Сколько помню себя, рядом был Паша. Мы вместе ходили в детский садик, в школе сидели за одной партой и уже не обращали внимания, когда нам кричали:

— Жених и невеста, тили, тили тесто…

Мы «тили это тесто» после девятого класса. Мною двигало чистое любопытство, что же такое необыкновенное происходит между мужчиной и женщиной. Мои одноклассницы были столь же неопытны, как и я, литературы на эту тему никакой не было, в кинофильмах даже поцелуи показывали со спины. С кем-то поделилась на ушко старшая сестра, тётя или более опытная подружка. Мужская пиписечка, похожая на жирненького червячка, неожиданно превращается в грозное оружие, рвущее нежную женскую плоть в первую брачную ночь. Жуткие подробности о лужах крови и адской боли.

Одним прекрасным летним деньком, когда мама и папа отправились на работу, мы с Пашой решили дойти до конца. Всё оказалось не так страшно: и не очень болело и кровища не текла, но и ничего особенно приятного я тоже не почувствовала. Всё же я постонала, поойкала, чтобы Пашка проникся важностью момента и надолго запомнил, зараза, что он со мною сотворил. Паша потом целовал мои щёки и заплаканные глазки, и твердил, что большего удовольствия в жизни не испытывал.

Родители пронюхали о наших проказах и не могли дождаться, пока мы окончим школу, чтобы нас поженить. Я привыкла к нему, как к школе, как к парте, как к портфелю с учебниками, только книги я любила больше. А ещё больше я любила Альберта Романовича, нашего математика. Мужчину лет тридцати пяти сутулого, с огромным носом, плешью, просвечивающейся в растрёпанных волосах, и грустными глазами. На рубашке у него вечно не хватало пуговиц, в брюках он, похоже, спал. Он был такой худой, что у меня возникло подозрение, будто кроме стакана полу тёплого какао и медового пряника из школьного буфета, он больше ничего не ел.

Но во время урока он преображался совершенно. Глаза сияли, мел был похож на дирижёрскую палочку. И, слушая как он диктует: «Из пункта А в пункт Б отправился…», я прикрывала глаза и представляла, что он — пункт А, а я — пункт Б и чётко видела, что и куда направилось… Звучал его голос:

— Марчук, не спи на уроке, — и, вздрогнув, я приходила в себя.

Я мечтала о нём ночами и пресный секс с Пашой становился ярче и содержательней, когда я представляла Альбертика на месте своего партнёра.

Окончив школу, мы поехали поступать в Киев. Он — в политех, я — в Киевский государственный институт культуры им. Корнейчука на библиотечный факультет. После второго курса летом поженились.

Каждой зимой во время каникул у нас в школе устраивался вечер встречи студентов с выпускниками. Я решила на сей раз свой шанс не упустить и за три дня до встречи, отправившись утром в школу, дождалась начала уроков и выкрала из учительской ключ от медпункта. Сделав оттиск на кусок пластилина, вернула его на место и заказала себе запасной ключ.

Вечер протекал по давно намеченному сценарию. Выступала директриса, потом наша бывшая классная руководительница. Каждый из студентов тоже что-то рассказывал о своих успехах в учёбе. Наконец, торжественная часть окончилась, заиграла музыка, народ повеселел. Альберт Романович вышел из актового зала и направился в сторону учительской за своим пальто. Я догнала его уже почти у самого выхода.

— Альберт Романович, вы уже домой?

— А, это ты Марчук, или ты уже теперь Стеценко? Да, пора.

— Подождите, я откопала в библиотеке старый учебник по математике, хочу Вам показать.

— Слушай, Наташа, я устал, давай завтра. Или дай мне его с собой, я дома посмотрю и тебе верну.

— Нет, ну пожалуйста, пять минут. Только здесь темно, пойдёмте, я знаю местечко.

Учитель тяжело вздохнул:

— Хорошо, только давай быстро.

Я отправилась в сторону медпунка, он шёл за мной, опустив голову и не глядя по сторонам тяжёлой походкой уставшего человека.

«Ничего, — подумала я, — сейчас я тебя взбодрю.» Открыла дверь своим ключом, мы вошли и я закрыла нас изнутри. Альберт Романович потянулся к включателю:

— Давай, показывай скорей.

— Подождите, не включайте свет.

Медпункт освещался слабым светом луны и отблеском искрящегося от мороза снега. Он стоял и оторопело смотрел, как я стягиваю с себя платье, лифчик, расстёгиваю сапоги, снимаю чулки и пояс вместе с трусиками. Стоя перед ним босыми ногами на холодном линолеуме, обнажённая, ждала от него решительных действий.

— Наташа, ты что делаешь? — голос у него сел. — Быстренько оденься.

Подойдя к нему вплотную, взяв его ладони в свои, положила на мою упругую, прохладную, с маленькими розовыми сосками грудь.

— Наташа, — он шептал, но руки не снимал, — Наташа, я не могу, я твой учитель… Да и ты замужем.

— Ты мне уже не учитель, я своего мужа не люблю и жить с ним не буду… — и сжала его ладони своими.

И он дрогнул. Сбросив пальто, рванул на себе рубашку. Последние пуговицы с обиженным всхлипом оторвались и разлетелись в стороны. Мы повалились на клеёнчатую кушетку, которая нужно сказать, с честью выдержала обрушившееся на неё испытание.

Когда наши пункты А и Б наконец слились в одно целое, я взвизгнула от восторга — сбылись мои мечты — Альбертик был моим. Мы подходили друг другу, как пробка к бутылке, как сосиска — к булочке, как патрон — к нагану.

Не знаю сколько времени прошло, но бушевавшее во мне пламя потихоньку утихло, мы оделись и, крадучись, выбрались со школы.

Дома меня ждал Паша:

— Ты где была, я всю школу перевернул.

— Я была с другим мужчиной, а что? Паша, давай разведёмся.

— С кем ты была, с Бугаём?

Миша Бугаенко, по кличке Бугай, был наш одноклассник, к которому Паша меня ревновал с первого класса. Мишка толкал штангу, весил сто тридцать килограмм и состоял из сплошных железных мускулов. Навряд ли Паша пойдёт выяснять с ним отношения.

— Да, с ним, — Альбертика не выдам я ни за что, даже если меня будут пытать, как «Молодую гвардию». Он был женат и не в моих планах было разрушать его семью и выходить за него замуж.

Развели нас без всяких проблем, у нас не было ни детей, ни совместно нажитого имущества. Родители поворчали, поворчали и смирились.

Оставшиеся десять дней каникул мы встречались с Альбертиком всё в том же медпункте, куда пробирались потихоньку по вечерам. Связь со мной разбудила в нём первобытные страсти, напомнила моему учителю, что он ещё и мужчина совсем не старый. Я с радостью откликалась на все его сексуальные фантазии и мы улетали в блаженстве в страну Эроса. Проснувшись поздним утром, машинально завтракая, думала лишь о том, что вечером опять буду трепетать в его объятиях. Ходила я вся в засосах: на шее, груди, попке и внутренней стороне бёдер, лелеяла и гордилась ими, как медалями за боевые победы и очень переживала, когда они прошли.

Альберт и внешне изменился. Перестал сутулиться, стал причёсываться, носить белые рубашки и отглаженные брюки. Никто не понимал причины столь разительных перемен.

Я уехала на учёбу. У Альберта и его жены через девять месяцев родилась первая долгожданная дочь.

Близился срок окончания института и передо мной возникла проблема: получить распределение в какую-нибудь глушь библиотекаршей на три соседних села или срочно искать себе мужа-киевлянина.

Нужно только поставить перед собой цель и очень к ней стремиться. Как-то днём отправились мы с девочками в кафе на Крещатике отмечать Машкин день рождения. Заказав кофе, пирожные и мороженое, сидели, обсуждая свои девичьи делишки. Неожиданно я почувствовала чей-то упорный взгляд. Оглянулась. Рядом расположились трое мужчин. На столе стояли бутылка вина, тарелки с мясным и рыбным ассорти. Они курили и о чём-то оживлённо спорили. Самый молодой, кудрявый брюнет, похожий на грузина, впился в меня своими чёрными глазами. Заметив, что я оглянулась, улыбнулся, сверкнув белыми зубами, и приветливо кивнул. Я тут же отвернулась. Интересно, за кого это он меня принял? В это время подошёл официант и водрузил на стол шампанское и большую коробку конфет «Птичье молоко».

— Это вам, девушки, от соседнего стола.

— Маша, — шепнула я имениннице, — повернись и поблагодари. Машка так и сделала. Грузин подошёл и, продолжая улыбаться, спросил:

— Что дамы празднуют?

Маша ответила. Я сидела молча, не поворачивая головы.

— Так мы вас приглашаем в ресторан. Разве можно таким красивым девушкам отмечать день рождение одними сладостями? Они только портят ваши юные фигурки. Кстати, разрешите представиться: Олег Кириллович, можно просто Олег, а это мои друзья — Артур и Александр.

