей известной марскистской либеральной фразой, что «Гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ остаётся». Гитлер-то ушёл, но взамен его германский народ породил по отношению к России его вполне достойных преемников — типа Конрада Аденауэра, Фнарца Штрауса, Гельмута Коля, Герхарда Шрёдера, Ёшки Фишера и целого ряда других.

Так, что марксист Хрущёв, освободив в 1955–1956 годах всех находившихся в советских тюрьмах германских военных преступников, которые уцелели и дожили до этого освобождения благодаря отмене Сталиным смертной казни в 1947, чтобы установить дипломатические отношения с ФРГ, ничего нового не изобрёл. Он всего лишь шёл по проложенному Сталиным пути — пути безответственности либерального политика перед своим народом. Ну, как тут не вспомнить характеристику либерализма и либеральных политиков, данную в своё время Писаревым:

Кроме нескольких тысяч немецких военных преступников, Хрущёв в это же время освободил и несколько десятков тысяч бандеровцев, оказавшихся не в могиле, а в лагерях благодаря отмене Сталиным в 1947 году смертной казни. Теперь же несколько тысяч из них, дожив до распада СССР и независимости Украины, настойчиво добиваются статуса ветеранов Второй Мировой войны.

В целом же бандеровское движение на Западной Украине в 1944–1953 гг. — лучший разоблачитель мифа о «сталинском тоталитаризме». Так, например, непосредственный руководитель западноукраинского повстанческого движения — главнокомандующий «Украинской повстанческой армией» Шухевич в 1945–1950 годах, свободно разъезжал по всей Украине и несколько раз поправлял здоровье в кардиологическом санатории одного из одесских курортов. А одна из телохранительниц Шухевича в июне 1949 две недели жила в Москве, в элитной гостинице «Метрополь», которая буквально кишела сотрудниками госбезопасности и ещё более их осведомителями из числа персонала. Она хранила в гостиничном номере взрывное устройство и искала в районе Красной площади подходящий объект для взрыва. (П. С. Судоплатов. Спецоперации. Лубянка и Кремль. — М.: «Олма-пресс», 1999. — с. 416–419.)

Архив «Организации украинских националистов» в конце лета 1944, после взятия г. Львова советскими войсками, был оттуда вывезен в г. Ленинград и спрятан в отделе редких рукописей Государственной библиотеки имени М. Е. Салтыкова-Щедрина. С момента их вывоза из Львова в центральном аппарате госбезопасности знали, где этот архив спрятан, но разыскали его только через 4 года в 1948 г. (П. С. Судоплатов. Спецоперации. Лубянка и кремль… — с. 416, 419.)

Так что в этом плане сталинский СССР поразительно напоминает ельцинско-путинскую Российскую Федерацию, по которой, во время чеченских войн, свободно разъезжали лидеры чеченских сепаратистов. Но, всё же, при этом, нужно отметить, что в некоторых отношениях в борьбе с чеченскими сепаратистами ельцинско-путинский режим действовал даже более радикально, чем сталинский режим в отношении тогдашних западноукраинских сепаратистов. Например, против чеченских сепаратистов активно и широкомасштабно использовались регулярная армия с тяжёлой артиллерией, танками, авиацией и тактическими баллистическими ракетами. Тогда, как части и соединения Советской Армии на Западной Украине в 1946–1953 гг. в боях с бандеровцами участия практически не принимали, ограничиваясь лишь самообороной в местах постоянного размещения.

Постоянную же борьбу со 100-тысячной «Украинской повстанческой армией» вели, только внутренние и пограничные войска, а так же оперативные группы местных органов госбезопасности и милиции. Да и то даже сил внутренних войск в Западной Украине в самый разгар борьбы с бандеровщиной было совершенно недостаточно — 2 дивизии и 12 отдельных бригад, то есть около 60 тысяч человек.

Поэтому и результаты этой самой настоящей войны МВД и МГБ СССР с УПА-ОУН были вначале, мягко говоря, весьма скромными. Из 100 тысяч боевиков, состоявших в рядах УПА к началу осени 1944, к концу 1944 года было уничтожено или пленено 5 членов главного руководства, 138 руководителей местных организаций ОУН и 4698 боевиков УПА (киевская газета «Зеркало недели». — 2000 — № 28. — С. 18). Зато потери советской стороны были весьма велики, даже на завершающем этапе в 1948–1955 годов, когда шло добивание бандеровского движения на Западной Украине. В этот период было бандеровскими бандформированиями, было убито 436 партийных и советских работников, 329 председателей сельсоветов, 231 председатель колхоза, 4500 солдат и офицеров внутренних войск, 2500 членов «истребительных батальонов» («Зеркало недели». — 2000 — № 28 — с. 18)

Это потери в период борьбы в период добивания бандеровщины. А что же тогда творилось в начале, в разгар бандеровщины? Вот что писал об этом Судоплатов: «Бандера прибег к террору, ставшему повседневным явлением в жизни Западной Украины. Местные власти, по существу, потеряли контроль над сельской местностью. Бандеровцы запрещали молодёжи идти на призывные пункты для службы в Советской Армии. У тех, кто шёл на службу вопреки запрету, вырезались семьи». (П. С. Судоплатов. Спецопераци. Лубянка и Кремль…. — с. 412.)

Вообще, в разгар бандеровщины, местные власти на Западной Украине, фактически не контролировали не только сельскую местность, но так же в ночное время и районные центры, за исключением тех их кварталов, где находились здания органов местной власти и местных силовых структур.

При этом, не имея в 1944–1948 годах, контроля над примерно 90 % территории Западной Украины, сталинский режим так и не удосужился объявить там, военное или, как минимум, чрезвычайное положение, и хотя бы, ввести комендантский час в населённых пунктах. И, при такой ситуации, в 1945–1950 годах в сельскую местность и райцентры Западной Украины, как ни в чём, ни бывало, из восточных областей Украины и РСФСР направлялись по распределению выпускники медицинских, педагогических и культурно-просветительских высших и средних специальных учебных заведений, а также практически без охраны отправлялись геологические экспедиции.

Отправляя, таким образом, на убой, в лапы бандеровцев лояльных советских граждан, сталинский режим проявлял большую осторожность в отношении поддерживавшего бандеровцев подавляющего большинства населения Западной Украины.

Одним из самых наглядных и ярких проявлений этого стала встреча в 1949 году, во Львове, тогдашнего первого секретаря ЦК КПУ Хрущёва и представителя Министерства государственной безопасности СССР в Западной Украине генерал-лейтенанта Судоплатова.

Во время этой встречи Хрущёв, являвшийся намного более последовательным и убеждённым марксистом, чем Сталин, тем не менее, предложил для борьбы с бандеровцами принять целый ряд весьма энергичных мер, а именно: введение специальных паспортов для жителей Западной Украины и массовую мобилизацию западноукраинской молодёжи на работу и учёбу в Восточную Украину, чтобы лишить бандеровцев возможности получать пополнение. В ответ на это Судоплатов, по его словам, заявил, что подобные меры лишь ожесточат местное население, а молодёжь, уклоняясь от трудовой мобилизации в восточные области Украины, побежит в леса и вольётся в повстанческое движение. (П. С. Судоплатов. Спецоперации. Лубянка и Кремль… — с. 415.)

Думается, что Судоплатов в своих мемуарах несколько привирал, передавая этот разговор с Хрущёвым. Не настолько он был высок в тогдашней иерархии, чтобы так прямо оспаривать предложения Хрущёва. Скорее всего, он приписал себе, тот ответ, который последовал на предложение Хрущёва из Кремля. Но, тем не менее, всё это звучит крайне показательно.

В результате, подавить бандеровское движение удалось не военной, а финансовой силой. Дело в том, что, отступая летом 1944 с территории Западной Украины, немцы оставили бандеровцам не только громадные запасы оружия, боеприпасов и продовольствия, обмундирования, бумаги и типографского оборудования, но и, что самое главное, громадные денежные средства — около 50 миллиардов тогдашних советских рублей. Именно эти деньги помогли существовать бандеровскому движению в 1944–1948 годах в условиях почти полной изоляции от Запада и от его помощи.

Решающая роль этих денег в выживании бандеровского движения в 1944–1948 годах свидетельствует также и о том, что в сталинском СССР этого периода отсутствовал не только социализм (в котором крупные суммы наличных денег невозможно использовать физическим пиццам и негосударственным структурам), но и всеобъемлющая государственная собственность, так называемый государственный капитализм. Но, при этом очевидно, имели место довольно развитые рыночные отношения, без которых, например, Шухевич вряд ли смог бы регулярно лечиться на одесских курортах, а его телохранительница — снимать номер в московском «Метрополе».

