Я отснял несколько кадров — в лучах заходящего солнца египетские сфинксы были чудо как хороши! На фоне клубящихся туч и свинцовой Невы залитые золотистым сиянием каменные чудовища выглядели просто восхитительно. Намного выигрышнее, чем при свете дня. А уж когда сквозь просвет в тучах проклюнул золотистый луч и упал прямо на физиономию гранитного изваяния, подчеркнув тонкую усмешку, в душе я сплясал милонгу. Поймать такой момент дорогого стоит. Да, отличная была идея, прийти на набережную поздним вечером, когда торговцы свернут свои лотки, а неисчислимые китайские туристы не будут лезть в кадр.

Но вот дыру в небе затянуло, и на город легла тень.

На сегодня фотосессия закончена, продолжим, когда будет чистое небо, а не эти серые лохмотья, — сказал я городу и убрал фотоаппарат в сумку.

И тут я заметил его.

Он неловко сидел на гранитном парапете и смотрел прямо в глаза левому изваянию. Нескладная фигура подростка, рюкзачок за спиной, на вид лет двенадцать.

— Эй, тебе не пора домой? Все-таки уже десять вечера, — начал я, сдерживая в голосе менторскую тональность.

— Они не любят дождь, — прошептал пацан.

— Кто не любит? — не понял я.

Мальчишка, не отрывая глаз, смотрел на умиротворенную физиономию сфинкса.

— Он больше не улыбается, — уже громче произнес он.

— Это плохо?

— Плохо, — сказал мой неожиданный собеседник и, наконец, развернулся в мою сторону.

Хорошее лицо. Это я как фотограф говорю, только чем-то очень сильно расстроенное.

— Как вы думаете, дождь будет?

Я не успел ответить. Холодные капли упали мне за шиворот. Фиговое нынче в Питере лето, мысленно сказал я себе и посмотрел на небо. Сплошь тучи.

— Вы еще побудете здесь? Вы не уйдете?

— Но…

— Пожалуйста! — в глазах мальчика читалась мольба. — Всего полчасика. Если вдруг полиция мимо пройдет, можно сказать, что я с вами?

— Родители не будут волноваться?

— Не-а.

Что-то в этом «не-а» мне показалось странным, но да не мое это дело.

— Ладно, идет. Только ты мне расскажешь, что будет через полчаса, а потом я тебя провожу домой.

— Идет, — повторил он за мной. — Через полчаса солнце сядет за горизонт. Именно в эту минуту надо загадать сфинксу желание. Если желание настоящее, он его выполнит.

Я усмехнулся про себя, но внешне остался серьезным. Древние утверждали, что это сфинкс задавал вопросы человеку, а современный городской фольклор все перевернул с ног на голову, и теперь человек дает сфинксу задания. Нет, я конечно знаком со всей этой петербургской псевдомистикой, но…

— И вовсе не смешно, — обиделся вдруг пацан. — Зря вы не верите. Сфинксы летом выполняют желание, особенно сейчас, в белые ночи. Только вот дождь…

— Что дождь?

Он посмотрел на меня как на идиота.

— Они же, как кошки, — не любят дождь и становятся… злыми… нет, это не совсем правильное слово…

— То есть в дождь желание они не выполнят?

— Должны выполнить, — неуверенно пожал плечами мальчик. — Но…

— И что ты хочешь попросить? — улыбнулся я. — Айфон?

— Не смешно.

Он опять подобрался и кольнул меня взглядом. Видимо, я задел какую-то чувствительную струну.

— Ладно, можешь не говорить, — примирительно заметил я. — Я же понимаю, что желание нельзя произносить вслух, иначе оно не сбудется.

Пацан молчал. Так и есть, обиделся.

— Ты, наверное, много знаешь о них, — сделал я еще один подход. — Расскажи. Нам же все равно здесь еще полчаса куковать.

И мальчик начал рассказывать. Прежде чем попасть на берега Невы египетские сфинксы охраняли переправу в Дуат — страну мертвых. Они не хотели переезжать в Санкт-Петербург и поэтому чуть не утопили перевозивший их корабль. Поведал он и о странной гибели греческого археолога, откопавшего их под тоннами песка, и о несчастьях в семье русского офицера Муравьева, сумевшего перекупить каменные изваяния у Франции. Но больше всего мне понравилась история о сошедшем с ума комсомольце.

В тот злополучный летний день 1938 года тоже шел дождь, и сфинксы были не в духе. Рабочие реставрировали гранитную набережную неподалеку от спуска к Неве, охраняемого парой египетских сфинксов. Внезапно пескоструй, управляемый комсомольцем с говорящей фамилией Кочан, ударил сначала в рабочих, а затем и в студентов, выходящих из здания Академии художеств. Когда приехали «скорые» и милиция, парень не то что не остановился, но, наоборот, напал на стражей порядка. При этом он орал, что должен принести жертву, как ему приказали сфинксы.