Так я познакомилась с Олегом. Его обманчивая внешность объяснялась тем, что грузинкой была его бабушка со стороны мамы. Олег работал главным инженером на Киевской кондитерской фабрике им. К. Маркса. Он ухаживал очень красиво. Театры и рестораны, букеты и подарки. Плюс, к тому же, не посягал на мою честь, сказал, что у нас будет праздник после свадьбы. Через два месяца я сдалась и согласилась стать его женой. Свадьбу сыграли скромно, заказав стол в ресторане на двадцать человек, на этом настояла я. Одна пышная свадьба у меня уже была, больше не хотелось. В красивом розовом платье, без фаты я мало походила на невесту.

Поздно ночью отправились к Олегу в его собственную кооперативную квартиру в Дарнице. Уже в лифте, подымаясь на седьмой этаж, Олег стал страстно целоваться, кусая за губы. Открыв дверь, двумя рывками разорвал платье и бельё и, повалив на диван, без всяких прелюдий овладел мною. Это у него называлось «праздником после свадьбы». Было больно, я не готова была к близости, пыталась его остановить, но тщетно, он входил в меня вновь и вновь. Он был султан, а я одна заменяла ему гарем из пятнадцати жён. Чуть позже перебрались на кровать и всё продолжилось до самого рассвета. Проснувшись и не обнаружив своего новоиспечённого мужа рядом, я отправилась в ванную, заперла дверь на задвижку и подставила липкое истерзанное тело под тёплые струи воды. «Вот так, девушка, — думала я, — ничему тебя жизнь не учит, Нельзя выходить замуж за нелюбимого. Получила киевскую прописку, рассчитывайся теперь. Не может же это длиться вечно, в конце концов он насытится и оставит меня в покое.» — успокаивала себя. Выйдя из ванны, завёрнутая в полотенце, обнаружила Олега у двери темнее тучи.

— Никогда, слышишь, никогда не смей закрываться в ванной…

Сорвав полотенце и развернув лицом к стене, резким толчком продолжил процесс.

И тут тело мне изменило. Не видя его лица, я вдруг представила себя в объятиях Альберта и стала двигаться навстречу мужчине, продвигая его всё глубже и глубже в мою ракушку. В глазах помутилось от желания и, услышав женский крик, поняла, что это я кричу:

— Ещё, ещё, вот так… не останавливайся…

Следующие три дня превратились в сплошную цепь плотских утех. Я не помню или мы ели, спали. Ночь и день слились воедино, простыни сбились на пол, а мы не выпускали друг друга из горячих объятий. Казалось, тела наши сплелись навеки.

Олег сдался первый. Проснувшись утром, я увидела его у зеркала, уже одетого в костюм и повязывающего галстук.

Заметив, что я открыла глаза, он наклонился надо и поцеловал мои вспухшие губы:

— Я ухожу на работу, Наташенька, отдыхай, ты заслужила. — И добавил после паузы: — Если ты мне изменишь, я тебя зарежу.

И я поверила. Мой первый пыл прошёл. На работу он меня не пустил. Я уныло слонялась по квартире, убирала, готовила, мыла хрустальную посуду в буфете, пылесосила, стирала и, при этом, была готова по первому его требованию расставить ножки. В хорошую погоду выходила на лавочку и сидела на солнышке со старушками- соседками, слушая как они перемывают друг другу косточки. Они косились на мой живот и тактично намекали, что любая будет рада помочь мне нянчить наследника.

А Олег был неутомим ни днём, ни ночью. Я устала и уже была готова положить свою грешную голову на плаху. Пусть режет!

Через полгода я уговорила его отпустить меня на работу хоть на полставки, в соседнюю школу библиотекаршей. Через что мне пришлось пройти, я описывать не стану. Ключи я два раза в неделю оставляла своей соседке, Валентине Антоновне, полной женщине климактерического возраста. В моём отсутствии она помогала с уборкой за определённую плату.

Я отдыхала полдня от его поползновений и подыскивала себе подходящую кандидатуру, чтобы Олег меня с ним застукал. В самом деле, не станет же он меня резать, просто выгонит к чёртовой матери. Но и это меня не устраивало. Почему я не ушла от него сама? А куда уходить? Вернуться с позором домой и слышать от мамы, что вот, мол, до чего я докатилась, муж выгнал из дома, и чем это мне Паша был плох, женился уже и детки у него. Я пока терпела и вынашивала планы, как заставить Олега со мной развестись и при том содрать с него себе хотя бы на кооператив.

Всё решилось само собой. В один прекрасный день у меня разболелся зуб и я, сходив к стоматологу, вернулась раньше времени домой. Вставила ключ, но он не поворачивался. Я толкнула дверь рукой, она открылась. Воры что-ли забрались? Я на цыпочках вошла в гостиную. Первое, что я увидела прямо на ковре голую волосатую задницу моего мужа, зажатую белыми дряблыми ляжками моей, страдающей от климакса, соседки. «Господи, какое счастье!» Мне хотелось обнять Валентину Антоновну и расцеловать в пухлые розовые щечки. Вместо этого я испустила истошный крик, на который выскочили бабульки из соседних квартир. Открыв буфет, я с наслаждением принялась колотить ненавистный хрусталь и столовый сервиз, голося при этом, что сейчас выпрыгну с седьмого этажа. Олег, едва подтянув трусы, первым делом выпроводил свою престарелую любовницу, и, захлопнув дверь, принялся успокаивать меня, падать на колени и просить прощения. Я ответила, что не прощу его ни за что, и сообщу в партком о его аморальном поведении. Этого Олег испугался больше всего, можно было лишиться такого «сладкого» во всех отношениях места, где он очень даже неплохо наживался. Масло и коньяк, сахар и сливки, шоколад и орехи обеспечивали ему очень доходную жизнь.

Потом, сев на диван, я рыдала, приговаривая, что я такого не заслужила и что ноги моей в его доме не будет…

Мы пришли к джентльменскому соглашению. Тихонечко разводимся, а Олег снабжает меня суммой денег достаточной на покупку квартиры, обстановки и других мелочей, согревающих разбитое женское сердце.

Вернувшись в родной город, я устроилась на работу в областную библиотеку.

Перебравшись в свой родной город, обустроившись в новой квартире на, доставшиеся мне с таким трудом, Олежкины деньги, я зажила в полной гармонии души и тела. Пресыщенная бурной сексуальной жизнью в своём втором замужестве, я долгое время смотреть не хотела в сторону мужчин. Даже, мелькнувший как-то в окне трамвая, Альбертик, ведущий за ручку свою маленькую девочку, впервые не вызвал во мне ни малейшего трепета.

Но время шло, природа и молодое здоровое тело требовали своего. Только заводить случайные связи в нашем крохотном городке мне совсем не хотелось. Будут потом языки чесать и, конечно, во всём меня винить, дескать такая вот и растакая… Я научилась успокаивать насущные призывы сама, лаская себя и доводя до оргазма.

Осенью мы с моей одноклассницей, разведёнкой, как и я, Иришкой поехали в Сочи на бархатный сезон. Она было моя приятельница, так как «подружкой» все годы моей учёбы в школе был Паша.

Спасибо Олегу, денежки у меня были, Иришка тоже не бедствовала, мы сняли на Ривьере двухкомнатную квартирку с душем и маленькой кухонькой. Все платили тогда рубль за ночь и ютились друг на дружке далеко от моря, мы заплатили три и были полными хозяйками.

Быстренько нашлись кавалеры. Требования у нас были весьма скромные: во-первых, парни должны были приехать примерно в то же время, что и мы. Нам вовсе не хотелось менять партнёров, как перчатки. Их семейное положение нас мало интересовало, но конечно, желательно холостяки, без проблем, ищущие постоянных партнёрш на время отпуска. Во-вторых, естественно, не земляков, а лучше так вообще из России.

Утром мы уже красовались на пляже во всей своей красе, как фотография и негатив. Иришка, голубоглазая блондинка в чёрном купальнике, я — кареглазая шатенка, в белом. Тощие манекенщицы дохли от зависти обозревая наши, в меру откормленные на добротных украинских харчах, тела. Две тонкие полоски ткани с трудом прикрывали роскошество наших аппетитных форм.

Мужского внимания было хоть отбавляй, но мы не спешили. Наконец, появились двое парней. Высокие, красивые, похожие, как братья, с ослепительно белой, не тронутой загаром кожей. Они и оказались братьями-погодками. Когда ребята подсели к нам под тент и поздоровались, я им ответила:

— Привет, ленинградцы.

— Не питерские мы, а москвичи…

Ну и порядок, то что и требовалось доказать, как говорил мой обожаемый Альбертик.

Братья перебрались к нам и были в полном нашем распоряжении все три недели отпуска. Мы с утра отправлялись на пляж, плавали и загорали, обнимались и целовались на виду у публики. Ездили в Пицунду и на озеро Рица, вечерами посещали рестораны, а тёплыми южными ночами отправлялись купаться на море. Нам удалось найти укромное местечко, где можно было плавать нагишом и резвиться в полное наше удовольствие и, постелив на гальке покрывало, сливаться в объятиях под шум прибрежных волн. Благословенные были времени, никто не боялся ни загара, ни СПИДА, а уж за свою репутацию мы могли точно не волноваться. Иногда, заигравшись, мы менялись партнёрами и это лишь вносило разнообразие в наши сексуальные игры. Там же мы впервые с Иришкой устроили нашим кавалерам сеанс «девочка с девочкой», что лишь ещё больше подогрело их и, вернувшись домой, мы не заснули до утра, упиваясь взаимной близостью. Есть в этих, ни к чему не обязывающих, отношениях и своя прелесть. Море, нега, вино, вкусная еда настраивают на желание оторваться от обыденности, вкусить все прелести телесных совокуплений, доставить удовольствие партнёру и насладиться сполна самой. Женщине не нужно думать, что она опять не выспится, что утром бежать на работу, а потом по магазинам, забирать детей, кормить, проверять тетрадки, купать, стирать и, добравшись до брачного ложа, мечтать о том, чтобы муж её сегодня не тронул. А когда он всё же взбирается на неё, ждать покорно, не участвуя в процессе, пока он скорее кончит.

