Нет ничего более трагичного, чем жизнь без любви. И не часто удается рассказать об этом так безжалостно откровенно и в то же время с таким тонким юмором, как это сделала наша современница — немецкая писательница Карен Дуве.
1.0 — создание файла
Автор предупреждает, что все изложенное ниже вымышлено и имеет лишь отдаленное сходство с реальными событиями и местом действия. Цитаты из книг и кинофильмов приводятся не точно. И на Вас, уважаемый читатель, мы тоже не намекаем…
В семь лет я поклялась, что никогда никого не полюблю. Но в восемнадцать все равно влюбилась. Все оказалось так отвратительно, как я и подозревала. Унижение, боль и полное отсутствие контроля с моей стороны. Меня не любили, и я оказалась не в силах изменить существующее положение вещей. Попытавшись разлюбить, я чуть не сдвинулась. Если чувствуешь, что едет крыша, то лучше об этом никому не говорить и делать вид, что психически абсолютно здоров. Для этого следует вести себя как все. У других появились партнеры и секс, все получили профессии, ходили на вечеринки, ездили в отпуск и пять дней в неделю с нетерпением ожидали предстоящих выходных. Я точно также ходила с женщинами в бар, а с мужчинами в койку, пробовала себя (неудачно) в различных профессиях, скучала на праздниках, и не только на них, а по воскресеньям картофелечисткой вырезала на предплечье картинки. Мюнхенская «Бавария» успела целых восемь раз стать чемпионом Германии. Все мои знакомые обзавелись электронными часами и сменили штаны-бананы на узенькие джинсы и «трубы». Иран объявил США главным демоном в мире, а MTV начал свою деятельность с «Video killed the Radio Star». Английские солдаты высадились на Фолклендских островах, советские вошли в Афганистан, а американские заняли Гранаду. Все мои знакомые сменили электронные часы на нормальные, со стрелками и циферблатом, и приобрели по плееру. Чернобыльский атомный реактор под номером 4 разнес свои полураспавшиеся продукты по всей Европе и способствовал появлению рекомендации в течение двадцати лет не употреблять в пищу лесные грибы (целых два года грибов ели действительно меньше чем всегда). Советский Союз вывел войска из Афганистана, закончилась холодная война, и, когда уже никто в это не верил, рухнула Берлинская стена. Модели становились все более знаменитыми и худыми, компьютеры маленькими, а озоновая дыра большой, спортсмены совершали пробежки ранним утром или поздним вечером, а человек, которого я любила, уехал в Лондон. Были развязаны войны на Балканах и в Чечне, а также война в Персидским заливе, американцы вошли в Сомали. В Уганде, Либерии и Грузии начались гражданские войны, Азербайджан воевал с Арменией. А в шлягерах речь шла только о любви. Мужчины и женщины заводили детей, посещали консультации по вопросам семьи и брака и начинали бракоразводные процессы. Чтобы ни происходило вокруг, всегда было такое чувство, будто ко мне это не имеет никакого отношения. Я самым добросовестным образом постоянно задерживала дыхание и ждала, что вот-вот понадоблюсь, прислушивалась, не раздадутся ли решающие слова, — они должны прозвучать для того, чтобы я наконец могла выйти из-за кулис и принять участие в спектакле. Но жизнь продолжалась, нужных слов никто не произносил, а годы падали один на другой, как всякая дрянь в сточную канаву. В один прекрасный день, точнее говоря в четверг, 20 июня 1996 года, я поняла, что все должно иметь конец, пусть даже отвратительный, а может, самый невероятный. Поэтому я пошла в турагентство и купила себе билет до Лондона (именно с таким чувством покупают себе веревку).
И вот я сижу в самолете. У самого окна. Место с краю занимает молодой человек в голубом костюме. Листает бесплатный выпуск «Вохе». К счастью, место между нами никто не занял, может быть, об этом позаботились стюардессы. Я вешу сто семнадцать килограммов, и мои затянутые в костюм цвета хаки телеса свешиваются под подлокотником на соседнее сиденье. Все равно никому больше не поместиться. Свои ноги я ненавижу. Если бы их можно было сменить на другие! Со стройными ножками намного легче заявиться в гости к любимому человеку, который тебя не любит. И дело совсем не в том, что у него вдруг появились бы ответные чувства. Просто с красивыми конечностями гораздо проще быть нелюбимой. Женский голос из громкоговорителя — при мимической поддержке одной из стюардесс — объясняет, каким именно образом в случае необходимости следует подтянуть к себе кислородную маску и сначала закрыть собственные нос и рот, а уж потом помочь соседям, менее ловким в деле натягивания на уши резиновых держателей. Элегантная женщина наискосок от меня показывает своей элегантной дочери фотографию в «Вог». На даме пиджак цвета увядшей розы и зеленый шифоновый шарф, который наверняка навязал ей в магазине дизайнер-консультант. Асимметричная стрижка, светлые волосы слева от пробора едва доходят до уха, а справа заканчиваются на уровне подбородка. Естественно, длинные пряди постоянно падают на глаза, так что во время чтения дамочке приходится поддерживать их пальцем. Газелеподобная доченька склоняется над журналом. Позади меня три мужика во всю глотку базарят о Поле Гаскойне. Готова поспорить, что они летят в Лондон на полуфинал чемпионата Европы по футболу, Англия против Германии. Это тот тип мужчин, который я терпеть не могу. С перекошенной физиономией они скачут перед телевизором, вопя: «Мочи! Мочи-и-и!» А вот Пол Гаскойн мне нравится. Напоминает скаковую лошадь Метеор. Метеор был удивительно (для большого спорта) медлителен, недисциплинирован и толст, но тем не менее умудрялся оставить всех с носом. Любители футбола сзади снова сказали какую-то пакость про Гаскойна. Потом противно заржали все хором, из-за чего пропустили информацию о том, в каком месте спрятаны спасательные жилеты и где находится запасный выход. В невероятном случае вынужденной посадки в проливе они понесутся совсем не туда, собьют с ног элегантную дамочку и ее дочурку, запутаются и заблокируют нам путь к спасению. А мне, зажатой на своем сиденье около иллюминатора, придется наблюдать, как за стеклом неудержимо растет столб воды.
Мы выруливаем на стартовую полосу, с потолка раздается негромкая музыка, обрывки мелодии, которые сразу же перекрываются шумом двигателей. Трудно определить, что там за песня, но в любом случае это совсем не те звуки, которые хочется услышать перед гибелью в падающем самолете. Гораздо лучше подошло бы «No Milk Today» в исполнении «Herman’s Hermits»: начало, полное смертельной тоски, меланхолично-волнительный подъем, совпадающий с возгоранием несущей части, а в момент максимального отчаяния — скрипки и все прочее — внезапное появление бесполезно обнадеживающего звона колокольчиков.
Может быть, у вас создалось ошибочное впечатление, но на самом деле я люблю летать. Мне кажется беспардонной удачей существование в конце века, который создал такое количество чудо-машин. Никто из моих знакомых не стал бы завидовать билету на самолет или старенькому телевизору «Квелле», но который-нибудь из Оттонов отдал бы половину своего королевства за возможность сейчас оказаться на моем месте.
На экране появляется зелено-синяя карта. Крошечный белый самолетик толчками продвигается по штриховой линии от Гамбурга (красная точка) к Лондону (еще одна красная точка). Обрывки музыки пропадают окончательно. Вместо них в громкоговорителе раздается голос капитана. Его зовут Герман Кар или Тар, и прежде чем пожелать нам приятного полета, он сообщает о выгодном для нас движении воздушных масс и добавляет, что здесь, в Гамбурге, температура воздуха восемнадцать градусов. Если быть точной, то он говорит буквально следующее: «Температура здесь, в Гамбурге, в данный момент восемнадцать градусов Цельсия, ощущаемая температура шестнадцать градусов».
Наверное, эту идиотскую фишку он слизал с телевизора. Надо же — делить температуру на измеряемую и ощущаемую! Как будто все ощущают одно и то же, причем с точностью до градуса по Цельсию. Такие тонкости можно перенести на что угодно: статистическая вероятность падения нашего самолета один к десяти миллионам, ощущаемая вероятность — один к двадцати. Статистическая вероятность высчитывается исходя из процента несчастных случаев на этой линии, требований по безопасности в аэропортах Гамбург-Фулсбюттель и Лондон-Хитроу, а также из того обстоятельства, что нам придется лететь над водой.
Ощущаемая опасность складывается из моих мыслей о целесообразности этой поездки, неверия в судьбу и информации, почерпнутой из фильмов, которые мне довелось видеть. Пока самолет с шумом собирает силы для подъема, в моем мозгу проносится любимая сцена из «Живых». Фильм «Живые» снят по реальным событиям: в Андах упал самолет, на борту которого находилась команда регбистов из Уругвая. Несколько игроков остались в живых и семьдесят дней провели в ледяном холоде, прежде чем их обнаружили. В конце они отковыривали обломками мясо замерзших трупов своих спутников и ели его. Один из выживших уходит за помощью и просит остающихся съесть его погибшую мать последней. Но об этой сцене я не думаю, я вспоминаю, как самолет разбивается о гору, разваливаясь на две части ровно посередине. Передний кусок продолжает лететь по воздуху без крыльев, и вместо шума мотора вдруг слышится воющий рев ветра. Пристегнутые пассажиры судорожно цепляются за сиденья, кожа на лицах трясется, губы кривятся, обнажая десны, за пассажирами зияет огромная дыра, перепутавшаяся ручная кладь мечется в воздухе, а последние сиденья одно за другим вываливаются наружу, — ощущаемая опасность и фактическая практически равны.
Мы несемся по взлетной полосе. Мой синеголубой сосед демонстративно читает экономический раздел своей газеты. «Я много летаю, поэтому все это не производит на меня должного впечатления» — написано у него на лице. Может быть, на него, бедняжку, это и в самом деле не производит впечатления. Отрываемся от земли. Летим. Правда летим. Двадцать восемь процентов катастроф случается именно при взлете.
Моего первого друга звали Аксель Фолльауф. Светловолосый, худенький. У него были большие, круглые, постоянно широко распахнутые глаза. Казалось, что когда-то он увидел кровавую бойню или падение метеорита и с тех пор выражение лица у него соответствующее. Любовь наша была легкой и неброской. Мы учились в одном классе и по утрам рука об руку чесали к школе. Аксель в своей коричневой куртке и полученной в дорожной службе желтой шапке с ушами, я в синем клубном пиджаке с карманом на груди. Карман был украшен вышитым гербом с вплетенной в него первой буквой моего имени: снабженная завитушками «А», символизирующая Анну. Платок, отстегнутый той же самой дорожной службой, я потеряла за день до начала своего первого учебного года. Мы встречались и расставались каждый раз на одном и том же перекрестке, сюда же приходили и после обеда, чтобы отправиться под куст рододендрона, росший в саду моих родителей. На этом заболоченном кусочке земли, разукрашенном пятнами солнечного света и тени, я развернула звериный госпиталь. Сначала управлялась в нем одна, совмещая должности врача и обслуживающего персонала. Аксель только наблюдал. А потом тоже захотел стать врачом, а став им, потребовал, чтобы я отказалась от одного из занимаемых постов.
«Ты не можешь быть одновременно врачом и медсестрой», — сказал Аксель, уставившись на меня своими огромными глазищами. Я решила отказаться от роли врача, чтобы сохранить за собой право носить сестринскую шапочку. С точки зрения выполняемых обязанностей никаких изменений не произошло. Я оперировала, потому что Акселя от этого мутило, Аксель же ассистировал, как и раньше, а кроме того, следил за состоянием мха, устилавшего пол больничного помещения. Кровати мы смастерили из оранжевых сигаретных пачек. Их приходилось постоянно менять, потому что они моментально размокали из-за ночной росы и повышенной влажности пациентов. Кровати предназначались для лягушек. В Барнштедте было невероятное количество лягушек. Они появлялись с сырых незастроенных лугов, расположенных за садами, и попадали прямо в новехонькие косилки, с помощью которых наши соседи приводили в надлежащий вид свои недавно разбитые газоны. На этой улице не было ни одного дома старше пяти лет. Люди строились как сумасшедшие, создавая ценности на века и закладывая фундамент счастливой семейной жизни; поэтому же они следили и за тем, чтобы трава не отрастала. Они делали всё больше долгов и твердо верили, что дела у них самих и в родном бизнесе будут идти всё лучше и лучше. Иногда мама рассказывала нам с братом и сестрой, как соседи напротив целых два года ели на обед одну только колбасу, чтобы сэкономить деньги на строительство дома. Две трети колбасины съедал господин Ланге, а одну треть — его жена. Как только мама заговаривала о делении колбасы, она тут же обязательно упоминала и о том, как папа строил наш собственный дом. «Ваш отец подержал в руках каждый камушек нашего дома, буквально каждый», — говорила она.
Мы были самым трудолюбивым народом в мире. Поэтому остальные народы ненавидели нас, исходя на зависть.
В моем госпитале была также и койка для пернатых — ящик из-под сигар, на дне которого был постелен платок и лежала коробка от конфет, выполнявшая роль матраца. Лягушки спали на траве.
Большинство дней мы с Акселем проводили в ожидании. Коротая время, мы прослушивали друг у друга легкие, стучали резиновым молоточком по коленкам и готовились к предстоящей операции. На ящике из-под апельсинов раскладывали пластмассовые скальпели, игрушечные шприцы и ватные тампоны, но те предметы, которые нам могли понадобиться на самом деле — настоящие ножницы и клейкую ленту, — я хранила в докторском чемоданчике, где они ожидали своего часа. И то и другое мне пришлось спереть из маминого кухонного стола, потому что пользоваться ножницами самостоятельно запрещалось, а клейкая лента была слишком дорогая. На террасе в шезлонге спал папа. У него была некая таинственная профессия, назначения которой я не понимала и названия для которой еще не придумали. В школе нас заставляли рассказывать о профессиях отцов, а я понятия не имела, что говорить. Как бы то ни было, но работал он почему-то только до обеда. Если позволяла погода, он вытаскивал раскладушку, тащился с ней за свой выстроенный собственными руками дом, курил «Эрнте’23», читал «Гамбургер Абендблатт» и засыпал. Солнце покрывало его все более коричневым загаром. Загорать он начинал в марте, влезая в шорты, когда остальные еще даже не сняли перчаток, и занимался этим в любые более или менее подходящие дни всю весну и лето, до самой осени. Сон у него был некрепкий и беспокойный. Как и мы, папа все время ждал, не начнет ли шуметь косилка. Газонокосилки с мотором он ненавидел. Вернее, ненавидел создаваемый ими шум. Сначала давали о себе знать безуспешные попытки завестись, краткое рычание снова заткнувшегося мотора, всё новые и новые попытки, потом доносился ровный шум, и папа подскакивал, подобно тигру крался вдоль своего забора и высматривал через листья, хвою и рододендроны, кто ему снова пакостит. «Вайгони, — бормотал он, сложив руки на груди. — Это Вайгони безобразничают. Ведь ясно же, что косить во время послеобеденного отдыха запрещено».
Тогда я надевала свою сестринскую шапочку и брала в руки докторский чемодан. Аксель хватал корзинку и устремлялся вслед за мной. Большинство садов не было отгорожено от незастроенных лугов, поэтому перебраться к соседям мы могли без труда. Господин Вайгони уже знал, что нам нужно. Он кивал, перегнувшись через ревущую и дымящую газонокосилку, и делал приглашающий жест рукой, что означало разрешение искать раненых лягушек на уже обработанных участках травы. Идти перед косилкой и спасать земноводных заранее нам не позволяли. Господин Вайгони опасался, что наши ноги могут попасть в ножи. Аксель держал корзину, а я складывала в нее лягушек без задних или передних лап и больших толстых бестий, из животов которых вываливались серые кишки; собирали мы также и лапы без лягушек. Мы принципиально брались за все, даже самые безнадежные случаи, к которым относились лягушки без голов и перееханные посередине. Когда мы возвращались в сад моих родителей, корзина была заполнена доверху, а господин Вайгони все еще косил. Воздух наполняли запахи скошенной травы и бензина. К этому моменту папа уже убегал в дом, но высовывался через каждые десять минут, чтобы проверить, не стих ли шум. Аксель вытряхивал пациентов на апельсиновый ящик и пересчитывал найденные конечности. Прежде всего я бралась за случаи ранений в области живота. Такие лягушки уже не шевелились, поэтому работать с ними было проще всего. Я засовывала внутренности обратно.
«Я бы так никогда не смог», — каждый раз говорил Аксель с отвращением и восхищением, отматывал кусок ленты и протягивал мне, чтобы я могла отрезать. Я заклеивала рану и укладывала пациента в одну из оранжевых коек. Рана сразу же раскрывалась, и из нее начинала сочиться прозрачная жидкость. К влажной лягушачьей коже лента почти не прилипала. Я пристраивала еще один кусок и бралась за следующего пациента. Лягушки с ампутированными конечностями дергались как сумасшедшие. Мне крайне редко удавалось приклеить к ним их лапы, поэтому я просто укладывала их в кровати. Пациенты тут же выбирались и на оставшихся кривульках отправлялись под рододендрон. Мы этих калек не преследовали, просто складывали под куст их имущество на случай, если лягушки захотят его забрать. Это был самый неприятный момент нашей врачебной деятельности: до следующего утра все пациенты успевали исчезнуть или умирали. Не могу вспомнить ни одного случая, когда нам удалось хоть кого-нибудь вылечить.
Не только у папы с его газонокосилками — у каждого члена моей семьи было нечто, чего он просто терпеть не мог. Мама ненавидела высокие женские голоса. Точно так же ее трясло и от голоса бабушки, проживавшей на необустроенном чердачном этаже нашего дома. Но об этом она умалчивала. Говорила примерно так: «Эти писклявые голоса, не выношу я эти противные писклявые женские голоса. Разве можно работать в таких условиях?»
Бабушка не выносила шума, устраиваемого мужчинами, врывавшимися в ее комнату по ночам. Она утверждала, что каждую ночь к ней приходят мужчины. Эти злыдни тайно вырывали у нее волосы и забирали с кастрюль крышки, чтобы брякать ими по утрам, стуча о кафель на кухне. Самое удивительное то, что у бабушки не было ни кастрюль, ни кухни. Она не готовила, а ела вместе с нами внизу.
Моя старшая сестрица ненавидела щебетание птиц. Она делала уроки, разрисовывая разным цветом реки и горы на контурных картах, или выполняла другие задания, доступные четвероклассникам, но могла внезапно раскидать карандаши по полу и завопить: «Эти птицы, эти чертовы птицы! В таких условиях невозможно работать. Все время орут!» Кроме птичьего гомона сестра ненавидела и любые звуки, производимые мной.
Сама я до сих пор не выношу, если в моем присутствии давят или трут пакет с разрыхлителем теста, пока он не треснет, но это обстоятельство не слишком сильно влияет на мою жизнь. Мой младший брат оказался единственным членом семьи, не имеющим сильно выраженного неприятия конкретных акустических раздражителей. Но он не терпел прикосновения к перламутровым пуговицам, и маме приходилось отрезать их от всех его пижам. А вот монеты он очень даже любил. У него была копилка, привезенная папой с какого-то заседания в Финляндии: маленький прозрачный глобус с отверстием для ключа. Таким образом, братишка имел возможность все время высыпать и пересчитывать свои деньги. Когда накоплений оказалось достаточно, папа поменял монеты на блестящую марку, которую малыш положил в картонную коробку и хранил под кроватью. По вечерам он вытаскивал свое сокровище, долго поглаживал марку, а потом снова прятал.
