Если не смотреть в зеркало, не видеть своё отражение в стеклянных витринах или просто в лужах на асфальте, можно продолжать жить дальше и считать, что жизнь прекрасна…
Светлой памяти Гурина В. Ф. посвящается
Если не смотреть в зеркало, не видеть своё отражение в стеклянных витринах или просто в лужах на асфальте, можно продолжать жить дальше и считать, что жизнь прекрасна. Я жадно впитывала информацию с малых лет: книги, альбомы с репродукциями, музыка и интересные кинофильмы привносили смысл в мою жизнь, наполняли моё убогое существование красотой внешнего мира. Ведь «Я» — это мои мысли, чувства, мой смех и слёзы, то есть мой внутренний мир, то, что я нарекла — Та, Которая Внутри, а не уродливая внешняя оболочка, в которую мою сущность заключили при рождении. Но так уж случилось, и при вполне симпатичных родителях я родилась уродиной. Никто не видел карие с медовым отливом глаза, каштановые волнистые волосы — на моём лице торчал огромный, кривой нос с бородавкой на правой ноздре. Он и был мною, только его и видели одноклассники, соседи и просто чужие посторонние люди, в чьих взглядах я ловила ужас, отвращение и очень редко сочувствие. Под ним оттопыривалась верхняя губа, являя на свет божий кривые, налезающие друг на друга зубы. А под маленьким подбородком начиналось сто килограммовое безобразное туловище. Я перерыла дома все семейные фотографии, желая выяснить, кто из предков наградил меня столь пугающей внешностью. Ничего компрометирующего не нашла и у меня уже зародилась мысль, что меня удочерили или подбросили моим сердобольным родителям под дверь. Хотя на детских фотографиях я очень даже симпатичный ребёночек, похоже, мой носище рос вместе со мной. Став постарше, я перестала фотографироваться совсем. Мне было страшно видеть своё изображение на семейных и классных фото, и просто не хотелось портить родным и одноклассникам групповые снимки. Чтобы опять кто-нибудь посмотрел и воскликнул, всплеснув руками:
— Ну и уродина!
Я мечтала выйти замуж за арабского шейха. Нацепить паранджу и скрыть под ней моё уродство. Просто быть такой, как все.
В классе никто меня давно не обзывал и не прикалывался, всем уже надоело. Конечно, если появлялся в школе кто-то новенький, тут же водили посмотреть на меня, как на шестиногого поросёнка или двухголовую лошадку.
Нас было два отличника — я и Саша Кривин, красавчик, секретарь комитета комсомола школы. Но подруг у меня не было. Нет, я не была задавакой и воображалой (при моей-то красоте!) О чём с ними разговаривать? О мальчишках, подмигиваниях, записочках, робких первых свиданиях? Я всего этого была лишена, но и не была ни в кого влюблена: срабатывал инстинкт самосохранения или просто не пришло время?
Много девочек напрашивалось в подружки. Ещё бы! Любая из них на моём фоне выглядела Золушкой на балу, даже рыжая Лилька — самая некрасивая девчонка в классе. Ага! Лилька носила титул «самой некрасивой». А у неё и были-то всего веснушки и кривые ноги. Я была выше всех прозвищ! Одна! Единственная и неповторимая УРОДИНА в нашем маленьком зелёном местечке, носившем гордое название посёлка городского типа.
Не знаю, как бы сложилась моя дальнейшая жизнь, если бы в начале десятого класса (а мы учились одиннадцать лет), я, вернувшись после большой переменки на урок, не нашла в дневнике записку…
Записка была от Саши:
«Аська! Приходи сегодня вечером в 8 часов в парк к летней эстраде.
Поговорим!
Та, Которая Внутри, молча взвизгнула от восторга, захлопала в ладоши и затанцевала летку енку. Она орала мне толчками сердца и быстром бегом крови по сосудам:
«Саша! Меня! Позвал! На свидание! Ура!»
Бородавка зачесалась, и я цыкнула:
«Молчи, дура. Какое свидание, человек просто хочет поговорить…»
«Поговорить? — не сдавалась Та, Которая Внутри, — а что в школе нельзя? Вы, что, с ним в ссоре? Не-е-е, тут есть какая-то тайна…»
«Никакой тайны, — не сдавалась я, — ты что возомнила? Он же дружит с Верой из параллельного… Небось, мальчишки что-то задумали, я приду, а они выскочат из-за кустов и… что? Начнут орать „Уродина!“ Так я это и сама знаю. Короче, не ищи того, чего нет и быть не может…»
Та, Которая Внутри, обиделась и смолкла.
Я рассеянно слушала урок, стараясь не смотреть в Сашину сторону. Впервые в жизни мне мальчик написал записку, приглашал на встречу, пусть просто так, но всё равно интересно… Впервые я задумалась о том, что вечером надеть, как будто у меня было из чего выбирать. Форма и фиолетовая юбка на резинке со старушечьей синей в белые горошек кофтой, сшитая нашей соседкой. В портфеле скучал бутерброд с колбасой, не понимая, что случилось и почему о нём забыли.
Первый раз, вернувшись домой, я не села сразу за уроки. Нагрев кастрюлю воды, вымыла волосы и расчесала их по плечам. Надела юбку и кофту, которая с трудом застегнулась. Похоже, поправилась ещё на несколько килограммов. Я робко подошла к зеркалу. Увиденное отрезвило. Стянув волосы в «конский» хвост, натянула папин старый свитер и отправилась в парк.
Явилась туда за полчаса до встречи. Не такой уж он большой, чтобы кто-то мог там прятаться. Было прохладно, фонари у летней эстрады не горели, шумели кусты и старые высокие деревья, было темно и немного жутковато.
— Привет, Ася! — Я вздрогнула, даже не заметила, откуда Саша появился. — Ну, что, долго ещё ты собираешься жить на белом свете такой уродой…
…так вот оно что! Саша решил меня убить! Избавить мир от такого страшилища. Специально затащил в парк вечером, чтобы никто нас не видел. Интересно, он, что повесит меня или будет резать ножом? А у меня ведь сохранилась его записка и…
— Я тебя спрашиваю, ты не желаешь поменять свою жизнь и внешность? Ты что, оглохла? Почему ты не хочешь выглядеть нормально, как все девчонки?
О чём он говорит? Я молчала, не понимая, что происходит.
— Вот что ты сегодня ела на ужин?
— Что?
— Ты точно оглохла… Я спрашиваю, что ты ела на ужин?
— А тебе зачем?
— Нужно, раз спрашиваю.
— Жареную картошку с сосисками и хлеб с маслом.
— Забудь. Про картошку забудь и сосиски, про хлеб с маслом и про ужин забудь. С завтрашнего дня ты начинаешь новую жизнь.
Мы уселись на скамейку и проговорили до полуночи. Точнее, говорил Саша, а я внимательно слушала и во мне рождалась надежда, что я действительно смогу измениться к лучшему. Он мне заявил, что с завтрашнего дня мы начинаем с ним бегать вместе. «Я, — говорил Саша, — в шесть утра зайду за тобой и мы отправимся сбрасывать минимум пятьдесят килограмм». Когда я попробовала возразить, что мне не в чем ходить на зарядку, он пообещал принести старый спортивный костюм своего отца. «Папа после неприятностей на работе, сильно поправился на нервной почве. И ничего, заставил себя меньше кушать, стал бегать и похудел. Теперь такое дело. Я порылся в литературе, поспрашивал у знакомых. В Киеве есть институт челюстно-лицевой хирургии, там тебе исправят зубы».
— А нос? А как же мой нос?
— Вот с этим тебе придётся подождать до восемнадцати лет, так как ты ещё растёшь.
Ладно, я столько ждала, ещё каких-то два с половиной года уже не в счёт.
Дома долго не могла уснуть, возбуждённая и переполненная впечатлениями. Та, Которая Внутри, совсем сошла с ума, рисуя картины нашего будущего преобразования… Еле, еле её успокоила и задремала. Ровно в шесть утра раздался звонок в дверь и на пороге нашей квартиры появился Саша, протянув мне, очумелой, свёрток со спортивной формой:
— Давай, быстренько переодевайся и побежали.
Из спальни выползла моя заспанная мама с бигуди на голове и молча наблюдала за нами, не понимая, что происходит. Саша вежливо поздоровался:
— Здравствуйте, Лариса Олеговна. Мы убегаем с Аськой на зарядку. Вы ей на завтрак ничего не готовьте, кроме двух яблок…
Сентябрь и октябрь выдались на удивление тёплыми и сухими. Каждое утро мы приходили на школьный стадион и бегали. Бегал, конечно, Саша, а я, пробежав с трудом метров сто, задыхаясь, усаживалась на скамейку, с которой он меня тут же сгонял:
— Давай, Аська, давай, ещё чуть-чуть, а потом пойдёшь на снаряды качать пресс.
Первые две недели я с трудом вставала по утрам. Болели мышцы ног и рук, тянуло спину, кружилась голова. Мама приняла сторону Саши и просто силой выталкивала меня на улицу. Та, Которая Внутри, нудила не переставая:
— Это просто издевательство. Всё, завтра не пойду. Хватит, у меня всё болит и ноет и, вообще, я хочу кушать. Кушать! Картошку, колбасу, холодец и жареное мясо…
Я чесала бородавку, тяжело вздыхала и отправлялась на кухню за очередным огурцом.
Мама нашла в Киеве какую-то свою давнюю подругу и на Октябрьские праздники мы поехали в институт, и, отсидев там огромную очередь, попали к врачу. Мне взялись помочь, только нужно было удалить боковой зуб, потому что остальным некуда будет развернуться. Это было больно, я сутки ныла, держась за щеку. Потом мама свозила меня погулять по центру Крещатика. Мы побродили по магазинам, любовались на киевских модниц в меховых шубках, впервые увидев на них женские сапоги. Пообедали в пельменной, мама сказала, что это мне компенсация за страдания. В тот же день мне нацепили металлические скобки и велели явиться через полгода.
В один прекрасный день я обнаружила, что на переднике не мешало бы переставить крючки на пару сантиметров. Это вдохновило меня продолжать тяжёлый и тернистый путь к намеченной цели.
В начале ноября зачастили дожди, и мы перебрались в школьный спортивный зал. Так как с утра школа была ещё закрыта, мы приходили заниматься после обеда. Утром я, наконец, стала отсыпаться. Когда через две недели пошёл первый снег, я спала крепким сном и была удивлена утренним звонком в дверь. Саша явился с двумя парами лыж в руках:
— Пошли в овраг, кататься на лыжах.
— Что? На лыжах? Я не умею, я боюсь, я только на санках могу спускаться с горки…
— Пошли, пошли, это ерунда, тебе понравится.
Снег скрипел под ногами, лёгкий морозец щипал за щёки. Саша что- то рассказывал, а я не слышала, не видела красоту декабрьского утра, не ощущала свежести зимнего чистого воздуха, волнуясь перед предстоящим испытанием.
Стоя на вершине некрутого оврага, чувствовала, что у меня подгибаются коленки. Та, Которая Внутри, вопила от ужаса:
— Да ни за что! Ты убьёшься, переломаешь шею… Не смей.
Я была с ней полностью солидарна. Саша торопил меня, а я всё не решалась:
— Ася, не дрейфи! Представь себе, что ты птица. — И, паразит, толкнул меня в спину.
Птица!? Я заскользила вниз, размахивая палками, ноги разъезжались, снег мелькал в глазах, я ехала и… свалилась всем туловищем в сугроб… Что-то треснуло…
— Ура! — Завопила Та, Которая Внутри, — ты, наконец, сломала себе ногу! Наши мучения закончились!
Саша спустился и стоял рядом со мной, смеясь:
— Ты как там? В порядке? С боевым крещением!
Я лежала, прислушиваясь к себе. Нет, вроде ничего не болело, так бок немного… Осторожно поднявшись, обнаружила, что просто налетела на прошлогодний засохший куст. Мне стало не по себе, ну почему я такая корова, я разозлилась на себя, на Сашу:
— Отстань от меня, отцепись, надоело… Зачем оно тебе нужно? Тебе смешно, смешно? Всё, эксперименты закончились.
Саша оторопел:
— Мне? Мне оно нужно? Да я хотел тебе помочь. Да пошла ты, уродина…
Он быстро взобрался по склону и уехал.
Я шла домой, ревела, размазывая по лицу слёзы и сопли. Мне было жалко себя, стыдно, что я наорала на Сашу. Что уж теперь делать? Дома я умылась и отправилась в школу.
На следующее утро Саша не пришёл. Взяв лыжи, отправилась к оврагу. Болел бок, Та, Которая Внутри, ныла, что я себя угроблю. Я не обращала на неё внимания, стала на лыжи и поехала вниз. Упала… Поднялась вновь, спустилась и опять упала… Но я не собиралась сдаваться. В очередной раз, поднявшись после падения наверх, я увидела внизу Сашу.
— Саша, — заорала я, — не уходи, я сейчас. Оттолкнувшись, лечу, как птица, и вот уже стою внизу рядом с ним.
— Молодец, Аська, — он улыбался. — Завтра я принесу коньки…
Последняя неделя декабря. Конец года, первого учебного полугодия. Сплошные контрольные по всем предметам. Но моих одноклассников больше заботит предстоящий праздник и вопрос, у кого встречать Новый Год. Меня это никогда не волновало: ни на какие школьные сборища я не ходила, Новый Год не встречала, и праздник был интересен только тем, что мама варила кучу вкусных блюд, и я обжиралась на каникулах. В сарае у соседей в складчину откармливали поросёнка, к празднику кололи и готовили колбасу, копчёности, сальтисон.
В этом году мои приоритеты несколько сместились.
На большой переменке народ обычно разбегался кто куда. Уходили на улицу из душного класса, мальчишки — в спортивный зал, погонять мячик, девочки — группками посплетничать. Я оставалась в классе и читала очередной зарубежный роман. На сей раз это были «Отверженные» Гюго. Девочки не ушли и оживлённо обсуждали предстоящую вечеринку. Я прислушалась. Полинка сообщила, что родители разрешили ей пригласить друзей к ним домой:
— У нас полно места, приходите все. А папа купил новые пластинки, будем танцевать.
Лилька, всегда посещавшая все мероприятия, заявила громко, глядя почему-то в мою сторону:
— Вот только Саша пусть приходит без Веры. Если собираемся классом, нечего тащить за собой своих подружек. Твой же Олег не придёт?
Полина, очень красивая черноглазая брюнетка, несколько лет дружила с мальчиком из старшего класса. Все переменки напролёт они торчали под нашей дверью.
Полинка рассмеялась, показав свои беленькие ровненькие зубки:
— Нет, конечно, не придёт.
Люда из военного городка, закатывая глазки, сообщила, что к ним в часть возвращаются Вьюгины, и Павлик опять будет с нами учиться в третьей четверти. Все знали, что Павлик влюблён в неё безответно чуть ли не с первого класса, а ей нравится Олег, но увы… Из них двоих он выбрал Полину. Возвращению Паши все обрадовались, он был очень хороший компанейский мальчик, умел найти общий язык и с одноклассниками, и с учителями.
Нелля волновалась, будет ли Эдик. Ведь приходилось сбрасываться по рублю на колбасу, сыр, хлеб, кабачковую икру и сладкую воду. А Эдикина семья жила довольно скромно. Неожиданно для самой себя, я выпалила:
— Я заплачу за Эдика.
Девочки дружно развернулись ко мне. Выражение их лиц говорило о том, что впервые в жизни они услышали говорящую парту или классную доску.
Полинка опомнилась первая:
— Анастасия! А ты придёшь? Приходи, знаешь, как будет весело.
Хорошая она девочка, я бы с ней дружила, но у неё есть Олежка, с которым они неразлучны, да и очень странно мы бы смотрелись со стороны: красавица и уродина. Я задумалась, молчала и потянулась почесать свою бородавку. Её не было! Моя бородавка исчезла! Не может быть, она, наверное, с другой стороны… Нет… Это невероятно! Мне уже потом объяснила мамина подруга, врач, что после того, как я похудела, у меня поменялся гормональный обмен, и она просто рассосалась. Я была так поражена, что не слышала, как девочки дружным хором просят меня присоединиться, а Та, Которая Внутри, заявила категорически: «Пойдём!».
Я возвращалась домой в полном смятении чувств. Как же я пойду? Мне даже нечего одеть? Форма висела на мне, как мешок на огородном пугале, купить новую посредине учебного года было невозможно. Всё та же соседка, тетя Соня, распорола её и ушила, как могла. Да и кто ходит на танцульки в форме? Может попросить Лильку дать что-нибудь надеть? Я знала, что её папа вхож на местный склад, где всегда покупает дочке новые наряды. Нет, я не буду попрошайничать. Значит, не пойду! Та, Которая Внутри, разревелась и отвернулась, не желая со мной разговаривать.
Дома меня ждал сюрприз. Мама купила отрез на платье!
— Асенька, посмотри какая ткань красивая, не пойму только что это, не шерсть, не вельвет. Мне приятельница привезла из Киева.
Мы еще не знали тогда, что это новый материал кримплен, который покорит страну и оденет в ближайшие десять — пятнадцать лет всё женское население. Та, Которая Внутри утёрла слёзки, захлопала в ладоши и заорала: «Ура!».
Ткань была двусторонняя тёмно-вишнёвая с синими ромбами с одной стороны, и синяя с вишнёвыми — с другой. Я, естественно, выбрала вишнёвую. Ох, и намучилась вначале тётя Соня с незнакомой фактурой, Не зная, что её нельзя гладить горячим утюгом, она прожгла дырку. Но всё кончилось благополучно. У меня было новое платье. Воротничок, поясок и манжеты портниха сделала с изнаночной стороны, также обтянула пуговички.