Думаю, наши братики не скоро забудут этот отпуск. Никакими телефонами и адресами мы не собирались обмениваться, но, прощаясь, мой кавалер вручил мне бумажку:

— Это мой телефон на работе. Будешь в Москве, позвони, продолжим знакомство.

Хм, на работу… И чего же это он домашний не даёт?

Ах, шалунишка. Да мне-то что, «продолжать знакомство» я не планировала.

Вернулись домой в уже наступившие осеннюю слякоть, первые дожди и предчувствие скорых холодов. Я углубилась в пыльный мир книг и журналов, терпеливо ожидая перемен в своей судьбе. Прошли зима и весна. Был конец мая. Работая на второй смене, я стала замечать в конце дня в читальном зале одиноко сидящее рыжее длинноволосое юное существо в очках. Я даже не сообразила сразу мальчик это или девочка. Подойдя ближе и увидев на щеках золотистую щетину, поняла, что это мальчишка лет шестнадцати — семнадцати. Он читал, не глядя по сторонам и не замечая, что все уже давно ушли.

Обычно я ограничивалась строгим окриком:

— Закрываемся, — но сегодня, заинтересованная, чем же это он так увлечён, подошла и склонилась над ним.

— Что читаем, молодой человек?

Мальчик вздрогнул, захлопнул обложку и покосился поверх очков на глубокий узкий вырез в моей блузке. Молча стал складывать лежащие на столе книги и тетради.

— Не торопись, у тебя ещё полчаса, пока я закрою архив и подсобники. Так что же ты читаешь? — хотя уже определила по обложке, что это был томик Фолкнера. Умненький молодой человек, редко увидишь мальчика в его возрасте, читающего подобную литературу.

Рыжий молчал. Глухонемой, что-ли? Или стесняется…

Я сказала ему:

— Подожди меня у входа.

Закрыв все двери, выключив свет, накинув лёгкую курточку, я вышла на улицу. Рыжий ждал, сидя на ступеньках и прижимая к себе рюкзачок с тетрадками. Увидев меня, он встал и, не подходя, топтался на месте.

— Пойдём, — я потянула его за рукав. — Ты где живёшь? -

Он показал пальцем вниз.

— А я в новом микрорайоне, проводи меня к троллейбусу.

Уже стемнело, мы медленно шли по центральной улице, засаженной высокими клёнами.

— Я… я… я… г… го… гото… влюсь к эк… за… менам, — неожиданно произнёс мой попутчик густым крепеньким баском. Так вот оно что! Мальчик заикался и стеснялся своего недостатка! Да, дела. Что же это родители его так запустили? Я читала когда-то, что дети начинают заикаться после перенесённого потрясения и можно их излечить, поставив вновь в критическую ситуацию.

— Поехали ко мне? — спросила я его. Даже в темноте было видно, как он покраснел и молча кивнул. Зайдя в квартиру, я усадила его на кухне, вручила последний номер «Нового мира» и отправилась в ванную смыть грязь после рабочего дня. Сначала я хотела применить свой излюбленный приём — выйти к нему обнажённой, но потом решила, что это слишком и может напугать мальчика так, что он и вправду онемеет. Облачившись в шёлковый халатик на голое тело, вышла из ванной и стала заваривать чай, готовить бутерброды, рассказывая о своей школе, первом муже и всякой ерунде. Пусть мальчик успокоится и помолчит. Халат распахивался то сверху, то снизу, являя его взору мои прелести и настраивая юношу на неизбежность того, что должно произойти.

Я будто и не обращала на это внимание, небрежно поправляя пояс. В голове мелькала рассудительная мыслишка, мол, зачем ты, Наташка, это делаешь, оставь мальчика в покое, успеет он насладиться запретными играми, но новая мысль отталкивала первую. Уже растревоженная ожиданием близости с мужчиной, я доказывала сама себе, что всё равно у него кто-то будет первым, так почему же не я… Рассудительная Наташа обозвала меня самыми последними словами и, похоже, победила. Мы допили чай, доели бутерброды.

Я убрала посуду в раковину.

— Уже поздно, тебе пора, и, повернувшись к нему спиной стала мыть посуду. Под тонкой тканью явственно обрисовался изгиб спины и всё, что ниже. Он поднялся, подошёл сзади и, обхватив меня двумя руками, прошептал:

— Пожалуйста, не прогоняй меня…

Рассудительная Наташа ахнула и испарилась. Осталась женщина, соскучившаяся по мужской ласке.

Я повернулась к нему лицом, он опустился на колени, развязал пояс, халат упал на пол. Уткнувшись головой в мой живот, рыжий мальчик покрывал моё тело горячими поцелуями. Я подняла его, сняла очки и стала медленно раздевать, целуя шею, губы, плечи. Он был по-мальчишки худ, но очень хорошо сложён — широк в плечах, тонок в талии. Не выпуская друг друга из объятий, мы отправились в спальню, и, поощряемый мною, он вполне прилично справился с первым боевым крещением. За первым разом последовал второй, мальчик был готов продолжать ещё, но я шепнула ему:

— Пора, уже поздно, дома будут волноваться. Я тебе вызову такси.

Он смотрел на меня сияющими счастливыми глазами:

— Меня зовут Женя. Я уже три месяца люблю тебя больше всех на свете, а ты не обращала на меня никакого внимания. — Он совсем не заикался.

Так в моей жизни появился рыжий Женя, мой новый любовник. Он заканчивал школу, готовился к выпускным экзаменам, но каждый вечер приезжал ко мне совершенствовать своё мастерство. Учился всему Женя легко и быстро, тестостерон перехлёстывал у него через край, да к тому он был щедро награждён от природы великолепной пиписечкой.

Я вспомнила, как на горячей сочинской гальке, прошептала своему москвичу: «Я хочу поцеловать твою пиписечку…» Он обиделся: «Это у тебя пиписька…» Я ему объяснила, как глубоко он ошибается: вот у меня-то, как раз, всё расставлено по своим местам: пиписечка отдельно — влагалище — отдельно. А мужчин пиписечка она и есть пиписечка, только многофункциональная, и нечего обижаться. Или он предпочитает, чтобы я ему шептала: «Можно поцеловать твой мужской половой орган?» или «…твой член». Только «член» у меня ассоциируется с комсомолом, партией или сборной, скажем, по футболу. Если отбросить в сторону все матерные слова, которым называется эта самая штуковина, отличающая мужчину от женщины, то чего только не напридумывали. Мои однокурсницы на перемене делились впечатлениями, захлёбываясь от восторга: «Он пять раз вбил в меня ночью свой гвоздик…», «он три раза бросил палку», а третья сокрушалась, что «его шарик оказался сдутым». Значит, я должна ласкать и целовать его «гвоздик», «палку» или «шарик»?

Женечка благополучно сдал экзамены, отпраздновал свой выпускной бал и явился ко мне через два дня поздним вечером. Я его не ждала, понимая, что мальчику нужно со своими ровесниками отгулять окончание средней школы, и он поднял нагую меня с постели, длинным настырным звонком в дверь. Взяв на руки, отнёс в спальню, нежно целовал, а потом проник в меня и долго-долго не мог оторваться. Я уже взлетала несколько раз в небеса, а он не мог никак успокоиться… Наконец, откинувшись на подушку, он произнёс:

— Наташа, мне нужно с тобой поговорить серьёзно…

Мама дорогая, уж не жениться ли он задумал?

— Я тебя слушаю, солнышко моё, что стряслось?

— Наташа, я тебе изменил…

Вот это да! Радости моей не было предела, но всё-таки где-то какой-то червячок шептал: «И чего же ему со мной не хватало? Стара, видать, для него уже…».

Я уткнулась лицом в подушку.

— Наташа, Наташа, ты не плачь… — мальчик целовал мои плечи, — это моя одноклассница, она давно за мной бегала, а на выпускном выпили и… ну, сама понимаешь…

Я всё прекрасно понимала. Мой рыженький Женечка решил проверить свою мужскую силу ещё на ком-то:

— Надеюсь, ты был на высоте? — я повернула к нему своё смеющееся лицо.

— Я… я… (ой, только бы не начал опять заикаться)… — он не удержался и похвастался — она сказала, что я лучше всех…

Прошли две недели. Женечка испарился бесследно, похоже наслаждался новыми отношениями. Позвонила мама и стала вычитывать, вот, я совсем пропала, а родители не молодеют, и совести у меня нет… Я сослалась на занятость и пообещала завтра приехать. Не успела я положить трубку, как телефон зазвонил вновь, видно мама ещё не всё высказала. Я как раз собралась на перерыв и бросила раздражённо:

— Мама, завтра обо всём поговорим…

— Извините, — из трубки донёсся приятный баритон, — можно поговорить с Натальей Андреевной?