В результате бандеровское движение постепенно пошло на спад, начиная, только с конца 1948 года, но не в результате операций МГБ, МВД, внутренних войск, а в результате проведённой в СССР в декабре 1947, денежной реформы. В ходе этой реформы какую-то часть старых рублей бандеровцам удалось обменять на новые, но основная масса их денежных капиталов превратилась в никому, не нужные груды бумаги. Лишившись финансирования в прежних объёмах, бандеровское движение начало хиреть и распадаться под ударами органов госбезопасности СССР.

Ну, что можно сказать по поводу всего вышеприведённого? Только вспомнить слова известного русского революционного мыслителя XIX века Д. И, Писарева, дававшего следующую характеристику либералам, которая вполне применима и марксизму, как разновидности левого либерализма: «Они были очень довольны собой, противоречия их не смущали. Они, то отвергали принцип, но допускали его последствия, то отвергали последствия, но допускали принцип». (Д. И. Писарев. Избранные философские и общественно-политические статьи. — М.: Госполитиздат, 1949. — С. 605, 608–609.)

А теперь — ещё одна цитата из Писарева, о политике-либерале и о либерализме вообще, как левом, так и правом. И пусть читатель сам посмотрит, насколько Сталин и его режим подходят под даваемое в ней определение.

Эта цитата из работы Писарева «Идеализм Платона»: «Когда говорят о Платоне, то всякий развитый человек понимает, что от него нельзя требовать того, что мы требуем от любого современного студента. Но, признавая его сыном своей эпохи, мы не можем относиться с почтительностью и вежливостью к его нравственным и политическим теориям. Платон захватывает в своих исследованиях такие вопросы, которые постоянно на очереди и которые каждое поколение решает по-своему. Платонизм есть религия, а не философия, вот почему он под различными наименованиями живёт и теперь. На всех сочинениях Платона лежит печать самой фантастической и, в то же время, спокойной веры в непогрешимость своей мысли и в действительность вызванных ею призраков. Пока Платон остаётся в сфере отвлечённой мысли или, вернее, свободного вымысла, он является чистым поэтом. Когда, он входит в область уже существующего, он становится доктринёром. Доктринёрство Платона идёт вразрез с действительностью и даже собственным жизненным опытом. Платон не смотрит на то, что даёт жизнь, он не ощущает естественных стремлений человеческой природы. Да и к чему её изучать? Абсолютная истина, в существование которой он верит, находится в тех сферах, куда может залететь только пылкое воображение, но куда не приведёт критическое исследование, основанное на изучении фактов. Вследствие этого Платон говорит, нужно думать так-то, делать то-то, стремиться к тому-то. Эти приказания отдаются человечеству с высоты философской мысли и не допускают никаких комментариев, возражений, и требуют безусловного повиновения. Черты народного характера, коренные свойства человеческой природы возмущаются против этих указов Платона, но это нисколько не смущает гордого мыслителя, упоённого созерцанием своих теорий. Всё, что несогласно с его инструкциями, признаётся ложным, случайным, незаконным, препятствующим общему благу всего человечества. Не будучи в состоянии внести строгое единство даже в мир собственной мысли, он хочет подчинить неизменным законам все явления человеческой жизни. На место живого развития жизни Платон хотел поставить неизменное и неподвижное создание своей мысли. Колоссальные ошибки в области отвлечённой мысли происходят от сознательного презрения к свидетельствам опыта. Стремясь вынести истину из глубин духа вместо того, чтобы рассмотреть и изучить её в конкретных явлениях, Платон не понял, что, пренебрегая опытом и конкретными явлениями, нельзя понять истинного смысла исторической и государственной жизни. Он взялся за решение практических вопросов, не умея их даже поставить, как следует. Его попытки в этой области слабы и несостоятельны, они распадаются от малейшего соприкосновения с критикой. В этих попытках нет ни разумной любви к человечеству, ни уважения к отдельной личности, ни единства цели, ни нравственной высоты идеала. Платон даёт обществу такое устройство, которое делает невозможным не только существование идеала, но даже стремление к нему. Пресловутый идеал Платона, поэтому есть игрушка праздного воображения. Демократическая форма правления ему противна как человеку, считающему себя неизменно выше массы по умственному и нравственному достоинству. Платон прямо высказывает убеждение, что если нужно согласие масс народа, то никакие самые благоразумные учреждения не могут быть никогда приведены в действие. Сознающий свои обязанности правитель должен поступать с зависимыми от него людьми как благоразумный врач, не спрашивающий их согласия на даваемое им горькое, но полезное лекарство. Платон не мог считать, что большинство народа будет покорно терпеть власть мудрецов, а поэтому для своего государства он предусматривает отдельное сословие воинов, которые не столько бы защищали государство извне, сколько бы поддерживали порядок внутри него. Поэтому Платон, запрещая ложь частному человеку, допускает обман как средство управления в руках властителей. По понятиям Платона, со стороны правителей не существует обязанностей по отношению к подданным. Обман, насилие, произвол допускаются как средства управления. Законы нравственные, обязательные для частных лиц, теряют обязательную силу для государственных деятелей. Они должны быть мудрыми, но право судить об их мудрости предоставляется одному только богу. Сумасброднейшие деспоты, к счастью для своих народов, не были философами. Они казнили людей для развлечения, но, по крайней мере, они не старались систематически развращать своих сограждан. Просвещённые деспоты оказывали на своих подданных сознательное влияние. Им, как и Платону, были ненавистны критика и сомнения. Нравственной опорой им, как и Платону, служила вывеска народного блага, материальной поддержкой служило войско. Эти правители, подобно мудрецам идеального государства Платона, считали себя людьми, призванными быть воспитателями и врачевателями неразвитого и больного человечества. Принцип, проведённый Платоном в его трактатах о государстве и законах, является основой европейской цивилизации». (Д. И. Писарев Избранные философские и общественно-политические статьи… — С, 39, 42, 45–46, 60, 63–66.)

Подводя итог всему вышеизложенному, можно отметить, что по настоящему социалистического тоталитарного государства, о котором думал ещё в своё время Пётр I, называя его «регулярным государством», в СССР никогда ещё не было. Попытка его создания в СССР, в 1917–1920 и в 1937–1938 годах потерпела неудачу.

Причина этой исторической неудачи, заключалась именно в том, что в теле русского коммунизма (большевизма), оказалось слишком много вирусов европейского левого либерализма в виде марксизма и более поздней его разновидности — троцкизма. И если троцкизм удалось преодолеть и уничтожить, то марксизм не только остался, но и его продолжали объявлять одним из краеугольных камней официальной идеологии в СССР.

Этого всего не произошло бы, если бы были сохранены те основы русского коммунизма, которые заложили в 18 веке Десницкий и Радищев, развивали в 19 веке левые декабристы во главе с Пестелем, а затем Белинский, Чернышевский, Добролюбов, Писарев, Ткачёв, Салтыков-Щедрин, Некрасов. Но, откат от этих тенденций начали ещё в 60-70-е годы 19-го века народники, позаимствовавшие на Западе в качестве философской основы своей идеологии либеральную философию позитивизма Конта и аналогичную социологию Спенсера.

Продолжили этот откат, сначала провозгласивший себя «первым русским марксистом» Плеханов, а затем, как это ни печально, также и Ленин. Ленин, говоря о том, что «Чернышевский его всего глубоко перепахал», тем не менее, отнёс как самого Чернышевского, так и его учителя Белинского к «утопическим социалистам» и «основателям народничества».

Такой глубокий разрыв с русской коммунистической традицией и привёл к леволиберальному перерождению СССР, вершиной чего стала горбачёвщина, а затем гибель самого СССР.

Что же касается интернационализма, то он имеет право на существование, но в очень ограниченном спектре политического применения. На практике интернационализм может существовать, только со стороны одной революционной нации по отношению к другой (другим) революционным нациям. В то время, как по отношению к контрреволюционным нациям, со стороны нации революционной, возможна только беспощадная борьба.

Что, касается конкретной степень беспощадности этой борьбы, то она определяется исключительно, степенью контрреволюционности той или иной нации. И если степень этой «национальной контрреволюционности» очень высока, то дело может дойти и до полного уничтожения «контрреволюционной нации». Если, говорить короче, то в реальной жизни: «Интернационализм можно проявлять, только по отношению к интернационалистам».