— Ну, давай, Настю, (так она меня называла) принимай обновку и смотрись в зеркало. Шоб я так жила, какая ты стала ладная дивчина.
Я смотрела на себя, не узнавая. Под подбородком, откуда раньше без всяких переходов начиналось толстое тело, сейчас появилась шея, ткань натягивала небольшие груди, поясок обнаружил талию, подчеркнул бёдра и стройные крепкие ножки.
Отмечали 30 декабря. Оставаться на ночь нам ещё «предки» не разрешали. Каждая из мам что-то приготовила, стол ломился от изобилия. Пришли все, кроме одной девочки, которая умудрилась заболеть ангиной. Подняли бокалы с газированной водой и выпили за Новый 196. год. Сюрпризом явился Пашка Вьюгин, он приехал раньше, остановился у своего друга Шурика, чтобы вместе с нами встретить праздник.
Наконец, убрали со стола и Полины родители ушли, пообещав, что вернуться в 23.00.
Мы перешли в большую комнату, Полина поставила пластинку «А у нас во дворе…» Все толпились кучками, девочки отдельно, мальчики отдельно, никто не решался первым начать. Тогда Полина выключила верхний свет и зажгла настольную лампу. Эдик подошёл и пригласил Неллю, Паша — Люду, Саша — Полину. Остальные тоже нашли себе партнёрш и топтались в обнимку под музыку. Мы с Лилькой стояли в углу, она обиженно сопела, а я наблюдала за всем с большим удовольствием, мне всё было в новинку. Кто-то поменял музыку, поставил «У моря, у синего моря…» и ко мне подошёл Паша:
— Аська! Привет! Я тебя и не узнал сразу, думал новенькая. Ну, ты даёшь, ты что с собой сделала? Пошли танцевать.
— Танцевать? Так я не умею…
— А чего тут уметь. Цепляйся мне за шею и балдей.
Мы вышли в круг. Паша обнял меня двумя руками, крякнул от удовольствия и мы стали покачиваться в такт музыке, изредка переступая ногами. Мальчики повеселели, видно кто-то тайком (подозреваю, что Паша) притащил бутылку вина. Я танцевала с Сашей и ещё с кем-то. Потом Паша предложил крутить бутылочку. Девочки поначалу ойкали и сопротивлялись, но согласились, только если пары будут выходить в другую комнату. Я отказалась категорически. Тогда девочки заявили, что если я не буду, то и они тоже. Не стану же я всем объяснять, что представляю себе, как противно мальчику будет целовать меня длинноносую с металлическими скобками на зубах. Все стали меня уговаривать и пришлось подчиниться большинству. Я каждый раз с облегчением вздыхала, когда горлышко бутылки проскальзывало мимо.
Но вновь бутылочка раскрутилась и нагло уставилась на меня. Паша поднялся и протянул мне руку:
— Пошли…
Мы вышли на кухню. Зажав рот, чтобы не чувствовались скобки, и высоко задрав голову, чтобы не мешал нос, я приготовилась целоваться…
Когда всё это закончилось, Паша вернулся, а я под предлогом попить воды, схватила пальто, шарф и выскочила на улицу. Хватит с меня поцелуев. За углом дома кто-то курил, вспыхивали огоньки, но на меня не обратили внимания.
Я шла домой, дыша чистым воздухом и любуясь окружающим меня пейзажем. Две краски: белая и чёрная — белые снег, деревья, крыши домов и чёрное небо — но до чего же красиво!
Я медленно вышагивала, потихоньку успокаиваясь. Поцелуи мне совсем не понравились. Пашка меня всю обслюнявил и ещё от него пахло вином. И, когда я решила, что всё уже закончилось, обнаружила, как он гладит меня по всем выступающим местам. Вот тогда я и решила уйти. Я пыталась осмыслить сейчас, что произошло со мной за эти прошедшие полгода. Для чего это всё? Ну здоровье здоровьем, но видно мне, как и моим дурам одноклассницам, хотелось нравиться этим слюнявым мальчишкам? Всё это они обсуждают на переменках каждый божий день? Как будто нет в жизни занятий интересней?
До чего она сложна эта взрослая жизнь, а ведь я не дура, начиталась литературы и знала теоретически, что следует за поцелуйчиками и от чего рождаются на свет дети. Совсем взрослые умные и красивые люди стреляются, а женщины бросаются под поезд, пьют яд. Наверное, это всё неспроста… И я, повзрослев и полюбив кого-то, буду терпеть его противные поцелуи и всё прочее…
На следующий день в школе, куда мы явились получить табеля, ко мне подошла Полина:
— Ась, ты чего ушла так рано, тебя кто-то обидел?
Я прошептала ей на ухо первое, что мне пришло в голову:
— У меня эти дела вдруг начались ну и… сама понимаешь.
— Ну… да. А тебе понравилось?
— Да, очень. — Я в принципе не врала. Людка на меня дулась не понятно за что. Меня это абсолютно не волновало, пусть сама со своим Пашей разбирается.
А в остальном всё продолжалось как обычно, девочки сплетничали, Саша на переменках шушукался с Верой, Полина с Олегом, а я думала о том, что вот охота им тратить своё время чёрт знает на что, когда на носу конец года.
На зимние каникулы съездили с мамой в Киев, мне подтянули скобки и велели явиться летом, чтобы уже снять их совсем. Вернувшись, продолжила с Сашей осваивать коньки. Тут у меня всё получилось, и мы катались по озеру вместе со всеми шумной весёлой компании.
Второе полугодие пролетело очень быстро, и наступили последние летние каникулы в школе. В конце июня нужно было ехать в Киев, а мама не могла выбраться: у неё на работе был завал, ревизия, полугодовой отчёт и прочие нудные бухгалтерские дела. Сашка пришёл на помощь:
— Поехали, Аська, с нами. Мы с Верой хотим прошвырнуться по городу и, пока театр «Леси Украинки» не отправился на гастроли, посмотреть какую-нибудь хорошую пьесу. Остановимся у нашей дальней родственницы, у них большущая квартира в центре города, а на следующий день вернёмся домой.
Я согласилась, приготовила накануне нам поесть: яйца, редиска, огурчики, колбаска. Нет ничего вкусней, чем завтрак в поезде с горячим ароматным чаем в стаканах с подстаканниками. Договорились выехать пораньше, всё-таки ехать до Киева почти четыре часа. Утром сосед подкинул меня на вокзал, Сашу с Верой должен был привезти его папа. Я, конечно, явилась первая, сижу и жду их, как дура. Два поезда проехали, я уже не знала, что и думать. Наконец, заявился Саша, злой, как чёрт:
— Ну, что ты скажешь? Верка не едет. Они с мамой уезжают на какую-то свадьбу к родственникам в Молдавию. — Выпалил он, даже не поздоровавшись. — Ну её… Пошли, скоро поезд.
Народу было не много. Мы уселись в плацкартном вагоне сбоку. Саша всё ворчал и ворчал. Я достала продукты, попросила у проводницы чай. Он поел, и настроение у него улучшилось. Выйдя на перрон, прошли на привокзальную площадь, любуясь прекрасным зелёным городом. Договорились так: Саша уезжает с нашими вещами к родне, я еду снимать ненавистный металл и потом встречаемся у Главпочтамта и идём праздновать моё освобождение от пут.
На сей раз, Саша ждал меня. Я шла ему навстречу и улыбалась ослепительной, вновь приобретённой улыбкой. Мы пообедали в пельменной. Этого нам показалось мало. Купили на улице горячие пирожки с мясом и горохом. О фигуре я забыла напрочь. Гуляли по городу до самого вечера. Поднялись на Владимирскую горку, любовались Днепром, читая вслух: «Чуден Днепр при тихой погоде…» Покатались на фуникулёре и совсем уже без ног отправились в кафе мороженое. Я каждый раз украдкой проводила кончиком языка по своим практически безупречным зубам. В кафе я, наконец, решилась задать Саше вопрос, который мучил меня всё это время:
— Саша, скажи, чего ты всё это время возился со мной?
Он, слизывая с ложечки шоколадное мороженое, посмотрел на меня:
— А ты не обидишься?
«Обижусь, — гордо вскинула подбородок Та, Которая Внутри.»
Я не обращала на неё внимания, ведь если скажу, что обижусь, он мне ничего не расскажет.
— Не, давай выкладывай.
— А я с папой поспорил, он как-то сказал мне, что мол, ты девочка хорошая и умница, а силы воли нет, раз ходишь такой…
— … уродиной? — Закончила я вместо него.
— Ну, да. И я сказал, что берусь тебя изменить.
— И на что же вы спорили?
Саша молчал. Я опустила глаза в креманку и терпеливо ждала.
— Ася, это как бы тайна, но так и быть… Вот ты кем хочешь стать?
Меня несколько удивил резкий переход к другой теме.
— Я с детства мечтаю быть врачом и буду поступать в медицинский.
— Где? В Киеве или в наш, областной?
— Нет, я ещё не решила, только ни дома, ни в Киеве мне не пробиться. Тут полно всяких дочечек и сыночков. Поеду куда-нибудь в Томск-Омск, ещё не решила. А что?
— Я хочу стать артистом, — Саша покраснел, — точнее, режиссёром. Только на режиссёрский факультет после школы не принимают, нужны работы свои, понимаешь? — Я кивнула. — А после двух курсов на актёрском можно перевестись на режиссёрский. И когда я с папой поделился, он стал на дыбы: «Это не мужская специальность, выброси из головы и тэ. дэ и тэ. пэ…» Вот мы и поспорили, и он пообещал, что если ты переменишься, не станет мне чинить препятствий, хотя сам считает, что нужно идти учиться в технический ВУЗ. Как ты думаешь, у меня получится?
— Получится, что? Стать артистом? А почему нет? Ты упорный и настойчивый, плюс красавчик, а это важно для будущего артиста. И, потом, обратного пути нет — ты уже победил в споре…
В молчании мы побрели к тётке. В театр уж не попали.
Тихонько открыли дверь Сашиным ключом, чтобы её не разбудить и прошли в прихожую. На зеркале висела записка:
«Саша, я ушла в ночную смену. В холодильнике еда, чистые постели на диване. Не хулиганьте!»
— Вот так сюрприз! Ты кушать хочешь? Я бегом первый в душ, а пока ты будешь мыться, соображу что-нибудь перекусить.
Я ушла после Саши в душ, любуясь блестящими кранами, гибким душем, бутылочками с импортным мылом и шампунем. Не то, что у нас дома: воды из колодца натаскать, нагреть на плите и мыться в тазике, разливая воду по полу. Я плескалась и так увлеклась, что Саша стал колотить кулаком в дверь:
— Ася! Ты там не заснула? Выходи, чай стынет.
— Иду, иду… — Я с сожалением выключила воду, вытерлась, накинула халатик, который захватила с собой из дома, и вышла из ванной.
Он придвинул журнальный столик к дивану, поставил тарелку с колбасой, сыром и лимоном, нарезал батон. Повернувшись ко мне, Саша застыл:
— Ася, ты почему никогда не распускаешь волосы. Тебе так очень идёт. Садись.
Я неожиданно осознала, что мы одни в квартире, что под халатик я забыла надеть лифчик… Мне совсем расхотелось кушать. Саша сидел рядом и молчал, потом протянул руку и погладил меня по волосам, по плечам, развернулся и поцеловал в губы, но совсем не так, как в первый раз Паша. Губы у него были тёплые, они настойчиво впивались в мой рот, и это было приятно. Саша расстёгивал пуговки на моём халатике и, к своему удивлению, я обнаружила, что мы лежим на диване, запутавшись в одежде, в кольце рук и ног. «Что я делаю?» — мелькнула мысль и как-то быстро убежала, не найдя ответа. Саша коленом раздвинул мне ноги и лёг на меня. Я стеснялась нашей наготы и шептала: «Саша, Саша, не надо». Он шептал: «Ася, ну Ася…» Что-то гибкое скользнуло в меня, стало больно, Саша дёрнулся пару раз и затих, уронив голову мне на плечо…
Я потихоньку выбралась из-под него. Запахнув халат и схватив свои трусики, убежала в другую комнату, закрыв дверь. Я сидела, не шевелясь, пока в щелочке под дверью не стало темно. Пробравшись на цыпочках в ванную, оглядела свой халат. На светлой ткани красовалось влажное розовое пятно. «Так это что же значит? Всё произошло и я уже не девушка? Как же так? Вот так быстро и не романтично. Это ещё противнее, чем первый слюнявый поцелуй». Быстренько помывшись под душем, вытерлась своим испоганенным халатом, чтобы не пачкать полотенце, и вернулась в комнату, где мне было постелено. Я не сомкнула глаз до утра. Лишь только рассвело, затолкала вещи в сумку, оделась и убежала на вокзал. Сашка не маленький, доберётся, а я пока представить себе не могла, как буду смотреть ему в глаза…
Так хотелось по дороге домой подумать над всем, что произошло, разобраться в себе, но усталость дала себя знать, я уснула, едва поднявшись в вагон электрички. Хорошо ещё, что не проспала свою станцию. Добравшись домой, легла на диван и стала перебирать события вчерашнего дня. Винить в произошедшем некого — это я понимала точно. Виной всему было моё дремучее невежество во всём, что касалось отношений между мужчиной и женщиной. Я никогда не видела обнажённого мужчину, только женщин в общественной бане и бесполых целлулоидных кукол.
Будучи уже большой дылдой, лет восьми-девяти, мучилась вопросом: как при рождении отличают девочку от мальчика. Как? Вот когда они вырастают, тут уже всё понятно: девочки — в платьях, а мальчики — в штанишкам… Не найдя самостоятельно ответ на этот вопрос, я спросила маму. Мама была поражена, но тактично мне объяснила. Что касается вопроса деторождения, мне не вешали лапшу про капусту и аистов. Я была твёрдо уверена, что каждая женщина в определённый срок рожает ребёнка, без всякой связи с мужчиной. Одна из подружек открыла мне глаза на жизнь, нашептав на ушко, что папа «вставляет маме» и от этого получаются дети. Я была в шоке! Но потом решила, что во имя продолжения рода, можно «это» сделать один или два раза в жизни. Никакого понятия я не имела о мужской эрекции, оргазме, о субстанции, выделяемой мужчиной при окончании полового акта… Просто каменный век, только тогда женщины были образованней меня, потому что видели своих мужчин обнажёнными.
Я думала и думала, пока в окно не постучали. Явился Саша. Я решала, пускать его или нет, но открыла ему: этого разговора всё равно не избежать.
— Ася, ты почему уехала сама, знаешь, как я испугался, когда проснулся и не застал тебя.
— Ты что, решил, что я побежала бросаться под поезд?
— Ася, ну не надо, я знаешь, как переживаю… Не понимаю, как это всё случилось… Хочешь, я женюсь на тебе?
«Да! Ура! — Вдруг оживилась Та, Которая Внутри, — это же классно: свадьба, белое платье, фата! Всё девчонки лопнут от зависти: Уродина отхватила самого красивого парня в школе! Да…»
«Замолчи ты, наконец, дура, — заткнула я её. — Какая свадьба, какое платье… Не люблю я его, и, вообще, сиди тихо, дай мне с ним разобраться».
— Саша, забудь, ничего не было, не болтай и не хвастайся мальчишкам. А то я тоже расскажу, что ты в артисты собрался, класс будет ржать… Уходи…
Не красиво шантажировать Сашу, но выхода у меня не было — мальчишки будут дразнить, пальцами показывать… Хватит, я уже это пережила. И нигде не сказано, что у каждой женщины в жизни должен быть мужчина, можно прожить и без него.
— Ты, Ася, зря на меня сердишься. Я ведь не думал, что так случится, то есть и я… и у меня это первый раз. Извини…
— Извини? И что я с твоими извинениями делать буду? — Мне неожиданно стало смешно. — Уходи, Саша, пожалуйста, а то я тебя придушу.
Он ушёл, что-то бормоча себе под нос. Я поревела, попереживала, а потом решила, что ничего уже не поделать, случившегося не исправить, нужно с этим как-то жить дальше.
Чем-то меня эта мысль зацепила, что-то недодуманное мешало, я никак не могла сообразить, что. Словно заноза сидела в мозгах…
Умылась, и стала ждать возвращение родителей домой с работы. Нужно быть весёлой, обычной, они ни о чём не должны догадаться.
Я вскочила ночью от посетившего меня озарения. Вот оно что! Ребёнок! От «этого» получаются дети! Та, Которая Внутри съёжилась от ужаса, ей уже не хотелось ни свадьбы, ни фаты… С утра пораньше я помчалась в библиотеку, там ещё было закрыто, я просидела на скамейке, не шелохнувшись, пока не пришла библиотекарша. Схватив Большую медицинскую энциклопедию, уселась с ней в парке на скамеечке, пролистав, нашла нужные страницы. Прочитанное ещё больше убедило меня в том, что я беременна. Я чётко видела всю картину происшедшего.
Сперматозоидов (слово-то какое противное!) миллионы… Ужас! А моя клеточка всего одна. Утешало лишь, что половина выливается, ещё сколько-то уходят не в ту сторону, а остальные… ужас… устраивают чемпионат мира по бегу. И один, самый нахальный и шустрый с криком «Ура! Кто не спрятался, я не виноват!» внедряется в эту клетку, дуру малолетнюю и делает с ней ребёнка… Я сидела и не могла сдвинуться с места. Можно сделать, как они пишут в книге: «Искусственное прерывание беременности», то есть взять и убить маленькое существо с ручками, ножками, глазками… Оно-то в чём виновато, что попало в живот шестнадцатилетней идиотки?
