Три повести о любви, детях, и таких непростых женских судьбах во все времена...
Старшей дочке Элине,
матери четверых замечательных детей,
посвящаю. С любовью.
Первый раз я влюбилась в двенадцать лет. Ни в какого-нибудь сопливого однолетку, а в папу моей одноклассницы Тийны Ильвес. Ильвесы приехали из Эстонии и поселились в соседнем доме. Мама — украинка, работала какой-то важной шишкой в горкоме комсомола. Урмас, эстонец, майор милиции, ловил преступников. Таких красивых мужчин я не видела ни в жизни, ни в кино: золотистые волосы, голубые глаза, высокий, стройный. Ещё не понимая, что происходит, увидела — и затрепетало сердечко в непонятном волнении. Набравшись терпения, стала ждать, когда подросту.
В детстве время бежит помедленней, даёт возможность оглядеться по сторонам, вкусить прелесть неповторимых беззаботных лет.
Так класс за классом добралась до выпускного вечера. Я нарядилась в очень красивое кружевное платье, воротник — стойка, на спине много-много белых блестящих пуговичек до талии. Мне их мама целый час застёгивала. Подвела глазки, сунула ножки в белые лодочки на шпильках и отправилась завоёвывать Урмаса Ильвеса. Тийна тоже была хороша, ребята стояли в очереди, чтобы с ней потанцевать, а за комсомольской мамой вовсю ухаживал завуч по культмассовой работе. Музыка, шум, веселье… И никто не обратил внимания, что из толпы исчезли два человека — я и Урмас.
Тийна и её мама нашли нас утром у них дома в спальне, крепко спящих, обнявшись. На полу, на тёмном паркете валялось моё красивое платье, а вокруг, как звёзды на ночном небе, рассыпались оторванные блестящие пуговички.
Комсомольская мама шум поднимать не стала, быстренько упаковала вещи и через месяц Ильвесы вернулись в Таллин.
Но мы с Урмасом время зря не теряли. И пока бандиты, тунеядцы, убийцы и расхитители государственного имущества отдыхали дома, Урмас на милицейской машине увозил меня в лес. Стелил на полянке в тени байковое одеяло и бережно меня на него укладывал. Лёжа на спинке, пока мой возлюбленный милиционер, уткнувшись мне в шейку совершал увлекательный процесс, я узнала за этот месяц, какое разное бывает летнее небо от бело-серо-голубого до тёмно-фиолетового. Видела, как спешили куда-то легкомысленные облака. Им и дела не было до того, что творится внизу на грешной земле.
Уехали Ильвесы. Вскоре я отправилась в Москву поступать в Первый медицинский институт. Остановилась у бабушки, Людмилы Сергеевны. Жила она в Лианозово, в крохотной двухкомнатной квартире панельного дома на седьмом этаже. Была она не совсем бабушкой, а второй женой моего деда, но любила меня, как родную. Дед умер, Людмиле Сергеевне едва исполнилось пятьдесят. Работала билетёршей в Большом театре, и связей у неё было больше, чем у комсомольской мамы.
В институт я не поступила, не добрала баллов, наступила пора возвращаться домой. И тут стало меня тошнить по утрам, я сразу сообразила, что происходит. Сели вечером с бабушкой Людой совещаться. У неё мужей было штук десять, и любовников хватало, а детьми Всевышний обидел.
— Значит, так, — хлопнула ладошкой по столу бабушка Люда, — никаких абортов, будем рожать. Родителям напиши, что встретила парня, влюбилась и вышла замуж.
— То есть, как замуж? За кого?
— Мы не будем портить жене твоего эстонца карьеру, а у ребёнка в свидетельстве о рождении должны быть и отчество и фамилия. Не волнуйся, мужа я тебе найду, поступать будешь через год.
— А как же… У меня денег нет…
— Работу я тебе найду, и декретные получишь. Одному моему другу нужна вроде как секретарша. Он большой начальник в строительной конторе, мотается по объектам, нужен ему кто-то грамотный и аккуратный, бумаги привести в порядок и по телефону разговаривать. Завтра пойдём с женихом знакомиться, я договорюсь. Ты с утра сходи в кондитерскую, возьми эклеры, ватрушки с творогом и пирожки с вишнями, Вася их очень любит.
Друзьями Людмила Сергеевна называла всех своих бывших любовников, с которыми, даже расставаясь, умудрялась сохранять дружеские отношения.
Вечером следующего дня мы принарядились, упаковали угощение, я набросила на плечи кофточку, но Людмила Сергеевна рассмеялась:
— Снимай, не замёрзнешь.
Вася оказался нашим соседом по площадке. Симпатичный сероглазый шатен, лет двадцати пяти, худенький и скромный, он ходил сильно хромая, опираясь на палочку. Людмила Сергеевна была знакома с его родителями, они вместе жили в посёлке Лианозово. После строительства МКАД, посёлок вошёл в состав Москвы, а к концу 1970-х был уничтожен ради строительства на его землях многоэтажных домов, в одном из которых мы теперь и проживали.
Вася заварил чай, мы уселись по-московски чаёвничать на кухне.
— Васенька, — Людмила Сергеевна не стала откладывать дела в долгий ящик, — у меня есть к тебе просьба, женись, пожалуйста…
Вася вздрогнул и вылил горячий чай на клеёнку. Я подхватилась и, схватив тряпку, принялась вытирать стол.
— Вы хотите, — бедняга стал заикаться, — вы хотите, Людмила Сергеевна, чтобы я на вас женился…
Тут уже чаем облилась бабушка Люда…
Через неделю мы с Васей расписались. В ЗАГСе была только Людмила Сергеевна и Васин старший брат Николай. Они и стали свидетелями. Ускорить процесс помогли справка от гинеколога и связи моей бабушки.
В моей жизни ничего с замужеством не изменилось, я лишь ходила к Васе по вечерам в гости, чтобы соседи ни о чём не догадались. Мы вместе готовили, ужинали и долго сидели, разговаривали обо всём. Курить Вася уходил на балкон, считая, что табачный дым в моём положении вреден. Он очень уважал Людмилу Сергеевну за участие в его жизни. Она в своё время устроила тяжело больную маму в хорошую больницу, помогала в похоронах.
Говорил в основном Вася, а я слушала внимательно, поражаясь его эрудиции, энциклопедической начитанности. Вася был инвалид детства, неудачные роды у мамы. Он сторонился женщин, стесняясь своей ущербности. Это не помешало ему окончить с отличием школу, потом институт культуры и сейчас он работал рядом в библиотеке заведующим читальным залом. Ночевать возвращалась к бабушке Люде, домой.
Бабушка Люда не бросалась словами. С первого сентября я начала работать секретаршей у её друга, моего шефа Романа Кирилловича. Пока не наступили зимние холода и гололёд, я шла пешком через парк к метро, наслаждаясь ещё не очень холодным дождём, осенним чистым воздухом, запахом опавшей листвы, такие прогулки были очень полезны мне и моему малышу или малышке. От метро проезжала три остановки до нашей конторы автобусом. В дороге не скучала, читая книжки, которые мне подсовывал Вася. На работу приезжала к 10 утра, народ уже после планёрки расходился по объектам. В любую погоду первым делом открывала настежь окна, выветривая запах рабочего пота, алкоголя и застоявшегося папиросного дыма, выбрасывала в мусор окурки из пепельниц, подметала и протирала пол. Потом усаживалась к столу и разбирала гору почты, объяснительных записок, чертежей, схем, зная, что ни одной бумажки выбрасывать нельзя. Как мой шеф во всём этом разбирался? Я завела папки, на каждой большими буквами подписала, что в них находится.
Иногда Роман Кириллович появлялся в обеденное время, я старалась его накормить принесённой из дому едой. Он поглощал пищу стоя, одновременно выясняя, кто звонил, и, требуя найти срочно бригадиров Сорокина или Пусько или машиниста башенного крана Выдвиженского.
Я просила его присесть и нормально поесть, но он, обжигаясь горячим чаем, проводил ладонью по горлу:
— Катенька, некогда сидеть, летом олимпиада. И если мы не сдадим Крылатское в срок, мне открутят голову и всё остальное, что откручивается.
Прошла зима, я ушла в декрет, но всё равно изредка приезжала к шефу навести порядок в его бумагах. Обратно кто-нибудь отвозил меня, уже большую и неуклюжую. Мужчины любили и жалели глупенькую молоденькую девочку, так рано решившую стать мамой.
Сашенька родился в начале апреля. Он был так же красив, как его папа — золотистые волосы, голубые глаза. Мой любимый замечательный малыш.
Поздравить с рождением сына пришли Роман Кириллович, бригадиры Сорокин, Пусько и машинист башенного крана с дивной фамилией Выдвиженский. Людмиле Сергеевне вручили букет цветов и большую коробку «Птичьего молока». Она была неподражаема с копной некрашеных волос под серебристую чернобурку, свежим маникюром и тонкой улыбкой, тронутых розовой помадой губ.
Саше подарили погремушку, а мне — пухлый конверт.
Пока мы накрывали стол, мужчины курили на балконе, лица их были хмуры, речь резка, перемежалась отборным матом. Они сердились — и было за что. Столько сил, нервов и здоровья вложено в постройку Олимпийского комплекса, работали, не считая часов, жёны и дети узнавали их лишь по фотографиям. И на тебе! Бойкот! Ну, разве не обидно за Отчизну?
За столом, выпив по рюмашке за новорождённого, потом по второй — за маму и папу, они отошли душой, потеплели, лица посветлели, разговор стал мягче, но от главной темы так и не отошёл. Покончив с закусками, перешли к горячему. Мы подали запечённую свиную шею, к ней пюре и пирожки с капустой. Очень вовремя явились Вася с Колей, пир пошёл по второму кругу. Коля периодически ссорился со своей женой и сбегал к брату. После сладкого, поставили пластинку с песнями Пугачёвой и дамы отправились танцевать с мужчинами, бывшими в явном большинстве.
Я уже устала и хотела спать, но заиграла мелодия «Без меня тебе любимый мой…» и Коля пригласил меня на танец. Они очень похожи с Васей, но старший брат ниже ростом, сильный, накачанные мышцы перекатываются под рукавами рубашки. В лицо дохнул запах дезодоранта, перемешанный с алкоголем и сигаретами. Пахло мужчиной, крепким, молодым мужчиной, явно ко мне неравнодушным. Он требовательно провёл рукой по спине, спустился к ягодицам, и на мгновение прижал меня к себе со всей силы. Я ощутила его возбуждение, но мне совсем не было противно, наоборот, тёплая волна вспыхнула внизу живота, большие груди, полные молока, напряглись ещё больше, и я прильнула к Коле всем телом. Не помню, чтобы я когда-нибудь желала мужчину так сильно, как своего партнёра по танцам. Роды пробудили во мне женщину, и будь мы сейчас одни, я отдала бы себя покорно на волю жаждущего самца. Заметил ли кто-нибудь, что произошло, не знаю, но музыка закончилась, Коля отстранился и сдавленным голосом предложил компании расходиться по домам.
Все ушли сытые, довольные, влюблённые в Людмилу Сергеевну. Захватив мусор, я вышла их проводить до подъезда. На обратном пути не стала вызывать лифт, медленно поднялась по ступенькам и совсем не удивилась, когда на тёмной площадке третьего этажа Коля жадно накрыл губами мой рот. Он целовался исступлённо, покусывая до боли губы, ласкал языком шею, гладил грудь. У меня кружилась голова. Я шептала: «Коля, Коля…» Прижал меня спиной к стене, я обвила ногами его торс. Сильным толчком мужчина вошёл в меня, и всё тело отозвалось на его движения взрывом восторга и наслаждения. Не знаю, сколько времени это продолжалось, Коля дёрнулся в последнем рывке и поставил меня на дрожащие и подкашивающиеся ноги. Поддерживая друг друга за талию, мы медленно поднялись наверх, не прекращая целоваться. Я не хотела его отпускать, но почувствовала, как потекли по животу тёплые струйки молока. Саша… Пора было кормить ребёнка.