Если, рассматривать, то, что именуется троцкизмом, как политическое явление, и говорить о нем высоким стилем, то понятие «троцкизма», можно определить, следующим научно-историческим образом, а именно: «Троцкизм — это, марксизм эпохи империализма, и мировых империалистических войн первой половины 20-го века».

А, если после этого, определения, выполненного, в возвышенно-научном стиле, перейти, к просто научному, то история возникновения, данной новой леволиберальной идеологии, которая получила странное название «троцкизм», хотя сам Троцкий, внес в его создание наименьший вклад, будет выглядеть, следующим образом.

Подготовка европейскими банкирами, на рубеже 19–20-го веков, глобального переустройства, тогдашнего мира, которое по их замыслам, должно было быть произведено, с помощью мировой войны, и, последующей мировой революции, для своего успешного осуществления, требовало среди прочего, так же и соответствующей новой идеологии, и новой политической силы, которая стала бы данную идеологию, практически применять, с тем, чтобы возглавить и довести до конца, процесс подведения политических итогов, этих предстоящих глобальных военных и связанных с ними политических потрясений.

А, поскольку, эти, готовящиеся, тогдашним европейским финансовым капиталом, глобальные или как минимум общеевропейские потрясения, должны были иметь, небывалый до этого революционный характер, то, и соответственно, эта новая идеология и выражающая ее политическая сила, так же должны были быть, с одной стороны революционными, и даже ультрареволюционными, и, в то же самое время, полностью подконтрольными, находящимися в постоянном режиме оперативного управления, со стороны своих реальных создателей — европейских банкиров.

Создание новой псевдореволюционной идеологии, было для европейских банкиров, тем более актуальным, что прежние европейские левые идеологии, созданные ими ранее в середине 19-го века, в лице анархизма и марксизма, для этой цели уже не подходили, и могли играть в предстоящих грандиозных событиях только вспомогательную роль.

Причины, этого заключались в том, что европейский марксизм, который никогда изначально, не был по-настоящему революционным, к этому времени уже потерял последние остатки, даже своей внешней революционности, выродившись, в чисто реформисткую европейскую социал-демократию, которая в реальности, боялась любой революции как огня, и, в лучшем случае мечтала о приходе к власти, исключительно мирным путем, а, то, во многих случаях, и не мечтала, о такой перспективе, и вовсе.

В свою очередь — анархисты, хотя и сохраняли внешнею боевитость, приобретенную, после Прудона, усилиями прежде всего Бакунина, по своей, заложенной при их создании сути, не имели для этой предстоящей цели, необходимых качеств, а именно: централизации, дисциплины и массовости.

Исходя из всего этого подгоняемые как субъективными, так и объективными причинами, евробанкиры решили, что называется, не мудрствовать лукаво, а пойти по самому простому пути, начав создавать как новую революционную идеологию, так и ее политических носителей и выразителей, из уже имеющихся под их контролем левых политических сил, то есть из социал-демократов и анархистов, путем выделения из них еще более левых фракции, их объединения, и последующего политико-идеологического синтеза.

По замыслу своих реальных создателей, это новая европейская левая идеология и политическая сила, взяла бы от анархистов радикальную революционность, а от социал-демократии — солидную теоретическую подготовку, массовость, централизованность и партийную дисциплину.

Для выработки подобной, новой синтезированной революционной идеологии, евробанкирами, довольно быстро, была найдена очень подходящая для подобной цели фигура. Это был Карл Каутский (1854–1938), который по своей политической биографии был прямо-таки личным воплощением, этого предстоящего синтеза. В довольно-таки юном возрасте, он, проживая в Вене, вступил там в одну из анархистких организаций, затем спустя несколько лет, уже в 20-летнем возрасте, там же в Вене, стал членом Социал-демократической партии Австрии. Вскоре, после этого, он, покинул Австрию и переехал на постоянное место жительство в Германию, в Берлин, где стал уже германским социал-демократом.

В рядах германской социал-демократии Каутский довольно быстро несмотря на молодой возраст проявил себя как видный теоретик, и вскоре попал, под персональную опеку самого Энгельса, став вместе с Бернштейном, одним из его последних учеников.

Все, это позволило ему, сделать в германской социал-демократии стремительную карьеру, став в последние годы жизни Энгельса, наряду с ним, неофициальным идеологом Социал-демократической рабочей партии Германии, а так же, в определенной степени, и всей тогдашней европейской социал-демократии. (Большая Советская Энциклопедия (1-е издание) — М., 1937 — т.31. — столбцы 803–804.)

Подводя итог данной части нельзя, не отметить, что подобные особенности рождения будущего «троцкизма», все же не ускользнули от внимания, некоторых, пусть и отдельных представителей советского обществоведения. Так, например Махмуд Худайкулов, в своей, докторской диссертации, изданной позже в виде монографии, анализируя работу В. И. Ленина «О новой фракции примиренцев или добродетельных», написанную в 1911 году, сделал вывод, что даваемые в ней характеристики троцкизма, вполне применимы и к анархизму. (М. Худайкулов Из истории борьбы большевисткой партии с анархизмом — Ташкент: издательство «Узбекистан», 1984. — с. 9.)

Так же, к аналогичным выводам пришел и такой известный советский исследователь анархизма как Серафим Никифорович Канев, в своей, фундаментальной работе «Революция и анархизм» — М.: «Мысль», 1987, которая, после своего появления из печати, получила очень широкую известность среди исследователей данной темы.

Основой для разработки Каутским, в интересах евробанкиров, новой европейской революционной идеологии, стала, созданная им еще до этого банкирского заказа, совместно со своим учеником Рудольфом Гильфердингом (1877–1941), так называемая «теория ультраимпериализма».

Согласно, этой теории, создание на рубеже 19-20-го веков европейским финансовым капиталом, целой сети транснациональных банков и промышленных корпораций, дает возможность примирить, а в перспективе и полностью ликвидировать, соперничество и противоречия между всеми более-менее развитыми капиталистическими государствами, и тем самым устранить причины войн между ними.

Сам Каутский, по этому поводу писал, следующее: «Ослабление протекционистского движения в Англии, понижение пошлин в Америке, стремление к разоружению, быстрое уменьшение, за последние годы перед войной, вывоза капитала из Франции и из Германии, наконец, усиливающееся международное переплетение различных клик финансового капитала — все это побудило меня взвесить, не может ли теперешняя империалистская политика быть вытеснена новою, ультраимпериалистскою, которая поставит на место борьбы национальных финансовых капиталов между собою общую эксплуатацию мира интернационально-объединенным финансовым капиталом» (газета «Neue Zeit» — 30 апреля 1915 года — № 5).

Каутский полагал, что капитализм, способен в ближайшее время, достичь полного объединения мирового рынка. По его мнению, такое объединение выльется в создание единого мирового финансового треста (ведь финансовый капитал наиболее подвижен и менее других привязан к конкретным производствам). Этот всемирный банк, вытеснит соперничество и борьбу, связанную с функционированием национального капитала, взломает политические и экономические границы государства и станет регулировать, всю мировую экономику и политику.

На основе, «теории ультраимпериализма» Каутский отрицал, не только обострение, но даже и само наличие неравномерности развития капитализма в различных странах в эпоху империализма, и, прежде всего наличия подобной неравномерности развития, в тогдашних великих империалистических державах. Кроме того, свою «теорию ультраимпериализма» Каутский, использовал для реанимации, одного из основных положений марксизма, о неизбежности мировой социалистической революции или как минимум, для начала социалистической революции в масштабах Европы.

Что, касается ученика Карла Каутского — Рудольфа Гильфердинга, то он, помимо политэкономии «ультраимпериализма», так же занимался в рамках этой теории и тем, что в СССР, именовалось — теория научного коммунизма. Этим двум направлениям своих научно-политических интересов, он посвятил свою книгу «Финансовый капитал», которая была завершена им в 1910 году и тогда же издана. Многие его современники, прежде всего, конечно, из числа его партийных товарищей, сразу же назвали этот, довольно-таки фундаментальный труд, прямым продолжением марксова «Капитала», применительно к эпохе империалистической стадии капитализма.

Эта книга, по своему содержанию, практически с самого начала стала почти неприкрытой апологией тогдашнего европейского финансового капитала, когда Гильфердинг, в ней, указывал на то, что с развитием капитализма различные монополии наделяются властными полномочиями, и в результате национальные границы становятся, все менее проницаемы для иностранных товаров. В результате, по его мнению, этот протекционизм может обернуться жесточайшим экономическим кризисом и мировыми войнами, и, только лишь вмешательство предлагаемого им к созданию «Мирового Центрального банка» способно сгладить эти противоречия или даже свести их к нулю.

