Его остановили на пункте таможенного досмотра в аэропорту. Еще бы! Один только внешний вид Терри наводил на подозрения.

Бледный цвет лица после многих бессонных ночей и бог знает чего еще, купленный в магазине «Оксфам» пиджак[1], футболка с логотипом американского клуба «СиБиДжиБи», джинсы «Ливайс» — Терри не стирал их с того самого дня, как купил и залез в них в ванну (его мать тогда кричала, что он сляжет, а отец — что он чертов псих), и ботинки «Доктор Мартенс». А венцом всего были его короткие, иглами торчащие волосы. Терри выкрасил их в черный цвет — и плохо, надо признать, — какой-то краской под названием «Глубокая ночь», которую обнаружил на нижней полке стеллажа в женском отделе магазина «Бутс».

— Задержитесь, сэр. «Сэр» прозвучало как укол, как язвительная шутка. Разве такого, как Терри, можно было назвать «сэром» на полном серьезе? Двое таможенников. Одному на вид около тридцати. Бачки и интересная стрижка — длинные волосы сзади и заметно короче спереди и по бокам — придавали ему сходство с каким-нибудь футболистом с Кингз-роуд, который изо всех сил старается угнаться за модой. Второй — вообще древний — может быть, даже старше отца Терри, но без свойственного последнему огонька в глазах.

— Далеко ездили, сэр? — поинтересовался старикашка, встав по стойке «смирно».

За плечами — долгие годы в униформе.

— В Берлин.

Тот, что помоложе, — обросший, как какой-нибудь персонаж из романа Диккенса, — уже вовсю рылся в дорожной сумке Терри. Он извлек из ее недр футболку с надписью «Боже, храни королеву», серебристый диктофон, запасную упаковку батареек, микрофон и пару трусов.

Как часто говорила мама Терри: никогда не знаешь, когда прижмут.

— В Берлин? Там должно быть просто чудесно в это время года, — воскликнули бачки, а старый солдат захихикал.

Очень остроумно. Бивис и Батхед из Третьего терминала.

Солдафон раскрыл толстый синий паспорт Терри на странице с фотографией и как следует вгляделся. Бледный черноволосый юноша, стоящий перед ним, имел мало общего с физиономией на снимке. Это был снимок из прошлого Терри — прошлого, в котором он был счастливым обладателем волос мышиного цвета и мешковатой одежды, жил дома с мамой и папой, работал на заводе по производству джина и видел сны наяву. Тогда он только и мечтал о другой жизни.

Именно на этом снимке была запечатлена его неудавшаяся стрижка перьями. Терри стремился выглядеть как Род Стюарт, а в итоге стал больше похож на Дэйва Хилла — гитариста из группы «Слэйд». Он даже был слегка загорелым. В тот период Терри еще только собирался начать жить. Когда солдафон захлопнул паспорт, у юноши горели щеки.

Бачки пробирались в самую глубь его сумки, и Терри невольно передернуло. Там лежали вещи, которые для него очень много значили. Вот экземпляр «Газеты» двухнедельной давности. На ее обложке красовался Джо Страммер, напоминающий блистательного и обреченного Лоренса Харви из кинофильма «Путь в высшее общество». Таможенник развернул «Газету» и с полным безразличием пробежал глазами по разделу новостей и заголовкам, которые явно ни о чем ему не говорили.

«Костелло этого года». «Инциденты с „Талкинг хид“». «Распад Бахмана и Тернера». «Мадди Уотерс — снова тверд». «Фэнни разогреет „Ридинг“?»[2]

Таможенник быстро пролистал «Газету», даже не взглянув на заглавную статью на развороте, автором которой был сам Скип Джонс — величайший музыкальный критик на всем земном шаре, но задержав внимание — будто в этом была фишка! — на разделе объявлений. — «Шедевры от Грязного Дика — собери коллекцию». — вслух прочитал человек с бакенбардами, искривив лицо в гримасе. — Ну и гадость, иначе не скажешь.

Он отшвырнул «Газету» в сторону и снова полез в сумку. На этот раз он извлек из нее весьма потрепанный экземпляр книги Тома Вулфа «Конфетнораскрашенная, апельсиннолепестковая, обтекаемая малютка», в которой были подчеркнуты целые абзацы. За книгой последовали незаменимые кассеты с записью недавнего интервью с легендарным Дэгом Вудом — единственным человеком, которого со свистом прогнали со сцены в Вудстоке.

С бесценными кассетами обращались так, словно это были какие-нибудь безделушки, которые в рекламных целях раздают при покупке бензина. И Терри захотелось посоветовать этим выродкам заняться чем-нибудь действительно полезным. Например, пойти поймать Карлоса Шакала.

Но если я так скажу, мне наверняка придется пройти полную процедуру личного досмотра, подумал Терри, вовремя прикусил язык и напрягся. Интересно, сколько еще будет ждать моя девушка?

— Какова была цель вашей поездки, сэр? — спросил старый солдафон.

— Я журналист.

Девять месяцев работы — а ему все еще доставляло невыразимое удовольствие произносить эти слова. Терри все еще испытывал эйфорию всякий раз, когда видел свое имя в начале статьи, особенно если рядом с именем красовалась фотография размером с почтовую марку. Казалось бы, мелочи, но они служили неоспоримым доказательством: Терри становился тем, кем хотел быть всегда. И теперь его уже не остановишь.

— Журналист? — переспросил таможенник с тенью подозрительности в голосе. Будто настоящий журналист обязан ходить в костюме и галстуке, носить с собой дипломат, быть в преклонном возрасте или что-нибудь вроде того!

— Ну и о чем же вы пишете?

Терри улыбнулся.

Заканчивался еще один летний день 1977 года, и что-то особенное чувствовалось повсюду. Это что-то витало в воздухе, обитало в клубах, доносилось из каждого радиоприемника. Все вдруг снова стало хорошо, как и десять лет назад, в шестидесятые, когда Терри был еще ребенком, а его родители считали «Битлов» милыми ребятками.

О чем он писал? Он писал о том, как все меняется. Все, начиная с причесок и заканчивая штанами, а также то, что в этом промежутке.

О чем он писал?

Да, это хороший вопрос!

Терри вспомнил фразу, которую недавно услышал от Рэя Дэвиса. Музыкант признался, что готов зарыдать всякий раз, когда знакомится с чьей-нибудь коллекцией записей. Это ведь так трогательно — видеть разложенные перед тобой пластинки, такие беззащитные, распростертые и с годами вытесняемые другими. А все потому, что среди поцарапанного винила и помятых конвертов заключены все надежды и мечтания чьей-то личной вселенной — все то, чего хочет, в чем нуждается и по чему тоскует молодое сердце.

— Я пишу о музыке.

Мисти ждала его на выходе.

Он увидел ее прежде, чем она его. Ему нравилось, когда получалось именно так. Это были одни из самых приятных мгновений в жизни Терри — увидеть ее прежде, чем она увидит его.

Мисти. Милая Мисти с ее золотисто-медовыми волосами и кошачьим личиком. Высокая стройная девушка в простом белом платьице и тяжелых байкерских ботинках.

Девушки стали все чаще сочетать в своем наряде что-то неоспоримо женственное: мини-юбки, колготки в сеточку, высокие каблуки или белые платьица с чем-то откровенно мужским: шипованными ошейниками, грубыми браслетами на запястье или ботинками, — совсем как Мисти. Они словно подчеркивают свою половую принадлежность, подумал Терри, требуя, чтобы вы признались, на что смотрите, и молча спрашивая, что вы собираетесь делать дальше. Это было нечто новенькое.

У Мисти на плече висела сумка с камерой. А на одном из ремешков болталась — нет, не пластмассовая фигурка какого-нибудь божка, участника группы «Фонз» или Хан Соло, как можно было бы ожидать, — а пара наручников, розовых игрушечных наручников из меха норки. Сразу и не скажешь, где они куплены — в магазине игрушек или в секс-шопе.

Мисти с розовыми наручниками из норки. При виде нее Терри вздохнул.

Она была похожа на девушку из романа. О, извините, женщину! Еще одно нововведение — теперь нельзя было говорить «девушка», нужно было всех называть женщинами, даже если они все еще — с формальной точки зрения — являлись девушками. Мисти однажды попыталась объяснить ему почему — это было как-то связано с тем, что она называла «удушающей тиранией мужчин».

Смешно, подумал Терри.

Да, она напоминала пташку — женщину — из романа Томаса Гарди, который читали в школе, как раз в том году, когда Терри отчислили и он пошел работать на завод. «Вдали от безумной толпы». Мисти была похожа на героиню романа — внешне женственная и нежная, но с твердым характером, о чем с виду и не подумаешь. Батшеба[3] Эвердин. Да, такой была Мисти. Батшеба с парой розовых игрушечных наручников.

Она пока еще не замечала Терри, и при виде пары серьезных глаз, внимательно всматривающихся в толпу, его сердце сжалось. А когда наконец их взгляды встретились, Мисти стала подпрыгивать от радости. Она была рада видеть его после такой долгой разлуки.

Больше недели друг без друга!

Мисти нырнула под табличку с надписью «ВХОД СТРОГО ВОСПРЕЩЕН» и подбежала к Терри. Ее вообще мало заботили подобные ограничения — она шла по миру как человек, имеющий полное право быть где угодно и когда угодно. Женщина из романа, девушка из песни.

— Смотри, Тел!

В руках она держала последний выпуск «Газеты» — почта недельной давности. Краска отчего-то была еще сырой, кончики ее пальцев — черными, а на первой странице красовался худощавый и мрачный платиновый блондин в тренче. Он позировал у высокой стены, на которой было написано: «Achtung! Sie verlassen jetzt West Berlin»[4].

Его статья о Дэге Вуде. Терри написал ее в берлинской гостинице на мешке для грязного белья и продиктовал по телефону.

— И какой он? — спросила Мисти, и Терри рассмеялся. Обычно этот вопрос приводил его в бешенство.

Вы пишете о ком-то статью в три тысячи слов, а затем все начинают приставать к вам с вопросами: «Ну и какой же он?» Какой он, вы поймете из статьи, а если не поймете — значит, статья не удалась. Когда Том Вулф писал о Мухаммеде Али, Филе Спекторе или Хью Хефнере, разве его спрашивали: «Да, Том, но какие они на самом деле?» Возможно. Но сейчас это не имело значения. Потому как сейчас этот вопрос задала она — Мисти.

— Он — великий! Я вас познакомлю сегодня, идет?

А потом в глазах у Мисти появился особенный взгляд, слегка сонный и отстраненный; девушка слегка наклонила голову, и Терри губами прижался к ее губам. Целуя Мисти, он ощущал, как по его крашеным волосам пробегают ее пальчики, а ее камеры через ткань сумки и пиджака прижимаются прямо к сердцу.

Поцелуи с привкусом «Мальборо» и «Джуси фрут». Они целовались на выходе, не замечая ничего — ни смешков, ни взглядов, ни язвительных комментариев вроде «Посмотри, как эта парочка одета, папа», — и не сомневались, что вкус их поцелуев останется таким навсегда.

Мисти вела отцовский «форд капри» по западному шоссе, к городу. Терри мягко положил ладонь на ее бедро, ощущая сквозь белую ткань платья тепло ее тела. Интересно, размышлял он, на кого будут больше похожи их дети? Стоило ему только посмотреть на Мисти, как по клеточкам всего его существа разливалось непреодолимое и томительное желание.

Мисти было девятнадцать — на три года меньше, чем Терри. И хотя их семьи жили всего лишь в нескольких километрах друг от друга, он чувствовал огромную разницу между ними. Словно они родились на разных планетах, а не в разных частях Лондона. Семья Мисти каталась на лошадях, а его семья делала на них ставки.

Его детство прошло в съемной комнатке над мясной лавкой, а ее — среди книг, клубных пони и частных школ. Ее отец был успешным адвокатом — вот откуда в семье брались деньги. Мисти говорила обо всем этом как-то расплывчато, неопределенно, но ведь теперь люди стеснялись в таком признаваться. На календаре был 1977 год, и привилегированное положение уже не являлось поводом для хвастовства.

Но ей и не нужно было рассказывать всю подноготную. Терри и так прекрасно понимал, насколько они разные. Она уверенно шла по жизни, глядя в будущее, а он боялся вернуться в прошлое. Разумеется, по сравнению с его первым днем в «Газете» все изменилось к лучшему. Впрочем, хуже было просто некуда.

При воспоминании о пережитом унижении его лицо начинало гореть от стыда. Даже сейчас — когда у него была такая девушка, как Мисти, такой друг, как Дэг Вуд, когда его очерк попал на обложку, — при воспоминании о том, первом дне к его горлу подкатывала тошнота.

Терри тогда был просто олухом — он попытался вернуть пластинку, на которую писал отзыв! Один из бывалых сотрудников «Газеты» дал ему никому не нужный альбом месячной давности, отвел в комнату с проигрывателем и оставил в одиночестве. Закончив работу над своим отзывом на «Би-боп делюкс» в триста слов, Терри вернулся к бывалым и попытался вернуть им пластинку. Как же они смеялись! И как у него тогда горели щеки!

Терри знал, что одной из причин, по которой его приняли на работу, был его внешний вид. Он одевался в стиле фильма 1954 года — «В порту», стиля, который вновь входил в моду. Музыка вновь становилась жестче. Так он и стоял в то утро, с пластинкой «Би-боп делюкс» в руках, ярко-алым лицом и жгучим чувством стыда. Он бы и внимания не обратил на их смешки, если бы эти люди для него ничего не значили. Но среди них были те, перед чьим талантом Терри преклонялся. И они над ним смеялись. Он казался им смешным!

Терри мечтал об этой работе, и он ее получил. Руководство «Газеты», отчаянно искавшее молодых журналистов, откликнулось на его четко сформулированные и аккуратно напечатанные соображения о новом альбоме Брюса Спрингстина и рецензию на сингл от «Рэт скэбиз» (удачное сочетание старой и новой музыкальных школ). Терри пригласили в офис, где он познакомился с Кевином Уайтом — ультрамодным редактором, который практически собственными руками вылепил «Газету». Уайт был явно впечатлен тем фактом, что Терри успел побывать на концертах многих групп нового времени. Кроме того, ему понравилось то, как выглядел Терри, — тот пришел на собеседование в дешевой кожаной куртке и с легким налетом модной усталости. Еще бы — ведь он пришел туда сразу же после ночной смены на заводе!

Терри взяли стажером на должность журналиста. Он должен был писать рецензии на новые синглы, которые только начинали появляться в записи, — на новую музыку, которую ни один из штатных журналистов не любил и не понимал. Но, как оказалось, все самое сложное еще впереди.

Одна из бывших девушек порвала с ним прямо у входа в закусочную «Уимпи», поэтому Терри считал, что знает женщин. Однажды он выкурил косяк гигантских размеров, поэтому считал, что знает толк в наркотиках. И когда-то бросил школу, получив место на заводе по производству джина — чисто временно, пока не станет известным во всем мире журналистом, — поэтому считат, что знает жизнь. Но вскоре Терри обнаружил, что на самом деле ничего не знает.

Тот кошмарный первый день. Когда он не знал, что сказать. Он — юноша который всегда любил читать и умел выражать свои мысли, — он будто лишился дара речи. Терри не умел говорить так, как бывалые сотрудники «Газеты», — с неистребимым цинизмом, издевательской иронией, которая возвышала их над всем миром. Он чувствовал, что может писать не хуже любого из них — за исключением разве что Скипа Джонса, — но он не был знаком с их правилами. Откуда ему было знать, что пластинки оставляют себе? До тех пор ему всегда приходилось подолгу копить деньги, чтобы купить себе какую-нибудь пластинку.

Все говорили на языке, которого он не понимал. Ему предстояло многому научиться. Может, даже слишком многому. Терри не знал, удастся ли ему когда-нибудь стать таким же, как они. А потом впервые увидел Мисти. И потерял почву под ногами — в прямом и переносном смыслах.

Один из старших журналистов проводил Терри на его рабочее место, по соседству с Леоном Пеком и Рэем Кили, другими новыми сотрудниками «Газеты». Ни того ни другого в тот день на месте не было: Рэй уехал на пресс-конференцию группы «Флитвуд мэк» куда-то в Уэст-Энд, а Леон — в гастрольный тур с Нильсом Лонгфреном. В ожидании того, пока ему скажут, что делать, Терри изучал печатную машинку и заглядывал в пустые ящики письменного стола. А затем вдруг услышал деловой и уверенный женский голос, объясняющий что-то графическому редактору, и забрался с ногами на стол, чтобы посмотреть на обладательницу этого голоса.

Офис был поделен с помощью серых двухметровых перегородок на индивидуальные отсеки, что придавало ему сходство с запутанным лабиринтом. Но если залезть на стол, можно было смотреть поверх перегородок. Через несколько перегородок от своего отсека Терри увидел ее. Она была просто ослепительна, хотя он и не мог понять почему. Вероятно, это имело какое-то отношение к ее манере держать себя. Тогда он впервые почувствовал безумное желание.

— Я стремлюсь передать ощущение абсолютной пустоты и тишины, — говорила она редактору. — Как на снимках Жерара Маланга.

Она снимала «Бони Эм».

Мисти с редактором склонились над ее обзорными листами. Терри никогда прежде не видел обзорных листов — это были листы глянцевой черной бумаги с сеткой крошечных кадров. Они обводили понравившиеся кадры красным маркером, пока не выбрали один-единственный, поставив рядом с ним крестик. Как поцелуй, подумал Терри, уже успев отчаяться и потерять всякую надежду. Эта девушка играла в другой лиге…

— Я знаю, что они абсурдны, — продолжала Мисти. — Но помните, как Уорхол говорил: «Все пластмассовые — а мне нравится пластмасса».

Затем она вдруг подняла голову и перехватила его взгляд. Терри попытался выдавить из себя улыбку, но в результате его лицо только искривилось в дебильной ухмылке. Мисти нахмурилась, отчего стала еще симпатичнее и этим только добила его окончательно. А потом за ним пришли.

Они заглянули в его отсек, длинноволосые, одетые в вылинявший деним, — их словно не коснулись изменения, происходящие там, что Терри и остальные журналисты называли «улицей».

— Куришь, приятель? — спросил один из них.

Терри тут же спрыгнул со стола, принял стойку «смирно» и протянул им пачку сигарет. Парни с улыбкой переглянулись.

Пять минут спустя Терри чуть не помер. Сжимая в руке гигантский косяк, он бился в ознобе, а по спине у него струился пот, отчего футболка прилипала к телу. Ему хотелось лечь. Ему хотелось, чтобы его вырвало. Ему хотелось, чтобы все это закончилось.

Наконец парни перестали надрываться от хохота и начали проявлять некоторую обеспокоенность. Их лица плавали у Терри перед глазами. Один из них силой вырвал косяк из его скрючившихся пальцев.

— Ты как, приятель?

— Он, похоже, в отрубе.

Они стояли в тени внушительного серого небоскреба, в котором находились офисы «Газеты». Все строение было битком забито офисами журналов — обо всем на свете, от коллекционирования марок, охоты на лис, автомобилей, футбола и вязания до музыки, — на каждом этаже по три редакции. Здание возвышалось над куском пустыря и парковкой и выходило окнами на серебристые воды Темзы, где дремали буксиры.

— Мне как-то плохо, — крякнул Терри. — Я посижу. Пока не полегчает.

Они ушли, бросив его на произвол судьбы. Это было… как же это называется? Какое слово сотрудники «Газеты» твердили весь день напролет, когда происходило что-то не совсем обычное? Как, например, визит той дамы, которая принесла сэндвичи, потому что у нее закончились булки с сыром и помидорами? Ах, да, — Терри вспомнил это слово. «Нереально». Его мозг словно в трясину засосало. А желудок, казалось, поднимался вверх по горлу. Простонав, Терри прижался липким от пота лицом к стене здания и почувствовал, как она ускользает от него. Нереально? Ха! Да он конкретно траванулся!

А затем перед ним появился Рэй Кили.

Даже сквозь плотный туман, застилавший глаза, Терри узнал Рэя. На нем была шляпа «стетсон», как у Денниса Хоппера в фильме «Беспечный ездок», отчего он казался какой-то галлюцинацией, нагрянувшей на берега Темзы с Дикого Запада.

Рэю Кили было всего лишь семнадцать, но Терри давно уже читал его очерки в «Газете». На своей фотографии, которую обычно размещали рядом с фамилией автора, Рэй походил на Джексона Брауни — эдакий кумир всех женщин. Его глаза смотрели на мир из-под прядей пшеничных волос — предмет подражания для подростков-хиппи. При виде этой фотографии на Терри накатывали волны зависти.

Рэй был восходящей звездой «Газеты» периода семидесятых, миловидным и не по годам развитым студентом колледжа. Он пел оды Джони Митчелл, Джексону Брауни и всей Калифорнии, которая казалась теперь такой далекой. В особенности Рэй любил «Битлов», несмотря на то что они были делом давно минувших лет, несмотря на то что они распались шесть лет назад и Джон скрывался в Дакоте, Пол гастролировал с женой, Ринго записывал новую музыку, а Джордж обратился к Харе Кришне.

Читая Рэя Кили, вы забывали о трехдневке и забастовках шахтеров и об улицах, загаженных мусором, до которого никому не было дела. Серость будничных забот отходила на второй план, когда вы читали очерки Рэя Кили о концерте Боба Дилана на стадионе «Уэмбли», о новом альбоме Джони Митчелл или положительных моментах музыки «Уингз». Вы читали Рэя, и вновь наступал вчерашний день, возвращалось лето шестидесятых — чего не застало поколение тех, кому меньше двадцати пяти. Вы забывали про Теда Хита и мечтали заняться любовью с Джони в песчаных дюнах пляжа в Монтерее.

Но Рэй маловато писал в последнее время.

— Ты в порядке? — обратился он к Терри с видом человека, которому заранее известен ответ.

Терри покачал головой и не издал ни звука. Его словно парализовало, мысли путались, а язык распух и стал размером с прихватку.

Затем Рэй сделал нечто совершенно неожиданное. Он приобнял Терри за плечи.

— Полегче с этой дрянью, — сказал он, — Парни к ней привыкли, а ты — нет. Ладно, пошли в офис. Пока в кутузку не загремели.

— Откуда ты знаешь? — пробормотал Терри. — Что я из «Газеты»?

Рэй улыбнулся.

— Ну ведь не из журнала про вязание?

— Не-е!

Рэй приволок Терри в офис и усадил за стол, а потом отпаивал апельсиновым соком и черным кофе, пока озноб и дурнота не начали стихать. Рэй пришел ему на помощь в трудную минуту, и это было простым проявлением внутреннего благородства. Такое не забывают. Терри пытался поблагодарить Рэя, но у него не ворочался язык. — Спокойно, приятель, — сказал Рэй, — Расслабься.

На протяжении всего дня Терри просили «успокоиться» и «расслабиться». Изменилась музыка, изменились прически, люди меняли расклешенные брюки на прямые, но лексика оставалась такой же, как и в шестидесятые.

Несмотря на все перемены в их жизни, новый жаргон еще только предстояло изобрести. Весь этот треп о том, как надо «отдохнуть», «расслабиться» и «любить друг друга» давно уже стал банальным и приевшимся. «Расслабься». «Забей».

Все утро эти тривиальные слова казались Терри Уорбойзу абсолютно бессодержательными. Но сейчас он улыбался Рэю одурелой улыбкой.

Потому что в устах Рэя эти слова действительно обрели смысл.

— Говорю вам, у Дэга Вуда просто дубина, как у Рыжего Рома, — взахлеб рассказывал Терри. — Когда он его достает, он похож — не знаю — на какого-то заклинателя змей… или на моряка с веревкой… ему приходится его как бы разматывать!

В этом заключалась одна из самых приятных особенностей его работы. Вернуться домой и рассказать друзьям те любопытные детали, которые не вынесешь на страницы журнала. Это безумно нравилось Терри. Он бросил взгляд на Мисти, которая сидела на его столе. Она одобрительно улыбалась. Терри умел рассказывать истории.

— А откуда ты знаешь, какой у Рыжего Рома? — с усмешкой спросил Леон, слегка смущаясь в присутствии Мисти. Он лишь недавно научился не краснеть при виде нее. Леон сидел на своем столе, подтянув колени к подбородку, а Терри расхаживал по комнатке, разведя руки, как рыбак, оценивающий размеры рыбы.