У нашей двери Коля отстранился и, взяв меня за подбородок, глядя в глаза тихонько сказал:
— Жаль, что всё случилось так… Я уезжаю послезавтра в Афган, никто не знает ни Вася, ни моя жена. Вернусь живым, встретимся.
Я вздрогнула. Афганистан… Афганистан… Это слово заставляло плакать мам и невест, скрипеть зубами пап. Оно носилось из дома в дом, из подъезда в подъезд, шепотком, говорком, от него веяло смертью. Плохо было в Москве, никого не радовала предстоящая Олимпиада из ожидаемого праздника, превратившаяся в фарс.
— Уезжай домой, — сказала бабушка Люда, — пересиди там весь этот балаган.
Я уехала к родителям вместе с Сашенькой в конце мая. Только слепой не увидел бы, на кого малыш похож. Но никаких комментарий по этому поводу не поступило. Из разумных соображений Васю оставила в Москве. Понятно, принимая нас за супругов, постелют вместе… Сказала почти правду, муж, мол, хромает, ему далёкую дорогу переносить тяжело.
Людмила Сергеевна отговорила меня поступать в медицинский институт.
— Кать, — твердила она, — зачем тебе столько лет учиться. Иди в техникум, если тебя уж так тянет на медицину. Свой кусок хлеба всегда заработаешь.
Третьей соседкой на площадке была Оля Саренко, многодетная мать. Одна за другой рождались у неё девочки, а муж всё ждал парня. Наконец, в четвёртый раз родились мальчишки близнецы, на два месяца старше Саши. Ольга сидела с ними дома и взялась за определённую плату нянчить моего сына, пока нас с бабушкой Людой не было дома.
В конце июля вернулась в Москву подавать документы на поступление, а в августе прилетел Урмас на два выходных дня. Остановился он в гостинице. В благодарность за нашу чуткость, его комсомольская жена позволила посмотреть на сына. Ильвес привёз ребёнку одежды на несколько лет наперёд. Купил ему даже коньки и лыжи. Он гулял с нами по парку, нарадоваться не мог на сыночка.
— Катя, тебе тяжело с ребёнком. Хочешь, мы его заберём у тебя на пару лет?
Я молчала. Никуда он его не заберёт, да и кто ему отдаст. Урмас не притронулся ко мне, он поклялся супруге, что больше ничего между нами не будет. А я и думать забыла о своей школьной влюблённости, лишь благодарная этому чужому мужчине за сына.
В техникуме я познакомилась с девочками и словно опять окунулась в те, казалось, далёкие времена, когда была просто ученицей, юной и беззаботной. Перед Новым годом две подруги Лара и Тома потащили меня с собой в МИИТ[1]. У нас были пригласительные.
— Катька, — хихикали они, — это институт женихов.
Зал встретил нас ёлкой, серпантином и той особенной атмосферой праздника, которая присуща только Новому Году. Мы получили обязательные карнавальные очки и бумажку с номером стола. У двух противоположных стен стояли накрытые столы, оставляя место для танцев. Ожидался новогодний огонёк. Найдя свой столик? 15, мы уселись в ожидании. К нам тут же подошли трое ребят: Заяц, Волк и Тигр. Поздоровавшись, расположились рядом. Лица скрыты полумасками, подбородки и нижняя часть щёк выдают в них мулатов. Тигр, сидевший рядом со мной, стащил маску. На меня смотрели чёрные на фоне белых, как молоко, белков глаза, от которых трудно было отвести глаз.
— Мануэль, — представился юноша, — студент МИИТа, последний курс. Приехал из Кубы.
Он говорил практически без акцента. Сколько и в каких пропорциях смешалась в нём кровь испанцев, африканцев и китайцев, завезённых в XIX веке на Кубу, не мог бы сказать никто.
Ректор, наряженный в костюм Деда Мороза, поздравил всех с Новым 1981 годом. Хлопнули пробки от шампанского, заиграла музыка, все отправились танцевать.
Мануэль не отходил от меня ни на шаг. Мы танцевали и танцевали, то танго, то вальс, давно я так не веселилась.
Наступило утро, первое утро нового года. Одевшись, вывалили на улицу весёлой компанией. Падал снег, фонари ещё горели, в их отражении снежинки танцевали свой причудливый завораживающий танец зимы. Метро закрыто в столь ранний час, мы с подругами на такси отправились домой.
В тот же вечер Мануэль позвонил мне и мы стали встречаться. Ходили в театры по контрамаркам, которыми снабжала нас бабушка Люда. Обошли все картинные галереи. Посетили на Ваганьковском кладбище могилу Высоцкого, она оставалась ещё без памятника, вся засыпанная свежими цветами, даже в зимние холода.
— Катьюша, поверь мне, никто ни вспомнит, что в 1980 году была в Москве олимпиада, все будут помнить, что летом умер поэт…
В один из холодных зимних вечеров, когда температура упала до -30, Мануэль остался ночевать. Он любил меня нежно и пылко, в его объятиях я поняла, что сексуальный опыт с Колей лишь разбудил во мне женскую страсть. С этой ночи мы фактически не расставались.
Лёжа на его плече, слушала тихий шепот о далёкой родине, о небольшом городке Мадруге, где проживает примерно 30 тысяч человек и главной достопримечательностью которого является бронзовый бюст Хосе Урфе Гонсалеса, кубинского композитора и музыканта.
— Мадруге, Катьюша, — рассказывал он, — это не Гавана. Здесь старые дома без всяких удобств, окна без стёкол, мухи и жара. Когда я найду хорошую работу в Гаване, я перееду туда и заберу тебя к себе.
В конце лета Мануэль улетал на Кубу. Мы простились в Шереметьево, я вышла на улицу и долго смотрела в синее небо. Я знала, что Мануэль тоже прильнул к иллюминатору, словно надеясь увидеть меня с высоты птичьего полёта. Его губы беззвучно шептали:
— Расцвитали яблони и грюши…
Тёплые слёзы скользили по моим щекам, какие же они были солёные… Я понимала, что мы больше никогда не встретимся. Никогда… И он не узнает, что я жду от него ребёнка.
Баба Люда мою очередную беременность одобрила:
— Что же Сашенька будет расти один, пусть будет у него сестра или брат.
Сашеньке исполнилось два года, когда родился мой второй сын, чёрненький, кудрявенький Олежка.
В конце декабря 1984 года объявился Коля. До этого мы ничего о нём не знали, и на все наши запросы никакого вразумительного ответа не получали.
Ранним утром, когда мы с Васей и дети ещё спали, я услыхала, как кто-то пытается открыть ключом дверь. Набросив тёплый халат, побрела в прихожую и отодвинула задвижку. Коля, а это был он, застыл на пороге, не ожидая меня увидеть в квартире брата. Я тоже пристально вглядывалась в лицо стоящего передо мною мужчины. В куртке и шапке, весь засыпанный снегом. Всё тот же, но очень худой, не бритый, Коля выглядел старше своих тридцати пяти лет.
— Может, пустишь, — ухмылка искривила его губы.
— Стряхивай снег, заходи, раздевайся, только тише, детей разбудишь…
— Детей? Ты успела брату родить ребёнка?
Я замерзала босиком на холодном полу. Сунула ноги в тапочки, направилась на кухню. Включив чайник, открыла холодильник и достала всё, что там нашла — масло, докторскую колбасу, плавленые сырки, яйца. Поставила на газ сковородку. Коля заскочил в ванну и, вернувшись, присел к столу.
Поставив перед ним яичницу, налила чашку горячего чая:
— Ты, наконец, вспомнил, что у тебя есть брат. Знаешь, как Васе было плохо, он не знал, что с тобой, боялся самого худшего…
Коля отхлебнул из чашки:
— Ага, и ты его утешила? Ты ведь его не любишь.
Я присела рядом с ним и, глядя в его бесстыжие глаза, прошипела:
— Да, утешила, и что в этом плохого. Я теперь не одна и у Вася есть семья. Да, я родила ему сына, Ванечку, ему восемь месяцев, Вася в нём души не чает. И старших моих мальчиков любит и относится к ним, как к родным. Может ты забыл, что твой брат мой муж? Или ты не помнил об этом, когда имел меня на лестничной площадке? Неужели за всё это время ты не мог прислать хоть весточку, хоть пару слов?
— Катя, не кипятись, я ведь ничего такого не имел ввиду… А ты изменилась, повзрослела и такая же, зараза, красивая, как и раньше…
Из спальни стали слышны специфические шаги Васи. Он зашёл на кухню и замер, увидев брата, здорового и невредимого. Коля встал ему навстречу, братья обнявшись, молчали, хлопая друг дружку по спине.
— Катя, Кать, ты чего Колю чаем поишь? Ну-ка, принеси нам чего-нибудь покрепче.
— С утра, что ли, напиваться?
Я поворчала, но принесла из серванта бутылку водки, дорезала ещё колбасы, сыра, поставила перед Васей тарелку и рюмку и, оставив братьев одних, зашла в детскую. Саша и Олежка спали на двухъярусной кровати. Одеяло у Олега упало, он весь съёжился, уткнувшись носом в подушку. Укрыв его, прошла в спальню. Ванечка спал в детской кровати рядом с нами. Он был мокрым, я его переодела, поменяла простынку, малыш захныкал, но получив грудь, благодарно засопел и вскоре уснул.
Мне уже не спалось. Ишь, судья нашёлся, праведник хренов. Да откуда мужчинам знать, каково это молодой женщине остаться одной с маленькими детьми на руках. Вспомнились прошедшие два с лишним года.
Я крутилась, как могла. Окончила техникум, работала медсестрой в детской поликлинике. Санации, прививки. Спасибо бабе Люде, помогала всем, чем могла. Оставалась ночами с детьми, когда я, сменяя родственников, сидела у постели тяжело больных, послеоперационных, выхаживая и делая всю грязную работу. Делала уколы на дому частным образом.
Но никогда, ни единого разу не пожалела, что родила детей. Они росли хорошими послушными и, тьфу-тьфу, здоровыми мальчиками. Я им не рассказывала никаких сказок о папах, лётчиках космонавтах. Сашенька знал, что Урмас его отец, но так получилось, что он живёт отдельно от мамы. Раз в год Ильвес приезжал в Москву провести время с сыном. Он одаривал его подарками, водил в цирк и в театр Образцова, а однажды уехал с ним на три дня показать Саше Ленинград.
Олег был ещё маленький, но тоже знал, что папа его живёт далеко-далеко, и когда-нибудь к нему приедет.
Когда я выходила на прогулку со своими малышами, они притягивали пристальные взгляды прохожих.
Два таких разных мальчика, белый и чёрный. Кто понахальнее спрашивал у меня, указывая на Олега:
— Вы этого мальчика усыновили?
— Нет, — отвечала я, гордо вскидывая подбородок, — его папе кубинский коммунист, революционер, а Фидель Кастро — его дядя.
Ах, одинокие ночи молодой женщины! Хотя часто я уставала так, что мне было не до секса, но порой как же хотелось ощутить рядом обнимающего тебя мужчину. Как хотелось ласки, поцелуев, рук, нежно гладящих меня. Как хотелось ощутить на себе крепкое мужское тело, сливающееся с моим, дарящее удовольствие и разрядку.
Вася, ни имея вестей от Коли, чувствовал себя брошенным и одиноким и начал потихоньку выпивать. Однажды я зашла к нему вечером перед уходом на дежурство, чтобы попросить отвести утром Сашу в садик. Я застала его пьяным, сидящим у кухонного стола. Опустив голову, он горько плакал. Увидев меня, схватил за руки, стал покрывать поцелуями:
— Катя, мне так плохо, я никому не нужен… Зачем, скажи, живу я на этом свете? Лучше бы я умер при родах. Калека чёртов, Катя, я не хочу жить.