Однажды после долгой напряженной работы в госпитале я вернулась в детскую, повесила докторский чемоданчик на шкаф с изображением Белоснежки и увидела, как мой братик просунул руку сквозь прутья кроватки и попытался достать коробку с маркой. Но ему было никак ее не ухватить, потому что мама мазала мастикой пол и задвинула клад к самой стенке. Хотя брату было уже пять лет, он все еще спал в кроватке с решеткой. Он так метался во сне, что просто свалился бы со всего остального. И вот теперь он начал реветь.
«Мои деньги, я хочу мои деньга», — выл он. Пришла сестра. В этой комнате мы жили все вместе: она, брат и я. Сестра легла на пол, уперлась руками и начала шуровать под его кроватью. На сестре было платье в красную клетку. Мама сшила нам с ней одинаковые из ткани, которая замечательно скользила по линолеуму. Она наконец вылезла, приподнялась и протянула брату его сокровище. Тот вытащил свою марку, погладил ее и начал полировать уголком наволочки. Сестра все еще лежала на полу, и вдруг, опершись на руки, она начала ползать на животе по всей комнате и орать: «Я крокодил! Смотрите! Я быстрый, страшный крокодил!»
Внезапно она скрылась под нашей кроватью. Мы с ней спали на двухэтажке, она наверху, я внизу. Перед сном я разглядывала ее наматрасник, на котором были изображены эскимосские, индейские, негритянские и китайские дети. Мне было слышно, как сестренка шебуршится внизу, потом она оттолкнулась от стенки и вынырнула из темноты прямо мне под ноги. В руках у нее была обувная коробка, в которой я хранила свои секреты. Прежде чем я успела ей помешать, она сняла крышку и выудила машинку. «Откуда она у тебя? Украла?» — «Ничего подобного. Мне ее подарил Хольгер Дежуссес».
Хольгер Дежуссес жил по соседству. Никому не удавалось правильно произнести его фамилию. Даже взрослому. Мы говорили «Де-зюс». Стащить эту машинку было очень просто. Легче легкого, как мы обычно говорили. Неприметный серый «опель» Хольгер Дежуссес хранил в оклеенном обоями ящике из-под стирального порошка вместе с сотней других автомобильчиков. Когда Хольгер с моей сестрой ушли в ванную, а я осталась одна в его комнате, то я сунула «опель» в трусы и разгладила платье. Я не была такой дурой, чтобы спереть что-нибудь типа полицейской или пожарной машины. А вот что «опель» исчез, никто бы никогда и не заметил.
«Все ты врешь, — сказала сестра, — утром в школе я подойду к Хольгеру Дежуссесу и спрошу. Если ты наврала, то берегись!»
В этот вечер мне было никак не заснуть, а утром, едва проснувшись, я сразу же вспомнила про угрозу. Оставалась надежда, что за ночь сестрица всё забыла. Я старалась не смотреть на нее, стоя рядом с ней в ванной, и очень долго чистила зубы, прежде чем наконец взяться за расческу. Расческа оказалась измазанной березовой водой — маслянистой гадостью, с помощью которой папа вел борьбу с облысением. Чистыми были только самые большие зубцы. Я возилась до тех пор, пока не пришла мама и не помогла мне вымыться, потому что за дверью уже ждала бабушка. Родители построили свой чудо-дом, имея троих детей и бабушку, но обзавелись всего одной ванной комнатой. Пока мама терла мои вытянутые руки губкой, сестра залезла на детский стульчик, чтобы посмотреться в зеркало. Она вертелась туда-сюда и наконец заявила: «Моя попа похожа на яблоко. А твоя на молочную булку». Я повернула голову и попыталась разглядеть свою попу. Вид у нее был противный, как я и предполагала. Молочная булка. Сестра слезла со стула, строго посмотрела на меня и сказала: «Сейчас мы поговорим с Хольгером Дежуссесом».
«Мне плохо, — сказала я маме, — у меня что-то болит! Жжет. Где-то там, — я показала на живот, — кажется, у меня температура».
Мама потрогала мой лоб: «Никакой температуры у тебя нет». Она убрала руку.
«Ничего ты не понимаешь, — теперь я почти кричала, — потрогай еще раз!»
Она снова положила руку мне на лоб. Я попыталась послать волну жара с живота в голову. «И правда, температура. Да еще какая! Давай-ка немедленно в постель».
Я вернулась в детскую, снова надела рубашку и нырнула под все еще теплое одеяло. Начала наблюдать за братом, который лежал за своей решеткой и тер углом подушки где-то между носом и ртом. Вошли мама и сестра. Сестра взяла со стола красные махровые трусики и натянула на свою похожую на яблоко попу. Мама держала в руках баночку «Нивеи». Села ко мне на кровать и обмакнула конец градусника в крем: «Положи-ка на живот!»
Оказалось, что у меня тридцать девять. Я делала все возможное, чтобы температура не упала до прихода врача. Когда он наконец явился, я была абсолютно без сил от такого напряжения. Врач заглянул мне в рот. «Корь», — сказал он. Мама задвинула занавески.
Учитывая мою болезнь, можно было предположить, что целых несколько дней Хольгер Дежуссес не сможет зайти в эту комнату. А потом все благополучно забудут про машинку. Теперь я была в безопасности. Не только в деле с Хольгером Дежуссесом, но и на все времена. Если что-нибудь будет не так, я смогу попросту заболеть. По-настоящему, серьезно и очевидно — не просто небольшая температура или мнимые боли в животе. Могу заболеть корью, краснухой, ветрянкой или скарлатиной — и все это исключительно силой воли. Впереди у меня чудесная жизнь. Если со здоровьем плохо, то всё в порядке. Корь — это же новый журнал с головоломками, печенье, сок прямо в кровать да еще и колокольчик, — стоит только в него позвонить, как сразу же примчится мама, чтобы принести мне все, что я захочу.
Благодаря кори рядом с моей постелью поставили птичье гнездышко с крошечными яйцами, которое дядя Хорст презентовал всему семейству для любования. Дядя Хорст — это папин старший брат, сухопарый холостяк, живущий в небольшом домишке с огородом на окраине города и получающий пособие «от государства». Ездить к нему в гости было очень скучно. Ни приемника, ни телевизора. Папа постоянно записывал для него номера выигравших лотерейных билетов, а дядя Хорст традиционно повторял: «Что за дурацкие цифры, разве такие номера бывают!»
А вот сигаретам, которые каждый раз приносил папа, он очень радовался. Мне доставались пустые пачки с предыдущего раза. Иногда мы сидели у дома, и дядюшка обращал наше внимание на птичьи голоса: «Слышите, это синица: ци-ти-ит, ци-ти-ит. А это лазоревка: ции-ции-тю-тю-тю».
Он до удивления плохо подражал голосам птиц. Как будто просто считывал их с определителей. Когда мы собирались уходить, он всегда нам что-нибудь дарил: большую еловую лапу, кость косули, мумифицированную жабу, которую мама сразу же выбросила в помойное ведро, и даже птичье гнездо — его потом и поставили рядом с моей постелью.
Именно из-за кори уже переболевший ею Аксель пришел в гости и принес мне яркий букет желтых и красных тюльпанов. Пестрые тюльпаны — самые красивые цветы на свете. Это настоящие символы любви. Но ведь большинство людей не имеет никакого представления о любви, поэтому они покупают красные розы. Мама поставила тюльпаны в вазу и пристроила ее на детский стульчик, где раньше лежало гнездо. Его у меня отобрали, потому что я пыталась высидеть яйцо. Оно разбилось, и я извозила пижаму желтком вперемешку с крошечным эмбриончиком. Аксель сел на край кровати и вытащил из кармана две резиновые игрушки размером с монетку. Он знал, что я собираю резиновых животных.
«Шикарно, каракатица», — сказала я и подняла игрушку к свету. Каракатица оказалась черной и какой-то двумерной, что делало ее еще более загадочной. «И еще овечка», — сказал Аксель. Овечки у меня тоже не было.
Аксель навещал меня каждый день. Он уговорил мою маму притащить из гостиной в детскую музыкальный ящик и отдать нам альбом с пластинками. Прямоугольный деревянный ящик на тонких растопыренных ножках и назывался музыкальным. Круглый динамик скрывался за плетеной соломкой, но его можно было нащупать. Шкала с частотами сияла зеленым цветом. В фотоальбоме моих родителей есть снимок, на котором папа с маленьким сомбреро на затылке сидит перед этим самым ящиком и держит кончиками пальцев пластинку. Он смеется в объектив, и его волосы — здесь еще довольно густые — блестят от березовой воды. Мама стоит чуть сзади, наискосок от отца, взметнув руки, как будто больше всего ей хочется пуститься в пляс. На ней брюки «капри» и свитер с воротником «хомут». Она кажется невероятно красивой, что и заметил незнакомый молодой человек, обнимающий ее за плечи. Шикарная вечеринка, все расслабились и дурачатся, — кажется, что всем по-настоящему весело. Эта фотография сделана в то время, когда родители уже поженились, но еще не успели обзавестись потомством.
Аксель вытащил из конверта шесть пластинок, положил их одну на другую на держатель, а сверху установил зажим. Ящик был устроен таким образом, что пластинка падала вниз и начинала играть; когда она заканчивалась, следующая падала прямо на нее, так что все пластинки можно было слушать без перерыва. Потом мы спорили, какая из них нравится нам больше. И слушали ее еще раз. В первый раз победила «Pigalle» Билла Рамси, во второй — «Banjo Воу» датских мальчиков Яна и Килда, потом «Cafe Oriental» в исполнении того же Билла Рамси. Билл Рамси вообще был вне конкуренции. Иногда мои брат и сестра тоже принимали участие в параде шлягеров. Мама сказала, что они могут спокойно заражаться от меня, чтобы «в один присест» покончить с корью. Но мне хотелось, чтобы мы с Акселем сами определяли победителей. Вкусы у нас почти всегда совпадали.
Как только я выздоровела, мы снова начали после обеда приходить под рододендрон. Иногда папа брал нас и брата с сестрой к расположенному неподалеку пруду. Каждый раз он напоминал, что в «незнакомый водоем» прыгать нельзя, особенно головой вперед.
«Сначала проверьте глубину, а уж потом скачите, — говорил он. — Больница в Боберге забита прыгунами на мелководье. Сплошные поперечные миелиты».
Дело происходило в то лето, когда американцы высадились на Луне, и я помню, как вся наша семья сидела в гостиной с задвинутыми занавесками, хотя на улице было солнце. Обычно мы с сестрой и братом безуспешно сражались за возможность смотреть телевизор в солнечные дни. Папа смотрел репортаж уже второй раз. Изображение было нечетким. Иногда шли полосы. Все было так же, как при папиных попытках поймать программу ГДР. Бесконечно долго космонавт в белом скафандре спускался по трапу вниз. Потом картинка замерла, и голос за кадром начал давать пояснения; следом пошли титры, в которых я ничего не поняла. Особого впечатления событие на меня не произвело. Мне исполнилось всего семь лет, и в моей жизни большинство вещей были новыми, даже пластинки родителей, сохранившиеся с пятидесятых годов. В школе я только что узнала, что есть Бог, который отвечает за всё. Дома об этом никто не говорил. Существование Бога я воспринимала с таким же равнодушием, как наличие самолетов, телефона и водопровода с горячей водой. Думаю, что семь лет — это тот возраст, когда человек просто не в состоянии адекватно реагировать на новое. А вот что на самом деле привлекло мое внимание, так это рассказ учительницы о том, что у животных нет души. Животных я любила. Это были маленькие друзья, которых приносил в студию профессор Гржимек. Веселые обезьянки или худые гепарды, ни за что не соглашавшиеся вести себя тихо, — из-за них мне разрешали не ложиться спать в восемь часов. Объяснения тому, что у них не должно быть души, просто не находилось. Космическими полетами я заинтересовалась только после того, как на бензоколонках «Шелл» появились коллекционные монеты, которые можно было вставлять в дырки на картонке. Она изображала ракету-носитель, доставившую «Аполлон-11» на лунную орбиту. Сверху было написано: «Завоевание небес». Каждый раз, когда папа заправлялся, я получала пакетик с монеткой. Вообще-то эти монетки он приносил моему брату, но тот продавал их мне по десять пфеннигов за штуку, а я их собирала. Это была моя первая серьезная коллекция, в том смысле, что она была почти полной. Собирая резиновых зверьков, я следила в основном за тем, чтобы их было как можно больше, причем желательно наиболее опасных или необычных. А что касается монет, то не хватало всего двух: «Аполлон-8» и «Дж. Элькок». А вот «Чарлзов Линдбергов» скопилось целых три. Покупать у брата монеты мне приходилось втемную. Конечно, пакетики он открывал заранее, но при этом следил, чтобы я не могла оценить содержимое, пока не заплатила. Двух недостающих монеток так и не появилось. Серия закончилась, а с Акселем, который в знак своей верности мне тоже начал собирать коллекцию от «Шелл», меняться я не могла, потому что мы поссорились.
В один прекрасный день нам пришлось прекратить купание из-за наступивших холодов, а звериный госпиталь закрылся по причине отсутствия пациентов, поэтому мы с Акселем сидели дома. Удивительно, но мы играли в основном у меня. К Акселю мы заходили довольно редко, хотя места там было гораздо больше. Аксель единственный сын. Мы же с моими братом и сестрой оголтело ссорились из-за места в детской, и мама заставила нас построить из «Лего» забор и разделить комнату на три равные части. Нарушение антиродственных защитных укреплений хотя бы на несколько сантиметров являлось поводом для громких воплей. Но совсем не эти скандалы настроили мою семью против Акселя, скорее наоборот. Не помню точно, с чего все началось, но в один прекрасный момент у него появилась привычка неожиданно набрасываться на людей. Сначала только на меня. Не реже чем пару раз на дню он налетал на меня и хватал за шею так, что было нечем дышать. Это здорово действовало на нервы. Он мне нравился, поэтому я терпела и просто ждала, когда он отпустит. А потом наступил черед сестры и мамы, он хватал их за талии, вцеплялся ногтями, прижимался головой к бедрам, оттащить его можно было только силой. Особенно злилась сестра. «Перестань, ты, идиот! — кричала она и стучала ему кулаком по башке. — Прекрати немедленно!» Но Аксель вцеплялся еще сильнее. Даже мама не знала, как отражать его атаки. «Если ты не прекратишь, то я тебя больше к нам не пущу», — сказала она однажды Акселю, после того как с огромным трудом отцепила его руки от своих бедер. Аксель еще больше распахнул свои огромные глазищи, схватил ее за ногу и держался так крепко, что мама чуть не свалилась.
Вечером она отвела меня в сторону. «Скажи своему Акселю, чтобы он прекратил. Это же невозможно. Когда я его вижу, я каждый раз боюсь, что он на меня нападет. Я даже стараюсь не поворачиваться к нему спиной».
Но как только об этом осторожно заговаривали с Акселем, результатом оказывалось молчаливое увеличение размера глаз и новое нападение. Он начал вешаться мне на шею не меньше пяти раз в день. Он приходил все раньше и раньше, но его появление радовало меня все меньше.
Однажды, едва мы сели обедать, Аксель позвонил в дверь. Все тут же с укором посмотрели на меня, и папа, возвращавшийся с работы около половины второго и поэтому тоже сидевший за столом, сказал: «Господи! Опять этот Тарелкоглазый. Снова тут как тут!» — «А давайте просто не откроем», — предложила мама, раскладывая по тарелкам отбивные. Мужу и свекрови по целой, а детям по половинке. Сама она ела только овощи и картошку. Она говорила, что равнодушна к мясу. Снова раздался звонок. «Придурочный опять здесь», — прошипела бабушка, которая обычно, стоило появиться Акселю, скрывалась у себя на чердаке, хотя на нее он никогда не нападал. «Ему что, обязательно являться сюда каждый день?» — спросила сестра. И только маленький братишка заверещал: «Тарелкоглазый! Тарелкоглазый!» — и рассыпал консервированный горошек по столу. «Тсс, — сказала мама, поворачиваясь к отцу, — не надо все время называть его Тарелкоглазым. Дети, они ведь как попугаи».
Бабушка вытащила из передника мокрую тряпку и смела горошины. Тряпка была какой-то коричнево-серой. Не нужно было иметь чуткий нос, чтобы почувствовать, как отвратительно от нее воняло. Сестра называла ее «инфекционкой». Чего бы ни касалась инфекционка, все начинало пахнуть так же противно. Бабушка тщательно собрала горошины в тряпку и засунула в карман своего оранжево-зеленого передника. Аксель трезвонил не переставая. Сестра попыталась заменить свою половину котлеты на мою, потому что мне достался кусок с косточкой, но я вовремя заметила и отодвинула тарелку. На стол свалилась еще одна порция гороха. «Что за свинство вы устроили! В следующий раз будете есть в туалете!» — закричала мама в сторону дверной ручки. Она постоянно этим грозила, но никогда не приводила угрозу в исполнение. Мысль обедать в одиночестве, расположившись на горшке, показалась мне заманчивой. Бабушка снова выудила инфекционку и собрала горох, чтобы сгноить его в недрах своего передника. Звон прекратился, мама облегченно заулыбалась, а мы целую минуту прислушивались к тишине. Я охватила ногами ножки стула, и мы начали есть. Папа, который со своего места видел сад, внезапно подавился. Кашляя, он тыркал вилкой в окно. Там стоял Аксель Фолльауф, он прижался лицом к стеклу и смотрел своими глазищами размером с мельничные колеса. Я быстренько отвернулась и сделала вид, что разглядываю порцию консервированных овощей у себя на тарелке. «Впусти его, а то он измажет все окно», — вздохнула мама. Сестра ударила меня по руке и зашипела: «Давай, оторвись от стула! К тебе рвется Тарелкоглазый». «Тарелкоглазый! Тарелкоглазый!» — заверещал братишка.
Через много лет мой психотерапевт рассказывал мне про педагогический трюк, якобы используемый эскимосами для того, чтобы отучить детей подходить к опасному для жизни краю льда. Как только ребенок начинает что-то соображать, собирается вся деревня. Отец или мать говорит: «Иди вперед, туда, где начинается море». Ребенок, польщенный всеобщим вниманием, на глазах у всех направляется к полынье. Но едва он доходит до опасного места, эскимосы начинают смеяться. Ребенок останавливается, удивленно оборачивается, колеблется, не зная, улыбаться или нет. А потом ему становится ясно, что люди хохочут из-за его глупости. Он стоит у твердого края и плачет, эскимосы же не прекращают смех до тех пор, пока он не отходит на безопасное расстояние. Мой терапевт утверждал, что сгорающий от стыда малыш-эскимос никогда в жизни по собственной воле не подойдет к краю льда, потому что такой способ воспитания намного эффективнее, чем любой строгий запрет. Не знаю, насколько это правда. Может быть, это придумали те, кто считает, что другие народы намного лучше справляются со своими проблемами. Не исключено, что эскимосы играют в бинго, когда их дети пачками проваливаются в Северный Ледовитый океан. Но что касается метода, то я не сомневаюсь в его общей целесообразности.
Когда на следующий день Аксель бросился мне на шею, вцепился и, как всегда, чуть не задушил, я поняла, что всё, хватит. Рядом стояли брат с сестрой и смотрели. Я тут же начала драться, ударила его в живот, пнула по ноге и наконец повалила на землю.
«Катись отсюда! — заорала я. — Катись! Ненавижу! Не приходи больше!»