Что мне теперь делать? Как я расскажу об этом маме? Зачем мне сдался сейчас этот ребёнок, когда я ещё ничего в своей жизни не успела… Первый раз я пожалела, что нет у меня верной и преданной подруги, которой можно всё рассказать и послушать, пусть дурацкий, но всё-таки совет. Какая же я невезучая… Неожиданно я почувствовала, что меня тошнит… Вот, первые признаки…
Есть всё-таки на небесах святая, точно из бывших грешниц, оберегающая наивных девочек, вроде меня. Через три недели я поняла, что никакого ребёнка у нас с Сашей не будет.
Последний учебный год начался, как обычно. Поцелуйчики, обнимашечки. Я села за одну парту с Лилей. Похоже, я утратила свой статус Уродины, и мы с Лилькой стали просто двумя самыми некрасивыми девочками в классе. Хотя я не понимала до сих пор, что в Лильке некрасивого. Хорошенький носик, гладкая ладная фигура, какая-то ленивая влекущая грация. Просто ещё не пришло её время. Мне с ней было не скучно, она была в курсе всех школьных дел: кто с кем дружит, кто с кем расстался. Сашу я старательно избегала, стараясь не сталкиваться с ним лицом к лицу. Он тоже быстро кивал мне и проходил мимо. Однажды Лиля поразила меня своей проницательностью. Мы возвращались домой и вдруг она спросила:
— Скажи, Ася, у вас с Сашкой что-то было?
Я вздрогнула.
— С каким? — С нами учился ещё один Саша, которого все называли Шуриком.
— Ой, ты прекрасно знаешь, о ком я говорю.
— С чего ты вдруг взяла?
— Я вижу, как он на уроках смотрит на тебя.
— Ой, это тебе кажется. По-моему, он смотрит на тебя.
Лилю такой поворот событий явно заинтересовал. Она покраснела:
— Ты это серьёзно? — И надолго замолчала, оставив меня в покое.
Одиннадцатый год обучения был совершенно лишним. Нам его добавили, когда ввели в школах производственное обучение. Теперь раз в неделю дружным коллективом мы отправлялись на Машиностроительный завод, учиться токарному делу. Надев комбинезон и косынку, я с трепетом подходила к станку. Что-то там крутилось и искрилось, разбрасывая вокруг себя металлическую стружку. Я выучила новые для меня слова: обтачивание, растачивание, подрезание, резка, фаска и торцевание, абсолютно не вдумываясь и не понимая, какая между ними разница. Звучали они, как песня, как гимн умелым мужчинам, не боявшимся подходить к этому, брызжущему огнём и металлом, станку. Похоже, это не было моим призванием. Походив кругами вокруг работающих людей (которым мы, по большему счёту, вовсе не были нужны — они должны были выполнять свою производственную норму), послонявшись по цеху, мы с девчонками уходили на подсобные работы: что-то подметали, переносили, складывали. Так и проходил день.
Лучше бы я ходила в нашу районную больницу. Драила бы там полы холодной водой, выносила горшки, мыла больных, ходила в перевязочные. Видела бы грязь, кровь, гной, боль, безнадёжность в глазах обречённых и смерть. Слышала бы стоны тяжело больных, плач родных, потерявших своих близких. Всю изнанку профессии врача. Мне же всё это рисовалось, как на плакатах: белоснежный халат и благодарные взгляды спасенных мною людей. Может я тогда подумала бы лишний раз, какую профессию выбрать? Трудно сказать, разве можно это понять наперёд, ведь я до сих пор ни одного дня не пожалела, что стала врачом.
В классе все словно сошли с ума. Записочки, перешёптывание, переглядывания, горькие слёзы на переменках в женском туалете. Кто-то с кем-то дружил, ссорился, мирился, заводил новые отношение. Я смотрела на всё это со стороны глазами взрослого человека, приобретшего свой «печальный» опыт в том, что все называли любовью. Меня больше волновал вопрос, куда поехать учиться. Всё-таки Омск-Томск-Новосибирск это очень далеко. В начале третьей четверти приехал к нам в школу «зазывала» из УжГУ. Он рассказывал о молодом университете, новых кафедрах, приглашал поступать на математический факультет. Я случайно спросила его, есть ли у них медицинский факультет и, получив положительный ответ, поняла, что вопрос, куда ехать, для меня решён.
С Сашей мы, можно сказать, помирились, Невозможно находится полдня рядом, сталкиваться на спортивной площадке, классных вечеринках и продолжать дуться друг на друга. Я почти обо всём забыла, словно не было этой летней поездки, нашей неожиданной близости, моих переживаний. Я была устремлена в будущее. Словно только там меня ждёт что-то волшебное, сказочное. Вот тогда будет жизнь! Интересная, наполненная событиями, любовью и славой, и я в этом будущем какая-то необыкновенная… Так часто мы ошибаемся в юности, считая сегодня скучным, нудным и, в ожидании прекрасного завтра, отбрасываем день за днём, не думая по неопытности и молодости, что не так уж и много их нам, этих дней, отпущено.
А пока что пролетел последний школьный год, сданы экзамены на аттестат, прошёл выпускной вечер, который для наших родителей оказался более весёлым, чем для нас. В магазинах было пусто, но нам накрыли прекрасный стол, взрослые выпили за нас, за учителей, за мир во всём мире. Все жались по углам и вздохнули свободно, лишь когда родители отправились по домам, а мы, по традиции, гулять до утра по родному городку. В этот вечер Саша, улучив момент, отозвал меня в сторону:
— Ася, мы уезжаем отсюда. Папу опять переводят в Москву. А послезавтра я уже еду сдавать документы и проходить приёмные экзамены. Во ВГИКе всё начинается на месяц раньше. Можно я тебе потом напишу?
Меня охватили смешанные чувства: радость, что Саша исчезнет из моей жизни, как напоминание о не самом лучшем, что со мной случилось, и сожаление, что, скорее всего, мы уже никогда не увидимся.
— Да, конечно, напиши, я буду рада.
Та, Которая Внутри, сказала с укором «Хоть поцелуйтесь на прощание, будет так трогательно, как в кино». Но целоваться мы не стали, «кина» не получилось.
Отправив по почте документы в УжГу, в конце июля уехала на экзамены. Абитуриентам предоставлялось общежитие. Вот тут мне повезло. Я попала в одну комнату с девочкой, ставшей моей лучшей подругой на долгие годы. Мы даже были похожи внешне: одинаковые фигуры и рост, тот же «конский хвост» на макушке. Даша была старше меня на три года, красавица — натуральная блондинка с широко открытыми голубыми глазами и нежной прозрачной кожей. И носик у неё был маленький и прямой. Приехала она из Львова, где уже пыталась поступать безуспешно два года подряд. Мы сразу потянулись друг к дружке и уже не разлучались все две недели, пока шли экзамены. Та, Которая внутри шутила: «Вам осталось только разрезать запястья и поклясться на крови в вечной дружбе».
Первой была биология. В небольшом классе сидела приёмная комиссия из трёх человек. Две молодые женщины и между ними дремал старенький дедушка, такой старый, что, похоже, при нём отменили крепостное право. Я вытащила билет. Вот так номер! Первый вопрос:
«Формы полового размножения и их характеристики». Остальное я тоже знала прекрасно.
Я повертела билет в руках и заявила:
— Буду отвечать.
Старичок открыл один глаз.
— А готовиться? — уточнила женщина справа.
— Я готова.
Отбарабанив всё, чему нас учили в школе об одуванчиках, инфузорию-туфельку и водоросли, я обрушила на экзаменаторов всё прочитанное мною о процессе, с датами, размерами и возможными отклонениями, объяснив подробно, что такое партеногенез, конъюгация, гаметы и зигота. Старик проснулся окончательно. Он не отрывал от меня цепкого взгляда умных, проницательных, на удивление молодых глаз. Под конец я, решив похулиганить, пропела про близкое будущее, когда страдающим от бесплодия женщинам можно будет помочь, зачав ребёнка искусственно вне её организма.
— Уважаемая, гм, — он посмотрел в экзаменационный лист, — Анастасия, и кем вы, деточка, собираетесь стать, если поступите?
Я оправдала его ожидания, ответив без запинки:
— Гинекологом.
— Пять, безусловно, пять, блестяще, свободна.
— А второй вопрос? — уже выходя, тупо спросила я.
Я приехала к началу учебного года с тяжёлым чемоданом и радужными надеждами на светлые перемены в жизни, решив больше не быть букой, общаться с однокурсниками, ходить на танцульки и найти хорошего парня. Даша уже сняла на двоих чудесную светлую комнату. Дом находился на набережной в минуте ходьбы от медицинского факультета. Вот где я смогу бегать по утрам до самых морозов. Кроме нас, в ней жила хозяйка с двумя девочками и изредка появлялся её гражданский муж.
Мы решили поближе познакомиться с городом, во время вступительных экзаменов как-то было не до этого. По широкой зелёной набережной, вдоль обмелевший реки Уж, мы пришли на Театральную площадь. Это и был центр города, рядом филармония, через пешеходный мост — более старая часть города, а налево центральные узкие улочки с милыми кафешками и обилием магазинов. Сделав круг мимо почтамта, пообедав в Обкомовской столовой, вернулись домой. Завтра начало учёбы.
Совершенно ответственно заявляю: самое трудное учиться на медфаке. Это только в песне поётся: «От сессии до сессии живут студенты весело…», может, и живут всякие физики и математики, только не мы. Вот краткий перечень обрушившихся на нас наук: анатомия, химия и физика, гистология, медицинская биология, латинский и английский языки и так далее… Увы, никакими особенными способностями не должен обладать студент, чтобы хорошо учиться. Нужно только сидеть и зубрить, зубрить и зубрить все эти названия на латыни. Первые годы закладывают теоретическую основу к дальнейшему обучению. Похоже, что мои стремления стать компанейской девочкой, активно общаться с вновь приобретёнными подругами, ходить на танцы и крутить романы, откладываются на неопределённый срок…
На первой же лекции декан факультета гордо произнёс: Primum noli nocere! — «Прежде всего, не вреди!» — первая заповедь врача. Кстати, это была моя первая и последняя лекция, когда я явилась на занятия без белого халата и шапочки.
А латынь оказалась не такой уж и страшной. И всем давно известные нам: институт, факультет, доктор, доцент, ректор, декан, профессор и студент — это она самая латынь и есть.
На октябрьские праздники Даша уехала домой и приглашала поехать с ней. Но у меня была лишь одна мечта: выключить свет, задёрнуть шторы и спать… спать…
Ранняя Закарпатская осень началась нудным дождём, лившимся дни и ночи напролёт. Мелкая высохшая река наполнилась грязной водой, бурлила, разливалась, словно отыгрывалась за всё засушливое лето, словно хвасталась: вот я какая! Добираясь короткими перебежками до аудиторий, отучившись, поздно вечером возвращались домой, чтобы попить горячего чаю с незамысловатыми бутербродами и вновь засесть за учебники.
Я получила восторженное письмо от Саши. Он поступил, они переехали в Москву. Обо всём он писал с преувеличенным восторгом: квартира большая и в хорошем месте, девочки на курсе все красавицы, ребята все дружные, преподаватели — лучшие в Москве. Он сыпал известными на всю страну фамилиями и гордился, что видел этих людей воочию.
Сдав на отлично зимнюю сессию, я уехала на каникулы домой. Лиля, поступившая в Одесский политех, явилась на следующий день с утра и сообщила, что послезавтра нас ждут в школе, а потом все собираются у неё. Было здорово встретится с одноклассниками, все посерьёзнели, стали солидней, что ли. Саша не приехал, и я с удивлением обнаружила, что скучаю по нему. Паша вызвался проводить меня домой, и мы долго целовались у калитки. Он явно повзрослел и набрался опыта за прошедшее время.
Уехав из дому снежной холодной зимой, я вернулась в Ужгород, где уже пахло приближающейся весной. Были и новости, мы с Дашей получили места в общежитии, куда сразу перебрались.
Попали мы в комнату, где жили две подруги пятикурсницы, обе Симки. Сима чёрненькая, коротко стриженая, маленького роста, была похожа на подростка. Она появлялась в общежитии редко, у неё был кавалер с шестого курса, местный, и всё свободное время она проводила у него. Сима вторая — её полная противоположность: высокая, с большой грудью, круглым животом и крутой попой. На макушке у неё возвышались в три яруса завитки рыжих волос. Потом уже оказалось, что она цепляет шиньон, который делал её старше лет на десять. Эта самая Сима рыжая, которая называла себя не иначе как Симона, почему-то невзлюбила меня с первого взгляда. Даже не то, что невзлюбила, просто игнорировала, словно я пустое место. Она могла вернуться в комнату за полночь, не обращая внимания на то, что мы уже спим, включала свет, громко двигала стулья, хлопала дверцами шкафа. Потом, не выключая свет, уходила в умывальник мыться и стирать, возвращалась, свои трусы и лифчик бросала на спинке моей кровати. У себя на койке она аккуратненько развешивала свою наглаженную юбку и блузку. Я долго молчала, но в один из вечеров терпению моему пришёл конец. Мы с Дашей накануне готовились к ответственному коллоквиуму по анатомии, устали и лишь недавно улеглись спать.
Сима рыжая, по привычке, заявилась около часу, включила свет и начала шуметь, двигать стулья и пыхтеть. Я её вежливо попросила:
— Сима, выключи свет, пожалуйста.
Даже не повернув голову в мою сторону, она отцепила шиньон, положила на тумбочку и вышла из комнаты. Я терпеливо ждала, пока она вернётся и развесит свои тряпки на моей кровати. Наступил час моего триумфа. Поднявшись, взяла в одну руку её нашлёпку, в другую — ножницы:
— Сима, перестань включать свет и шуметь, когда мы спим.
— А то что будет?
Проснувшаяся Даша, села на кровати и, с трудом сдерживая смех, молча переводила взгляд с меня на Симу.
А та, похоже, не отдавала себе отчёта, сколь решительно я настроена. Молча отстригла с края шиньона рыжий кусок, и он медленно спланировал, распадаясь на пряди. Это было красиво!
— Ты идиотка, уродина длинноносая… — Она кинулась ко мне. Я сделала шаг назад:
— Сима, сними бельё с моей койки, я прошу тебя в последний раз.
— Ты больная, по тебе психушка плачет.
Схватив двумя пальцами её трусы, я открыла окно и выбросила их со второго этажа. Сима застыла.
— И учти, ещё раз это повторится, удушу тебя ночью подушкой.
С этого дня в комнате наступило холодное перемирие. Подозреваю, что Сима перестала спать по ночам.
За мартом наступил апрель, весна раскрасила деревья и кустики в зелёный цвет. Сбросив тяжёлую зимнюю одежду, девушки перешли на лёгкие плащики. Туфельки украшали стройные девичьи ножки в тонких чулках, освободившиеся от грубых сапог, либеральная мода на мини позволяла рассмотреть их во всей красе. Даже не верилось, что ещё несколько месяцев и подойдёт к концу первый курс нашей учёбы.
В тот апрельский день Даше нездоровилось уже с утра. Она еле отсидела три пары, за обедом поковырялась в тарелке с кашей. Когда мы вернулись в комнату, её уже знобило и болело горло. Симок, как назло, не было дома. Я стала рыться в тумбочке у Симки рыжей. Ну и бардак у неё! Конспекты вперемешку с драными чулками, пачки ваты, старый тапок… о, наконец, маленькая сумочка, в которой я нашла термометр и лекарства. Приняв жаропонижающее, Даша уснула. Собрав наши грязные халаты, я направилась в прачечную, когда в комнату громко постучали. Засунув свёрток под кровать, я приоткрыла дверь. На пороге стояли двое взрослых дядек…
Двадцать шесть лет было этим «дядькам», но мне, восемнадцатилетней, они казались пенсионерами. Одного из них я знала. Тощий, лысеющий блондин, Эрик, друг Симы чёрненькой. Второго я видела в первый раз. Высокий упитанный брюнет, крупные черты лица, полные губы.
— Симок нет, — заявила я и потянула дверную ручку на себя. Брюнет успел схватить меня за рукав:
— Слушай, это ты та самая Анастасия, которая грозилась удушить Симону? — Он оглушительно расхохотался.
— Тише вы, у меня подруга больная, только что уснула…
— Больная!? Так мы же почти врачи. Эдик, где твоя сумка?
Бесцеремонно оттолкнув меня в сторону, они вошли в комнату и направились к спящей Даше.
— Эрик! Доставай шприц, скальпель, спирт, будем девушку оперировать. А ты принеси кипятку.
— Никуда я не пойду, и вас с ней не оставлю. И, вообще, у меня нет чайника.
Даша от шума проснулась и с удивлением смотрела по сторонам.
— Конечно, только ты выйдешь, мы её сразу вскроем. Тебе останется только зашить. Мы так всегда поступаем с первокурсницами. — И он опять расхохотался. Клоун. И зачем он пошёл в медицину? — Ладно, ты видно только с Симоной храбрая.
Он постучал кулаком в стену, высунулся в окно и проинструктировал соседей, что нужно делать. Пока, достав фонендоскоп и ложечку, послушал Дашу, посмотрел горло.
— Ничего страшного, вирусная инфекция.
Через несколько минут соседи доставили нам горячий чайник, баночку с мёдом, малиновым вареньем и, почему-то, солёными огурцами.
— А теперь нужно отпраздновать счастливое спасение тяжёлой больной. Эрик, доставай.
На столе появились кружок домашней колбасы, кусок сала, крашенные яйца, белый хлеб и бутылка с прозрачной жидкостью.