— Да, я Вас слушаю. — И кому это я понадобилась?

— Наталья Андреевна, с Вами говорит Терещенко Борис Евгеньевич. Мы могли бы поговорить?

— А что Вам собственно нужно? — Терещенко? Что-то знакомое… — Он тут же ответил:

— Я Женин папа.

— Господи, что с ним случилось?

— Ничего такого особенно, так мы могли бы поговорить?

— Хорошо, подождите меня после работы. Вы ведь знаете, где я работаю. — Конечно знает, раз позвонил.

— Софа, подмени меня, пойду перекушу, — попросила я свою коллегу и отправившись в подсобку, поставила чайник. «Чего ему от меня понадобилось? О чём это он собирается со мной поговорить? Уговаривать, чтобы я отцепилась от его малолетнего сыночка? Так он меня сам бросил…» — размышляла я, поедая свой бутерброд и запивая чаем.

К концу дня я и думать забыла о звонке и вспомнила лишь увидев у входа, прогуливавшегося взад вперёд, мужчину.

Когда он подошёл ко мне, я была поражена его сходством с сыном. Передо мною был Женя, повзрослевший на двадцать лет, высокий широкоплечий, только рыжие волосы коротко подстрижены. Я не могла отвести от него взгляд и что-то ёкнуло в районе диафрагмы и подогнулись ноги. Вот те раз! Похоже, я влюбилась с первого взгляда. Влюбилась! Я! Которая никогда в жизни не верила в эту муру про любовь с первого взгляда. Из всех мужчин в этом мире влюбилась в папу моего бывшего любовника, да к тому же женатого мужчину! Альбертик не в счёт, это была дурь малолетней школьницы. Что же с этим всем делать? Хорошо, что вечер и на улице темно, потому что всё это было на моей физиономии написано крупным почерком.

Вот когда я поняла слова Мастера, рассказывающего сошедшему с ума Ивану: «Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих!»[1], только, похоже сейчас она поразила одну меня.

— … и уже две недели, практически, не показывается дома, — только сейчас до меня дошло, что рыжий папа мне что-то говорит. — Наталья Андреевна, Вы меня слышите?

— Да, да, только давай на ты, а то я себя чувствую Жениной училкой. Я не знаю, где он, я его уже две недели не видела. А как Вы… ты узнал, что я… что мы… Надеюсь, особых претензий ко мне нет? Скажите спасибо, что мальчик перестал заикаться.

— Мы живём здесь рядом, знаешь где кафе? Так там во дворе. Я, возвращаясь с работы, видел несколько раз вас с Женькой. Вот маленький гадёныш, ему нужно готовиться к вступительным в институт, а он где-то шляется. Ладно, извини Наташа, я пошёл.

«Как пошёл, куда пошёл, — кричало всё внутри меня, — я не хочу, чтобы ты уходил», — но я лишь кивнула в ответ головой.

Теперь закончив смену и выйдя на улицу, я крутила во все стороны головой в ожидании случайной встречи с Борисом. Спустившись к кафе, заходила во двор и смотрела на все светящиеся окна, в дурацкой надежде увидеть знакомый силуэт. Однажды чуть не столкнулась с Женей. Он стоял под фонарём в обнимку с девочкой, ставшей на цыпочки, и целовался взасос. Я скользнула в открытую дверь кафе, переждала там полчаса и ушла. Не хватало, чтобы Женя, увидев меня, решил, что я бегаю за ним.

Все мои мысли были заняты рыжим папой Борей. Мысли чистые и романтические: вот мы за ручку гуляем по парку, или сидим рядом в кинотеатре, или просто разговариваем, глядя друг другу в глаза.

Прошло месяца полтора. Выйдя вечером после работы, я даже не увидела, а почувствовала, что он рядом. На другой стороне улицы стоял и курил рыжий широкоплечий мужчина. Он подошёл ко мне:

— Добрый вечер, Наталья, я вот пришёл рассказать Вам… тебе, что Женя сдал все экзамены и, похоже, поступил.

«Да, конечно, ради этого ты меня ждал…» — подумала я, но вслух произнесла:

— Я очень рада.

— А почему бы нам это не отпраздновать? Я чертовски проголодался, а, Наташа? Пошли в ресторан «Украина», у меня там друг администратор, нас вкусненько накормят.

«Тебе, что, не с кем праздновать? Пойдём лучше ко мне, я что-нибудь приготовлю, и мы, наконец, останемся вдвоём и я буду целовать твои тёплые губы», — но вслух сказала:

— Хорошо, пошли.

Народу было мало, нас посадили в уголок, официант принёс гору закусок, Фима ходил между столами и играл на скрипке. Я пила и ела, не чувствуя вкуса, смеялась в ответ на его шутки, а мысленно ощущала под ладонью жёсткую упругость его рыжих коротких волос, небритость щеки и кольцо крепких мужских рук вокруг моего тела.

Вечер закончился. Борис проводил меня до троллейбуса и мы расстались словно добрые старые друзья, кинув на прощанье: «Пока»

Через два дня Борис позвонил мне на работу и предложил сходить вместе в кино.

— Наташа, мы должны пойти посмотреть. В Старом кинотеатре за мостами идёт «Зеркало» Тарковского, билеты все проданы, но я достал.

Больше всего в его взволнованной речи мне понравилось местоимение «мы». Я ходила по читальному залу и повторяла про себя: «Мы… мы… мы должны пойти…», пока Софа не остановила меня вопросом:

— Наталья, с тобой всё в порядке, ты здорова? Хочешь сходить попить чаю?

Софа на год старше меня. Мы начали работать практически одновременно. Своё дело она знала в совершенстве. Она окончила местный пединститут факультет иностранных языков, осталась в городе из-за своих пожилых родителей. В библиотеку её устроил старый военный друг её отца, который работал в обкоме на какой-то важной должности. По-моему, разбуди её ночью и спроси, где находится та или другая подшивка старых газет, она ответит без запинки, не раздумывая ни минуту ещё и перескажет содержание передовицы. Если мне нужно было что-то разыскать по-быстренькому, я не рылась в каталоге, а прибегала к помощи Софы.

Родители Софы поженились в 1945 году. Её отец, провоевав всю войну и вернувшись, узнал, что его жену и троих детей расстреляли фашисты. Софина мама чудом уцелела, прикрытая в яме, куда их привели на расстрел, телами своих родителей. Она выползла ночью, вся в крови, доползла до ближайшей деревеньки, где рискуя собственной жизнью, её прятала украинская семья. Этих тётю Лену и дядю Никифора Софа считает своими дедушкой и бабушкой. Полненькая свеженькая, как сдобная булочка, она уродовала себя, как только могла. Большие серые глаза прятались за линзами круглых очков, каштановые с рыжиной волосы Софа стягивала аптечной резинкой и скручивала на затылке в старушечий узел. Туфли Софа носила, похоже, папины, а юбку и блузку той самой деревенской бабушки Лены. Если я попаду когда-нибудь в ад, то лишь за то, как я донимала бедную девушку.

— Софа, — говорила я ей, — ты знаешь, что после двадцати пяти лет вредно оставаться девственницей. Твоя плева становится жёсткой, как выдубленная кожа и тебя придётся вскрывать хирургическим путём.

Софочка краснела и бледнела:

— Наташа, что ты такое говоришь, как же можно. Я ничего про это и слушать не хочу.

Умница, эрудитка, читающая в подлиннике Шекспира и Байрона на английском и Стендаля с Мопассаном на французском, она верила всей этой чепухе, которую я плела.

— Софа, ты должна срочно отдаться первому встречному, вот, например… э-э-э… О! Дедушке Ленину!

В зал вошёл высокий упитанный мужчина лет пятидесяти. В тёмных густых волосах серебрилась седина, карие, чуть навыкате глаза, крупные черты лица. Это был наш постоянный читатель, Левин Владимир Ильич, врач-гинеколог, обладатель одной из самых больших частных библиотек в городе. С моей лёгкой руки мы его называли не иначе, как «дедушка Ленин». В руках он нёс завернутый в газеты свёрток. Он был одним из немногих, кому мы разрешали уносить журналы домой.

— Вот, Софочка, подходящий кандидат, — я подозревала, что он её нравился, — а если что- нибудь между вами не заладиться, он тебя скальпелем «вжик…» У Софы на глазах появились слезинки и, убрав со стола стопку книг, она молча отправилась в хранилище. Какая же я сволочь! Я отправилась следом за ней и встала перед ней на колени:

— Софа, ну ты прости меня, дура я, а ты так и относись ко мне.