Одним из главных элементов содержания данного труда Гильфердинга, стала назойливая пропаганда, того, что можно назвать «банкирским социализмом». Эту свою проповедь теории «банкирского социализма» в книге «Финансовый капитал» Гильфердинг, начал вот с такого, сравнительно невинного пассажа: «С развитием, банковского дела, с углублением связи между банками и промышленностью, усиливается тенденция, к устранению конкуренции между банками и концентрация всего капитала, в виде денежного капитала. В своем последовательном развитии, эта тенденция привела бы к тому, что один банк или группа банков, получила бы в свое распоряжение весь совокупный денежный капитал. Такой «Центральный банк», осуществлял бы, контроль над всем производством». (Р. Гильфердинг Финансовый капитал — М.: «Соцэкгиз», 1959. — с. 243.)

То есть, таким образом, Гильфердинг, ненавязчиво подводил читателя к мысли, что фактическая национализация крупных капиталов, начинается банками, без всякой насильственной социалистической революции, еще при империализме.

Ну, а дальше — больше: «Но если капитал, не в состоянии, проводить теперь, никакой политики, кроме империалистической, то пролетариату не приходиться противопоставлять ей политику, той эпохи, когда промышленному капиталу принадлежало единодержавие. Социализм, престает быть, отдаленным идеалом, перестает быть даже конечной целью, он становится общественным элементом, непосредственной практической политики пролетариата». (Р. Гильфердинг Финансовый капитал… — с. 474.)

Далее, проповедь «банкирского социализма» у Гильфердинга, идет, что называется по-нарастающей: «По своим общим тенденциям, финансовый капитал, означает установление общественного контроля над производством. Выполняя функции обобществления производства, финансовый капитал, чрезвычайно облегчает преодоление капитализма. Раз финансовый капитал, поставил под свой контроль, важнейшие отрасли производства, то достаточно, чтобы общество, через свой исполнительный орган — завоеванное пролетариатом государство, овладело финансовым капиталом. Создавая, организационные предпосылки социализма, финансовый капитал, облегчает переход к нему, и, в политическом отношении». (там же — с. 475–476.)

И, наконец, полный апофеоз — это, последний абзац данной книги Гильфердинга, в которой сосредоточена вся суть «теории ультраимпериализма», вообще: «Финансовый капитал, в его завершении — это, высшая ступень полноты политической и экономической власти, сосредоточенной в руках капиталистической олигархии. Он, завершает диктатуру магнатов капитала. Но, он же делает диктатуру национального капитала одной страны, все более, несовместимой с капиталистическими интересами другой страны, и господство капитала в любой стране, все более, несовместимым с интересами народных масс, эксплуатируемых финансовым капиталом, им же пробуждается к борьбе. В мощном столкновении враждебных интересов, диктатура магнатов капитала, превращается в диктатуру пролетариата». (там же — с. 478.) Последние строки данного последнего абзаца, этой книги Гильфердинга, можно вообще оставить без комментариев.

Что касается Каутского, то, помимо разработки по заказу евробанкиров, основных элементов новой революционной идеологии, в его задачу, так же входила и кадровая работа в этой сфере, а именно-подготовка идеологов и теоретиков рангом пониже и способных не только теоретизировать, но и воплощать, его и свои теории в политическую практику.

Первым из таких кадров, подобранных Каутским, который гармонично сочетал в себе все вышеуказанные качества, стала Роза Люксембург, его ученица и давняя сподвижница.

По поводу, роли Люксембург в создании и дальнейшем развитии того, что впоследствии получило неверное название — «троцкизм», первое издание Большой Советской Энциклопедии, сообщает следующее: «Роза Люксембург (1871–1919), родилась в городе Замостье (русская часть Польши) в буржуазной еврейской семье. В 1886–1888 годах — член польской партии «Пролетариат». После разгрома, этой партии властями, в 1888 году, эмигрирует в Швейцарию. В 1888–1897 годах — студентка Цюрихского университета. В 1897 году, получила в этом университете степень доктора экономических наук. В том же году переехала в Германию, где вступила в социал-демократическую партию, и вскоре стала видным деятелем её левого крыла. По отношению, к борьбе русских большевиков с оппортунизмом, Люксембург, неоднократно занимала, политически вредную позицию, скатываясь к меньшевизму. Она, долгое время находилась под влиянием Каутского, от которого заимствовала, изрядный груз, центристких, полуменьшевистких взглядов. В 1905 году, Люксембург, вместе с Парвусом, сочинила утопическую схему «перманентной революции». В дальнейшем, эта схема была подхвачена Троцким, и превратилась в орудие борьбы с ленинизмом». (Большая Советская Энциклопедия (1-е издание) — М., 1938. — т.37 — столбцы 548–550.)

Тут сразу надо отметить, что годом ранее, в 1937 году, Сталин, в своем докладе на Пленуме ЦК ВКП (б) 3 марта 1937 года, о политической и идеологической деятельности и роли Розы Люксембург, выразился намного более, резче: «Политические теории Люксембург — это, основа идеологии троцкизма» (И. Сталин «О недостатках партийной работы и мерах, по ликвидации троцкистов и иных двурушников» — М.: Госполитиздат, 1937. — с. 11.)

Другое высказывание Сталина, по этому же поводу носило, ещё более резкий харатер: «Левые в германской социал-демократии, Парвус и Роза Люксембург, сочинили утопическую и полуменьшевистскую схему перманентной революции. В дальнейшем эта полуменьшевистская схема перманентной революции была подхвачена Троцким (отчасти Мартовым) и превращена в орудие борьбы против ленинизма» (Сталин И.В. О некоторых вопросах истории большевизма: Письмо в редакцию журнала «Пролетарская Революция». — И. Сталин Cочинения — т. 13 — с. 84–102.).

Правда, в связи со столь откровенным высказываниями Сталина по поводу того, что Люксембург, является основоположницей — троцкизма, очень странным выглядит тот факт, что после этого на протяжении последующих 16 лет, то есть до самой смернти Сталина, во всех более-менее крупных населенных пунктах тогдашнего Советского Союза, одна из улиц обязательно носила имя Розы Люксембург. И, кстати, улицы с этим именем продолжают так сказать топонимику многих городов бывшего СССР и в настоящее время, спустя более 20 лет после его распада.

Но, однако, вернемся к теме. Из всего вышеизложенного следует, что знаменитая теория «перманентной революции», создание которой советское обществоведение, особенно после смерти Сталина, приписывало целиком и исключительно Троцкому, на самом деле создали совершенно другие люди. Это, прежде всего Роза Люксембург, которая воздвигла в общих чертах её здание на основе теории «ультраимпериализма Каутского и Гильфердинга, с последующими, очень немаловажными, но все же, только дополнениями Александра Парвуса.

Как тут, по этому поводу, не вспомнить один из анекдотов брежневской эпохи, про это самое официальное советское обществоведение. Анекдот очень короткий, но на редкость содержательный и выразительный: «Я, раньше думал, что Карл Маркс и Фридрих Энгельс — это муж и жена, а оказалось, что, это четыре совершенно разных человека».

После создания Розой Люксембург, в общих чертах теории «перманентной революции», дальнейшая главная роль в ее развитии и создании ряда других основ, того, что позже получило наименование «троцкизма», принадлежало, другому политэмигранту из пределов Российской империи — Александру Парвусу (Гельфанду).

Первое (сталинское) издание Большой Советской Энциклопедии, биографию Парвуса (Гельфанда), дает почему-то не в пример скупее и намного суше, чем Розы Люксембург: «Парвус (Гельфанд) А. А. (1869–1924). Родился в России. В 1886 году эмигрировал из России в Швейцарию, затем переехал в Германию, где стал членом социал-демократической партии. Примкнул к её левому крылу. Боролся с правыми ревизионистами из группы Бернштейна. Быстро выдвинулся, как крупный марксисткий теоретик и специалист по вопросам мировой экономики. До 1903 года поддерживал ленинскую группировку среди российских социал-демократов. С 1903 года стал поддерживать меньшевиков. Один из руководителей Первой Русской революции 1905–1907 годов. В её выдвинул лозунг «Без царя, а правительство рабочее», который позже стали приписывать Троцкому». (БСЭ (1-е издание) — т.44 — столбцы 159–160.)

Гораздо более подробную и красочную, но ужасно неполиткорректную политическую биографию Парвуса, с точки зрения официальной советской историографии, дала в своей книге «Железная женщина», известная дореволюционная российская масонка Нина Берберова.