— Попробуйте, девушки, это сливянка, не какой- то бурачный самогон. Вы помните, что сегодня Пасха? Выпьем же и, наконец, познакомимся. Это — Эдик, а я — Зураб. Мы учимся вместе, коллеги. Вы, как уже знает весь медфак, Анастасия, а спасённая красавица…
— Даша, — почему-то ответила я. Зураб? Армянин, что ли? Похож…
— Ага, Зураб, так зовут всех злостных алиментонеплательщиков. — Он опять рассмеялся, показывая белые зубы с маленькой щербинкой впереди.
— Злостные…что? — у меня сегодня что-то с юмором было туговато.
Когда через час или два вернулись расфуфыренные, накрашенные и тоже не очень трезвые Симки, они застали живописную картину. Две пьяненькие девочки в компании с двумя парнями, успешно прикончившие бутылку сливянки. Эрик откровенно ухаживает за Дашей, гладит её по ручке, Зураб рассказывает обязательные анекдоты про морг и оживших мертвецов, все весело хихикают. Симка чёрненькая тут же уселась Эрику на колени и принялась его целовать, а рыжая подсела к Зурабу, чмокнув его в щёчку. Она то трогала его за руку, то касалась плеча. У меня вдруг испортилось настроение, да и Даша откровенно клевала носом.
— Так, концерт окончен. Девушка больная и хочет спать. Забирайте свою колбасу и сматывайтесь. Всё на сегодня.
Гости нехотя засобирались и ушли, захватив с собой Симу чёрную.
Уложив Дашу на дальней от окна кровати, укрыла всеми одеялами, распахнула настежь створки и, притащив ведро воды, собралась мыть пол.
— Ты чего расселась? — повернулась к Симе рыжей. — Не спать же нам в этом хлеву. Иди на кухню мыть посуду.
Симка тяжело вздохнула и, хотя никакого отношения не имела к нашей пирушке, послушно собрала тарелки и стаканы и ушла.
Утром, проснувшись, как обычно, в половине шестого, выглянула в окно. Моросил мелкий дождик, но это был не повод отменять ежедневную пробежку. Я накручивала круги по стадиону, ни о чём не думая, вдох — выдох, раз, два, раз, два… Колбасу ела? Ещё круг… Салом закусывала? Ещё один…
Вернувшись в общагу, спустилась в душ. Горячей воды, как обычно, не было, но мне не привыкать. И лишь возвращаясь в комнату, вспомнила, что халаты так и остались валяться со вчерашнего вечера под кроватью. Я без зазрения совести взяла бы Симкин, только я в нём утону. По счастью, нашёлся Дашин халат, а она всё равно сегодня ещё на занятия не пойдёт. Подошла к ней, пощупала лоб. Вроде не горячая, пусть спит.
Пары пролетели быстро, купив в столовой Даше кашу с тефтелями, отправилась домой. В комнате за столом восседали Зураб и Даша. Перед ней стояли кастрюля с разливной ложкой и тарелка, от которой шёл ароматный парок. Зураб приподнялся:
— Привет, Настя. Вот пришёл навестить больную. Хочешь куриной лапши?
Я что-то буркнула в ответ, мол, уже поела.
— Ладно, я пошёл, потом зайду за кастрюлей.
«Это что тут происходит? — поинтересовалась Та, Которая Внутри. — Зураб клеится к Даше?» «А тебе не всё равно?» — ответила я и опустилась рядом с Дашей на стул.
— Ты как? Я вот тебе тефтелей принесла.
В это время отворилась дверь и заявилась рыжая Сима с пакетом. Она вынула оттуда бутылку молока, и ещё кучу всего в бумажных обёртках:
— Вот, сейчас нагрею тебе молочка… — Глянув на заваленный продуктами стол, дружно рассмеялись.
Прошли недели две. Я вернулась в общежитие, Даша отрабатывала пропущенный материал. В дверь постучали. «Проходной двор» — подумала, открывая. В проёме стоял Зураб. Я уже поняла, что просто так его не выпроводишь, отчеканила привычное «Симок нет, Даши тоже нет, сейчас отдам твою кастрюлю…» и, повернувшись спиной, направилась вглубь комнаты. Хлопнула дверь. Ушёл…
Тёплая мужская рука легла на моё плечо, он повернул меня к себе лицом:
— Настя, я к тебе пришёл…
В комнате что-то изменилось, прошуршало, прозвенело, натянулось и застыло над нами… Я сразу поверила, видя своё отражение в его зрачках, он не улыбался, а только смотрел своими тёмными глазищами.
— Называй меня, пожалуйста, Ася, хорошо…
— Ася… — эхом повторил он. — Я приду завтра после занятий. Хорошо?
Мы не знали, что нам ещё придётся встретиться этой ночью…
Я застыла посреди комнаты, где меня и застала Даша:
— Ася, что с тобой?
— Не знаю… Скажи, только честно, как ты относишься к Зурабу?
— Как? Хорошо отношусь, или ты что… ты думаешь, что я в него… Аська, он же влюбился в тебя с первого взгляда, только слепому не видно. Аська, а ты?
— Не знаю, я ничего не знаю, я ещё никогда ни в кого не влюблялась. Разве может быть вот так сразу? И что он во мне нашёл, я некрасивая, молодая и глупая, со мной даже поговорить не о чём. Да, голова забита умными цитатами из книг, а сейчас лишь сплошными: Jugale os, Lacrimale os, Malare os, Malleus…[1] Мы плохо знаем друг друга. Он, Даша, взрослый мужчина, со своими потребностями, а я ко всем этим взрослым играм не готова. Даша, я совсем запуталась, не знаю, что делать, ведь любовь — это должна быть радость, а я копаюсь в себе и копаюсь…
— У тебя, Ася, аналитический склад ума, ты всё должна понять, по полочкам разложить, ты не умеешь жить легко. А тебе нужно научиться. Ты боишься ошибиться? А как ты будешь знать, что правильно, а что нет, если не попробуешь рискнуть. Он тебе нравится? — Я кивнула. — Тебя тянет к нему?
— И нравится, и тянет и, знаешь, когда он рядом, у меня никаких этих мыслей нет. Ты, Даша, любила когда-нибудь? Ты мне ничего не рассказывала, всегда отмахивалась?
— У меня, Ася, были двое мужчин. Я же работала до поступления в больнице санитаркой, производственный стаж нарабатывала и загуляла с нашим хирургом. Потом узнала, что он женат, а со мной спал в свободное время на дежурствах. А второй так, по дурости, в компании познакомились, и сама не знаю, как стали вдруг близки. Всё это у меня уже в прошлом, мне очень нравится один человек, мой сосед, он сейчас в армии. Я жду его, пока вернётся, может, мы встретимся, и у нас что-то хорошее получится.
Мы сидели на кровати, обнявшись, в темноте и молчали, пока не пришла Симка рыжая. Она испугалась, включив свет и увидев нас застывших, как мумии.
— Эй, девицы, вы меня испугали? Кто-то умер?
— Не умер, Сима, никто, давайте укладываться спать.
Уснуть я не могла, ворочалась с одной стороны на другую, и лишь закрывая глаза, видела опять, как он смотрит на меня… В какой-то момент я отключилась.
Сквозь сон в сознание проник посторонний звук, кто-то стонал. Даша! Ей плохо. Я бросилась к ней. Нет, она спала, свернувшись клубком. Сима… Я включила свет. Сима лежала на спине, белая, как снег, и стонала, закусив губу. По простыне расплывалось красное пятно. Раскрыв её, я увидела, что она утопает в луже крови.
— Сима, потерпи, я сейчас.
Разбудив Дашу, я пулей выскочила из комнаты, поднялась на четвёртый этаж и, ворвавшись в комнату к Зурабу, разбудила его:
— Скорее, скорее, Сима умирает. — Проснулись все. Он ошалело смотрел на меня. Я только сейчас сообразила, что я босиком, в коротюсенькой маечке. Он закутал меня в простыню, натянул спортивные штаны и побежал вниз, крикнув на ходу:
— Кто-нибудь вызывайте скорую…
Симу увезли в больницу. Я смотрела на окровавленную постель, мне хотелось всё это выбросить в мусор, но потом перед комендантшей не отчитаюсь. Скрутив всё в рулон, поставила в угол. Так было ещё хуже: голая кровать с металлическими пружинами, как будто Сима уже умерла. Я вздрогнула. Мы сидели с Дашей, не зная, что делать, пока не зашёл Зураб Он был уже одет:
— Я иду в больницу. У Симоны выкидыш, почти пять месяцев.
— Я с тобой.
Мы молча сидели внизу, взявшись за руки, пока не спустился врач и не позвал Зураба. Тот надел белый халат и поднялся наверх. «Эй, — Та, Которая Внутри, изо всех сил толкнула меня в печень и ехидно спросила: — А дитятко у неё от кого? Что-то он больно суетится?»
Зураб вскоре спустился:
— Пошли, её почистили, сейчас будет спать, и нам бы не мешало пару часиков вздремнуть, занятия ещё никто не отменял. А ты молодец, кто знает, что могло случиться, если бы ты не проснулась.
Наверное, не нужно было спрашивать, но мне это очень мешало:
— Зураб, а кто… а от кого у неё ребёнок?
Он глянул через плечо, снимая халат, и серьёзно ответил:
— Анастасия, в мире, кроме меня, есть ещё несколько миллиардов мужчин репродуктивного возраста.
Обращался с тех пор он ко мне «Анастасия», когда злился или был чем-то недоволен.
Мы вышли в ночь. Город был пуст. Холодная река темна и неподвижна, казалось можно, как Иисус Христос, перейти по ней на ту сторону. Вдали слабо светились, как маячки, отдельные окна общежития. Неугомонные студенты! И чего им не спалось в такую позднюю пору. Было прохладно, я поёжилась. Зураб обнял меня, я благодарно приникла к его большому тёплому телу. Забыв обо всех своих сомнениях, о Симоне (да простит она меня!), лежащей на больничной койке, о слезах, пролитых на Дашиной груди, утонула в его объятиях. Мы стояли на мосту и целовались, открывая первую прелесть чувственного соприкосновения. Губы уже горели, но я не могла и не хотела оторваться от Зураба, не хотела, чтобы эта ночь когда-нибудь заканчивалась…
На следующий день, после занятий, мы с Дашей помчались навестить Симону. Та уже сидела на кровати, бледная и вся какая-то сдувшаяся, словно из неё выпустили воздух. Она схватила мою руку и стала целовать. Я опешила:
— Симона, ты чего?
— Ася, прости меня за всё, я знаю, ты спасла мне жизнь, я теперь твой вечный должник.
— Сима, успокойся, — я села на кровати рядом с ней. — Ничего ты мне не должна, только поправляйся поскорее, хорошо? Что тебе принести?
— Ничего не надо, меня завтра — послезавтра выпишут. — Девочки, я так хотела этого ребёнка. Я проснулась ночью, почувствовала боль, думала пройдёт… Я так хотела… Вы знаете, сколько мне лет?
Я подумала «сорок», но промолчала. Мы переглянулись с Дашей и пожали плечами.
— Мне тридцать лет. Юность прошла, ни мужа, ни детей. — Она безутешно разревелась.
Мы не знали, что ей сказать в ответ, я гладила её по плечам и всё повторяла:
— Успокойся, Симона, всё будет хорошо, вот увидишь.
Не успели вернуться в общагу, как без стука ворвался Зураб:
— Ася, давай, быстренько одевайся.
— Может сначала, здрасте, а? Что значит одевайся? Я что, голая?
— Ну, надень что-нибудь там с рюшечками, нарядное, мы идём на день рождения.
Только сейчас я обратила внимание, что под курткой у него беленькая рубашка и брючки наглажены, хотя обычно он одет во что попало. Ничего наряднее моего кримпленового вишнёвого платья не было, я в него и нарядилась, затянув потуже поясок.
День рождение праздновал сокурсник Зураба — Дима Левин. Он сам был ужгородский, но отмечать решил на факультете, где был небольшой красный уголок. Народу собралось много, выпускной курс всё-таки, парни привели своих девушек и жён, а девицы своих кавалеров и мужей. Я многих знала в лицо, но почти ни с кем не была знакома и чувствовала себя не в свой тарелке. Когда все выпили неоднократно за здоровье именинника и закусили, разговор зашёл о предстоящем КВН медиков и математиков. Все галдели и спорили, никак не могли придумать с чего начать приветствие. Эдик орал:
— Поставить два скелета, один без рук, на него повесить плакат «Математики», а второй без головы — «Медики».
— А у третьего оставить только пенис и подписать «Эрик»… — парировал Дима. — Не смешно…
Мне стало скучно, я вышла из-за стола и стала рассматривать экспонаты, висящие на стенах фотографии бывших выпусков, пока не добралась до сложенных в углу под портретом В. И. Ленина музыкальных инструментов. У медиков был свой собственный оркестр. Меня осенило:
— Послушайте, — я крикнула так громко, что все смолкли и повернулись в мою сторону. — Всё очень просто и сделать нужно так…
Когда раздвинулся занавес, в полумраке на сцене смутно виднелся операционный стол и окружившие его фигуры в белых халатах. Под стук метронома мужской голос чётко произнёс: скальпель, пинцет, зонд, спирт, СВЕТ!
Вспыхнул яркий свет, ребята сбросили халаты и повернулись к зрителям с музыкальными инструментами в руках. И грянул первый советский твист[2], всеми любимая песня:
Зал взорвался бурными аплодисментами.
Математики тоже не подкачали. Судьи были строги, но снисходительны. Победила дружба — ничья. Зураб гордился мною, словно я вторая женщина в мире, полетевшая в космос. Он ёрзал на стуле и украдкой гладил меня по коленкам. Я, стесняясь, что кто-то увидит, отталкивала его руку.
Все выходили из зала в приподнятом настроении, вспоминая запомнившиеся шутки. У входа нас остановил Левин:
— Мы идём ко мне отмечать боевую ничью. Присоединяйтесь!
Я молчала, предоставив Зурабу самому решать, понимая, что собирается мальчишник. Это были его друзья, однокурсники, они проучились вместе шесть лет и скоро расстанутся. Не было у меня никакого право зудить и тащить его за собой, хотя больше всего на свете хотелось побыть с ним наедине.
Видя его сомнения, помогла ему:
— Иди, увидимся завтра, я пойду с девчонками. — Я видела благодарность в его глазах.
Симона накануне выписалась из больницы. Комендантша, честно говоря, тётка очень противная, на сей раз, не сказав ни слова, выдала мне новый матрас и комплект белья. Пользуясь её хорошим настроением, выклянчила у неё вазу для цветов. Так что Симону ждала чистая постель, цветы в вазе на тумбочке и куча вкусных вещей, которые ей натаскал весь курс.
— Итак, Симона, с сегодняшнего дня ты освобождаешься от дежурства по палубе (каждую неделю кто-то из нас должен был наводить порядок в комнате), твои халаты мы будем с Дашей стирать, а ты отдыхай и набирайся сил.
Вечером после КВН она не спала и ждала нас, чтобы послушать, как всё прошло.
Нам тоже не спалось от возбуждения и переполнявших нас эмоций. Мы ей всё подробно рассказали и даже разыграли в лицах. Она улыбалась, слушая нас, я давно не видела на её лице такой хорошей улыбки. Симона очень изменилась за эту неделю, похудела, отцепила дурацкий шиньон, лишь изредка воспоминание о случившемся гасило свет в её глазах и слёзы непроизвольно стекали по щекам.
Сегодня мы почувствовали себя близкими подругами, и я отважилась её спросить:
— Симона, слушай, если не хочешь, не рассказывай, но…
— Я поняла тебя, я расскажу вам девочки и так это уже давно не секрет. Это Павлюченко.
— Какой Павлюченко? Наш преподаватель с гистологии? Так он же (опять я чуть не ляпнула «старый»)… женатый.
— Ася, ему сорок шесть лет. Я ничего от него не хотела, а когда забеременела, обрадовалась: вот будет у меня родная душа, уйду в «академку», а там мне тётка поможет закончить институт.
— Сорок шесть… А что, в этом возрасте ещё «этим» занимаются?
Даша и Симона расхохотались от души.
— Ась, коль у нас такой вечер откровений, признавайся, ты ещё девица?
— Ну, не совсем…
Симону мой ответ озадачил, как это можно быть «не совсем», но зная мой характер, не стала допытываться.
— А с Зурабом, вы что? Ещё не попробовали?
Я опешила:
— Ничего мы не пробовали, с какой стати, ты, Симона, даёшь… — у меня не хватало слов. Помешались они все на «этом». Нет, нет, Зураб не такой, ему «это» не нужно…
— Ну и должна я тебе сказать, что напрасно ты время теряешь, через два месяца он уедет, и опять останешься ты «не совсем». А он, должна тебе сказать, хорош в постели… Не, не… У меня с ним ничего не было, но девочки делились, Ты, надеюсь, не думаешь, что он до сих пор невинен, как агнец?
— Ой, отстаньте от меня, слушать противно…
Возможно, мы бы рассорились, но в дверь тихонько постучали. Явился Зураб сказать мне спокойной ночи. Мы уединились на площадке, целуясь и обнимаясь, а эта паразитка, Та, Которая Внутри, заинтересовано ухмылялась: «Слышала, хорош в постели, слышала? Прижмись-ка к нему покрепче, потрись животиком, что-то на твою „невинность“ он не посягает».
Я ушла спать, мысли путались в голове, мне приснился сон, что мы оба обнажённые и… Даша меня разбудила на самом интересном месте.