— Что еще за Рыжий Ром? — Рэй раскачивался на стуле, возясь с диктофоном. Волосы постоянно падали ему на глаза.

— Знаменитый скакун, — пояснил Леон. — Много раз выигрывал скачки за Кубок нации. Несмотря на то, что у него фигура как у Дэга Вуда.

— Определенно как у Рыжего Рома, — продолжал Терри. — Я хорошо разглядел. Мы стояли у светофора, представляете? Только я и Дэг, вдвоем, посреди ночи. Он расспрашивал меня о Лондоне — насколько хороши новые группы, поймет ли его аудитория… И тут рядом с нами на красный останавливается «фольксваген-жук». И Дэг расстегивает ширинку, разматывает свой… и затем… мочится из своего шланга на этого «жука». — Терри покачал головой. Он все еще не мог поверить. Дэг совершил этот возмутительный поступок так непринужденно и расслабленно, что Терри не мог понять зачем — то ли чтобы шокировать его, то ли он на самом деле был настолько разнузданным. — Никогда не забуду, как смотрел на него водитель.

Мисти соскользнула со стола, отдала салют и, приподняв бровь, вышла из комнаты. У нее было выражение лица женщины, прожившей двадцать пять лет в браке, которой нравились все эти истории, но она уже не раз слышала их прежде: Дэг принимает кокаин, пока из ушей кровь не польется, Дэг доводит до слез женщину-репортера, Дэг трахает девочек-подростков по две зараз, пользуясь временным отсутствием своей девушки.

В характере Дэга были черты, от которых Терри просто коробило, — жестокость, ненасытность и склонность к изменам, пристрастие к сильным наркотикам — все лондонцы в возрасте до двадцати пяти считали, что кокаин — это химический эквивалент стрижки перьями. Но, сродни всем рок-звездам, с которыми Терри доводилось общаться, Дэг был ужасно обольстителен.

Дэг из шкуры вон лез, чтобы ему понравиться. Он подарил Терри собрание писем Ван Гога к его брату Тео. Это собрание в свое время подарил Дэгу Дэвид Боуи — о чем свидетельствовала аккуратная надпись на обложке. Дэг позаимствовал инструменты у джаз-бэнда в одном из баров Западного Берлина, чтобы исполнить для Терри несколько своих хитовых композиций. И наконец, он показал ему свой выдающийся пенис. И Терри проникся к нему симпатией.

В самом деле, Дэг так полюбился Терри, что ни в своем очерке, ни в рассказах тот не стал упоминать одну немаловажную деталь. Дэг выглядел старым.

По-настоящему старым. Кошмарно старым! Вообразите себе Рипа Ван Винкля в роли порнозвезды, и вы получите яркое представление о Дэге Вуде и его внешнем виде.

Терри настолько преклонялся перед Дэгом, так отчаянно нахваливал этого человека, чье имя упоминали все новые коллективы в ряду тех, кто оказал наиболее значительное влияние на их творчество. Терри так старался быть ему другом, что у него просто не хватало смелости признать, насколько древним выглядел Дэг.

Его тело — которое Дэг демонстрировал при первом представившемся случае, привычным жестом срывая с себя футболку не только на сцене, но и на пресс-конференциях, репетициях и в гостиничном ресторане за завтраком, — было по-прежнему в отличной форме, стройное и накачанное, как у атлета Чарльза Атласа на задней стороне обложки комиксов «Марвел».

Но десять тысяч ночей разврата наложили свой отпечаток на его лицо, изборожденное морщинами. Дэг напоминал Дориана Грея в серебристых парчовых штанах и с выкрашенными в белый цвет волосами. Дэг походил на усопшего бодибилдера. Но Терри промолчал об этом. Потому что это не вписывалось в его рассказ.

В дверном проходе неожиданно появился редактор «Газеты». Кевину Уайту было двадцать девять — и в нем по-прежнему жил авангардист до мозга костей. Единственный человек во всей редакции, который приходил на работу в костюме, Уайт был высоким, хорошо сложенным мужчиной с челкой-шторками.

— Зайди ко мне в кабинет, Рэй.

Рэй запихнул свой диктофон в ящик стола и последовал за Уайтом. Леон достал из сумки экземпляр брошюры и начал пролистывать его. Терри сел за стол, закрыл глаза и удовлетворенно вздохнул. Это было так здорово — рассказать друзьям об увиденном. Один из лучших моментов в его работе.

Но чуть позже Терри познакомит Дэга Вуда с Мисти в клубе «Вестерн уорлд», и эти двое посмотрят друг на друга и поймут, как дорог им Терри, и тогда все будет просто идеально.

Пристанищем Леону служил огромный полуразвалившийся дом с белыми стенами — один из целой улицы заколоченных досками зданий.

По всему периметру дома проходил грязный ров, через который были переброшены доски — словно ветхий подъемный мостик к гниющему замку. Стены первого этажа, в кусках полуосыпавшейся штукатурки, были испещрены слоганами.

МЫ — БУКВЫ НА ВАШИХ СТЕНАХ. НЕТ НАРКОТИКАМ. КОШКИ ЛЮБЯТ ПОХРУСТЕТЬ. Кто-то исправил неразборчиво написанные белой краской буквы «НФ»[9] на жирную надпись черным — «ГНАТЬ НАЦИСТОВ».

Леон пошарил рукой в карманах кожаной куртки и нащупал ключ. Бросив взгляд через плечо, стал переходить ров по дощатому настилу. Леон жил здесь вот уже больше года, с тех пор как вылетел из Лондонской школы экономики и устроился в «Газету» на полный рабочий день, но тем не менее при приближении к этому дому во рту у него появлялся острый привкус страха. Кто знает, когда нагрянут копы? Кто знает, что тебя ждет?

Едва он вошел на порог, на лестнице показалась волосатая немытая физиономия, чего, впрочем, и следовало ожидать. И дело было не только в Леоне. Все эти люди, нашедшие пристанище на чужой земле, в незаселенных домах, привыкли жить в постоянном страхе. Эта параноидальная особенность их существования была удивительным образом близка Леону — ведь похожая подозрительность витала и за окнами обеспеченного пригорода, где он вырос.

— Тебя ждут, — сообщила физиономия.

Леон был искренне удивлен. Еще никто никогда его здесь не ждал.

— Какой-то трезвенник. Считает, он твой отец.

Я так и знал, подумал Леон. У него свело желудок.

Я как чувствовал — сегодня должно случиться что-то плохое.

— Французам это не по душе, — бросила физиономия с лестницы. — Нам еле удалось его провести.

— И не надо было, — сказал Леон, пытаясь сохранять спокойствие, держать себя в руках. Он начал подниматься по лестнице.

Предполагалось, что здесь должна была царствовать демократия, но в действительности всем заправляли французы и немцы, которые были старше, у которых за плечами были многие годы такой жизни. Они рассказывали о своих приключениях в Париже и Амстердаме так убедительно, что Леон всегда притихал и ощущал себя ребенком, который ничего еще не видел в этом мире. Он был взбешен тем фактом, что его отцу зачем-то понадобилось компрометировать его в глазах этих великих людей.

Добравшись до площадки второго этажа, Леон услышал привычный гомон — разноязычное смешение голосов. Доски настила были ничем не прикрыты, и каждый звук отражался эхом, казался громче, чем был на самом деле. Громкие звуки мелодий «Грейтфул дэд», спор об убийстве Льва Троцкого, еще один спор о позаимствованной когда-то бутылке молока и женский голос, по-видимому, успокаивающий ребенка.

Отец. Черт побери! Леон сглотнул слюну. Когда это закончится? Когда он перестанет бояться встречи с отцом? Когда перестанет бояться увидеть разочарование в его глазах?

Отец стоял у окна, сложив руки за спиной, как герцог Эдинбургский перед смотром полка. Он был высоким красивым мужчиной без семи дней пятидесяти трех лет, сдержанным и степенным. На нем был жесткий плащ на манер Хамфри Богарта. Он стоял. Потому что сесть было некуда. Во всей комнате не было ничего, кроме груды рюкзаков и нескольких спальных мешков, в одном из которых, свернувшись калачиком, спали две девочки-подростка.

— Ты что здесь делаешь, папа?

Отец обернулся.

— Здравствуй, Леон, — сказал он с такой интонацией, словно их встреча была неожиданной и он с трудом верил счастью. — А я ведь мог бы задать тебе такой же вопрос!

Он был совершенно расслаблен с виду. Надо отдать ему должное — кто из бывших одноклассников Леона мог похвастаться отцом, который способен был глазом не моргнув войти в такой бомжатник? Как-то во время долгих летних каникул, когда Леон был еще совсем мальчишкой, папа привел его с собой в редакцию газеты как на экскурсию. Тогда он сказал Леону: «Журналист должен везде чувствовать себя как дома, запомни это». Отец с улыбкой похлопал Леона по плечу и, поняв, что сын все равно не ответит тем же, тактично убрал руку.

— Рад видеть тебя. Ты в порядке?

Он задержал взгляд на шляпе Леона, но ничего не сказал. Его родители всегда проявляли понимание во всем, что касалось извращений моды. Они были очень терпимы — слишком терпимы. Ни одна из причесок Леона — ни небрежная «Зигги стардаст», ни неудавшаяся «Род Стюарт» — не беспокоила их. В этом-то и проблема, подумал Леон. Они могут отнестись с пониманием к подростковым бунтарствам, но вот серьезные вещи усвоить не могут.

Лицо юноши искривилось в гримасе.

— Тебе нужно было позвонить. Это не самое подходящее время. Я уже ухожу — друзья ждут — в «Вестерн уорлд».

Отец нахмурился, поднеся руку к пораненной щеке сына, но так и не коснувшись ее.

— Что с твоим лицом?

Леон хотел было отмахнуться: «О, пожалуйста, не суетись, мне уже двадцать лет». Но он не мог сдержаться — отец должен был знать. Отец должен был гордиться сыном. Ну а этот бред когда закончится?

— Я был там в субботу. Ну, ты знаешь, в Левишэме.

Испуг, отразившийся на отцовском лице, доставил Леону неподдельное удовольствие.

— Во время бунта? Тебя что — избили?

— Просто задели, — усмехнулся Леон. — Коп коленом заехал.

Отец округлил глаза. Его вечно все удивляло.

— Коленом? Леон раздраженно закатил глаза. Как можно настолько мало знать о жизни?

— Он был на лошади, папа. Этот коп был на лошади.

Леон сделал паузу. Ему хотелось, чтобы отец похвалил его, одобрил его поступок. Один-единственный кивок в знак того, что Леон поступил хорошо, приняв участие в антинацистской демонстрации в Левишэме. Но отец только разочарованно вздохнул.

— Почему тебе надо обязательно вмешаться во что-нибудь? В эти уличные потасовки? Горстка парней размахивает флагом, а другая горстка закидывает их камнями. Что это может решить?

Леон побагровел от ярости.

— Как ты не понимаешь? Ты-то как раз должен это понимать! Они фашисты, папа! Их нужно остановить! Разве ты не для этого воевал?

Отец в изумлении поднял брови и чуть было не расплылся в улыбке.

— Ты сравниваешь Монте-Кассино с потасовкой на улице Левишэма? Сколько же ты еще не знаешь, мой мальчик!

Вот почему я ушел из дома, подумал Леон. В его глазах стояли слезы. Постоянное принижение. Постоянная недооценка. «Ни черта ты не понимаешь», «ничего ты не знаешь».

— Мне безразлично твое мнение. — Но мнение отца было ему далеко не безразлично. — Зачем ты вообще пришел? Зачем?

— Твоя мать попросила, — ответил отец. Леону как под дых дали. Так, значит, это не отец беспокоился о нем. А она. Его мать. — Твоя мама не может понять. При всех твоих возможностях — и живешь с кучкой бомжей.

— Послушать тебя! — съязвил Леон. — Просвещенный либерал — а смеется над бездомными!

— Я не смеюсь. Я просто — я рад тебя видеть.

— Можешь говорить потише? — Леон сделал жест в сторону спящих девочек, тем самым словно напоминая отцу, что тот сейчас на его территории. — Они не спали всю ночь.

Отец уставился на девочек так, словно впервые их заметил.

— Кто они? — спросил он вполголоса. Любопытство было у него в крови. Вероятно, именно благодаря этому и стал таким хорошим журналистом.

— Их нашли спящими в телефонной будке в Юстоне. Они из Глазго.

Ему хотелось, чтобы отец понял. Увидел, за что сражается его сын. Леон боролся с фашизмом и несправедливостью, искал приют бездомным — и эти сражения были так же важны, как и те, в которых принимал участие его отец.

Но тот лишь расстроенно покачал головой, всем своим видом как бы показывая, что дети, спящие в будках, — это в высшей степени ненормально. Леон рассвирепел.

— Ты хоть знаешь, что происходит с бездомными детьми, которые спят на железнодорожных станциях? Не проходит к недели, как они начинают торговать телом!

— Они, возможно, и бездомные, но ты? Разве у тебя нет дома, Леон? — Отец оторвал взгляд от спящих девочек. — Ты же просто играешь!

Леону с трудом удавалось держать себя в руках. В этом возрасте каждое слово, произнесенное отцом, бесило его.

— Я ни во что не играю! Нормальные жилые помещения не должны пустовать! Мы не собираемся больше это терпеть! Бездомные будут бороться за свое существование!

— Но ты сам выбрал быть бездомным, Леон. В чем смысл? Ты променял дом на трущобы. Ты бросил учебу ради какой-то газетенки!

Приехали, подумал Леон. Как будто писать измышления о «тресковой войне» — это высокоморально. Как будто сидение на пятой точке и ученая степень каким-то образом легализуют ваше существование!

— У меня есть друг, Терри. Его родители считают, он просто молодец, что получил работу в редакции.

— Я уверен, что у Терри не было всех твоих преимуществ. Уверен, что Терри не поступал в Лондонскую школу экономики и не вылетал оттуда уже на первом курсе. Как ты можешь так легко все это отметать? Твой дед был таксистом из Хэкни! Он бы все отдал за такую возможность, какая тебе представилась!

Таксист из Хэкни. Разговор всегда сводился к деду. Отец просто не понимал, как ему повезло! Все, с чем ему приходилось соперничать, — это сомнительные достижения таксиста из Хэкни, который так за всю жизнь и не избавился от польского акцента. А с чем приходилось тягаться Леону? Леону приходилось тягаться с ним.

Одна из спящих девочек шевельнулась и приоткрыла глаза, затем снова погрузилась в сон.

— Тебе не следовало приходить сюда, папа.

— Я пришел потому, что твоя мать в истерике. — сказал отец с таким волнением в голосе, что Леон вздрогнул. — Она с ума сходит от беспокойства. Ты ее не жалеешь, Леон. Думаешь, тот, кому принадлежит это место, так все и оставит? Когда-нибудь вас вышвырнут отсюда, и вышвырнут с треском, сынок.

Леон сузил глаза.

— Мы будем их ждать.

Отец взмахнул руками. Леон так часто видел этот его жест отчаяния. В нем читалось: «Господи, дай мне сил это выдержать!»

— Пора уже повзрослеть, Леон! Думаешь, эти люди изменят мир? Пораскинь мозгами! Им с трудом удается даже носки сменить!

— Они живут ради глобальных идей, а не ради себя! Им не все равно!

— «Не все равно»! Однажды ты поймешь, что люди, которым не все равно, которые якобы несут любовь в массы, — это самые бессердечные мерзавцы на свете. — В отцовском голосе появились умоляющие нотки. — Послушай, я был таким же, как ты. Думал, что все знаю. У тебя еще столько времени, Леон. Ты даже не представляешь, сколько у тебя времени.

Вечно одно и то же, вокруг да около! Вот чем была наполнена его жизнь до того, как он ушел из дома! Сплошные распоряжения и команды за маской аргументированной полемики. Обычно это продолжалось до тех пор, пока один из них — всегда Леон — не вскакивал из-за стола и не ретировался в свою комнату. Но он больше не жил дома. Его отец не понимал. С этим было покончено.

— Ты просто хочешь, чтобы я был таким, как раньше, папа, — порядочным студентиком, успехами которого ты мог похвастаться перед друзьями. Отец покачал головой, и на мгновение Леону стало страшно — тот выглядел так, словно испытывал чудовищные муки.

— Нет, я просто хочу, чтобы ты был счастлив. А вылететь из школы — это не способ.

Счастье! С меня довольно!

— Жизнь ведь не сводится к одному счастью. Я не могу вернуться к прежней жизни, папа. Я не могу сидеть среди горстки привилегированных отпрысков среднего класса, пока люди спят без крыши над головой, пока расисты избивают пакистанцев и маршируют по улицам! Я не могу делать вид, что ничего не происходит!

— Вернись домой.

Вот чем все в итоге заканчивалось. Отец не слышал ни одного его слова! Он хотел, чтобы все было как раньше, но ничего уже нельзя было вернуть. Леон только пожал плечами:

— Я дома.

— Ох, глупый мальчишка, — вздохнул отец, и его глаза наполнились слезами. Он отвернулся и уставился в окно.

Леон просто не мог этого вынести. Не мог видеть его таким расстроенным. Ему хотелось обнять отца, но, когда он уже был готов это сделать, на пороге комнаты вдруг выросли два француза. Они стояли, скрестив руки на груди, всем своим видом заявляя, что отец Леона — нежеланный гость в этом доме.

Тот почувствовал их присутствие, обернулся и кивнул, словно понял все без слов.

Затем обнял сына и быстро отстранился. Леону хотелось похлопать его по спине, утешить, сказать что-то, но он просто не знал, с чего начать. Юноша молча проводил отца до двери. Они обменялись рукопожатием, формально, словно чужие люди, у которых даже не было возможности поговорить друг с другом. Отец поднял воротник плаща и осторожно перешел по хрупким доскам через грязный ров.

Входную дверь полагалось сразу же запирать, но Леон провожал отца взглядом, пока тот шел по улице вдоль заколоченных домов. К тому моменту, как отец свернул за угол, злость, бушевавшую в душе юноши, сменило чувство глухой печали. Леон искал причины, по которым они могли бы снова встретиться. Искал и не находил.

Захлопнув дверь, он начал один за другим запирать замки.

Шум — невероятный уровень звука — вот на что прежде всего обратил внимание Терри. Звуки музыки из подвала прорывались через открытую дверь «Вестерн уорлд», у которой стоял охранник — широкоплечий и бритый наголо человек в черном. Звуки сотрясали ночной воздух и вереницу промокших и грязных людей, ожидающих, когда их впустят. Кто-то играл вживую. Терри внезапно услышал биение собственного сердца.

Он взял Мисти за руку, ощущая головокружительный аромат истории. Когда-то «Вестерн уорлд» был нелегальным пивным заведением. Затем стал стрип-клубом. Затем — гей-баром. А теперь он принадлежал им. Теперь настала их очередь.

Все были одеты в стиле племени. Терри находил что-то родное и комфортное во всех этих эмблемах протеста — вызывающие каблуки и рваные леггинсы на девушках, обтягивающие брюки и огромные бутсы на парнях, и все как один — в кожаных куртках и с короткими волосами, высушенными тальком и поставленными дыбом при помощи вазелина, словно по жилам пробежал заряд электричества. Это было его племя. За нагромождениями пирсинга и макияжем в садомазохистском ключе Терри видел многие знакомые лица и ощущал неясную теплоту во всем теле. Было так здорово находиться среди таких же, как ты!

— Можем еще куда-нибудь пойти. — Мисти потянула за рукав его пиджака.

Терри удивленно посмотрел на нее. Никогда не знаешь, что этой девушке придет в голову в следующий момент.

— О чем ты? — заорал он. Даже снаружи заведения приходилось говорить очень громко, чтобы тебя услышали.

Ее глаза блестели от возбуждения.

— Можем взять машину. Кататься всю ночь. Встретить рассвет в горах!

На мгновение Терри лишился дара речи. Разве она не понимала всю значимость сегодняшнего вечера?

— Но ведь Дэг приедет сегодня! Он будет ждать меня! Нас.

Терри вспомнил, как однажды в Берлине показал Дэгу фотографию Мисти. На том снимке Мисти устроилась у Терри на коленях, дурачась, но все равно видно было, какая она особенная девушка. Дэг одобрительно кивнул.

— Сумасшедшая девчонка, — сказал он тогда, и сердце Терри переполнилось благодарностью.

Ты прав, Дэг. Она сумасшедшая. — Да, да, я знаю. — визжала Мисти ему в ухо, пытаясь перекричать музыку. — Но мы могли быть прямо как Сал Парадайз с Дином Мориарти, помнишь, как у Керуака, «На дороге»? — Она думала, что убедит его, ведь ему очень нравилась эта книга. — Помнишь, как Сал с Дином въезжали в Мексику на рассвете? Мы могли бы ехать всю ночь — куда глаза глядят!

Терри знал, что она говорит на полном серьезе. И хотя это было полным безумием — ведь Дэг уже наверняка был здесь! — Терри не мог на нее сердиться. Это сумасбродство было одной из причин, по которым он так здорово в нее втюрился.

Терри вспомнил дни, когда они еще только начинали встречаться, накануне Нового года. Тогда весь мир приходил в себя после празднования Рождества, а ее бывший — старый козел — дежурил под окнами Терри на мокром снегу. Они проскользнули мимо него, хихикая, как нашкодившие дети, и до глубокой ночи гуляли по Лондону, словно город принадлежал им, — перепрыгивали через заборы, срывали плакаты со стен, лазили по деревьям в королевских парках и бродили по огромному футбольному полю пустого стадиона. Мисти была не похожа ни на одну из знакомых ему девушек. Но сейчас Терри не хотелось уходить из «Вестерн уорлд». У них впереди была целая жизнь — еще успеют накататься по ночам!

— Пойдем, Мисти, — проорал он мягко. — Дэг ждет. И она с готовностью улыбнулась, и он любил ее за это.

Они направились к началу очереди — Терри гордился тем, что их имена значились в списке постоянных гостей этого заведения. Он замечал знакомые бунтарские слоганы на футболках, штанах и школьных пиджаках. АНАРХИЯ. ИСТРЕБИТЬ. КРОЙДОН — ДЕРЬМО.

От очереди отделился какой-то призрак с диким взглядом. На нем был пиджак от костюма, казалось, скроенный из флага Британии. На месте передних зубов зияло отверстие.

— Терри, Терри, — прошепелявил он. — Он здесь! Он среди нас! Дэг Вуд в здании! Я видел, как он входил!

Его называли Браньяком, и он был одним из ветеранов этого клуба. Терри впервые увидел Браньяка под сценой во время концерта «Клэш», с окровавленным лицом, что придавало ему сходство с каннибалом за трапезой. Кто-то оторвал кусок мяса от его носа. Но ему было все равно, он улыбался как дебил, демонстрируя отсутствие передних зубов, — словно потеря части тела была всего лишь невинным дурачеством. Говорили, что именно Браньяк придумал вертикальный танец, потому что в подпольных притонах было слишком мало места и единственно возможным способом движения в толпе были прыжки вверх-вниз. Никто не знал, откуда взялся этот парень, — казалось, он появился полностью укомплектованным, словно всегда был чокнутым Браньяком в пиджаке а-ля Юнион Джек.

Терри слышал, что Браньяк когда-то звался Брайаном О'Трэди. Он родился в большой лондонско-ирландской семье, сдал экзамен по программе средней школы на стипендиальном уровне и поступил в привилегированную частную закрытую школу для мальчиков (вероятно, интеллект у этого парня был просто неизмерим, и Терри даже готов был в это поверить), а затем перенес нервный срыв и попал в психушку. После всего этого он и оказался в клубе «Вестерн уорлд». Но никто не знал наверняка детали его биографии, да и не важно это было. Брайан ушел навсегда, а здесь был Браньяк. Теперь здесь были все кому не лень.

— Великий Дэг Вуд в здании. — Браньяк вцепился в пиджак Терри. По его обезумевшему лицу струился пот и капли дождя. — Единственный, кому удалось зацепить народ в Вудстоке! Твоя статья — просто сенсация!

— Правда? Он правда здесь? Дэг?

Терри с трудом верил своему счастью. Браньяк взволнованно кивнул, и Терри благодарно похлопал его по спине. Затем посмотрел на свою руку. Она вся была вымазана в грязи.

— Хочешь, пройди с нами, — предложила Мисти, и Браньяк радостно устремился за ними, бормоча что-то бессвязное.