Я высказала то, что думала. Аксель позеленел. Может быть, я очень сильно ударила его в живот. Он замигал, глаза вдруг оказались совсем не так широко распахнутыми, они смотрелись крошечными в окружении влажных, мягких век альбиноса. А потом он заревел. У него потекли сопли, он растирал их рукавом по лицу, потом выпрямился, оттолкнул меня и вылетел из детской в прихожую, не сделав ни малейшей попытки вцепиться хоть в кого-нибудь. Его рев перешел в визг и вой, он схватил с вешалки свою коричневую куртку и влез в ботинки. Из кухни вышла мама, она спросила, что произошло. Аксель распахнул дверь и убежал, не завязав шнурки и не вставив руки в рукава. Он все еще вопил и скулил. Сестра, брат и я смотрели ему вслед.
«Не приходи больше!» — орал брат.
Первое время было очень приятно, что я избавилась от Акселя. Здорово, когда на тебя никто не смотрит с упреком, как только раздается звонок в дверь. Радует, что тебя не душат. Хорошо ходить в школу одной и иметь наконец возможность общаться с остальными детьми. Вот только играть с другими у меня не очень получалось. Мы делали всё то же самое, что и с Акселем: строили дома из «Лего» и инсценировали аварии машинок. Мы кормили плюшевых медвежат джемом или связывали им лапы за спиной. Но было как-то по-другому. В результате стоило мне договориться с кем-нибудь из одноклассников, как я сказывалась больной. Иногда я прикладывала усилия и действительно заболевала, а иногда просто притворялась. Теперь я целыми днями сидела на чердаке у бабушки. Запах здесь был не очень. Когда бабушка переезжала к нам, она привезла с собой телевизор. И ей хотелось иметь под боком кого-нибудь, кто бы переключал каналы, вертел антенну или стучал по корпусу, если пропадало изображение. Последнее время ей было трудно вставать с кресла, поэтому всякий раз, постучав по телевизору или покрутив антенну, я получала монетку для автомата со жвачкой. Кроме того, появилась возможность смотреть телик без маминых ограничений. К сожалению, бабушку не интересовало, успеет ли Флиппер выбраться из рыбачьих сетей, прежде чем пойманная вместе с ним мина взорвется, ударившись о скалу. Она предпочитала спортивные комментарии или фильмы, в которых много пели и разговаривали по телефону. Мужчины говорили нормально, а вот женщины в этих кино держались за трубку аж обеими руками. Черноволосые и особо элегантные поигрывали при этом шнуром. Но даже больше, чем телефонно-песенные фильмы, бабушка любила оперетты и «фарсы с музыкальным сопровождением». Ужас. Как только действие хоть чуть-чуть сдвигалось с мертвой точки, цирковая принцесса и княгиня начинали петь. Если Марика Рёкк начинала вращать бедрами, я понимала, что наступил перерыв. Тогда я листала «Нойе Пост» или «Лучшее из Ридерс Дайджест», лежавшие на бабушкином столе. «Нойе Пост» я читала задом наперед. Сначала последнюю страницу с рекламой комплектов для сауны, вкладышей в лифчики и поясов стройности, а также цветной фольги, приклеив которую к черно-белому телевизору, можно превратить его в цветной. Потом я читала комиксы, а затем длиннющие скучные репортажи, вплоть до середины, где на развороте всякие новости, детские высказывания, истории про животных и разные сообщения. Моей любимой рубрикой стала «Родители, внимание! Соблазны по дороге в школу». Опасности таились на каждом шагу. К одной девочке привязались, потому что она красила губы в автобусе. Конец оказался довольно мягким: девчонка поклялась никогда больше не краситься в общественных местах. В «Лучшем из Ридерс Дайджест» тоже публиковали кучу душераздирающих историй. Один дурик лишился нижней челюсти из-за того, что неосторожно жевал травинку. Оказалось, что при кровоточащих деснах бактерии с травинки могут проникнуть в кость.
Как только княгиня допевала до конца, начиналось хоть какое-то действие. Правда, его было немного: тут же раздавалось следующее песнопение. Бабушке нравилось, что поют, но ведь у нее давно уже были не все дома. Иногда она даже подпевала свистящим голосом, а во время информации о спортивных достижениях утверждала, что способна выступить не хуже. Может, мол, даже потягаться с Пеле, забившим свой тысячный гол. Она сказала: «Я тоже так умею».
Однажды, когда я включила телевизор, а трубка нагрелась так, что можно было разглядеть хоть что-то, не появилось ни спортсменов, ни голосящих телефонных барышень. Мы увидели парней с прямыми волосами по пояс, они играли на гитарах, чуть ли не опрокидываясь назад. Потный тип в майке подыгрывал на ударных.
«Ах, эти ненормальные „битлы“ — быстрее переключай», — прогундосила бабушка. «Битлз» — это была самая известная группа, про которую слышала даже я. А теперь еще и знала, как они выглядят. Прошло достаточно много времени, прежде чем появились последние известия из Барнштедта. Официально мы относились к Гамбургу, но во всем, что касается моды, морали и музыки, отставали лет на пять, а то и на десять. Основным, если не единственным, связующим звеном был телевизор. Прошли годы, прежде чем до меня дошло, что «Битлз» играл совсем не тяжелый металл.
К сожалению, ни родители, ни брат с сестрой не демонстрировали мне достойной, по моему мнению, благодарности за то, что я принесла им в жертву Акселя. Сестрица продолжала меня подначивать, теперь, правда, в прошедшем времени: «Ты была влюблена в Тарелкоглазого, да-да, влюблена по уши», — сказала она, когда рядом стоял Хольгер Дежуссес. «Нет, — закричала я, — ничего подобного, я всегда его терпеть не могла!» — «Ага, а замуж за него собиралась!» — «Никогда я не собиралась выходить замуж за этого Тарелкоглазого!» — продолжала я вопить, хотя, безусловно, знала правду лучше всех. Я ведь сама предлагала Акселю жениться на мне. Кстати, ему моя идея очень понравилась. «Нетушки! Ты ему говорила, что будешь очень рада, когда вы поженитесь. Втрескалась в Тарелкоглазого!» — «Нет! Я никого не люблю! И никогда, слышишь, никогда никого не полюблю!»
Папа не хотел дарить мне на день рождения щенка. Он говорил, что собака связывает, что, имея дома животных, невозможно уехать когда и куда захочешь. На самом деле до сих пор мы только один раз ездили в Данию. Папа давным-давно оказался в ловушке: имея троих детей, он не мог осилить путешествие в Италию или Испанию, приходилось ограничиваться выездом на Северное море, да и то в дождливую погоду. Но мне все равно казалось, что, если я захочу очень сильно, папа в конце концов подарит мне щенка. Если я пообещаю больше никогда не приводить в дом своих одноклассников, то родители сразу поймут, что я достойна иметь пса.
А потом наступил день рождения и появились подарки. Шоколад от брата с сестрой, розовые шерстяные панталоны и две начатые пачки печенья от моей ненормальной бабушки, книги про собак и плюшевый щенок от родителей. Я сделала вид, что рада. В глубине души я знала, что моя главная задача — чувствовать, чего ждут от меня окружающие. Поэтому я восторженно прижала плюшевую собачку к груди, хотя разочарование сжимало горло. Может быть, родители собираются подарить мне щенка после обеда, когда соберутся гости. Тогда все смогут порадоваться вместе со мной. Сюрприз будет более полным, если я на него не рассчитываю. Во второй половине дня пришли моя другая бабушка, дядя Хорст и бывшая коллега мамы, старая дева, всегда дарившая нижнее белье. От другой бабушки я получила сказки, от дяди Хорста коробку сладких язычков. Никакой собаки. Но возможность оставалась. Не исключено, что в один прекрасный момент папа встанет из-за стола и испарится с таинственной ухмылкой. Может быть, он вернется в гостиную с корзиночкой под мышкой. К ней будет привязан огромный бант, так что сначала будет и непонятно, что там, за ним. И только в самую последнюю минуту я замечу собачку. А возможно, что я услышу тявканье и шебуршанье. Родители, глядя друг на друга с улыбкой, скажут: «Ну-ка, посмотри, что там за шум в шкафу». Все это не исключено. Внезапное поскуливание.
«Возьми сливок, с ними кусок сам провалится», — сказала мне мамина коллега и выдавила целое облачко на персиковый торт. Все остальные уже уминали свои порции. Обе бабушки создавали легкий шум, тюкая вилками по вставным челюстям. Папа встал из-за стола и вышел. Я не отводила глаз от двери, пока он не вернулся. Ходил в туалет. Я тоже встала, забрала сласти и сказки и уселась в кресло перед телевизором, стоявшим в самом углу гостиной. Я передвинулась так, чтобы ручки кресла закрывали меня от сидящих за столом, и проглотила язычки, два пряника с марципаном и пакетик мишек «Харибо-2000». При этом я читала сказку про летающий чемодан. Внезапно передо мной очутилась мамина коллега. Подкралась. «Нет, идите сюда, — она имела в виду маму, — и посмотрите на эту маленькую сладкоежку». Мама подошла, и они уставились на меня, теперь уже вдвоем. Я откинула кресло так, что практически полулежала, и смотрела на них. За щеками было полно лакрицы, рядом валялись пустые пакеты. «Настоящая маленькая сладкоежка», — еще раз прокукарекала коллега с тяжелой золотой цепью вокруг старой жирной шеи. «Да, это она любит», — сказала мама и захохотала. Я заставила свой рот усмехнуться, хотя прекрасно отдавала себе отчет, что свидетели в данном случае совершенно ни к чему.
Наступил вечер, мама накрыла на стол. Может быть, те, кто разводит собак, были заняты весь день, и папа заберет щенка только сейчас. Бабушки, дядя Хорст и бывшая коллега набивали животы салатом и накладывали на хлеб маленьких золотистых сушеных рыбок. Брат и сестра ругались из-за мухомора, сделанного из яйца с половинкой помидора, закапанного майонезом. Взрослые выпили. Еще были орехи в китайских фарфоровых вазочках. Папа установил проектор, чтобы показывать отснятые им пленки. Терпеть это не могу. На каждой пленке есть кадр, где я реву. На этот раз папа демонстрировал сцену в бассейне, снятую три года назад. К сожалению, меня все еще можно было узнать. Сначала появились брат и сестра, веселые, спортивные, загорелые ребята в красном. Бух, и еще раз бух — это они нырнули в бассейн, поднялись на поверхность, подобно молодым тюленям, и начали выплевывать воду. А потом я, бледная и мягкая, как молочная булка, в синем купальнике. Я не прыгнула, скорее грохнулась, да и то неудачно. Ударилась задницей о бортик и повисла на круге, раскачиваясь. Голова моментально стала красной. Противно и отвратительно беспомощно. До чего мерзкий ребенок! Папа навел объектив на лицо, так что хорошо были видны зажмуренные глаза и трясущиеся губы, с которых капает слюна. Бабушки и коллега засмеялись. Им очень понравилось. «Ты подошла слишком близко к воде, — сказала мама, — это от меня, со мной тоже всегда так было».
После кино папа повез вторую бабушку, дядю Хорста и коллегу на вокзал. Последний шанс. Ведь действительно неразумно приносить собаку, пока в доме такой гомон.
Но папа вернулся без щенка, и я поставила на полку книги, шоколад и плюшевую зверюшку, взяла своего старого медвежонка, легла в кровать и прижимала одеяло ко рту, пока не уснула от нехватки кислорода.
Конечно, оставалась надежда на Рождество. На Рождество и на все остальные дни рождения. Я следила за приметами. Случайно ли мама купила так много мяса? По улице прошла незнакомая семейная пара с пуделем. Может быть, они собираются незаметно передать его моим родителям? Придумано здорово, но я все равно заметила. Если мне удастся дойти до школы, ни разу не наступив на стык между плитами, то пудель достанется мне. Если я смогу разгадать все кроссворды в журнале, если решу задачу за пять, ну ладно, за восемь минут, если у меня хватит силы воли, чтобы воткнуть булавку в руку до половины или даже на две трети, то уж тогда точно у меня будет собака. Но что бы я ни предпринимала, ничто не могло повлиять на мою жизнь. «Пусть самый крошечный, — умоляла я, — малюсенький пекинес, только бы он был моим. Ведь я больше не играю с Акселем». — «Но тебе никто не запрещает играть с Тарелкоглазым», — сказал мне папа.
С тех пор как мы расстались, Аксель не сказал мне ни слова. Как и я ему. Хотя между нами было всего две парты, а на переменах мы постоянно натыкались друг на друга, игнорирование было обоюдным. Столкнувшись со мной по дороге в школу, Аксель ускорял шаг, а я старалась идти медленно и делала вид, что развязался шнурок или на обочине валяется что-то интересное. Аксель увеличивал расстояние между нами до двадцати метров. И так продолжалось до конца четвертого класса. И вдруг на уроке физкультуры он обратился ко мне. Сначала я воспринимала физкультуру как веселое и безобидное занятие. Маленькие мальчики и девочки в синих трениках и белых футболках носились по кругу, а наша учительница, красивая высокая фрау Мюллер — разведенная, что в те времена еще было достойно упоминания, — била в бубен. Сине-белая форма являлась обязательной, ее покупали в специальном магазине и хранили в черном противно пахнущем мешке вместе с обувью. Цвет и форма обуви особо не оговаривались, но мамы покупали мальчикам кеды — синие с белыми шнурками, — а девочкам черные чешки. Сначала это различие не мешало. Мы приседали, делали подскоки и вольные упражнения, водили хоровод, бросали и ловили мяч, прыгали на скакалке и кувыркались на матах — все это одинаково легко можно делать и в чешках, и в кедах со шнурками. Если бы мама проявила благоразумие и снабдила меня, пусть и единственную из девочек, нормальной обувью, то мне было бы очень обидно. А вот с третьего класса начались неприятности: мы стали играть в мяч, что сопровождается отдавливанием ног. Самым противным оказалось играть в вышибалы. Две команды пытаются выбить игроков-противников, попадая в них мячом. В кого попали, тот вылетел и взят в плен. У мальчишек считалось особо клевым как можно сильнее ударить девчонку в бедро — если, конечно, это были милые и добрые мальчики. Менее добрые мальчики делали все возможное, чтобы заехать нам мячом «в морду». Мне очень хотелось им отомстить. Но как и все остальные представительницы моего пола, бросать мяч я не умела. Некоторым из нас было вообще не добросить до противника, хотя целились мы исключительно в девочек. Если же целились в нас, то большинство даже не думали всерьез о том, что можно убежать. Сбившись в кучку, мы ждали жгучей боли, которая одновременно являлась и освобождением, потому что сразу же можно было вылететь и забыть про страх. Везло, если тебя выбивали первой. Поймать мяч не пыталась ни одна из нас, кроме очень спортивной девочки по имени Штеффи. Мы все старались, чтобы снаряд не попал в лицо. Иногда мы немного попискивали, иногда кто-нибудь плакал, два раза разбились очки, одну девочку увезли к врачу с сотрясением мозга. Наивная фрау Мюллер была твердо убеждена, что речь шла о несчастных случаях, неизбежно возникающих «в пылу битвы», а перед каждой физрой Маргит Хольст завязывала шнурки Йенсу Кляйншмидту, который даже к четвертому классу так и не овладел этим искусством. А потом он целился исключительно в свою помощницу. Однажды, как только меня выбили — точный и не очень болезненный удар, после которого остался только небольшой синяк на бедре, — я побежала по краю поля в плен к противнику, там уже стояли несколько девчонок и Аксель. Аксель с толстым Хельмутом были единственными мальчишками, которых иногда выбивали раньше девчонок. Аксель смотрел на меня. Хотя игра продолжалась, он не сводил с меня глаз. Смотрел, как я подхожу к нему. Я занервничала. Несколько лет он отворачивался, если наши взгляды случайно встречались; и я вела себя точно так же. Я делала все возможное, чтобы идти спокойно, но каждый шаг давался мне с трудом, казалось, что руки двигаются как-то неестественно. Аксель продолжал таращиться на меня, он даже не мигал. Когда я подошла вплотную, он осмотрел меня с головы до ног и спросил неприятным голосом: «Почему у вас, девчонок, когда бегаете, так смешно трясутся ляжки?»
Как будто мне прямо в морду сильно попали мячом.
Конечно, никто не теряет чувство собственного достоинства вот так, внезапно, только из-за того, что какой-то мальчик поставил под сомнение плотность женской соединительной ткани. Сознание того, что ты не хуже других и тоже чего-то стоишь, пропадает не за один день. Это происходит постепенно, кусочками. Пока я размышляла о бедрах, женских вообще и моих в частности, учительнице пришла в голову идея принести на урок весы, взвесить всех и составить из полученных результатов задачки по математике.
Тогда я впервые узнала, сколько я вешу: сорок два килограмма. Я оказалась второй из девчонок. В основном из-за того, что и по росту я тоже была второй. Но сейчас свой тогдашний рост я уже не помню. Зато точно могу сказать, что весила сорок два кило. И прекрасно знаю, что в нашем классе была девочка весом двадцать восемь килограммов.
Я готова была отдать все что угодно, только бы весить двадцать восемь килограммов.
«Если тебе мешает твой вес, то сядь на диету», — сказала мама, и те дни, когда я поглощала пищу с удовольствием, бездумно и не ругая себя, канули в Лету.
Решение первый раз сесть на диету — это серьезный, если не самый важный момент в жизни девочки. В любом случае он гораздо значительнее, чем потеря невинности. Это своего рода ритуал посвящения, с той лишь разницей, что из испытания ты выходишь не сложившейся женщиной, а каждый раз начинаешь всё снова. Тебе лет одиннадцать-двенадцать, а то и десять, но ты уже понимаешь, что прежней оставаться нельзя. С этого момента ты пытаешься стать другой, лучше, в смысле меньшего размера.
Урок физкультуры, на котором Аксель обратил мое внимание на ляжки, был в этот день последним. Одноклассники мои не разбежались сразу, а бесились на заброшенной стройплощадке рядом со школой. Я использовала подвернувшуюся возможность и пнула Акселя Фолльауфа, который с сияющей рожей, рьяно стремясь к победе, штурмовал гору песка. Удар оказался настолько сильным, что он сверзился вниз и проехал по всему песку. На этот раз я не разбила ему душу, а только сломала ключицу.
Самолет начало колбасить, хотя мы уже давно поднялись в воздух, а до посадки в Хитроу было еще далеко. Самолет колбасит просто так. Погибнуть прямо сейчас было бы ужасно. Мне бы хотелось добиться в жизни большего или хотя бы получить от нее свою толику удовольствий. Надо было сломать Акселю Фолльауфу не ключицу, а по крайней мере обе руки. Кроме меня ни один пассажир не обращает внимания на то, что самолет дергается. Наверное, это еще не конец. Женщина передо мной предлагает дочери лакричную конфету. На самом деле они едят самые обыкновенные «Харибо». Трехсотграммовый пакет в «Альди» стоит всего марку тридцать девять. Но такая дамочка ни за что не пойдет покупать «Харибо» в «Альди». Магазин, который она удостоила своим посещением, называется не меньше как «Конфетный рай», там развесные лакричные конфеты насыпают маленькой лопаткой в целлофановые пакетики и продают сто граммов за две девяносто девять. Дамочка протягивает дочурке шуршащий кулек. Девушка заглядывает внутрь и берет всего одну конфету, и мамочка ее выуживает тоже всего одну, а остальное убирает в сумочку. Не понимаю! Через полчаса они снова достанут свой пакет и опять возьмут по одной конфетке. Чего уж я на самом деле терпеть не могу, так это сдержанности и умеренности. Дай бог, чтобы я не превратилась в нечто, подобное этим дисциплинированным бабам. Уж лучше стать наркоманкой. Или алкоголичкой. Лучше ползать, датой до чертиков, по грязи и собственным нечистотам, чем в один прекрасный день открыть целлофановый пакет, полный дорогущих конфет, и выскрести из него всего одну штуку. Пусть я на всю жизнь останусь жирной до безобразия, пусть моя физическая оболочка всегда будет отвратительной, подходящей разве что в качестве наглядного пособия для любителей рекламы похудания. Правда, ноги у меня не помещаются даже на сиденье в самолете. Тут ничего не поделаешь, конечности у меня действительно мерзкие.