— Значит, охраняют вход в страну мертвых?

— Да. И тут, на Неве, тоже. Не случайно именно сюда, к сфинксам прибивает всех городских утопленников, утонувших выше по течению.

Я невольно перевел взгляд на воду. Но, слава небесам, никто не бился осклизлой головой о гранитные ступени, покачиваясь на волнах. Да и волн здесь не было. Совсем. Словно от пристани через Неву сфинксы выстлали гладкую дорожку.

— А сколько сейчас времени? — вдруг всполошился мальчонка.

— Двадцать пять минут одиннадцатого.

Он резво вскочил, скинул рюкзак на землю и побежал к сфинксу. Я направился вслед за ним. Я видел, как губы мальчика шевелились, а просительный взгляд устремился прямо в невидящие очи монстра. И тут он бросился прямо к Неве.

— Стой, стой! Утонешь! — крикнул я и ринулся следом.

Холодая вода обожгла колени, добралась до бедер, сжала сердце и…

Я оказался в сумеречном зале. Чуть впереди на коленях стоял мальчишка, а прямо перед нами возвышался сфинкс. Невидимый источник осветил лицо монстра, и я заметил, что это вовсе не гранитное изваяние, а фараон Аменхотеп III собственной персоной при всех регалиях — с короной на голове, уреем на лбу и воротником-ожерельем на груди. В руке он держал скипетр и уже не улыбался. По обе стороны от фараона застыли во мраке фигуры сфинксов.

Раздался голос:

— Наследник Ра, сын Ра, владыка обоих миров, властелин тайн мироздания, которому дарована жизнь в вечности, снизошел к тебе. Говори.

— Я хочу, чтобы мама жила, — прошептал мальчик.

Доселе невозмутимое лицо фараона посуровело, глаза налились гневом. Нет, гнев — это неправильное слово…

— Ты опоздал. Она уже вступила на путь, ведущий к полям Иалу, и не принадлежит миру живых.

— Нет! — крикнул мальчонка, вскочив на ноги, но невидимая сила вернула его обратно.

— Жертва.

Слева из темноты выступил Сет с длинной мордой и торчащими вверх ушами пустынной собаки.

— Жертва.

На месте правого сфинкса стоял Гор с головой сокола.

— Что ты готов отдать?

— Все что угодно! — выкрикнул мальчик, порываясь опять вскочить. — Возьмите мою жизнь, только пусть мама не умирает!

— Дурачок! — я схватил мальца за плечо и зашипел в ухо: — А ты подумал, захочет ли она такой жизни, без тебя? Подумал о том, что для матери нет ничего страшнее, чем пережить собственного сына?

— Итак? — пророкотал невидимый голос.

— Я… — сглотнул он и замолчал.

Сет бросил на чашу весов перышко.

«Бескорыстное самопожертвование», — раздался в моей голове невидимый голос.

Другое перышко вылетело из рук Гора и легло на другую чашу весов.

«Разумный прагматизм», — вновь прозвучало пояснение.

Весы остались в равновесии.

— Жертва! — нетерпеливо потребовал невидимый голос.

— Но… У меня ничего нет…

Взгляд мальчика заметался из стороны в сторону и остановился на мне. Его глаза умоляюще уставились на меня:

— Пожалуйста, сделайте что-нибудь!

И тут на меня накатила злоба. Я подхватил мальчонку за шкирку и рывком убрал себе за спину.

— Если ты всемогущий владыка чего-то там, а не простой пустозвон, так помоги ребенку! — заорал я прямо в надменную физиономию фараона. И добавил уже тоном ниже: — Если можешь, конечно.

— Жертва, — вновь прозвучало у меня в голове.

Жертва… Но я что я могу дать этому ненасытному мертвецу? Свою жизнь? Нет уж, она мне и самому дорога. Мои гонорары? Но зачем ему там рубли и евро? Мой талант? Но если он всемогущ, зачем ему какие-то крохи с моего плеча? И тут в моей голове раздался едва слышный шепот: «Предложи отложить платеж».

— Ладно. Будет тебе жертва, когда приеду в следующий раз в Питер.

— Да свершится так! — прогремел голос.

Аменхотеп III растворился во тьме, Сет и Гор отступили назад и вернулись обратно в гранитных чудовищ. Однако перед уходом Сет едва заметно повернулся ко мне, и я успел заметить, как ушастую морду озарила тонкая, едва заметная ухмылка. С этой таинственной улыбкой на морде лица он и превратился в сфинкса. Как же он был похож на тот кадр, что я сумел уловить!..

Я пришел в себя от холода. На гранитные плиты набережной с меня стекали потоки воды, рядом одиноко валялась моя сумка с фотоаппаратом. Мальчика нигде не было.