При всей нашей занятости, мы всегда находили время друг для друга. У меня экзамены, у него госэкзамены, но в один из субботних дней мы уехали на пару часов в Невицкое[4]. За ручки, как младшая группа детского сада, побродили по окрестностям гор, спустились в маленькое кафе. Зураб заказал «Токайское», мороженое. К вину нам принесли орешки, нарезанные кусочками яблоки. Флёр грусти и предчувствие скорой разлуки витали над столом. Я ждала от него каких-то слов, обещаний, не осознав ещё, что для меня значат эти отношения. Зураб взял меня за руку:
— Асенька, я скоро уеду, сначала домой в Днепропетровск, потом по назначению в Херсонскую область и скорее всего год мы не увидимся. Ты так молода, готова ли уже к серьёзным изменениям в жизни. У тебя будет достаточно времени разобраться в своих чувствах. Я буду ждать и приму от тебя любой ответ.
Он не признавался мне в любви, не клялся помнить вечно, но, похоже, решил для себя связать свою жизнь со мной? Или я что-то не так поняла?
А тут нагрянул май. Расцвели сакура и магнолии, город пах, как пятнадцатилетняя озорница, вылившая на себя флакон дорогих маминых духов. Люди ходили, сидели и лежали в обнимку. Мы с Зурабом тоже ходили и сидели, но до лежания дело так и не дошло…
Бывает в жизни каждого из нас, что какие-то события мы помним смутно, а то и совсем забываем. Для меня практически весь второй курс превратился в вереницу однообразных, похожих один на другой дней. Я не помню, шли ли дожди, выпал ли в том году снег. Не помню, ходила ли я в кино, гуляла ли с подругами. Что-то, наверное, происходило, но с отъездом Зураба я словно потеряла какую-то часть своей личности. Светлыми вспышками были те дни, когда зайдя на почту, предъявив свой студенческий билет, я получала белый конверт, подписанный крупным чётким почерком. Это был целый ритуал: я вкладывала письмо в сумку, забрасывала её на плечо и шла домой в общежитие. Сумка грела руку и бок, тепло подымалось выше на шею, на лицо и, вот уже вспыхивали огнём мои глаза и в них просыпалась жизнь. День становился прекрасным и необыкновенным, несмотря на мрачное небо, покрытое тучами, и хлюпающую грязь под ногами. Войдя в комнату, с трудом сдерживая нетерпение, я сначала переодевалась, потом садилась на кровать и доставала конверт. Внимательно перечитывала свою фамилию и имя: ведь он писал их и видел меня перед глазами, или уж точно думал обо мне. Разрывала конверт, вытаскивала содержимое и очень радовалась, когда было хотя бы два листа — не очень-то Зураб баловал меня. Пробегала их по диагонали от первой строчки:
«Здравствуй, дорогая Асенька», до последней: «Целую, Зураб» и начинала читать с начала, смакуя каждое слово. Он писал мне не часто, и я после каждого письма решала для себя выдерживать характер и сразу не отвечать. Терпела день, другой… Та, Которая Внутри, неодобрительно заявляла: «Что ты выпендриваешься? Сравнила себя с ним. Он там пашет с утра до вечера, один врач на два села, и хирург, и гинеколог, и педиатр, а ты дурью маешься…» Бывала она иногда права, ничего не скажешь.
Обе Симы в поте лица готовились к защите дипломного проекта, бегали по клиникам. Сима чёрненькая последнее время всё чаще оставалась по вечерам в общежитии, а Эрик у нас почти не показывался. Она особенно с нами не делилась, но понятно было, что между ней и женихом пробежала чёрная кошка. Симона, наоборот, цвела и пахла. У неё в ортопедии появился какой-то больной, не очень к ней равнодушный. Бедняга чинил крышу и свалился со второго этажа. Поломал ногу, она неправильно срослась, её ломали и опять наложили гипс. Симона его опекала и не раз оставалась после дежурства, просто посидеть с ним и поговорить о жизни. В один из дней она встретила меня после занятий:
— Ася, пошли, пошли, что я тебе расскажу…
Оккупировав скамеечку на набережной, мы уселись, и она, перескакивая с одного на другое, заикаясь, рассказала, что случилось. Я с трудом разобралась в этой мешанине слов и чувств. Короче, пила она чай в ординаторской, когда за ней прибежала медсестричка с ортопедии и сообщила, что этот с переломанной ногой срочно просит позвать рыжую докторшу. Когда Симона заявилась, он объявил, что его сегодня выписывают, и завтра вечером они с мамой приедут её сватать и чтобы она позвала всех своих подружек..
— Я не верю, что это правда. Ася, что мне делать? Что?
— А ничего тебе делать не нужно. Иди в парикмахерскую, причешись красиво, только не цепляй, пожалуйста, свой веник. А я бегу мыть полы.
На следующий день после обеда комната набилась девчонками, все ждали, чем это кончится. Жених приехал ровно в семь часов вечера с мамой и с сумками полными еды, тарелок и рюмок. Он был невысок, на полголовы ниже Симы, но крепко сложён, кряжист и не казался маленьким. Красивый костюм сидел на нём, как влитой. Обойдя нас всех по очереди, каждой пожал ручку и представился:
— Приходько Станислав Остапович, а это мама моя Катерина Григорьевна. Садитесь все до столу.
Как из скатерти-самобранки появились на столе пирожки, рулеты, блинчики, всевозможное домашнее печенье и несколько бутылок с вином и газировкой. Мы расселись, кто у стола, кто на кроватях, а кому места не хватило, стоял. Симона не дышала.
Станислав Остапович поднялся:
— Дорогие гости, наливайте, пожалуйста. Я пью воду, так как за рулём.
И, повернувшись к Симоне, продолжил:
— Уважаемая Серафима Юрьевна! Мне тридцать девять лет, холост, так как до сих пор не встретил женщину своей мечты. Я — директор школы и преподаю историю и обществоведение. Имею хорошую зарплату, машину, собственный дом в Берегове с садом и всякой живностью, так что Вы у меня ни в чём не будете нуждаться. Предлагаю Вам свою руку и сердце, и, если Вы согласны, через неделю распишемся. — В комнате воцарилась звенящая тишина. — А что? Куда тянуть? Я уже не мальчик и хочу ещё успеть родить с любимой женой двух хлопчиков и девочку.
Все молчали. Чтобы разрядить обстановку, я вскочила, захлопала в ладоши и заорала:
— Горько!
Девочки меня поддержали, а жених, не будь дурак, схватил Симону в охапку и впился, как коршун, в её губы.
Когда все разошлись, Станислав Остапович подошёл ко мне:
— Анастасия Михайловна! Во-первых, предлагаю перейти на «ты». Во-вторых, я знаю, что ты моей Симочке спасла жизнь…
Я попыталась, что-то сказать, но он меня остановил:
— Подожди, подожди. Так знай: отныне мой дом — твой дом, если тебе нужна машина, там куда-нибудь поехать, я твой личный шофёр. Я если кто тебя посмеет хоть словом обидеть, звони мне, я за тебя горой. А сейчас я увезу свою невесту к себе, пусть посмотрит на мои хоромы, познакомится, так сказать, если вы не возражаете.
Симона, не сказавшая до сих пор ни слова, кинулась нас целовать, набросила кофточку и ушла с ними.
Через неделю сыграли весёлую свадьбу, и вскоре Симона переселилась к мужу.
На майские праздники я поехала к Даше в гости, она уже столько раз меня приглашала, что на сей раз я не отказалась. Даша собиралась меня познакомить со своим мальчиком. Предчувствия её не обманули, он вернулся из армии и ещё летом они начали встречаться. Приехав во Львов, тут же подключились к подготовке праздничного стола. Отмечать должны были у каких-то Дашиных друзей в складчину. Во второй половине дня приехал её парень. Высокий, худенький, чёрные кудрявые волосы, очки и длиненький носик сразу выдавали в нём еврея. Даша представила его:
— Кацалик, а это — моя подруга Ася.
— Как, как? — переспросила я, не поняв, это имя или фамилия.
— Алик, Кац. Алекс, — отчеканил юноша и обаятельно улыбнулся.
Запаковав продукты и напитки в большую сумку, мы отправились праздновать. Оказалось, что вечеринка будет проходить в соседнем доме, только подниматься пришлось на высокий пятый этаж. Дверь открыл молодой мужчина. Соломенные волосы, подстриженные «под горшок», такого же цвета усы подковой спускались ниже подбородка — типичный Хома.[5]
Это был хозяин дома Богдан, его жена с месячным ребёнком уехала к родителям в Тернополь. Кроме нас, явились ещё три пары и все с выпивкой и закуской. Невольно Богдан оказался моим соседом за столом и кавалером. Выпив, я расслабилась впервые за весь прошедший год. Убрав со стола, в ожидании чая и сладкого, Богдан поставил пластинку, «Чёрного кота». Но поскольку рок н ролл ещё не рухнул с неба на Планету Молодых, все под любую музыку танцевали медленный танец, вцепившись в партнёра мёртвой хваткой. Мы танцевали и танцевали, по-моему, даже без музыки, забыв о чае и торте, и само собой начали целоваться, пока не очутились в спальне. Послушно дала Богдану себя раздеть, уложить в постель и сделать со мной то, что и положено мужчине сделать с женщиной. Я словно разделилась на две части: пока Та, Которая Внутри, предавалась поступательно вращательным движениям, оскверняя супружеское ложе, вторая половина конспектировала в блокнот своей памяти все детали процесса. «А ничего… не противно… ничего особенного, но…» В этот момент Богдан шлёпнул меня по ягодице:
— Настя, ты чего лежит бревном, давай, двигайся, я думал медички поопытней.
Оказывается, всё не так просто…
Я двинулась ему навстречу, и в тот же момент вскрикнула от пронзившего меня острого наслаждения. Так вот о чём так много говорят! Захлопнув «конспект» и прогнав Ту, Которая Внутри, я полностью отдалась новым волнующим ощущениям…
Проснувшись утром, обнаружила себя в постели одну. Сладко потянувшись, не испытывая ни малейших угрызений совести, закуталась в простыню и вышла из комнаты. Навстречу мне шёл Богдан, уже принявший душ. Увидев меня, он смутился. Я кивнула ему, улыбнувшись, и направилась в ванную. Стоя под горячими струями воды, я недоумевала, почему, почему Зураб уехал и лишил меня всего этого? Боялся, что я пойду по рукам?
За завтраком мы встретились с Дашей и Аликом. Я, приподняв кружку с чаем, произнесла:
— Предлагаю выпить за нерушимую дружбу русского, украинского и еврейского народов!
Заскочив в разгар летней сессии на почту, я получила сразу два письма. Сашино вскрыла тут же:
«Ася, привет! Как дела? У меня сразу две прекраснейшие новости.
Во-первых, я женюсь. Она москвичка, моя однокурсница, красавица и такой талант, что, поверь мне, скоро о ней услышит мир. Вторая — я получил роль! Представляешь! Не главную, но со словами. Я так счастлив! Когда фильм выйдет на экраны, сообщу тебе его название.
Ася, не обижайся, что я не приглашаю тебя на свадьбу. Мы устраиваем всё дома, в тесном кругу. Потом уезжаем на неделю в Болгарию, а, вернувшись, сразу на съёмки. Думал, приеду летом повидаться с друзьями, но, увы…
На свадьбу он меня не приглашает! Так бы я и поехала. И чего ему жениться так рано? Та, Которая Внутри, тут же спросила: «А ты бы вышла замуж за Зураба, если бы он тебя позвал?» Не знаю, может и вышла, только точно не сейчас, а позже, года через… э-э-э… И всё-таки я девушка, а Саша вполне мог бы ещё погулять. «По-моему, ты ревнуешь…» — покачала головой Та, Которая Внутри, но не дождавшись ответа, успокоилась. В нарушение всех традиций, письмо от Зураба вскрыла тут же:
«Дорогая, Асенька! Что-то ты не балуешь меня последнее время своими письмами. Понимаю, у тебя сессия, но не хорошо забывать старых друзей».
Чёрт! Я же ему не ответила на последнее письмо, закрутилась. Так ему и надо! Пусть знает, как это ждать неделями весточки и не получать.
Дальше он писал, что в августе у него будет небольшая передышка. В соседнее село приезжает молодой специалист, такой, каким он сам был год назад.
«Если бы ты могла ко мне приехать, я был бы очень рад. Особой роскоши не предлагаю, но на рыбалку съездим точно».
Я почти дошла до общаги с письмом в руках, когда меня догнала Даша:
— Ася, ты чего, я уже полчаса за тобой бегу и ору, а ты не слышишь.
— Даша, мне грустно. Вот радоваться вроде нужно, а я боюсь…
— Чего ты боишься?
Я рассказала ей, что Зураб меня зовёт к себе и совершенно понятно, чем это закончится. У меня не было секретов от Даши, она знала о той ночи с Богданом, изменившей наивную уродину Асю, которой я была прежде.
— Ася, пора тебе взрослеть, я тебе уже не раз об этом говорила. Подумай, у тебя ещё есть время. А давай пойдём в кафе, возьмёт кофе по-венски, пирожные и отпразднуем…
— Что мы будем праздновать?
— То, что мы молоды, светит солнышко, и нас любят мужчины. Сядем у окошка и будем улыбаться проходящим мальчикам.
— Не, я в профиль плохо смотрюсь, сяду напротив.
Вернувшись домой, весь июль провалялась с Лилей на пляже у нашего пруда. Лиля свою будущую жизнь видела совершенно чётко: познакомиться с кем-нибудь и выйти замуж. В Москве у неё жила тётя, родная мамина сестра, она этим делом займётся впритык к окончанию института.
— Лиля, а если он тебе не понравится? Ты в него не влюбишься? — Я лежала на спине, принимая солнечные ванны.
— Не понравится? Москвич, и не понравится? Ещё как понравится. Влюбишься, не влюбишься, выдумки всё это. Нужно выходить замуж, родить одного ребёнка и жить в своё удовольствие.
Мне было так жарко, что не было никаких сил выяснять у неё, что она имеет ввиду под «жить в своё удовольствие». Поднявшись, нырнула в тёплую грязноватую воду и поплыла на противоположный берег. В одиночестве нужно было обдумать, как сказать маме о своём отъезде, поймёт ли она меня, отпустит ли…
В тот же вечер я поговорила с мамой. Она понимала, что я уже два года живу самостоятельной жизнью и, если решу вступить в отношения с мужчиной, никого не буду спрашивать.
Ранним утром Одесса встретила меня тёплым дождиком. Первым, кого я увидела на перроне, был Паша.
— Ася, ну и дела! Я только что Шурика проводил. Ты куда?
Я рассказала, куда и к кому еду. Проводив меня в порт, Паша усадил на «Комету» — судно на подводных крыльях, которое за 2 часа 40 мин, пересекая море и заросший высокой осокой лиман, доставил меня в Херсон.
В Херсоне меня встретил Зураб. Я не знала точно, когда приеду. Мы договорились от 14.00 до 18.00 ждать друг друга у почты рядом с автодорожным вокзалом. Я пришла, видимо, как всегда первая. Его не было. Покрутившись туда-сюда, вошла вовнутрь. Он шёл мне навстречу. Я, в который раз, глядя на него думала: «Неужели этот высокий, взрослый, красивый мужчина из всех женщин в мире выбрал меня, длинноносую уродину? У него, видимо, затмение ума и сердца. В один из дней этот морок спадёт, и он увидит, сколько вокруг красоток».
Мы остановились, молча глядя друг на друга. Он выглядел похудевшим и уставшим. Подошёл ближе, обнял меня, слегка прижал к себе и погладил по волосам.
— Здравствуй, Асенька. Как ты добралась? Давай сумку, пошли, нас ждут.
Ждал нас на стареньком «Москвиче» симпатичный рыжеволосый паренёк.
— Знакомься, Ася, это Семён, сын директора местного мукомольного завода, редкостный бездельник, правда, Семён.
Паренёк смущался.
— Ничего, скоро в армию пойдёт, там повзрослеет.
Зураб говорил и говорил, в какой-то момент я поняла, что он волнуется и боится этой встречи не меньше меня. За пустыми разговорами он пытался спрятать свою растерянность и отодвинуть тут миг, которого мы оба и желали и так долго ждали.
Дорога была длинной, но и она закончилась. Мы въехали на пыльную улицу, вдоль которой по двум сторонам за невысокими заборами и развесистыми деревьями прятались одноэтажные домики. Возле одного из них мы остановились, распростились с водителем и вошли через деревянную калитку. Это был обычный деревенский двор. Узкая дорожка, засаженная кустами, вела к крылечку, на котором нас ждала невысокая пожилая женщина в пёстром платочке. Увидев нас, она спустилась:
— Зураб Фёдорович, что же вы так долго, я уже волновалась. — Она протянула мне руку. — Тётя Лена. Заходи, деточка, устали, небось, с дороги, я сейчас погрею поесть.
Из сеней вели две двери направо и налево. Мы зашли налево.
— Это мои хоромы, хозяева строили для детей, а те поразъехались. Умывайся, сейчас будем кушать.
На его половине были две смежные комнаты. Первая вроде кухни, с большим столом, газовой плитой с баллоном и широким диваном с плюшевым ковриком над ним, на котором горделиво задирал голову взрослый олень.
Во второй комнате стоял шкаф, старая тумбочка и кровать с кучей подушек, покрытых вышитыми накидками. Я присела на неё и провалилась в пышную пуховую перину.
Мне всё здесь нравилось. Здесь я сегодня буду спать.
После обеда-ужина, мы вышли пройтись, он показал мне больницу, сельский клуб с вывеской «Фантомас» и лысым Жаном Маре на ней, небольшую библиотеку.
Сделав круг, вернулись домой.