У меня оставалось три часа до начала смены, я думала подремать, но тут уже было не до сна. Я напоила Васю крепким чаем, отвела в ванну, раздела, как ребёнка, и поливала холодной и горячей водой, пока он пришёл в себя. Укутав его в махровую простыню, отвела в постель. Он меня не отпускал, держал за руки и повторял:
— Катя, не бросай меня, мне очень плохо…
Раздевшись, легла рядом. Я была его первой женщиной. Вася волновался, суетился, спрашивал или мне не противно, но я его обнимала, гладила и всё у нас получилось.
Через девять месяцев родился Ванечка.
А Коля сейчас явился и учит меня жить. Люблю, не люблю, не его это дело.
Я уже стала забывать Мануэля. Да и он видно сейчас в далёком городке Мадруге, рядом с бронзовым бюстом Хосе Урфе Гонсалеса обнимает и целует красивую кубинскую девушку.
Весна 1985 года наступила рано. Уже в конце февраля таяли снега, с громким шумом осыпались на тротуар сосульки. Выходя на улицу, задирала кверху голову — не висит ли над нами ледяная стрела, и старалась водить детей подальше от края домов.
Коля вернулся к жене, помирился в очередной раз. Он рассказывал Васе по секрету, шёпотом на нашей кухне, что был тяжело ранен в Афганистане, где служил во взводе материального обеспечения 1-го мотострелкового батальона 860-го отдельного мотострелкового полка. В результате неудачно закончившейся операции в ущелье близ населенного пункта Коран-о-Мунджан провинция Бадахшан, батальон потерял в одном бою 12 военнослужащих, много тяжело раненных. Его увезли чуть живого в Таджикистан, долго лечили, не веря, что он выживет. Но Коля выжил, вернулся в Москву и искал работу.
Жизнь моя с Васей текла своим чередом, работа, дети, кухня, стирка. Но душа требовала любви. И выполняя свой супружеский долг, я ощущала, что предаю кого-то, изменяю единственному и любимому, которого просто до сих пор не встретила.
А наша встреча приближалась.
В пятницу к нам зашла бабушка Люда с блюдом полным пирожков и печенья. Детвора встретила её радостными воплями. Первым, обгоняя всех, приполз Ванечка, улыбаясь во весь рот и показывая два нижних зуба. Получив угощение, мальчишки ушли с Васей в комнату смотреть «Спокойной ночи, малыши», а мы отправились на кухню пить чай.
— Катюша, тут такое дело, заболела женщина в доме напротив. Воспаление лёгких, нужно колоть четыре раза в день. Возьмёшься? Тебе заплатят.
В субботу, зевая во весь рот, я отправилась в шесть утра по указанному адресу. Позвонила, подождала, позвонила вновь. Раздались шаги по коридору, дверь распахнулась.
Передо мной стоял юноша, высокий и худой, в тёмно-синей пижаме. Ярко рыжие волосы кудрями свисали на уши и щёки, светло карие глаза смотрели на меня недоумённо и вопросительно. Брюки были коротковаты, я видела большие ступни, узкие, белые, с длинными пальчиками и аккуратно подстриженными ногтями.
Я полюбила его сразу. Всего, всего. Эти рыжие волосы и тёплые глаза, белые ступни и тёмно-синюю пижаму. Звали юношу Осип, ласково — Оська.
Неделю я приходила четыре раза в день делать уколы его маме, Фаине Марковне.
Фаина Марковна была особой необычной. Она не любила никого, кроме двух главных мужчин в её жизни — Марка Осиповича, её ныне покойного отца, чей большой портрет висел над диваном вместо персидского ковра, и сыночка своего ненаглядного. О папе, то есть о мужчине, принявшем участие в создании этого рыжего сокровища, в доме не упоминалось. Табу! Полное и незыблемое. По отчеству Оська Маркович, фамилию носил мамину девичью. Порой казалось, что это второй в мире случай непорочного зачатия.
Необыкновенно способный, круглый отличник, Ося окончил МГУ, физфак, но работал учителем в школе. Всё, дальше ему был ход закрыт.
Последний укол в сутки я делала в полночь, и уже на второй вечер Оська отправился меня провожать. Мы не успели войти в подъезд, как он обнял меня, притянул к себе и крепко поцеловал. Мы целовались, как дышали, без этого нельзя было жить. Я узнала эти тёплые требовательные губы — они мне снились, я понимала, что это те самые руки, которые должны обнимать меня каждую ночь до конца моей жизни. Мы с трудом расстались.
Утром упаковав все необходимые вещи, вечером твёрдым голосом сказала Васе, что благодарна ему за всё, что он для меня сделал, но я полюбила последний раз в жизни, подаю на развод и не могу больше быть его женой. Мы с детьми вернулись к бабушке Люде.
В ближайшую субботу я сообщила бабушке, что приведу Осю к нам и оставлю у себя навсегда. Навсегда, так я и сказала. Я знала, что еврейские мужчины лучшие в мире мужья, но я забыла о сопернице — они лучшие, самые лучшие в мире сыновья.
Бабушка Люда тактично забрала старших мальчиков и уехала с ними на выходные к племяннице в Серпухов. Ванечка ночевал у Васи.
Сделав Фаине Марковне последний укол, получив расчёт, мы с Осей вышли из квартиры. Сплетаясь пальцами, касаясь плечами и бёдрами, шли ко мне, а из окна, выходящего на улицу, за нами следила Фаина Марковна.
Оська вернулся утром домой, сказать маме, что он меня любит и собирается на мне жениться.
Он потом мне всё рассказал. Я чётко видела эту картину, вела с Фаиной Марковной мысленный диалог.
Вот он зашёл в комнату, а мама уже ждёт его с ремнём в руках.
— Снимай брюки, — скомандовала Фаина Марковна, и ремень со свистом опустился на розовую Оськину попу, которую я целовала сегодня ночью.
Ф.М: — Придумал же такое! Я тебе покажу жениться! На шиксе[2].
Я: — … причём тут шикса, я такая же комсомолка, как и Ося…
Ф.М: — … старше тебя.
Я: — … подумаешь, старше, на какие-то три года…
Ф.М: — … с тремя мамзерами[3]…
Я: — … а вот это уже совсем неправда. У Ванечки есть законный папа. И уж кто бы говорил, хм, святая…
А когда кожа на попе уже стала багрового цвета, мама применила запрещённый приём:
— Только через мой труп!
Ося хлопнул дверью и ушёл ко мне. Мы плакали и прощались, я не представляла себе, как расстанусь с любимым.
Фаина Марковна развернула бурную деятельность и уже через месяц получила разрешение на выезд. Она взяла с собой книги по физике, свёрнутый в трубочку портрет Марка Осиповича и пару трусов на смену.
Как я любила Оську в последнюю ночь перед его отъездом, как он любил меня! Я поклялась, что ни один мужчина больше ко мне не прикоснётся. А Ося поклялся, что вернётся за мной, чего бы ему это не стоило. Мы рыдали. В полном единении с нами за окном лил дождь, а ветер возмущённо тормошил кусты и хлопал по лужам, не в силах сдержать своих чувств.
Фаина Марковна увезла моего любимого на край земли. Я посмотрела на карте, эта островная страна Австралия болталась вниз головой между Антарктидой и Индонезией. В ней жили только кенгуру и кролики. Они улетели в город со странным названием Сидней.
Если бы не поддержка бабы Люды, Васи и Коли, если бы не мои любимые мальчики, я не знаю, как бы я это пережила…
Шло время, жизнь продолжалась, мальчики росли. Васенька встретил замечательную девушку Танечку и собирался жениться. У Коли родилась дочь.
Наступило 31 декабря 1986 года. Людмила Сергеевна увела Сашу, Олежку и Ванечку на детский утренник. Я заканчивала последние приготовления к предстоящей встрече Нового года. Уже убрала квартиру, осталось разлить холодец и нарезать салаты.
Раздался телефонный звонок.
«Ося, — затрепетало сердце, — это мой любимый Осенька».
Я подбежала и схватила трубку:
— Алло, алло…
— Здравствуй, Катенька.
Я ошиблась, это была Фаина Марковна.
— Катенька, я тебя поздравляю с Новым Годом. Как ты живёшь? Мы очень хорошо. Ося работает главным менеджером в большой Корпорэйшн. У нас двухэтажная вилла с бассейном, и местная девочка с раскосыми глазами приходит ко мне мыть полы.
Она замолчала, видно подсчитывала, во что обойдётся ей этот разговор между Москвой и далёким провинциальным Сиднеем.
— Катенька, — голос её дрогнул, — если бы ты увидела Осю, ты бы его не узнала, так он похудел… У него совсем пропал аппетит…
— Что такое? — ехидно откликнулась я, — он не хочет кушать кроликов?
— Катя, кролики не кошерные. — Фаина Марковна заплакала. — Приезжай к нам, я тебя умоляю, спасай моего сына. Мы примем тебя с Людмилой Сергеевной и тремя твоими сыновьями, хватит места всем… Прости меня, я была неправа…
Кого не тронут материнские слёзы? Я представила, что пройдут годы, и по моей вине где-нибудь будет страдать один из моих замечательных мальчиков.
Я зарыдала в ответ:
— Фаина Марковна, мама… Я всё поняла и давно вас простила, мы приедем, мы обязательно приедем. Только у меня не три мальчика, а четыре, вашему внуку, рыжему Марику скоро исполняется десять месяцев…
Спустя двадцать лет.
У нас с Осей родились ещё две дочки.
Сашенька женился и забрал овдовевшего Урмаса к себе.
Олег с подругой слетали на Кубу и разыскали Мануэля. Тот был счастлив узнать, что у него есть сын. Мануэль до сих пор живёт в Мадруге и так и не создал семью.
Ванечка окончил МГУ, женился и обосновался в Москве. У него подрастают близнецы девочка и мальчик.
Марик путешествует по миру и ищет свою дорогу в жизни.
Фаина Марковна и бабушка Люда живут и здравствуют.
Кто сказал, что в прошлое возврата нет?
Кто усомнился, что можно повернуть время вспять?
Лучше всего «путешествовать» в холодный зимний вечер.
В комнате тепло и темно. Вы сидите на диване, накинув на ноги тёплый плед. Рядом не ярко светится торшер. На столике вазочка с клубникой, коробка конфет, бокал вина.
Вы открываете старый семейный альбом с чёрно белыми, уже местами пожелтевшими фотографиями.
Путешествие в прошлое начинается.
На первой странице несколько детских снимков. Это сейчас фотографируют всё, всех, всегда и везде. Первое ультра волновое исследование, где трепетно бьётся на экране крохотная частичка новой жизни, рисунки на округлившемся животике будущей мамы, роды…
Моя первая фотография традиционна. На ней мне шесть месяцев, я лежу на столе попкой кверху, доверчиво повернув к объективу лысую улыбающуюся физиономию.
А вот я уже постарше, годика три, наверное. На фото мы вместе с мамой. Мама с буклями на голове сидит, я стою на стульчике в шароварах, курточке на пуговицах, на макушке бант. Тонкие светлые волосы развиваются вокруг лица.
Детских фотографий мало, нет фотографий, на которых мы были бы втроём. Мама, папа и я. Просто папы у меня нет, где он я не знаю, сама не спрашиваю, а мама ничего об этом не рассказывает.
А вот мне девятый год. Первое сентября, я стою рядом с Мишкой. Даже на сером фоне снимка видно какая я рыжая, веснушчатая и худая. Глаза зажмурены, рот открыт, видны большие редкие зубы. Мишка стоит, надув щёки, толстый, в очках, ниже меня на пол головы. В одной руке у нас портфель, в другой — чернильница в мешочке. Я помню, как за спиной хватала Мишку за руку, а он сердито вырывался.
Я с мамой и бабушкой жила на Подоле в коммунальной квартире. Кроме нас там же проживали ещё две семьи. Квартиры соседей освободились одновременно. Старенькая бабушка Семёнова умерла, а Печкины уехали в другой город.