Терри плюнул в ладони и потер их друг о друга. Браньяк красовался в своем пиджаке «Юнион Джек» еще в тот вечер, когда чуть не лишился носа, и сейчас пиджак был покрыт толстым слоем грязи. Терри ничего не стат ему говорить, потому что Браньяку едва исполнилось семнадцать и он очень любил Терри. К тому же Браньяк был одним из первопроходцев, отцов-основателей этого заведения.

Но чем ближе компания продвигалась к началу очереди, тем явственней бросались в глаза перемены.

Когда все только начиналось, было так здорово! Лучшие моменты в жизни: В прошлом году и в начале текущего, жарким летом 1976 года и морозной зимой 1977-го. Терри приходил в «Вестерн уорлд» и встречал там одни знакомые лица. Казалось, что каждый из посетителей клуба был музыкантом или писателем, фотографом, менеджером группы или дизайнером — по меньшей мере они пытались таковыми стать, искали выход из удушающей повседневности. Даже Браньяк без умолку говорил об идеальной группе, которая существовала в его воображении. Они все изголодались по новому, были готовы на все.

Тогда их было совсем немного. Однажды Терри присутствовал на выступлении «Джем» в «Вестерн уорлд», и кроме него в клубе были три участника группы «Клэш», Браньяк, и все. После концерта Терри с Браньяком помогли Полу, Брюсу, Рику и отцу Веллера погрузить инструменты в грузовичок, и те укатили в Уокинг. Это был замечательный вечер. Но тогда все эти группы были еще никому не известны. Тогда они только начинали. Теперь же их пластинки вовсю продавались, а некоторые из групп — те, кому шоу не претило в идеологическом смысле, — даже появлялись на телеэкранах, в «Самых популярных»[10].

Тогда все было просто безупречно. Потому, наверное, что они были все заодно. Но Терри уже не мог помогать парням из «Джема» грузить инструменты. Теперь такими вещами занимались их сопровождающие, их фанаты, а ему подобало беречь свое хрупкое достоинство. Теперь те парни стали профессионалами или притворялись таковыми. Тогда все было невинно, невзирая на то что в газетах то и дело появлялись оскорбительные заголовки. Невзирая на то что тогда они одевались так, словно вышли на тропу войны, между ними было чувство непоколебимой общности. А теперь на входе в «Вестерн уорлд» выстраивались в шеренгу набыченные типы, которые с неприкрытой враждебностью наблюдали за Мисти с Терри, продвигающимися к двери.

— Осторожно, чужаки, — проскулил Браньяк таким голосом, словно готов был заплакать. — Здесь чужаки.

Краем глаза Терри зацепил трех парней с обритыми головами, как у скинхедов. Один из них был высоким и болезненно худым, другой — с нависающим пивным брюшком, а фигура третьего напоминала холодильный шкаф. Троица мрачно покосилась на Мисти, которая держала Терри за руку.

— А что еще тебе подарили на Рождество? — гаркнул один из них, а остальные дружно заржали.

Терри не совсем понял, что они имели в виду, но чувствовал, что этим они хотели его оскорбить. Теперь он узнал их. Дэгенхэмские Псы.

Высокого и худого звали Джуниор, он был у них лидером. Под правым глазом Джуниора светилась татуировка, точнее, целых три — три стекающие слезинки цвета черного льда.

Псы насчитывали пятьдесят или шестьдесят человек, все — родом с бесплодных земель на границе между Ист-Эндом и Эссексом. Теперь они были ярыми приверженцами группы под названием «Серые крысы», а год назад дрались за «Уэст Хэм юнайтид».

«Серые крысы» — воспитанные парни из среднего сословия, начитанные доктора политнаук — в беседах с журналистами рассуждали об олигархах, революции и Мао.

Терри пришлось как-то ехать с ними в гастрольный тур, и ему понравились эти ребята. Но в долбящем и рвущем брутализме их музыки было нечто, что как магнит притягивало тех, кого Ян Дюри называл внезаконниками из муниципальных квартир. Не таких, как Терри, — он-то знал, что никогда не станет таким крутым. Настоящих бандитов. Настоящих раздолбаев, уличных парней.

Джуниора и других Дэгенхэмских Псов можно было встретить на выступлениях «Серых крыс». Они толкались под сценой, с разбега врезаясь друг в друга, — ужесточенная версия танца Браньяка. Такого на концертах раньше не наблюдалось. Они дрались друг с другом, дрались со всеми вокруг и выли на луну, с кусками запекшейся крови на теле. Им было нечего терять. Их не заботила риторика новой музыки, пространные теории о подростковой скуке или футболки от Вивьен Вествуд. Они приходили, чтобы пошуметь, побуйствовать, дать себе волю. Приходили ради забавы и, если их забирало, превращали шоу в настоящую свалку.

Терри не стал даже смотреть в их сторону. Эти типы его пугали. Если бы они что-то сказали о Мисти, тогда согласно кодексу чести ему бы пришлось полезть на рожон, а значит, получить хорошую взбучку — ведь в стычке с Псами шансов у него не было. Но они промолчали, и он испытал громадное облегчение.

— Не обращай внимания, — посоветовала Мисти.

— Думаешь, я их боюсь? — спросил Терри полушепотом. У двери их ждал Рэй. Весь его вид выражал беспокойство.

— Мне нужен твой диктофон. Мой накрылся. — Волосы упали ему на лицо. — Есть диктофон? И батарейки. И пленка.

— Зачем?

— Да потому что я собираюсь взять интервью у Леннона.

— Он в машине, — Мисти достала ключи и протянула их Терри.

Терри задумчиво посмотрел на связку.

— И зачем тебе говорить с Ленноном? Через семь лет наступит тысяча девятьсот восемьдесят четвертый. Думаешь, кто-нибудь вспомнит о «Битлз» в восемьдесят четвертом?

Очередь начала потихоньку просачиваться в клуб. Потекший макияж, разгоряченные тела. Рэй вздохнул.

— Можно, я просто возьму диктофон, и все?

— Зайди с нами, — Терри сунул ключи в карман пиджака. — Выпей пивка. А потом сходим за диктофоном. Знаешь, кто здесь сегодня? Знаешь, с кем я тебя познакомлю? С Дэгом Вудом!

Рэя это явно не впечатлило.

— Зачем мне знакомиться с Дэгом Вудом?

— Дэг же был в Вудстоке! — Терри обиженно нахмурился.

— Да, его тогда прогнали со сцены, — с усмешкой заметил Рэй. Хотя ему и не терпелось отправиться на поиски звезды, он был не прочь отсрочить это дело. Ведь даже если ему и удастся найти Леннона, как с ним заговорить?

— Ладно, по пиву. — Рэй кивнул и не мог не улыбнуться, увидев обрадованное лицо Терри.

Троица вошла в помещение, миновала вышибалу, забрызганный пивом вестибюль и ступила в темноту. Сначала музыка оглушающе пульсировала в барабанных перепонках, а затем неразборчивый грохот постепенно трансформировался в различимую мелодию — на сцене внизу Билли Блитцен исполнял одну из своих коронных композиций — «Ширнемся все вместе».

При звуке вибрирующих инструментальных партий, родоначальником которых был еще сам Эдди Кочран, у Терри напряглась челюсть и затуманились глаза. То, что он испытывал, было сродни ощущению, которое появляется, когда сходишь по трапу самолета в какой-нибудь экзотической стране, когда оглушает другой мир, непривычный шум, жара, запахи потных тел, «Ред страйпа» и марихуаны и внезапно перехватывает дыхание. А на сцене играл Билли Блитцен.

Пять лет назад Билли выступал с группой, которая очень нравилась Терри, — «Лост бойз». Эти парни из Нью-Йорка пели о наркоте и девочках в душевых кабинках — вся эта манхэттенская чушь с дерзким привкусом семидесятых, — и щеголяли в ботинках на платформе. А теперь Билли стал Терри другом, может, даже лучшим другом за пределами «Газеты». Билли был одним из тех американцев, которые выросли в нью-йоркских клубах «СиБиДжиБи», «Макс Канзас-Сити» и «Боттом-лайн» и стекались в Лондон в поисках кайфа. Оторвемся как следует, радостно подумал Терри. Все вместе — Дэг, Мисти, Рэй и Билли. Вечер обещал быть просто отпадным. Проколотые и разукрашенные физиономии таращились из темноты. Лица высвечивались на мгновение и снова исчезали во мраке зала. Браньяк смеялся как безумец, в каждой руке — по банке «Ред страйп», из которых он отпивал по очереди. Затем появилась знаменитость местного масштаба — Грейс Фери, очень влиятельная фигура. Рыжие волосы, черные лосины, плотно обтягивающий корсет и клетчатый мини-килт, который бы едва прикрывал трусики, если бы таковые у нее имелись. Терри ощущал теплое дыхание Мисти на своей коже и старался не смотреть туда, где у Грейс кончалась юбка и начинались ноги. Да, и Грейс тоже могла бы к ним присоединиться!

В Терри с налету вжалась груда разгоряченных тел. Какой-то подросток, которому на вид было немногим больше десяти, изорвал свой школьный блейзер и закрепил клочки булавками. А все потому, что взрослый мир был слишком медлителен и непрогрессивен, слишком туп, чтобы продавать им такое, и потому, что у них не было денег, — вещи делались на заказ или своими руками. Как и Терри, многие носили пиджаки покойных дедов.

Грейс Фери, может, и покупала наряды на Кингз-роуд, но в большинстве своем Терри окружали футболки, однажды заказанные по каталогу «Товары почтой» и позже модернизированные при помощи разрезов, булавок и позаимствованных у «Клэш» слоганов — «БУНТ БЕЛЫХ», «ДУРНЫЕ НРАВЫ», «1977», которые наводились при помощи игрушечного трафарета и сломанной шариковой ручки.

Они медленно протискивались сквозь толпу. Мисти обхватила Терри руками за талию, Рэй пытался держаться рядом. Согласно прикидкам Терри, Рэй был третьим длинноволосым человеком за всю историю «Вестерн уорлд». Другими двумя были Джимми Пэйдж и Роберт Плант, каждый из которых бывал здесь по разу — из чистого любопытства. Никто не мог сказать наверняка, будет ли музыка доминировать на протяжении следующего десятилетия или исчезнет совсем, поэтому никто не мог предугадать, станут ли новые группы богатыми и знаменитыми, будут ли выписывать чеки на крупную сумму в благотворительных целях или вымрут, как динозавры. В этом-то и прелесть, думал Терри. Никто не знал, что будет дальше.

Они спустились по опасно скрипящим под ногами ступенькам полуразвалившейся деревянной лестницы, по пути перешагнув через парня в кожаной куртке, который валялся в самом низу, и вошли в подвал «Вестерн уорлд». Терри не мог сдержать улыбку.

Перед скачущей толпой на низенькой сцене размером с бильярдный стол стоял Билли — щегольски одетый, в своем стильном костюме-тройке. Он тряс иссиня-черными волосами и, выпустив из рук гитару «Фендер», висящую на ремне, втыкал в вену гипотетический шприц.

— Ууууу! — кричал Билли, и толпа безумствовала. — Ширнемся вместе!

Затем Билли схватился за гриф и попытался изобразить утиную походку на полусогнутых в стиле Чака Берри. Терри смотрел на него с обожанием.

Группа Билли, «Пи-45», была сборной солянкой из местных музыкантов, которые недавно отрезали волосы и выкрасили их в цвет металла. В прошлом году они выглядели как пропойцы-рокеры — протертые задницы, длинные волосы, развязная походка и неизменный косяк во рту. Пока Билли не удастся подписать контракт, им придется каждый год менять стиль одежды и прически. Впрочем, Билли был доволен — ведь эти парни знали пять аккордов и где купить наркотики в Чок-Фарм. Тем более что до них все равно никому не было дела, ибо Билли внаглую выступал сольно, оттачивая сценический образ Дина Мартина новой эры.

— Уууу! Ширнемся!

Иглы еще только появлялись в Лондоне, а для уроженца Нью-Йорка вроде Билли они были привычным делом, образом жизни. Этим можно было похвастаться, об этом можно было спеть, за счет этого можно было возвыситься в глазах лондонских фриков, все еще сидящих на «спидах» и косяках. Американцы успели познакомиться с сильнодействующими наркотиками и афишировали свои знания, словно докторскую степень. Терри во все горло подпевал — «Ширнемся» — и не слышал собственного голоса. Иглы обладали для него порочной притягательностью. Он еще даже ни разу их не видел.

— Вон он! Вон Дэг! — Мисти начала подпрыгивать на месте. На мгновение Терри оцепенел. Подпрыгивать? Вот это новость! Он-то думал, она пошла сюда только ради него.

Терри посмотрел на Дэга и смущенно заулыбался. Об этом моменте он мечтал со своей поездки в Берлин. Дэг Вуд собственной персоной — герой, рок-звезда, его друг — в подвале «Вестерн уорлд». Похожий на какого-нибудь изгнанного короля, он занимал шаткий столик в самом дальнем углу помещения, где было посвободнее. Его лицо казалось высеченным из камня, белые волосы гладко зачесаны назад, огромные голубые глаза изучали помещение так, словно оно было его подземным владением. В расстегнутой шелковой рубашке, он поигрывал мускулами. Вершит суд, вот что он делает, подумал Терри. Дэг сидел в окружении своих людей — музыкантов группы, небритого менеджера, темноволосой немки по имени Криста, которая была его девушкой или наркодельцом, а может, и то и другое. Наиболее отважные посетители клуба осмелились приблизиться к его столу. Все те, кто не смотрел на Блитцена, пытались сохранять спокойствие, но им это не слишком удавалось. Подростки, которые запросто могли со скучающим видом расплескать пиво на «Баззкок», отлить рядом с «Секс пистолз» или наступить на ногу Стрэнглеру, созерцали Дэга Вуда с благоговейным трепетом — крестный отец, бельмо на глазу поколения Вудстока, человек, который положил начало всему. А Дэг Вуд заметил Терри и рассмеялся.

— Тебе удалось?! — произнес он поразительно глубоким и низким голосом, подошел к Терри и хлопнул его по плечу так сильно, что Терри чуть не согнулся пополам. — Тебе удалось поставить меня на обложку! Ты журналист что надо, дружище!

Терри улыбался так широко, что у него сводило скулы.

Он знал, как это бывает. Знал, что мог временно обзавестись друзьями в лице рок-звезд, если его очерки попадали на обложку «Газеты». Но Дэг был другим. Не каким-нибудь самоуверенным оппортунистом, который каких-нибудь полгода назад был прогрессивным рокером с модной прической. Дэг был классным парнем — пока «Битлз» медитировали в гостях у Махариши, он валялся на осколках разбитого стекла в байкерских барах Техаса, сплевывал кровь и посылал всех и вся подальше задолго до того, как это стало модным. А в Берлине им действительно удалось найти общий язык. То, что связывало их с Дэгом, было сродни тому, что существовало между ним и Билли. Они уважали талант друг друга.

— Здравствуй, стретч, — обратился Дэг к Мисти, которая жалась к плечу Терри. — Как дела?

И Терри подумал — стретч? Что это значит? Это потому, что она высокого роста, или почему? Я что-то не въехал.

— Классное платье, — заметил Дэг с прищуром.

Мисти звонко расхохоталась, и Терри представил ее Дэгу. Он попытался было представить и Рэя, но тот попятился назад, полубоком, с застывшей на лице улыбкой, руками в карманах и упавшими на глаза волосами. Терри ощутил прилив раздражения. Его друг имел обыкновение сливаться с фоном, когда чувствовал себя неловко. В любом случае было уже слишком поздно, потому что Дэг взял Мисти за руку и повел к столикам, за которыми сидели члены его коллектива. Затягиваясь и попивая пиво, музыканты сканировали помещение в поисках кого-нибудь, кто мог бы составить им компанию предстоящей ночью, и — Терри не мог не заметить — посматривали на Мисти оценивающими взглядами.

Будто, мрачно подумал Терри, она была всего лишь очередной девицей.

Менеджер Дэга, которого Терри всегда недолюбливал, — грязный тип из Нью-Йорка с коротко остриженными белыми волосами — освободил место за столиком, чтобы Мисти могла сесть рядом с Дэгом. — Добро пожаловать в Лондон, Дэг! Хочешь выпить или еще чего-нибудь? — крикнул Терри. Он пытался устроить Дэгу теплый прием. Все это было так странно. — Тут есть «Ред страйп» и «Особое пиво»!

— Дружище, — протянул Дэг, не сводя глаз с Мисти, — я буду то же, что и ты.

Менеджер Дэга развязно заржал, и Терри бросило в краску — ему совсем не понравился этот смех. Он застыл на месте как полный идиот, не зная, что ему думать, уж не говоря о том, что делать. Словно корабль занесло в воды, не отмеченные на карте. А затем Дэг вдруг сделал нечто, отчего у Терри кровь в жилах застыла. Словно в замедленной съемке, Дэг поднял ноги и опустил свои икры Мисти на колени. Со стороны это выглядело так, словно умудренный жизнью мужчина собирался преподать урок умнице девочке. И Терри подумал — а это что, черт побери, значит? В этом есть намек на секс? Что происходит? Он повернулся к Рэю, но тот поспешно отвел глаза.

Билли Блитцен и «Пи-45» ушли со сцены, играла запись в стиле рэггей. Похоже на принца Джемми. В «Вестерн уорлд» можно было услышать только два варианта звукового сопровождения — живую ритмичную музыку со сцены и растянутые записи рэггей, которые ставил диджей. От такой музыки легко впасть в транс. Мисти по-прежнему болтала с Дэгом. Терри по-прежнему не знал, что делать. Он взглянул на кабинку диджея, и тот, казалось, посмотрел ему прямо в глаза сквозь затемненные стекла очков и ворох спутанных дредов. Мисти всегда утверждала, что между белокожими подростками в «Вестерн уорлд» и жителями Ямайки есть неоспоримое сходство, и именно поэтому здесь всегда ставили музыку в стиле рэггей. Но так было потому, что, когда клуб открылся, новой музыки еще просто не существовало в записи. Диджей ставил пластинки с рэггей потому, что это были единственные пластинки, которыми он располагал. Мисти просто не знала, о чем говорит.

Затем к нему подошел Билли Блитцен. По его загорелой итальянской физиономии струился пот.

— Позже подойдет тот парень из «Уорнерз». Уорвик Хант. Ко второй части выступления. Сейчас у нас большая перемена.

Терри сочувственно приобнял его за плечи. В «Вестерн уорлд» любили Билли, еще восхищались им после «Лост бойз», но тем не менее он был забыт. Пока музыканты, боготворившие его когда-то, уже записывали свои первые или вторые альбомы в Нью-Йорке или Нассау, Билли по-прежнему играл в подвалах за копейки.

— Приятель, мне нужна твоя помощь, — продолжил Билли. — Статья в газете. Хотя бы простое упоминание…

— Ну конечно, — кивнул Терри. — Сделаю. Не проблема. Хочешь познакомиться с Дэгом?

Билли посмотрел на Дэга и покачал головой, с гримасой отвращения на лице.

— Я уже знаком с этим придурком, — процедил он и ушел прочь.

Из колонок по-прежнему громыхало тягучее рэггей. Партия бас-гитары отражалась эхом у Терри в голове, словно голос из загробного мира. Мисти болтала с Дэгом, а тот внимательно ее слушал. Кто-то прикоснулся к руке Терри.

— Ты в порядке? — Рэй. Терри рассеянно кивнул.

Только посмотрите на нее. Она выглядит — как это назвать? Счастливой. Счастливой, черт побери!

А он ведь был ей ближе, чем кто-либо. Теперь ему казалось, что он совсем ее не знал. Что делать? Что делать?

Со сцены внезапно зазвучала маниакальная дробь. Терри на мгновение оторвал взгляд от Дэга Вуда и своей девушки. За пустующую барабанную установку уселся Браньяк и яростно колотил палочками по барабанам и тарелкам. Сначала никто не пытался его остановить. С некоторых пор не существовало деления на кумиров и фанатов. Прежние границы между сценой и аудиторией стирались. Никаких больше героев, все — герои. Но когда Браньяк начал пинать ногой малый барабан и разбрасывать вокруг себя тарелки, барабанщик «Пи-45» вышел на сцену и схватил его за горло. Можно сколько угодно стирать границы, но вам же не хочется, чтобы какой-то беззубый кретин изувечил вашу барабанную установку!

Терри слегка подтолкнул Рэя.

— Пойдем возьмем выпить.

Внизу, у лестницы, стояла Грейс Фери с сигаретой. Она все еще купалась в лучах славы после своего недавнего появления на ТВ, в «Самых популярных». Терри вспомнил, как она, склонившись над гитарой, подбирала аккорды к «Детка, ты убиваешь меня». От нее исходили особые флюиды — неизменные спутники тех, кто достиг успеха.

— Терри Уорбойз, — дразнящим голосом произнесла Грейс, прикоснувшись к отвороту его пиджака. — Все еще любишь рок-н-ролл? Терри замялся, не найдя, что сказать в ответ. Интересно, пытается ли Грейс обратить на себя внимание Дэга Вуда, гадал он, хотя все знали, что ее бойфрендом был вокалист ее же группы. Грейс провела длинными пальцами по отвороту его пиджака так, словно поглаживала эрегированный пенис, и у него перехватило дыхание. Все хотели ее. Но только не я, подумал Терри. У меня уже есть девушка.

— Можешь мне что-нибудь предложить, Терри?

— Я найду тебя позже, — промямлил он. Она говорила не о сексе. А об амфетамине.

— Если только я не найду тебя раньше, — рассмеялась Грейс.

Терри хотел как можно скорее вернуться к Мисти. Но на самом верху лестницы кто-то загородил ему дорогу. Терри резко затормозил, и сзади в него врезался Рэй. Перед ним стоял Джуниор. Два других Пса, Холодильник и Брюхатый, стояли у Джуниора за спиной, сжимая банки «Ред страйп» так, словно это было опасным оружием. У Терри душа ушла в пятки, когда он заметил в руках у Джуниора экземпляр «Газеты». Этих ребят было слишком легко задеть.

Толпа вокруг них расступалась. У Терри пересохло во рту. Он ощущал знакомый с детства ужас — ужас, который охватывает перед лицом тех, кто может запросто порвать тебя в клочья.

— Ты ведь с этим Леоном Пеком работаешь? — осведомился Джуниор.

Терри не стал спрашивать, что им сделал Леон. Он уже знал что.

Джуниор лизнул указательный палец и медленно развернул «Газету» на обзоре альбомов. Вокруг теперь было достаточно пространства, и все устремили на них взгляды в предвкушении сулящего Терри избиения. Как в какой-нибудь секте! Терри знал, о чем пойдет речь. Леон вылил полный ушат дерьма на первый альбом «Серых крыс». В циничном стиле, присущем «Газете», он раскритиковал не только музыку этой группы, но и их политику, и штаны, которые они носили. Даже вверх ногами Терри мог разобрать заголовок написанной Леоном статьи — «БУНТАРИ-КАСТРАТЫ».

— Не он сочиняет заголовки, — запротивился Рэй.

Холодильник нахмурился и подошел ближе. Терри сделал шаг вправо, заслонив собой Рэя.

— Мы не с тобой разговариваем, хиппи.

— Не надо его в это вмешивать, — вежливо попросил Терри.

— А как насчет вот этого абзаца? — Джуниор зачитал: — «Только в том случае, если у вас очень маленький пенис, вы можете писать или слушать такой олиго… олигофре…»

— Это значит «дерьмовый», — пришел на помощь Холодильник, не сводя глаз с Терри.

— «…такой олигофренский дебютный альбом! Подобно жалкой горстке детин, которые испортили все как одно выступления „Крыс“! Переростки, которые не могут отличить олигархию от Оззи Озборна». — Джуниор закрыл «Газету». — Это он написал?

Терри с неохотой кивнул, как бы допуская такой вариант развития событий.

— Что ж, передай, что мы ему шею свернем. — Вытянутое лицо Джуниора побагровело, вена на виске начала пульсировать. Он сжимал «Газету» все с большей силой, словно душа ее. — А потом мы сломаем ему пальцы. — «Газета» начала рваться на части, аналогичный процесс происходил у Терри в животе. — А потом мы засунем ему печатную машинку так глубоко в анус, что ему придется писать свой следующий очерк при помощи электрической зубной щетки. — Джуниор швырнул клочки газеты в лицо Терри. — Сможешь все это запомнить?

— Да, наверное.

— Вот и славно.