— Асенька, ты можешь принять душ. Я пока постелю — себе на диване, тебе — на кровати.
Во дворе стоял самодельный душ, на крыше его была установлена бочка, в которую с утра наливалось несколько вёдер воды и они нагревались на солнце. Смыв с себя пыль и усталость долгой поездки, вернувшись в комнату, ждала, пока он помоется.
«Зачем я приехала? — думала я. — Он меня даже не поцеловал. Я кто для него: подружка, маленькая девочка с которой он нянчится?» Зураб вернулся. Тёмные волосы блестели от воды, чёрные глаза — от сдерживаемого с трудом желания. Он был в майке и спортивных брюках. Я поднялась ему навстречу.
— Зураб…
— Ася…
— Ты ложись, устала с дороги, я буду спать в кухне на диване.
Я покачала головой:
— Ты останешься здесь, со мной…
Он обнял меня, я почувствовала забытый и такой родной вкус его губ.
А потом всё исчезло. И в этом безвременье и безместье, бились в унисон два сердца, смешалось дыхание, и ночь уносила эхом в открытое окно:
— Я люблю тебя…
— Я люблю тебя.
Уже побритый и одетый, Зураб разбудил меня лёгким поцелуем.
— Асенька, я ухожу на работу, поспи ещё, я скоро приду.
Я обняла его:
— А не пойти никак нельзя? — Он уткнулся носом мне в шею. От него приятно пахло его любимым одеколоном.
— Ася, отпусти меня, а то я нарушу клятву Гиппократа, и мои больные останутся без помощи.
— А можно я к тебе потом приду?
— Угу, и позавтракай, ты худющая, вернёшься домой, твои скажут, не кормил девушку.
Вот так! Один всё стремился с меня вес согнать, второй желает, чтобы я поправилась.
Тётя Лена позвала меня пить чай. Только сначала она подала картошечку с маслицем, укропом и свежими, с огорода, огурчиками. На закуску — блинчики с творогом и сметаной. А к обеду обещала сварить борщик со свининкой. Да, так я быстро наберу вес. Я предложила ей свою помощь, но она отправила меня погулять.
Вытащив из сумки новый сарафан и белые босоножки, отправилась по пыльной дорожке инспектировать своего любимого, сопровождаемая дружным лаем собак. Я несла себя, как сосуд, переполненный любовью и нежностью. Каждая клеточка моего тела пела, наполненная его поцелуями и прикосновениями.
В поликлинике было пусто, у двери сидела молодая симпатичная беременная женщина. Я присела рядом.
— Вы приезжая? — спросила она. — На приём к Зурабу Фёдоровичу?
Я кивнула. Дверь открылась, вышел невысокий мужчина, и Зураб позвал из кабинета:
— Тамарочка, заходи.
Ишь, Тамарочка она ему! Я заглянула в открытую дверь:
— Можно мне тоже?
Он кивнул:
— Заходи, на двери висит халат, надень.
Зураб измерил ей давление, послушал, заверил, что всё у неё протекает нормально и, выписав направление на анализы, велел явиться через месяц. Он ей улыбнулся, она улыбнулась ему в ответ и вышла.
Нацепив очки, он стал заполнять больничную карту. Усевшись перед ним, спрятала под стол пыльные ноги:
— Зураб, ты с ней спал?
Отложив ручку и сняв очки, он поднял на меня глаза:
— Спал, Анастасия. С ней спал, с её мужем и с их котом. Это наша учительница младших классов, семь лет не могла забеременеть.
Глупо ревновать, но я ничего не могла с собой поделать. Я ревновала его к этой беременной училке, к нашей хозяйке, к восьмидесятилетней соседке, приносящей нам молоко и к её семилетней правнучке.
В дверь постучали. Вошла квадратная тётенька с упитанной малышкой лет пяти. Ещё одна явилась! Увидев, что я сижу за столом, повернулась к двери, но Зураб её остановил:
— Заходи, Татьяна Кирилловна. Это моя коллега.
Коллега я ему! Ну, ладно. Я внимательно посмотрела на девочку, и она мне не очень понравилась.
— Так что у нас приключилось? Детского врача сегодня нет, я пришла к Вам, Зураб Фёдорович.
— Вот жалуется, головка болит, вырвала вчера, совсем не хочет кушать.
— Температура была? Ну-ка, красавица, иди ко мне, открой горлышко.
Он поставил ей градусник.
— Была вчера, но невысокая.
— Горлышко красное, вот и температурка у нас 38.6. Полежим, попьём таблеточки, всё пройдёт.
Я взяла листок бумаги и, написав на нём
«У неё глазки жёлтые. Это гепатит. Пошли её на анализы немедленно»
подвинула записку через стол Зурабу. Он посмотрел на меня внимательно. Я понимала, что Зураб благодарен мне, что не стала вмешиваться вслух при больной.
— Давайте-ка, Татьяна Кирилловна, мы ей кровь посмотрим, мочу и кал. Она в садик ходит?
— Нет, этот месяц дома с бабушкой.
Он облегчённо вздохнул. Это освобождало садик от карантина, дезинфекции и прочей головной боли.
Мы вскоре вместе отправились домой. Зураб сгрёб меня в охапку и притворно возмущался, что у всех девушки, как девушки, а ему отличница досталась. Тётя Лены возилась на огороде, и мы тихонько пробрались в комнату, как воришки, единодушно рассудив, что борщ подождёт…
Всё было прекрасно, только время неумолимо бежало. Вот осталось лишь десять дней, восемь, неделя.
У сельского врача, как и у прочих советских тружеников, наступает когда-нибудь выходной. В четверг, явившись домой после работы, Зураб, довольно потирая ладони, заявил:
— Завтра с утра уезжаем отдыхать, ловить рыбку. Сейчас начнём готовиться.
Мы с тётей Леной только успели закончить генеральную стирку и сидели в тенёчке под яблоней, отдыхая от трудов праведных. Судя по сумасшедшему блеску в глазах моего любимого, это самое «ГОТОВИТЬСЯ» лёгкой жизни нам не сулило. Тяжело вздохнув, тётя Лена поднялась, держась за бок:
— Так, я пойду варить картошку в мундирах.
Я потянула её за рукав:
— Сидите, сидите, отдыхайте. Мы всё сделаем сами. Пошли. — И потянула Зураба за рукав.
Мы вошли на свою половину.
— Ах ты, эксплуататор бессовестный. Ты что, сам не можешь картошку сварить? Избаловали тут тебя, я посмотрю. Давай выкладывай, что там тебе нужно для этой рыбалки.
Целый вечер, в придачу к картошке, варили кукурузную кашу, заправляя её ароматным подсолнечным маслом, разрезали на кусочки макуху[6], насаживая её на крючки, выкапывали в огороде жирных скользких червей.
Я уже ушла спать, а он ещё складывал спиннинги и удочки, проверял катушки и весь свой рыбацкий инвентарь. Так я и уснула, не дождавшись его. Сквозь сон ощутив, как скрипнула кровать и провалилась по соседству перина под его весом, тут же прижалась к нему, отыскивая губами его губы. Я не собиралась пропустить ни одной ночи…
Мы выехали очень рано, путь был не близкий. Отвёз нас всё тот же рыжий Семён. В соседнем районе на берегу Днепра была база отдыха, с небольшими домиками, разделёнными на две половины, столовой, в которой кормили три раза в день, лодками и чистым зелёным пляжем. Сначала мы ехали по трассе, потом свернули на просёлочную дорогу и вскоре оказались у закрытых ворот территории, окружённой высоким забором. «Сюда кого попало не пускают, — шепнул мне Зураб, — всё областное начальство здесь отдыхает». Уловив мой вопросительный взгляд, добавил: «Благодарный больной мне устроил, тут его кум директор». Кум, так кум, хотя я не очень разбиралась во всех этих степенях родства.
Нас пропустили внутрь, и Зураб отправился искать, где тут канцелярия. Его долго не было, я успела выйти и осмотреться вокруг. Очень чисто, заасфальтированные дорожки, зелёные клубы с лилиями, астрами, георгинами и уже отцветающими розами.
Вскоре появился Зураб с какими-то бланками в руках. Семён помог отнести вещи и всё рыбацкое снаряжение в нашу половину домика и уехал, пообещав вернуться в субботу вечером.
Мы устали после прошлой бессонной ночи и раннего подъёма, и, отказавшись от обеда, ушли к себе отдыхать. Сдвинув вместе две кровати, целомудренно разделённые тумбочкой, мы улеглись с явным намерением поспать. Я лежала на его плече, он не спал:
— Зураб, ты не спишь? — спросила тихонько.
— Нет, что-то не спится…
— Слушай, а почему тебя так назвали? Фамилия — Рудин, вроде не армянская, или у тебя мама армянка?
— Нет, мама — молдаванка, а папа — украинец. Это интересная история. Он служил в лётной части, и был у него друг Зураб. Поженились они одновременно и жёны их забеременели в одно время. И они решили, что если родятся мальчики, назовут их именами лучших друзей. Так и вырос в Ереване Манукян Фёдор Зурабович, а в Днепропетровске — Рудин Зураб Фёдорович. А имя Зураб означает божественный, вот такие дела. Спи, Ася, вечером попозже посидим у реки.
После ужина мы посидели на пляже, поплавали в тихой прозрачной водичке и надев спортивные костюмы, отправились подальше от пляжа и домиков, искать тихое место для рыбалки. Вскоре мы расположились у самой воды. Было тихо и безветренно. «Погода не для рыбалки» — заметил Зураб. Он закинул спиннинги, поставил удочки, и мы приготовились ждать.
Быстро стемнело. Днепр тихо плескался у наших ног, пахло влажной травой, зеленью и рыбой. В темноте он казался широким, как море, не видно было противоположного берега. «Чуден Днепр при тихой погоде» — опять пришли мне в голову эти строчки, и я вспомнила Сашу и нашу поездку в Киев и всё, что произошло между двумя глупыми, юными детьми. Трудно поверить, что прошло всего три года, а как изменилась наша жизнь. Улегшись на траву, уставилась в тёмное небо над головой, щедро усыпанное августовскими звёздами. Бездна притягивала, если присмотреться, всё там жило своей таинственной жизнью, недоступной глупому человеческому умишке. Как можно представить себе НЕЧТО не имеющее ни начала ни конца? А встретятся ли там когда-то наши души? И будут гореть с высоты всем оставшимся на земле? Будут они близки друг друг или далеки и невидимы? «В августе падают звёзды,» — вспомнила я, — «нужно загадать желание». Долго раздумывать мне не нужно было, оно, моё желание, сидело рядом со мной в ночной тишине. И вдруг откуда-то, из этой бездны видимо, родились строчки:
На следующее утро погода резко изменилась. Над Днепром повисли тучи, моросил дождик, ветер вспенивал воду и сердито гнал её к берегу. Я вопросительно глянула на Зураба, когда он разбудил меня ни свет ни заря.
— Пойдём, Ася, посмотришь, как клюёт в дождик.
Укрывшись болоньевыми плащами, мы приготовились терпеливо ждать. Но, не успел он забросить спиннинг, как прозвучал милый сердцу каждого рыбака, благословенный «Дыр — дыр…».
— Ася, давай, крути катушку, только не резко, а то сорвётся.
Из-под воды, болтаясь на крючке, появился первый зеркальный карп, большущий, килограмма на полтора. Дело закипело. Мы рыбачили, пока не встало солнце, разогнало тучи, успокоило ветер и загнало нашу рыбку в её подводное царство. Потеплело, и отдыхающие отправились на пляж. Почистив рыбу, посолили и отправили на хранение в холодильник в столовой. Уха на несколько дней нам была обеспечена.
Вторая неделя приблизилась к концу. В последнюю ночь мы почти не спали. Мне взгрустнулось — опять я его не увижу целый год. Закапали слёзки.
— Асенька, ну ты чего, не плачь. Время пройдёт быстро, я приеду к тебе на Новый год, обещаю.
Слёзы моментально высохли. Он приедет! Уже кончается август, а там каких-то всего четыре месяца…
— Ну вот, так и лучше, ты уже улыбаешься. Давай поцелуем глазки, и щёчки, и губки…
Зураб проводил меня в Херсон, посадил на автобус, и через четыре часа я уже была в Одессе. На следующий день утром вернулась домой.
В общежитии к нам с Дашой подселили двух первокурсниц — винничанок, моих землячек Свету и Дину. Девочки как-то быстро обзавелись друзьями. В нашу дверь постоянно стучали какие-то мальчики. И, если мы с Дашей в своё время сутками зубрили латынь, то наши соседки каждый вечер убегали на свидания.
Учиться стало легче, видно мы уже втянулись в ритм занятий, да и зубрёжки уже не было. Началась клиника, это было самое интересное.
Зураб писал мне часто, всякие милые глупости, которые пишут друг другу влюблённые. И каждое письмо заканчивалось: «До скорой встречи, любимая!»
Так пробежали сентябрь, октябрь, ноябрь. Он приехал 30 декабря, и мы тут же смотались к Симоне. Здесь на втором этаже у меня была своя комната с диваном, книжным шкафом и письменным столом. Это Станислав уступал мне свой кабинет. Рядом была ванная с большим баком, обогреваемым, как и вся квартира, дровами. Осенью я приезжала чаще. Ох, и куркуль[8] был уважаемый Приходько! Мы до поздней ночи солили в бочках огурцы и помидоры, варили компоты и варенье, лечо[9] и всякие салаты из перцев.
И сегодня было полно дел. Мужчины уехали за продуктами и ёлкой, а, вернувшись, привезли молодого баранчика. Зураб заявил:
— Я всё-таки имею отношение к кавказскому народу, значит, буду делать плов. Ася, давай помогай…
Помогать я ему не собиралась, мне нужно было помыть всю квартиру, вынуть праздничную посуду и отварить овощи на салаты. Симона ходила на сносях, смешно переваливаясь по квартире. По сердцебиению плода, ждали двойню.
Свекровь её обожала, муж в ней не чаял души. Закончив все дела, мы поднялись наверх. Я ополоснулась в душе и, разложив диван, постелила постель. Зураб долго парился и мылся и выйдя раскрасневшийся, с полотенцем на бёдра улёгся на живот, подставив свою широкую крепкую спину:
— Асенька, сделай мне массаж.
Я усердно мяла его мышцы, колотила ребром ладони, щипала. Он только довольно постанывал. В конце концов, я устала и мне всё это надоело. Я сорвала с него полотенце:
— Поворачивайся на спину, — и удобно уселась сверху. Пусть он теперь меня массажирует…
На следующий день мы закончили все приготовления, накрыли стол и просто отдыхали. Потом дамы навели марафет, нарядились и все уселись к столу провожать старый год. К Приходько приехала его сестра с мужем и дочкой, пришли две пары учителей с работы. Под ёлкой всех ждали подарки. Хозяевам Зураб привёз бутылку марочного коньяка и большую коробку конфет. Мне достался маленький свёрток. Распаковав, я обнаружила коробочку, а в ней золотое колечко с маленьким рубином. «Надень, — шепнул он мне, — это тебе моей невесте». Куранты пробили полночь, все чокнулись бокалами с шампанским. Мы смотрели друг на друга и наши глаза говорили: «Я люблю тебя». Позже, уже в нашей комнате, уставшие от обильной еды, танцев и крепких объятий, где-то на зыбкой грани между сном и бодрствованием, я слышала его голос: «Асенька, ты ничего не бойся, верь мне, я выберусь скоро из этой дыры, а ты только учись и жди меня…»
Я любила и была любима, у меня был он — мой единственный, желанный, верные подруги, скоро я стану врачом. Чего ещё желать в жизни? Вот вам и уродина длинноносая!
Даша уезжала на праздники домой, а, приехав, сообщила мне, что летом выходит замуж за своего Алика и переведётся во Львов.
— Даша, ты хорошо подумала? Тебя не волнует, что он еврей?
Даша, кажется, впервые за всё время нашей дружбы обиделась на меня:
— Ты имеешь что-то против евреев?
— Ничего я не имею против, но потом твоим детям будут кричать «жиденята». Ты к этому готова?
Она покачала головой:
— Я не откажусь от него ни за что на свете и ни на кого другого его не променяю. Ты бы из-за этого отказалась от своего Зурабика?
— Ни за что!
В феврале Симона родила двух мальчиков. Дети были с маленьким весом, но здоровенькие. Я всё свободное время проводила у них, им нужна была моя помощь, и я моталась между Ужгородом и Береговым. Но я была так счастлива, что мне всё казалось по плечу. Я не чувствовала усталости, жила в ожидании скорой встречи летом с любимым. Всё было прекрасно!
Как же я ошибалась!
Прошла зима и наступила новая весна. Зураб писал редко, в последнем письме сообщил, что уезжает домой, а когда определится, сообщит свой новый адрес. Не успела я зайти в общежитие, как меня позвали с проходной к телефону.
Это была Симона:
— Асенька, нам надо поговорить… Сейчас к тебе едет Стасик, он привезёт тебя к нам…
— Зураб! Что с ним случилось? Он жив?
— Жив, жив, это не телефонный разговор, приедешь, поговорим.
Стасик приехал через час. На все мои вопросы он отвечал:
— Тебе Симона всё расскажет.
Я вбежала в комнату, дрожа от плохого предчувствия:
— Симона, что случилось?
— Ася, может, ты пообедаешь?
— Симона!
— Асенька, Зураб женился…
Я должна была, наверное, побледнеть, заорать и упасть в обморок. Но, продолжала стоять ничего не ощущая, не чувствуя ног и лишь слушая Симону, которая продолжала:
— Он уехал в Москву и там женился. Ася, ты не молчи, скажи что-нибудь…
В голову лезли избитые, штампованные фразы:
«трус!»