Плеер лежит в сумке на самом дне. Сначала придется вытащить все кассеты: у меня с собой целых шесть штук. Составлены шестью разными мужчинами, с которыми я когда-то была. Все записи не очень новые. Если ты просишь мужчину записать тебе кассету, то узнаёшь о нем больше, чем когда с ним спишь. Например, у этой самодельная коробка. Ну, если у кассеты есть коробка. Подаривший ее мужчина приклеил на крышку картинку из какого-то журнала для сумасшедших. Отвратительные люди-мутанты, безобразные, подобно пришельцам из бездны. Шею каждого из них украшает огромное количество бородавок. Внутри на картонке указаны исполнители: «Laibach», «Sisters of Mercy», Ник Кейв, «Lords of the New Church», «Screaming Blue Messiahs», «Snake Finger». Названий песен не было, и последовательность оказалась перепутанной. Если бы я спросила автора записи, почему последовательность неправильна, он бы сказал: «Но ведь все равно сразу понятно, кто поет».
А вот кассета номер два. На ней пометка: «Домашняя запись», а на крышке — вырезанная из журнала фотография «Modern Talking». Но это, как вы понимаете, совсем не означает, что поют «Modern Talking». Это музыка, которой никогда никто не слышал, кроме того, кто для меня ее увековечил. Но он не записал ни исполнителей, ни названий песен. Совсем ничего. Я спросила, как называется четвертая песня на второй стороне, та, с гитарными проигрышами в самом начале. А он ответил: «Что ты имеешь в виду? Понятия не имею, о чем ты говоришь». Пришлось напеть ему мелодию, и наконец до него дошло: «А! Вон ты о чем! Это «Nation of Ulysses» с «Shake-down». По его лицу сразу стало понятно, что я снова задала вопрос о самой банальной вещи, которую он и записал-то в качестве подтверждения неоригинальности моего вкуса. У меня пропало всякое желание покупать пластинку «Nation of Ulysses».
Для третьей кассеты самодельной коробки не было, зато вся она исписана самым образцовым манером. Картонка разлинована. Слева черной пастой помечены названия песен, а справа — красным — имена исполнителей. Кассета начинается с «The Belle of St. Mark». Затем «Midnight Man» в исполнении «Flash and the Pan». Название мужчина сам не знал, я попросила его выяснить. Ему пришлось одолжить у приятеля пластинку, которую он мне и записал. Обычно сам этот человек слушает только регги, но меня такой чести не удостоил. И даже не попытался бить на эффект. Просто выбрал то, что, по его мнению, могло бы мне понравиться. Это тот человек, который любил меня больше всех. К сожалению, он тоже считал, что охотнее всего я бы послушала «Hitler Rap» Мела Брукса.
У четвертой кассеты тоже нет футляра, но зато есть название, являющееся одновременно цитатой из Боуи и объяснением в любви: «И тогда я король, а ты… ты королева». Здесь только песни Дэвида Боуи. Эту кассету мне подарил мужчина, который считал, что любит меня больше всех. Для меня он записывал только Дэвида Боуи. Обложка для кассеты номер пять, видимо, не удалась, потому что даритель зачирикал всю картонку черным фломастером. Черный фломастер — это для мужчин вообще любимый инструмент при изготовлении кассетных обложек. Музыка на этой кассете в основном с радио. Возможно, потому, что пластинки в его коллекции были не совсем новые. А может быть, из-за суперкрутых высказываний на одной суперкрутой английской частоте. Мне показалось, что этих высказываний слишком много. Как бы там ни было, но с точки зрения музыкальной это одна из лучших моих кассет.
Но сейчас я послушаю кассету под номером шесть. Здесь снята даже магазинная обложка, ее заменили на симпатичную твердую бумажку. Похоже на титульный лист каталога «Квелле», но теперь уже не опознаешь разрекламированного шерстяного одеяла — сейчас это просто красивый узор, а под ним черно-белая фотография Гельмута Коля с Франсуа Миттераном, держащихся за руки, размером с почтовую марку. На внутренней стороне аккуратными маленькими буковками выведены имена исполнителей и названия песен, причем полностью: «The Mood-Mosaic: a touch of velvet — a sting of brass; The Jesus and Mary Chain: just like honey…». Переход со стороны А на Б отмечен двадцатью тремя крошечными диагональными штрихами. На задней части — со спины или как это там у них называется — инициалы человека, составившего эту кассету: П. X. Буквы очень странно растянуты в ширину и переходят одна в другую. Проставлен не только год, но и месяц, когда производилась запись: 10.85. Какой-нибудь другой разбирающийся в музыке мужчина этак через полгода мог бы взять в руки кассету и сказать: «Совсем неплохо, но ни одной новой вещи». И тут бы он обнаружил дату… Эту кассету мне подарил человек, которого я люблю. Люблю давно. Снова смотрю в иллюминатор. Ничего кроме голубой атмосферы и перины из облаков подо мной.
Закончив начальную школу, я оказалась перед выбором. Гимназия Хедденбарг, считающаяся либерально-прогрессивной и обругиваемая за левые взгляды? Кстати, позже ее переименовали в гимназию Карла фон Оссецкого. Или же консервативная гимназия Белльхорн, которая всегда называлось Белльхорн и всю жизнь так будет называться? Единственная причина, по которой я остановилась на Хедденбарг, заключалась в том, что большинство моих бывших одноклассников пошли в Белльхорн. Не нужны мне свидетели моей прошлой жизни. Ведь это был лабиринт, состоявший из одних только тупиков. И вот наконец выход. Во время собеседования директор спросил, с какой из своих подружек я хотела бы учиться в одном классе. «Ни с какой. Я бы хотела попасть в класс, где я никого не знаю». Он посмотрел на меня несколько отчужденно. «Естественно, у меня есть друзья, — сказала я подчеркнуто бодро, — но просто мне хочется завести как можно больше новых».
Я рассчитывала, что, если мне удастся оказаться в классе, где меня никто не знает, я смогу стать совершенно новым человеком. Могу стать кем хочу, создам себя заново. Теперь уж я сразу буду делать все как надо.
Я попала в класс 5.4. В Хедденбарге классы различались не по буквам, а по цифрам.
«Это уже кое-что», — сказала мама.
Мой план почти удался. В 5.4. кроме меня попала только Гертруд Тоде. Пару раз мы с ней играли, потому что наши мамы были знакомы, но по-настоящему никогда не дружили. Если она назвалась на собеседовании моей подругой, то, значит, просто наврала. Когда в первый день мы рассаживались, Гертруд сразу же заняла место рядом со мной. Она сделала это так естественно, что я не смогла отреагировать. Передо мной оказалась очень красивая высокая девочка с длинными черными волосами. В сказках такие играют Белоснежку. Ее внешность была безупречной, если не считать легкого пушка над верхней губой. Почему ко мне подсела не она? Наша новая классная взяла мел и вывела на доске: «Шотт». Сразу же раздались смешки и с разных сторон зашептали: «Скот». Шотт, хоть и носила короткую стрижку и свободный костюм, была уже не очень молода. Она раздала нам сложенные картонки, на которых велела написать, как нас зовут. А потом предложила выбрать старосту.
«Какие будут предложения?» — сказала Скот и оперлась на кафедру. Руку поднял мальчик. «Давайте выберем Анну Штрелау». Он имел в виду меня. Я быстренько посмотрела на его картонку. Фолькер Мейер. Круглое лицо, грязный подбородок… Вот и началась моя новая чудесная жизнь, полная смысла и друзей. Если они меня выберут… если только они меня выберут… им никогда не придется об этом пожалеть. Я буду лучшей старостой, какую только видели стены этой школы. Я буду управлять своим классом мягко и мудро, буду бороться с несправедливостью и решать сложные вопросы. Каждый сможет прийти ко мне со своими проблемами, я всегда помогу найти выход. Устрою веселый летний праздник с желтыми фонариками на деревьях. Когда я всё проверю и пойму, что еды и питья достаточно, усталая, но с улыбкой на лице выйду на танцпол. Луна отразится на моем серебряном коротком платье, и все остановятся, чтобы похлопать мне.
Кроме меня выдвинули еще две кандидатуры — мальчиков Бернгарда и Тилля. Голосование проводилось тайно. Скот раздала вырванные из тетради листочки и написала на доске три имени. Я вывела «Тилль» и положила листок так, чтобы каждый желающий мог ознакомиться с моим выбором. В самый последний момент, когда Скот уже протягивала старую засаленную шляпу, я сложила свою бумажку.
«Я выбрала тебя», — шепнула мне Гертруд Тоде, наклоняясь к шляпе.
Отрыв был небольшим. Даже очень небольшим. Я делала вид, что меня это не касается, но когда учительница раскрывала очередную записку и зачитывала написанное, у меня внутри все дрожало от желания услышать свое имя. Как уже говорилось, разница была маленькой. В конце концов максимальное число крестиков оказалось около моей фамилии. Скот подошла меня поздравить и спросила, согласна ли я с выбором класса. Я кивнула. Краснела и ничего не могла с этим поделать. Потом она спросила Тилля, занявшего второе место, согласен ли он стать моим заместителем, а я раздумывала, не устроить ли праздник прямо сейчас и не следует ли сделать подарки всем моим избирателям, а также, демонстрируя благородство, тем, кто голосовал за других. Мальчик, перед которым стояла табличка «Фалько Лоренц», поднял руку. Он выглядел неплохо, особенно растрепанные каштановые волосы.
«Мы тут подумали, — сказал Фалько, — и считаем… нельзя ли выбрать еще раз?»
Еще раз? Что значит еще раз? В голове застучало. Мы ведь уже выбрали. Меня. Староста и ее заместитель дали согласие, и по самым простым испытанным правилам демократии вопрос считается решенным. Что же не так?
«Мне бы хотелось предложить еще и Кики», — сказал Фалько. Наискосок от него действительно сидела девочка с именем Кики на табличке. Она не написала Кирстин или Коринна или как там ее зовут на самом деле. Она даже не указала фамилию. Просто Кики. Маленькая, изящная, с длинными светлыми волосами. И тут весь класс начал бурно выражать желание провести перевыборы. Видимо, все разгорячились. Скот спросила меня и моего заместителя, согласны ли мы на перевыборы. Ничего другого нам не оставалось.
Во время следующего подсчета я уже не волновалась из-за каждого голоса. Мне было ясно, что произойдет. Я все поняла еще до того, как Скот развернула первую бумажку. То, что было раньше, оказалось чудовищным недоразумением. Дураков нет. Меня не выберут. Как я могла быть такой идиоткой, зачем я согласилась? Они выставили меня на посмешище. Размечталась! Не надо было даже соглашаться на участие в выборах! Конечно, выиграла Кики. Такие как она всегда оказываются впереди. Так устроен мир. Не стоит усложнять себе жизнь. Я стала заместителем. У меня не было ни малейшего желания ударить для этих придурков палец о палец, но тем не менее я согласилась на предложенное, чтобы никто не подумал, что я обиделась. После первых выборов я выразила готовность стать старостой только потому, что мне все равно. Ведь кому-то придется этим заниматься. А теперь я зам, но мне по фигу.
В новом классе я не нашла себе ни друзей, ни подруг. Даже не старалась. Так надежнее. Рядом со мной все еще сидела Гертруд Тоде. Как только она пыталась договориться со мной на «после школы», я отворачивалась и делала вид, что не слышу. Не нужен мне никто, мне и одной не скучно. Наплевать, что никто меня не любит. А может, и не наплевать. Одно время казалось, что Таня Кельман с волосами Белоснежки станет моей подругой. Она приглашала меня к себе, мы вместе делали уроки и играли в «Эрудит». Все было так, как мне хотелось. Но мне никак не удавалось расслабиться. У Тани дома все было необычно. Абстрактные картины в полупустых комнатах. Удивительным был даже обед, приготовленный как-то раз Таниной мамой: картошка с творогом. Без мяса. И никаких консервов. Я обрадовалась, что у меня хоть родители нормальные. А кроме того, мне очень хотелось нравиться Тане, но как я могла произвести на нее приятное впечатление, если все во мне было не так? Неправильная фигура и неправильные джинсы, неправильный смех и неправильные слова. И принадлежащий мне велосипед тоже был не правильный, а почему-то складной. Перечислять мои недостатки не хватило бы терпения ни у кого — я была одним сплошным недостатком. Распрощавшись с Таней и перемещаясь на своем складном велосипеде в сторону дома, я сразу же начинала чувствовать себя лучше. Вскоре я стала придумывать отговорки, чтобы не ходить к ней. Для меня наступили трудные времена. Очень хотелось, чтобы она оставалась моей подругой, но для дружбы с ней я подходила еще меньше, чем для одиночества. А потом она неожиданно договорилась встретиться с Гертруд Тоде. Может быть, она специально искала себе в подруги самую некрасивую девочку, чтобы рядом с ней казаться еще более неотразимой. Хорошо еще, что я вовремя отошла в сторону.
Быть одной оказалось не так и плохо. Само одиночество — это классно. Но только не хотелось, чтобы кто-нибудь понял, что я одна. Поэтому я все время делала вид, что очень занята. Пока остальные болтали перед уроком, я делала домашку на следующий день или читала. Таким образом, никто не замечал, что со мной не разговаривают. А во время урока появлялась возможность расслабиться. Прошло совсем немного времени, и я стала любимицей Скот. Она ценила меня за внимательность и готовность в любую минуту быть к ее услугам. Наверное, ей казалось, что мне нравится немецкий, но на самом деле единственное, что меня интересовало, это возможность в течение сорока пяти минут не зависеть от остальных. И вообще, пожилые строгие учителя мне нравились больше. Молодые все время сдвигали парты и заставляли нас сидеть кружком. Нам постоянно предлагали групповые задания. Может быть, чтобы самим в это время выйти из класса и покурить. Самое трудное — это большая перемена. Я толклась в классе, пока заметивший это дежурный не выкидывал меня вон. Учителя считали, что свежий воздух жизненно необходим учащимся. Вниз по лестнице я тащилась как можно дольше. Еще целых четырнадцать минут. Во дворе я далеко обходила одноклассников и устремлялась в тот угол, где меня никто не знал. Делала вид, что мне срочно необходимо выполнить очень важное поручение, и с целеустремленным выражением лица моталась туда-обратно по двору, но все равно каждый понимал, что мне просто не к кому подойти. Безумная пытка. В конце концов мне пришла в голову идея прятаться на переменах в женском туалете. С тех пор в гальюнах я проводила очень много времени.
Хорошо еще, что я больше не пыталась прийтись кому-то ко двору или принять участие в делах одноклассников. Таким образом я избежала самого неприятного. Хотя нет, самого неприятного избежать не удалось. Потому что главной пыткой была физра. Я попала в класс страстных мускулистых фанатиков спорта, как парней, так и девчонок. С восторгом они швыряли друг в друга мяч и получали истинное наслаждение, если их выбивали. Они стонали как в экстазе и до последней секунды пытались схватить мяч. Их не пугало даже, если при этом оказывался вывихнутым палец. Они были по уши влюблены в боль и усталость, а также в вонь физкультурного зала. Все девчонки теперь надевали черные или темно-синие спортивные штаны из эластика, которые их плотно обтягивали. Само собой разумеется, что употевали они до полусмерти. Штаны скользили вниз, и их приходилось подтягивать, а ведь при этом очень трудно не выглядеть по-идиотски. Но в таких штанах жир не трясется, и теперь мои ноги были черными, гладкими и твердыми, как будто сделанными из искусственного материала.
Игру в вышибалы я все еще ненавидела. Хотя пока мы занимались вышибанием, нам, по крайней мере, не приходилось выступать на спортивных снарядах. Снаряды — это самый настоящий ад, это мука, не совместимая с человеческим достоинством. Уже через две недели после начала занятий учитель разделил класс на три группы по способностям. Первая выступала под лозунгом «Молодежь готовится к Олимпийским играм». Сюда входило восемь девчонок, которые именно этим и занимались. Каждый год они ездили в Западный Берлин на большие соревнования, а если шел дождь, то они вытаскивали из карманов идиотские маленькие накидки с надписью «Молодежь готовится к Олимпийским играм» и надевали их поверх плащей. Эти девицы занимались физкультурой отдельно. Им отвели в зале угол, где они вытворяли со своим телом самые невероятные штуки, взлетали в воздух без всяких дополнительных приспособлений, вертелись винтом и изгибались. Во вторую группу входили практически все остальные. Конечно, они не делали двойное сальто, но все-таки были способны выполнять упражнения на снарядах. Третья же группа называлась «Им не дано». Она состояла из троих: я, что само собой разумеется, а еще толстуха Хельга Штайнхорст и Инес Дубберке. Инес Дубберке носила тот тип очков, которые Господь раздает самым забитым личностям, чтобы уж добить их до конца, — медузообразные стекла диоптрий этак в двадцать восемь. Вспоминая то время, я вижу себя похожей на мокрый мешок, который беспомощно повис на конце каната. Помню, что не могла перепрыгнуть даже через самого низенького козла. Вижу, как меня подталкивают к разновысоким брусьям, чувствую тошноту при ударе желудком о деревяшку и ни на йоту не поднимаюсь наверх; вспоминаю унижение, бессилие, боль и стыд, страшный стыд за свое тело, которое должна была продвигать вперед на глазах у всех, чувствую вес этого самого тела — он безжалостно тянет меня вниз. Не понимаю, зачем меня вообще заставляли всем этим заниматься. Почему физкультура считается таким же важным предметом, как математика или английский? Не существует ни одной профессии, для которой нужно прыгать через козла, разве что учитель физкультуры. Неужели пожарник обязан уметь стоять на руках? Почему нельзя было позволить этим идиотам от спорта тренироваться на пользу олимпийскому движению, а меня оставить в покое?
Вернувшись из школы, я обедала, делала уроки, а потом ложилась в кровать и открывала одну из книг, которые пачками таскала из библиотеки. К бабушке мне больше не хотелось — к этому моменту она уже носила памперсы и пахла соответственно. Маме нравилось, что я не вожу домой друзей. Она считала меня беспроблемным ребенком, который замечательно умеет сам себе найти занятие. В каком-то смысле так оно и было. Моя кровать представлялась мне островом в кишащем акулами океане жизни. Стоило высунуть ногу — и последствия могли оказаться самыми печальными, но здесь, среди подушек, я чувствовала себя в безопасности. Я бы не испугалась, если бы остаток жизни мне пришлось провести в постели. Если брата и сестры не было дома, то я задвигала занавески. Теперь я в основном читала книги для девочек. Ханни и Нанни попали в интернат. Туда же привезли Долли, и она, самая маленькая, должна была прислуживать старшим девочкам. Она отказывалась, но все-таки им удалось ее заставить. И тут неожиданно Долли сдвинулась на желании услужить всем и каждому. Книга лишила меня покоя. Непонятно, на чью сторону встать. Делии повезло больше. Она путешествовала в дилижансе по Дикому Западу. На дилижанс напали индейцы; все, кроме Делии, погибли. Ее оставили в живых только для того, чтобы убить у столба войны. Бритта, Билли и Гундула жили в замечательном мире, где им сначала пришлось преодолеть кое-какие трудности, но в конце их ждал подарок — любимая лошадка. Потом их родители решили отказаться от квартиры и переехать за город на ферму в домик, обвитый плющом. Уезжая, они нашли на обочине грустную одинокую собаку, которую смогли забрать с собой. Бритту, Билли и Гундулу хранил добрый Бог, который позаботился даже о том, чтобы на скачках, несмотря на неудачный старт, они все-таки заняли первое место.