Квартира Печкиных была большая, две огромные комнаты. Туда вскоре заселились Глузманы: Мишка с родителями и маленьким братом. Глузман врач-кардиолог, Раиса Давыдовна — учительница географии, но не в нашей школе. О Глузмане бабушка рассказывала шёпотом маме, что он пострадал при деле врачей. А когда «хозяин» умер, его отправили из Москвы в Киев. Сослали…
В комнату бабушки Семёновой вселились две большие тётки, похожие, как сёстры близнецы. Только они были не тётки, а мама с дочкой. Мама — Клавдия Георгиевна, дочка — Зинаида Петровна, Клавка и Зинка, как называли мы их с Мишкой.
Зинка инвалид детства, тугоухая. Я их долгое время путала, потом поняла, что Зинка слышит плохо и почти всегда молчит. Зато её мамка разговаривает за двоих. И, привыкшая кричать дочке на ухо, со всеми разговаривает на повышенных тонах.
Они швеи надомницы, шьют какую-то спецодежду. Раз в неделю им привозят в мешках раскроенные куски материала, а в конце недели забирают готовое. Целыми днями у них стрекочет в комнате швейная машинка. Если Зинка ещё что-то слышала, то этот не прекращающийся стрекот оглушит её окончательно.
Раиса Давыдовна боялась Клавки и Зинки. Однажды они налили керосин в кастрюлю с борщом, когда она вышла из кухни на минутку. Раиса Давыдовна поставила бы в комнате у себя электроплитку, но знала, что тётки тут же донесут на неё управдому о нарушении противопожарной безопасности, поэтому готовила по вечерам и оставляла Мишку приглядывать за ужином. Наша бабушка готовила утром, она новых жильцов не опасалась, а те, чувствуя в ней силу и бесстрашие, обходили бабушку стороной.
Бабушка, моя, Галина Полищук, серьёзно утверждала, что родилась коммунисткой. С дедом, Александром Романовичем Савицким, они познакомились на маёвке в лесу, как истые пролетарии. Шёл 1919 году. Дед служил в Министерстве тяжёлой промышленности Украины, бабушка, быстренько выучившись на курсах, работала в типографии республиканской газеты «Демократична Україна». Голова её была забита лозунгами и призывами тех первых лет после революции.
«Мы ровесники Октября!» — Дед был старше её на десять лет.
«Скоро грянет мировая революция, и коммунизм победит во всём мире»! — Ни бабушка, ни я так этого и не дождались.
«Мы презрели буржуазные устои»! — Они жили в гражданском браке, как многие молодые пары в то время.
Сохранилось единственное фото, где они вместе. Оба в пиджаках с ватными плечиками, лица строгие, губы сжаты. Сидят, едва касаясь друг друга.
В 1936 году по заданию партии (так говорила бабушка) уехали в Свердловск на недавно построенный завод Уралмаш. Тогда и расписались, маме исполнилось двенадцать лет. Бабушка намекала на некую сверхсекретность работы Савицкого, потому им и пришлось узаконить отношения, иначе её бы с ним не пустили. Дедушка числился замдиректора, а на самом деле (тут бабушка переходила на шёпот) работал в особом отделе. Бабушка вела заводскую многотиражку. Там их застала война. Александр Савицкий рвался на фронт — не пустили. Броня. Завод перешёл на выпуск танков и вооружения.
Сказать, что он много работал, не сказать ничего. Он просто поселился на заводе. Мама успела окончить школу и тоже рвалась на фронт. Но на фронт не попала, пошла на трёхмесячные курсы медсестёр и стала работать в госпитале, куда свозили раненых со всех концов страны.
Здоровье дедушки было подорвано, он перенёс два инфаркта. В 1944 году они вернулись в Киев. Город был разрушен, их дом сгорел. Они и поселились на Подоле в этой нашей комнате, где дедушка умер спустя пять лет.
С 1944 года начинаются в бабушкиных рассказах появляться провалы, белые пятна. На мой невинный вопрос «Мама вернулась с вами в Киев?», бабушка хмурясь, закуривала очередную папиросу и отвечала:
— Нет, она ещё работала… — и тяжело вздохнув, добавляла, — эх, не досмотрел Александр Романович, не досмотрел…
Александром Романовичем она всегда называла своего мужа, моего деда. А на настойчивые вопросы, что не досмотрел и где, меня обычно отправляли спать.
Став старше, я спрашивала маму об отце. Получала в ответ короткое и категоричное: — Умер.
В то время безотцовщина была обычным делом, у многих отцы не вернулись с фронта. Но я-то родилась после войны? Тут была какая-то загадка, и это не давало мне покоя.
Как-то утром прыгаю я на одной ножке в уборную, а Клавка навстречу тащит тяжёлый мешок с заготовками. Столкновения не избежать. Я резко затормозила прямо перед ней.
Женщина на мгновения потеряла бдительность и гаркнула во всё горло:
— Шляется тута байстрючка жидовская…
Я застыла, переваривая услышанное.
Что такое она говорит?
Жидовка?
Вспоминаю наш 4-ый «А» класс. С нами учатся три девочки и два мальчика, включая Мишку, евреи, их обзывают «жидами». Это некрасивое и обидное прозвище. Бабушка растолковала очень понятно: «унижающее человеческое достоинство».
Но я тут причём? Дедушка Савицкий — русский, бабушка — украинка. Я — Вера Александровна Савицкая, значит, наполовину русская, наполовину украинка…
Байстрючка?
Киевский Подол, улица, это известно всем, лучшая школа жизни, «мои университеты». Она даёт ответы на все наболевшие вопросы. Просвещает, как делают детей, кто богатый, а кто бедный и почему буржуям скоро придёт капец…
Дрюха и Стёха, сыновья близнецы нашей дворничихи, похожие на дохлую моль, белобрысые и прозрачные. Их называют немецкие Байстрюки. Пишу с заглавной буквы, так как долгое время считала, что это их фамилия. Но когда количество этих самых «Байстрюков» начало вокруг нас расти и множиться, я обратилась к Мишке за разъяснением.
Скамеечки у дома были заняты бабульками и мамочками с колясками. Мы отправились на детскую площадку и, втиснувшись в старую перекошенную карусель, грызли семечки.
— Значит, так, — сказал он, сплёвывая шелуху, — ты Шевченковскую Катерину читала?
Я сморщила лоб, изобразив умное лицо:
— Читала, только давно, не помню…
— Врёшь…
Он продекламировал:
Поняла? Москаль сделал ей ребёнка и смылся. Этот ребёнок и называется байстрюк.
— Ага… А кто это москали?
— Это… Ну, которые из Москвы.
— А… Так нашей дворничихе москвич сделал близнецов и смылся? А почему «немецкие»?
— Дура, дай ещё семечек. Немцы, которые в Киеве были, сделали ей детей и удрали. Понимаешь…
— А что потом с ней случилось?
— С дворничихой?
— Нет, с Катериной?
— Утопилась, в ледяной воде.
Странные эти женщины. Что, нельзя было до лета подождать пока вода нагреется…
Как всё в жизни не просто…
Вернёмся в коридор нашей коммуналки.
Я пыталась осознать, почему это я «байстрючка жидовская» и какой такой москвич меня сотворил… Ответа нет.
Клавка допустила стратегическую ошибку. Забыла, что «враг не дремлет». Из кухни выскочила бабушка. В волосах — бумажные папильотки, в левой руке — папироса, в правой — секач, которым бабушка рубила мясо на голубцы. Размахивая секачом, как знаменем на баррикадах, она приближалась к Клавке:
— Ты чего тут мелешь, подстилка фашистская? Да я тебя уничтожу, только рот раззявишь.
На шум выскочила Зинка. Как она только услыхала?
— Если кого из Глузманов хоть пальцем тронешь, я тебя засажу на Колыму, поняла? Я — коммунистка с 1917 года, у меня есть медаль «ЗА ДОБЛЕСТНЫЙ ТРУД В ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЕ», мне лично товарищ Молотов ручку жал. Поняла ты, к. ва недобитая? Поняла, я тебя спрашиваю?
Клавка пятилась к стене, прикрываясь мешком, глаза её испуганно лезли на лоб.
В коммуналке установилось холодное перемирие. Мишка с облегчением покинул вечерний пост у маминых кастрюль и вернулся к своему любимому занятию — чтению книг. Под дверью Глузманов перестали появляться по утрам дохлые мыши. Клавка отлавливала их, расставив по всему дому мышеловки с кусочками жёлтого сала.
Казалось, всё забылось. Но я не забыла, обида требовала мести. План был изощрённый. Выскользнув утром, пока все ещё спали, на лестничную клетку, я сунула мышеловку в мешок с заготовками. Спустя час всех разбудил истошный вопль Клавки.
Мама у меня строгая, но справедливая. Вначале выслушала мои объяснения, а затем всыпала, как следует, по заднице дедушкиным ремнём, приговаривая:
— Ты ей чуть пальцы не переломала. А она шьёт и этим зарабатывает на кусок хлеба себе и Зине. Так не поступают советские пионеры. Стыдись, Вера…
Я молчала, терпела.
Бабушка заступилась за меня.
— Ладно, Света, кончай экзекуцию, девочка всё поняла. Клавка сама напросилась.
Я поплелась к соседке, а когда она открыла дверь, переминаясь с ноги на ногу, выдавила из себя:
— звиняюсь, я больше так не буду.
Та что-то буркнула в ответ и на том всё закончилось.
Но тишина и покой в квартире нам только снились. Мы проснулись ночью от стука в дверь. Мама, только вернувшая с ночной смены из больницы, где она работала медсестрой, открыла. Клавка, вся зарёванная, зажимая полотенцем рот, просипела:
— Зи. а мря… у…мря… Зина умер… умирает…
Мама бросилась к ним в комнату. Я за ней. Никто меня не прогонял. Зина вся красная, мокрая лежала навзничь на кровати и хрипела.
— Клавдия Георгиевна, бегом к Глузманам, Вера, тащи мокрое полотенце…
Клава застыла:
— Я… К Глузманам… Я же… Они же… Как же…
— Да, да… Бросайтесь на колени и просите о помощи…
Клава, развернувшись, кинулась к двери доктора и замолотила кулаками.
Глузман вышел на стук в пижаме, но вид у него был такой словно он и не спал вовсе.
— Товарищ… Господин Глузман… — Клавка бухнулась на колени, аж пол задрожал… — спасите, Богом прошу… я… буду полы у вас мыть кажный день… и уборную за вас… и ванную… спасите мою дочь…
— Да встаньте вы с колен, господи, что за люди… Нормально сказать нельзя. Идите домой, я сейчас.
Через минуту доктор появился в рубашке, брюках и накинутом сверху белом халате. В руках он держал саквояж.
— Выйдите все, кроме Светланы Александровны.
У Зины оказалось двустороннее воспаление лёгких. Глузман сделал ей укол и договорился с моей мамой, что та будет колоть её несколько раз в день.
— Тёплое обильное питьё, хорошее питание. — Он глянул на соседку. — У вас деньги есть?
Клава бросилась к тумбе, вытащила из ящичка что-то, завёрнутое в носовой платок, и протянула врачу.
— Вот, нате, товарищ доктор, господин Глузман, нате, за дитё мне ничего не жалко.
— Клавдия Георгиевна, да что вы за человек! Деньги не мне, не мне, а дочке вашей на продукты… Я зайду завтра. Спокойной ночи. Да, — он задержался на минутку у стола, — что у неё со слухом-то? Её кто-то смотрел?
Клава покачала головой.
— Ладно, оклемается, покажем её специалисту, есть у меня приятель, профессор ухо-горло-нос…
Мы вернулись в свою комнату.
— Мама, — меня мучил один вопрос, — Как зовут Мишкиного папу? У него что, имени нет, все Глузман да Глузман…
Мама улыбнулась:
— Зовут его Юрий Климович. Просто врачей часто называют по фамилиям. Спи, спасительница рода человеческого.