В изложении Берберовой политическая биография Парвуса, и его участие в создании той идеологии, которую позже, почему-то нарекли «троцкизм», выглядит следующим образом: «В 1886 году Парвус уехал из России в Швейцарию, где учился в университетах Базеля, Бёрна, Цюриха. В Цюрихе, он знакомится с российскими социал-демократами Плехановым, Засулич, Аксельродом, которых он покорил своим энтузиазмом и ненавистью к царской России. Они, как впрочем, и все, кто знал его в молодые годы, удивлялись его уму, энергии, фанатизму, который впрочем, не мешал ни ясности мысли, ни способности к теоретическому мышлению. Переехав затем в Германию, он вступил в социал-демократическую партию, и уже, через год был своим человеком в доме Розы Люксембург, где познакомился с Бебелем, Каутским, спорил с Бернштейном. Вскоре, он стал редактором, одной из германских социал-демократических газет «Арбайтер цайтунг». (Н. Берберова «Чайковский. Железная женщина» — М.: издательство имени Собашниковых, 1999. — с. 374.)

Говоря о создании Парвусом «троцкизма», Берберова писала о нём, следующее: «Он покровительствовал, прибывшему в 1903 году, в Германию, молодому Троцкому. От Парвуса, Троцкий позаимствовал идею «перманентной революции». Перманентная революция должна была начаться всеобщей политической стачкой. Всеобщая политическая забастовка и разрушение государства должны были начаться в России. Затем, её примеру должны были последовать другие страны. Парвус говорил, что через несколько лет в Европе должна будет начаться война, и эта война будет способствовать распаду капитализма. Россия, эту войну проиграет, и тогда Россией будет дан сигнал, к падению европейских монархий. Парвус и Троцкий, стали настолько близки, что в 1904 году, в Мюнхене, Троцкий жил у него с женой». (Н. Берберова «Чайковский. Железная женщина»… — с. 374–376.)

Далее, Берберова указывала, на ведущую роль Парвуса, в организации и проведении Первой Русской революции 1905–1907 годов, в ходе которой, он на практике отрабатывал созданную Каутским, Люксембург, и им самим, эту самую новую революционную идеологию и политическое направление, которые, в дальнейшем стали назвать — «троцкизм». По этому поводу, Берберова, писала следующее: «Когда наступил 1905 год, Парвус и Троцкий, по фальшивым паспортам прибыли из Германии в Россию, в Петербург. В мае и октябре 1905, по их рецептам в России состоялись первые в мировой истории всеобщие политические забастовки. Вскоре Троцкий стал председателем Петербургского Совета, а Парвус, его заместителем. После ареста Троцкого, Парвус занимает его место и становится председателем Петербургского Совета, но вскоре, он был так же арестован. Вместе с Троцким его ссылают в Сибирь, откуда они поочередно бегут в Германию». (Н. Берберова… — с. 376–377.)

Дальнейшая деятельность Парвуса в интересах, подготавливаемой евробанкирами Первой Мировой войны, выглядела следующим образом: «Вскоре после бегства из России, Парвус перебирается из Германии в Турцию, где живет в Стамбуле, представляя интересы Круппа. Вскоре, там, он одновременно с Крупом, начинает представлять интересы международного торговца оружием — греческого коммерсанта Базиля Захарова. Он наладил тесные связи, с только что пришедшими в Турции к власти националистами — «младотурками». Он становится экономическим редактором центральной газеты «младотурок». Затем, он получил высокую должность в турецкой военной разведке». (Н. Берберова… — с. 380.)

Непосредственно перед началом Первой Мировой войны, Парвус был назначен евробанкирами, главным координатором их политики в отношении России. Вот, как, это событие своим живым и образным языком характеризовала Берберова: «В партиях ему разбираться было некогда. Поддерживая отношения с русскими эмигрантами в Швейцарии, он искал среди них пораженцев и сторонников раздела России по национальностям, и финансировал их. Главной задачей Парвус считал — оторвать от России, Украину. (Н. Берберова… — с. 380–381.)

Для дальнейшей разработки своих теорий и геополитических проектов, а так же обработки и анализа поступающей информации, вскоре после начала Первой Мировой войны, Парвус, открыл в Копенгагене — столице, нейтральной тогда Дании, так называемый «Научно-исследовательский институт по изучению последствий войны». Затем, подобные «институты», а точнее группы экспертов численностью от 5 до 15 человек, были созданы им в Германии, Швеции и Турции. (Н. Берберова… — с. 381.)

В 1917 году, Парвус начал осуществлять новый гигантский проект, с целью реализации, необходимых для евробанкиров, последствий Первой Мировой войны. Суть этого проекта, заключалась в создании первого, в тогдашнем мире международного газетного концерна. Этот международный газетный концерн должен был состоять, из более чем двухсот газет, которые бы издавались на территории стран образовавшихся бы на обломках бывшей Российской империи, а так же в Китае, Японии и Афганистане. (Н. Берберова… — с. 384.)

Так же по утверждению Берберовой, к 1917 году, Парвус создал в руководстве партии большевиков, сплоченную антиленинскую группу своих марионеток в лице Бухарина, братьев Пятаковых, Шляпникова и некоторых других. После свержения монархии в России, к этой группе присоединились, вошедшие в состав руководства большевиков, такие бывшие левые меньшевики (социал-демократы), как Коллонтай, Радек и Раковский. (Н. Берберова… — с. 382, 384.)

Отдельно вошел в руководство партии большевиков в мае 1917 года, прибывший месяцем ранее из США, Троцкий, с группой своих сторонников.

Если Парвус, занимался Россией, так сказать вообще, глобальном геополитическом аспекте, то его ученик и соратник Троцкий (Бронштейн), занимался исключительно, тогдашней российской социал-демократией, с целью сделать её послушным инструментом в руках европейских банкиров.

С этой целью, он в период 1906–1913 годов, постоянно инициировал, в её среде, так сказать «объединительные процессы», пытаясь объединить на основе своей центристкой программы, в некую аморфную и рыхлую массу её правое и левое направления, и, прежде всего все разновидности и течения, тогдашних большевиков и меньшевиков.

Потерпев, неудачу в своих первых попытках на этом поприще, Троцкий решил, в дальнейшем осуществить этот процесс, путём раскола большевиков и последующей изоляции Ленина и его наиболее верных соратников, как слишком независимых и неуправляемых.

В 1908 году, Троцкому, частично удалось добиться этой цели, когда из числа отколовшихся от партии большевиков членов так называемой фракции «отзовистов» ему удалось создать группу «Вперёд», в которую вошли, такие известные в то время большевики, как Алексинский, Луначарский, Богданов, Покровский и ряд других. (Очерки по истории СССР — М.: «Учпедгиз», 1954. — с. 134, «Деятели СССР и революционного движения в России — М.: «Советская Энциклопедия», 1989. — с. 270.)

После этого, Троцкий вновь принялся сгребать в одну массу, различные фракции меньшевиков, а так же антиленинские течения среди большевиков, польских и украинских социал-демократов. Подобным образом, в период 1912–1913 годов, ему на этой базе, удалось создать, так называемый «Августовский блок», который стал прообразом троцкисткой партии в России, а если точнее, то, среди русских политэмигрантов в Европе.

Несмотря на эти, очень скромные успехи, Троцкого, тем не менее в России, вслед за Европой, к началу Первой Мировой войны, усилиями Каутского, Розы Люксембург, Парвуса и отчасти Троцкого, наконец-то сложилась в общих чертах, новая леволиберальная радикальная идеология и политическое направление, которое, спустя десять лет, в 1924 году, наконец обрело название «троцкизм».

Таким образом, окончательно созданная накануне Первой Мировой войны, данная идеология и политическое течение, в тогдашней левой части европейской и прежде всего германской, а затем и российской социал-демократии, отражало стремление евробанкиров, использовать, этот искусственно созданный левый радикализм и его новую революционную фразеологию для переустройства тогдашней Европы, а затем и остального мира в своих интересах.

Вот, что по данному поводу отмечалось, в статье «Троцкизм», в энциклопедии «Великий Октябрь и Гражданская война на Украине» — Киев, 1987, — с. 556: «Троцкизм — враждебное ленинизму течение в рабочем движении. Маскирует, свою контрреволюционную сущность псевдореволюционной фразеологией. Для троцкизма, характерна социальная демагогия, авантюризм, безответственность. На этих элементах и основывается «теория перманентной революции», троцкизма. Революцию троцкизм видит, как волевой акт, не связанный с объективными условиями. Отсюда, установка на «экспорт революции», посредством «революционных войн». После Февральской революции 1917 года в России, Троцкий снова выступил с «теорией перманентной революции», утверждая, что русскому рабочему классу нужен союз, не с русским крестьянством, а только лишь с международным пролетариатом, без победы которого невозможна социалистическая революция в России».