Непрекращающийся поток шоколада и виноградной жвачки помогал мне погрузиться в забытье. Одного чтения было просто недостаточно. К сладкому я относилась так же, как и к книгам: содержание отошло на второй план. Самое главное — количество, именно оно помогало мне убивать послеобеденное время. На самом деле мне был бы полезен алкоголь, но о спиртном я как-то не думала. А кроме того, маме бы, наверное, не понравилось, если бы я каждый день напивалась, лежа в кровати.
Частенько я подумывала о том, что от шоколада стоило бы отказаться, и даже вообще следовало бы ничего не есть. Я была не очень толстой, не такой, чтобы меня дразнили. Все насмешки доставались Хельге Штайнхорст. Она была немногим толще чем я, но ее лунообразное лицо спасало меня, если вдруг народу требовалась жертва.
Однажды на уроке английского к нам в класс зашла по-настоящему жирная девчонка из старших. Ей надо было сдать какую-то бумажку. Она еще стояла около миссис Мейер-Хансен, а некоторые уже начали хихикать, и толстуха покраснела. Когда она вышла, миссис Мейер-Хансен начала с нами разговаривать. Стройная и симпатичная, она могла себе это позволить.
«Не мог бы кто-нибудь мне объяснить, почему все только что смеялись?» — спросила она сердито.
Молчание. А потом Кики заявила: «Потому что она такая стройненькая». И все заржали еще громче. «Я думаю, что вы не правы. Ведь у некоторых людей нарушен обмен веществ, и они ничего не могут поделать со своей толщиной».
Болезнь! Болезнь — это единственное оправдание. Если человек слишком много жрет, его не принимают. Здесь в безопасности только худые. Если бы я была тоненькой, то смотрелась бы элегантно, даже не перевернувшись на турнике или застряв на козле. Но для похудания мне потребовалось бы несколько недель. А мне немедленно нужно было придумать хоть что-то, чтобы избавиться от гнетущего страха перед каждым следующим днем. Ведь в этот день мы могли заниматься на снарядах, или выполнять групповую работу, или делать еще что-нибудь не менее мерзопакостное. И даже если не будет ничего особенного, все равно остаются большие перемены, когда не знаешь, что предпринять. Может, для моих чувств слово «страх» не очень подходит, но уж подавленной я была точно. Ощущение все равно противное. Избавлялась я от него лежа в кровати и забив себе рот чем-нибудь настолько сладким, что все остальное отходило на второй план. «Прямо как я, — говорила мама, входя в мою комнату, — раньше я тоже очень любила читать». Она постоянно утверждала, что я похожа на нее: «Ты как я. В точности как я. А сестренка твоя один к одному тетя Магда». Когда они были детьми, тетя Магда, сидя за столом, все время держала руку у лица, чтобы не видеть мою маму, — она ее терпеть не могла.
Мне совсем не хотелось быть как мама. Ей не хватало блеска, и вид у нее был всегда испуганный и усталый. Когда мы с братом и сестрой приходили домой, то бросали куртки и грязную обувь, а мама все это поднимала. Пустое место. На тех немногих письмах, которые она получала, не писали даже ее имени: госпоже Роберт Штрелау. А я оказалась похожей на нее. Причем настолько, что всегда точно знала, что она в данный момент чувствует.
Мне бы больше хотелось походить на сестру. Она была не только старше и симпатичнее, она намного превосходила меня и во всем остальном. Даже то обстоятельство, что мама регулярно высказывала ей претензии, свидетельствовало в ее пользу. Ко мне можно было не придираться. Мои единственные джинсы и те были довольно старомодными. А сестрица ходила в высоких белых сапогах и красном мини-платье из искусственной кожи. А еще у нее были солнечные очки. Несмотря на нелюбовь к шуму, она со своей подругой каждую неделю смотрела по телевизору хит-парады. Однажды певец Даниель Жерар не смог просвистеть свою мелодию, потому что рассмеялся, а сестрица с подругой начали издавать дикие крики и придвинулись ближе к телевизору.
«Разве не прелесть?!» — воскликнула сестра. У Даниеля Жерара была борода, и он носил мягкую черную шляпу. Я так и не поняла, что в нем такого прелестного. Не знаю, что нашло на сестрицу и ее подружку, но казалось, что они знакомы со всем миром. Как будто с Жераром их связывали личные отношения, что позволяло выказывать почти материнское волнение, стоило ему сделать ошибку.
Когда сестра познакомилась со своим первым парнем, коллекция ее пластинок увеличилась на «Не заигрывай с замарашками» Франца Йозефа Дегенхардта и долгоиграющую пластинку Леонарда Коэна. Приятеля сестры я не выносила. Ему было уже двадцать, он изучал психологию и утверждал, что я не могу его терпеть по той простой причине, что сама тайно в него влюблена. Когда сестры не было дома, то я, если отец в это время не спал в гостиной, слушала на нашей шарманке ее пластинки. Некоторые песни я крутила по многу раз подряд. Десяток раз я слушала «Лучше бы Руди Дучке сказал папе». Господи, вот это песня! Она ясно давала понять, насколько сильно я отстала от жизни. У меня было всего две пластинки: «Ной» Брюса Лоу и «Мне хочется иметь маленькую кошечку» Вума, мультяшной собачки с грушеобразной головой, главного героя передачи «Трижды девять».
У сестры оказался не только более развитый музыкальный вкус. Она сумела настоять, чтобы ей отвели собственную комнату, в которой можно будет запираться с тем самым парнем. Она так долго уламывала родителей, что те в конце концов освободили свою спальню и поставили в гостиной складной диван.
«Трое детей в такой комнате — о чем вы только думаете! — заявила сестренка родителям. — Этот дом слишком мал для шестерых, вам следовало ограничиться одним ребенком». Бывшая комната родителей в два раза больше детской, в которой раньше мы помещались втроем. Сестра сама решала, как обставить новые апартаменты. Стены оклеили плотными обоями и покрасили белой краской. Появились белая стенка, белая книжная полка, белый палас, белый письменный стол со стулом, белая кровать и самое главное — ярко-красная «сиделка», пуф, как у Вума. Из-под молнии вылезали белые комочки наполнителя. Детскую, в которой остались мы с братом, тоже переклеили. Но обои выбирал папа, поэтому на них были нарисованы огромные, детские оранжево-желтые маки. «Веселенькие», — пояснил батюшка. В центре комнаты поставили полку, делившую помещение на две части, в остальном все осталось по-прежнему. Достаточно было посмотреть на ту и другую комнаты, чтобы понять разницу между мной и сестрицей.
Я использовала любой повод, чтобы пропустить школу. Собственно говоря, каждый день, когда мама приходила меня будить, я чувствовала себя больной. Брела в ванную на свинцовых ногах и с иглой ненависти, торчавшей в сердце. Чаще всего ванная уже оказывалась занятой. Я прислонялась к стене, закрывала глаза и пыталась поспать еще, пусть и стоя. Я молча проклинала мать. Почему нельзя разбудить меня, когда ванная уже освободится? Наконец бабушка или папа выходили, я тащилась к унитазу, писала и еще пару минут сидела с закрытыми глазами, — сестра или младший брат к этому времени уже колотили в дверь. Я не представляла, как заставить глаза открыться, как встать и умыться, но потом все-таки брала себя в руки, споласкивала лицо и проводила по волосам расческой, измазанной березовой водой. Ради чего так мучиться? Стоило мне подумать о том, что это будет продолжаться многие годы, по крайней мере до конца школы — да и с какой стати потом будет лучше? — и тот факт, что представители рода человеческого смертны, тут же начинал мне казаться вполне целесообразным. Все равно я уже не верила, что смогу стать такой, как мои одноклассники, и получу свою порцию радостей жизни.
Иногда по утрам я чувствовала себя настолько погано, что не могла даже встать и со стоном отворачивалась к стене. В такие дни я заболевала. По поводу, например, предстоящего спортивного праздника. Проще всего было бы, конечно, остаться прикованной к постели навсегда, но реально рассчитывать на такую удачу не приходилось. Дело не шло дальше краснухи и кори. Хотелось бы оказаться слепой. Тогда бы, наконец, у меня появилась собака. Поводырь. Неплохо быть парализованной. Тогда можно читать. Наверное, и в этом случае отец подарил бы мне щенка. Тяжелобольному ни в чем не отказывают. Да и вообще, заметные, очевидные страдания многое бы упростили. Слепота или паралич явились бы уважительной причиной для освобождения от физры, но я бы даже отказалась от такой халявы. Я бы таскалась по полю, ничего не видя, и играла в вышибалы. Никто бы тогда не осмелился меня выбить. А я бы сориентировалась по шуму летящего мяча, метнулась бы ему наперерез и поймала бы к удивлению всех. Я бы стала одним из лучших игроков, этаким чудом, и «Лучшее из Ридерс Дайджест» опубликовал бы статью о том, как мужественно я борюсь со своей судьбой. Я бы попросила подвезти мою инвалидную коляску к тем самым разновысоким брусьям и потребовала бы, чтобы меня подняли наверх. Никто бы не поверил, что у меня что-нибудь получится, но ведь нельзя отказать инвалиду в его просьбе. А я со своими мускулистыми руками, привыкшими толкать тяжеленную коляску, и тонкими атрофированными ногами быстро бы переместилась с перекладины на перекладину, так легко и элегантно, что окружающие не смогли бы удержаться от аплодисментов. В одном я была уверена: если бы никто не требовал от меня вещей самых обычных, то я оказалась бы способной на нечто уникальное.
Что касается поперечного миелита, то дальше пары стелек для слабых голеностопных суставов дело не пошло. Попытка ослепнуть исключительно силой собственной воли окончилась частичным успехом: зрение стало минус четыре. Сначала я обрадовалась очкам. Они не продвинули меня к цели, но могли меня изменить, а вот изменений-то как раз очень хотелось. Кроме того, в нашей семье у меня единственной оказалось плохое зрение. По крайней мере, в этом я не походила на маму. Но радость моя длилась ровно до того момента, когда я смогла взять в руки свои очки — бесплатное уродство из прозрачной розовато-коричневой пластмассы. Значит, это не то изменение, которое сделает жизнь лучше. «К счастью, теперь всё не так, как раньше. Сейчас по страховому полису можно получить прекрасную вещь», — сказала мама. Близорукость — это не достаточно драматичное событие, из-за которого тебе обламывается масса уступок. Она оказалась всего лишь причиной отсутствия моих фотографий того времени.
Единственным видом физических упражнений, от которого меня не тошнило при одной только мысли, стали поездки на лошади в компании Сюзи Клаффке. Если и был в то время кто-то, с кем я хоть немного дружила, так это она. В начальной школе мы не очень-то ладили. Однажды Сюзи Клаффке и еще одна девочка подкараулили меня утром и высыпали всё из ранца. Но, во-первых, теперь я уже ходила не с ранцем, а с папкой из искусственной кожи, а во-вторых, у Сюзи Клаффке, кроме всех остальных преимуществ, имелось две лошади — огромный рыжий мерин с белыми ногами по имени Калибан и злющий жирный пони. Редко, очень редко мне разрешалось ездить на рыжем. Усаживаясь на Калибана, я становилась другим человеком — выше, сильнее, красивее. Несовершенство моего собственного тела переставало играть какую-либо роль. Все становилось каким-то… величественным, что ли. Хотя мне кажется, что «величественный» — недостаточно сильное слово. Обычно мне приходилось брать черного пони. Он звался Принц и пытался лягнуть или схватить все, что находилось от него на расстоянии меньше метра, будь то человек, собака, лошадь или курица. Принц ненавидел весь мир. И я его хорошо понимала. Но ясно, что шансов у него не было. Мы загоняли его в угол, хватали за недоуздок и, чтобы почистить, привязывали к колышку на такой короткой веревке, что от ярости он с ревом кусал деревяшку. У пони не было настоящего седла, только тоненькая кожаная подушечка со стременами. Эта подушечка все время пыталась соскользнуть с его круглой спины. Стоило только недостаточно сильно натянуть одно стремя, и тут же можно было оказаться у Принца под животом.
Само собой разумеется, очень приятно, когда теплое живое существо возит тебя по лугам и лесам, но что мне больше всего нравилось, к чему я постоянно стремилась — это четырехсотметровая скаковая дорожка в заброшенном карьере для добычи гравия. Пони разделял мои пристрастия. Чем ближе мы подъезжали, тем более по-идиотски он себя вел. Видимо, именно любовь к тому дикому мгновению, когда он, тяжело дыша, вытягивался в длину и так быстро перебирал своими короткими ножками, что я, сидя на нем, вообще переставала ощущать движение, нас и объединяла. Как влитая я замирала в стременах, а под ногами с огромной скоростью убегала назад трава. Я наклонялась далеко вперед, стараясь попасть уздечкой в такт с животным, и вся отдавалась скорости. Если в этот момент пони останавливался или тормозил (исключительно из вредности), то мне приходилось плохо. А он делал это часто и охотно: упирался передними ногами в землю и задирал зад. И каждый раз я описывала одну и ту же траекторию: сначала летела круто вверх, в максимальной точке делала пол-оборота и резко падала вниз, ударившись спиной. Последнее, что мелькало у меня перед глазами, — куда-то вдруг исчезающее небо. От удара в легких пропадал весь воздух. Когда Сюзи Клаффке наконец находила меня в высокой траве и, не слезая с лошади, спрашивала, всё ли в порядке, я была способна издавать только странные скрипучие звуки. Болело так сильно, что каждый раз я пребывала в уверенности, что ребра проткнули легкие. Таких падений можно избежать, для этого нужно отклоняться назад или сделать покороче уздечку. Но это ведь своего рода тормоз. Чтобы полностью насладиться ездой, мне приходилось наклоняться вперед и доверяться пони, хотя опыт говорил, что полагаться на него не следует. А вот если он вдруг принимал решение — непонятно, по какой причине, — отнестись ко мне терпеливо, то скорость давала мне чувство настоящего счастья. Я переставала существовать в качестве твердого тела и превращалась в движение, я была сублимацией движения. А из-за того, что в любой момент я могла сломать себе шею, становилось еще отпаднее. Подумаешь, я некрасива и меня никто не любит! Зато мои чувства олицетворяли саму красоту.
Покупка лошади представлялась делом еще более бесперспективным, чем мечты о собаке. Я знаю, что у прилагательных типа «бесперспективный» не бывает сравнительной степени, но это было на самом деле бесперспективнее. «В Боберге полно больных с поперечным миелитом — и всё из-за несчастных случаев во время скачек», — сказал отец. Видимо, он исходил из предположения, что с лошади можно упасть только в том случае, когда она твоя. Ну а вторым аргументом были, как вы сами понимаете, деньги. Если бы я могла, я бы сама заработала на лошадь. Но не в таком возрасте, когда еще даже нельзя разносить «Гамбургер Абендблатт». За пару улиц от нашего дома находился пустой участок земли. Теперь после школы я не ложилась в постель, а корчевала и обустраивала пастбище. Я проливала пот, разбивала себе руки и ноги, недостаточно ловко уклоняясь от падающих берез, вытаскивала корни до тех пор, пока все пальцы не превратились в одну сплошную мозоль. Должно же это было принести свои плоды и приблизить меня к цели — приобретению лошади, пусть и самой плохонькой! Папе я продемонстрировала раскорчеванное поле. Он только пожал плечами. Что тут сделаешь! Делать нечего.
Сначала я сопровождала папу на прогулках с одной только целью — обработать его и уговорить купить лошадь. Я пыталась показать свою компетентность, перечислив пятьдесят видов рисунков на лбу лошади: звездочка, пятно, завиток, звездочка другой формы, звездочка и штрих вместе… Но хотя папа оставался глух к моим желаниям и был тверд как сталь, в один прекрасный момент я обнаружила, что с удовольствием брожу с ним по лесу, да и вообще он мне нравится. Конечно, я и раньше его любила. Его вообще было легко любить. В отличие от мамы, всегда готовой услужить, он, казалось, жил своей собственной интересной и таинственной жизнью. До сих пор я так и не имела ни малейшего представления, что же у него за профессия. Когда он уезжал на своем «опеле», ему приходили большие посылки, иногда штук по двадцать. Открывал их только он сам, при этом мы с братом почтительно заглядывали ему через плечо. Чаще всего в них оказывалось какое-нибудь барахло типа бумажек или тюбиков, но и иногда и что-то интересное вроде резиновых бегемотиков, копий римских или египетских барельефов или, например, сто пятьдесят ярко-красных гипсовых ступней в натуральную величину. Я поняла, что папа несчастлив. Может быть, даже так же, как и я. Может быть, на самом деле я похожа не на маму, а на отца. Я начала даже воображать, что понимаю его чувства. Когда я смотрела, как он сворачивается клубочком на диване, завернувшись в одеяло из ламы, у меня даже горло сжималось. Стоило появиться гостям, и лапа сразу оттаивал. Он чувствовал себя плохо, только оставаясь один на один с семьей. Посторонним он беспрерывно рассказывал анекдоты и каждому сообщал, что теоретически он мог бы уже поставить в свой гараж целых три «феррари». Дело в том, что в какой-то газете он прочитал, что на ребенка с момента рождения до окончания школы в среднем тратится около ста тысяч марок — столько же, сколько стоит «феррари». Теперь он постоянно повторял эту шутку. Но я знала, что в ней есть и доля правды и что жизнь, которую он ведет, мало похожа на то, о чем он когда-то мечтал. Я решила, что не буду больше ныть и просить лошадь. Отцу и так достаточно трудно. По крайне мере, от этой проблемы я его освобожу. Но поскольку до этого я самым подробным образом перечисляла ему преимущества разных пород и перспективы их разведения, то теперь мне пришлось выискивать новую тему. Не говорить же о том, что мы оба несчастны. Мы беседовали о природе и технике, о физике и химии. Как только я, брат и сестра оказались способными хоть чуть-чуть соображать, папа постоянно спрашивал нас формулу воды, так что теперь каждый из нас выпаливал ее как из пулемета. И даже те сказки, которые он рассказывал нам перед сном, всегда оказывались скрытыми задачами по физике. В каждой из его историй король задавал своим трем сыновьям задачи, и решал их только младший принц. Например, шарик закатился в узкую U-образную подземную трубу. Тот, кто сможет его вытащить, получит королевство. Как обычно, у старших ничего не получалось. Младшенький же засунул в трубу садовый шланг, и, когда там оказалось достаточно воды, шарик вынесло наверх.
Я рассказала, что в школе мы соединили проводками велосипедный фонарик с батарейкой и появился свет. К моему облегчению, отец сразу же ухватился за эту тему. Я никогда не могла сказать с уверенностью, сколько времени он будет терпеть мое присутствие на его прогулках, но сейчас он оживленно вещал о замкнутом электрическом контуре. Я спросила, как в батарейку попала энергия, и отец поведал мне, что никому еще не удалось создать вечный двигатель. Все оказалось очень просто: «Представь себе водяную мельницу, установленную в центре закрытой емкости, справа заполненной воздухом, а слева водой. Лопасти изготовлены из более легкого, чем вода, материала. Справа лопасти падают вниз, потому что они тяжелее, как ты понимаешь, воздуха. А потом слева они поднимаются за счет силы воды. Единственная проблема — перегородка. Как лопастям переходить из воздуха в воду, ведь вода не должна переливаться в правую половину?»