— Наташа встань, встань, я тебе сказала, — она тянула меня за плечи, — сейчас кто-нибудь сюда зайдёт и что подумает, встань…

Я покачала головой: — Не встану, пока ты меня не простишь…

— Всё, всё, простила, только прошу тебя, Владимир Ильич уважаемый женатый человек, а ты о нём такие… пошлости…

У меня язык чесался ляпнуть ей, что «женатому и уважаемому человеку» ничего не может помешать помочь бедной девочке избавиться от проклятой девственности, но вовремя промолчала. А из зала слышен был его голос:

— Софочка, деточка, я к Вам…

Маленький зал Старого кинотеатра не мог вместить всех желающих посмотреть «Зеркало». Многие стояли, некоторые сидели просто на полу. Нам в соседки досталась десяти пудовая женщина, занявшая полтора сидения. Остальные полтора достались нам с Борей на двоих. Мы пристроились в последнем ряду в углу, он обнимал мои плечи правой рукой. Наши щёки соприкасались, мы впервые были в таком тесном физическом контакте. В зале было душно и жарко, я сбросила лёгкий плащ и положила себе на колени. Свет потух, было тихо, публика погрузилась в странный мир то ли фантазий, то ли сновидений маленького мальчика о своей маме. Природа, и тишина, и беззвучие затянули в себя с первых кадров. Восхищённо уставившись на экран, я созерцала первых десять минут. Вдруг Боря взял меня за подбородок свободной рукой, повернул к себе моё лицо и стал целовать в губы, сначала легко, постепенно становясь всё настойчивей и настойчивей, вкус его поцелуев был восхитителен. Руку он опустил, я ощутила её на своём колене, поглаживающую тонкий капроновый чулок. Замерев, слегка раздвинула ноги. Поняв это, как приглашение, он стал смело пробираться наверх к тонкой полоске обнажённой кожи между краем чулка и трусиками, отодвинул резинку и углубился в, ждущую его ласк, заветную складку. Борины пальцы нащупали крохотный бугорок, стали массировать и поглаживать, пробираясь вглубь. Я уже ничего не видела, погружённая в собственные ощущения, ожидая разрядки и боясь вскрикнуть, Судорога пронзила нижнюю часть тела, парализовала на мгновение ноги и наполнила тело острым наслаждением. Он целовал меня, я отвечала. Толстая соседка пару раз недовольно оглянулась, привлечённая странной вознёй сбоку. Больше никто не обращал на нас внимания, любуясь обнажённой Тереховой под душем, сексуальной цепочкой родинок, сбегающих по её шее к плечу. Мы не могли выйти, продолжали целоваться и не заметили, как окончился фильм и зажёгся свет. Взявшись за руки, пробрались к выходу, сели на трамвай и поехали ко мне.

Смутно помню, как мы раздевались, ласкали друг друга, обнимались, но не успев дотронутся до меня, он вздрогнул пару раз и кончил. Отвернувшись, сел на кровати спиной ко мне, опустив лицо в ладоши:

— Я знал, я так и знал, что ничего у меня не получился… — он потянулся за одеждой.

— Боря, Боренька, подожди, ты куда, — сев близко к нему, обняла руками его спину, прижалась, — какая ерунда, бывает, иди ко мне, всё будет хорошо.

Он обнял меня, целовал мои волосы, лоб, щёки:

— Ничего не будет хорошо, мне тридцать семь лет, я законченный импотент…

— С чего ты взял, кто тебе такое сказал? — я удерживала его изо всех сил, чтобы он не встал, не ушёл. Я боялась, что у него вдруг вырастут крылья и он улетит в окно. Чёрт с ним с этим сексом, мне вполне достаточно было обнимать, чувствовать его совсем рядом.

Боря рассказал мне свою историю.

Они познакомились с Ритой на первом курсе и сразу влюбились со всей пылкостью юности. Были они молоды и неопытны, и Боря, желая близости, быстренько на ней женился. То ли по незнанию, как обращаться с девушками, то ли строение у Риты такое, но ей было очень больно, текла кровь, они перепачкали всю постель. «Вот они девичьи страхи, — вспомнила я свой первый сексуальный опыт».

Потом она долго не подпускала его к себе, через пару месяцев забеременела, её тошнило, ей было плохо и она опять держала мужа на расстоянии. Тяжёлые роды — и снова муж спал в другой комнате. Так и тянулась их супружеская жизнь. То у нею была менструация и живот болел неделю до того и неделю после, то болел маленький Женя. Она спала с молодым мужем не чаще раза в месяц, делая ему большое одолжение. Однажды, вернувшись домой после какой-то пьянки на работе, он возжелал свою жену, Рита ему отказала и, распалённый, фактически взял её силой. Она отбивалась молча, потом стала орать и оба не заметили, что в комнату вошёл заспанный Женька, проснувшийся от шума. Ему было лет пять. Он стал реветь, подбежал обнял Риту и кричал:

— Папка, ты плохой, ты зачем маму убиваешь.

Они его успокоили, как могли. С тех пор Женя стал заикаться, а Борис больше никогда не притронулся к своей жене. А когда он попытался завести интрижку на работе с одной симпатичной дамочкой, у него ничего не получилось.

«Женщины! Что же вы делаете со своими мужчинами, — думала я на протяжении этого горестного монолога. — Откуда это непонимание, игнорирование естественных потребностей своих и самого близкого любимого человека?»

— Почему, почему же ты не ушёл от неё, не развёлся? Как можно так жить?

— Куда уходить и зачем? Я очень люблю Женьку, не хочу, чтобы мальчик рос без отца, — он повернулся ко мне. — Вот зачем я тебе нужен, ты такая молодая, горячая, найдёшь себе настоящего мужика.

— Я никого другого не хочу, а ты рано на себе поставил крест. Спи, ложись, я принесу тебе попить.

Я напоила Борю чаем с мёдом, и он вскоре задремал. Мне не спалось. В голове всё перемешалось: вот он здесь рядом со мной, такой родной, такой тёплый. Ему скоро сорок, а он не познал настоящей радости совокупления, чувства взаимного поглощения, наслаждения обладанием любимой и любящей женщиной. Как бы мне хотелось всё это подарить ему!

Почему все только и говорят о красоте женского тела, а как хорош мужчина, лежащий рядом со мной. Широкие плечи, поросль рыжих волос на груди, которые хочется гладить без конца, плоский живот с крепкими мышцами, твёрдые соски мужской груди, полный атавизм, созданные, чтобы лизать их язычком. А как он пахнет! Лёгкий запах сигарет, здорового мужского тела. «Нет, — подумала я, — мужчина-импотент не может так пахнуть», — и с этой мыслью уснула, положив руку ему на пах. Мне приснился сон, что Боря обнимает меня, притягивает к себе, целует в шею, а под моей рукой наливается волшебной силой его, обиженная женщинами, пиписечка. Я сжимаю её рукой, я желаю его так, как никого никогда не желала до сих пор. Открыв глаза, осознаю, что это не сон, а реальность. Увидев, что я проснулась, он потянулся к моим губам. Не отрываясь от его губ, я скользнула под Бориса, приняла его внутрь. Я была счастлива, не каким-то эфемерным, феерическим счастьем, а реальным, осязаемым: в ритмичных движениях тела, лежащего на мне мужчины, в его дыхании на моём лице, в нашем полном растворении друг в друге.

Боря полностью заполнил мою жизнь, каждую секунду, минуту, неделю, месяц моего существования. Я спешила домой в те дни, когда он приходил и оставался. Приводила себя в порядок, готовила ужин и ждала своего любимого. Душа пела только от одного вида его тапочек в прихожей и зубной щётки в стаканчике на полочке в ванной, которую он и повесил. Женя приезжал на выходные домой и это время Борис проводил с семьёй. Остальные дни недели, практически, все проводил у меня. После ужина я мыла посуду, а он рассказывал о том, что на работе девочки-лаборантки стали обращать на него внимание. Я фыркала и бросала негодующие взгляды через плечо. Он притягивал меня к себе на колени, смеясь:

— Что ревнуешь, а, признавайся, ревнуешь?

Я отбивалась руками в мыльной пене:

— Ещё чего придумал? Ревную… — и, наскоро вытерев руки об передник, обнимала и целовала любимые губы, целовала до остановки дыхания. Он разворачивал меня лицом к себе. Летели на пол трусики, за ними передник и халатик, его руки сжимали мою грудь и нетерпеливая плоть проникала внутрь…

Я устраивала ему эротические сюрпризы. Отыскав у мамы свою старую школьную форму, укоротила её до длины теннисной юбочки, пришила белый воротничок. С трудом, но натянула всё это на голое тело. Заплела волосы в две косички с большими капроновыми бантами. При малейшем движении или наклоне взору моего мужчины открывалась восхитительная картина. В другой раз соорудила себе кружевной передник из старой занавески по примеру Булгаковской Геллы. Только Боря ни в какие игры играть был не готов — его терпения хватало лишь дотащить меня до дивана или опрокинуть в «пятую позицию» на кухонный стол, сметая хлебницу и солянку. Он восполнял всё потерянное за время своей бедовой юности.

Наступило лето. В конце июня мы с Иришкой отправились в школу на десятилетие встречи выпускников. Только одни мы и остались холостые и неженатые. Многие явились с жёнами и мужьями. Паша привёл свою супругу, хорошенькую синеглазую девушку с мягкими русыми волосами. Он бережно вёл её под руку и представил мне:

— Моя вторая половинка… У нас подрастает…

Он назвал её имя, которое тут же выскочило у меня из головы. Мне был глубоко безразличен Паша, его жена и то, что у них подрастало. Я увидела Альбертика и пошла с ним поздороваться. Выглядел он замечательно. Поправился, и это придало ему солидности, полысел, и голова его уже не напоминала наполовину сдутый одуванчик. Мы отошли в сторонку.

— Наталья, — он был рад меня видеть, — ты выглядишь просто замечательно. Какая фигура, какой блеск в глазах! А не навестить ли нам наш родной медпункт?