Псы оттолкнули друзей в сторону и продолжили спуск в подвал. Жутковатые с виду парни с проколотыми щеками и в подкованных сталью ботинках деликатно уступали им дорогу, сливаясь со стенами.

— Они его убьют, — как бы невзначай заметил Терри. — Да-да, они это сделают. Они не такие, как все. За свои слова отвечают. Пойдем за пивом.

— Мне надо отчаливать, — отозвался Рэй. — Пора искать Леннона. Мы можем сходить за диктофоном?

Терри был рад увести Рэя подальше отсюда. Какое-то время назад он еще питал себя иллюзиями о том, как Мисти, Рэй и Леон будут зависать вместе с ним и Дэгом, болтать о музыке и кайфовать, скрепляя амфетамином их с Дэгом дружбу. Но теперь Терри понимал, что его мечты просто неосуществимы.

Они вышли на улицу. Шел сильный дождь. Терри посмотрел на хмурое небо. Что-то неладное творилось с погодой. Середина августа, а над их головами грохотал гром и сверкали молнии. Промокшая очередь вытянулась в шеренгу вдоль стены. Они не привыкли носить с собой зонты.

И тут друзья увидели Леона, который расхаживал по тротуару с кипой брошюр под рукой, словно какой-нибудь старикашка, торгующий «Ивнинг стандард». С полей его шляпы лилась вода.

— Нацисты вернулись! Боритесь с нацистами вместе с «Красной мглой»! Всего лишь десять пенсов, пять — за регистрацию безработного. Нацисты вернулись! Боритесь с нацистами…

Терри схватил Леона за руку и потащил за угол, подальше от мерцающих неоновых огней, в темноту.

— Они ждут тебя в клубе, — выдохнул Рэй. — БУНТАРИ-КАСТРАТЫ.

Леон поправил брошюры под мышкой, глубже нахлобучил шляпу и задумался. А затем расплылся в улыбке, как озорной мальчишка.

— «Серые крысы» ждут меня? Эти онанисты? Эти долбаные студентики? Что они сделают? Заболтают меня до смерти?

Терри отрицательно покачал головой.

— Не они. А те психи, которые их везде сопровождают. Дэгенхэмские Псы.

Леон побледнел. Перед лицом реальной опасности дерзить было гораздо сложнее, чем на страницах газет.

— Те, про которых ты написал, что у них нет членов, — напомнил Терри.

Леон присвистнул.

— Это неверная трактовка моих слов. Я не говорил, что у них нет членов. Я сказал, что они у них маленькие.

Леон уже не улыбался. Прижав брошюры к груди, он выглянул из-за угла.

— Они внутри?

А затем вдруг увидел нечто, что все поменяло.

— Проклятье! Делай ноги! Сборище народу с торчащими волосами разбегалось кто куда. Вразброс по опустевшей улице к клубу направлялась горстка мужчин, и даже во мраке «Ковент-Гарден» их силуэты ни с чем было не спутать. Длинные пальто из драпа, кеды на толстой мягкой подошве, узкие штаны и грязные волосы, зачесанные назад волной.

— Теды! — крикнул кто-то.

Терри увидел, как припустил по улице Рэй, поразительно быстро, и был готов сделать то же самое, когда вдруг заметил, что Леон стоит на четвереньках, подбирая свои брошюры из лужи.

— Брось их, Леон! — Терри глазам своим не мог поверить, — Безумец!

— Это же новый тираж! — отозвался Леон, и Терри, ругнувшись, опустился на колени радом с другом и стал подбирать экземпляры журнала. Обернувшись, он увидел, что Теды перешли на рысь. А затем вдруг увидел то, чего боялся больше всего.

Среди них был пугающе громадный мужчина, напоминающий борца сумо, в пальто, которое, казалось, трещало на нем по швам. Он пыхтел и потел, но на его лице было несколько полусонное и кровожадное выражение, напоминающее Терри акулу из фильма «Челюсти». Его звали Титч.

— Леон — я — я серьезно — пошли.

И они побежали, задыхаясь, хватая ртом воздух. Терри вцепился в куртку Леона, буквально волоча его за собой. Брошюры разлетались во все стороны, и Леон бормотал что-то о новом тираже, а у Терри все чаще билось сердце, и он чувствовал, как внутри его закипает безумный, дикий хохот.

Титч! Офигеть!

Терри однажды стал свидетелем того, как пятеро полицейских пытались арестовать Титча за то, что он выбросил какого-то клона Джонни Роттена из окна магазина «Данн и K⁰». И единственно возможным способом осуществления этой задачи было избить его до потери сознания. Терри явственно вспомнил, как копы колотили дубинками по гигантскому черепу Титча, по его грязным волосам. Если вы видели Титча, вы делали ноги — другого не дано. Он выглядел так, словно способен был разорвать вас на две части. Титч и Теды были уже на хвосте у ребят — их засекли. Терри с Леоном бежали по пересеченной местности, в кромешной мгле — лишь в отдалении мерцали огни Уэст-Энда. Леон матерился, а Терри душил панический хохот.

Тедди-бои были палачами. И в отличие от Псов они не преследовали никаких личных мотивов, отчего все это казалось совершенным безумием. Им не нужен был повод, чтобы избить вас.

Тедди-бои были матерыми бойцами. Не только те, которые с корнем вырывали кресла в зале на концертах Билла Хейли в пятидесятые. Даже те, кто был помоложе, кто принадлежал ко второму или третьему поколению Тедов, казались преждевременно повзрослевшими. На их руках светились сентиментальные татуировки, на висках — громадные баки, а в карманах пальто — острое оружие. Вот почему юнцы из «Вестерн уорлд» пустились в бегство, словно стадо перепуганных антилоп от львиного прайда. А Терри хохотал как безумец, так как знал — все это игра, потеха, ничего личного. Но бежал он все-таки очень быстро, потому что очень не хотел попасть в больницу. Друзья неслись по пересеченной местности, запинаясь и спотыкаясь в темноте, и Терри казалось, что его сердце выпрыгнет из груди. Он ощущал соленый привкус пота на губах, жжение в легких. Он слышал крики позади, и это не давало ему терять концентрацию. И затем он вдруг услышал крик справа от себя — Леон провалился в яму с водой, плашмя, лицом вниз.

Тяжело дыша и бормоча под нос слова молитвы, Терри помог Леону подняться на ноги. Шляпа слетела с его головы. Даже при блеклом свете луны волосы Леона сверкали металлическим оттенком оранжевого.

— Черт побери. Леон — прыснул Терри, — что стало с твоими волосами? Это что — цвет имбиря?

— «Золотая осень». — Леон хмуро засовывал испачканные экземпляры «Красной мглы» в свой рюкзак. — Где шляпа?

Терри осмотрелся, и вскоре шляпа вернулась на свое законное место. Он окатил Леона водой, и на полусогнутых ногах друзья двинулись дальше. Тедди-бои рассеялись по пустырю, словно тени. Они проходили совсем рядом, но потеряли след и были сбиты с толку. Терри сглотнул, обхватил Леона рукой за плечи и притянул его ближе. Теды выглядели как нелепые атавизмы, недостающие звенья цепи эволюции обезьяны в человека. В кедах на толстой подошве их ступни казались громадными, торсы — аномально вытянутыми в пальто времен Эдуардов, а ноги, торчащие из-под пальто, — неестественно худыми. В дополнение ко всему у них были прически как у Элвиса в пятьдесят шестом, только прибитые дождем и поникшие.

— Пошли, — шепнул Терри.

Они юркнули в какое-то здание, у которого из четырех стен отсутствовали две. Терри предполагал, что когда-то оно служило хранилищем. Возможно, здесь хранили цветы в те времена, когда рынок еще не был разрушен. Теперь здание выглядело так, словно в нем взорвалась бомба.

— Титч не с ними. — Леон весь дрожал. — Я не видел его. Не думаю, что он с ними.

— Титч с ними. — Терри распрямил шляпу на голове друга, похлопал его по плечу, пытаясь успокоить. — Как ты мог не заметить эту гориллу? Хорош прикалываться!

На первом этаже здания был завал из обломков, кирпичей и расколотые в щепки доски. Они поднялись по полуразвалившейся лестнице на второй, и Терри с удивлением обнаружил, что над их головами все еще простиралось небо — крыша наполовину отсутствовала, стропила напоминали рот, полный сломанных черных зубов.

— Почему всем по жизни хочется свернуть нам шею? — прошептал Леон, и, услышав жалобные нотки в его голосе, Терри улыбнулся.

— Всем хочется тебе шею свернуть, — прошипел он, — Мне в особенности этого хочется. В следующий раз бросай свои долбаные листовки…

Внезапно они застыли. Что-то шевелилось в темноте. Они были не одни. Ребята вжались в угол, образованный двумя обгрызенными стенами. Но доскам пола покатился камень. Терри с Леоном переглянулись, и Терри поднял с пола доску, вспомнив, как Брюс Ли в «Кулаке дракона» входил в комнату, полную зеркал, борясь с судьбой. Затем из темноты шагнул Рэй; его промокшие волосы спутались и прилипли к лицу.

— Здесь безопасно? — спросил он как ни в чем не бывало. — Как-то шатко.

— Господи. Рэй — выдохнул Терри, выпустив доску из рук.

Друзья посмотрели друг на друга и нервно засмеялись. Тедам пока не удалось их найти. Они съежились под куском оставшейся крыши и прислонились к кирпичной стене. Ни у кого из них не было сил. А ведь было еще рано. Ночь только начиналась.

— Титч с ними. Я его видел.

— Мы тоже, — отозвался Терри, вынимая из кармана пиджака маленький целлофановый пакетик. Заслонив пакетик ладонью от капель дождя, он протянул его Рэю. Рэй покачал головой, «нет», и бросил на Терри неодобрительный взгляд. Терри почувствовал раздражение. Рэй никогда не позволит ему забыть тот первый день.

Леон выглянул из глазницы окна.

— Они все еще там, внизу. Проклятые динозавры.

Терри рассмеялся.

— Если кто и станет сегодня вымирающим видом, так это ты!

Он развернул пакетик и погрузил в него ключ от машины. Когда он снова извлек ключ, тот был покрыт белым порошком. Терри зажал одну ноздрю указательным пальцем и поднес кончик ключа к другой. Затем сделал глубокий вздох и запрокинул голову, ощущая химический привкус на задней стенке горла. Он подмигнул Рэю, прослезился и удовлетворенно кашлянул. — Будешь нюхать этот «Пемолюкс», вымрешь первым, — заметил Рэй, и Терри прочитал его мысли: «А ведь в тот первый день тебе никогда больше в жизни не хотелось видеть наркотики».

Терри проделал то же самое с другой ноздрей.

— Это помогает мне работать, — заявил Терри и про себя подумал: «придает мне сил, делает меня бесстрашным». — Не дает заснуть. Да и музыка звучит лучше!

— Чтобы музыка хорошо звучала, не нужны наркотики. Или с этой музыкой что-то не так.

— О, я тебя умоляю, — протянул Терри, — Как будто битлы этим не занимались все шестидесятые!

— Это другое, — бросил Рэй, хотя не имел ни малейшего понятия почему. Он начал одну за одной отлеплять от лица пряди мокрых волос.

Терри улыбнулся ему из темноты.

— Тебе ведь сегодня не светит пораньше спать лечь?

— Похоже на то.

— Дай-ка мне, — попросил Леон. — У меня самого впереди ночка не из легких. Надо «Мглу» продать и сюжет написать про Лени и долбаных «Рифенштальз» в «Рыжей корове». — Он присел на корточки перед Терри, а затем вдруг засомневался. — Это же не кокаин?

Терри засмеялся.

— Кокаин по шестьдесят фунтов за грамм! Я себе такого не могу позволить. И даже если б мог — не хотел бы. А то превращусь еще в одного из фанов «Флитвуд мэк». — Он погрузил ключ в пакетик. — Это хорошая вещь. Сульфат амфетамина от Толстого Энди.

Леон одобряюще кивнул.

— Пролетарский наркотик. Солдаты нюхали во время войны. Чтобы не заснуть, чтобы пилотировать бомбардировщики и бороться с фашизмом.

— Двенадцать фунтов за грамм, отозвался Терри. — Более пролетарским он пока не становится.

Леон шумно втянул порошок носом, напоминая носорога на водопое. Терри с Рэем дружно расхохотались и попросили его не шуметь.

— Что? — спросил Леон.

А Терри с нова протянул крошечный пакетик Рэю.

— Хорош ломаться. Это поможет тебе не заснуть. Пока будешь искать Джона Леннона.

— Ты берешь интервью у Леннона? — Как ни старался Леон скрыть свое удивление, в его голосе прозвучали потрясенные нотки.

Рэй кивнул и этим жестом, казалось, согласился на всё сразу. Терри проследил за тем, как тот тактично вдохнул амфетамин, и в который раз уверился в том, что Рэй практиковал это гораздо дольше, чем любой из них. Они улыбнулись друг другу в темноте.

Терри подполз к оконному проему. Сквозь завесу падающего дождя в океане мрака мерцала неоновая вывеска «Вестерн уорлд». Он подумал о Мисти. Интересно, дождется ли она его? А затем он увидел бесформенные тени на пустыре, по-прежнему выслеживающие добычу.

— Нам придется еще на какое-то время здесь остаться, — сказал он, поспешно отступив от окна. — Дам тебе диктофон, как только мы будем в безопасности. Рэй молчал. Ом ощущал вкус порошка на задней стенке горла, чувствовал, как поднимается настроение. После долгой паузы он произнес:

Хорошо. Спасибо.

Леон придвинулся к друзьям и, возбужденно заглядывая в их лица, выдал:

— А-вас-забирает-потому-что-я-ничего-не-почувствовал-интересно-это-правда-действует?

Ребята рассмеялись, Терри отпихнул Леона в сторону, а Рэй нахлобучил шляпу Леону на глаза.

— Что? — в искреннем недоумении спросил Леон.

В уголке меж оставшихся стен, где было суше всего, Терри, отшвырнув ногой обломок доски, лег на спину. Рэй понаблюдал за ним несколько секунд, а затем лег рядом. Леон улегся с другой стороны, поерзал немного, а затем наконец притих.

Они лежали в тишине, слушая шум дождя. Иногда прохладные капли попадали им на лица. Невозможно было укрыться от дождя под дырявой крышей, но после бегства от Тедов капли казались такими освежающими, что Терри с наслаждением вздохнул. И подумал, как здорово помолчать, побыть в тишине с людьми, которых он знал так хорошо, что в разговоре не было необходимости. Как прекрасно ощущать сульфат, растворяющийся в венах, наслаждаться приливом эйфории и не думать ни о чем.

Потому что, несмотря на все испытания юности, лето было еще в самом разгаре, а жизнь вообще только начиналась. И когда Терри Уорбойз посмотрел в ночное небо, он не мог определить ту линию горизонта, где кончались звезды и начинались огни города.

С небес на землю Терри вернули звуки мелодии.

Над пустырем плыл женский голос, удерживая ноту, от которой, наверное, мог треснуть хрусталь, затем еще выше и еще. Божественные звуки пронзали его сердце и, казалось, проникали в каждый уголок души.

Что это была за мелодия? Итальянская? Песня о потере и тоске — Терри знал это. Песня о любви, превратившейся в пыль. Звуки мелодии наполняли его сердце печатью. Словно он уже потерял ее.

— Пуччини, — вдруг отметил Леон, и Терри вздрогнул. — «Один прекрасный день». Красивая ария.

Леон поднялся, и Рэй последовал его примеру. А Терри оставался лежать, уставившись на грозовые облака над головой, ощущая капли дождя на своем лице, слушая поющий женский голос. Он был словно обездвижен неземными звуками, их красота казалась ему невыносимой.

Он никогда раньше не слышал такой восхитительной мелодии. Она перемежалась громом и молниями, и это приводило его в отчаяние, заставляло онеметь от осознания собственной глупости. Как он мог всецело отдать себя девушке, которая спокойно позволила какому-то старому рокеру положить ноги себе на колени?

Может, вообще было безумием заводить себе девушку. Встречаться, как сказала бы его мама. Может, глупо было искать в этом мире кого-то особенного, в это время, в этой новой жизни, когда все пытались быть особенными. Может, ненормально было зацикливаться на одной женщине, когда вокруг было столько женщин — все существа женского пола в Лондоне младше двадцати пяти стекались в «Вестерн уорлд». мечтая писать о музыке, разрабатывать собственную линию одежды, фотографировать или играть на бас-гитаре, как Грейс Фери. Но какой-то инородный голос терзал его изнутри, не оставлял его в покое, снова и снова заставлял с горечью осознавать, что Мисти — единственная девушка, которая ему нужна, глупо это или нет.

Но что ему о ней было известно? Он знал, что ей девятнадцать, что она пахнет сигаретами и жвачкой, ее любимый фотограф — Мэн Рэй и мужчины смотрят на нее на улице — и не только потому, что она не носила бюстгальтер.

Звуки мелодии плыли над пустырем, а Терри понимал, что, оказывается, не обязательно знать человека очень хорошо, для того чтобы любить его. Он также понимал, что никогда прежде не испытывал таких чувств, ни с девицами из танцевальных залов «Мекка» и «Локарно», ни с бывшей соседкой, ни даже с девушкой, с которой познакомился на заводе, — Салли. Салли, которая так нравилась ему и его родителям. Салли, на которой, как полагали родители. Терри в конечном счете женился бы, если бы не размечтался о другой жизни, карьере журналиста.

В отличие от девочки с завода, от Салли, Мисти не хотела знакомить его со своими родителями, говорить о своих чувствах, их совместном будущем и прочей ерунде. Ничего из того, чего он привык ожидать от особ женского пола. Мисти мечтала о другом. Терри не знал, о чем именно, а может, и она сама не знала. Девушки, с которыми он когда-то проводил время, рассуждали об обручальных кольцах и серьезных отношениях. Мисти разглагольствовала о «Женском евнухе» и удушающей тирании мужчин. Это сводило его с ума. Может, ему просто нужно быть как все? Просто трахаться со всеми подряд? Получать удовольствие! А не вести себя как какой-нибудь женатый старпер! Почему бы и нет? Вы могли переспать с любыми женщинами на свете, если того хотели! Секс вроде никого еще не убивал!

Но, слушая мелодию Пуччини, плывущую над развалами, Терри понимал, что ему нужна она, она одна, одна-единственная. Он поднялся с пола и подошел к друзьям, которые стояли у окна.

— Это ария из «Мадам Баттерфлай», — пробубнил Леон себе под нос. — Там красотка японочка влюбляется в американца — не помню, капитана военно-морского флота, что ли. А он возвращается к себе на родину и женится на другой. Но она по-прежнему любит его. И говорит, что в один прекрасный день ее любимый к ней вернется.

Терри с Рэем молчали. Леон оперся локтями на оконную раму и опустил подбородок на руки.

— А что потом?

— А потом он действительно возвращается, но уже слишком поздно.

— Чудесно, — констатировал Рэй.

Терри сердитым жестом вытер глаза.

— Откуда ты знаешь все это?

— Просто знаю, и все, — бросил Леон, смутившись.

Как хорошо, что было темно. Он же не мог заявить во всеуслышание — да, мой отец любит оперу, и я вырос на этом! В таком нельзя было признаваться. Терри не стал настаивать. Он знал, что больным местом Леона было его прошлое. В новое музыкальное течение вливались люди из самых разных мест — заводов, приютов, тюрем, частных или государственных школ и армии. Даже из Лондонской школы экономики. Никто не задавал вопросов. Реальность была доступна всем желающим, их жизнь еще не обрела форму. Терри был искренне рад тому, что среди них был кто-то, кто знал о Пуччини.

Троица вглядывалась в темноту. В отдалении были различимы силуэты в смокингах и вечерних платьях, направляющиеся к огням Уэст-Энда, на обратном пути из оперы, под зонтиками. Это пела одна из женщин. Они слушали ее до тех пор, пока компания не поймала такси — тогда мелодия оборвалась, а вместо нее раздалось ворчание дизельного двигателя. Желтая табличка с надписью «свободен» погасла, и машина умчалась в ночь. Друзья отвернулись от окна, и именно в этот момент Терри услышал голоса, доносившиеся с нижнего этажа здания.

— Ты уверен, что это был сульфат, а не тальк? — начат было Леон, развернув фантик с надписью «Базука Джо» и закинув розовый кусок жвачки себе в глотку. — Потому что я ничего не чувствую…

Терри зажал ему рот ладонью. Рэй услышал голоса еще раньше и присел на корточки, съежившись, как загнанный зверек. Леон попытался было вырваться, протестующе пробубнил что-то, а затем замер. Теперь и он услышал их. Терри ощущал, как к его вспотевшей ладони липнет «Базука Джо».

— Это свойственно человеческой натуре, — сказал кто-то внизу, и звуки голоса — задумчивого, пронзительного, почти писклявого — донеслись сквозь трещины в досках пола. — Все потому, что войны тридцатый год нет. Агрессия должна найти выход.

Друзья вжались в угол, вслушиваясь в каждый скрип дощатого настила. Тридцатый год. Это напомнило Терри о том, как говорили его дядья, его отец. Старая лондонская привычка — употреблять слова в единственном числе.

— Не знаю, Титч, — отозвался второй, более глубокий голос, и у Терри кровь застыла в жилах. Рэй и Леон уставились на него. Титч! Епрст! — Просто я терпеть не могу этих типов, вздуть бы их хорошенько…

— Войны были всегда, — продолжал Титч. Терри слышал, как они пробирались ощупью, отбрасывая в сторону куски разломанной мебели. Выслеживали добычу. — Англичане с французами. Немцы со всем остальным миром. Модники с рокерами. Скинхеды с пакистанцами. Викинги.

— Тони Кертис с Керком Дугласом, — вторил ему глубокий голос.

Рэй улыбнулся. Терри покачал головой. Раздался треск дерева.

— О чем ты, черт подери? — взревел Титч.

— «Викинги», — отозвался голос. — Хороший фильм. Тони Кертис и Керк Дуглас.

Снова грохот. В писклявом голосе отчетливо послышалась ярость.

— Керк Дуглас, мать его? Тони Кертис, растуды его туды?

Снова треск мебели.

— Ты что, придурок, думаешь, «Викинги» — это фильм?

— Я просто говорю. — В низком голосе проступали жалобные нотки. — Я просто говорю, Титч. Под ногами у Терри что-то зашуршало, и с содроганием он увидел крысу размером с кота. Крыса нахально совала нос в рюкзак Леона. Тот пнул ее носком ботинка, а Терри яростно схватил его за воротник кожаной куртки и встряхнул.

— Мне они тоже не нравятся, — произнес Титч примирительным тоном. — Мы существовали дольше, чем кто-либо. Они даже не похожи на людей. Странные какие-то. Очень странные. Носят нашу одежду, драп, но рвут все в клочья. Зачем это все? Или пытаются передрать нашу музыку — рок-н-ролл, но не могут сделать это как надо. Они говорят, они сотрут Тедов с лица земли. А нам это не по вкусу. Это неправильно. — Снова звуки падающих досок, разлетающихся вдребезги, жестокость в голосе. — Что они себе позволяют?

— Они просто издеваются, вот что они делают, — отозвался второй голос. — Собачьи ошейники, пакеты для мусора и по-дурацки выкрашенные волосы! — (Терри с Рэем одновременно посмотрели на Леона) — Мы не станем это терпеть!

Крыса вылезла из сумки Леона, вальяжно мусоля «Красную мглу», и засеменила в темноту.

— Что за черт? — пискнул Титч.

Теды притихли, напряженно вслушиваясь. Тишина была почти осязаема.

— Хочешь, я поднимусь? — спросил низкий голос.

— Нет, я сам. Ты пока остальных позови.

На лестнице раздались тяжелые шаги. Внезапно Терри ощутил у себя во рту крупицу амфетамина, которая застряла на полпути от носа к горлу и теперь вдруг пришла в движение. Он изо всех сил пытался сдержаться, но это не помогало — Терри почувствовал, что вот-вот чихнет, его просто рвало на части. Он открыл рот. Его ноздри раздувались. Кошмарный фыркающий звук поднимался по его горлу — и тут Рэй зажал ему нос двумя пальцами, и звук превратился в тихий выдох. Так они и стояли, замерев, — Терри ладонью закрывал рот Леону, Рэй держал Терри за нос. Их сердца колотились в груди, шаги на лестнице приближались. Они продолжали вжиматься в стену, пока не осталось пути к отступлению.