«предатель!»
«нож в спину!»
и сквозь туман пробивалось: «Почему? Почему? Почему?»
— Мне пора… — и направилась к дверям. Стало физически больно. Я как-то отстраненно подумала: «Вот так люди умирают от инфаркта…»
— Ася, куда ты пошла, ночь во дворе, оставайся ночевать.
Я должна была уйти, остаться одна, не видеть сочувственных глаз, влезть в какую-нибудь глухую дыру, морскую раковину и подумать, побаюкать свою боль, осознать, что случилось.
— Нет, я уйду… Не бойтесь за меня, я ничего с собой не сделаю.
— Подожди, Стасик отвезёт тебя на вокзал.
Он молчал в машине, за что я была ему очень благодарна. Уже когда я выходила, Стасик выглянул в окно:
— Асенька, хочешь, я поеду, набью ему морду?
— Хочу, — я даже смогла улыбнуться, — только лучше я сама.
Поднявшись в вагон, бегло пробежала глазами, проверяя, нет ли кого-то знакомых. У меня не было никакого желания с кем-нибудь общаться. Забившись в тёмный угол, опять и опять спрашивала себя: «Почему?» — словно я забыла весь русский алфавит, все слова и единственное, что помнила — горькое, жгучее «ПОЧЕМУ…».
Почему он не сказал мне, не написал, не позвонил? Ведь не женятся в один день, к этому готовятся заранее. Было бы мне от этого легче? Не знаю… Но он же как-то бы объяснил свой поступок: встретил другую, полюбил, прости, ля-ля-ля… Вот так, в один день встречают кого-то, забывают одну, влюбляются в другую? Я зациклилась на пунктике: почему не сказал, почему я узнала об этом от других, и только теперь до меня дошло, что он женат, женат… Это значит, он обнимает другую так, как когда-то обнимал меня, запустив пальцы в её волосы, поднимает лицо и целует в губы, как когда-то целовал меня? А по ночам она обвивает ногами его спину, он проникает в неё и они синхронно исполняют освящённый узами брака танец любви? А потом он ей шепчет, как когда-то мне, все милые словечки, которые вслух не произнесёшь? Как это было невыносимо больно… Та, Которая Внутри, выла, как деревенская баба на похоронах. Я ей не мешала… Эта ведьма, она его околдовала и увела у меня. Стоп! Она-то тут причём? Вся её вина лишь в том, что она красивая блондинка с большой грудью и пышным задом… Такой я её видела.
По проспекту 40-летия Октября я шла пешком в общежитие. Не было сил подняться в автобус, видеть женщин, возвращающихся домой, где их ждали верные любящие мужья. Даша, отработав досрочно секционный курс и патанатомию, уехала домой, выбирать зал для свадьбы. Я была предоставлена сама себе.
Явилась в общагу поздно. Девочка с проходной меня окликнула:
— Ася! Тут тебе из Москвы раз пять звонили.
— Ещё раз позвонит, скажи, я передала, что меня нет, и никогда не будет. Поняла? Так и скажи…
Девушка удивлённо провожала меня взглядом.
Тихонько войдя в комнату и не зажигая свет, я плюхнулась на койку. Глядя в потолок, продолжала свой монолог:
«Я не сдамся, он меня не сломает. Я вычеркну его из своей жизни, вырву из сердца, как исписанный листок. Живут же остальные. Я не первая и не последняя, которую бросили. Симу чёрненькую Эрик оставил, уехал в Москву. Что это им все „масквички“ мёдом мазаны?» Потолок меня внимательно слушал, не перечил… Я уснула. Проснулась от того, что Дина трясла меня за плечи:
— Ася, Ася, что с тобой? Ты кричишь?
— А, ерунда. Сон приснился, что мне делают операцию и вместо гланд, удалили сердце…
Я вставала утром, умывалась, чистила зубы, ходила на лекции, писала конспекты и даже бегала на стадионе. Посещала морг и, препарируя трупы, робко интересовалась, приходилось ли им так жестоко ошибаться в жизни, предавали ли их любимые, так же как меня?
Только кушать не могла. Заходила в столовую и сразу уходила, меня мутило от запаха пищи.
Прошло три дня, подумать только, всего лишь три дня, когда ноги сами занесли меня на почту, где служащая протянула в окошко сразу два конверта. Письмо от Зураба тут же порвала на меленькие кусочки и выбросила в урну.
Сашино открыла и стала читать:
«Ася, привет. Давно тебе не писал, хвастаться нечем, а плакаться я не люблю. Эта сволочь, моя жена, бросила меня, променяла на режиссёра К… Он ей в дедушки годится, но это не важно — сразу предложил главную роль в своём фильме. Как я был слеп, Ася! Хорошо, что Россия богата на добрых и сердечных женщин. Одна из таких обогрела меня и утешила. Она не такая красивая, как та сволочь, но поверь мне, из неё ещё получится великая характерная актриса и мир о ней услышит. Ася, пиши, ты для меня, как луч света в тёмном царстве».
«Луч света…» Артист! И сейчас играет какую-то, ему одному известную роль. Вот и Сашу бросили, а он уже утешился…
Я добрела до общежития, поднялась на свой этаж, открыла дверь. Посреди комнаты у стола сидел Зураб…
Я, почему-то, не удивилась. Бросив на него мельком взгляд, обошла стол с другой стороны. Единственное, что меня порадовало: выглядел он неважно. Девочки тихонько покинули комнату, сожалея, что не придётся до конца досмотреть предстоящий спектакль.
— Ася… — он приподнялся…
Я предупреждающе подняла ладонь.
Эта змея, Та, Которая Внутри, высунула голову и зашипела: «Дай ему слово сказать…» Я безжалостно раздавила её каблуком.
— Очень хорошо, что ты приехал. Не нужно будет всё это посылать тебе по почте.
Открыв тумбочку, стала бросать на стол:
— Вот, твои письма, все до единого, кроме последнего. Я его порвала, оно мне пачкало пальцы. Вот твои подарки: томик Евтушенко, духи, извини, открытые, колечко, забирай, подаришь этой…
— Ася…
— Подожди, я ещё не всё сказала. А это твой шарфик, видишь, я его украла. Я засыпала вместе с ним, он пахнет тобою. Ты за ним приехал? А! Ты приехал посмотреть на меня зарёванную, с опухшим огромным носом, красными глазами и вскрытыми венами? Нет, это только красавицы могут себе позволить рыдать и биться в истерике. Сотни мужчин прибегут вытирать их прелестный носик и утешать. Уродины не плачут, они от этого становятся ещё некрасивее… Та, Которая Внутри, робко высунулась: «Красиво говоришь… Слезу вышибаешь…»
Зураб подошёл и схватил за плечи.
Я попыталась стряхнуть его руки:
— Не прикасайся ко мне…
Не тут-то было. Он крепко держал меня:
— Ася, кто тебе сказал? Симона? Жаль, что ты её всё-таки не придушила подушкой в своё время… — Я повела плечами. — Не дёргайся, слушай внимательно. Всё не так…
— Что значит, не так? Так ты не женился?
— Женился, но я женился фиктивно, ты поняла? Ф-и-к-т-и-в-н-о… женился, чтобы прописаться в Москве. Я этой женщине деньги заплатил за этот брак, всё, что я заработал в моей Тьмутаракани[10]… Я и видел её всего пару раз.
— Почему, почему ты мне не рассказал?
— Да, потому, что тебе и знать об этом не нужно было. Я просил Эрика молчать, но… Тебе рассказали лишь то, что хотели рассказать. Лишь половину случившегося.
Осознав всё, что он сказал, я отключилась.
Очнулась на своей койке. Зураб сидит рядом, держит за пульс.
— Ну и напугала ты меня… Ася, ты когда ела последний раз?
— Не помню. А что со мной?
— Голодный обморок. Ты в зеркало последний раз на себя когда смотрела?
— Я на себя в зеркало не смотрю никогда…
— Станислав едет за нами, будем тебя у Симоны откармливать.
Несмотря на мои возражения, снёс на руках вниз, усадил в машину, а когда прибыли к семейству Приходько, поднял наверх в комнату. Симона принесла суп, и он кормил меня из ложечки, не разрешая вставать. Я съела всё до последней капли.
— Зураб, я очень тебя прошу, не обманывай меня никогда, чтобы не случилось, рассказывай мне всю правду. — Я опустила ноги на пол.
— Клянусь тебе, моя госпожа. Эй, ты куда?
— Ну, я хочу в туалет, пусти…
— Я тебе принесу горшок.
— Ты чего? Я уже вполне… — Приподнявшись, почувствовала, как кружится голова.
— Всё, я иду с тобой, и не капризничать.
Спорить было бесполезно, всё равно пошёл за мной, помог помыться в душе, замотал в большую махровую простыню и уложил на диван.
В дверь постучали, и заглянул Станислав:
— Зураб, мы садимся ужинать. Ты с нами или тебе сюда принести?
— Сейчас спущусь. Ты полежишь одна? — Я кивнула.
— Стасик, дети не спят? Хочу на них посмотреть.
Он принёс близнецов и уложил их рядом со мной на диван. Им уже шёл четвёртый месяц, они узнавали меня и улыбались своим беззубыми ротиками. Звали их Виктор и Валерий, братья были рыжие и похожи, как две капли воды, только у Валерика на ушке было розовое родимое пятно. Я впервые осознала, что хочу ребёнка, мальчика, похожего на Зураба.
Он вернулся через полчаса, принёс горячий чай. Поставил стакан на стол и сел рядом:
— Попей, Асенька, и ложись отдыхать. Я буду спать внизу.
Я обняла его за шею, колючая щека прижималась к моей щеке, я ощущала знакомый и родной запах:
— Понимаю, что это безнравственно спать с чужим мужем, но ты не можешь меня оставить. А вдруг мне ночью станет хуже? Вот, мне и теперь очень плохо, и, если ты меня немедленно не поцелуешь, я умру…
Проснувшись посреди ночи, поняла, что чувствую себя здоровой, как бык. «Как корова…» — не преминула поправить меня Та, Которая Внутри. Я смотрела на спящего рядом мужчину, которого любила, как никого и никогда уже не буду любить. Легонько, чтобы не разбудить, гладила его тёмные волосы. Очень хотелось его поцеловать, но я знала, как он устал, какой нелёгкий путь проделал, добираясь ко мне.
На следующий день Зураб уехал. Мы долго говорили перед отъездом.
— Ты летом приедешь к нам, я тебя познакомлю с родителями, а зимой приеду свататься. Вот только забыл спросить, ты согласна стать моей женой?
Поезд «Москва-Будапешт» уносил меня в ночь на запад. Постукивая колёсами по шпалам, убаюкивал пассажиров, навевая им сны: кому счастливые, а кому — не очень. Свернувшись клубочком, спала моя пятилетняя Ирочка.
Напротив тихонько похрапывала Лиля. Мы ехали на Украину, к родителям. За окном привычный ночной пейзаж, убегающие деревья, ленты огней, просёлочные пути, редкие полустанки с крохотными, словно игрушечными домиками. Живут же там люди, вдали от цивилизации, без надлежащей медицинской помощи и элементарных удобств. Хотя железная дорога проходит рядом, но скорые не останавливаются, да и топать до станции не близко. А осенью и весной в грязи и тающем снеге вообще не пробраться. Но люди продолжают свою жизнь, влюбляются, женятся, рожают детей, ссорятся, мирятся, разводятся. Всё как везде, в маленьком заброшенном хуторе или большой шумной Москве, в которой я живу уже пятнадцать лет. Если открутить время назад, я не вышла бы на своей станции, а вернулась назад на двадцать пять лет.
Поезд привозит меня на пограничную станцию Чоп, оттуда на пригородной электричке я приезжаю в Ужгород. Опять в том далёком апреле кто-то подходит к дверям нашей комнаты, долго стучит и стучит. Даша спит, приняв лекарства, не слышит и не открывает, а я успела спуститься в прачечную. Потекла моя жизнь совсем другими извилинами, с другими друзьями, другим возлюбленным, ставшим моим мужем. Ему я родила не Серёжу и не Ирочку, а каких-то совсем других детишек. И не страдаю сегодня в СВ скорого поезда «Москва-Будапешт». Нет, я не собираюсь переписывать и менять своё прошлое. Мне не нужны никакие другие дети, я прожила счастливую жизнь со всеми радостями и невзгодами, дарила свою нежность и ласку любимому человеку, получала сполна взамен до тех пор, пока…
…После третьего курса летом Даша вышла замуж, а спустя семь лет мы будем с ней рыдать в Шереметьево. Она, Алекс и маленький Вадик улетят в Израиль, и мы попрощаемся навсегда.
Тем же летом Зураб познакомил меня с родителями, а зимой приехал к нам домой просить моей руки.
Я задумала тогда важное дело, но мне нужны были его согласие и поддержка. Путь к сердцу мужчины лежит через его желудок? Да ничего подобного — только через койку (накормив вначале). Проверено!
Это была незабываемая ночь… Он — мой султан и повелитель, я — его служанка и Шахерезада, готовая исполнять все его прихоти и пожелания. Когда мой неутомимый господин откинулся на подушки, я, пристроившись на плече, царапала ноготками его волосатую грудь:
— Зураб…
— ?…
— Зураб, я вот что, я хочу сделать операцию.
— Анастасия, какую операцию? Что ты придумала?
— Ринопластику. Я хочу исправить свой нос.
Он приподнялся на локте:
— Что ты придумала? Зачем тебе это надо? Ты же понимаешь, операция — есть операция, это больно, местный наркоз. Вот я смотрю на тебя и вижу…
— … носище мой ты видишь! И не говори, что это мне не мешает. Мешает, ну… солнышко, ну пожалуйста.
— Почему сейчас? Подожди ещё пару лет… — Ага, он думал, что я передумаю.
— Нет, я хочу сейчас, хочу быть красивой невестой.
Почему-то этот аргумент его убедил.
— Ладно, приедешь летом ко мне в Москву, я договорюсь.
«Ура!» — закричала Та, Которая Внутри, и я вместе с ней.
Он ещё долго ворчал, ворчал. Потом, крепко прижав к себе, зашептал:
— Асенька, дался тебе твой нос, у тебя неоспоримая куча достоинств. Сейчас проверю…
Пусть проверяет, разве я когда-нибудь возражала…
Летом я приехала в Москву и меня прооперировали. Когда сошли синяки и отёки, я смотрела в зеркало и любовалась собой. С лица убрали Эйфелеву башню и видно, как тёплым мёдом отливают глаза, как розовеют щёки и чувственно изгибаются губы. Зураб стоял за моей спиной, широко расставив ноги и сложив руки на груди:
— Тебе нравится? — спрашиваю я из зеркала, не оборачиваясь.
— Нормально.
— Нормально? И всё?
— Ты, Анастасия, была особенная. Теперь — такая, как все.
Я дулась на него две недели.
Поженились мы летом после пятого курса. Перед отъездом домой, я заскочила на почту и получила письмо от Саши:
«Ася, привет! Я слышал о предстоящих переменах в твоей жизни. От души тебя поздравляю. Передай своему мужу, что ему повезло, он — счастливчик.
С моими творческими успехами, я думаю, ты знакома. От предложений нет отбоя. В личной жизни всё не так просто. Я развёлся со второй женой. На сей раз, во всём виноват я — принимал благодарность за любовь. Я теперь свободный человек и хочу насладиться сполна холостяцкой жизнью. Завтра с театром улетаю на гастроли в Венгрию.
Ещё раз мои поздравления.
Жених был просто неотразим в светло-сером костюме, куда Марчелло Мастроянни до него. Я светилась от счастья, покручивая на пальце обручальное кольцо и поглядывая искоса на моего мужа, смущающегося от чрезмерного внимания. Он расслабился лишь поздно ночью в гостинице, где нам сняли номер. Сняв пиджак и галстук, подхватил меня на руки:
— Так, ты теперь Рудина Анастасия Михайловна, мужняя супруга и должна любить и слушаться. Ася, какое счастье, что это уже закончилось! А теперь, жена, бегом спать.
Мы так устали, что первую брачную ночь перенесли на утро.
Зураб приехал в Ужгород после сдачи госэкзаменов. Сбежав с выпускного банкета, долго бродили по городу, в котором всё началось. На следующий день отправились к Приходько повидаться, попрощаться и поздравить их с рождением дочки.
В Москве у нас была в коммуналке маленькая комната с большой нишей. Туда мы поставили кроватку и пеленальный столик, когда родился Серёженька.
Зураб работал ортопедом в ЦИТО[11], готовился защищать диссертацию. Трудился очень тяжело, кроме приёма, обязательных ночей, были ещё дежурства в Большом театре. Все эти капризные танцоры балета с растяжениями и вывихами. У нас была дежурная шутка, когда он утром возвращался домой:
— Сколько балерин ты сегодня охмурил?
— Весь кордебалет…
А однажды в ответ на тот же вопрос, загадочно усмехнулся:
— Ах, Ася, ты меня недооцениваешь…
— Неужели Сама Прима?
— Бери выше — её партнёр.
Он уставал порой так, что я помогала ему раздеться и разуться. И при всей своей занятости, всегда находил время для сына, для меня, для встречи с друзьями. Мы изредка выбирались слушать оперу, смотреть балет Зураб отказался категорически. Лиля жила от нас по московским понятиям недалеко, на одной линии метро. Семьями мы не дружили, но перезванивались и всегда сообщали друг другу, если кто-то выезжал на Украину к родителям.