— Ах, Вы шалунишка, Альберт Романович! Признавайтесь, сколько раз и с кем Вы мне изменили на нашей кушеточке.

Мы оба рассмеялись.

— Но танец за мной, Наташа, ты мне обещаешь?

Я кивнула головой и отправилась поздороваться с вновь прибывшей группой одноклассников. Мы расцеловались и стали оживлённо обмениваться новостями. Вдруг кто-то крепко обнял меня сзади за плечи. Обернувшись, я увидела высокого подтянутого мужчину, в отличном костюме, смутно мне кого-то напомнившего.

— Батюшки, Миша Бугаенко, ты ли это? Да ты просто вылитый Ален Делон, дай-ка я тебя расцелую. — Я потянулась к его щеке, но он быстренько подставил губы и влепил мне неожиданно крепкий поцелуй. — Ой, Мишаня, ты меня смущаешь, где твои полтонны, где железные трицепсы?

— Наташенька, любовь моя, я уже штангу не таскаю, я теперь руковожу там… — он многозначительно поднял палец к потолку. — Андэстенд? То-то. Ты, я слышал, всё порхаешь по жизни красивая и одинокая? Может слетаем вместе в Москву и ты совьёшь кокон в моей квартире так лет на сто? Я тебе предлагаю руку и сердце.

— Миша, ты меня покорил окончательно. Откуда такой высокий стиль? Лишь тебе одному признаюсь по секрету: я красивая, но не свободная. Где же ты был года два назад, когда я продалась в рабство в Киеве, не видя другого выхода?

Миша ухаживал за мной весь вечер, мы сидели рядом за столом, танцевали и кто знает, если бы не Боря… Он отвёз меня домой, мы поцеловались на прощанье, и Миша оставил мне свой номер телефона:

— Наташенька, смотри, если что, обращайся ко мне по любым вопросам, помогу.

В начале июля вернулась из отпуска Софочка. Она ездила к своим бабе-деду в деревню, помогала им по хозяйству. Явилась она прекрасная, как Золушка на балу. Улыбка в пол лица. Конечно, никаких кринолинов и хрустальных туфелек на ней не было. Она похудела, надела открытое светлое платье, которое очень шло к её рыжеватым волосам и загорелому телу. На ногах — босоножки на каблуке, на губах — помада. Мамочки! Софочка влюбилась. До открытия библиотеки оставалось минут десять и я затащила её в подсобку.

— Ну, Софа, колись, вскрыли тебя уже электрической дрелью?

Сияющая девушка утвердительно кивнула головой:

— Ты знаешь и моих деревенских есть своя замужняя внучка, Люба, такая по возрасту, как мы, и младший внук Ваня, он заканчивает в Харькове ХИИТ[2]. С ним вместе приехал его друг харьковчанин Глеб, — имя юноши Софа пропела. — Они нас и познакомили. В первый же вечер он меня поцеловал. Він закохався в мене, як тільки побачив. «Це любов з першого погляду і на все життя!»[3], представляешь, так и сказал. А на следующий день дед с бабой и Ванька уехали в район и мы остались дома одни. И он…

Софа с восторгом рассказала мне обо всём, что произошло между ними такими словами, что известный циник и матерщинник А. С. Пушкин покраснел до багрового цвета.

— … На следующий год он заканчивает институт и приедет ко мне, мы поженимся. Я сразу предупредила, что не могу уехать и бросить родителей. — завершила она свой рассказ.

— Я полюбопытствовала:

— А сколько ему лет?

— Он на шесть лет моложе, а что, это важно?

— Нет, нет, абсолютно не имеет никакого значения.

Не удержавшись на ослабевших ногах, я села на стул рядом с ним. Молчала, ни о чём не спрашивала. Он достал сигарету, сжал в кулаке и стал крошить на мелкие кусочки.

— Рита заболела…

— …заболела… — эхом отозвалась я. Заболела, ну и что? Все люди болеют, потом выздоравливают. Предчувствуя, что Боря скажет, упорно отгоняла от себя понимание происходящего.

— Я тоже болела в детстве корью и скарлатиной одновременно. Меня почему-то подстригли налысо, а к маме пришла соседка, они разговаривали и смеялись, а я думала, что смеются надо мной…

— Рита заболела, — Боря раскрошил сигарету и вытащил следующую, он, похоже не слышал и не слушал меня, — у неё лейкемия, рак крови, случайно обнаружили. Это не лечится, у нас не лечится, нужно уезжать в Израиль, там ей могут помочь.

— Боря, как уезжать? Как ты можешь уехать? А Женя, а его учёба? Да, я понимаю, но…

— Рита еврейка, Коган её фамилия, только нужно всё делать быстро, времени у неё не много. Тут нас будут мусолить полгода минимум.

Мы сидели на кухне, два человека, любившие друг друга, ещё вчера мечтавшие о семье и дочке, и говорили о том, что нужно сделать, чтобы побыстрей расстаться. На кону была человеческая жизнь, Риту необходимо было спасать ценой нашей любви.

— Сейчас, не волнуйся, я что-то придумаю, сними, пожалуйста, мокрый плащ и перестань так много курить… Хочешь кушать? Давай, я нагрею борщ и ты согреешься и мы что-то сообразим… — мой голос метался по кухне, отскакивал от стен и мокрого холодного окна. Мне казалось, что когда я говорю, отчаяние забивается под стол, и уже не так всё страшно и непоправимо.

— Послушай, мой одноклассник Миша, Бугай, ну, Бугаенко, он в Москве, он там чем-то руководит, я сейчас найду его телефон и позвоню ему… Боря, не сиди так, Боря… — я опустилась на колени и, плача, зарылась лицом в мокрые полы его плаща.

Он встал, не прикасаясь ко мне, словно не замечая, что я сижу на полу.

— Он может помочь? Наташа, звони. Я тебя прошу. Как я виноват перед ней! Это из-за меня… Наташа, позвони же скорее…

Что-то делать… Говорить, суетиться, звонить, только не думать… Я стала искать бумажку с Мишкиным номером, её нигде не было, бегала из кухни в спальню, из спальни в гостиную, потом сообразила и вытащила лаковую сумочку, с которой я была на последней встрече.

Миша ответил сразу и узнал меня:

— Натулечка, как я рад тебя слышать. Ты же, конечно, просто так не позвонишь, явно тебе что-то нужно. А что мне за это будет? — Он говорил весело и игриво.

— Миша, тебе будет всё, что ты только пожелаешь. А сейчас нужно помочь человеку.

По моему голосу он сразу понял, что что-то случилось и заговорил серьёзно и встревожено:

— Выкладывай, что у тебя стряслось.

Я быстренько ему всё пересказала.

— Слушай, а у них вызов есть?

— Вызов? Что такое вызов? Не знаю, сейчас спрошу. Но, думаю, что нет.

— Он что, рядом с тобой? Давай-ка мне его сюда.

Я передала трубку Борису. Он внимательно слушал, отвечал «да» или «нет», потом продиктовал Мише все паспортные данные свои, Риты и Жени. Закончив разговор, он впервые улыбнулся:

— Миша сказал, что всё сделает в самый короткий срок. Наташа, нагрей борщ, я сегодня ещё ничего не ел. И налей грамм сто для согрева…

Потом я купала его в ванной, мыла шампунем рыжие волосы, споласкивала под душем. Мы легли в кровать, и ночь напевала нам печальную песню любви и разлуки, убаюкивая на своих обманчивых качелях.

Миша всё сделал, и через месяц Боря улетел. Улетел навсегда.

Я продолжала жить, ходить на работу. Возвращалась домой и видела в прихожей тапочки, на полке в ванной — зубную щётку, в комоде — его бельё, а в шкафу — выстиранные и отглаженные рубашки. На мгновение во мне вспыхивала слепая надежда: Боря вернулся, он в комнате смотрит телевизор, он курит на кухне…

В один из вечеров я выбросила щетку в мусорное ведро, бельё и рубашки вынесла на помойку. Тапочки не выносила, так как знала, что только за покойником выбрасывают, просто завернула в газету и спрятала на антресоль.

Зимой к Софочке приехал жених. Когда они сыграли в июне свадьбу, Софа была на пятом месяце. В августе ей уходить в декрет, и руководство занялось поиском временного работника на её место. Миша позвонил, пригласил меня приехать в отпуск в Подмосковье:

— Наташа, клянусь, если ты не захочешь, ничего не будет. Тут такая красота, речка, рыбалка, свежий воздух. Отдохнёшь, от мыслей своих отвлечёшься. Приезжай.

Я обещала подумать. «…если ты не захочешь, ничего не будет…». Лес, глушь, молодые мужчина и женщина на лоне природы две недели одни… Да я сама в первую же ночь прибегу к нему… Но, взвесив все за и против, решила не ехать. Я не узнавала саму себя. Ещё года два назад я бы отправилась с превеликим удовольствием провести отпуск с мужчиной, который был мне чем-то даже симпатичен. Но уж очень много надежд возлагал Миша на эту встречу, и мне не хотелось давалось ему напрасных надежд. Я не могла забыть Борю, и часто по ночам вела с ним длинные беседы: «Боренька, любимый мой, как ты там без меня, кто тебя приласкает, обнимет, кто, как я, примет тебя в своё лоно для радости и удовольствия…»

Я смотрела с завистью на круглый Софочкин животик. Мне скоро тридцать и меня уже не устраивал просто временный «перепихончик». Хотелось замуж, постоянного мужчину, детей.