Зина быстро поправлялась. При хорошем уходе и питании округлилась и порозовела. Оказалось, что она совсем ещё не такая старуха, как мне казалось вначале. Ей сделали операцию на одно ухо, она стала слышать намного лучше.
Как то вечером я у Мишки делала уроки. С математикой у меня явно не клеилось, и мой умный сосед взял надо мною шефство. Он мне что-то объяснял, а я размышляла, как жить дальше и где бы мне пристроиться в жизни, чтобы без этой самой математики обойтись.
— Миша, а правда врачам математика не нужна? — с надеждой спрашивала я.
— Нужна, Вера, всем нужна…
Он не успел договорить до конца, в дверь к Глузманам постучали и, не дождавшись ответа, к ним ввалилась Клавка с двумя полными авоськами в руках.
— Господин доктор Глузман, — с порога кричала соседка, — вы очень странный человек, все берут, а вы денег не берёте, так давайте выпьем с вами и закусим по-человечески. Я вот водки принесла, голубцы накрутила, мяса нажарила с картошкой, холодца наварила, а то ваша супруга вас одними фрикаделями кормит и гречкой, вот вы и худой такой, разве ж это еда для мужчины.
— Уважаемая Клавдия Георгиевна, — пискнула Раиса Давыдовна, — у Юрия Климовича гастрит и…
— Рая, помолчи, — Глузман подошёл к Клавке и отобрал у неё авоськи, — проходите, не стойте на пороге, присаживайтесь, почему же не выпить с хорошим человеком. Рая, накрывай на стол, и тащи, что там у нас есть из эн зэ[4]: икорку, шпроты…
Через полчаса за мной явилась бабушка и узрела умилительную картину. За столом разрумянившиеся соседи, выпивают и закусывают.
— Галю, — позвала Клава, — присоединяйся. Ой, Юра, это ничо, что я зову в чужую компанию.
— Всё нормально, Клавдия, тут все свои.
Бабушка смутилась:
— Я в халате, я сейчас…
Она вернулась через пять минут в крепдешиновом платье, сверху надела синий пиджак, на лацкане которого красовалась медаль. Кинув на медаль испуганный взгляд, Клавка опустила глаза и допила свою рюмку без тоста.
Мне постелили на раскладушке. Мы уснули под дружный хор, распевающий на все голоса:
Февраль 1956 года.
XX съезд КПСС, доклад Н. С. Хрущёва, повергший страну в состояния шока.
В коммуналке нашей поселились слёзы и скорбь и тихая радость. Плакала и скорбела бабушка, все остальные тихо радовались. Всё равно боялись радоваться громко.
В силу своего малолетства я мало что понимала, но жалела свою бабушку. Бабушка ходила заплаканная, повторяла, как в бреду:
— Как такое может быть? Я не могу поверить? Он — наш вождь, с его именем мы шли на ратные подвиги и погибали в бою… Что теперь будет дальше? Чему учить детей и молодое поколение? Какое счастье, что Александр Романович до этого не дожил…
Я обнимала её, вытирала слёзы:
— Бабушка, ну не плачь, пожалуйста, я всё равно тебя любила и буду любить, даже если не станет коммунизма…
— Вера, не говори ерунды, где ты этого набралась? От Мишки? Стегать его надо, ишь, какой умник. Молчи и никому такого не говори. Был коммунизм и будет, только какой-то другой, наверное…
И опять начинала плакать.
В субботу утром мы сидели на кухне и поедали Клавины блинчики с чаем.
— Ты, Галю, не плачь, чего ты убиваешься. Работала, заработала пенсию, воспитала хорошую дочку, имеешь внучку…
На кухню зашёл Глузман за закипевшим чайником.
Клава подскочила:
— Господин доктор, Юрий Климович, возьмите, я тут блинов напекла с утра, очень вкусные.
— Клавдия, перестань уже называть меня господином и по отчеству. Мы же с тобой на брудершафт пили. А за блины спасибо — возьму. А вы, Галина, перестаньте слёзы лить. Вы бы себе задали вопрос, почему все молчали до сих пор и где они были, когда всё это происходило…
Глузман вышел, неся в одной руке чайник, в другой — тарелку с блинами. Клавдия вслед перекрестила его спину.
— Какой человек! На брудеш… брудур… со мной пил, не брезговал. Еврей, но очень хороший человек.
Она вернулась к столу, долила себе чаю.
— Ты, Галю, жила за спиной своего мужа, печатала свои газеты, а жизни не знаешь… Я из раскулаченных, мало кто об этом знает. Мой дядька, царство ему небесное, женился на мне и поменял фамилию. Как пришли к нам в деревню и единственную корову нашу стали уводить, муж мой, царство ему небесное, не выдержал и, схватив вилы, пошёл на них. Застрелили его у нас на глазах. Мало им было, меня снасильничали, — она покосилась в мою сторону, но бабушка её не перебивала, — а Зина маленькая кричать стала, так её прикладом по голове… Оттого и оглохла… Бросили нас умирать. Как я до дядьки дошла, до сих пор понять не могу. Он жил в малюсеньком домике на Трухановке. Старый был и вдовый, но мы поженились, чтобы мне документы поменять. Где я только не работала… Вокзал новый строила, работала штукатурщицей и каменщицей. Как война началась и стали бомбить, мы успели убежать, пока мост через Днепр не уничтожили, люди добрые приютили в бараке. Я с немцами не водилась, и подстилкой ихней не была. Работала в прачечной, там было тепло и давали паёк, Зина была всё время при меня. Нужно было жить, там и научилась шить. Вот так, Галю, люди выживали. Вы в Свердловске всего этого не знали. Не плачь, всё успокоится…
А в декабре 1956 года, накануне Нового Года к нам пришёл Дед Мороз…
30 декабря 1956 года. Воскресенье.
Мама ещё не вернулась с работы, а бабушка уехала на рынок за голяшками. Я блаженно валяюсь в тёплой постели, досматривая последние сны. Слышу трель входного звонка. Один… Два… Три… Ни к нам, поворачиваюсь на другой бок. По коридору топает Клавдия, слышно как громыхают все входные замки и засовы, с кем-то переговаривается и, возвращаясь, отрывает нашу дверь и бурчит недовольно:
— Иди, Верка, к вам… Что за люди? Читать не умеют? Написано ведь по русски: «Савицким — 1 звонок». Что за народ…
— А кто там? — до чего же неохота мне вставать…
— Кто, кто… Дед Мороз…
Я натянула на ночную сорочку мамин серый свитер, сунула босые ноги в тапочки и выглянула в коридор. Ах, как жаль, что я уже выросла и ни в каких Дедов Морозов не верю.
Выглядываю наружу — пусто. Вот же, Клавдия! Не пустила человека в дом. Шлёпаю к дверям.
У порога стоит мужчина и стряхивает снег с овчинного полушубка, притоптывает запорошенными валенками.
— Проходите, пригласила я мужчину, — раздевайтесь. Он вешает на крючок полушубок, снимает шапку.
Я смотрю на него, он на меня. Он такой же худой, как я, на обветренном лице такие же, как у меня веснушки, а сквозь седину пробиваются такие же рыжие волосы, как у меня. Мне становится жарко. Я вытираю вспотевшую ладошку о сорочку и протягиваю гостю руку:
— Здравствуйте… здравствуй, папа.
Александр Борисович Горелик, мой папа, уехал в Свердловск в середине июня 1941 года. В Минске у него остались жена и двое детей. Командировка должна была быть не долгой. Но началась война, и Горелик остался на Уралмаше, где работал вместе с моим дедушкой. Он часто бывал у нас дома, они с мамой влюбились. Когда дедушка и бабушка вернулись в Киев, мама осталась с ним. Летом 1946 года, дедушке позвонил приятель из Свердловска и сообщил, что над Гореликом сгущаются тучи. Дедушка успел предупредить Горелика и тот отправил маму домой в Киев. Свой поступок объяснил ей тем, что нашёл свою семью и возвращается в Минск. На самом деле и жена, и дети были расстреляны осенью 1941 года и похоронены в братской могиле.
Через неделю после маминого отъезда, папу арестовали и обвинили в шпионаже в пользу вражеских стран. Горелик не знал, что у него родилась дочка.
И вот долгожданное фото. На нём вся наша семья: бабушка, мама с папой, я и маленький братик Максим.
Вскоре наш дом пошёл на снос, на Подоле строили метро. Мы и Клава с дочкой переехали на левый берег Днепра в Дарницу. Глузманы решили снять квартиру и доживаться новое жильё на Подоле. Мы с Мишкой разъехались. Встретились, когда умерла Раиса Давыдовна, и мы приезжали на похороны. Нам исполнилось пятнадцать лет. Миша очень изменился, похудел, вырос. Он решил поступать в МГУ на математический факультет. Я так ещё и не определилась.
А в один холодный январский день я спешила по Крещатику по своим делам. Издалека увидела высокого статного юношу и не сразу поняла, кто это. Он шёл в длинном сером пальто, воротник поднят, волнистые чёрные волосы присыпаны снегом. Я бежала и звала его. Но он не услышал, не оглянулся. Бережно обнимая за плечи свою спутницу, нырнул в метро и исчез…
А я… А что я? Чудо не случилось, рыжая худая девушка, слегка округлившая в определённых местах, так и не стала белым лебедем.
На любителя.
А так как любителей оказалось более чем достаточно, я «лето красное пропела», но остановилась, оглянулась и вышла замуж за Мишу Глузмана. Оба к этому времени развязали предыдущие узы Гименея, у меня росла девочка, ставшая нашей общей дочкой и сестричкой, родившемуся вскоре сыну. Мы прожили вместе сорок пять счастливых лет до его ухода. Мало, очень мало…
Предо мной стопка цветных фото. Знакомые родные лица. Но они герои совсем другой повести.
Солнце, уставшее от долгого жаркого июньского дня, отправилось на покой, уступив место Царице ночи. Полная Луна лениво перекатывалась в теплом летнем небе, обозревая свои владения. Ночь тиха, спят и люди и животные, и Луна решила подремать до рассвета. Да не тут- то было! Кто это плачет там, в углу княжеского сада, забившись в беседку? Кухаркина дочь? Что случилось такого, заставившего юную хорошенькую девушку лить горькие слёзы? Ох, беда, беда…
А что за шум среди ночи в соседнем графстве? Почему двум рыженьким девицам не спится и они в полутёмной комнате в спешке пакуют чемоданы? Похоже, Луне предстоит бессонная ночь…
Жёлтое государство раскинулось с запада на восток от одного тёплого моря до другого, с севера на юг от одних высоких гор до других. Благодатный климат, жаркое лето и тёплая зима позволяли выращивать зерновые и бобовые, экзотические южные фрукты и обычные ягоды. На пастбищах паслись стада коров, овец и коз. В лесах водились дикие звери, волки, лисы, кабаны да медведи.
Разделено сие государство было на княжества и графства. Жили соседи между собой дружно, не ссорились, коней не воровали, чужие земли не захватывали и, как водится, женили между собой своих детей. С этого-то и началась наша история.
Старый князь Варнон был вдов, жил со своим сыном Дороном и немногочисленной челядью в старом княжеском поместье. Княгиня, произведя на свет наследника, преставилась. Князь с тех пор так и не женился, занимался хозяйством, а свободное время посвящал своему любимому делу. Сватали князю и принцесс и молодых королев, знатных дам и известных актрис — не был готов Варнон ни с кем связать свою дальнейшую судьбу. Растила мальчика его тётка, старая дева Люнетта, заменившая ему мать и любившая его всем сердцем.