На последней ступеньке лестницы появился гигантский силуэт. Терри перестал дышать. Вспышка молнии, и Титч внезапно был освещен, массивное хмурое лицо, глаза, напряженно сканирующие помещение, челка, стоящая на его голове, словно перья в средневековую эпоху. Затем он издал смешок. У его ног сидела огромная крыса, обнюхивая ботинок, который был размером с космический корабль.

Титч, смеясь, начал спускаться обратно.

— Это всего лишь крохотусенький мышонок! — воскликнул он.

Под землей хороших мест не бывает в принципе. Но хуже, чем метро, сложно придумать.

«Спиды» оставили Рэя в состоянии мандража, он ощущал каждое нервное окончание на своем теле. Его то и дело бросало в пот, он отчаянно боролся со все учащающимися приступами клаустрофобии и, как одержимый, вставлял и вынимал кассету из диктофона Терри.

Не самое лучшее время для прогулки по Пикадилли. Снова и снова Рэй лихорадочно убеждался в том, что красная лампочка под надписью «запись» загорается как положено, что с диктофоном все в порядке и, когда наступит время, на пленку впишется каждое слово Джона Леннона. Если, конечно, время вообще наступит. Рэй изо всех сил пытался подавить растущее чувство ужаса. Это всего лишь побочное действие наркотика, уверял он себя. «Спиды» всегда сказывались на его самочувствии именно таким образом — сначала гостя тепло встречали, а позже под белы рученьки выталкивали из окна.

Когда в том полуразрушенном доме они с друзьями смотрели на мерцающие в отдалении огни, а над ними бушевала гроза, по венам Рэя растекалось чувство необъяснимого восторга. Но co временем эйфория иссякла, а на смену ей пришла ноющая тревога. Ему хотелось заплакать. Все казалось ему спутанным и размытым. Включая себя.

Вагоны метро громыхали к западу, битком набитые орущими офисными работниками, неизменными атрибутами которых были костюмы в стиле «Тейксикс», прически а-ля «Глиттер-бэнд» и вонь освежителя изо рта. От шума, запахов и близости всей этой разноперой толпы у Рэя раскалывалась голова.

Конторские служащие съезжали по эскалаторам на центральные станции метро и садились в поезд, который уносил их домой. А Рэю еще многое предстояло сделать. Сконцентрируйся, сконцентрируйся. Каков план, Рэй? Плана не было. Облизнув губы, высохшие, как пустыня Гоби, Рэй вдруг понял, что не может в таком состоянии брать интервью у Джона Леннона. Брать интервью? Ха! Он даже не может найти его!

Спускаясь в метро, Рэй подумывал нагрянуть в гостиницу «Бланш» и ждать Джона в холле. Гостиница «Бланш», которая находилась прямо за Марбл-Арч, была одним из возможных вариантов местонахождения звезды — приезжающие в Лондон американские музыканты почти всегда останавливались именно там. Тысячи ковбойских сапог прошли по коврам гостиничного холла, сотни коллективов понежились в ауре декадентской роскоши, десятки журналистов из «Нью мюзикл экспресс», «Звуков». «Мелоди мейкера» и «Газеты» наведывались сюда с блокнотами в руках, мечтами о достойных цитатах и бесплатном кокаине. К семнадцати годам Рэй был знаком с холлом этой гостиницы лучше, чем с колледжем-шестилеткой, который формально все еще посещал. Ему улыбалась идея поездки в «Бланш». Она успокаивала его. Дарила ему ощущение комфорта.

Но Рэй интуитивно чувствовал, что искать Джона в «Бланше» было бесполезной затеей. Если Нильс Лонгфрен, «Флитвуд мэк» и «Иглз» останавливались именно там, это еще не значит, что так поступит Леннон. В действительности это значит, что Джон наверняка остановится в другом месте. Джон всегда выбирал путь, отличный от других. Мне надо брать с него пример, подумал Рэй. Идти собственной дорогой. Вот урок, который надо усвоить…

Электричка затормозила, не доезжая до станции, и белые воротнички прыснули со смеху. Голос с азиатским акцентом извинился за задержку по интеркому. Застрять между станциями было не слишком приятным переживанием. Для Рэя это было просто адом.

Прослушав извинения машиниста, некоторые офисные работники затянули хитовую песню Питера Селлерса — «Oh, Doctor, I'm in Trouble», а Рэй пытался дышать ровнее, пытался подавить в себе растущее чувство паники. В его левой руке началось покалывание, а сердце колотилось так, словно вот-вот выпрыгнет из груди. Сердечный приступ? Смерть была так близка, она всегда была близка. Они не понимали — не понимали их с Терри и Леоном и всеми остальными сотрудниками «Газеты». Все, что вы любите, погибнет и сгниет. Все. И возможно, очень скоро. Рэй подумал, что и сам может сейчас умереть, и эта мысль испугала его до такой степени, что он чуть не забился в истерике. Но контроль над собой нельзя было терять. Только не здесь, не в поезде, застрявшем между станциями. Не здесь.

Ему нужно было как-то смягчить действие «спидов». При помощи какого-нибудь другого наркотика. Если он сойдет с этого поезда живым, первое, что он сделает, — это покурит. Но, засунув руки в карманы, он нащупал там совсем немного мелочи и мятные леденцы. Не хватит на косяк. Рэй снова начал крутить в руках диктофон — у него в крови было еще достаточно амфетамина, и он полностью вовлекался в любое действие, зацикливался на нем. Это было одной из характерных особенностей амфетамина. Приняв его, вы теряли себя.

— Раз, раз, — произнес Рэй насколько возможно тише, поднеся диктофон ко рту. Конторские служащие посмотрели на него и, заржав, стали наперебой повторять:

— Как слышишь меня?

— Вперед, Хьюстон!

— Подсвети меня, Скотти.

— Прием, прием. Рэй сосредоточил все свое внимание на красной лампочке, тяжело дыша, словно загнанная борзая.

Он смотрел и смотрел на красную лампочку, пытаясь не абстрагироваться от конторских работников, и вдруг понял, что именно ему надо сделать перед тем, как отправиться на поиски Джона.

Ему надо было поехать домой. Надо было привести себя в норму. Рэй хотел смягчить свой отходняк — воспользовавшись тем, что было припасено в его старой школьной коробке для ланча.

А больше всего на свете Рэй хотел увидеть брата и убедиться, что с ним все в порядке.

Терри все еще стоял посреди Оксфорд-стрит, когда увидел, как прямо на него на большой скорости движется «форд англия».

Автомобиль мигал фарами, водитель жал на гудок. Терри снял с себя свой мохеровый пиджак и встряхнул им, как тореадор красной тряпкой. Хемингуэй, подумал он. «Смерть в полдень». Ей будет не хватать меня.

Терри уже мог различить лицо водителя, перекошенное гневом и паникой, девушку рядом с ним, ну или женщину, с длинными волосами, приподнятыми у корней. Натуральный типаж хиппи — таких видишь по десять миллионов раз на дню. Она заслонила лицо ладонями. Визжала, похоже.

— Ну давай.

Терри взмахнул пиджаком. «Англия» была в метре от него. Он задержал дыхание.

Автомобиль резко повернул, чиркнул боком о бордюр тротуара и промчался мимо вспышкой металлического скрежета и зеленой краски. Боковое зеркало зацепило пиджак и выхватило его у Терри из рук. Через десяток метров пиджак соскользнул на землю, и Терри пошел за ним. Водитель громко матерился, но так и не притормозил. Они явно приняли его за шизофреника.

Терри подошел к пиджаку, лежавшему в пыли, но не стал подбирать его, а уставился, в окна дорогого заведения напротив. Похоже, все были в туфлях новомодного цвета, о котором Терри еще толком и не слышал — кроваво-пурпурного. Его еще называли баклажанным. «Весь диапазон баклажанных оттенков теперь у нас в магазине». Терри разочарованно покачал головой. Он переставал что-либо понимать в этой жизни. Кругом появлялось все больше и больше барахла, в котором он совершенно не разбирался. Терри подумал: а что же будет со мной? Кто меня полюбит? Размахнулся и изо всех сил врезал кулаком в стекло. И еще раз.

Стекло это, должно быть, было армированным, потому что от удара сильнее пострадала его рука. Терри стоял на месте, как квашня, уставившись на свои ноющие от боли костлявые суставы пальцев. А затем услышал звук приближающегося автобуса.

Большой красный двухэтажный автобус под номером 73 грохотал по встречной полосе Оксфорд-стрит. Ну это уже перебор, подумал Терри, подобрав с дороги свой мохеровый пиджак и отряхнув его. Держа его на вытянутых руках и периодически потряхивая, Терри вышел на середину Оксфорд-стрит и стал ждать своего автобуса.

Автобус не сбавил скорость, не посигналил и не подал никаких признаков перемены курса. Либо водитель просто не заметил Терри, либо ему была совершенно безразлична участь парня. Его жизнь, очевидно, не имела для водителя никакого значения. Терри облизач губы. Автобус подъезжал ближе. И еще ближе.

Господи Иисусе, да он был просто громадным! И Терри совсем не хотелось умирать.

В последнюю секунду Терри метнулся в сторону, с хрипом приземлившись на живот и локти. Автобус во весь опор промчался мимо, теперь только начав поворачивать. Тяжеленная громада подпрыгнула на поребрике тротуара, а затем наехала на прямо противоположный со скрипом покрышек. Затем автобус встал на два левых колеса, затем на два правых, замерев в этой позе, казалось, навечно, а потом опрокинулся на бок Это огромное красное чудовище повалилось словно в замедленном действии, ударилось о землю с шипением и звуками треснувшего стекла, но так и не остановилось, все еще продолжало движение на боку по Оксфорд-стрит с пронзительным скрежетом металла по бетону.

Терри поднялся на колени, учащенно дыша. Что я наделал? О господи — только бы они не пострадали. Пожалуйста, Господи, я сделаю все, что Ты хочешь. Он медленно встал с асфальта и сделал неуверенный шаг по направлению к автобусу. И увидел их.

Джуниор появился первым. Его ужасающий бритый череп высунулся из кабины водителя, словно из какого-нибудь люка, татуировка под глазом казалась отвратительной черной раной. Затем оттуда же появилась еще одна голова — в кабине водителя, должно быть, сидело двое. А затем Псы один за другим полезли из перевернутого автобуса, как крысы с тонущего корабля, — из аварийного окна в задней части, вышибив стекло своими убийственными бутсами. В отдалении завыли полицейские сирены, и Псы бросились врассыпную — по Уордор-стрит, Дин-стрит и Поланд-стрит в скрытое во тьме убежище Сохо.

Терри припустил на восток, подальше от полиции и Дэгенхэмских Псов, и бежал до тех пор, пока не увидел перед собой здание Британского музея. Весь в поту, задыхаясь, он прислонился к перилам у гигантских белых колонн музея, освещенных луной, словно наследие затерянных цивилизаций.

Терри стоял там, погруженный в таинство веков, и спрашивал себя, как будет спрашивать еще не раз: как же им, черт возьми, удалось угнать автобус?

Это был клуб совсем иного типа.

— Только члены, — заявил охранник.

Он был одним из дуболомных кокни старого образца. Расплывшиеся наколки военно-морского флота торчали из-под коротких рукавов его немнущейся нейлоновой рубашки, а то, что осталось от волос, было зачесано назад.

В нем определенно что-то есть от Генри Купера, подумал Рэй. Но этого он не мог представить улыбающимся с рекламных плакатов вместе с Кевином Киганом. Этот был анти-Генри. Он выглядел так, словно одним взглядом мог оторвать вам голову.

Рэй заглянул через плечо охранника и увидел барную стойку из бамбука. В облаке сигаретного дыма, шумя и смеясь во весь голос, передвигались люди — мужчины в костюмах, женщины в джинсах клеш. Где-то в отдалении пел Мэтт Монро.

— Я как-то приходил сюда с Пэдди Клэром, — попробовал объяснить Рэй. — Ну, с Пэдди, который ведет колонку о попсе в «Дейли диспэтч».

Охранник был явно раздражен.

— Слушай, сынок, мне фиолетово, с кем ты сюда приходил. Хоть с самой принцессой Маргарет, мать ее, и всей шайкой ее проклятых корги. Вход только членам. Усек?

Рэй кивнул, но ему не хотелось уходить. Он взволнованно пощупал запястье. Черт, у него же не было часов. Вплоть до сегодняшнего вечера он в них не нуждался, просто не видел в них смысла. Для Рэя часы были чем-то, что принадлежало к миру его отца — наравне с галстуками, начищенными ботинками и речами Уинстона Черчилля. Часы подразумевали график. Занятость. Работу. А что ему было об этом известно? «Газета» не была работой в полном смысле слова. Рэй представил своего отца, ежедневно сверяющего часы с крохотным транзистором, из которого доносился бой Биг-Бена. Но сейчас Рэй остро нуждался в часах. Сколько оставалось времени до того, как Джон сядет на самолет и улетит в Токио? Сколько времени было у него в запасе?

Инстинктивно прикоснувшись к запястью, Рэй снова заглянул через плечо охранника. Это явно было не его место — все от сорока и старше, в дешевых костюмах, заляпанных едой и пивом. Но он не знал, куда еще пойти. А «Импайр румз» не закрывались круглые сутки.

Рэй однажды пил здесь днем. В качестве одного из первых заданий в «Газете» его отправили на пресс-конференцию Арта Гарфункеля. Тогда он совершенно случайно сел рядом с обливающимся потом человеком в помятом костюме-тройке. Это был Пэдди Клэр, автор раздела о попсе в «Дейли диспэтч».

От него слегка попахивало пивом «Гиннесс», жареной картошкой и потом трудоголиков с Флит-стрит. Он очень дружелюбно отнесся к Рэю, этому пятнадцатилетнему мальчугану в джинсовой куртке, школьной рубашке и брюках, и вежливо попросил просветить его в том, что касалось недавних карьерных достижений знаменитости.

— Ну и чем же занимался этот курчавый пидор с тех пор, как распался дуэт Саймон-энд-Гарфункель? — Вот так Пэдди это сформулировал.

Рэй набрал побольше воздуха в грудь и принялся рассказывать. Он знал всю подноготную. Тем более что карьера кого-то вроде Арта Гарфункеля буквально сама просилась, чтобы о ней рассказали. Итак, он поведал Пэдди о двух сольных альбомах, двух исполинских хитах — изысканном «Все я знаю» и неубедительном «Я смотрю лишь на тебя» — плюс об очень интересном периоде съемок звезды в фильмах «Уловка-22» и «Плотская любовь».

— Итак, он само совершенство. — По ходу своего рассказа Рэй все более воодушевлялся. — А еще у него есть степень в математических науках, и говорят, что он собирается записать саундтрек к мультику о кроликах — как же он называется?

Пэдди Клэр задумался.

— «Багз Банни»?

— Нет, «Уплывший корабль»!

Пэдди Клэр расплылся в довольной улыбке, сверкнув желтыми зубами.

— Да я твой должник, парнишка. — С виду Пэдди был искрение благодарен. Но за исключением надписи вверху — «Арт Гарфункель» — страница в его блокноте оставалась чиста. Рэй не мог не заметить, что ничего из его рассказа Пэдди не счел нужным записать. Возможно, у него была просто феноменальная память.

Затем появился Арт Гарфункель, высокий, горбоносый, с ученым видом, в типичном для звезды окружении лакеев и управленцев из звукозаписывающей компании. Вот тогда Пэдди Клэр взял в руки свою обгрызенную шариковую ручку, которая блестела от слюны.

— Арт, — спросил он, — правда ли, что вы с Полом ненавидите друг друга?

На лице звезды отразилось огорчение. Подхалимы из звукозаписывающей компании нахмурились и засуетились.

— В таком случае есть ли возможность воссоединения? — допытывался Пэдди.

— Были ли у вас романтические отношения, — Пэдди обнажил свои желтые клыки, и эта фраза прозвучала так пошло, словно речь шла об анальном сексе с рогатым скотом, — с кем-нибудь из ваших партнерш по съемочной площадке? И действительно ли вы работаете над ремейком мультфильма про Багза Банни?

Это была журналистика высшего пилотажа.

Но Пэдди Клэру пришелся по душе мальчишка, сидевший рядом с ним, и после вынужденного окончания жаркой пресс-конференции старый писака пригласил Рэя «пропустить по одной».

«Импайр румз» афишировали в качестве частного клуба, и прежде Рэй думал, что это какое-то шикарное место. А в реальности оно оказалось убогим подвалом с барной стойкой в одном из заваленных мусором дворов по Брювер-стрит, в восточной части Сохо. Потрепанные занавески были всегда задернуты, пластиковые пепельницы фирмы «Период» переполнены окурками, а растения в горшках увядали во мраке. И вокруг — все эти нетвердо стоящие на ногах и немолодые люди.

По словам Пэдди, в районе Сохо были десятки таких мест, в которых увиливали от законов о торговле спиртными напитками, ограничивая число посетителей только членами клуба. Интересно, что это были за члены? Все, кого впишет в разряд таковых деспот у дверей, сказал Пэдди.

Они просидели за столиком шесть часов.

Когда у них все закончилось и, что самое удивительное, вечер в Сохо только начинался, Пэдди — все еще трезвый, но потеющий больше обычного — отправился на Флит-стрит писать свою колонку. Рэй долго ковылял по улице Брювер-стрит, а на всем протяжении последующей Олд-Комптон-стрит его рвало. От Уордор-стрит до Чэринг-Кросс-роуд его продолжали мучить рвотные позывы.

— Ты все еще здесь? — рявкнул анти-Генри, — Уже член?

— Нет, еще нет, — вежливо промямлил Рэй.

Охранник сверкнул глазами.

— Давай, карапуз, вали отсюда, пока я тебе не наподдал.

Рэй нехотя потащился вверх по грязной лестнице. Над Сохо моросил дождь. Сколько было времени? Когда открывался аэропорт Хитроу?

А затем кто-то позвал его.

Внизу, у лестницы, стоял Пэдди Клэр, жестом приглашая Рэя присоединиться к нему. Убийца в дверях все еще злобно сверкал глазами, но Пэдди дал понять, что все нормально. Рэй смущенно улыбнулся и снова спустился по ступенькам. Пэдди покровительственно положил руку ему на плечо, а охранник помахал толстым пальцем у Рэя перед носом.

— Никаких потасовок и марихуаны. А то задницу надеру!

— И чего он такой злой? — удивлялся Рэй по пути к бару.

— Альберт? Ну, «Импайр румз» — это же не клуб в полном смысле слова. Больше похоже на частную коктейльную вечеринку. Или владение феодала. Да, точно — владение. Никто из постоянных гостей не называет это место «Импайр румз». Они называют его «Альберт плейс». И Альберт обычно не пускает сюда таких типов, как ты. — Пэдди сверкнул зубами. — Ну, знаешь, «людей-цветов»[12].

Рэй набрал полные легкие сигаретного дыма. Потер запястье. Он пришел явно не по адресу.

— Я ищу Леннона, — сказал Рэй, убирая волосы с лица. По крайней мере, они начинали высыхать. — Знаешь, о ком я? Джон Леннон из «Битлз»?

Хотя Пэдди Клэр и вел музыкальную колонку, Рэй не был уверен, что тот осведомлен в области современной музыки. Иногда казалось, что интерес Пэдди к поп-музыке ушел вместе с Билли Фери, Джетом Харрисом и «Шэдоуз», а порой складывалось впечатление, что музыка его вообще никогда не интересовала.

— Он в городе на одну ночь.

Пэдди задумчиво кивнул. Механически поднес бокал к губам, но тот был пуст.

— Улетает в Токио с Йоко, — пояснил Рэй. — Шеф хочет, чтобы я взял у него интервью. Это очень важно.

Пэдди посмотрел на Рэя еще немного, а потом хлопнул его по спине:

— Не волнуйся, сынок, я дам тебе работу в нашей газете, когда будешь готов заняться настоящим делом!

Рэй ощутил, как на него накатывает волна отчаяния.

— Спасибо, Пэдди.

Устало улыбаясь и то и дело прикасаясь к запястью, он огляделся. Пэдди провел его к столику. Вокруг переполненной пепельницы с надписью «Перно» валялись окурки. Пэдди сделал сигнал бармену, и тот поставил перед ними два стакана с прозрачной жидкостью. Рэй отпил немного. Такой гадости он еще в жизни не пробовал.

— На вкус похоже на какую-то дрянь, которую мне мама давала от зубной боли, — сказал он. — Гвоздичное масло.

— Да, классно, — отозвался Пэдди, — Что может быть лучше, чем джин с тоником?

Рэй сделал еще один большой глоток, морщась, но не желая показаться неблагодарным.

— Насчет Джона, — вдруг сказал Пэдди, — я слышал, он в «Спикизи».

Рэй оцепенел, джин замер где-то на полпути к нему в рот.

— Я туда несколько бригадиров отправил. На всякий случай, — профыркал Пэдди в свой стакан. — Никогда не знаешь, что эта парочка будет делать дальше, благослови их Господь. Устроят акцию протеста в постели. Вернут королеве его орден из-за того, что их сингл «Cold Turkey» сползает в хит-параде на последние места. Или будут поглощать шоколадные пирожные во благо мира.

Рэй смотрел на него во все глаза. Пэдди был стопроцентным продуктом Флит-стрит. Иногда казалось, что он ровным счетом ничего не знает. А иногда — что ему известно обо всем на свете. Рэй неуклюже вылез из-за стола.

— Спасибо, Пэдди.

Тот был явно доволен собой. Рэй видел, что Пэдди рад помочь. Под заляпанным пиджаком скрывалось доброе сердце.

— Я же говорил, что я твой должник. Да мой босс просто в экстазе — он так любит Джона и Йоко — просто обожает эту сумасбродную парочку! Мать его!

Рэй через не хочу заглотил остатки джина. Взглядом поискал на стенах часы. Но в «Альберт плейс» часов не было.

— Сколько времени, кстати? — спросил он.

Пэдди посмотрел на него с грустью и жалостью во влажных глазах.

— Ох, очень, очень поздно, — выдохнул он, и Рэй нервно прикоснулся к запястью кончиками пальцев.

Луч прожектора погас, и Терри увидел давнишнего заводского сторожа, Пижона, поседевшего и худого. Тот сидел в деревянной будке размером с гроб и скручивал себе косячок. — Вот уж не думал, что снова тебя увижу, — сказал Пижон, пробегая кончиком языка по «Ризле» — бумаге для самокруток.

Пижон уже успел переодеться в свою полосатую пижаму. Вот почему его называли Пижоном — ради созвучия. Как только стрелки переваливали за полночь, он надевал свою пижаму, доставал «Олд Холборн»[13] и готовился, как он сам это называл, «хорошенько вздремнуть».

— Я-то думая, ты летаешь по свету с этими психами-наркоманами.

— Летал на прошлой неделе, — ответил Терри. — А они там?

Еле уловимая улыбка.

— А где же еще им быть?

Терри вошел в здание завода. Было так странно оказаться здесь снова, посте всех этих месяцев, проведенных им в редакции «Газеты». Он осмотрелся. В здании, которое напоминало собой гигантский ангар для авиатехники, было тихо. Повсюду змеями извивались конвейерные ленты. Терри думал, что больше никогда сюда не вернется. Но, оказавшись здесь, он испытывал необъяснимое чувство комфорта.

В здании было темно, лишь на втором этаже мерцали флюоресцентные лампы. Отдел обработки данных не закрывался никогда.

Всем остальным — на ликероводочном заводе, в офисах — по наступлении шести часов вечера выдавали бесплатный джин и советовали валить домой через тридцать минут. Но молодежь, которая обслуживала монолитный заводской компьютер, работала круглые сутки, сменяя друг друга через каждые двенадцать часов, с восьми вечера до восьми утра. И все это делалось на желудок, полный джина.

Компьютерный оператор — это казалось Терри современной и высокоинтеллектуальной профессией, но было обыкновенным физическим трудом для ребят, которые закончили среднюю школу. Ребят вроде самого Терри — неугомонных и не желающих работать в обычных офисах, ребят, которым хотелось, чтобы мир заткнулся и оставил их в покое.

Должность компьютерного оператора подразумевала то, что вы проводили на заводе ночи напролет, меняя гигантские катушки пленки и диски размером с крышки от мусорных баков и скармливая металлическому принтеру величиной с автомобиль всякие чеки на получение денежного содержания, раздаточные ведомости и описи. Преимущество такой работы заключалось в том, что вас никто не контролировал. Вы могли делать все, что хотите.