Другой энциклопедический источник, отмечает по данному вопросу, следующее: «Для троцкизма, характерны резкие переходы от ультрареволюционности к капитулянтсву перед буржуазией». (Большая Советская Энциклопедия (3-е издание) — т.26 — с. 741–742.)

Тождество троцкизма с другими леволиберальными идеологиями и в первую очередь с марксизмом и основанной на нем европейской и значительной части российской социал-демократии начала 20-го века, советская историография, сама того не подозревая определяла следующим образом: «Троцкизм для победы социалистической революции и установления диктатуры пролетариата, требует, чтобы рабочий класс составлял большинство населения страны». (БСЭ (3-е издание) — т.26 — с. 741–742.)

Целый ряд других признаков троцкизма, в конкретных ситуациях особенно чётко показывают его роль в качестве политического инструмента, тогдашних европейских банкиров. Так к примеру, стремление евробанкиров подольше затянуть Первую Мировую войну, с целью получения дополнительных прибылей, вызвало к жизни один лозунгов тогдашнего троцкизма: «Ни побед, ни поражений!». Аналогичным признаком, является тезис троцкизма о мировых войнах как локомотивах мировой революции.

Использование троцкизма для разжигания в интересах евробанкиров различных войн, кроме событий Первой мировой войны так же подтвердила и последовавшая затем Гражданская война в России в период 1917–1922 годов.

Началом этой войны стал вспыхнувший 25 мая 1918 года, мятеж чехословацкого корпуса, который со стороны тогдашнего руководства партии большевиков был организован Свердловым и Троцким. Причем Свердлов в этом деле выдвинул Троцкого для сокрытия своей руководящей роли в этом событии.

Троцкий, непосредственно и сознательно, спровоцировал, этот мятеж, послав местным Советам 25 мая 1918 года следующую специальную правительственную телеграмму, озаглавленную «Всем Советам по линии от Пензы до Омска». Эта телеграмма Троцкого, гласила следующее: «Все Советы по железной дороге обязаны под страхом тяжкой ответственности разоружить чехословаков. Каждый чехословак, который будет найден вооруженным на железной дороге, должен быть выброшен из вагона и заключен в лагерь военнопленных. Местные военные комиссары обязуются выполнить этот приказ. Всякое промедление будет равносильно измене и обрушит на виновных суровую кару. Всем железнодорожникам сообщается, что ни один из вагонов с чехословаками не должен продвинуться на восток». (В. Цветков «Мятеж» — журнал «Родина» — 2001 — № 6 — С. 59.)

Для профессионально мыслящего историка, роль Свердлова в появлении этой телеграммы видна очень явно. Троцкий, будучи, на тот момент народным комиссаром по военным и морским делам, по своему положению в тогдашнем советском государстве, просто не имел права отдавать такой приказ местным Советам, тем более в столь угрожающей форме. Подобные приказы, Троцкий, имел право отдавать только местным военным комиссарам, поскольку местные Советы, ему никоим образом, не подчинялись. Вертикаль Советов, в тогдашней России, возглавлял Свердлов, который на тот момент занимал должность председателя Всероссийского Центрального исполнительного комитета (ВЦИК) Российской Советской Федеративной Социалистической Республики. Очевидно, что председатели местных Советов, получив подобную телеграмму Троцкого, начали её исполнять, только потому, что хорошо знали, что на самом деле, её подлинный автор — это, их, непосредственном начальник Свердлов.

Подводя итоги всему вышеизложенному, можно вычленить, следующие характерные черты, той идеологии и политической практики, которая получила не совсем точное название «троцкизм», которые бы указывали на его функции политического инструмента, сначала в руках европейских, а затем с начала 20-х годов — американских банкиров.

Таковыми основополагающими характеристиками троцкизма, являются прежде всего:

1) Постоянное отрицание необходимости политического союза рабочего класса и трудящегося крестьянства, поскольку согласно троцкизму крестьянство — сила консервативная, а зачастую и реакционная, а поэтому, утверждали, троцкисты — русскому рабочему классу нужен политический союз не с русским крестьянством, а только лишь с международным пролетариатом, в первую очередь западным, без победы которого невозможна подлинная социалистическая революция в России.

Данный троцкисткий постулат связан с давним и устойчивым взглядом их банкирских хозяев на крестьянство, как консервативную массу, хранящую самые глубинные национальные традиции, и поэтому объективно являющимся препятствием на пути к одной из главных банкирских целей по переустройству окружающего мира — уничтожению национальных государств. Кроме того, в случае с тогдашней Россией, по мнению сначала европейских, а затем в 20-30-е годы американских банкиров, политический союз русского рабочего класса с русским трудовым крестьянством, неизбежно привёл бы к тому, что социалистическая революция в России, решала бы только проблемы своей страны, вместо того чтобы служить интересам международного банкиров.

В общем-то подобные опасения были вполне оправданы. Уже, в декабре 1924 года, выдвинув лозунг первоначального построения социализма в одной отдельно взятой стране в лице, тогдашнего СССР, Сталин, сразу осторожно намекнул на эту троцкисткую особенность: «Неверие в силы и способности российского пролетариата — такова почва для теории перманентной революции».

Близкий друг и соратник Сталина — Киров, был в это же самое время, по данному поводу, гораздо более откровенен: «Оппозиция обвиняет нас в том, что мы с вами настоящая кацапня, и дальше того, что есть в нашей стране, мы ничего не видим, мы, дескать, узкие националисты, ограниченные люди. А вот Троцкий и Зиновьев — это, настоящие интернационалисты».

Но, в дальнейшем Сталин, тоже начал высказываться достаточно открыто по этому вопросу: «Мы, должны строить наше хозяйство так, чтобы наша страна не превратилась в придаток мировой капиталистической системы, а была самостоятельная экономическая единица, опирающаяся, главным образом на внутренний рынок, на смычку нашей индустрии с крестьянским хозяйством, нашей страны». (И. Сталин Собрание сочинений — т.6 — с. 378.)

В ответ основатель «троцкизма» Каутский, сразу же определили большевизм как «азиатизацию Европы». В дальнейшем эти идеи развил Л.Д.Троцкий, в отношении Сталина и его сторонников. Ну, а затем, эти же идеи развивала и обосновывала вся пропагандисткая машина гитлеровской Германии.

2) «Революцию троцкисты видят, как волевой акт не связанный с объективными условиями». Данная позиция троцкизма связана с тем, что сначала европейские, затем и американские банкиры, а в настоящее время и глобальные банкиры устраивают те или иные революции исходя исключительно из своих личных интересов и возможностей, а не наличия или отсутствия объективных условий для необходимых им революций.

3) Троцкисткий тезис о подталкивании «мировой революции» с помощью мировой войны, является ключевым в троцкизме, поскольку отражает соответствующие взгляды банкирских хозяев троцкизма, на допустимые способы влияния на ход исторического процесса.

4) «Для троцкизма характерны, резкие переходы от ультрареволюционности к капитулянтству перед буржуазией». Эта особенность троцкизма объясняется тем, что когда его хозяева — банкиры разжигают с его помощью выгодную им революцию, то тогда троцкисты революционны и если нужно, то и ультрареволюционны. Когда же цели той или иной радикальной революции, затеянной банкирами, по их мнению, достигнуты, и настало время её сворачивать, то банкиры дают троцкистам сигнал «отбой», и те для постороннего неискушенного взгляда «вдруг» начинают «стремительно праветь».

События, протекающие в современном мире, на рубеже 20–21 веков, складываются таким образом, что судьбы государств нашей планеты и народов, их населяющих, во всё более, решающей степени определяются внешними факторами.

Главным и решающим из этих внешних факторов, является набирающий силу в настоящее время мировой цивилизационный кризис или лучше сказать — общемировой кризис развития.

Нынешний мировой кризис развития — это целый комплекс кризисов охватывающих все стороны жизни, как развитых, так и развивающихся стран. Поэтому преодоление его традиционными средствами становится невозможным, поскольку он является кризисом исчерпавшей себя модели современной западной цивилизации.

Основная причина, вызвавшая данный кризис — это крах под тяжестью внутренних противоречий «общества потребления», являющегося основой существования западной цивилизации, когда высокий уровень жизни населения основан на искусственно завышенном уровне потребления, который не соответствует имеющимся у этих государств ресурсно-сырьевой и производственной базе.