Пять дней в неделю князь, облачившись в партикулярный костюм, ходил на службу. Он состоял главой мэрии, главным судьёй и начальником полиции, имея четверых подчинённых, Князь считал, что половину бездельников пора бы уволить, но все они были люди семейные, многодетные и на государственные субсидии не могли бы содержать свои семьи. Княжество процветало, фермеры обрабатывали поля, пастухи пасли коров, коз и овец, садовники ухаживали за цветами, лелея редкие экзотические экземпляры. На маленьких сыроварнях производили знаменитый Жёлтый сыр, славившийся не только в Жёлтом государстве, но и за его пределами. В коптильнях поспевала Княжеская колбаса не менее знаменитая, чем местный сыр. В казну регулярно поступали доходы и налоги от продаж, жизнь текла плавно и спокойно.
А мальчик рос, как все нормальные мальчишки. Лазил по деревьям, катался летом на велике, а зимой, если изредка выпадал снег, на лыжах и санках, хулиганил, как и все соседские мальчишки не княжеского звания. Когда в школе родителей вызывали к директору, то шла туда Люнетта. А однажды, когда Люнетта заболела ангиной, в школу явился старый князь. Он выслушал всё, что говорили о его сыне, краснел, бледнел и не знал, куда спрятать глаза. Вернувшись домой, спустил с Дорона штаны и выпорол ремнём по заднице.
— Всё, осенью уедешь в Лондон учиться. Узнаешь там почём фунт лиха. — Посчитав свой отцовский долг выполненным, старый князь Варнон отправился заниматься своим любимым делом.
Пожалела мальчика только его подружка, ровесница и молочная сестра Николь. Быстренько сбегав на кухню, принесла Дорону его любимых пирожков с вишнями, которые так вкусно пекла её мама, придворная кухарка. Утешившись, юный князь отправился заниматься своим любимым делом.
Осенью Дорону исполнилось одиннадцать, он отправился в независимую школу для мальчиков на берегу Темзы в лондонском Сити. Там мальчик научился кататься на коньках, узнал почём фунт лиха и, съев семь пудов соли, овсянки, йоркширского пудинга и пастушьей запеканки, вернулся домой, когда ему исполнилось восемнадцать лет.
В княжестве ничего за это время не изменилось. Старый князь всё также занимался своим любимым делом, Люнетта добавила ещё 20 фунтов веса и просто душила Дорона в своих объятиях, несмотря на то, что едва доставала ему до плеча. Старый пруд ещё больше зарос, забор слегка покосился, а на кухне, когда юноша зашёл туда попить воды, крутилась высокая стройная брюнетка с затянутыми в тугой хвост на затылке чёрными кудрявыми волосами. Оглянувшись, девушка ойкнула, уронила на пол тарелку с овощами и бросилась юноше на шею. Стройное девичье тело прижималось к нему, он ощущал его тепло, свежий запах молодой девушки, все выпуклости гибкой фигурки и не испытывал ни малейшего желания отодвинуться хоть на дюйм.
— Ой, Дорон, ты когда приехал, — устыдившись своего порыва, девушка покраснела, отошла на шаг и, нагнувшись, стала собирать с пола осколки и рассыпавшиеся куски овощей.
Это была верная подруга его детства, девочка Николь выросшая и превратившаяся в красивую девушку.
Родилась Николь от страстной любви её мамы, в то время юной очаровательной кухарочки, и, как водится в сказках, бравого заезжего гусара чернобрового и черноусого. Гусар спустя месяц слинял, обещав вернуться, но видно его походный навигатор направил гусара к новой цели. А у кухарочки рос живот, и спустя положенный срок появилась на свет девочка, чёрненькая, кудрявенькая, точная копия своего непутёвого папочки, только без усов. Кухарка не унывала, растила дочь, как могла, молока хватало на неё и на хозяйского сыночка. Женщина постепенно обучала её всем тонкостям поварского искусства, девочка оказалась способной и схватывала всё налету.
Князь был щедр и заботлив, девочка росла, не ощущая никакой разницы между собой и юным князем. Когда Николь исполнилось двенадцать, а Дорон в это время обучался в Лондоне, в княжестве появился некий заезжий коммивояжёр, предлагающий… ха, ха, ха… жителям княжества купить Артванский сыр. Глупый коммивояжёр был усажен за стол, накормлен Жёлтым сыром, Княжеской колбасой, напоен чаем с булочками, плюшками, пирожками, приготовленными искусными руками кухарки. Что уж говорить… Пленён, он был пленён, очарован угощением и миловидной круглощёкой поварихой. Ей тут же были предложены рука, сердце и номер телефона влюблённого кавалера. Кухарка, смеясь, обещала подумать.
Спустя месяц, сдав дела новой кухарке, женщина отправилась в столицу. Ой, знаю, что вы все подумали… Мол, отправилась она править государством. Ходит такая молва, что некая кухарка в прошлом веке дослужилось до министра культуры. Не верьте, сказки всё это.
Наша повариха отправилась устраивать свою личную жизнь, оставив временно дочь на попечение Старого князя и сестры его Люнетты.
В 300 милях от княжества, где проживают герои, с которыми мы уже успели познакомиться, раскинулось между теми же морями и горами столь же благодатное Артванское графство, правили которым граф и графиня Артванские. Кроме развитого сельского хозяйства и садоводства, графство славилось тем, что в его недрах был найден новый элемент таблицы Менделеева, названный в их честь — Артван. Хотя запасы его были мизерны, но уже просачивались на графские земли браконьеры, а посему штат графской полиции исчислялся десятками пеших и конных полицейских, охраняющих графство от грабежей.
В графской семье подрастала девочка по имени Роберта. Домочадцы звали её просто Бертой. Рыженькая, хрупкая девочка росла тихой и послушной. Она любила своих папу и маму, дворецкого Мартина, его племянницу, кухаркину дочь, которая, по капризу судьбы, тоже была рыженькой и хрупкой и звали её Роберта, сокращённо Роби. Но больше всего на свете девочка любила петь. Талант и абсолютный слух обнаружились у неё с ранних лет. Граф купил ей фортепьяно «Рёслер» фирмы PETROF, пригласил из столицы учительницу с консерваторским образованием. Родителей умиляло, когда их маленькая девочка, садилась к инструменту и крошечными пальчиками играла сочинения великих Бетховена, Моцарта, Чайковского. Гости благосклонно слушали, мечтая, чтобы это уже поскорее закончилось и их пригласили к столу. К десяти годам Берта освоила гитару и стала сочинять песенки, придумывая к ним слова. Свои песни она исполняла только одной Роби, а та была благодарной слушательницей, слушая её с восторгом.
Папа и мама считали всё это просто детским увлечением, чётко зная, что их дочь, окончив школу, отправится учиться на врача или юриста. Но Берта росла, а увлечение не проходило, она знала чётко — у неё есть Мечта — она станет всемирно известной певицей, такой, как была Мадонна. Девушка тайком записала два диска со своими песнями и отправила в Заокеанию известнейшему музыкальному продюсеру А..
Прошло два месяца. Берта уже все глаза проглядела, высматривая почтальона. Письмо пришло. Продюсер А. приглашал её на собеседование. Видимо, фортуна была на её стороне. То ли продюсер оказался в отличном настроении, когда прослушал её диски, то ли и в самом деле он искал новую исполнительницу, работающую в мейнстримном жанре, готовую практически мгновенно взлететь на вершины рейтингов и так же мгновенно исчезнуть.
Восторгам её не было предела. Она едва дождалась вечернего ужина, ни к чему не притронувшись, и после десерта заявила родителем:
— Папа, мама, я уезжаю в Заокеанию, меня пригласили на собеседование.
Папа утёр губы салфеткой:
— Ты собралась в Гарвард или Стэнфорд?
— Нет, я еду в Заокеанию, чтобы стать великой певицей.
Мама побледнела. Роби кинулась к ней с флаконом нашатыря.
Папа стал заикаться:
— Пе… певи… цей… Ты рехнулась? Дочь графа Артванского будет потешать публику, как дешёвая… Прости, дорогая, — он поклонился жене.
— Ни… за… что! Посмотри! Ты убиваешь свою маму, ты позоришь нас. Мартин! Запри дерзкую девчонку в её комнате, пусть поразмыслит до утра.
Утром дочь предстала пред своими родителями с синяками под глазами, но с непоколебимой решимостью следовать своим путём.
— Ну, что ты решила? — процедил граф свозь зубы.
Девушка подняла на него покрасневшие от слёз глаза и вздёрнула подбородок:
— Я стану великой певицей!
— Ах, так… А ты не забыла, голубушка, что ты с детства помолвлена с князем Дороном? Так вот моё решение — замуж! Я отправлю немедленно письмо князю Варнону. Ты едешь поближе знакомиться с женихом, мы с мамой уезжаем в Баден-Баден на три недели, у мамы разыгралась мигрень от твоих глупостей, а когда вернёмся, сыграем свадьбу. Замуж! Родишь троих детей — забудешь о песнях. Мартин, не сводить с неё глаз.
Роберта, Роби, жила с мамой, папой и маминым братом Мартином в маленьком домике на территории графского поместья. Мама служила у Артванских поварихой и слава о её кулинарном искусстве тянулась далеко за пределы графства. Папа будучи потомственным дворецким, манерам и обхождению выучился в Париже. Мартин, достигнув восемнадцати лет, тоже был отправлен на учёбу в столицу Франции. Граф собирался по окончанию учёбы подыскать ему достойное место. Только доучиться до конца Мартину так и не пришлось.
Роби едва исполнилось два года, когда её родители погибли. Они возвращались поздно вечером из столицы, где проходил предновогодний праздник кулинарии. Уставший водитель не справился с управлением на скользкой дороге, автобус сорвался в пропасть.
Мартин вернулся в графство, получил должность дворецкого и посвятил свою жизнь маленькой племяннице. Девочка росла, с удовольствием крутилась среди поварих на кухне, учась всему понемножку, чему не успела её научить мама.
Роби и Берта, сдружились, ходили в одну школу, помогали друг дружке с уроками. У них даже подчерк был одинаковый. И когда Берта засиживалась допоздна у фортепьяно, Роби делала за неё уроки.
И сейчас Роби прокралась тихонько в комнату Берты и девочки сидели, обнявшись, не зная, что делать. Берта не прекращала плакать, а Роби утешала её, гладила по таким же рыжим, как у неё волосам и думала, думала… В какой-то момент её осенило! Всё оказалось так просто! Им только нужна была помощь Мартина, но Роби была уверенна, что он ей не откажет.
— Берта! Я придумала! -
Она так громко закричала, что девочки испугались, не разбудили ли спящих родителей.
— Послушай, Берта, — Роби перешла на шёпот, — ты едешь в Океанию, а я вместо тебя к князю. Они помнят тебя рыжей худой девчонкой, не важно, что у тебя глаза зелёные, а у меня карие. Вряд ли кто заподозрит нас в подмене. Я сяду в машину якобы провожать тебя. Мартин отвезёт тебя в аэропорт, а потом доставит меня к князю. А граф с графиней и не поймут ничего, они завтра улетают на воды лечить мигрень графини.
Берта не сводила с подруги сияющих глаз. Но вдруг она нахмурилась:
— Роби, но ты же не собираешься выходить замуж за Дорона? А что будет, когда они узнают правду?
— А ничего не будет. Лишь бы ты своего добилась. Дорон всё равно на мне не женится. У нас строго с этим — закон гласит, что знатным вельможам запрещено жениться на кухарках и прочих простолюдинках. Ну, поругают меня, голову-то не отрубят.
Князю Варнону что-то плохо спалось в эту ночь. Он поднялся на заре совсем разбитый и спустился на кухню попить молока. Отхлебнув из кувшина, князь сплюнул — молоко скисло. Странно, что Николь не убрала его вовремя в холодильник.
«Говорил же я, — ворчал князь, — нужно взять на лето кухарку из деревни, пока наша отправилась к дочке погостить. Так нет же! Девчонка всё клянчила, я сама… сама… Вот, теперь молоко скисло, придётся пить кислое. Да и кости все болят, к дождю, что ли… Эх, годы, годы. А ещё эти тараканы… Не к добру это».