Терри взбежал по металлическим ступенькам наверх, в крошечную комнатку, заваленную вещевыми мешками, остатками пищи и напитков, и через стеклянную перегородку, у белой массы компьютера, увидел их.

Питера, помешанного на музыке парня с прыщавой кожей и длинными каштановыми волосами, — он был в группе вместе с Терри, был его первым другом на заводе.

Кишора, пакистанца, который хотел быть программистом, но никак не мог найти фирму, которая предоставила бы ему шанс попробовать себя.

И Салли Жу — настоящее имя Жу Зий, — нахмурившись, она стояла рядом с Кишором и внимательно смотрела на сообщение, которое вылезало из телетайпа на клавишной панели. Терри и забыл, как сильно он когда-то любил это лицо. Как же он мог забыть это?

Салли подняла глаза и, увидев его, покачала головой и отвернулась, скрестив руки на худенькой груди. Затем из-за перегородки выскочил ошарашенный Питер, с разметавшимися волосами, хохоча во весь голос.

— Не могу поверить — что ты здесь делаешь? Ты должен быть — ну не знаю — на гастролях с Брюсом Спрингстином или «Син лиззи», к примеру?

Кишор тоже вышел из компьютерной комнаты, застенчиво улыбаясь, а за ним появилась Салли — с видимой неохотой. Ее руки были по-прежнему скрещены на груди. Всем своим видом она словно говорила, что однажды Терри уже подвел ее и больше такого шанса ему не представится.

— Ты выщипываешь брови, — сухо заметила она, — Выглядит глупо.

И как он мог отпустить эту девушку? Как мог быть таким непреклонным и таким глупым?

— Привет, Сал, — произнес он.

— Девушка взяла выходной? — поинтересовалась Салли с издевкой. У нее был классический акцент китаянки, рожденной в Британии. Чистый кокни, но с проблеском Каулуна в некоторых гласных.

Терри пожат плечами. Он хотел казаться самоуверенным, но ему было искренне жаль себя. Как бедняге Рокки Бальбоа, не понятому целым миром.

— Какая девушка?

— Может, она тебя бросила? — предположила Салли. — Я завязал с женщинами, — ответил он.

Питер восхищенно засмеялся.

— Еще бы, все эти поклонницы! Дружище, да ты, наверное, не щадил себя!

Салли улыбнулась. У нее были шокирующе белоснежные зубы, а глаза — цвета тающего шоколада.

— Да, она определенно его бросила.

— Ты, наверное, столько всего видел! — Питер уселся на стол и захлопал в ладоши. — Концерты в Америке! Эксклюзивные прослушивания в студиях, заваленных наркотой! Закулисные дебоши! Гастрольные автобусы, где передают по кругу «Куэрво голд» и чистое колумбийское вино! Поклонницы! Поклонницы! Поклонницы!

— Перестань пошлить, — потребовала Салли. Она всегда была блюстительницей нравов. По крайней мере, на людях.

— О господи! — Кишор залился ярко-алым румянцем, и Терри вспомнил, что разговоры о сексе всегда смущали парня. Но Питер был скабрезнее их всех, вместе взятых. Он содрогался от восторга, потирая руки.

— Расскажи нам все!

— Ну, — начал Терри, — я видел, как писает женщина.

Питер сконфуженно улыбнулся.

Это случилось в одну из первых недель его работы в «Газете», когда Терри поехал в гастрольный тур с «Линирд Скинирд». В этот тур его отправил Кевин Уайт в качестве наказания за то, что Терри принимал амфетамин прямо в офисе, — или скорее за то, что умудрился попасться на глаза одной из уборщиц. Его первый проступок в «Газете». Но Терри понравилась музыка — барное буги в эпических масштабах — и сами музыканты — семейство пьянствующих парней и девушек с юга страны. Тогда он еще не свыкся с мыслью, что ведет такую жизнь, и каждый новый день сулил ему новые приключения.

Терри оказался в чьем-то номере — одном из тех переполненных гостиничных номеров в разгаре пьянки, как бывает на гастролях, и разговаривал с одним из музыкантов, стоя на пороге ванной комнаты, потому что больше стоять было просто негде.

Бэк-вокатистка группы — невысокая и симпатичная — продефилировала мимо них, задрала юбку, спустила трусы и с шумом помочилась. У Терри отвисла челюсть, хотя он и пытался проявлять полное безразличие, словно всю жизнь только и смотрел на писающих женщин. А ведь это, вероятно, был даже не ее номер.

Питер смотрел на него в полной растерянности.

— Но… я имел в виду, я думал, ты, должно быть, знаком со звездами. Но… ты встречал — я не знаю… Мика Джаггера. Кейта. Роттена. Спрингстина. «Клэш». Дебби Харри. Дебби Харри, мать ее!

Терри задумался. Да, он и в самом деле встречал этих людей.

— Но тебе кажется, что ты их всех уже хорошо знаешь! — воскликнул он. Питер был явно озадачен. — Ты провел столько времени, размышляя о них, слушая их музыку, — продолжал Терри, — поэтому, когда ты, к примеру, встречаешь Джаггера, тебе кажется, что ты с ним уже давно знаком. Но вот писающую женщину я никогда раньше не видел. Ухмыльнувшись, Питер шлепнул Терри по руке, словно тот просто дурачился.

— Кто-нибудь, налейте ему чаю! — Питер взял банку с безалкогольным напитком. — Или у нас где-то вроде оставался джин-тоник, если ты хочешь чего покрепче.

Терри улыбнулся. Вот чем они всегда заливались перед тем, как идти на работу, — джином с «Тайзером»[14]. Доводя себя до полного отупения к началу двенадцатичасовой смены. В «Газете» этого бы просто не поняли. Им никогда не понять, что это была за работа. Люди работали здесь не ради самовыражения, не ради отдачи, не ради всех этих пресловутых ценностей среднего класса. Вы работали здесь, чтобы выжить, — единственная причина, по которой вы это делали, и иногда скука была настолько невыносима, что вам нужно было умертвить часть себя, чтобы пережить очередную смену.

Было трудно бодрствовать до восьми утра, особенно когда вы знали, что в этот момент другие ребята вашего возраста гуляют по городу или спят в теплых постельках, а с полным желудком джина вперемешку с «Тайзером» бодрствовать было даже труднее.

Терри вспомнил еще одну вещь, которая сильно осложняла им жизнь, — усыпляющие мелодии, которые передавали по радио в долгие предрассветные часы. Одна мелодия в особенности — от нее у Терри закрывались глаза, падала на грудь голова, а вместе с головой падало настроение — песенка, которая звучала так, словно ее исполнял хор, погребенный под лавиной валиума.

«Ка-пи-то-лий… ночь поможет пережить — такова была песенка, под которую их всегда вырубало — Ка-пи-то-лий… ночь поможет пережить».

Но сегодня репертуар радиостанции был совершенно иной. Сегодня по радио крутили одного только Элвиса. Из крохотного транзистора доносилась мелодия «Короля-креола». Питер сделал погромче.

— Слышал об Элвисе? — спросил он.

Терри покачал головой.

— У мер в Мемфисе. Сердечный приступ, говорят. Сорок два года. Трагично, приятель. Ты знаешь, это он все начал.

Терри был в шоке. Он внезапно понял, почему его не заметили скорбящие Теды. Но ему тогда и в голову не пришло, что умер Элвис Пресли. Элвис был одной из тех фигур, которые всегда оставались на заднем плане вашей жизни и, как вы полагали, останутся там на веки вечные.

Когда Терри был еще ребенком, Элвис, казалось, играл на зрителя — эдакий Ширли Бэсси рок-н-ролла, размашистые шоу-жесты и длинные бессмысленные баллады. Но сейчас, в вечер смерти Элвиса, слушая «Короля-креола» по Столичной радиостанции, Терри ощущал в его музыке чистое, нерафинированное, волшебство. Неожиданно на Терри нахлынула волна горя. Слезы подступили к глазам, и он поспешно их вытер. Наверное, все это из-за «спидов».

— Как поживает «Лэнд-ов-Мордор»? — спросил он. — Запланированы концерты?

«Лэнд-ов-Мордор» были группой Питера. Терри однажды видел их на заводской дискотеке по случаю Рождества. С их двадцатиминутными гитарными партиями и распевами об эльфах они загубили вечеринку практически на корню. Только яд в бутербродах мог подействовать хуже.

Питер помрачнел.

— Никому больше не нужен интеллектуальный рок. Ты только послушай, что говорят о Клэптоне. Им нужна новизна. — Питер с упреком покосился на торчащие иглами волосы Терри. — Вся эта чушь, которая тебе так нравится. Ну, знаешь — двухминутные песенки о мятежах и соцпайках. — Он вдруг просветлел. — Но если ты сможешь написать о нас очерк…

Терри сделал вид, что серьезно над этим думает.

— Я поговорю с редактором раздела концертов, — солгал он.

Кишор протянул Терри стаканчик из полистирола, в котором бурлила коричневая жидкость, и он благодарно улыбнулся, хотя и знал, что пить это варево просто невозможно. Насколько он помнил, все, что выплевывал заводской автомат, выглядело одинаково. И эти кипящие помои напомнили ему о других вещах — о том, как он доливал джин в полупустую банку с «Тайзером», кока-колой или «Таб», спорил с Питером о «Пинк флойд» и Джимми Пейдже, а Кишор рассказывал ему о письмах, которые подсовывали в газетный киоск его родителей в Ист-Энде. О ночах, которые он проводил с Салли, свернувшись в ее спальном мешке на полу одного из опустевших офисов, когда их сменяли Питер с Кишором, и ее тело было таким стройным и теплым. Это он помнил явственнее всего. Поцелуи с привкусом джина, искрящиеся карие глаза и ощущение этого теплого стройного тела.

— Вот, — Салли протянула ему чашку от своего термоса. На поверхности ароматной жидкости плавали несколько листочков. — Это не то, что ты любишь. Не «Брук Бонд» в пакетиках. Это китайский чай.

Терри поставил полистироловый стаканчик и взял чашку у Салли из рук.

— Мой любимый, — сказал он, и она посмотрела на него так, словно не верила ни единому его слову.

Затем клавиатура вдруг выбила очередное сообщение, и они оглянулись. Катушки перестали вращаться.

— Нужно заменить пленки, — сказала Салли. — Пошли, Кишор.

Салли с Кишором вернулись в комнату к компьютеру. Терри давно уже ждал, пока они уйдут.

— У тебя есть? — спросил он Питера.

Питер в замешательстве улыбнулся. Словно Терри сказал нечто, чего он уж никак не ожидал.

— И ты меня об этом просишь?

— У меня все закончилось, а мне нужно слегка взбодриться. Немного «спидов». Каких-нибудь стимулирующих таблеток, «блэк бомберз», например, без разницы.

Терри знал, что Питер иногда покупал по полграмма амфетамина по шесть фунтов, когда «Лэнд-ов-Мордор» устраивали репетиции в гараже его родителей. Но Питер явно полагал, что Терри снабжал «дурью» наркодилер Кейта Ричардса. Или Кейт Ричардс собственной персоной. — Но… а как же все эти рок-звезды, все эти группы, с которыми ты тусуешься? У них, должно быть, полно этого добра! А как же секс, наркотики и рок-н-ролл?

«Ка-пи-то-лий, — внезапно заныло радио. — Ночь поможет пережить…»

Терри заклевал носом. Эта проклятая песня! За стеклом Салли с Кишором наматывали чистую пленку на гигантские белые слябы. Терри устало вздохнул.

— Я мру, как муха на стекле. У тебя есть что-нибудь?

Питер выглядел смущенным.

— Все, что у меня есть, — это немного «Про-плюса», — извиняющимся тоном ответил он. И внезапно оживился. — Но мы можем сделать вот что — мы можем измельчить его и нюхать!

— «Про-плюс»? — Терри не удалось скрыть свое отвращение. — Его можно в любой аптеке купить. Ты думаешь, что Кейт Ричардс и Джонни Роттен отовариваются в «Бутс»?[15]

Выражение лица Питера было застывшим, словно маска.

— Я не знаком с Кейтом и Джонни. Тебе видней.

Терри сделал большой глоток из банки «Тайзера», ощущая приторно-сладкий вкус алой жидкости и убийственную крепость джина. «Про-плюс»! Как можно так опускаться? Следующее, что он будет курить, — это шкурки от бананов!

Но вслух он сказал:

— Ладно, пошли. — И помог своему старому приятелю искрошить маленькие желтенькие таблетки в пыль.

Салли с Кишором вернулись в офис.

— Только не говорите, что собираетесь вдыхать это через нос. — Салли уставилась на них в полнейшем неверии.

Но Терри ничего не сказал, он даже не посмотрел в ее сторону — он внимательно наблюдал за другом, который аккуратно измельчат «Про-плюс» донышком термоса в желтый порошок.

— Ах, секс, наркотики и рок-н-ролл — мечтательно произнес Питер. — Расскажи мне все, Терри.

На мясном рынке у Терри леденела в жилах кровь.

Повсюду рычащие пещерные люди в белых халатах, запятнанных кровью, ворочали гигантские глыбы мяса и грузили их на двухколесные тележки, похожие на рикши. Обливаясь потом, они перевозили груз к ждущему каравану грузовиков и фургонов с работающими вхолостую моторами, которые выстраивались по всему периметру Смитфилда. В холодном ночном воздухе непрестанно звучала ругань — мужики крыли трехэтажным матом свою жизнь и друг друга. Это был тяжелый труд и долгая ночь. У Терри просто не укладывалось в голове, что его отец работал здесь с четырнадцати лет — с тех пор, как бросил школу.

Он поднял воротник пиджака и засунул руки поглубже в карманы. От ледяного ветра у юноши слезились глаза, и воздух выходил из легких короткими облачками пара. Он направился к центральному проходу, ища глазами отца.

Терри увидел его почти сразу — тот как раз водружал на спину гигантскую говяжью тушу, огромный каркас из мяса и костей. На мгновение у него подогнулись колени, а затем он овладел собой и выпрямился, слегка пошатываясь. Его лицо было искажено в гримасе, как у тяжелоатлета.

— Мой парень здесь, — выдохнул он при виде сына, и его усеянное каплями пота лицо расплылось в улыбке. На затылке отца красовалась шляпа, которая придавала ему сходство с солдатами Французского иностранного легиона, — парусиновая шляпа с лоскутом белой материи позади, словно для защиты от жаркого солнца пустыни.

— Тебе помочь, пап?

Старик рассмеялся.

— Вряд ли ты это осилишь!

Терри проследовал за ним мимо мужиков в окровавленных халатах к выходу с рынка. Старик шел на полусогнутых ногах, с тяжеленной ношей на спине. Терри плелся сзади, и все, что он мог наблюдать, — это оборванные концы отцовского халата и стоптанные каблуки ботинок. Когда отец погрузил мясную тушу в оборудованный холодильником грузовик и вытер руки об рукава халата, он радостно хлопнул Терри по спине:

— Мой мальчик здесь! Он ездит по миру и берет интервью у кинозвезд!

— Пап, — запротестовал Терри. — Они не кинозвезды. — Посмотри на себя — радостно продолжал отец, — Ты же кожа да кости. Ты же ничего не ел за чаем! Пойдем съедим что-нибудь!

Даже в эти ночные часы пабы вокруг Смитфилдского мясного рынка зарабатывали приличную выручку. В самом деле, торговля расцветала именно в эти часы, когда ночная смена приближалась к своему окончанию.

За запотевшими оконными стеклами сутулились мужики в белых халатах и с багровыми физиономиями. Они осушали кружки эля и макали свежеприготовленные пирожки в соус «Эйч-пи» или жадно затягивались сигаретным дымом. Отец Терри заказал пирожки и пиво и нашел им места за столом, окруженным шумящими и измотанными мужчинами. Терри был единственным, на ком не было белого халата.

— Мой сын, — объяснил отец. — Ездит по всему миру, берет интервью у этих типчиков из шоу-бизнеса. — Его широкую грудь распирало от гордости. Терри покраснел, — Говорю вам, он что-то вроде Майкла Паркинсона.

Мужики кивнули, не слишком впечатленные.

— У кого интервью-то брал? — спросил один из них.

— Ну, — начал Терри, откусив огромный кусок от своего говяжьего пирога. От вкуса горячей пищи у него свело желудок. Когда он последний раз ел? Терри вспомнил, как во время полета из Берлина отодвинул от себя поднос с завернутой в фольгу пищей — возможно, курицей. И, с уколом совести, он вспомнил, как ковырялся в блюде, которое его мама приготовила по особому случаю — в честь прихода Мисти. Стоило только нюхнуть «спидов», и аппетит улетучивался.

— Я только что брал интервью у Дэга Вуда, — продолжил Терри, отложив вилку с ножом. На лицах мужиков не отразилось ровным счетом ничего. — И Грейс Фери.

Ни одной эмоции. Только его отец с гордостью улыбался.

— «Клэш»? «Джем»? «Стрэнглерз»? — Терри лихорадочно вспоминат названия групп, ему не хотелось разочаровать отца. — Я написал одну из первых рецензий на «Секс пистолз» — и сочинил кое-что, когда они давали тот секретный концерт в «Скрин-он-зэ-Грин»…

Это название затронуло нерв.

— Ты о той шайке, которая назвала королеву слабоумной? — рявкнул какой-то громадный грузчик. — Лучше им здесь носа темной ночью не показывать! Нам тут нравится королева!

Остальные усмехнулись и тут же увлеченно заспорили о разновидностях «хорошей взбучки», которая ожидала любого из участников «Секс пистолз», осмелившегося переступить порог Смитфилда. Но Терри все-таки удалось возбудить их любопытство к своей профессии.

— А как насчет бабенок из «Аббы»? С ними ты знаком? — Стол сотряс похотливый хохот, изо ртов попеременно вываливались куски пирога и возвращались обратно. — Я бы не отказался порезвиться с этой блондинистой шлюшкой!

Терри вынужден был признать, что с «Аббой» его пути еще не пересекались. — А что насчет битлов?

— Элтон Джон и Кики Ди?

— А «Дискодак»?

На этих словах некоторые наиболее искушенные любители музыки чуть не подавились от смеха.

— «Диско дак» — это название песни, ты, псих чоканутый! Певца зовут Рик Диз! Вы только послушайте его! «Диско дак»!

Терри пришлось признать, что никого из вышеназванных он не встречал.

— Вот видите, — гордо заметил его отец. — Сплошные звезды. Путешествует по миру! Да, он такой!

Улыбка не сходила с его лица, пока они не вышли из паба.

— Ты ни черта не ешь, — констатировал старик. — Не спишь. Кожа да кости! Что с тобой? Что происходит?

Терри ничего не сказал в ответ. Только вздохнул, наполняя легкие прохладой ночного воздуха. Он рад был снова оказаться на улице, подальше от острых запахов жареного мяса.

Отец взялся за ручки своей двухколесной тележки и покатил ее перед собой. Они добрели до вымерзших пещер гигантского рынка, и там старик поставил тележку и повернулся к сыну:

— Твоей матери понравилась эта девочка. Юная Мисти. У вас с ней серьезно?

Терри отвел взгляд.

— Не совсем. — Не мог же он, в самом деле, рассказать отцу о Дэге Вуде! Не мог же он рассказать ему все это!

Отец покачал головой, сверкнув глазами. Он никогда в жизни не поднимал руки на сына. Но иногда мог бросить на Терри взгляд, который ранил сильнее любой пощечины.

— В скором времени мы обязательно выясним, что тебе нравится, Тел, — сухо сказал отец.

Терри знал, что жизнь, которую он вел, была за гранью его воображения. Но старик был не глуп — он понимал, что чем бы его сын ни занимался, это не будет продолжаться вечно. Не дожидаясь просьб, отец достал из заднего кармана потрепанный бумажник и начал отсчитывать купюры.

— Двадцати пяти фунтов хватит? — В его голосе не было ни малейшего намека на упрек. — Это все, что у меня есть, до пятницы.

Терри повесил голову.

— Пап, прости — я тебе все верну.

Отец вложил деньги ему в ладонь и покатил тележку к душевому отсеку. «МЫТЬ ТЕЛЕГИ ЗДЕСЬ», говорилось на знаке.

— Мне все равно, я бы тебе и последнюю рубашку отдал, — Отец принялся поливать тележку из шланга. Грязная кровь стекала в желоба. — Но ты ведь даже поесть не можешь.

— Тебе помочь, пап? Тебе помочь?

Но отец только покачал головой, продолжая поливать из шланга свою «телегу», как ее называли грузчики в Смитфилде, и даже не посмотрел на сына.

Ночь подходила к концу.

Из окна кабинета редактора Терри видел, как небо над старыми заброшенными причалами пересекают прожилки света. Где-то в отдалении печально загудел буксир. Двадцать одним этажом ниже, за герметически запечатанными, самоубийцеупорными окнами, он видел плоскость реки, черную и переливающуюся. Большая часть города еще спала, но на набережной уже появлялись огни первых автомобилей.

Осталось уже немного.

Терри вернулся в свой отсек и высыпал дорожку амфетамина на поверхность стола. Ему нравилось находиться в кабинете Уайта, но наркотики принимать он там не хотел. Это было бы слишком неуважительно. Он покрутился на своем вращающемся стуле, разглядывая плакаты на стенах своих друзей и своей собственной. Его взгляд привлекла фотография, которая висела на стене под самым потолком, — на ней была запечатлена помятая физиономия Нормана Мэйлера.

Терри слышал историю о Мэйлере, которая запала ему в душу. В канун последней из своих свадеб Мэйлер был очень удручен тем фактом, что ему придется идти к алтарю. Его будущая супруга спросила его, что случилось, и Мэйлер ответил, что никогда всего этого не хотел — брака, моногамии, слияния двух судеб. Все, о чем я когда-либо мечтал, сказал он, это быть свободным человеком в Париже. На что его будущая супруга заявила: «А теперь послушай меня, Норман. Если бы ты был свободным человеком в Париже, ты все равно бы однажды встретил особенную девушку и в результате все бы закончилось именно тем, что сейчас и происходит». И Норман Мэйлер осознал, что она права. И Терри тоже осознавал это теперь. В те краткие мгновения свободы, которая выпадает на твою долю, ты всегда ищешь способ избавиться от обременительной свободы и всецело кому-то принадлежать. Ты отправляешься на поиски новых миров, а затем находишь их в одном-единственном лице. Терри нашел Мисти. А теперь он потерял ее и снова был свободен.

Он вдохнул вторую дорожку, а потом поднялся и пошел бродить по пустым темным помещениям редакции. Вскоре незаметно для себя самого он оказался у шкафа с картотеками, пролистывая архивы фотографий и переплетенные выпуски газеты, впитывая, как губка, потрясающую историю этой редакции. «Джимми Сэвил передает „приветы“ всем читателям „Музыкальной газеты“, желает всем счастливого Рождества и отличного 1968 года — „Встречаемся в эфире по воскресеньям, мальчики и девочки!“»

Чувство, которое испытывал Терри, было сродни тому, как если бы вас заперли в безлюдном музее. В дневные часы «Газета» была бурным водоворотом работы, игр, музыки, брани, косяков и всяческих причудливых звуков, доносившихся из проигрывателя. А также криком Кевина Уайта и других заправил. Нескончаемой вереницей лиц, знакомых и не очень, внештатников, музыкантов, специалистов по рекламе, которые приходили сюда в поисках сенсационных материалов или к попытке добиться публикации и которые часто готовы были довольствоваться халявными наркотиками, ланчем или билетом на концерт за 300 слов о «Вибраторз» и «Дингволлз».

В дневные часы вы могли завернуть в чей-нибудь кабинет и увидеть сидящую на столе Джоан Джетт — а она захлопает ресницами и попросит огонька. Или набредете на парочку журналистов, спорящих о достоинствах записи столетней давности, в первый же день работы Терри видел, как двое бывалых едва не вцепились друг в друга в жарком споре об одном на альбомов «Битлз» «Sergeant Pepper’s Lonely Hearts Club Band». Или застукаете одного из старших парней наедине с какой-нибудь внештатной сотрудницей по-быстрому раскуривающих косячок, обжимающихся или дискутирующих о новой пластинке Стили Дэна в чулане, служившем канцелярией. Все это происходило днем. Но ночью здесь никого не было. Ну почти никого.