Ум отца произвел на меня огромное впечатление. Идея казалась просто гениальной. Может быть, когда-нибудь я буду изучать в институте физику и смогу решить проблему с перегородкой. Папа откроет мне путь в увлекательный героический мир, но для этого нужно сделать так, чтобы он и дальше продолжал вести со мной умные разговоры. Я ломала себе голову, выдумывая темы, которые заинтересуют его настолько, чтобы он забыл о том, что его собеседник — это всего-навсего я. Конечно, маме всегда хотелось со мной поговорить. Она спрашивала, как дела в школе, что приготовить на обед или о чем говорила какая-нибудь скучнющая соседка. Мелочный умишко. Ей никогда не изобрести вечный двигатель. К тому же я просто ненавидела ее слюнявые поцелуи. Само собой разумеется, я отдавала себе отчет, насколько это неприятно — нуждаться в обществе отца из-за нежелания других людей иметь со мной дело. Но я думала, что мои одноклассники не смогут рассказывать так умно и интересно, как мой папа. Мне нравилось, как отец воодушевлялся, сталкиваясь с необычной задачей. Куб, в котором находятся двести волнистых попугайчиков, — будет ли он весить меньше, если начать хлопать в ладоши, чтобы птички взлетели? Выживет ли человек, если в оторвавшемся от тросов лифте подпрыгнет в тот момент, когда кабина упадет на землю? Когда он задавал мне подобные вопросы, я ощущала нашу с ним близость. Он получал такое удовольствие от своих знаний! Но иногда он замолкал на полуслове и морщил лоб, уставившись на меня. Наверное, никак не мог понять, зачем разбрасывается своими шикарными идеями перед таким ничтожеством, как я.
В воскресенье утром, когда мы всей семьей завтракали в саду, я попыталась привлечь внимание отца, рассказав про химический опыт, проведенный в школе. Когда я, слегка преувеличивая, описывала размеры фиолетового облака, папа встал, молча собрал яичную скорлупу и пошел наискосок через сад к куче компоста. Я уставилась ему в спину. Неужели он специально? Может быть, он просто забыл позвать меня с собой. Я помчалась за ним. Когда наконец догнала, он ускорил шаг, и мне пришлось чуть ли не бежать, чтобы не отстать слишком сильно. И вдруг я как будто почувствовала папины мысли: «Когда это прекратится? Когда это, в конце концов, закончится? Неужели этому никогда не будет конца?!»
Стало ясно, что лучше вернуться за стол. Немедленно! Но вместо этого я продолжала разговаривать с отцом, болтала, словно от этого зависела жизнь, пыталась спрятаться за потоком слов от его неприятия и своего стыда. У кучи папа остановился и повернулся ко мне с перекошенным лицом: «Почему ты все время шляешься за мной по пятам? Неужели не можешь оставить меня в покое?! Скажи, у тебя что, эдипов комплекс? Что с тобой?»
В эту минуту мой мир взорвался. Что такое эдипов комплекс, я знала. Что-то связанное с сексом. Мне стало совсем плохо. Казалось, что я падаю в бездонную пропасть. И когда почудилось, что я добралась до самых глубин своего позора, дна все еще не было, — теперь я падала еще глубже, на следующий уровень, туда, где скрывается отвращение к самому себе. Я приставала к своему отцу. Боже мой! Я была просто отвратительна! Не понимаю, как я сумела отойти от компоста. Не знаю, бежала ли я, чтобы как можно скорее с рыданиями броситься на кровать, или, может быть, сделала смешную попытку сохранить самообладание. Не исключено, что я спокойно повернулась, пошла назад, села за стол и сделала вид, что ничего не произошло. Скорее всего, именно так и было. Наверное, я намазала тост мармеладом, хотя душа моя рвалась, рвалась и рвалась. Я вычерпывала из стаканчика йогурт — ложечку за унижение, ложечку за разочарование, ложечку за отвращение к самой себе и огромную ложку за ненависть. Хорошо, я оказалась навязчивой, отвратительной и противной — но кто дал папе право думать, что мне хочется лечь с ним в постель? Может быть, он все время так считал. Все те недели, когда мы вместе гуляли, он говорил себе, что ни одна нормальная девочка в двенадцать лет не согласится ходить на прогулки с отцом, следовательно, я по нему сохну. Вот гадина! Гадина и идиот! А я-то им восхищалась! Он был моим самым умным и любимым папой. Любимым? Какой я оказалась противной! Отец был абсолютно прав. На земле не должно было существовать такого недоразумения, как я! Мне следовало бы себя убить. Вскрыть вены маникюрными ножницами. Но даже на такое я была не способна, и за это я тоже начала себя ненавидеть. Мне было стыдно.
Однажды, зайдя в женский туалет, я увидела двух девятиклассников, прислонившихся к кафельной стенке напротив кабинок. Они курили. Туалеты для девятых классов находились этажом выше, там все время шастали проверяющие. Поэтому курить они приходили к нам.
«Слышь, — сказал один из парней, показав на закрытую кабинку, — там на самом деле кто-то ссыт. Только послушай!» В тишине я действительно услышала журчание. Вскоре дверца открылась, и появилась Инес Дубберке, девочка с толстенными линзами. Парни засмеялись и швырнули окурки на пол. Когда они выходили, я прижалась к раковине. Потом зашла в кабинку, оторвала полметра бумаги и повесила на бачок, другой конец опустив в унитаз. Если писать прямо на бумагу, то моча польется по ней и шума не будет. Когда я вышла, Инес все еще стояла у раковины. «Они держат дверь», — сказала она. Я видела, что ей приятнее быть запертой не в одиночку. Снаружи кто-то хихикал. Я посмотрела в замочную скважину. Увидела Кики, девочку по имени Барбара и толстую Хельгу. Потом в скважине стало темно, и чей-то зрачок уставился прямо в мой.
Они частенько проделывали такое — запирали девчонок. Никакой личной обиды. Может случиться с каждой. Конечно, не с Кики или Таней, но со всеми остальными вполне. Со сложенными на груди руками я прислонилась к раковине и стала ждать. По крайней мере, когда математичка будет подниматься по лестнице, они отпустят дверь и понесутся в класс. Инес с диким видом дергала дверь. Вот глупая! Может быть, с той стороны они вдесятером держатся за ручку. Но Инес настолько дура, что не может даже пописать тихо. Девчонки хихикали и шебуршились. Отталкивали друг друга от скважины, чтобы бросить взгляд на нас: на обладательницу толстенных очков и на ту девицу, которая на физкультуре не способна перепрыгнуть даже через самого низенького козла. Можно умереть со смеху: двум таким идиоткам не выбраться из туалета.
«Если они еще раз сюда посмотрят, я швырну им в глаза мылом», — заявила я. «Правда? Швырнешь?» — прошептала Инес. У нее даже глаза заблестели. Может быть, из-за света, преломившегося на ее очках. Я набрала пригоршню обмылков из мыльницы, а когда замочная скважина снова потемнела, я запустила туда все. «Теперь вперед!» — завопила я. Мы с Инес вместе навалились на дверь. Она поддалась, и мы оказались снаружи. Когда мы вылетали, никто не попытался нас задержать. Девчонки окружили Дорис Пёльман, самую мелкую из нашего класса. Все называли ее Мелкой Дорис, потому что у нас училась еще одна Дорис, довольно высокая девица. Мелкая Дорис сидела на полу, зажмурив глаза. Одна из девчонок помчалась к раковине, намочила платок и вытерла ей лицо. Инес отошла подальше, и все с ужасом уставились на меня. Медленно в меня проникал страх. Что, если я серьезно поранила Мелкую Дорис? Но мне все еще казалось, что она получила по заслугам. Она хотела посмотреть на запертых и беспомощных. А теперь ревет от мыла, попавшего в глаза. Девчонки даже не пытались взглянуть с укором — они были в ужасе. Несколько мальчишек подошли и поинтересовались, что случилось, а потом появилась математичка, и все на автомате потащились в класс, Дорис все еще в окружении других девиц. Я села на место. Посчитала, что не стоит мне бросаться ей на помощь. Я оказалась изгоем. Ребятки затеяли милую безобидную проделку, а я, злыдня этакая, нанесла детке увечье. Наконец даже училка усекла, что что-то не так, подошла к Мелкой Дорис и спросила, в чем дело. «Кто-то швырнул ей в глаза мыло», — сказала Кики. Я рисовала в тетради закорючки. Математичка осмотрела глаза. «Кому-нибудь из вас придется отвести Дорис домой, — сказала она. — Таня, сходишь?» Таню отпустили. Благодаря мне. «Кто это сделал?» По классу пронесся шелест, и математичка зло посмотрела на меня. «…Но она и сама сожалеет, — послышался голос Кики, — она же наверняка нечаянно». Совершенно очевидно, что Кики очень серьезно относилась к своим обязанностям старосты. Кровь прилила к голове, показалось, что сейчас лопнут уши. Математичка повернулась ко мне. «Анна, ты специально? Ты хотела, чтобы Дорис было больно?»
Идиотка. Конечно, ей должно было стать больно. Именно с такой целью люди бросают в глаза мыло — чтобы стало больно. Зачем же еще?
«Нет, — сказала я тихо, — я не хотела. Мне жаль». При мысли о том, что Мелкая Дорис может ослепнуть, мне стало совсем плохо. Тогда придется остаток дней жить у нее и выполнять все ее капризы, превратившись в рабыню. Делать даже то, с чем мне явно не справиться. И все равно вина моя не станет меньше. Но по какой-то причине все были убеждены, что так поступить я могла только нечаянно. Пусть и дальше так думают.
Еще до конца урока я собрала вещи и, как только прозвенел звонок, впереди всех бросилась вон из класса.
На следующий день я первая подошла к Мелкой Дорис. Такое решение было принято длинной бессонной ночью. Глаза у Дорис выглядели абсолютно нормально.
— Я хотела извиниться. Мне жаль, что так получилось. Тебе все еще больно?
— Да нет, забыли, — сказала она приветливо.
Обязательная программа выполнена. Переходим к вольным упражнениям.
— Мне правда очень жаль, — сказала я еще раз. На самом деле мне было ни капельки не жаль, это я внезапно поняла совершенно отчетливо.
— Да всё в порядке, правда. Выбрось из головы.
— Да ты что! Это и на самом деле ужасно. Очень жаль. Я не хотела.
Я пожала ей руку, а потом пошла не в класс, а домой. Дома у меня поднялась температура. Я сказала маме и легла. Представила, как сегодня Мелкая Дорис по дороге из школы попадет в аварию. Несчастный случай, который не имеет ко мне никакого отношения. Занесет цистерну, она заденет велосипед Дорис и отбросит его в кусты. А потом разобьется, ударившись о стену. Ядовитая, разъедающая кислота вытечет наружу, прямо к тем кустам, где лежит Дорис. Кислота разъест ей лицо, обезобразит навсегда, лишит зрения. Я начала молить Бога, чтобы он послал цистерну. А потом взяла книгу из пачки, которую пару дней назад принесла из библиотеки. Долли все еще в интернате. За это время она перешла в разряд старших и получила возможность пользоваться услугами младших. Она была настолько мила, что маленькие девочки боролись за право растопить для нее камин или приготовить чай. Еще одна слащавая книга, из тех, от которых меня тошнит. Хорошо еще, что я больна. Целую неделю.
Мелкая Дорис стала моей подругой. Даже в восьмом классе у нее был такой вид, будто она все еще учится в начальной школе, не старше четвероклассницы. У нее маленький, плотно сжатый рот и короткие редкие светлые, какие-то детские волосы. Но Мелкая Дорис не только выглядела по-детски, она и одевалась соответственно. Малышовое платьице с большими красными и синими квадратами и ранец вместо портфеля. Из дорогой тонкой свиной кожи — наверное, он полезнее для осанки, но согласитесь, что вид у нее был глупый. На уроках она рисовала остро отточенным карандашом деревни с миллионами подробностей: сотни домиков с занавесками на окнах. Главное даже не то, что все занавески были разного цвета, — из-за одной выглядывала крохотная кошка, за другой виднелась перевернутая ваза, не больше шарика, который можно выковырять из стержня для ручки. На маленькой церкви — малюсенькие часы, показывающие без двадцати одиннадцать, над входом в храм — надпись «Благослови, Боже» и год: 1872. На пристани — корабли «Хайни» и «Мёве», лодки с веслами не толще волоса. На витрине у булочника — хлеб размером с рисовое зернышко, часовщик выставил будильники с булавочную головку, в музыкальном магазине с потолка свисают трубы-муравьи. Мне приходилось все это разглядывать, потому что Мелкая Дорис сидела со мной. Наш класс располагался теперь в синем павильоне, который через несколько лет снесли из-за наличия асбеста. Шотт ушла на пенсию, у нас появился новый классный, он же учитель физкультуры. В этом оказалось мое спасение. Занятия на снарядах и тому подобное Коопман чаще всего заменял футболом. Не знаю, предусматривает ли учебный план футбол, но если даже и предусматривает, то уж наверняка не так часто. Девчонки из «Молодежь готовится к Олимпийским играм» продолжали заниматься в зале — отсутствие представительниц женского пола Коопмана не волновало, — но все остальные должны были выходить на стадион. Карло Дозе оказался единственным в классе, кто принимал футбол всерьез. Тилль Хинсберг и Фолькер Мейер играли не хуже, но им все было по фигу. Они не занимались ни в каком клубе. В отличие от Дозе. Без футбола он ничего из себя не представлял. Он собственноручно составил две таблицы Бундеслиги и прикнопил их на стенку в классе. Данные одной таблицы он постоянно менял, она отражала фактическое положение команд. Вторая представляла собой гипотетические результаты, о которых мечтал Дозе. Когда мы шли от спортзала к стадиону, Коопман собирал вокруг себя лучших игроков, и они все вместе убегали вперед. Отбросы естественного отбора плелись следом. Я радовалась тому, что неожиданно оказалась среди множества спортивных неудачников. На футбольном поле я стала представителем нижней границы разряда среднестатистического игрока; другое дело, что этот среднестатистический игрок оказался таким бесперспективным. Носком я била целенаправленно и сильно. В ударе носком я была хороша. Но Коопман всякий раз замечал и орал: «Только не пыром!»
А вот если я пыталась бить щечкой, мяч абсолютно бесконтрольно летел куда-то в сторону или же я ударяла мимо. Удар мимо считался самой грубой ошибкой. Мазня происходила в основном в том случае, если я считала, что на этот раз выгнула стопу правильно и попадание может оказаться совсем даже неплохим. Поэтому в один прекрасный момент я совсем перестала стараться. Лучше уж ударить еле-еле, слегка, зная заранее, что хорошего удара не получится, и опозориться немного, не до конца.
«Сильнее! Мяч как приклеенный!» — рычал Коопман. И все равно несправедливо, что при наборе команды меня назначали одной из последних. Хинсберга, Мейера, Лоренца и так далее отобрали раньше, но даже непонятно, по каким критериям. Некоторые девчонки играли явно хуже меня, такие игроки могли довести до отчаяния любую хоть сколько-нибудь честолюбивую команду, но их все равно выбирали. Пока я ждала, не пожалеет ли меня, в конце концов, один из капитанов, я все время представляла себе, как однажды докажу, что до сих пор меня просто не ценили по достоинству. Все могло развиваться следующим образом:
В четырнадцать лет появилось смутное ощущение, что парня у меня никогда не будет. Даже если я ни в коем случае не собиралась ни в кого влюбляться, наличие парня казалось важным. Взрослые всегда делают вид, что у людей в моем возрасте все карты. Но ведь для мальчишек из моего класса молодость роли не играла. Им и самим было по четырнадцать-пятнадцать. Молодость оказалась не козырем, а данностью. К счастью, у большинства девчонок все было точно так же. Хотя они часто трепались о том, какой тип парней им нравится, на самом деле только Кики и Таня уже целовались. В них таилось что-то, чем не обладали такие как Гертруд Тоде, Инес Дебберке, Мелкая Дорис или я. Наша судьба была предопределена. Мы всегда будем с краю, будем дарить друг другу печенье под названием «Герман» и смотреть, как стройные девушки ведут настоящую, достойную жизнь. Затаив дыхание, мы будем слушать истории про других и утешаться тем, что контрольные пишем лучше. Потому что Кики и Таня, хотя и знали больше нашего, все-таки немного отставали от нас по всем предметам. Характерно для таких серых мышек, как мы, и то, что они всегда заглядываются на парней только из своего класса. На большее наше воображение не тянет. Мне было наплевать, кто меня поцелует, но это должно произойти с мальчиком, в которого влюблено большинство, — с Фалько Лоренцем, Тиллем Хинсбергом или Хоффи Хоффманом. Ни разу ни одно из этих заоблачных созданий — а только они могли принести мне внимание и уважение — не обратило на меня никакого внимания. И только иногда на улице незнакомые парни кричали мне вслед, особенно если их было несколько. Они вопили: «Ну и задница! Ты только посмотри!» — или что-нибудь в этом роде. Никогда не понимала, зачем они это делают. (Ну хорошо, пусть я страшна до безобразия, но почему при этом нельзя оставить меня в покое?) Мама утверждала, что у меня, единственной из женщин нашей семьи, узкие бедра. Глупость какая-то. Бедра мои совсем не были узкими. Когда парни орали мне вслед, то речь шла почти всегда о моей заднице. Да еще вдруг и взрослые мужики тоже последовали их примеру. Я все время оказывалась такой дурой, что останавливалась, стоило только со мной заговорить на улице. Иногда действительно спрашивали дорогу. Не могла же я каждый раз предполагать, что сейчас мне начнут шептать всякую пакость. Они говорили удивительные вещи, произносили слова, которых я еще ни разу не слышала. И все равно я прекрасно понимала, что они имеют в виду. «Ну что, уже созрела?» — кричал из своего сада мужик, когда я проезжала мимо на велосипеде. Мимо этого сада я ездила каждый день. В школу. Почему мужик уверен, что я никому не расскажу? Почему он считает, что мне никто не придет на помощь? Если я замечала его копающимся в земле, то всегда переезжала на другую сторону. А он ржал с видом триумфатора. Меня начинало тошнить, стоило заметить строительную площадку. Чем ближе я подходила, тем отчетливей ощущала себя насекомым, этаким жуком, наблюдающим за приближением подошвы. Я смотрела в землю, притворялась глухой, а потные загорелые рабочие в одних майках наперебой перечисляли, чем можно со мной заняться. Что же со мной не так? Почему мне говорят такие вещи, да еще и смеются? Если бы я жрала поменьше, если бы была потоньше, тогда бы все эти старые недоноски не обращали на меня внимания, а одноклассники пялились бы на меня и наконец бы заметили, как я на самом деле красива. Потому что иногда и я бывала красивой.