Мне пришлось своей карьерой пока пожертвовать. Я работала на полставки в районной женской консультации. Серёженьку в годик отдали в садик, он рос, как другие дети, и мне приходилось устраиваться со сменами, когда он болел. Приобретя кооперативную квартиру и перебравшись в Чертаново, решили, что пора родить второго ребёнка. У нас появилась дочечка.
Зураб был любящим мужем, наше супружеское ложе никогда не остывало. Но я ревновала его, и мне трудно было с этим бороться. Я видела, что он нравится женщинам, видела, как пьяненькие чужие жёны вешались на него, когда мы собирались компаниями на очередной день рождения или праздник. И никогда не опускалась до дешёвых номеров: заигрывать с кем-то, строить глазки, чтобы вызвать его ревность. Хотя вниманием мужчин не была обделена. Я считала, что как себя ведёт жена, так и муж.
То раннее утро, два дня назад, ничем не отличалось от других. Зураб дежурил, дети спали, я возилась на кухне, ещё раз продумывая, ничего ли не забыла с собой взять. На следующий день мы уходили в отпуск и уезжали в Сочи в санаторий им. Ворошилова. Путёвки нам устроил благодарный больной, которого Зураб собрал заново, как детский конструктор. Я слышала, как он открыл дверь и, переобувшись, зашёл ко мне.
— Анастасия, нам нужно поговорить…
В Москве жаркое лето. С утра проехала поливка, сбила пыль, омыла придорожные кусты. Бегаю по вечерам, когда на улице уже можно дышать.
«Анастасия? Что стряслось, почему такая официальность?» — думаю, но молчу, наливаю ему чай с лимоном без сахара, пододвигаю блюдце с не жирным творогом, нарезаю тоненькими ломтиками бородинский хлеб. Зураб на диете, пытается сбросить лишний вес.
— Налей мне кофе, — усаживается удобней.
— Зачем тебе кофе, ты же спать пойдёшь? — Я согласна говорить, наливать, суетится, лишь бы отодвинуть неизбежный разговор, который, чувствую, ничего хорошего не сулит.
— Ты помнишь, я поклялся тебе не врать, и, чтобы не случилось, говорить правду?
Киваю головой.
— Я не знаю, как это случилось. Спал в ординаторской, а она подлезла, как змея… Ася, я тебе изменил. Прости меня, прошу, не знаю, что на меня нашло, ничего не соображал.
Неужели это правда, я не верила своим ушам? Не соображал? Изменил? Это что, индийское кино?
— Иди спать, проснёшься, собирай манатки и уезжай на дачу. Я с детьми еду к маме. Видеть тебя не хочу. Вернусь, разведёмся.
Дача — это только так громко сказано, маленький домик, но у озера, мы выезжали туда на выходные, ловили рыбу, варили уху… Чувствую, как стучит сердце, отдаётся в ушах.
— Ася, ну мы же цивилизованные люди, я попросил прощения, что ты сразу «разведёмся», прости, ну чего ты, и мы же завтра едем в Сочи…
— Мы цивилизованные? Или мы пещерные дикари? Мозгов нет — самка подлезла, самец её взял. Никуда я с тобой не поеду, можешь сдать билеты, хочешь отваливай со своей потаскухой отдыхать. Повторяю, если кто-то что-то не понял: уезжаю с детьми к маме, вернусь, подам на развод.
На кухне появился заспанный Серёжа. Как он похож на этого… папу своего, только глаза посветлей, мои.
— Чего вы расшумелись с утра? Папа, привет? Ты ещё не спишь? — Он переводил взгляд с меня на Зураба, чувствую, что-то заподозрил, большой уже, скоро тринадцать лет.
— Серёжа, умывайся и садись кушать, пока не остыло. И слушай, тут обстоятельства изменились, мы едем к бабушке.
— Как к бабушке? А море, мы же так ждали? Пап, ты тоже с нами к бабушке?
Я молчу, пусть сам выкручивается, как может.
— Нет, Серёжа, я поеду дачу ремонтировать. Помнишь, дверь плохо закрывалась и полы давно пора покрасить.
— Тогда я с тобой, не хочу к бабушке, там такая скукота.
Ещё чего, так я его и пущу! «А как это интересно не пустишь? Папа он ему или нет?» — интересуется Та, Которая Внутри.
Я ушла будить Иру. Та сладко спала в обнимку с зайцем. Присела у неё в ногах. Мысли теснились в голове, набегали, исчезали, шок, боль, непонимание… Как теперь дальше жить? Всё рухнуло в одно мгновение, Вот так подарок на пятнадцатилетие нашей свадьбы. Зачем мне эта правда, что мне с ней делать, лучше бы молчал… Развод? Это как? Муж и жена, два любящих ещё вчера друг друга человека, являются на суд, получают бумажку и…всё? Чужие? Я ему никто, он мне никто? Возвращаемся домой, и начинаем делить всё поровну: мне — тарелку, ему — тарелку, мне — вилку, ему — вилку, мне — ребёнка, ему — ребёнка… Шиш два я ему детей отдам! Я разрыдалась, тихонько давясь слезами, чтобы не разбудить дочку.
— Ася, — Зураб стоял в дверях спальни, — Ася, успокойся, я сделаю всё, что ты скажешь. Хочешь, чтобы я сейчас уехал, я уеду. Не торопись… Подумай. О нас, о детях.
— Уйди, я видеть тебя не могу. Ты думал о нас и о детях, когда… Или ты решил, приду, попрошу прощение, и всё забудется?
Проснулась Ира.
— Папа, папа, ты уже купил мне шапочку и ласты? — Она взобралась к нему на руки. — А зайку можно взять с собой? Его пустят в самолёт?
Я забрала её:
— Пошли, Ирочка, сырники кушать. Папа ложится спать. Пошли.
Он зашёл в спальню, достал большую сумку и стал складывать туда свои вещи и Серёжины. Я не могла запретить сыну уехать с ним.
Когда захлопнулась дверь, я позвонила Лиле:
— Лиля, я на днях уеду к маме. Ты хочешь своим что-то передать?
Она долго молчала в ответ, наконец, произнесла:
— Ася, у тебя что случилось? Я же тебе сказала, что уезжаю послезавтра и что у нас встреча одноклассников — двадцать лет…
Да, Лиля в самом деле мне говорила что-то такое, но я пропустила мимо ушей, зная, что мы уезжаем на юг. Наш класс уже встречался дважды. Через десять лет после окончания школы я поехать не могла — у Зураба умер отец, и мы уехали в Днепропетровск. Спустя пять лет — родилась Ирочка. Лиля тоже ни разу не была, а вот сейчас решила поехать.
— Хорошо, я возьму билеты, и мы поедем вместе.
— Как же ты возьмёшь сейчас, я за месяц заказывала, билетов нет?
— Не волнуйся, у меня беременная зав. кассовым залом, ещё и поменяю нам на СВ[12].
Так я и оказалась в скором поезде «Москва-Будапешт». Мы не могли поговорить, пока Ира не уснула. Вначале она всё ныла, почему мы не поехали на море, почему папа уехал на дачу, почему Серёжа поехал с папой, а она нет… Слопав два бутерброда, повеселела и сообщила нам, что будет артисткой и ни за что врачом. Ей жалко резать лягушек, мышек и рыбок. Людей ей почему-то не жалко…
В семье, где родители врачи, дети знают, что такое наркоз, физиотерапия, беременность, роды и т. д. Серёжа с детства был уверен, что будет врачом и непременно нейрохирургом. Когда он впервые заявил об этом, Ира, наморщив лоб, поинтересовалась, что это такое.
— Хм, я буду мозги людям пересаживать.
— Мозги? А зачем, что им своих не хватает?
— Тупая ты, Ирка. Вот Пушкина ранили, да? Он умер, да? А взяли бы и кому-то другому его мозги пересадили, и был бы новый Пушкин.
— Это кому же? — Ира все свои сомнения должна была рассеять до конца.
— Кому, кому… Да хоть, кому-нибудь. Кто бы это отказался? Ты бы хотела, чтоб тебе мозги Пушкина пересадили?
— Нет.
— Почему? — Серёжа был изумлён.
— Пушкин — мальчик, а я — девочка, вот сам себе и пересаживай…
Пропев нам все песни из бенефиса Гурченко[13] и закончив своей любимой:
она, наконец, угомонилась.
Я всё рассказала Лиле. Она молча покрутила пальцем у виска:
— Ты, Ася, дура набитая. Ну, изменил. Один раз? Большая трагедия… Таких мужиков не бросают, да он завтра себе найдёт молоденькую, лет двадцати. Если бы все семьи расходились из-за этого, ни одной бы не осталось. У меня любовник постоянный лет семь и кроме него ещё парочка. Опомнись, Ася, говорила я тебе, что ни до чего доброго тебя эта любовь не доведёт…
Я долго думала, идти на встречу одноклассников или нет, но Лиля меня уговорила.
За эти годы построили новую двухэтажную школу. Войдя в вестибюль, первый, кого я встретила, был Саша. Все это время я видела его только на экране. А он стал ещё красивей, мужественней, годы словно пронеслись не над ним, а где-то сбоку.
На мне были дымчатые очки, волосы я подстригла коротко и выбелила прядь надо лбом. В чёрном брючном костюме и туфлях на высоких каблуках, я приближалась к нему. Он смотрел на меня заинтересованным мужским взглядом и… не узнавал. Улыбнулся своей обворожительной улыбкой, от которой сходили с ума молодые и пожилые женщины Советского Союза. Я, с трудом сдерживая смех, прошла мимо. Но, сделав несколько шагов, остановилась, сняла очки и повернулась к нему…
Я даже не ожидала, что так рада буду увидеть своих бывших одноклассников. Все повзрослели и изменились, одни больше, другие меньше. А вот учителя наши остались такими же, как прежде. Это эффект школы. Будучи детьми, мы считали их очень взрослыми. Гладкие волосы, тёмные костюмы — не молодили ни женщин, ни мужчин. Нашей первой учительнице было (подумать только!) тридцать пять лет, почти как нам сейчас. И теперь она такая же, как тогда, только волосы поседели.
С Сашиного лица до сих пор не сошла гримаса изумления, когда он узнал меня в прекрасной незнакомке. А он, конечно, был «гвоздь программы». Не каждая школа и не каждый провинциальный класс может похвастаться знаменитым, популярным актёром, выросшим в её стенах. Он вёл себя очень скромно, был со всеми приветлив, отвечал на вопросы, всем улыбался, но не отходил от меня ни на шаг. В ресторане сидел рядом со мной, танцевал и ухаживал, как влюблённый мужчина. Что говорить, мне это льстило. За соседним столиком расположилась группка молодёжи. Они вопросительно поглядывали в нашу сторону, недоумевая: «Неужели это тот самый Александр Кривин, фотография которого украшает обложку одного из последних номеров журнала „Советский экран“?» Одна из девочек не выдержала и, подойдя к нам, попросила автограф. Он подписал ей на бумажной салфетке, она была счастлива.
В перерыве между танцами мы вышли на балкон:
— Ася, я вижу, ты смеёшься, а в глазах твоих плещется грусть. Что — то случилось?
— Ах, Саша, так не хочется в такой прекрасный вечер говорить о грустном. Трещит моя семейная жизнь по швам…
Он стоял, опершись на карниз, просто нереально красивый:
— Ася, видно это судьба. Я, дурак, всё-таки женился третий раз на женщине, далёкой от мира кино. Никакого понимания, поговорить с ней не о чём. Прихожу домой, а она мне: «Сашенька — блинчики, Сашенька — пирожки…» Триста раз втолковывал ей: «Я не ем мучное…» Всё без толку. Нечёсаная, в халате. Перед отъездом сказал ей, что буду с ней разводиться. Ася, почему бы нам не попробовать? Мы ведь совсем не старые. Я сейчас уезжаю в Крым, заканчивать фильм. Мы ведь как снимаем: вначале — конец, потом — середину, а сейчас будем снимать первое романтическое знакомство героев у моря.
— Саша, ты соображаешь, о чём ты говоришь? У меня двое детей, а сколько мне лет ты прекрасно знаешь.
— Ася, — он подошёл так близко, что я видела его лицо крупным планом, как на экране. — Ты необыкновенная, я видно ждал тебя всю жизнь. Я тебя не тороплю, встретимся в Москве, сходим в хороший ресторан в «Арагви» или «Славянский базар». Мне все мужчины будут завидовать, когда я появлюсь с тобой…
Ой-йо-й-ой… Я догадываюсь, какой именно мужской орган ответственен за столь красноречивый поток слов…
— А дети? Это же счастье! Тасволочьмояперваяжена, когда ушла, сделала аборт. У меня нет детей. А, может, ты ещё мне родишь ребёнка?
Я не успела ответить, нас позвали в зал. Потом мы отправились к нашему однокласснику домой, и там гуляли до утра и, как в добрые старые времени, крутили бутылочку, и повзрослевшие девочки с удовольствием целовались с нашими повзрослевшими мальчиками. Саша уехал на рассвете в Киев, а оттуда улетал на Симферополь. Он взял мой номер телефона и поклялся позвонить, как только вернётся в Москву.
Через десять дней я вернулась в Москву, в свою пустую квартиру. Оставив Иру у соседки, поехала на дачу за Серёжей. Вечерами уже чувствовалось приближение осени, а скоро пойдут дожди. И как же Зураб будет там обитать на даче, где протекает крыша и в дождь развозит дорогу так, что наши «Жигули» приходится вытаскивать трактором… Нужно быстрей разводиться и разменивать квартиру.
Зураб возился во дворе. Обнажённый до пояса, чинил забор. Похудел, и диет никаких не нужно. Как же я соскучилась по нему. Как хотелось подбежать, впиться губами в его губы, целовать шею, плечи, руки. Затащить в дом и отдаться прямо у входа, на полу, задыхаясь в его объятиях. Но услужливое воображение нарисовало картину, как та, другая, плющом обвивается вокруг моего мужа. Её слюнявые поцелуи ещё не высохли на его коже.
— Привет. — Он в ответ кивнул. — Я за Серёжей, хватит ему тут болтаться, нужно готовиться к школе. Где он?
— Сейчас позову, у соседей. Подожди, я отвезу вас в Москву. Ася, может, хватит, а?
— Я не хочу выяснять отношения при детях. Потом поговорим.
В тот же вечер, уложив детей, я слонялась без толку по квартире. Зазвонил телефон:
— Здравствуйте, можно поговорить с Анастасией? — незнакомый женский голос…
— Я слушаю.
— Это Валентина, Сашина жена. — , Вот, мне ещё не хватало выяснять отношения с Сашиными жёнами…
— Алло, Саша утонул в Алуште. Они закончили съёмки, выпили, пошли ночью купаться и до утра никто не хватился, что его нет…
— Как? Как утонул? Вы уверены? А… нашли? — Во мне ещё теплилась надежда, что, если тело не нашли, Саша жив и просто загулял с какой-нибудь местной красоткой.
— Нашли, вчера похоронили. Я перебирала его вещи и обнаружила ваш номер телефона. Вы кто ему?
— Я? Просто одноклассница.
Она отключилась. Я опустилась на стул с трубкой в руке. Этого не может быть! Саша, как же ты? Подожди, подожди, я сейчас…
Нашла в стопке газет и журналов «Советский экран» с его фото, положила на стол. Вытащила из серванта початую бутылку водки и два стакана. Налила и положила кусок хлеба на его стакан, поставила рядом с портретом, зажгла свечу.
— Саша, почему ты ушёл так рано? Если бы я была рядом с тобой, может этого бы не случилось? Саша, вечная тебе память.
Я рыдала, говорила с ним всю ночь, выпила, не пьянея, бутылку до дна.
С утра пораньше разбудила детей:
— Скорее, скорее, одевайтесь…
— Мам, ты чего, каникулы же.
— Давайте быстрее. Мы едем за папой. Хватит ему там мёрзнуть без нас.
— Ура! — они заорали в две глотки.
— Мама, а завтракать? — поинтересовалась Ирочка. — Похоже, вырастет такой же толстушкой, как я в своё время.
— В электричке перекусим, я взяла с собой.
Нужно прощать своих любимых, пока не стало слишком поздно.
«Взрослеешь, Ася, умнеешь», — Та, Которая Внутри, полусонная, кивнула головой и открыла глаза…
Дорогие мои читатели!
Повесть «Уродина» получила совершено неожиданное, увы, не очень радостное, продолжение. Повесть частично автобиографичная, весьма частично.
Сегодня я случайно узнала, что человек, послуживший прообразом Зураба Рудина, умер пять лет назад. Пусть будет ему светлая память!
Берегите своих близких, прощайте, цените их, пока они рядом с вами.
*************************
Поминальная мелодия.
название костей на латыни
Тут мнения расходятся. Некоторые считают первым советским твистом песню «Чёрный кот» — музыка Юрия Саульского на стихи Михаила Танича. Написана в конце 1963 года.
Песня «Позвони» Полад Бюльбюль-оглы.
место отдыха примерно в 10 километрах от Ужгорода
герой повести Н. В. Гоголя «Вий»
жмых, остатки семян масличных растений после выжимания из них масла.
стихи автора
зажиточный крестянин, кулак. Здесь — в смысле хозяин
Классическое блюдо венгерской кухни, весьма распространённое в странах Европы.
Как и любое популярное блюдо, не имеет точной рецептуры, так как каждая хозяйка в любой стране готовит его по-своему. Неизменным и обязательным является наличие трёх видов овощей: сладкий перец, помидоры и репчатый лук.
разговорное: удалённая от городов местность, глухая провинция
Всероссийский институт травматологии и ортопедии.
спальный вагон
Бенефис 1978 года
«Песня о сапожнике» Музыка Д. Тухманова. Слова В. Харитонова.