Терри заглянул в комнаты для прослушиваний через стекло в двери. Скип Джонс все еще был там. Он писал в своей отчаянной манере, левой рукой. Вокруг него высился целый лес забытых сигарет, стоящих на кончиках фильтров, и продолговатые конусы пепла, как ни странно, не осыпались. Терри легонько постучал по стеклу. Скип поднял голову, смущенно улыбнулся, кивнул.

— Терри Уорбойз, прикольно.

Скип, похоже, устал как собака. Ночь уже была на исходе, а за его плечами было несколько часов работы.

Терри вошел в комнатку. Тоже смущаясь. Скип Джонс по-прежнему значил для него слишком много. Потому что, потому что — Скип просто был лучшим из лучших.

— Домой не собираешься, Скип?

Скип покачал головой, уставившись в одну точку, куда-то чуть выше линии плеча Терри. Терри пришло в голову, что Скипу просто некуда было сегодня пойти.

— Может, и здесь останусь, — сказал Скип. — Сегодня будет много работы.

Терри кивнул.

— Из-за Элвиса? Думаю, Уайт захочет сделать спецвыпуск.

Терри потрясло то, насколько бледным и хрупким казался Скин. Но с другой стороны, Терри и сам, скорее всего, не выглядел очень уж розовощеким и крепким малым.

— Собираешься написать об Элвисе, а, Скип?

Скип пожал плечами.

— Может быть. Может, напишу что-нибудь о ранних днях в «Сан». Сэм Филлипс и мальчишка в красной рубашке, рвущийся записать песню для мамочки. Его хит «Good Rocking Tonight» и мечта стать водителем грузовика. Типа того. — Скип улыбнулся абстрактному собеседнику у Терри над плечом. — Не уверен, что хочу стать частью этой, ну, всей этой процедуры канонизации. Я не считаю, что это правильно. Мы ведь не написали ни одною доброго слова об Элвисе. С тех пор, как он ушел в армию. А теперь мы что — превратим его в — не знаю — подобие бальзамированного Ленина в Мавзолее на Красной площади? Понимаешь, о чем я?

Терри кивнул, достав пачку «Мальборо». Он ни черта не понимал, о чем рассуждает Скип. После смерти рок-звезд их любят еще больше, чем при жизни. Так было с Брайаном Джонсом. И Джими Хендриксом. И Джимом Моррисоном. Так всегда было. Но Терри вспомнил о Билли Блитцене в «Вестерн уорлд», всеми брошенном и одуревшем от наркоты, и впервые разглядел нечто за ширмой славы мучеников рок-н-ролла. Бесполезное растрачивание себя.

— Спасибо, приятель, — поблагодарил Скип, когда Терри предложил ему последнюю сигарету, оставшуюся в пачке. Скип прикурил, сделал глубокую затяжку, а затем аккуратно поставил «сигарету» на кончик фильтра, тут же начисто о ней забыв. Терри поедал курево жадным взглядом.

— Рок-н-ролл сейчас превращается в музейную культуру, — заметил Скип, — ну как джаз или изобразительное искусство. Понимаешь меня? Существует определенный канон, и все, что мы можем делать, — это отступить на два шага и восхищаться им. Когда появились Майлз Дэвис и Пикассо, появились и ушли, — или Элвис с Диланом — ну что тут еще попишешь?

Терри подобрал обложку от альбома, валявшуюся у Скипа под ногами.

— А это что? «Телевижн»?

— Да, это своего рода примечание к вышесказанному, — вздохнул Скип. — Шикарное примечание, блестящее примечание, но тем не менее всего лишь примечание. Кто у нас, кстати, на обложке в следующем выпуске?

Терри почесал затылок.

— Элвис? Должно быть, Элвис.

— Юный Элвис. Элвис в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году. Элвис в соку. Уайт не поставит на обложку Элвиса в тысяча девятьсот семьдесят седьмом. Никаких пижам с бахромой. Никакого показушного шика Лас-Вегаса. Никакого возрастного брюшка. Это будет Элвис того периода, когда он еще был худощавым подростком и все у него было впереди. Будет смотреться великолепно, но на деле станет просто еще одним гвоздем, забитым в гроб.

Терри задумался.

— Какой гроб?

— Гроб, в котором похоронена наша музыка. Гроб рок-н-ролла.

«Мальборо», стоящая на фильтре, отливала красным блеском. Скип подобрал ее и затянулся, пробегая костлявыми пальцами по спутанной, похожей на птичье гнездо, шевелюре.

— Не застревай в рок-н-ролле, приятель, — посоветовал Скип, — Люди начинают относиться к нему как к государственной службе — работе на всю жизнь. Но музыка для этого не предназначена. — Скип улыбнулся, взглянул на Терри и поспешно отвел глаза. — А я думал, ты сегодня зависаешь с Дэгом Вудом.

— A-а. — Терри пытался было отшутиться, высмеять свое израненное сердце. — Все вышло не так, как я ожидал.

Скип задумчиво кивнул.

— Ну, с Дэгом иногда трудно управиться. Он тащит все, что плохо лежит. А потом начинает вести себя как полный безумец.

— Дело не в этом. Это не имеет отношения к наркотикам. — Терри помолчал, изучая обложку альбома «Марки мун», которую все еще держал в руках. — Ну, в какой-то степени. Мисти — она как бы ушла с ним.

Скип подумал об этом.

— О'кей, понял, приятель. Дэг и Мисти. Прикол.

— Я считал его своим другом, — Терри пытался посмеяться, но смешок застрял где-то на полпути в его горле. — В Берлине…

— Он тебе не друг, приятель. — Скип внезапно был полон чувств, — Дэг тебе не друг. Не важно, как классно вы ладили, когда были на гастролях. Дэг — рок-звезда, приятель. Ты можешь знать его двадцать лет, но он все еще не будет твоим другом. Не будет настоящим другом. Как Рэй и Леон. Или даже Билли. Потому что ты напишешь о Дэге один крохотусенький мало-мальский, но плохонький отзыв, и тебя вышвырнут с треском, приятель, и уже никогда не примут обратно в свой круг. Эти ребята могут быть тебе товарищами — особенно ребята твоего возраста, которые начинают одновременно с тобой. Гораздо сложнее задружиться с кем-то вроде такого истертого калача, как Дэг, но ты все же можешь быть ему товарищем. Лучше заводить товарищей среди ребят твоего возраста, потому что, когда все меняется и вместо ничем не омраченной любви к музыке на первый план выходят другие вещи — эго, лимузины и минеты в подарок от стройных моделей, в твоей памяти все еще остается то время, когда вы только начинали и все, чего вам хотелось, это поговорить о музыке и познакомиться с девушками, и вы не могли даже попасть в какой-то гребаный «Спикизи». Но раньше или позже тебе придется решать, приятель, журналист ты или просто один из фанатов, который умеет печатать.

В голосе Скипа проявились горькие нотки, и Терри вспомнил о посвященном ему файле, который обнаружил в фотобиблиотеке. В библиотеке хранились фотографии всех журналистов «Газеты» — в большинстве своем те самые крохотные изображения, которые размещали на странице над их очерками, но для снимков Скипа Джонса был выделен целый файл. Терри часто разглядывал эти фотографии по ночам, когда оставался один в заброшенной редакции. Скип был причиной, по которой он здесь оказался, Скип жил жизнью, о которой Терри мог только мечтать в ту пору, когда был помешанным на музыке подростком, работал на заводе и каждую среду с утра пораньше мчался со своими восемнадцатью пенсами за свежим номером «Газеты».

Фотографии Скипа. Скип с Кейтом Ричардсом на солнечной вилле в Южной Франции. Скип с Игги Попом в полуразрушенном гостиничном номере в Детройте. Скип с Дэгом Вудом при тусклом освещении гримерки клуба «Раундхаус». А сегодня Скип Джонс был здесь. Друг многих знаменитостей, лучший музыкальный журналист своего поколения, да и всех поколений, — он убивал время в каморке с проигрывателем. Ему было негде приткнуться, некуда положить свою гениальную голову, все его знаменитые друзья уже ушли. Канули в Лету. Скип вдруг усмехнулся себе под нос, словно все это в конечном счете было всего лишь шуткой.

— Прикол. Старина Дэг не меняется. Пытался трахнуть твою девушку?

— Ну, я думаю, что он, возможно, уже это сделал, — сказал Терри. Улыбка сползла с его лица, а силы покинули его при мысли о том, как исполинский шланг достают из кожаных штанов, разматывают и направляют на Мисти. — И не один раз.

— Я бы на твоем месте не был так уверен, — улыбнулся Скип, отставив сигарету и засунув руку в карман, — Никогда не знаешь наверняка, что сделает Дэг, накачает, отбросит в сторону или просто заснет, — Улыбка внезапно исчезла с его лица. — Но нужно быть реалистом, приятель. У этой крошки, возможно, только что был лучший секс в ее жизни.

Терри упал духом на двадцать этажей вниз. Лучший секс в ее жизни? Как же ему с этим тягаться?

Скип посмотрел Терри прямо в глаза. Это продолжалось всего лишь какие-то доли секунды, но Терри не мог ошибиться. Он не надумал этого. Скип Джонс действительно посмотрел ему в глаза.

— Вопрос в том, — сказал Скип, — что ты собираешься с этим делать?

Терри переступил с ноги на ногу.

— Ну, не знаю. А что я могу сделать?

Скип вытащил из кармана груду таблеток и начал копаться в них. Затем протянул руку Терри. В его ладони лежал десяток разноцветных капсул.

— Передай это Дэгу. И привет от меня.

Терри уставился на капсулы.

— Что это?

— Ты передай это Дэгу, и ему придется потерпеть, прежде чем он сможет снова трахнуть твою девушку. Или чью-то еще.

— Бывшую девушку, — нахмурился Терри. — Она больше мне не девушка. Ты шутишь? Она для меня ничто!

Но он все же взял таблетки и положил их в карман своего старого мохерового пиджака. Как будто, несмотря ни на что, Мисти все еще что-то для него значила.

— Тебе определенно надо его бросать, — сказал Рэй.

Это не входило в арсенал его методов. Основным методом, который Рэй взял себе на вооружение, было полнейшее хладнокровие. За три года в «Газете» Рэй понял, что это единственный способ выжить. Ты хладнокровен, когда тебе все безразлично, и остаешься невозмутим, когда тебя что-то волнует. Но сейчас все было иначе. Он не мог быть хладнокровным рядом с ней.

— Ох уж этот твой проклятый муж, — процедил он сквозь зубы. — Мистер Любовный Мускул.

Она тактично улыбнулась. Рэй знал, что все безнадежно. Куда она пойдет? С ним? Через несколько часов у него даже работы не будет. Он посмотрел на себя ее глазами глупый подросток, который все еще живет с родителями, влюбившийся по уши после ночи хорошего секса. Но ведь от такой жизни, которая у нее была, не уходят. Даже Рэй это понимал.

Она перевела взгляд с его лица на светлеющее небо, на ее губах заиграла едва заметная улыбка.

— Как будто и не было грозы вчера вечером.

Они сидели в «лотусе элане», припарковавшись в Гайд-парке, у изгиба озера Серпантин[19]. Солнце лилось сквозь гигантские деревья и покрывало воду блеском тающего золота. На противоположной стороне Серпантина была небольшая пристань с бело-голубыми лодочками вокруг.

— Нам обязательно нужно как-нибудь покататься на лодке. Я так давно не каталась на лодке.

Двадцать лошадей из казарм Королевской конной гвардии ленивым шагом спускались по широкой пыльной тропе; их наездники были в полном облачении — сверкающие нагрудники и красные мантии, белые хвосты из конского волоса на их бело-золотых шлемах, — и тем не менее солдаты явно были не при исполнении служебных обязанностей, они беззаботно зевали, протирали глаза и переговаривались между собой. Это был хороший момент, но заранее обреченный. Рэй, казалось, не мог его не испортить.

— Я хочу сказать, если ты действительно так несчастна, если ты действительно так несчастна, как ты говоришь, тогда почему ты не подашь на развод?

— Ты хочешь поговорить об этом? — Улыбка исчезла с ее лица.

— Да! И буду говорить об этом! Я даже не говорю о тебе и обо мне. Я говорю о том, что ты должна спасать себя. Выбраться, к чертовой матери, из этого места. Там нет любви!

Она молчала, все еще глядя на озеро, и некоторое время Рэй гадал, о чем же она думает — о разводе или о том, чтобы покататься на лодке. Он не просто был расстроен из-за нее. Он жутко злился на самого себя. Ему полагалось быть с Джоном Ленноном, а не с какой-то замужней женщиной, которая не могла оставить своего муженька только потому, что он слишком богат!

— Все не так просто, — наконец произнесла она, едва не зевнув. Рэй видел, как сильно она устала. — Друг к другу привыкаешь. Я не знаю, как это объяснить. Очень сложно все порвать. Приспособиться к переменам. Ты боишься неизвестности, наверное. Боишься одиночества.

Что он мог сказать на это? Все, что ему было известно о браке, он узнал из наблюдений за собственными родителями. Поэтому, вероятно, ему не известно было ровным счетом ничего. Рэй пытался понять, почему его отец и мать когда-то любили друг друга и почему все изменилось. Невозможно найти этому какое-то объяснение, думал Рэй. Но, несмотря на всю его ненависть к отцу, он все же мог представить, как его маму однажды могла привлечь его сила, его физическая уверенность, мужественная осанка и манера держать себя. Женщины, похоже, были падки на всю эту чепуху.

И как тогда могла мама знать, что эта его сила выльется в крики, побои и насилие? Что все то, что ей в нем когда-то нравилось, станет оружием, обращенным против нее же и их детей? Кто мог предвидеть это? И эта женщина рядом с Рэем, женщина и ее муж, которого он убеждал бросить, — ведь они, должно быть, когда-то любили друг друга, были без ума друг от друга в самом начале. Люди меняются. Рэй осознал это теперь. Люди меняются самым неожиданным образом.

Рэю несложно было понять, почему его отец влюбился в его мать. Все объяснения этому — на их совместной черно-белой свадебной фотографии. Благородная и хрупкая красота его мамы, совсем еще юной, ее разбивающая сердце мягкость и почти детская уязвимость гарантированно пробуждали инстинкты защитника в таком мужчине, как его отец, — мужчине старой закалки, который считал женоподобным расчесывать волосы (полагалось использовать для этой цели пальцы, пока все волосы не выпадут).

Но его мать тоже менялась с годами, и эти перемены только ускорились и усугубились со смертью его старшего брата. Девичья мягкость матери превратилась в какую-то робость, загнанный в угол невроз, страх перед будущим. Любовь к дому трансформировалась в некую фобию — боязнь открытого пространства, Рэю казалось, что черты, из-за которых его родители когда-то влюбились друг в друга, стали причинами, по которым они теперь выводили друг друга из себя. Вероятно, все браки были похожи. И неправда это, что вы убиваете вещи, которые любите. С гораздо большей вероятностью можно сказать, что они убивают вас. Рэй даже не мог представить, что его мать однажды уйдет от отца. Разумеется, она этого не сделает. Куда она пойдет? — Но ты же его не любишь, — упрямо сказал Рэй, его голос звучал возмущенно, и он не способен был ничего с этим поделать. — И он не любит тебя. Я не знаю, как он может любить тебя и подарить тебе это… эту вещь!

Он не мог говорить о подарке на день рождения. Сама мысль об этом вызывала у него отвращение.

— Я же тебе сказала — я слишком стара для ночлежек и убогих комнаток, служащих гостиной и спальней одновременно! Кто-то крадет твое молоко из холодильника. Споры о том, чья очередь мыть посуду. Парочка трахается в соседней комнате. Наверху врубили чертовых «Вишбоун эш». Я уже прошла все это. Десять лет назад.

Рэй еще всего этого не проходил.

— Сколько тебе, кстати, лет?

— Сегодня исполнилось двадцать восемь. — Она улыбнулась. — Я слишком стара для тебя.

У него упало сердце. Все было совершенно безнадежно.

— Но слишком молода для такой жизни, которую ведешь.

Рэй был расстроен, он нарывался на ссору. Его сводила с ума сама мысль о том, что она вернется к этой жизни — огромный дом, показушный автомобиль и муж с бумажником вместо сердца. Он чувствовал, что сможет попрощаться с ней, если только между ними прозвучат резкие слова. Но она явно не собиралась заканчивать их встречу вот так.

— Не сердись на него. Кто, по-твоему, за все платит? Кто купил мне одежду, машину, кровать, в которой ты спал? Кроме того — ты ему нравишься. Он мне это говорил.

Рэй подумал о группе ее мужа. Битком набитые баскетбольные площадки Среднего Запада, ошалевшие подростки, орущие: «У-уш! Рок-н-ролл!» — под живенький ар-эн-би. Нормальные парни. Ничего сверхъестественного. Хорошая барная команда, собирающая стадионы. И Рэй подумал об их менеджере, ее муже, который всегда был достаточно любезен с ним, но который в конечном счете был всего лишь очередным карьеристом из звукозаписывающей компании. Ему просто посчастливилось оказаться в нужном клубе в нужный момент рядом с нужной группой. Я никогда не женюсь, решил Рэй. Брак начисто лишает индивидуальности.

— Ты думаешь, ты ничто. Но я считаю, ты просто потрясающая женщина.

Миссис Браун какое-то время смотрела на него, а потом быстро поцеловала в губы.

— Пойдем.

Выйдя из машины, она взяла его за руку и повела к лодочной станции. Трава была все еще скользкой и блестела от апокалипсических ливней, которые прошли в ночь смерти Элвиса.

В такой ранний час прокат лодок еще не открылся, но они решили, что никто не будет возражать, если они ненадолго одолжат одну. Хихикая, в вымокшей насквозь обуви, они подобрались к лодке. Осторожно, боясь свалиться в озеро, Рэй шагнул в дальний ее конец — миссис Браун утверждала, что это нос, — а она уселась напротив, просунув весла в изношенные металлические кольца.

Оттолкнув лодку от берега, они заскользили по спокойной прозрачной глади озера, и она начала грести, изящно и неторопливо. У нее хорошо это получалось. Рэй был вынужден это признать. Гораздо лучше, чем получилось бы у него. Они улыбались друг другу, не чувствуя необходимости говорить что-либо. Несколько черных лебедей плыли за лодкой, пока не поняли, что завтраком их не накормят. Тогда они отстали и, развернувшись и сложив за спиной крылья, поплыли обратно к берегу.

Солнце уже вовсю слепило, и в отдалении Рэй слышат приглушенный гул транспорта на Бейсуотер-роуд и Парк-лейн, возвещающий о наступлении дня. Но Гайд-парк, казалось, все еще спал, поблескивая тысячами оттенков зеленого.

Когда они достигли середины озера, миссис Браун опустила весла, и лодка поплыла по ветру. Рэй опустил руки в воду, а лодка неторопливо описала полукруг, сначала указав носом к югу, на памятник Альберту[20]. а затем развернувшись к статуе Питера Пена на западном берегу.

Нахмурившись, миссис Браун потянула за золотое кольцо, которое красовалось на безымянном пальце ее левой руки, пару секунд ей не удавалось снять его, а потом она с видимым усилием протащила его через сустав. Она взяла кольцо большим и указательным пальцами правой руки, подняла его до уровня глаз и некоторое время задумчиво рассматривала с таким выражением лица, словно не могла понять, как оно вообще здесь оказалось. Затем швырнула его так далеко, как могла.

Кольцо упало в воду с мягким всплеском. Черные лебеди вздрогнули и, предвкушая возможный завтрак, захлопали крыльями, подгребая к лодке. Но им пришлось вновь развернуться ни с чем…

Движения на улицах не было.

Молодой человек за рулем «форда» гнал во весь опор к югу, в направлении реки. Он промчался по длинному изгибу Риджент-стрит, с трудом вписался в крутой левый поворот в том месте, где шоссе обрамляло Эроса[22] на площади Пикадилли, затем устремился вниз по улице Хеймаркет и вылетел на длинный прямой отрезок, остававшийся до Эмбанкмента[23].

— Ты можешь немного притормозить? — сказала Мисти.

Терри крутанул рулем, чудом избежав столкновения с «лотусом элан». — Что, достаточно впечатлений за ночь?

Он прибавил газу, проскочив на красный сигнал светофора. Внутри его закипала ярость. В какой-то степени было бы гораздо проще, если бы Мисти с Дэгом затрахались до полусмерти. Тогда все было бы очень просто. Тогда все было бы кончено.

Но что полагалось делать, когда ваша девушка провела ночь, болтая о Ницше, Байроне и первом альбоме «Дорз» с другим мужчиной? Терри не знал, что ему делать. Жизнь была слишком сложна и менялась слишком стремительно, и он всячески старался угнаться за ней.

— Притормози, — сказала Мисти с прохладцей в голосе. — Это даже не твоя машина.

— А что сделает твой отец? Засудит меня?

— Терри. О, Терри. — Она вздохнула, — Ты в самом деле не понимаешь? — Мисти произнесла эти слова так медленно, словно была на многие световые годы впереди него. — Я беременна.

Он уставился на нее, лихорадочно размышляя, шутка это, розыгрыш или откровенная ложь, но она смотрела прямо перед собой в лобовое стекло автомобиля, и в одно мгновение все стало ясным.

Терри вспомнил о таблетках. Таблетках, которые она не могла больше принимать. Он вспомнил их пренебрежительное отношение к контрацепции — беспечное самозабвение парочки похотливых юнцов.

Они подумывали о презервативах, но упаковки по три штуки казались им чем-то абсурдным и устаревшим, чем-то в духе пятидесятых, и все окончилось тем, что они высмеяли саму идею. Презервативы остались в прошлом с банановыми пайками, Билли Фери и хула-хупами. Они трахались уже несколько месяцев и, потому что до сих пор ничего не произошло, считали, что и не произойдет. А затем произошло. Теперь произошло. Ребенок. Он даже не задумывался об этом. Вероятность появления ребенка никогда не приходила ему в голову. Ему казалось, что это может случиться только в другой, взрослой жизни. Ребенок.

Мисти завизжала, и Терри вовремя повернул голову и увидел полицейский автомобиль, который остановился впереди, чтобы пропустить пожилую женщину, ковыляющую по дороге. Терри вжал педаль тормоза до упора, почти выскочив из сиденья, а полицейский автомобиль приближался к ним с устрашающей быстротой. Резина визжала, а Мисти кричала в голос. Терри задержал дахание, ожидая неминуемого удара, смешения металла и стекла. В его глазах стояли слезы.

Ребенок, подумал он. Маленький ребенок.

Терри ворвался в комнату для прослушиваний. У него было столько новостей для Скипа — о неожиданном отцовстве, о том, как за одну ночь могла измениться вся жизнь, и о страшной мести посредством послабляющих пилюль.

Но вместо Скипа он увидел Мисти, которая пила чай с высокой женщиной средних лет, доброй и симпатичной с виду. Терри показалось, что он ее уже где-то видел.

— Это мама Скипа. — Мисти бросила обеспокоенный взгляд на женщину. — Скипу… Скип не совсем в порядке.

Терри ошарашенно покачал головой, не понимая, что происходит. В своем возрасте он еще полагал, что все они будут жить вечно.

— Что с ним?

— Он в больнице, — объяснила Мисти. — Говорят, у него был удар.

Женщина еще ниже повесила голову над своим пластиковым стаканчиком с чаем. Терри испуганно смотрел на Мисти. Он не понимал, о чем она. Он вообще ничего не понимал.

— Удар? Как это? Как сердечный приступ?

Мисти набрала воздуха в грудь.

— Врач «скорой помощи» сказал, что, вполне возможно, произошло кровоизлияние в мозг. Кровоизлияние из лопнувшей артерии. Если он переживет неделю или две, с ним все будет в порядке.

Терри сделал шаг в их сторону, но не мог подобрать слова. Тот факт, что у Скипа была мать, сам по себе его шокировал. А то, что его друг и кумир мог умереть, у него вообще в голове не укладывалось.

Как ваше собственное тело могло предать вас подобным образом? Как же такое могло случиться без предупреждения? Где справедливость? Кому жаловаться?

— Если бы не Скип, и меня бы здесь не было, — пробормотал он, и это прозвучало патетично и скупо — кого волнует, здесь он или нет? Кому какое дело? Но женщина улыбнулась и кивнула.

— Босс хотел тебя видеть, — сказала Мисти. — Вас обоих.

Терри обернулся и увидел Леона. Тот стоял в дверях, бледный от потрясений и недосыпа. Один его глаз распух и побагровел. Над бровью красовался зловещий кровоподтек. А волосы его были золотистого цвета.