Старому князю приснились ночью дохлые… бр. ррр… тараканы. А он верил в приметы. Так голодным он и поплёлся осматривать хозяйство. Выпустил коров и овец к пастуху на выпас, подсыпал зерна птице, налил свежей водички, убрал в клетках у кроликов. Пора собираться на службу. В это время к воротам подкатил белый джип с гербом графства Артванского и шустрый посыльный спросил у князя:
— Слушай, холоп, мне тут письмецо передать для его величества.
Вспыхнув до корней волос, князь забрал цидульку и, сунув вертлявому медный грош, отправился домой.
«Чего там графу понадобилось от меня? — размышлял Варнон по пути. — Может графиня родила и зовут меня на крестины? Ладно, чего гадать».
Присев к кухонному столу, он вскрыл конверт. Брови его полезли на лоб. Чем дальше он читал, тем выше они подымались. Пришедшая на кухню Люннета так и застала старшего брата остолбеневшим с листком в руках.
— Ей, Варнонушка, ты жив? Что стряслось-то?
— Мне тараканы приснились.
— Какие тараканы?
— Дохлые…
— Ты в своём уме? Я бегу за доктором…
— Стой, сядь, не беги. Граф Артванский требует немедленно сыграть свадьбу Дорона с дочерью его Робертой.
Люннета всплеснула пухлыми ладошками:
— Это когда же он успел, проказник? Ведь только из Лондона вернулся, шалунишка. Ну и дела… Что же граф-то не усмотрел за дочкой…
— Люнетта, замолкни и так тошно. Дорон её лет пятнадцать не видел. Когда он родился, а у графа родилась дочь, ты помнишь, в каком я был состоянии? Жену потерял, дитё малое. Я пил, как сапожник. И как-то, выпивши с графом, решили наших детей поженить, объявили помолвку и даже какой-то документ у нотариуса подписали. Теперь Артванские уезжают в Баден-Баден, а невеста в выходные приезжает к нам знакомится. Позови парня, скажи, пусть готовится. Мне на службу пора.
— Успеешь, никуда от тебя служба не денется. Ты отец, ты и скажи. — Люнетта была непреклонна.
На кухне появилась Николь, умытая и свеженькая с улыбкой на устах. Она поклонилась князю и княжне:
— Что желаете на завтрак? Оладьи или кашу? А хотите, сделаю ваши любимые гренки с сыром?
— Мне смолы горячей, — отрубил князь. — Слушай, Николь, тут невеста к Дорону приезжает, побеспокойся, чтобы ей приготовили комнату. И на ужин сообрази что-то праздничное. Деньги в тумбочке.
Князь ушёл, оставив девушку застывшей посреди кухни в полной растерянности. Куда девался румянец с круглых щёчек и блеск из глаз…
Старый князь постучал в комнату сына и, не дождавшись ответа, вошёл. Дорон ещё спал, пришлось его разбудить и огорошить:
— Так, юноша, к тебе приезжает невеста. Кто, когда и почему тебе расскажет Люнетта.
— Папа, князь Варнон, ваше превосходительство, я не хочу жениться, я хочу учиться и…
— Тебя никто не спрашивает. Меня тоже женили и не спросили. Всё. Мне пора.
Посчитав свой отцовский долг выполненным, князь отправился собираться на службу.
Дождавшись ночи, бедная Николь отправилась в сад, чтобы вдоволь нареветься.
Рыдала в кустах бедная девушка, а Луна не знала, как ей помочь и утешить. И юноша, подошедший к девушке в темноте, тоже не знал, как утешают юных плачущих барышень и потому стал делать то, что подсказало ему сердце. Он привлёк девушку к себе, стал осторожно гладить пышные чёрные кудри, целовать сладкие губы, нежную шею, тёплые плечи. А девушка всё шептала:
— Нельзя, нам нельзя этого делать… К тебе завтра приезжает невеста…
Но юноша, прервав на мгновение поцелуи, от которых кружилась голова, и подкашивались колени, молвил:
— К чертям всех невест. Мне никто не нужен, кроме тебя… Мы с тобой убежим, и никто нас не найдёт ни князь, ни невеста, ни её папочка. Я люблю только тебя одну…
Луна поняла, что в её услугах явно не нуждаются и отправилась проверить, что там слышно в соседнем графстве.
А там, в комнате, освещаемой слабым светом свечи, две рыжие девушки собирали чемоданы — один большой, а другой поменьше. И та из рыжих, у которой глаза были цвета янтаря твердила:
— Всё будет хорошо, увидишь, всё, всё…
Что будет хорошо, где и когда Луна так и не поняла и, махнув на всё рукой, спряталась за пухлую тучку подремать.
Проводив Берту и проследив, как самолёт набирает высоту, Мартин и Роби, вынужденная стать на некоторое время графиней Артванской, отправились в гости к князьям.
Прибыли они в самой полдень, когда солнце стояло в зените, и воздух дрожал от полуденного зноя. Всё живое попряталось кто куда. Никто гостей не встречал. Вытащив из машины чемоданчики, сумки и баулы, чувствуя себя незваными гостями, которые хуже татар, прибывшие робко постучали в массивные двери. Тишина. Мартин потянул скобу на себя, дверь со скрипом отворилась и они, робея, вошли в прохладное нутро княжеского обиталища. Окна были закрыты ставнями, чтобы не пропускать солнечный свет. Огромный холл оказался пуст, по бокам его тянулись в обе стороны и исчезали во мраке узкие коридоры. В центре наверх вела деревянная лестница. Оставив поклажу внизу, гости решили действовать. Роби обойдёт нижний этаж, а Мартин поднимемся наверх. Так и сделали.
Верхний этаж оказался меньше нижнего, так как с трёх сторон дом опоясывал деревянный балкон. Открыв первую же дверь, Мартин застыл на пороге.
На кровати, под прозрачным балдахином от назойливых мух, спала обнажённая женщина. Никого красивей её Мартин в своей жизни не видел. Он вообще мало чего видел после того, как стал опекуном маленькой Роби.
Одну полную руку женщина забросила за голову, второй прикрывала округлую нежную грудь. Рот её был слегка приоткрыт, вишнёвые губы притягательно изогнуты, она даже тихонечко похрапывала. Налитое тугое тело полно не растраченной жизненной энергией. Ноготки на пальцах маленьких ножек покрыты красным лаком. А сами ножки до того прелестны, что хочется немедленно покрыть их поцелуями от розовых пяточек до пикантно изогнутых бёдер. Мужчина стоял не в силах сдвинуться с места и отвести взгляд от дивной красоты, заслуживающей быть запечатлённой на холсте кистью талантливейшего художника.
Неожиданно Мартина пронзила мысль. А что, если на княжество внезапно нападут турецкие янычары, похитят красавицу и отвезут Султану в гарем? Или эти русские, как их там, казахи или казаки захватят её в плен и доставят своему Царю в жёны? Давно известно, что русские цари обожают брать в жёны именно иностранок. Мартин ощутил горячее желание находиться рядом с красавицей всю последующую жизнь, защищать её от других мужчин до самой последней минуты. Он будет сидеть на коврике у её дверей, и никто не посмеет посягнуть на Его Женщину!
Мартин вздрогнул. Женщина открыла глаза. Она не стала кричать и визжать, зачем, мужчина и так уже успел полюбоваться её прелестями. Лишь облокотившись на подушки, прикрылась тонким покрывалом и стала внимательно изучать стоящего перед ней мужчину. Мартин почувствовал себя неуютно под её пристальным взглядом и смущённо подумал, что ей виден его круглый выпирающий живот. Зря он так много пил пива в последнее время…
Роби в левой половине дома никого не нашла и направилась продолжать поиски направо. Не успела сделать и пяти шагов, как её чуткий нос уловил аппетитные запахи, витающие в воздухе. Кухня! Там обязательно кто-то должен быть и она решительно направилась вперёд. Открыв дверь, Роби оказалась в большом светлом помещении с огромной плитой и вытяжкой над ней, промышленным холодильником в углу, прямоугольным длинным дубовым кухонным столом и столами для разделки мяса и овощей. Стоящая к ней спиной высокая черноволосая девушка ничего не слышала, так как под потолком шумно вращался огромный вентилятор. Роби подошла поближе и заглянула кухарке через плечо. Та как раз занималась тестом.
— Слоеное тесто делаешь?
Девушка вздрогнув, обернулась на голос. Она была чудо как хороша эта стройная смуглая брюнетка. А улыбка превращала её в настоящую красавицу.
— Да. У нас сегодня званый ужин.
— И что же ты готовишь?
— Салаты, волованы[5] с красной икрой, крем-суп из спаржи и баранью ногу со сладким рисом.
— Ты добавь к «букету гарни»[6] пару веточек тимьяна, Вкус будет изумительный…
— Я лучше добавлю туда немного мышьяка в одну из тарелок, — насупилась повариха.
Роби вздрогнула, она начинала догадываться, что происходит, но, увы, не смела облегчить страдания молодой кухарки. Лишь убедившись, что у Берты всё получилось, сможет открыться и повиниться.
— Эй, послушай, а ты кто? — Сообразила поинтересоваться Николь.
— Я? Я — Роби… графиня Роберта Артванская, — вскинула подбородок гостья.
— Графиня? Вот как? Так чего ты шляешься по кухням и лезешь с советами ко мне? Ступай отсюда, пока я не вылила на тебя горячий бульон…
— Ухожу, ухожу, уже ушла… Ты только скажи мне, где князь?
— Не знаю, я ему не нянька. Уехал, наверное.
Роби, облегчённо вздохнув, вышла во двор, рассуждая, что теперь делать. «Ну и дела. Я приехала в гости, а жених укатил неизвестно куда. Ладно, похожу по двору, может, кого-нибудь найду. Да и Мартин непонятно где ходит, заблудился что ли? Ничего, ни маленький, не потеряется».
И Роби направилась в обход по поместью искать кого-нибудь живого и тут же наткнулась на приземистое здание типа сарая. Из-за закрытой двери доносились частые сильные удары, словно стучали металлом по камню. Дождавшись паузы, девушка постучала. Было слышно, как кто-то подошёл к двери и, наверное, посмотрел в щель. Видно Роби ему не понравилась, дверь ей не открыли и незнакомец удалился. «Ну и порядочки в этом княжестве! Да если бы у нас прислуга так себя вела, граф бы выпорол на конюшне».
Издалека девушка увидела распахнутые ворота в кузню, из которых вырывались наружу алые сполохи. Роби подошла поближе и застыла у входа, прикрывая глаза от огня. Высокий стройный мужчина занимался ковкой. На голове красовалась бандана, спадали на шею густые завитки каштановых волос. Глаза защищали очки. На мужчине был лишь брезентовый передник, перетянутый кожаным пояском. Широкие загорелые плечи и крепкие руки блестели в пламени печи от здорового мужского пота. Он стучал молотом по раскалённому металлическому стержню, лежащему на наковальне. До чего же красив был этот стройный сильный подмастерье. Сколько уверенности чувствовалось в каждом взмахе его руки, как точны были удары, словно пред ним был не твёрдый металл, а мягкая податливая глина. Девушка не сводила с него взгляда, щёки её пылали, наверное, от жара. Сделав шаг вперёд, замерла, боялась его окликнуть, помешать.
Почувствовав, что кто-то заслоняет свет, кузнец приостановил работу и поднял голову. В раме стояло видение. У видения по плечам рассыпались густые рыжие волосы, прикрывая гибкую шейку, глаза янтарного цвета жадно впивались в мужчину, щедрое солнце бесцеремонно прорывалось сквозь лёгкую ткань платья, обрисовывая стройную тонкую фигурку. В тишине набатом раздавался ритмичный стук двух сердец. Мужчина опомнился первым:
— Вы кто? Что вы тут делаете. — Он сорвал с глаз очки, стало видно, какие они серые глубокие с искорками пламени в зрачках. А губы у него именно такие, какие сняться женщинам по ночам, мешая им спать и заставляя вздыхать до рассвета.