Когда родители уходили на одну из своих вечеринок, я долго не ложилась спать и смотрела телевизор, хотя мои брат и сестра уже давно дрыхли. Около десяти часов накатывала усталость, но если ее удавалось преодолеть, то появлялось чувство, что спать мне больше никогда не захочется. После окончания телепередач я ставила пластинку «Битлз», купленную мной из-за того, что на уроке музыки мы анализировали «Элеанор Ригби». Я открывала занавески. В темном ночном окне я внезапно превращалась в ту девочку, которой могла бы быть. В этот смутный час я становилась красивой. Даже в очках. Я разглядывала себя, приподнимала волосы, другой рукой почтительно прикасалась к холодному стеклу и никак не могла понять, что это я. Я танцевала перед своим отражением. Иногда мчалась в прихожую к обыкновенному зеркалу. Здесь я смотрелась не так хорошо, как в темном окне. Снимала очки и наклонялась вперед, чтобы узнать себя без оптического помощника. Без очков я могла бы, наверное, превратиться в красавицу. Что-то было не так — трудно сказать что, но если бы это исчезло и я бы сбросила фунтов десять, то однажды смогла бы стать очень даже миленькой. Уже в это мгновение я выглядела намного лучше, чем весь день. Почему тут же в мою дверь не позвонил ни один из парней? Например, Тилль Хинсберг, если бы он в час ночи случайно проезжал на велосипеде по моей улице. Если бы прямо перед моим домом у него вдруг спустила шина. Или Фолькер Мейер, потому что он тайно в меня влюбился и вот не выдержал. Если бы я сейчас открыла ему дверь, он был бы поражен моей красотой. Я открывала дверь, тихо, чтобы не разбудить брата или сестру, включала уличный фонарь и вставала в пятно света. Каждый проезжающий мимо мог видеть, как я красива до невозможности. Но в такое время приходилось ждать часами, пока появится машина. Если человек здесь не живет, то и ехать ему тут незачем. Некоторое время я стояла на свету, потом выключала фонарь и ложилась спать.
К моему удивлению, папа высказал готовность купить мне контактные линзы. Стоили они невероятно дорого. В первый раз я реально получила что-то серьезное, чего мне на самом деле хотелось. Может быть, отвратительными очки считала не только я, но и папа. Без очков лицо показалось мне сначала непривычно голым и мягким. Я обвела глаза черным карандашом, и снова появился контур. Сверху намазала тенями, синий металлик. Теперь оставалось только похудеть.
Мама, сестра и я сели на диету. Мама списала ее у соседки. Похудеть оказалось легко. Утром я съела половинку грейпфрута и три яйца вкрутую, в обед половинку грейпфрута и опять три яйца, вечером три яйца и зеленый салат, заправленный лимонным соком. На следующий день я весила на два килограмма меньше, брюки начали сваливаться. На второй день утром я съела три крутых яйца и полгрейпфрута, в обед три крутых яйца и пол грейпфрута, а вечером полцыпленка без кожи. После всех этих яиц цыпленок показался удивительно вкусным, я почти насытилась. На следующее утро выяснилось, что я похудела на три килограмма. Так и продолжалось: каждый день огромное количество яиц, только вечером вареное мясо или рыба и противный помидор из гриля. Говорили, что можно потерять до восьми фунтов в неделю. Я похудела на двенадцать. Конечно, все время подташнивало. Когда в школе приходилось подниматься на два этажа, чтобы попасть в лингвистическую лабораторию, я была вынуждена останавливаться и держаться за перила, потому что в глазах темнело. Кроме того, с третьего же дня от меня стало вонять фосфором. Но что с того, если теперь я снова весила пятьдесят пять килограммов. До этого весы показывали шестьдесят один, то есть больше шестидесяти. Теперь, наконец, я и выглядеть стала хорошо. На каждой перемене бегала в туалет, чтобы посмотреться в зеркало. Когда я себя видела, мне становилось приятно. Если же не видела, то все время чувствовала свое уродство.
К сожалению, покончив с этой диетой, за два дня я прибавила два килограмма. Поэтому пришлось все начать снова и еще раз добиться цифры пятьдесят пять. Глазные яблоки пожелтели. Когда я не могла больше даже видеть яйца, я приступила к диете «Бригитта». Пятьдесят пять килограммов превратились в рубеж. Если я весила больше, то появлялось чувство вины. Теперь я постоянно была или виноватой, или голодной. Хотя, если говорить честно, вину свою я чувствовала и при весе пятьдесят пять килограммов — на самом деле я должна была похудеть до сорока девяти. Сорок девять килограммов — это уже кое-что, может, даже удастся похудеть до сорока семи.
Когда я добралась до отметки пятьдесят четыре, со мной заговорил Хоффи Хоффман. Это произошло на обратном пути во время экскурсии с классом. На дискотеке английского парома. Хоффи подошел ко мне и сказал: «Привет».
«Привет», — ответила я и вцепилась ему в плечо, потому что в этот момент «Принц Гамлет» качнуло. Жизнь оказалась очень простой. Хоффи спросил, не хочу ли я выйти с ним на палубу, и предложил мне сигарету. Я взяла, чтобы заняться хоть чем-нибудь. Мы шли по палубе, курили и не знали, о чем говорить. От ветра волосы падали на лицо, кожа становилась липкой и влажной. Холодало, меня трясло и лихорадило, не в последнюю очередь и потому, что целых два дня я ничего не ела, только пила воду. После такого я всегда быстро замерзаю. Мы снова спустились вниз, Хоффи тер мне руки и плечи, чтобы согреть. Бесполезно. Его смущение и неуверенность (я их чувствовала) заставляли меня становиться еще более смущенной и неуверенной. Он начал тереть медленнее и придвинулся ближе. В коридоре было светло. Второй класс, мимо проходили мужчины в деловых костюмах, они с ухмылкой поглядывали на нас. Мне захотелось, чтобы ничего больше не было, но тут он меня поцеловал. Его язык пробрался в самые глубины моего рта, прошелся вдоль зубов и потрогал нёбо.
«Иди сюда, давай сядем», — сказал он потом, и мы, проехав спинами по стене, уселись на полу. Говорили мало, время от времени Хоффи начинал меня целовать. Я чувствовала, что его кожа становится все горячей, а дыхание учащается. В его горле пульсировала кровь, стучавшая о мою ладонь. Позже Хоффи заснул, опустив голову мне на плечо. Я была спокойна, только немного тошнило, и я гордилась, что Хоффи теперь мой.
Следующим утром мы все завтракали в кафетерии. Свободных мест не было, поэтому я сидела на коленях у Хоффи, рядом с очень даже интересными парнями. Фалько Лоренц все время что-то говорил. Остальные слишком устали, чтобы болтать. Девчонки поглядывали в нашу сторону и завидовали мне. На мне все еще было то же сатиновое платье, что и прошлой ночью; я знала, что волосы растрепаны, а косметика растеклась. Мелкая Дорис надела брюки с грудкой и кофточку в цветочек, в тоненьких волосах три простенькие заколки. Такой уже ничем не поможешь. Она не завтракала: села на диету. Она всегда была худее, чем я, а теперь ела совсем мало, чтобы разница казалась заметнее. Я поняла ее намерения и тоже не стала ничего есть.
Блеск от того, что я с Хоффи, осенял меня, словно нимб. Было очень приятно, если на перемене он целовал меня в щеку в присутствии других девчонок. Мне льстило, что я могу шляться с ним по вечеринкам, на которые одну меня никогда бы не пригласили. Мне нравилось, что Хоффи прикуривает свою сигарету от моей. Но чаще всего быть с ним означало, что мы сидим в его комнате и, черт подери, понятия не имеем, о чем говорить. Чего-то он от меня ждал, это я прекрасно чувствовала, но, наверное, и сама не понимала чего. Если молчание затягивалось, он начинал целоваться. А это было еще хуже.
Вместе мы пробыли одиннадцать недель. До летних каникул. В последний день Хоффи опоздал в школу, а в класс вошел в сомбреро. Все завопили. Мелкая Дорис подтолкнула меня локтем. «Посмотри-ка на Хоффи», — сказала она злорадно. От возмущения меня затрясло. Зачем я брала на себя такую обузу — поцелуи, его мокрые жадные руки, эти неимоверно тоскливые вечера, — если он так легкомысленно поставил на карту мою репутацию, напрямую зависящую от общего уважения к нему. Да еще и улыбается мне. Как я его возненавидела! Разве можно было так со мной поступить? Заполучить Хоффи было важно, обладать им оказалось напряженно и рискованно. В этот день я убежала домой, не сказав ему ни слова. Маме велела не звать меня к телефону, что она с готовностью и выполнила. А когда каникулы закончились, мы с Хоффи уже не были вместе и никогда больше об этом не говорили.
Вскоре Фалько Лоренц устроил вечеринку и пригласил меня, хотя я уже и не была с Хоффи. За это время я успела поцеловаться с несколькими ребятами, но теперь, впервые, меня пригласил один из интересных парней. А это совсем не то, когда тебя приглашает интересная девушка. С тех пор как Кики, Большая Дорис и Инес Дубберке застряли на второй год, в классе осталось так мало девчонок, что, кто бы ни устраивал посиделки, приглашали всех, даже Мелкую Дорис. А вот интересные парни на такие детали внимания не обращали. Если кто-то из них собирал гостей, то приглашал максимум четверых из нас, остальных же девчонок добирал из параллельных классов, а на вечеринку к Фалько прибыли даже несколько девиц из старших классов. Их вид таил в себе некоторую угрозу: как будто они знали что-то нам неизвестное, то, что в любой момент можно использовать против нас. Мне стало легче, когда поставили пластинку Отто, — теперь все слушали, и исчезла необходимость говорить.
Фалько натянул в саду оранжевую палатку. Когда пластинка закончилась, все встали вокруг гриля и закурили. Из дома вышла мама Фалько, она поставила на стол миску с салатом из вермишели. Его мама была совсем не похожа на мою. У нее были длинные прямые волосы. Она носила джинсы. Хотя по каким-то причинам у нее было плохое настроение, которое она даже не пыталась скрыть, она все-таки пробыла с нами около часа. И курила больше, чем мы все вместе взятые. Каждый раз она просила у кого-нибудь из мальчиков огня, смотрела на него сквозь пламя и пускала ему дым прямо в лицо. Когда потемнело, она без всякого видимого повода опрокинула гриль и молча ушла в дом. Фалько этот факт нисколько не смутил. Он собрал упавшие сосиски, обтер их скатертью и снова уложил на решетку. Девицы из старших классов пустили по кругу пачку сигарет. У них был свой особый метод курить, которому они научили и меня. Делаешь затяжку, задерживаешь дым в легких как можно дольше и выпускаешь. До сих пор ничего необычного. Но теперь главное: не нужно делать вдох — сразу же затягивайтесь. Легким начинает не хватать воздуха. А получают они только дым. Им ничего не остается, как пропускать его в тончайшие альвеолы и ткани в надежде, что внутрь попадет хоть немного кислорода. Ощущение удивительное и приятное. Выпускаешь дым и, вместо того чтобы впустить так необходимый воздух, глубоко затягиваешься в третий раз. Когда встаешь — а мы, конечно, встали, чтобы полностью насладиться новым эффектом, — ноги начинают подгибаться и на долю секунды теряешь сознание, тебя тянет вниз; приходя в себя, чувствуешь, что стал мягким и спокойным. Мальчишки смотрели на нас. Им очень понравилось, что нас стало клонить к земле.
«Суперски! Супер!» — завизжал Дирк Бухвальд, парень из параллельного класса, а потом схватил меня за талию, положил мою правую руку себе на плечо и помог мне встать; остальные посмотрели и бросились помогать еще одной упавшей девице. Они вели себя как санитары из Красного Креста, выносящие с поля боя легкораненых: отвели в палатку и положили на матрацы. Было приятно немного полежать, глядя на гирлянду разноцветных лампочек. И дело не в том, что меня слегка тошнило. Если я стояла, то быстро начинала болеть спина; долго сидеть я тоже не могла. В тот год я росла как на дрожжах. Выросла сантиметров на двенадцать. Мамины глаза туманились при взгляде на меня. Она мечтала о Китае и постоянно восхищалась грациозностью азиатских женщин. Еще год назад ей нравилось, что я маленькая и стройная — первая изящная женщина в нашей семье. На самом деле все это было чистой воды глупостью. В своей возрастной группе я всегда была одной из самых высоких девочек. Но мама героически отбивалась от этого факта и сравнивала меня с сестрой. Конечно, та была выше, но ведь и старше на два года. А в тот год я обогнала даже ее, остальных одноклассниц переросла давно, из парней выше меня остались только четверо. Когда мой рост достиг метра восьмидесяти, она потащила меня к ортопеду, чтобы тот сказал, к чему это приведет, и прописал какие-нибудь таблетки. Ортопед сделал рентген лучезапястных суставов и объявил, что я больше не вырасту. От этого мне легче не стало. Показалось, что мы уже несколько запоздали. Мой рост бросался в глаза всем и являлся поводом для сотен комментариев. Такое впечатление, что мое тело наносило чувствам людей оскорбление и они пытались отомстить. Даже дядя Хорст не удержался: «Скоро ты сможешь есть из водосточной трубы».
Дирк Бухвальд лег рядом со мной и впился мне в шею. На нем была джинсовая жилетка и голубая клетчатая рубашка с короткими рукавами. Карманы жилетки были набиты до отказа. В одном, прямоугольном, лежала пачка «Мальборо», из другого торчала ручка пластмассовой расчески. Слева шариковой ручкой он изобразил птицу, на правом плече буквы
«Хочешь, пойдем за палатку?» Я не поняла, зачем он хочет идти еще куда-то. Все остальные тискались на матрацах. Для этого их сюда и принесли. Темень за палаткой была страшная. Дирк Бухвальд взял в руки мою голову и начал меня целовать. Ни разу еще при поцелуе парень не брал в руки мою голову. Дирк Бухвальд показался мне безумно властным. По крайней мере, целовался он с такой силой, что искусал мне все губы. Я подумала, что нечаянно, и не остановила его, не стала отбиваться, чтобы ему не было стыдно. Потом он начал втискивать мне в рот свои зубы. Я почувствовала привкус крови. Попыталась вырваться из его рук, но держал он крепко; потом начал впиваться клыками мне в губы, не оставив ни одного живого места, так что по подбородку у меня потекла кровь. Когда, наконец, он меня выпустил, я была скорее сбита с толку, чем напугана. Я даже не поняла, понравилось ли мне и стоит ли повторить поцелуи, чтобы разобраться. Пока я размышляла и искала в кармане бумажный платок, неожиданно Дирк Бухвальд громко пернул. И снова я подумала, что это случайно, что сейчас ему ужасно стыдно, даже больше, чем мне за него, но тут даже в темноте я почувствовала, что он ухмыляется, чрезвычайно собой довольный. Видеть я ничего не могла, сплошная темнота, как чернила. Но ухмылку я явственно ощутила, как будто в этот момент на его губах лежали мои пальцы. Я осознала, что он сделал это намеренно. Это было ужасно, ужаснее чем кровь, которую я стирала со своих губ. Мне стало так противно, что я убежала, схватила свою куртку, села на мопед и поехала домой. Мой бело-голубой мопед был настоящим скакуном. Если достаточно резко выжать сцепление, то какое-то время можно было ехать на заднем колесе. Себя я считала чрезвычайно ловким ездоком, на голову выше остальных. С другой стороны, масса вещей, которые легко выполняли мои одноклассники, были мне не по плечу. Я, например, не умела ездить автобусом или поездом, не считая маршрута до главного вокзала (там не нужно делать пересадку). Никогда не разбиралась в расписании. Не могла понять ни слова. Если появлялась необходимость съездить в центр, то эти двадцать километров я проезжала на велосипеде. Когда я купила подержанный мопед, папа, естественно, снова завел старую песню про поперечный миелит: «В Боберге полно инвалидных колясок — и всё после несчастных случаев на мопедах».
Пока я ехала домой, я все время задавала себе вопрос: неужели Дирк Бухвальд всегда пукает после поцелуя или же сделал исключение лично для меня? Подумалось, что для меня. Шел мелкий дождь. Подставила лицо под капли, почувствовала на коже легкие уколы, как иголочками. Прибавила скорость, распущенные волосы летели со скоростью тридцать восемь километров в час. Шлем пристроила на багажнике. Забыла про Дирка Бухвальда, пела про себя «Kiss you all over», повернула, бормоча «love you», затянула «need you». Вдруг мостовая, как будто смазанная маслом, ушла из-под заднего колеса. Не было ничего, ну абсолютно ничего, за что покрышка могла зацепиться. Я завалилась на бок и заскользила по дороге, не выпуская мопеда. Потом скольжение прекратилось, я лежала и плакала. Не потому, что больно, а потому, что я снова лоханулась. Могла ведь купить себе спокойный бабский мопед, а могла и вообще ездить на велосипеде. Почему я никак не могу вбить себе в башку, что я ни на что не гожусь, ну совсем ни на что, что я полная дура! Еще какое-то время я лежала под дождем, даже ногу из-под бака не вытащила. Делала вид, что тяжело ранена и потеряла сознание. Надеялась, что меня переедет машина. Но в таком захолустье после полуночи людей не бывает.
Через две недели после аварии я продала своего скакуна однокласснику по имени Йоги Рюман. Левое колено, видимо, все еще болело. Но это не точно. Я так часто симулировала, что за это время разучилась отличать, что болит по-настоящему, а что — по моему хотенью. На следующем сабантуе Йоги призвал меня к ответу, потому что мопед — он упорно говорил — «этот мопед» — развалился прямо под ним. Когда я отказалась вернуть деньги, он спросил, не хочу ли я быть с ним. Йоги Рюман, как и большинство парней, был ниже меня ростом. Когда он стоял рядом, мне приходилось наклоняться, изгибать одну ногу, а вторую ставить наискосок. Худой как скелет, с узкими глазками, он выкуривал в день две пачки сигарет и казался коварным. И все равно, когда он спросил, не буду ли я с ним гулять, я не могла отказаться. В него были влюблены три мои одноклассницы. Они утверждали, что Йоги Рюман просто милашка. У него был задранный кверху детский носик, и если этого достаточно, чтобы считаться милашкой, тогда он, безусловно, им был. А кроме того, стоя однажды позади меня у лингафонного кабинета, он прошептал: «У тебя красивая жирная задница».
Это вовсе еще не значило, что он меня хотел. Может быть, меня уже никто никогда не захочет. Я выросла, следовательно, прибавила в весе. Он колебался между шестьюдесятью пятью и шестьюдесятью восьмью килограммами. Если мне удавалось не есть и не пить несколько дней подряд, то весы показывали шестьдесят четыре, но опуститься ниже магической черты в шестьдесят килограммов мне не удавалось. А мне так хотелось весить пятьдесят девять, нет, лучше пятьдесят семь. Каждое утро я вставала на весы и каждое утро была толстой. Иногда я специально взвешивалась еще и вечером или днем. И тогда оказывалось, что я очень толстая. Да еще и очень высокая Может быть, у меня в спинном мозгу опухоль, которая раздвигает позвоночник. В один прекрасный день ее обнаружат и удалят. Из-за ошибки анестезиолога я впаду в кому, а когда через два месяца приду в себя, выяснится, что я стала ниже на восемь сантиметров. К тому же исхудала так, что не могу не вызывать жалости. Тогда и начнется моя жизнь. Ведь даже ребра будут просвечивать! И на бедрах тоже начнут выпирать кости. По вечерам, лежа в постели, я удовлетворенно рассматриваю свой плоский живот и кости — в таком положении их видно еще лучше. Однажды молодой человек погладит мои бедра и скажет: «Боже мой! Какая ты худенькая!»
К сожалению, все это неправда. Ноги у меня совсем не тонкие, к таким костям они просто не подойдут, а задница настолько жирная, что некоторые мужики не могут удержаться, чтобы за нее не ухватиться, а Йоги не может спокойно на нее смотреть и не делать соответствующих замечаний. Некоторые парни покупали себе джинсы 26-го размера. Я же носила «Wrangler» 31-го. 29 — это было бы уже кое-что, 29 или 28. Они узкие, а ткань натягивалась между костями, не касаясь живота. Когда я шла, штаны ерзали по костям и терли кожу. Это ощущение мне нравилось. Оно постоянно напоминало, что в этом месте я тонкая. Была и еще одна приятная боль — легкое покалывание, начинавшееся, когда желудок вгрызался в самого себя. Я никогда не ела столько, сколько нужно, чтобы оно прекратилось.