Терри взял Леона под руку и вывел из комнаты, с тревогой глядя на друга.

— Господи, Леон, что случилось?

— Я танцевал, — ответил Леон, и Терри еле сдержался, чтобы не прыснуть со смеху. Он слегка подтолкнул Леона. — Ты танцевал?

— Да, танцевал. — Леон улыбался.

— Тебя нашли Псы?

Улыбка Леона стала шире.

— Да, но потом их нашли Теды.

Терри удовлетворенно кивнул.

— А что насчет Скипа? Что будет со Скипом?

— Не знаю.

Терри положил руку Леону на плечо.

— Со Скипом все будет в полном порядке. Должно быть в порядке. Ему ведь только — сколько ему, кстати?

Леон наклонил голову, и на мгновение Терри показалось, что друг не раздумывает над его вопросом, а вспоминает статьи, на которых они оба выросли, — статьи руки Скипа Джонса о его приключениях с Кейтом Ричардсом. Игги Попом. Дэгом Вудом, Лу Ридом. Джимми Пейджем и «Нью-Йорк доллз». Размышляет о столь тяжело давшейся Скипу мудрости и его неукротимых аппетитах, каким-то странным образом сосуществующих. О Скипе, критикующем показуху и воспевающем дельные вещи в своем чистом и выдержанном стиле. Терри наблюдал за выражением лица Леона и знал, что лучше, чем Скип, писать он никогда не сможет.

— Скипу двадцать пять, — наконец ответил Леон.

Оки зашли в кабинет Кевина Уайта. Тот смотрел из окна на речной траффик, а рядом с ним стоял Рэй. Когда Терри постучал в открытую дверь, оба одновременно обернулись. Уайт жестом пригласил их войти, Рэй улыбнулся, и Терри вспомнил последний раз, когда они были вместе все втроем, — прошлым вечером, прячась от Тедов в разрушенном здании. Словно целую вечность назад.

— Босс, мы втроем едем в госпиталь, — заявил Терри, — Мы должны навестить Скипа.

Уайт нетерпеливо покачал головой.

— Не волнуйтесь за Скипа. О нем есть кому позаботиться. С ним все будет в порядке. А нам предстоит важный выпуск.

— Важный выпуск? — воскликнул Терри. — Важный выпуск? Скип в больнице черт знает с чем, а вы говорите о важном выпуске?

Уайт молчал, глядя на них. Тишина заполнила кабинет. Когда он наконец заговорил, его голос был очень тихим:

— Вам, парни, не пора ли завязывать со своей любовью ко всему этому тинейджерскому бунтарству? — Он посмотрел на Терри так, словно тот кочегарил на Брайтон-бич в праздничный день в каком-то лохматом году. — Я слышал о фокусах, которые ты выделывал в гостинице «Бланш». — Под пристальным взглядом Уайта Терри опустил глаза и уставился на кончики ботинок. Он не выносил, когда Уайт на него злился. Но голос редактора смягчился. — В будущем не приноси свои личные проблемы на работу. Хорошо?

Терри кивнул.

— Хорошо.

Уайт посмотрел на Леона.

— Одному богу известно, где ты был прошлым вечером.

— Я ходил танцевать — рапортовал Леон, но это не вызвало у редактора улыбки.

— Посмотри на себя. — Уайт разочарованно покачал головой.

— Но я думал, нам полагается быть сумасбродными и распущенными! Мы же рок-н-ролльная газета, — запротестовал Леон и почувствовал, как дух противоречия набирает обороты. — Я думал, думал, что в этом вся суть!

Терри заметил, что на столе Уайта были разложены фотографии молодого Элвиса Пресли. И впервые в жизни понял, что Элвис был великолепен.

— Ты думаешь, в этом вся суть, Леон? Приходить на работу в таком виде, будто всю ночь тебя таскали кошки по помойкам? Не спорю, возможно, когда-то и было так. Возможно, рок-н-ролл предполагал молодость и безрассудство — когда-то. Но посмотрите на себя! Для вас это стало оправданием, отговоркой, чтобы никогда не взрослеть!

— А как же анархия? — спросил Леон.

— Да, — поддакнул Терри, желая поддержать друга и рискуя навлечь на себя гнев редактора. — Я думал, анархия — это модно?

Но Уайт только улыбнулся.

— Не смешите меня! Если бы Джонни Роттен был настоящим анархистом, он бы сейчас сидел на заднице в пабе в Финсбери-парк и сосал палец. Он бы не подписал контракт с Ричардом Брэнсоном. — Редактор устало покачал головой. Ему почти стукнуло тридцать, и вся эта чушь ему порядком надоела. Он явно устал с ними спорить. — Вы, парни, должны решить: либо вы серьезно относитесь к тому, чем мы здесь занимаемся, либо вы просто развеселые дилетанты-любители. Потому что нет больше места дилетантам в музыкальной индустрии. Если это ваш выбор, идите пишите брошюры.

— Босс, вы говорите как какой-нибудь прожженный бизнесмен, — тихо сказал Леон. Он не хотел скандалить с Уайтом. Он любил его. — Но я знаю, что для вас все это значит гораздо больше. Я знаю, что вы любите музыку. Любите «Газету». Я знаю, что это так. — Леон триумфально улыбнулся. — Вы такой же, как и мы.

— Времена меняются, — произнес Уайт, и Терри подумал, что редактор выглядит более уставшим, чем любой из них. — Мы уже не какая-нибудь подпольная газетенка. Это бизнес. У нас есть рекламодатели, руководство, подписчики — вся эта взрослая дрянь. Они приходили сюда вчера вечером — треклятые костюмы — жаловались на наркотики, на громкую музыку, на всех этих журналистов, разгуливающих по офису в таком виде, словно они из какой-нибудь рок-группы. На вас жаловались. Нет такой вещи, как независимый фестиваль. Больше нет. Вот почему, когда Скип поправится, ему придется взять длительный отпуск.

Друзья были просто ошеломлены.

— Скип не вернется? — спросил Терри.

— Скипу нужен отдых. Долгий отдых.

Терри с Леоном переглянулись. Рэй уронил волосы на глаза.

— Послушайте, я знаю, что вы все любите Скипа, — продолжил Уайт. — И я тоже люблю. Ну разумеется люблю. Кто дал ему первую нормальную работу, как не я? Кто держал его здесь, пока он распугивал пожилых дамочек из «Кантри мэттерз»? Но не мог же Скип вечно продолжать в таком духе! Он что, пытался переплюнуть Кейта Ричардса? Решил окочуриться в редакции? Вы думаете, что костюмы всего этого не замечают?

— Не могу поверить, что Скипа здесь не будет. — Терри взглянул на Рэя, но лицо друга оставалось беспристрастным. Вероятно, редактор уже успел ему все объяснить.

— Знаете, что случится в скором времени? — продолжал Уайт. — Наступят восьмидесятые. Задумайтесь об этом.

Терри задумался. Но он даже представить себе не мог, что будет в восьмидесятых. Это было просто невообразимо. Затем, впервые за все время разговора, Уайт вдруг заулыбался лунатической улыбкой, тыкая пальцем в Рэя.

— Угадайте, у кого этот молодчик взял интервью?

Пару мгновений Терри с Леоном просто глазели на Рэя, а затем поняли и налетели на него, хлопая по спине, и смеясь, и поздравляя.

— Итак, Рэй пишет про Леннона для нового выпуска, — констатировал Уайт. — Ну а ты, Терри, что для нас делаешь?

Терри попытался потянуть время. Он ведь даже не задумывался о том, что именно напишет для нового выпуска газеты.

— Ну — я думал, я могу поговорить с Билли Блитценом. Упросить его…

— Забудь об этом, — перебил его Уайт. — С этим покончено. Всех уже тошнит от этого благородного наркомана. Этот стиль уже изжил себя, да и музыка никудышная. Я скажу тебе, что ты сделаешь, — ты займешься синглами этой недели, а на следующей я отправлю тебя в Шеффилд. «Серые крысы» организуют тур. Возьми с собой Мисти. Скажи, чтобы она по-больше фотографировала Псов, как они буйствуют и крушат все вокруг.

Терри промолчал, но на его лице отразилось все. Все, что он думал о «Серых крысах», о Дэгенхэмских Псах и о Мисти, которая вынуждена будет находиться в их обществе.

Уайт кивнул, как бы соглашаясь с ним.

— Хочешь, чтобы я кого-нибудь другого отправил? — серьезно спросил он.

Но Терри понимал, что дни, когда он мог писать о своих друзьях-рокерах, окончены.

— Нет, я возьмусь за это.

— Хорошо.

— А мне что делать? — спросил Леон.

Уайт долго перебирал бумаги на своем столе, пока наконец не нашел то, что искал. Леон узнал свой текст.

— Лени и «Рифенштальз» в «Рыжей корове», — задумчиво произнес Уайт, — Хороший концерт?

Леон пожал плечами.

— Да все как обычно. Фрик-шоу! Я все там написал, босс. Мне эта дрянь не по вкусу.

— Хорошая работа, Леон, — похвалил Уайт. — Остроумно, в меру оскорбительно, в точности нужная длина. И сдал ты ее вовремя. Молодец.

Леон просиял. Одно слово похвалы от Кевина Уайта — и настроение поднималось.

— Спасибо, босс.

— Только концерта-то не было, — вздохнул Уайт, и у Леона сердце ушло в пятки. — Лени заболела. Она вчера днем у врача была. — Редактор выбросил текст в корзину для мусора и отряхнул руки. Затем вновь взглянул на Леона. — Они не играли в «Рыжей корове» вчера вечером.

Терри с Рэем смотрели на Леона во все глаза, учащенно дыша. Они знали, что права на апелляцию не было. В редакции «Газеты» вы могли вытворять практически все, что вам заблагорассудится. Но если вы написали о концерте, которого не было на самом деле, и вас поймали на этом, тогда вы должны были освободить стол.

И уйти.

— Прости, Леон, — печально произнес Уайт, — Ты для нас много хороших рецензий написал. Я лично проверю, чтобы ты получил все необходимые рекомендации.

Терри положил Леону руку на плечо. Он видел, как наполняются слезами глаза друга. Видел шок на лице Рэя. Леон повесил голову.

И тогда в дверь тихо постучали. Худенький мальчишка с красной челкой, падающей на огромные, жирно накрашенные глаза, скользнул в кабинет с пачкой напечатанных страниц в руках. Он был младше их всех. Даже младше Рэя.

— Вот то, что вы просили. — Он широко улыбнулся Уайту. — Влияние Берлина на Боуи, и влияние Боуи на всех остальных.

Когда крашеный юнец исчез за дверью, Терри уставился на редактора.

— А это что еще за гоблин?

— Это наш новый сотрудник, — ответил редактор.

Терри нравилось принадлежать. Теперь он понимал это.

Принадлежать «Газете», принадлежать женщине. Это было так здорово! Терри был рад, что его не уволили. И счастлив, что они с Мисти не расстались. То, что он женится в следующем месяце и станет отцом в следующем году, — не пугало его. Напротив, от этого у него возникало чувство, что он принадлежит этой женщине, и своему еще не рожденному ребенку, и целому миру.

Но иногда работа в «Газете» казалась ему обычной, заурядной работой, где кто-то старший по должности всегда диктует тебе, что делать. Иногда казалось, что «Газета» по сути не слишком и отличается от ликероводочного завода, за тем единственным исключением, что на заводе гораздо сложнее было вести разгульный образ жизни. А иногда и Мисти выводила его из себя.

Они сидели друг напротив друга в электричке, ожидая отбытия, и Мисти зачитывала вслух отрывок из дешевой книжки под названием «Пламя любви», которую только что купила. И Терри начал понимать, что другая сторона любви — это вовсе не ненависть. Изнанка любви — раздражение.

— Ты послушай вот это! «Она прошла сквозь французские окна и внезапно ощутила, как его сильные, мужественные и грязные пальцы прикасаются к ее платью из тафты. Садовник Майлз опустился перед ней на колени, изучая взглядом из-под тяжелых век. — Мисти захохотала. — Она прерывисто вздохнула, когда он поцеловал подол ее платья. „Валери, — сказал он. — Ты понимаешь, насколько это огромно?“».

Шумная толпа бизнесменов, шатаясь, продефилировала мимо по коридору. От них пахло жареной картошкой с беконом и спиртным, проглоченным на скорую руку в привокзальном баре. Бизнесмены окинули Мисти жадными взглядами. Терри с ненавистью посмотрел на них в ответ. Мисти ничего не замечала — она была слишком увлечена своей Дорис Хардман.

— «Никто — и уж точно не этот наглец сэр Тимоти — не достоин большего, чем целовать ваши тапки». — Мисти смеялась так сильно, что с трудом могла выговаривать слова. — Разве не чудо? Тебе разве не нравится? Я обязательно прочитаю все ее книги, боевая тетка!

Терри вежливо улыбнулся. Книжка была забавной — он понимал это, — но и вполовину не такой смешной, как демонстрировала Мисти! Она что, собиралась всю книгу вслух зачитать? Она что, не угомонится до самого Шеффилда? Так будет все следующие пятьдесят лет их совместной жизни?

Терри сам себе не решался признаться, но все стало несколько иначе. И с Мисти, и с «Газетой» тоже. Он начал листать последний выпуск. Выпуск получился просто отличным. В ту пору, когда он был еще в читательской лиге и с утра пораньше ездил в город за «Газетой» вместе со всеми остальными фанатами, такие выпуски заставляли его сердце биться чаще.

На обложке был юный Элвис во всем своем слащавом великолепии. Страницы, на которых ему отдавали дань восхищения, страницы воспоминаний и размышлений, написанных старшими ребятами. Интервью Рэя с Ленноном. И очерк того нового парня, который буквально порвал Дэга Вуда в клочки, за то что большую часть концерта в «Рэйнбоу» тот присаживался на корточки за микрофонами, спустив до щиколоток кожаные штаны, держась за живот и издавая жуткие стоны.

И — кто бы мог подумать? — краткое упоминание о группе под названием «Электрический багет», участники которой носили итальянские костюмы, играли синтетическую танцевальную музыку и во всеуслышание заявляли, что их утомляет политика, им просто хочется делать поп-музыку и деньги. Браньяк наконец оформил свой коллектив, и, похоже, многие полагали, что в ближайшем будущем он выйдет в разряд топ-групп. Время летело до смешного быстро — уже не «Секс пистолз» открывали горизонты перед новыми группами, а Шик. Как же стремительно новая музыка — и все новое — устаревало. Ходили слухи, что Браньяк даже зубы себе сделал. Но Терри отложил «Газету» в сторону. Почему-то все это оставило его равнодушным.

В какой-то степени дело было в неуклюжей и инфантильной манере письма большинства авторов — один из старших, к примеру, сравнивал Элвиса с Джеем Гэтсби, «героем блистательного романа Ф. Скотта Фицджеральда „Великий Гэтсби“». Словно необходимо было объяснять, кто такой Джей Гэтсби, словно нужно было напоминать, что эта книга — один из самых блестящих романов за все века! Словно, подумал Терри, все мы — просто кучка тупых подростков и ждем, пока нас образуют компетентные и начитанные люди. В этом выпуске «Газеты» не было ни слова от Скипа Джонса. Без очерков Скипа «Газете», казалось, всегда чего-то не хватало. Терри был счастлив, что Скип идет на поправку. Но без него «Газета» была почти заурядной.

— «Его огромным и сильным рукам невозможно было сопротивляться. Его рот зажал ее розовые губки словно в тиски.» — Хихикнув, Мисти подняла глаза на Терри. — Ну как губы могут быть похожи на тиски, вот это идиотизм! Ну ладно, читаем дальше… «Она ощутила, как в ней растет его желание…» Ха-ха! Описка по Фрейду! Его желание растет в ней! «Затем внезапно он сгреб ее в свои мускулистые руки и понес на ожидающую их кровать с пологом. „Проклятие, Валери! — хрипло выкрикнул он, — Зачем ждать еще целый год?“ И она знала в самой глубине своего стучащего сердца, что ее сдержанность только распаляла его еще сильней».

Но настоящей причиной хандры, внезапно напавшей на Терри, было то, что впервые за все время он видел конец всему своему роману с музыкой. Он думал, что все меняется. Но оказалось, что проблема была гораздо шире. Все умирало.

Одного из его лучших друзей уволили, а у другого, похоже, внезапно появилась стабильная работа, гарантии на будущее, взрослая карьера. Рэя отправили в Нью-Йорк общаться со Спрингстином. Его возвращение в ряды журналистов «Газеты» было тотальным.

А для Терри прежняя жизнь подходила к своему естественному завершению — словно это действительно было аналогом учебы в университете или служба в армии. Несколько лет — и все. Вы приходили сюда мальчишкой, а уходите мужчиной. Взрослым. Или, по крайней мере, на пути к взрослению.

Вы оборачивались и замечали новые группы, моложе вас самих, и они не нравились вам так, как те коллективы, с которыми вы зажигали в самом начале и которые теперь пытались продать свои вторые альбомы, или покорить Америку, или ссорились между собой, или налегали на наркотики. Внезапно ваша заинтересованность становилась чуточку напускной.

И народ, в клубах и на концертах, тоже менялся. Теперь в любой из вечеров, когда Терри шел куда-нибудь, он заранее готовился к неизвестности. Знакомых лиц становилось все меньше.

На следующий день после своего катастрофического выступления в «Вестерн уорлд» Билли Блитцен улетел обратно в Нью-Йорк. Его депортировало Министерство внутренних дел в связи с отсутствием соответствующего разрешения на работу. По слухам, Билли вернулся домой в Бруклин с гитарой, битком набитой иранским героином. Наркотики он продал по крайне низкой цене своему младшему брату, который до тех пор и косячка не раскуривал. Сидя в электричке с Мисти, Терри, конечно, не мог этого знать, но Билли отделяло всего несколько лет от свидания с болезнью, о которой никто из них еще даже не слышал.

А что стало со всеми остальными мальчиками и девочками, с которыми познакомился Терри летом 1976 года? Куда они все пропали? Заблудились в наркотиках и нервных срывах? Посвятили себя браку и детям? С головой ушли в работу и рано ложились спать? Ему не суждено было знать.

Терри знал только, что ему будет не хватать многих хороших моментов. Тех мгновений, когда он спускался по лестнице какого-нибудь клуба в мир звука, а его настроение поднималось от музыки и «спидов», и пот выступал под пиджаком, и его переполняло острое ощущение принадлежности ко всему этому. Но Терри не мог обмануть себя. Жизнь, которую он прежде знал, была на исходе.

Он попытался вспомнить, что говорил ему Скип. Что-то о непременном закате всех форм искусства. Как джаз отживает свой век. Или как отживают свой век картины. Скип сказал, что, вероятно, на свете никогда не будет второго Майлза Дэвиса и никогда не появится второй Пикассо. Скип сказал, что новая музыка никогда не будет столь хороша, как та музыка, которую они любили. Вам оставалось лишь наблюдать за тем, как погибает очередная форма искусства. Скоро и ей будет светить музей.

Но если их музыка умирает, разве не должны они умереть вместе с ней? Эта музыка всегда была центром их вселенной. Их музыка была больше, чем просто саундтрек, она была аппаратом по поддержанию жизни — от детства и через подростковые годы к тому, что считалось зрелостью. Им всем теперь, вероятно, предстояло найти нечто другое, ради чего они будут жить, а музыка будет просто чем-то, к чему они время от времени будут возвращаться, — как память о том, кого вы потеряли.

И, ожидая, пока электричка отъедет от станции, Терри чувствовал, как ему повезло. У него была женщина, которую он любил, ребенок, которой должен был появиться на свет, и своя собственная маленькая семья. Все станет проще после свадьбы.

«Она ощущала, как любовь, которую она испытывала к нему, обжигает ее изнутри. Он был всем, чего она хотела, и всем, в чем она нуждалась и будет нуждаться. Ее юное тело дрожало. Она была в одном шаге от греха. Вскоре она станет его женой, его навсегда».

Терри решил прогуляться до вагона-ресторана за чаем и бутербродами с ветчиной. К тому времени, как он вернулся, с пустыми руками, Мисти уже отложила книжку и задумчиво смотрела в окно.

— Они бастуют! — воскликнул он. — Гребаная страна! Кто-то должен с этим что-нибудь сделать!

Но Мисти не слушала. Ее мало заботили бутерброды с ветчиной и забастовки на железной дороге.

— Как ты думаешь, что лучше? — вдруг спросила она, — Никогда не меняться, оставаться всегда тем же самым человеком, каким ты был в подростковом возрасте, — или вырасти из всего этого и достойно состариться?

— Мы никогда не состаримся, — улыбнулся Терри, — К тому моменту, как мы начнем стареть, уже изобретут средство от старости.

Мисти запихнула Дорис Хардман в свою сумочку и вдруг замерла. А потом достала из сумки пару розовых норковых наручников. — Помнишь? — спросила она таким голосом, словно при виде этих наручников должны были нахлынуть нежные воспоминания. Но все, что помнил Терри, — это глупые игры, правила которых ему были неизвестны.

Мисти защелкнула один из браслетов на своем запястье и залюбовалась им так, словно это был шикарный браслет с витрины дорогого ювелирного магазина. Затем, с характерным выражением лица, на котором читалось «ну разве я не шалунья?», она потянулась через разделяющий их столик и застегнула другой браслет на запястье Терри.

— Я помню, — сказал он.

Мисти расхохоталась.

— Интересно, одобрила бы это Дорис Хардман? Не могу поверить, что миллионы обычных женщин забивают себе головы этой чушью!

Терри кивнул.

— Можешь снять это?

Мисти закопалась в сумке в поисках ключа. По мере того как ее поиски становились все лихорадочнее, Терри осознал, что это не розыгрыш. Похоже, Мисти потеряла ключ. Он уставился на розовый норковый наручник на своем запястье, затем отвел глаза. Он любил Мисти, но иногда она просто выводила его из себя. Настоящая ли это любовь? Или что-то другое? Оставалось ли в истинной любви место для раздражения? Или это была иная любовь, угасшая и ослабевшая, любовь, которая уже почти исчерпала себя?

Проблема заключалась в том, что теперь, когда Терри понял, что определенно будет с этой девушкой — женщиной — до конца дней своих, ему как бы не хватало всех тех, других. И он не мог не задавать себе вопрос: интересно, а как бы все обернулось, если бы он встречался с ними, с теми?

Он скучал по Салли, по ее доброте и благородству, скучал по ее непохожести на всех, с кем он вырос. Он скучал по ее роскошным черным волосам, по глазам цвета тающего шоколада и по худенькому бронзовому тельцу в его спальном мешке. Он скучал по ее прямолинейности, по ее дружбе. Скучал по той немаловажной детали, что она никогда не упоминала об удушающей тирании мужчин.

Терри скучал даже по Грейс Фери, несмотря на всю нелепицу и весь ужас ее визита к нему в комнатку. Потому что все ее хотели и потому что ему нравились необузданность и сумасбродство в женщинах.

Терри мог бы быть счастлив с любой из них. По крайней мере, некоторое время. Они все были по-своему потрясающими женщинами, и он им нравился. Может, даже больше, чем Мисти. Терри знал, что он ее тоже раздражает. Любить — это не одно и то же, что нравиться.

Интересно, на сколько процентов мы сами выбираем человека, с которым в итоге оказываемся, и на сколько процентов все это — чистая случайность? Вот в чем заключалась загвоздка! Вокруг вас было полно людей, которых вы могли полюбить, если момент был подходящим, и если вам выпадал шанс, и если вы уже не дали обещание кому-то другому. Казалось, все решал случай.

Но Терри строил все свои мечты вокруг девушки, которая сидела сейчас перед ним, а внутри у нее рос его ребенок, и он должен был следовать своим мечтам и довести их до логического конца. Затем Мисти подмигнула ему и улыбнулась, и знакомые чувства охватили все его существо с прежней силой. Может, в конечном итоге все будет хорошо. Может быть. Терри вздрогнул, когда раздался свисток к отбытию, и понял, что в любом случае останавливаться уже слишком поздно.

Со вторым свистком электричка тронулась и покатилась по рельсам от станции. Искрящиеся огни города вскоре сменились мягким полумраком плодородных полей. Они направлялись к северу, окутанные последними днями лета, все еще скованные наручниками, прямо как Сидни Пуатье и Тони Кертис из фильма «Скованные одной цепью» или как фигурки жениха и невесты на свадебном торте.