«Если он меня сейчас не поцелует, я умру», — мелькнуло в голове у лжеграфини и она почувствовала, как ещё сильнее запылали румянцем щёки. «Хорошо, что здесь этого не видно», — устыдилась девушка и, стараясь говорить спокойно, ответила:
— Я ищу господ, а дом пуст.
— Как пуст? То есть, они видно спят, сиеста. Скоро проснутся. Ступайте, здесь находится небезопасно юным девицам.
Роби не могла сдвинуться с места, кузнец подошёл к ней и взял за локоток. «Сейчас поцелует» — девушка закрыла глаза и приоткрыла губы. Прошла минута, другая, но он не стал её целовать, а, не выпуская руки, вывел из кузницы.
Роби грустно вздохнула, решила ещё пожить и на непослушных ногах направилась в дом, чувствуя на сгибе руки тепло сильных пальцев, к своему ужасу понимая, что она влюбилась в княжеского кузнеца.
Кузнец из-за ворот провожал рыжеволосую красавицу тоскливым взглядом. Приворожила его девушка, только он и мечтать о ней не смеет. Графиня, невеста князя Дорона… Можно позволить себе лишь вообразить на мгновение, что девушка ответила ему взаимностью. Они гуляют вместе, взявшись за руки, он обнимает её, гладит чудные золотые волосы, целует тянущиеся к нему нежные губы… «Опомнись», — прервал себя мужчина, и обвёл пристальным взглядом кузницу, где на полках красовались выкованные им изящные вазы, тонкие кувшины, блюда с затейливой вязью по краям. Вот его призвание, прочь не нужные мечты. И кузнец вновь взял в руки молоток.
Когда Роби отдалилась на некоторое расстояние, князь Дорон открыл вход в старый сарай. Это именно он там закрылся и не желал впускать девушку в свои владения. Здесь он занимался своим любимым делом — ваял скульптуры. Сейчас перед ним была не законченная работа — фигура молодой девушки. И если внимательно приглядеться, можно без труда узнать в ней кухарку Николь, девушку которой принадлежало его сердце. Юноша устало опустился на табурет и опечалился. «Сегодня же скажу отцу, что я не желаю жениться на прибывшей графине, пусть делает со мной, что хочет. Не нужно мне ни княжество, ни богатство, если рядом со мной не будет моей возлюбленной. Уедем с ней в столицу, не пропадём, она будет куховарить, я пойду работать на стройку, у меня руки хорошие — не пропадём». Так решил для себя юный князь, и у него легче стало на душе. Взяв наждачную бумагу, стал аккуратно подчищать черты любимого лица.
Роби поднялась по ступенькам и в это время дверь открылась и навстречу вышел Мартин. У него был вид сытого кота, объевшегося хозяйской сметаной:
— Графиня! Где же вы пропадаете? Мы сбились с ног вас разыскивая…
— Вы меня разыскивали? Кто это «ВЫ»?
— Ах, прости… те, — из-за спины вынырнула очаровательная пухленькая женщина, розовощёкая, сероглазая, придерживающая двумя пальчиками подол светлого сарафана, из-под которого виднелись маленькие ножки с пальчиками покрытыми красным лаком. — Позвольте представиться, княжна Люнетта, проходите, вас уже ждёт удобная комната, где вы сможете отдохнуть до ужина. Я распоряжусь, чтобы вам принесли молока и булочек.
Перекусив, Роби растянулась на постели, с удовольствием вытянув уставшие ноги. Нужно отдохнуть до начала ужина, а то она будет плохо выглядеть. Ну и что? Кому нужна её красота? Может так даже лучше и молодой князь сам от неё откажется, и тогда черноглазая брюнетка не будет зря страдать. Только и у неё шансов никаких — закон в Жёлтом государстве суров. Никогда не станет кухарка женой князя, разве что он добровольно откажется от своего титула.
Роби пыталась уснуть, но лишь закрывала глаза и… Перед ней стоял высокий стройный подмастерье, с каштановыми волосами, которые хотелось погладить, с руками, которые должны были обнимать её крепко-крепко, с губами, которые она так мечтала целовать. Он не посмел этого сделать, так как принимал её за другую, а вот когда она расскажет всю правду… и сердце её сладко сжималось. Так и не уснув, она принялась готовиться к встрече с женихом. Налила полную ванну тёплой воды, добавила ароматного мыла и долго нежилась, приходя в себя.
Без пяти семь в дверь к Роби постучали. Молодой князь, следуя законам гостеприимства, явился проводить её к столу. Он был красив юной мужской красотой, высок и строен. Он удивительно напоминал девушке кого-то, но она никак не могла вспомнить кого… А! Ну точно! Он очень похож на свою тётю, княжну Люнетту. Неудивительно, что смуглая красавица потеряла из-за него голову.
Роби нарядилась в голубое с искорками платье, открытое, держащееся на плечах двумя серебристыми полосками. Волосы она подняла, заколов серебряным гребешком и открыв шею. За руку с князем они спустились вниз.
В гостиной их ждал красиво сервированный стол, зажжённые свечи в высоких подсвечниках и множество цветов в больших напольных вазах по углам. Люнетта и Мартин стояли у окна с бокалами шампанского в руках. Николь наводила последние штрихи на столе. Не хватало только старого князя.
Ровно в семь князь Варнон, одетый в чёрные брюки и белоснежную рубаху из тонкой ткани с открытым воротом и длинными рукавами, показался на верхней площадке и стал медленно спускаться вниз.
Нет, это просто невозможно! Да что же у нас за сказочница попалась такая бестолковая. «Старому» князю весной исполнилось 35 лет! Да, только 35! Его женили в 16, а уже в 17 у него родился сын! Красивый, широкоплечий мужчина с длинными каштановыми волосами, тугими завитками спускающимися на шею, с серыми глазами, в зрачках которых отражалось пламя свечей. Он спускался ступенька за ступенькой, пристально глядя на Роби.
Лжеграфиня почувствовала, как комната медленно плывёт у неё перед глазами. По лестнице спускался её знакомый кузнец, мужчина, о котором она не перестаёт грезить уже несколько часов подряд… Счастье, что Дорон удерживал её и не дал упасть. Приблизившись, стар… ух… князь Варнон учтиво поцеловал гостье ручку и пригласил всех к столу. Роби он усадил рядом с собой по левую руку, князя Дорона — по правую. Оставив одно место рядом с молодым князем свободным, уселись Люнетта и Мартин. Когда Николь вошла с подносом полным пирожками, Дорон забрал у неё поднос и усадил девушку рядом.
В комнате стояла звенящая тишина. Наконец, князь Варнон поднялся:
— Дорогие друзья! Я хочу произнести тост за нашу уважаемую гостью, графиню Артванскую, будущую неве…
— Я не графиня, простите меня, я кухаркина дочь, самозванка. — Девушка наклонила голову, из глаз её текли горючие слёзы. — Мартин, собирайся, мы уезжаем.
Мартин, который до этого момента гладил под столом княжну по круглой коленке, вздрогнул и с неудовольствием отвёл руку.
— Стойте! — повелительно молвил Князь, — никто никуда не уезжает, пока мы не разберёмся, что тут происходит. Рассказывайте!
И Роби, захлёбываясь слезами, выложила всю правду.
После её рассказа тишина стала просто оглушительной.
Николь вначале обрадовалась, что соперница самоустранилась, но главная проблема так и не была решена.
Дорон думал о том же и склонялся к мысли, что отец не станет препятствовать его отъезду.
Роби рыдала, угораздило же её влюбиться в Князя. Оказываться, в свободное время он отправлялся на кузницу и занимался своим любимым делом — ковкой изделий из металла.
Князь молчал, угнетённый. Любимая девушка уже не была невестой его сына, но от этого легче не стало.
Мартин продолжил гладить возлюбленную по коленке.
На кухне в духовке догорала баранья нога.
Дверь широко распахнулась, на пороге появились господин коммивояжёр и его супруга, бывшая кухарка, мама Николь.
— Так, — сказала мама, что случилось, кто умер? И что это у вас горит?
Николь вскочила и бросилась на кухню выключить огонь.
Когда она вернулась, все говорили вместе, перебивая друг друга.
— Стойте, стойте, сначала ужинаем, потом думаем, что будем делать. Так, пироги зачерствели, суп пересолен, нога сгорела — всё это в мусор! Лакей!
Через десять минут на столе красовались пироги и кулебяки, огурчики и грибочки и множество других вкусных вещей, которые мама повариха, как волшебник, доставала из широкой сумки.
Когда все насытились, мама переглянулась с мужем и, загадочно улыбнувшись, велела ему:
— Говори.
Откашлявшись, муж бывшей поварихи молвил:
— За эти года моя жена не теряла время зря. Она поступила и успешно окончила юридическую академию. Перед вами ныне — Госпожа Министр Юстиции! И в её власти отменить старые законы и назначить новые. Отныне любая кухарка сможет выходить замуж за кого ей заблагорассудится.
— Послушайте, что за гендерный подход к проблеме? А что с бедными дворецкими? Им будет разрешено жениться на княжнах? — полюбопытствовала Люнетта.
— Конечно, конечно… — мужчина замахал руками.
Все захлопали в ладоши, лишь один князь Варнон сидел опечаленным:
— Есть ещё одна проблема. Мы с графом подписали некий нотариально заверенный документ, согласно которому обязуемся поженить своих детей.
— У вас есть копия? — поинтересовалась госпожа Министр.
Надев очки, женщина внимательно прочитала принесённый князем листок.
— Здесь чётко написано, что вы князь обязуетесь женить своего сына, а граф — выдать замуж свою дочь, но ни слова не сказано, за кого. Вы полностью свободны!
Любопытная Луна наблюдает, как по коридору в сторону кухни босиком движется некая тень со свечой в чём-то белом и длинном. Пробравшись на кухню, привидение начинает шарить по полкам и шкафчикам, заглядывать под столы, причитая: — Где, где же она? Луна приплывает поближе к окну, чтобы осветить самый тёмный уголок.
И, наконец, обнаружив пропажу, привидение устроилось у стола. Оно, приведение, не успело снять крышку, как двери открылись и внутрь просочились ещё два привидения, тоже босиком и в белом. Последнее, потолще и пониже остальных, включило свет.
На кухне находились все три невесты: Роби, Николь и Люнетта. И Николь, пришедшая первой, открывала трёхлитровую банку с малосольными огурчиками. Жадно, захлёбываясь от удовольствия, девушки уничтожали один огурец за другим, пока банка не опустела.
«Что за странный поздний ужин? — Недоумевает Светило. — Без хлеба, без Жёлтого сыра и Княжеской колбасы»?
— Да, — сыто молвила Люнетта, приканчивая последний огурец, — нужно твоей маме, Николь, поторопиться с принятием закона. Свадьбы откладывать нельзя.
Луна оторопела. Почесала невидимое землянам заднее полушарие. Какая связь между кислыми огурцами, законом и свадьбами? Не понять ей этих странных девушек и, завалившись за пухлую тучку, Луна сладко задремала…
С большим успехом пропев несколько лет на сценах разных театров и концертных залов, в один день девушка поняла, что пик её славы позади и на ноги наступают новые талантливые певицы. Влюбившись в бывшего барабанщика, она вместе с ним вернулась в графство. К этому времени обнаружилось, что запасы Артвана больше предполагаемого, и её мужу был предложен пост начальника полиции. Сама Берта решила открыть музыкальную школу для одарённых детей, но не сейчас, а чуть позже, когда её будущему малышу, которого она ожидала к осени, исполнится годик.
Московский университет путей сообщения (ранее Московский институт инженеров транспорта).
не еврейка
незаконно рождённые дети
неприкосновенный запас
маленькие закусочные пирожки с начинкой
набор специй