А тут ещё назревала новая проблема. Мои «финансы пели романсы». Есть у денег такая особенность, они рано или поздно заканчиваются. Вот и мой карман, набитый в своё время щедрым Олегом, истощался. Я привыкла ни в чём себе не отказывать, во время царящего в стране всеобщего дефицита платила спекулянткам втридорога за импортную одежду, обувь, духи и даже за хороший шампунь. А сколько получает библиотекарша, хорошо известно всем. Умница Софа подрабатывала переводами, имела учеников, которых «натаскивала» по английскому, писала студентам инфака курсовые. И здесь она мне помогла.

— Наташка, слушай, у Левина проблема. У него умерла жена, их домашняя библиотека в полном раскардаше. Он предложил мне навести порядок, систематизировать книги, он хорошо заплатит, но не с моим пузом заниматься этим сейчас. Хочешь?

Ещё как хотела! В ближайший выходной я поехала к Левину домой. Небольшая трёхкомнатная квартира была, практически, завалена книгами. Как в дремучем лесу, среди этих залежей были протоптаны дорожки в ванную, спальню и кухню, которые тоже уже давно плакали по женской руке.

— Деточка, — Владимир Ильич встретил меня на пороге с портфелем в руке. — Меня вызвали на тяжёлые роды. Вот Вам ключ, располагайтесь, как дома, я вернусь поздно. Когда устанете, закрывайте и уходите.

Да, работы здесь было непочатый край. Я начала с кухни. Помыла посуду, которая скопилась в раковине, похоже, с прошлого года, окно, содрав с него серого цвета занавеску, навела порядок в холодильнике, просто напросто выкинув из него заплесневелый сыр, салатовую докторскую колбасу и скисшее молоко. Видно Левин питался на работе или где-то в общественном секторе. Понимая, что я проторчу тут до позднего вечера, я отправилась на рынок за продуктами. Купила курицу и овощи, клубнику и домашний творог, сметану, щавель и ещё кое что по мелочам. Поставила варить зелёный борщ, тушить курицу и стала составлять график предстоящих работ. Начну всё-таки с, так называемого, кабинета. Тут уже давно никто не обитал, судя по количеству пыли, скопившейся на полу и книгах. Я сняла с себя платье, оставшись в одних трусах, повязала на голову косынку, видимо его жены, которую нашла в шкафу, и занялась работой. Пять часов пролетели, как одна минута. Я почувствовала, что проголодалась и отправилась под душ. Помылась, накрутила на голову полотенце и вышла в прихожую. И тут, как в лучших американских кинокомедиях, открылась дверь и вошёл Левин. Вы думаете, он набросился на меня, повалил на пол и стал насиловать? И ничего подобного. Посмотрев на меня, как на вешалку для пальто, он поставил портфель и молвил:

— Деточка, чем-то очень вкусно пахнет, на желаете ли Вы меня покормить? Одевайтесь, а я пока помою руки.

Так началась моя дружба с «дедушкой Лениным». Я приходила к нему, как к себе домой, вытирала, сортировала, перекладывала и иногда так уставала, что оставалась ночевать в кабинете на диване, который я освободила от книг и застелила чистым постельным бельём. Левин редко бывал дома, но с тех пор, как появилась я, он старался выбраться на ужин, который мы проводили вместе. Он хвастался, какие новые книги приобрёл и какой удачный обмен сделал на «книжной бирже» в парке в прошлый выходной. После ужина, уходил в гостиную и ставил пластинку с классической музыкой. Так он отдыхал.

— Деточка, — звал он меня, посидите, отдохните, послушайте, какое исполнение. Это «Маленькая ночная серенада». Знаете, была ещё пятая часть, но она бесследно исчезла. Вы любите Моцарта?

Люблю ли я Моцарта? Я и знала о нём лишь то, что его отравил Сальери.

С этого вечера Левин стал приобщать меня к миру классической музыки, знакомя со своими любимыми композиторами и исполнителями.

Он был старше меня на двадцать пять лет. В начале войны вместе с 1- ым Московским мединститутом был эвакуирован в Уфу, закончив, отправился на фронт, полевым врачом. Там он встретил Симу, медсестру, свою будущую жену. Сима была тяжело ранена, он сам её прооперировал, вырезав все женские органы, без всякой надежды на то, что она выживет. Сима осталась жива, они поженились, детей, понятное дело, у них не было.

Левин был красив зрелой красотой. Густая шевелюра чёрно серебристых волос, блеск тёмных глаз, высокий рост, упитанность, делали его представительным мужчиной. Как я понимаю, он вполне ещё мог нравиться женщинам. Ко мне он относился, как старший к младшей, видя перед собой глупенькую молодую особу, никакого особого интереса для него не представляющую.

Прошло несколько месяцев. Квартира Левина постепенно приобретала жилой вид. По моему совету, Владимир Ильич заказал новый книжный шкаф до потолка и несколько полок, которые помогли разместить все книги под стекло. У него нашлось много одинаковых экземпляров, о которых он просто забыл, я составила ему список, чтобы можно было обменивать на что-то более ему интересное.

В конце октября Софа родила девочку. Я поехала её навестить, к ней, конечно, не пустили, мы пообщались через окно. Она поднесла к стеклу и показала мне своё красное сморщенное сокровище. Я подняла вверх большой палец: «Во!»

Работы было много, плюс моя подработка у Левина, не оставляли времени на размышления и душевные переживания.

В то декабрьское утро я уже с утра чувствовала себя неважно, но поехала на работу. Меня знобило, крутило руки, ноги, болело горло и нужно было бы поехать домой, но я обещала Левину приготовить на ужин его любимые отбивные. Троллейбуса долго не было, пошёл дождь со снегом, я еле приползла до его двери. Хорошо, что он оказался дома, у меня даже не было сил раздеться. Левин снял с меня сапоги, пальто, уложил на диван, измерил температуру.

— Ай-я-яй, деточка, ты же совсем больная, давай-ка я тебя послушаю.

Выслушав, он покрутил головой:

— По-моему, мы имеем типичное воспаление лёгких. Сейчас позвоню своему приятелю.

Приехал его друг, опять слушал, простукивал, ставил градусник.

— Да, никаких сомнений, двусторонняя пневмония. Итак, голубушка, постельный режим, уколы антибиотика три раза в день, всё остальное я объясню Вольдемару.

— Кто такой Вольдемар? — Спросила я и отключилась.

Так я осталась у Левина. Он взял три дня отгулов, делал уколы, поил чаем и кормил с ложечки куриным бульоном. Он купал меня в ванной, как маленького ребёнка, меняя постельное бельё. Температура не падала четыре дня. На пятое утро была суббота. Мне приснилась сковородка, полная жаренной колбасы, залитой яйцами, и я проснулась абсолютно здоровая, ощущая зверский аппетит.

— Вольдемар! — заорала я, не обратив внимая, что всего лишь половина шестого утра.

Он прибежал из спальни в майке и семейных трусах, со взъерошенными со сна волосами:

— Наташа, что случилось? Тебе плохо?

Я молча улыбалась. У Левина была хорошая крепкая эрекция, вздыбившая синий в полоску ситец на его трусах. Подумав и решив, что яичница подождёт, протянула к нему руки:

— Иди ко мне…

Съев вожделенную яичницу, запив горячим чаем, я сидела разомлевшая и довольная сытным завтраком и любовными баталиями. Начав на узком диване в кабинете, продолжили у Володи в спальне. Теперь мы сидели на кухне и он грел в своих руках мои ступни. Я поглощала одну за другой шоколадные конфеты «Метеорит», пока Левин не отобрал у меня коробку:

— Хватит, аллергия будет.

— Жадина… Слушай, а почему ты стал вдруг Вольдемаром.

— Надоело самому без конца слышать Владимир Ильич, да Владимир Ильич…

У тебя это никаких ассоциаций не вызывает?

— Ты знаешь, как мы тебя называли с Софочкой?

— Наверное, вождь мирового пролетариата?

— Да, что-то вроде этого. Дай ещё одну конфетку.

Он отрицательно покачал головой.

— Кстати, Володя, я в паспорте поменяю фамилию на Левина, очень красиво звучит.

— Ты что, официально делаешь мне предложение, деточка?

— Да, я теперь, как порядочная женщина, просто обязана за тебя выйти замуж. И, вот что, пора поменять мебель в твоей спальне, Твоя кровать скрипела так, что мы, по-моему, разбудили всех соседей, а коварные пружины норовили прорвать обшивку и вонзиться мне прямо в попу…

— Поменяем всё что скажешь. И, раз она уже и так разваливается, может пойдём доломаем её окончательно?