Дело в том, что в современной западной цивилизации, начиная с конца 50-х годов 20-го века, уровень потребления в два раза превышает уровень производительности труда, а разница покрывается за счет стан «третьего мира». Единственным объяснением этого парадокса может быть только паразитическая эксплуатация сырьевых и трудовых ресурсов развивающихся стран. Вот, такой «цивилизованный национал-социализм», без концлагерей и трудовых мобилизаций населения оккупированных стран.

Вполне понятно, что удержаться на этом пути долгое время невозможно, поскольку паразитизм ставший принципом существования, неизбежно обрекает на гибель того, кто ему следует.

Поэтому тип «общества потребления» — это не просто тупиковый вариант цивилизации — это угроза существования человечества вообще, поскольку по данным современной науки, если бы все человечество вдруг получило бы уровень жизни развитых стран, то имеющихся на планете природных ресурсов хватило бы только на 50–70 лет.

Таким образом, объективное содержание современного мирового кризиса развития состоит в происходящем стихийно общемировом процессе приведения в норму искусственно завышенного уровня потребления в развитых странах мира.

В свою очередь кризис в развитых странах неизбежно вызывает новые и усиливает старые кризисы во всем остальном мире. Так, например «перестройка» в СССР, была во многом, вызвана стремлением Запада получить доступ к новым дешевым источникам сырья и квалифицированной рабочей силы.

Пока шло противостояние в мире, между капитализмом и социализмом, международный финансовый капитал был вынужден мириться с такой вопиющей несообразностью, когда основная масса населения западных стран получает больше, чем производит, поскольку внутренняя стабильность была жизненно необходима в ходе внешнего противостояния.

Когда же к 1991 году, мировая социалистическая система была ликвидирована, тут же встал вопрос о преодолении данного вопиющего с точки зрения всех основ капитализма — противоречия.

До середины 90-х годов ХХ в. решение данной проблемы откладывалось за счет того, что достигнутый в западной цивилизации жизненный уровень поддерживался за счет использования результатов распада СССР, то есть грабежа и вывоза на Запад советских стратегических запасов сырья и материалов, накопленных в период 1945–1988 годов.

Но, к 1996 году, и этот резерв был исчерпан. Тогда кардинальное решение этой проблемы попытались отсрочить, путем организации финансового кризиса в странах Юго-Восточной Азии и Дальнего Востока в 1997–1998 годов. Из экономики этих стран, таким образом, было изъято несколько сот миллиардов долларов.

Одновременно с этим начались массовые слияния в экономике Запада, промышленных, торговых, финансовых корпораций-гигантов, с целью сокращения персонала и связанных с ним расходов на зарплату и целого ряда других накладных расходов.

Но эти меры, так же кардинальным образом не решали проблему необходимости значительного понижения жизненного уровня населения Запада. Этому снижению препятствовует, сложившаяся в во второй половине 20-го века социально-политическая структура западных общества, с их традиционными политическими конфессиями, профсоюзами, религиозными конфессиями и другими формами организации и самоорганизации общества и государства.

Для достижения поставленной цели международному финансовому капиталу, нужно уничтожить традиционную общественно-политическую структуру современных западных государств. То есть произвести грандиозную мировую социальную революцию или, как сейчас говорят некоторые: «Произвести обрезание мировой и национальных элит».

А, поскольку распад любого общества приводит к выделению энергии не меньшей, чем распад атомного ядра, то подобная «мировая революция», не может не привести к новой мировой войне.

Эта третья мировая война будет значительно отличаться от двух предыдущих, являясь как бы слиянием наслаивающих друг на друга крупномасштабных межгосударственных и гражданских войн, с различной степенью применения оружия массового поражения.

Практическая отработка сценария этой новой «мировой революции» была произведена в 1997–1998 годах в Индонезии. В этой стране, крах фондовой и валютной бирж, привел в течение полугода к трехкратному понижению жизненного уровня населения, что в свою очередь вызвало массовые беспорядки, а затем смену политического режима и начало процесса распада страны, который затем, с трудом, удалось остановить.

Распад крупных государств — это вторая по важности цель инициируемой мировым финансовым капиталом — «мировой революции», поскольку закабалять, а затем эксплуатировать малые государства, намного легче и удобнее, чем крупные и средние.

Другая цель сопутствующей «мировой революции» — мировой войны, это решение с точки зрения мирового финансового капитала, так называемой проблемы «перенаселенности планеты». Например, ядерная война Индии и Пакистана или применение запасов оружия массового поражения различными противоборствующими сторонами, в ходе предстоящей гражданской войны, например, в Китае.

Если рассматривать данную мировую тенденцию применительно к Российской федерации, то в ней процесс постепенного перехода к этапу «обрезания элиты», начался в августе 1998, после финансового кризиса и прихода к власти правительства Примакова. Второй этап этого процесса начался с момента премьерства, а затем президентства Путина, приход которого к власти был намечен в конце лета 1997 года, когда стало ясно, что Лебедь для этой цели не подходит в силу личных качеств. Приход Путина к власти был обоснован в книге С. Норка «Инквизитор» — М.: «Вагриус», 1997.

Цель предстоящего «обрезания элиты» в Российской Федерации, которое было отработано в 2005–2010 годах и в Украине («Оранжевая революция») — переход от этапа «воровского капитализма» 1992–1998 годов, к этапу «цивилизованной эксплуатации» посредством «закона и порядка». Но этого ни в Российской Федерации, ни в Украине так и не удалось добиться, результатом чего стало резкое революционное обострение политической обстановки, в обеих странах в 2011–2012 году.

Отражением данного всемирного процесса, в идеологии и политике, стал идущий в последние годы «троцкистский ренессанс».

С 1998 года, с момента прихода к власти президента Уго Чавеса в Венесуэле, основным полигоном по возрождению троцкизма, в его самых различных видах стала Латинская Америка. Однажды, формируя очередной кабинет министров, венесуэльский президент Чавес, отметил среди своих новых министров, нового министра труда Хосе Рамона Риверо, которого он представил, как: «молодого, рабочего лидера. При этом, сам Чавес потом вспоминал об этом, так: «Когда я вызвал его к себе и предложил занять пост министра. Он сказал мне: Президент, я сперва хочу Вас предупредить. Я — троцкист». Я ответил: «Хорошо. Это вовсе не проблема. Я тоже троцкист! Я выступаю за линию Троцкого, за Перманентную революцию».

Незадолго до публичного провозглашения себя социалистом, на встрече в Мадриде, где он выступал на собрании рабочих и молодежи в штабе Рабочих Комиссий, Чавес приобрел книгу Троцкого «Перманентная революция». Вот, что по этому поводу, затем восторженно писал один из троцкистких публицистов: «Он заинтересовался идеями Троцкого, поскольку они показывали социалистический идеал, развенчивая сталинскую карикатуру на социализм, существовавшую в СССР. Примерно в то же время, в своем интервью Аль-Джазире, он пояснил, что, по его мнению, в СССР «не было социализма, что в нем были искажены идеи заложенные Лениным и Троцким, особенно после возвышения Сталина». (http://www.1917.com/International/Lat_Am/1168787171.html)

И так, этот самый мировой троцкисткий ренессанс, а если говорить проще — возрождение троцкизма, как основной идеологии, подготавливаемой мировым финансовым капиталом «мировой революции», происходит сразу в нескольких направлениях. Первое — в виде «классического троцкизма», сторонники которого клянутся именем своего вождя везде, где только можно.

Второе — в виде разного рода организаций, подчеркнуто именующих себя марксистскими. Предшественниками, этого второго направления, ещё во времена СССР, была идеология так называемого «еврокоммунизма».

Это, возникшее, в конце 60-первой половине 70-х годов 20-го века, идеологическое направление, представляло собой политико-теоретическое обоснование деятельности ряда коммунистических партий Западной Европы, в 70-80-х годах критиковавших руководство Коммунистической партии Советского Союза за сохранение концепции диктатуры пролетариата и связанную с этим недостаток политических свобод в СССР и, в странах, принявших советскую модель социализма.

При этом, еврокоммунизм декларировал верность марксизму, но не ленинизму. Еврокоммунисты формально не идентифицировали себя с социал-демократией, хотя и, отказались от большинства идеологических позиций научного коммунизма.

Предшественником еврокоммунизма была неотроцкисткая идеология «титоизма», возникшая в Югославии в 50-е годы 20-го века, в виде так называемого «югославского соиализма».

Название — этой идеологии происходит от фамилии, тогдашнего югославского лидера Тито. Идеология титоизма, возникла в Социалистической Федеративной Республике Югославии в результате разногласий между Тито и Сталиным и последующего политического раскола между СФРЮ и СССР.