Я расхохоталась:

— Пошли, только, чур, ты снизу…

В первые месяцы пребывания в Израиле, пока мы ходили в ульпан[4], знакомились со страной и жили на полном государственном обеспечении, я пыталась через своих бывших земляков узнать хоть что-нибудь о семье Терещенко. Они уехали намного раньше нас и все эти годы ни с кем ни поддерживали отношения. Кто-то говорил, что они живут на севере в Хайфе, знакомый чьих-то знакомых видел их в Иерусалимской больнице Хадаса Эйн-Керем. Единственное, что утверждали все: Рита прошла курс лечения и выздоровела. Потом закончилась учёба, нужно было зарабатывать на жизнь, выживать, и мне уже было как-то не до Бори. Росли мальчишки, такой возраст, когда нужен за ними глаз да глаз. Расширялся бизнес, Левину нужна была моя помощь. Шли годы…

Когда я рассказывала что-нибудь о своей жизни на Украине, я всегда говорила: «А вот у нас дома…» Ещё долго, долго я считала, и до сих пор считаю оставленную Украину своим домом. Нет, я не сожалела о своём решении, так как это был выбор Володи, а я всю жизнь тянулась за ним, как ниточка за иголочкой. Володя никогда не брал никаких взяток, но знали и о том, что он заядлый книжник и дарили ему книги. Его знали в городе все, мне звонила завгастрономом:

— Наталья, зайдите после работы, я получила балычок и ещё кое-что… Кстати, моя младшенькая вышла замуж и мы, кажется, ждём прибавления. Не мог бы Вольдемар Ильич её посмотреть?

И он всех смотрел, всем помогал, его можно было разбудить среди ночи и он уезжал принимать тяжёлые роды, делал операции, спасал жизнь женщине и ребёнку. Левин понимал женщин, жалел и сочувствовал. Он знал, сколько страданий и боли ждёт её на пути к счастью материнства.

Мне очень его не хватало, он был моим другом, отцом и любовником. Я была его «деточкой», я была «за мужем».

Прошли два года после его смерти. Утром мне позвонила моя близкая подруга:

— Наталья, вечером едем в Тель Авив, я чудом достала билеты на концерт Густава Дудамеля, венесуэлец, помнишь, он уже приезжал года четыре назад. На скрипке солирует Гиль Шахам. Мы с мужем тебя возьмём и вернём. И я слушать ничего не хочу, считай это тебе подарок к предстоящему дню рождения. — Я помнила его предыдущие гастроли, мы ещё были вместе с Левиным. Мне на следующим день нужно было ехать к Игорьку в Модиин. Он улетал в Китай на неделю, а его жена оставалась одна с четырёхлетним сыном и новорождённой девочкой, но я решила поехать с друзьями.

Мы приехали к самому началу и едва успели усесться на свои места, как начался концерт. Но пробираясь между рядами я успела заметить где-то невдалеке рыжую мужскую голову и сердце дрогнуло: «Борис…» Я слушала прекрасную музыку, а мысль уже стучала: «Скорее бы скорее бы антракт».

Наконец, мы вышли в фойе. Оказалось на удивление много знакомых, с каждым нужно было поздороваться и сказать пару слов. Я общалась, а глаза искали в толпе его… Вот он, у буфета! Я, не ответив на чей-то очередной вопрос, рванула вперёд, и тронула мужчину за рукав:

— Боря!

Он оглянулся. Передо мною был повзрослевший на тридцать пять лет Женя. Рядом с ним стояла очень молодая красивая девушка эфиопка, в шикарном платье от известного дизайнера, подчёркивающем гибкость её спины и кругленький животик второй половины беременности. Её лицо показалось мне знакомым.

— Наташа! Ты? Ты совсем не изменилась, всё такая же красавица. Чёрт! Ты что тут делаешь? Это моя жена, третья, Ринат.

— Женя, — чтобы не смущать девушку я перешла на иврит, — я слушаю музыку. Ты мне скажи, где папа и мама, что с ними? Почему я никак не могла вас разыскать?

— Наташа, мы, приехав, сменили фамилию на Коган. Мама умерла два года назад, а папа уже год живёт в Иерусалиме в хостеле.[5]

Боря живёт уже год в Иерусалиме! Вот это новость!

— Где? В каком?

У Жени забегали глаза:

— Ну, в этом, в Писгат Зееве[6], там площадь такая и три магазина рядом.

Прозвенел звонок.

— Ты, Женя, чем занимаешься?

— Я? Спонсирую свою жену.

И тут я вспомнила, что видела красавицу в журнале мод, где она рекламировала купальники. Мы вернулись в зал. Кто бы мог подумать… Оказывается, уже год я жила с Борей совсем рядом, ходили по одним улицам, покупали продукты в одном супере…

Нужно ли говорить о том, что я практически не могла спать в эту ночь и на следующее утро пораньше отравилась в хостель. Разузнав, в какой комнате живёт Боря, поднялась на второй этаж и отправилась по длинному коридору к его двери. Я позвонила, потом постучала, никто не открывал. Я постучала ещё раз, может он ещё спит? Открылась дверь напротив и выглянула полненькая женщина с бигуди на голове:

— Вы к кому? К Когану? — Я кивнула. — Так его нет, он с моим мужем ушёл на прогулку. Заходите, подождёте у нас, они скоро вернутся.

— Нет, спасибо, я подожду на улице у входа.

Полчаса я ходила по тротуару перед хостелем туда-сюда, но никого, похожего на Борю, не увидела. У меня уже было совсем мало времени, скоро за мной должен был приехать Игорь и я перешла дорогу, пересекая площадь, чтобы подняться наверх.

Я увидела его издалека. Он сидел на лавочке, подставив лицо приятному декабрьскому солнышку. Не знаю, увидел ли он меня, узнал ли, но он не поднялся и тогда, когда я подошла к нему. Неужели я так изменилась?

— Здравствуй, Наташа. — Вот как! Он и видел, и узнал, но смотрел на меня спокойно, в глазах его не видно было ни восторга, ни радости встречи.

— Боря! Как же я рада видеть тебя, — я села рядом с ним, взяла его за руку. Это был он, постаревший и поседевший, он — любимый мужчина моей юности. — Как ты?

— Наташа, я тоже рад нашей встрече после долгих лет разлуки. Я, правда, видел тебя несколько раз в нашем супере…

— Ты!? Ты видел меня и не подошёл и не окликнул… Почему?

И тут я поняла! Женя позвонил ему, и он знал, что я приду сегодня и буду его искать. Он не вернулся в хостель, где все всё видят и слышат, хотел встретиться и поговорить со мной наедине.

— Наташа, и зачем я тебе нужен? Ты ещё такая молодая и красивая, — я сделала протестующий жест, — нет, нет, ничего не говори, ты себе ещё найдёшь настоящего мужчину.

— Боря, — я не знала, смеяться или плакать, — ты уже мне однажды это говорил, помнишь? И помнишь, какой прекрасный год мы с тобой прожили? Боря, я сейчас очень спешу, я должна уехать к сыну, у него родилась дочь, не сейчас родилась, а месяц назад, а Игорь улетает в Китай… — за водопадом слов я стремилась скрыть охватившее меня волнение и смятение… — Боря я вернусь через неделю, 31 декабря, я приду за тобой…

— Нет, не нужно я сам приду к тебе, когда удобно в пять, в шесть?

— В шесть, вот мой адрес, я буду ждать тебя. А потом, мы ведь так и не посмотрели с тобой «Зеркало»… Приходи, у меня есть кассета.

Я провела неделю с невесткой Аней и маленькой внучкой, которую назвали в память дедушки Владой. Она была спокойной девочкой, не то, что её крикливый братик, который до полугода никому не давал уснуть. Мы много гуляли, и я рассказала Ане всю историю моих отношений с Борисом. Она мне посоветовала не давить на него, он должен привыкнуть к тому, что я опять появилась в его жизни и сам принять решение.

31-го я вернулась домой часам к одиннадцати. Три часа пробежали в уборке, готовке. Потом я занялась собой: маска, ванна, крем, фен. Легла на часик отдохнуть, но мне не лежалось. Вынув из духовки курицу, накрыла её фольгой, стала нарезать салаты. Я решила, что накрою стол в салоне, мы будем ужинать и смотреть телевизор. А может не нужно сразу накрывать, а просто поговорить, показать ему фотографии. Расспросить его о прошедших годах, как сложились у него отношения с Ритой? А может не нужно спрашивать о Рите и теребить свежую рану? А вдруг он голодный, а ему альбомы? Просто спрошу его, голоден ли он, вот так будет лучше всего. А вдруг он не придёт и не собирался вовсе, и, вообще, мне давно уже нет места в его жизни? Просто пообещал, чтобы я отцепилась? Нет, не может быть, не может, ещё час остался, это невыносимо ждать и гадать…

Ещё полчаса… Не знаю, накрывать или нет? Я посмотрела на себя в зеркало. Я, конечно, тоже постарела, но ещё была вполне в форме. Нравлюсь ли я ему? Проснулись ли в нём хоть крупинки былых чувств? Напрасно кто-то думает, что в нашем возрасте не хочется любви, ласки и близости родного человека…

Ещё пятнадцать минут… ещё десять… ещё пять…

КОНЕЦ

М.Булгаков «Мастер и Маргарита».

ХИИТ — Харьковский институт инженеров транспорта.

Он влюбился в меня, как только увидел. «Это любовь с первого взгляда и на всю жизнь» (укр.)

ульпан — курсы по изучению иврита.

хостель — жилой комплекс гостиничного типа для проживания пожилых людей. Каждая жилая единица включает кухонный уголок, душ туалет и иногда балкон.

Писгат Зеев — северный район Иерусалима.