Политика «титоизма» отличалась ориентацией на мирное сосуществование с капиталистическими странами, так называемым «неприсоединения» в отношениях с другими государствами и, прежде всего великими державами, социал-демократическим направлением внутренней политики (стремление ограничить власть компартии и так называемая «борьба с бюрократией», «рабочее самоуправление» и «рыночный социализм»).

Внутриполитической основой титоизма являлась, практика так называемого «самоуправления рабочих коллективов» теория коллективного труда предполагала, что решение о прибыли предприятия должно приниматься рабочим коллективом. Именно за это сторонники научного коммунизма обвиняли Тито в троцкизме и даже в фашизме итальянского образца («корпоративное государство» Муссолини)

Еврокоммунистическое течение в мировом социал-демократическом движении поддерживали наиболее популярные компартии Западной Европы. Среди них, были в первую очередь, такие крупнейшие европейские компартии того времени, как: Итальянская коммунистическая партия, Французская компартия.

После восстановления своей легальной деятельности в 1977 году к еврокоммунизму пришла и Коммунистическая партия Испании. Тогдашний лидер испанских коммунистов Сантьяго Карилльо выступил со страниц своей книги «Еврокоммунизм и государство», как главный теоретик данного учения. В то же время лидер Итальянской компартии Энрико Берлингуэр, считал создателем еврокоммунизма, Антонио Грамши — основателя Итальянской коммунистической партии в начале 20-х годов 20-го века.

Еврокоммунизм поддерживался также компартиями Швеции, Голландии, Великобритании, Австрии, а так же имел влияние и вне Европы — например, в политике компартий Японии и Австралии, а так же ряда левых партий в Венесуэле и Мексике.

Конкретными практическими проявлениями еврокоммунизма стали: политика «исторического компромисса» с христианскими демократами в Италии, поддержка французскими коммунистами социалиста Франсуа Миттерана во втором — решающем туре на президентских выборов 1974 и 1981 года, и принятие испанскими коммунистами пакта о национальном примирении (пакт Монклоа).

В дальнейшем на идеологию еврокоммунизма, как идейно-методологический источник перестройки и гласности в СССР, ссылался Горбачёв в своих мемуарах.

Третье направление современного троцкизма — это, так называемый, «правый троцкизм». Он, в отличии от двух предыдущих форм, не утруждает себя маскировкой из коммунистической фразеологии и является концентрированным выражением истинного лица троцкизма, как такового, то есть левореформаторского крыла мирового либерализма — идеологии мирового финансового капитала.

На мировой арене «правый троцкизм» к концу 90-х годов 20-го века представляли финансовый магнат Сорос и компьютерный магнат Гейтс. В Российской Федерации, «правый троцкизм», в тот же период времени представляли, партия «Яблоко», редактор «Независимой газеты Третьяков, ее публицист Белоцерковский. Был близок к «правому троцкизму» и один из очень влиятельных в то время российских олигархов — Березовский.

Среди примеров нового левого троцкизма в Российской Федерации с 1994 года и до настоящего времени (2012 год), в качестве одного из ярких примеров можно привести очень активную политическую деятельность Эдуарда Лимонова (Савенко). Он, эмигрировав в 1974 году из СССР в США, вскоре сблизился там с местными троцкистами, и, в период 1975–1976 годов, проживая в Нью-Йорке, был там активистом, одной из самых крупных, на тот момент, американских троцкистких партий, в лице, так называемой Социалистической рабочей партии (Socialist Workers Party). Свою деятельность в рядах американских троцкистов Лимонов, вскоре достаточно подробно описал своем скандально известном романе «Это я — Эдичка», написанном там же в Нью-Йорке в 1976 году.

Вернувшись в Москву на постоянное место жительство вскоре после падения СССР, Лимонов по заданию своих западных хозяев приступил, к созданию новой новой левой партии, идеология которой представляла пеструю смесь собственно троцкизма и различных обломков левоэсеровской идеологии, для маскировки прикрытых спешно сконструированной идеями так называемого «национал-большевизма».

Однако русский народ, довольно быстро, на инстинктивном уровне, почуствовал эту замаскированную троцкисткую гниль и «Национал-большевисткая партия» Лимонова начала стремительно терять свое прежнее влияние в среде российских левых традиционалистов, еще за несколько лет до того как российские власти решениями своих судебных инстанций запретили её в 2005 году, и затем подтвердили этот запрет 19 апреля 2007 года, объявив решением суда НБП, в качестве экстремистской организации.

Спустя, несколько месяцев после полного официального запрета партии Лимонова, ей на смену в качестве политического лидера движения российского левого неотроцкизма, пришла группа, ряда бывших идеологов и журналистов Коммунистической партии Российской Федерации во главе с Анатолием Барановым. Это произошло в июле 2007, когда Центральная контрольно-ревизионная комиссия КПРФ обвинила Баранова в «неотроцкизме». А затем 25 августа 2007 года его вместе с группой сторонников исключили из КПРФ, по обвинению в «неотроцкизме».

В этот день 25 августа 2007 года специально созданная комиссия Московского обкома КПРФ приняла решение рекомендовать первичной организации, в которой состоял, на тот момент А. Ю. Баранов, исключить его из партии с формулировкой «за антипартийную деятельность». Комиссия выяснила, что якобы Баранов никогда не вступал в КПРФ даже формально, его прием в партию не обсуждали на партийном собрании, ему никто не давал рекомендаций в партию для вступления — в общем, его членство в партии одно сплошное недоразумение.

Впрочем эта попытка продлить политическое существование левого неотроцкизма в Российской Федерации, не принесла особого успеха. Группа Анатолия Баранова, несмотря на мощную финансовую подпитку, так и не смогла превратиться в партию, не говоря уже о том, чтобы заменить собой потерпевшую до этого полный крах — Национал-большевисткую партию Лимонова.

Да, всё же сильны в русском народе здоровые политические инстинкты, и понимание, на инстинктивном уровне, того, что неотроцкисты Российской Федерации, своей склонностью к левой революционной фразе, прикрывают свое же упорное стремление к союзу с различными либеральными течениями, вплоть до крайне правых, и тем самым, циничное и демонстративное игнорируют, коренные интересы и права русского народа.

Кроме, и помимо троцкизма, для идеологического обеспечения процессов своей очередной «мировой революции», мировые банкиры возрождают и такую ветхозаветную политическую древность, как анархизм и одновременно пытаясь создать и нечто новое, как, например, так называемый «антиглобализм».

Подводя итоги всему здесь изложенному, можно отметить, что в целом, в современном мире второго десятилетия 21 века, как «классические троцкисты», так и современные марксисты, а так же и различные «неотроцкисты», анархисты и «новые левые» в лице антиглобалистов, которых в современном русскоязычном политическом пространстве именуют термином «лефтеши», от английского «left» — «левый», в своей идеологии и общественно-политической практике, уже давно, практически ничем не отличаются друг от друга, представляя собой одну сплошную леволиберальную массу.

Вот что по этому поводу говорилось в одном из материалов опубликованном в российском интернетпространстве в 2010 году, известным российским блогером, под ником kommari (http://kommari.livejournal.com/): «Коммунисты защищают интересы рабочих и крестьян, борятся за создание социалистического общества. Они интернационалисты — для них нет национальностей, а есть конкретный трудящийся или буржуй. Для них нет абстрактных «прав» и абстрактных «народных обычаев». А вот господа лефтиши… Эти защищают кого попало: Этнические наркомафии и этнические бандформирования, считая это интернационализмом. Религиозных фанатиков с их «правами» на «национальные особенности» — от резанья баранов на улицах Парижа и ношения мешков ака хиджабы на головах и до клитероэктомии с калымами и педофилией. Это же «национальные обычаи», а их лефтиши шибко уважают. Уважают лефтеши так же и вечных сидельцев на пособии (нет, не безработных, эти их мало интересуют), а обычных бездельников и тунеядцев не желающих работать. Ни при капитализме, ни при социализме. Любят они, так же и разного рода сексуальных извращенцев и их «права» на публичную пропаганду оных извращений. «Права животных» тоже их беспокоят. Особенно стай бродячих собачек, к примеру. В общем можно заметить — лефтиши это отвратительное извращение принципов интернационализма и пролетарского гуманизма и доведение этих идей до абсурда. Это пародия на коммунистов. И, я считаю, что лефтиши специально подкармливаются буржуазным обществом для дискредитации в глазах трудящихся всех социалистических и коммунистических идей».