«Хорошо, когда болит живот, — утверждала Мелкая Дорис, — если ты чувствуешь голод, да еще и такой, что болит желудок… Когда болит желудок, ты худеешь». Судя по ее словам, я худею беспрерывно. Но вдруг мой вес внезапно снова взлетел вверх и стал шестьдесят семь кило. А вот Мелкая Дорис, наоборот, с каждой неделей становилась все тоньше. Но не выше. Только худела. Она почти не выросла с того момента, когда я бросила в нее мыло. Кости торчали изо всех мест, ноги и руки начали покрываться желтым пухом — прямо как у пчелы. Ей никто не прошепчет в ушко, стоя перед лингафонным кабинетом, что у нее жирный зад. С другой стороны, Йоги никогда не спросил бы у девушки, похожей на нее, будет ли она с ним. Дорис тоже считала, что у меня толстая задница, но ей казалось, что с этим нужно смириться. У меня такая предрасположенность. А ее предрасположенность — оставаться маленькой. «Я никогда не буду красавицей, — заявила она, — мне нужно подчеркивать свое изящество».
У меня прямо челюсть отвисла. Мелкая Дорис была довольно маленькой, но мне никогда не пришло бы в голову назвать ее изящной. Тонкие губы, большой подбородок… Да еще и довольно упрямая. Теперь до меня дошло, почему она одевается только в дорогущих бутиках для детей.
«Боже мой, Дорис, ты совершаешь огромную ошибку. Как ты собираешься подцепить парня, если ходишь в этих клетчатых распашонках или желтых штанишках? С такой фигурой я бы не вылезала из самых крутых мини-юбок». — «У меня очень хороший вкус. Я коплю деньги и раз в полгода покупаю новые вещи. Нечасто, но только самое лучшее. И кто бы говорил! У тебя же никакого стиля! Напяливаешь на себя безвкусную дешевку».
Она была права. Видок у меня был — дай боже. На мне или джинсы с никакой размахайкой синего цвета и индийский платок, или синий рабочий комбинезон с поднятым воротником (чтобы было немного похоже на униформу Мао).
И все равно я пользовалась большим успехом, чем Дорис, я имею в виду у парней. Училась я, сами понимаете, все хуже. Теперь уже Мелкой Дорис приходилось самой зубрить перед контрольными. В принципе, она всегда училась. До нее никак не доходило, что от хороших оценок толку мало.
После того как я выразила согласие быть с Йога, он сказал: «Когда мопед развалился прямо подо мной, тебе повезло, что мы не встретились где-нибудь в темном месте». На свету мы тоже не очень подходили друг другу. Если встречались у него, то чаще всего вместе с его приятелями. Йоги трепался с ними, а я молча сидела рядом. В его приятелях ходили Фалько, Хоффи Хоффман и паренек по имени Нац, классом старше. Иногда приходила Локи, и у меня появлялся собеседник. Локи — девчонка с самой плохой репутацией в школе. В качестве приветствия парни хватали ее за грудь, как будто это радио, и спрашивали: «Ну как, не вставить ли тебе антенну?»
Они приглашали Локи на все тусовки, потому что она была достаточно симпатичной и принимала участие в развлечениях, но при этом они ставили ей в вину ее постоянную готовность и говорили о ней плохо. Йоги всегда мог рассказать про Локи массу невероятных историй. Как однажды она обслужила трех парней одновременно. Как она умудрилась получить четверку по физике. Как она ехала на мопеде, сидя за Фалько, и во время езды вытащила его член. Я восхищалась Локи. Мне кажется, что тайно ею восхищались все девчонки. Она вела себя так, как ни одна из нас не осмелилась бы. Большинство делали вид, что терпеть ее не может, но, когда она проходила мимо, невольно смотрели ей вслед. Я думаю, что Локи была очень одинокой и презирала нас всех. Она единственная из девчонок умела играть в футбол. Ее мать выступала с питонами. Мне хотелось подружиться с Локи, но она быстро бросила школу и пошла работать в магазин косметики. К тому же у нее обнаружилась непереносимость к пилюлям, и она потолстела. Причем здорово. В отличие от меня у нее образовались какие-то комки жира, она стала рыхлой, одежду при такой фигуре покупают в специальных магазинах для толстяков. Она по собственной боле прекратила с нами общаться, потому что, как вы понимаете, приглашать ее парни перестали.
Когда Локи и парни ушли, мы с Ноги лежали у него на постели, пока не стало совсем темно. Над кроватью висели постеры. На одном была пепельница в форме рта с надписью: «Кому же нравится целоваться с пепельницей?» На втором — желтая челюсть и подпись: «Никотин придает поцелуям особую сексуальность». Такие постеры вешают обычно только те, кто дымит как паровоз. Йоги быстро погладил меня под рубашкой, а потом спустился вниз, к молнии на джинсах. Его рука проникла под нерасстегнутые брюки, и, хотя джинсы были безумно узкими, мне удалось впустить Йоги к себе между ног. Позволить ему это — вот неизбежный следующий шаг, если, конечно, я хочу походить на Локи. Пальцы шарили по интимным местам. Там было сухо. И так больно, что я металась из стороны в сторону, чтобы уклониться от его рук, чтобы передвинуть их подальше, туда, где не так натерто. Мука страшная. Но приходилось молчать. Йоги терзал меня уже достаточно долго, и тут вдруг мне показалось, что кто-то повернул где-то внутри меня переключатель, все тело загудело как электростанция. Боль осталась, но внезапно получила совсем другое значение, по мне прокатилась неудержимая волна. Боль, стыд и робость уступили место шикарному ощущению, горячему и мягкому, самому замечательному на свете. Это даже лучше чем еда. Я пыталась делать вид, что ничего не произошло, но во мне что-то перекатывалось, как шарик в игральном автомате, даже после того, как шикарное ощущение прошло и боль стала просто болью. Хотелось, чтобы Йоги остановился. У нас начался настоящий бой без правил. Заболело так, что я схватила его за руку и все-таки сказала: «Перестань! Прошу тебя!» Когда я произнесла эти слова, мне показалось, что кто-то зажег свет и тычет в меня пальцем. Хорошо хоть Йоги оставил меня в покое. Он обрадовался, что я попросила. Подумал, что должен прекратить потому, что это
Йоги уже спал с девчонкой. Об этом я знала. Да и все знали. Значит, и мне придется с ним спать. Когда его мать уехала на выходные и он спросил, останусь ли я у него на ночь, я сразу же согласилась. Купила в аптеке патентекс. Этим предохранялись все девчонки, которые, как мне было известно, уже были близки с парнями. Сначала аптекарша поинтересовалась, сколько мне лет, а потом все-таки продала мне упаковку, хотя у меня не было с собой паспорта. Следующее, что я сделала, — спросила разрешения у мамы. И даже пальцем не пошевельнула, чтобы что-нибудь сочинить. Просто исходила из того, что она разрешит. Обычно она не вмешивалась в мою жизнь. Но тут вдруг развопилась. Удивительно! Если я правильно помню, то последним ее аргументом была моя молодость. Она орала, что ее можно будет привлечь за сводничество и судить. Чушь. Мне уже исполнилось пятнадцать, а некоторые мои знакомые сделали первый аборт уже в четырнадцать. Парень сестрицы ночевал у нас до того, как ей исполнилось шестнадцать. «Вот именно поэтому, — сказала мама, — такого больше не будет. Это вам не бордель!»
Не отвечая, я понеслась вверх по лестнице. К тому моменту я уже жила на чердаке, в комнате бабушки. Она переселилась в дом престарелых, потому что не могла подниматься по ступенькам, но ее запах сохранился даже после ремонта. Папа вышел из себя, когда я покрасила стены и потолок темно-коричневой краской: «Как в коробке из-под обуви». Ну да, если бы все было так, как хочет он, то мы бы снова наклеили веселенькие маки.
Итак, я стояла в своей обувной коробке и била ногой по стене. Раз. Другой. Растянула ногу в стопе. Легла на кровать и сложила руки за головой. Очень хотелось поставить пластинку. У меня уже было четыре долгоиграющих и восемь синглов. Я бы поставила «В Заире», но без проигрывателя это невозможно. Поэтому я просто прислушивалась к шуму крови в ушах. Вскоре пришла мать, — ключа в комнате не было, войти мог любой. Чем матушка частенько и пользовалась.
«Я тут подумала. В принципе, это правильно. Ты уже не маленькая. В мои времена все было по-другому. Иди, я спорить не буду. Если ты этого мальчика любишь, то спать вместе — это же здорово».
Я удивилась. Она никогда не видела Йоги, а я ни разу не говорила, что влюблена. Но мама все говорила и говорила. Вошла в раж. Кончилось тем, что она уселась на кровать и вытерла краем передника слезы. Давно ясно, что мама ничего про меня не знает, разве что адрес. Но теперь я поняла, что она считает, что полностью в курсе, и уже насочиняла мне маленькую счастливую жизнь. Может быть, она все еще пребывала в уверенности, что я на нее похожа. Лучше ее не разубеждать.
Мама потребовала, чтобы я спросила разрешения и у отца. А я-то надеялась, что она всё уладит сама. Вот уже три года, как мы с ним почти не разговаривали.
Собственно говоря, с меня и так довольно. Почему я должна известить полмира, прежде чем лечь в постель с Йоги?
Отец был в саду. Не лежал в шезлонге, а разгуливал вдоль грядок, сложив руки на груди.
— Папа!
— Да?
— Мама говорит, что я должна спросить у тебя, можно ли мне переночевать у Йога. Она согласна.
Что за чушь нужно нести родителям! Сами же и заставляют городить какую-то околесицу.
— Никак совсем с катушек съехала? — Он снова погрузился в себя и отвернулся. Я не отходила. Стоять рядом с ним было ужасно.
— Но почему нет?
Он отмахнулся.
— Вы все делаете что хотите, — пробормотал он, вздернул плечи, снова скрестил руки на груди и снова пошел изучать свои грядки.
Я посчитала это разрешением, приняла душ, вымыла волосы яблочным шампунем, сложила в спортивную сумку зубную щетку, упаковку патентекса, свою лучшую ночнушку, трусики и полотенце. Села на велосипед и уехала. Было тепло. Я пыталась не вспотеть. Может быть, у Йоги мне не удастся еще раз попасть под душ. Я воспользовалась интимным лосьоном, голубым как «Доместос», но все равно боялась, что Йоги будет противно. От Локи я слышала кучу ужасных историй о том, что бывает с девчонками в первый раз. В этих историях присутствовали целые лужи крови, а идиот парень все равно спрашивал, хорошо ли партнерше. Но в «Браво» я читала, что первый раз может быть прекрасным, если парень и девушка хотят одного и того же. В жизни девушки это очень значительное событие. Опыт у Йоги есть. Поэтому вся ответственность лежит на нем. Может быть, он будет со мной нежен и проявит осторожность, если я скажу, что он у меня первый. Возможно, после этого мы станем очень близки друг другу и найдем о чем поговорить. Я задумалась, что же мне в нем нравится. Ведь есть же в нем что-нибудь, что может нравиться!
Когда я добралась, его мама уже уехала. Отца у Йоги не было. С матерью я так и не познакомилась. Мы все время сразу же проходили в его комнату. Мне казалось, что это нормально. Ни с какими родителями встречаться не хотелось. Зачем? Но в этот раз Йоги показал мне весь дом. Когда мы вошли в комнату его маленького брата, он рассказал: «Представляешь, вчера утром я проходил мимо, а дверь была открыта. Смотрю, братишка стоит голый и удивленно смотрит на свой стручок. Встало у него, понимаешь? Наверное, первый раз в жизни. Было так трогательно: стоит и смотрит на свой член. Я быстренько ушел, чтобы он не заметил, что кто-то его видел. Ничего себе, первый раз».
Я не совсем поняла, что в этой сцене его так поразило, но, пока он рассказывал, у него даже глаза потемнели. Мне не хотелось разрушать его чувства своими вопросами. Поэтому я только кивала. Младший брат уехал с мамой. Мы пошли в комнату к Йоги и закурили. Йоги поставил пластинку. На конверте — бородатый мужик в дурацкой шапке ведет двух толстых лошадей. В мелодии сплошной бодрый свист.
— Ты любишь лошадей?
— Только с «Хольстена», потому что они привозят пиво.
Мы лежали, курили, слушали лошадиную музыку и смотрели, как в комнате темнеет. Йоги покашливал, один раз встал, чтобы перевернуть пластинку, а один раз — чтобы зажечь свечу. Когда он снова лег, то схватил меня за плечи и притянул к себе. Поцеловал. Мне понравилось. Обычно целоваться мне приятно только сначала. Проходило два дня, и от поцелуев меня уже тошнило. Чем лучше я узнавала парня, тем больше меня тошнило от вкуса его поцелуев. Поцелуи Йоги всегда имели вкус сигарет. Еще ничего, как-то нейтрально. Рекламщики, сочинившие тексты про пепельницу и желтую челюсть, просто не продумали всё до конца. Йоги прислонил свою щеку к моей — трюк, существующий для того, чтобы не смотреть на меня, — и потянулся к молнии на моих штанах.
— Минутку, — сказала я и полезла за своей сумкой.
— Да подожди ты, не ходи никуда.
— Нет, ты что, думаешь, я совсем спятила?
Пошла в ванную, закрыла дверь, разделась и встала под душ. Вымылась, надела ночнушку и открыла упаковку патентекса. Свечки оказались запаянными в фольгу, пришлось поработать зубами. Во рту сразу же появился мыльный привкус. Локи рассказывала, что как-то на одной вечеринке она выбросила такую свечку в унитаз и вода сразу же начала пениться. Она спускала и спускала, в результате пена полезла аж из бачка.
Когда я вернулась в комнату, Йоги сказал:
— Не надо было уходить.
Я легла. Если ты воспользовалась свечкой, обязательно нужно лечь, иначе все вывалится.
— Мне нужно тебе кое-что сказать. Дело в том… дело в том, что у меня не всегда получается спать с девчонкой. В том смысле… с последней девчонкой у меня не получалось. Не знаю, смогу ли сейчас.
— Ничего страшного. Это не так важно.
Такие слова произносят девушки из любовных историй с фотографиями в журнале «Браво». «Главное, что мы любим друг друга», — сказала бы девчонка с фотографии, но я так сказать не могла.
— Ты должна мне немного помочь. Тогда я смогу.
— Конечно, — пробормотала я и представила, каким несчастным бывал Йоги, если у него не вставало, а теперь вот еще и со мной.
— Может быть, если ты возьмешь его в руки… — сказал Йоги.
Я была готова к тому, что будет больно, что Йоги окажется мерзким и потом начнет говорить про меня плохо. Но я совсем не рассчитывала, что придется что-то делать самой. Зачем он меня позвал, если у него не получается?
— Взять в руки нужно вот так, — сказал Йоги, — а теперь вверх и вниз.
По внутренней стороне ляжек потекла теплая пена. От нее осталось жирное пятно.
— Мне очень жаль, но я должна еще раз пойти в ванную. — Пена текла по коленям, икрам и ступням. Я встала в ванну. Из крана шла только холодная вода. Я ткнулась лбом в кафель. Так захотелось снова стать одной из тех послушных и скучных девочек, которых не приглашают на волнующие вечеринки! Вместо этого они пекут печенье и могут мечтать о милых мальчиках, не беря в руки их противные члены.
С тех пор встречи с Йоги протекали по одному и тому же сценарию. Когда его приятели уходили, мы ложились, Йоги зажигал свечу, а мне приходилось брать в руки его член и тереть, пока он не твердел. Тогда Йоги наваливался на меня, но как только пытался начать, так снова ничего не мог. Потом была вторая безуспешная попытка, и третья, и четвертая, в конце концов приходилось удовлетворять его руками, а иногда даже и этого не получалось. Напряжение было такое, словно я брела по песчаным дюнам.
«Была у меня подружка, с которой все было очень легко, — говорил Йоги, — она садилась сверху, а я лежал на спине. И все получалось».
Если мы должны были встретиться, то до этого я лежала у себя в комнате как парализованная и надеялась, что в течение следующего получаса Йога попадет под машину. Мне не хотелось ехать к нему и хвататься за его мягкий член. Это было ужасно противно. Но бросить его я тоже не могла, иначе Йоги подумает, что это из-за того, что у него не встает. А ведь сейчас ему так нужно, чтобы его понимали.
Но именно он положил всему конец. Сообщил мне об этом в тот день, когда появилась собака. Мой брат захотел щенка. Папа все еще был за отъезд — особенно в зимние месяцы, когда он летал на Канарские острова,
На этот раз приятелей не было. Мы сидели в комнате одни, но Йоги не делал ни малейшей попытки зажечь свечу. Он был холоден, говорил даже меньше чем всегда, постоянно выглядывал в окно или брал в руки пластинку и рассматривал конверт. Так могло продолжаться целую вечность. Мне хотелось домой. Хотелось увидеть щенка.
— Что случилось? — спросила я.
— А что должно было случиться?
— Ты какой-то странный.
— Я? Ничуть.
— О чем ты хотел поговорить?
— А, да так, ни о чем…
— Последнее время ты не берешь меня с собой, если вы едете в «Тамтам». Теперь тебе не хочется, чтобы я была рядом. Ты считаешь, что нам нужно расстаться?
«Да-да, пожалуйста! — думала я про себя. — Давай расстанемся! Скажи, что влюбился в другую». Он пожал плечами и снова начал активно высовываться в окно. Все кончено. Никогда больше мне не придется хвататься за его член.
— Почему? — спросила я.
Он снова пожал плечами, закрыл глаза и сосредоточился на чем-то далеком. Внезапно стало очень тяжело из-за того, что меня бросают.
— Тебе неприятно, что нас видят вместе? Все дело в этом?
Он в третий раз пожал плечами.
— Сама же знаешь, что выглядишь не очень.
Я встала, надела пиджак и вышла. Собака — я заставляла себя думать о собаке.
Когда я вернулась, родители, сестра и брат ползали в гостиной по ковру вокруг ротвейлера. Даже отец. Щенок прыгал на всех, и ко мне тоже подошел, переваливаясь. Я опустилась вниз, а он забрался ко мне на колени и лизнул в лицо. Я подняла его, встала и начала медленно кружиться. Маленький ротвейлер лизал меня в шею и весело тявкал, потом ткнулся мордочкой мне в лицо и схватил за нос. Все произошло очень быстро. Когда я заорала, он уже успел прокусить ноздрю. Кровь капала на него, а он слизывал ее со своей мордочки. Первой заржала сестра. Потом брат, а потом и родители. Они смеялись и смеялись. Им показалось очень забавным, что щенок укусил меня за нос.
«Зачем ты берешь его на руки? Так тебе и надо!» — сказал брат. Когда я пошла в ванную, они всё еще хохотали и никак не могли остановиться. Я подставила лицо под кран и смотрела на красные капли.
Не думаю, что в тот раз я всерьез решила умереть. На самом деле я, как репей, цеплялась за жизнь. Но когда я все-таки резала себе запястья, то только из-за ощущения, что такие как я не имеют права на Существование, что нас следует искоренять. Ощущение это было очень сильным. Как только появилась кровь, мне сразу же полегчало, и я остановилась.
А в следующий раз повод был прямо смехотворный. Уборка комнаты. Мы ждали двух француженок по школьному обмену. До этого сестра жила у них в Бордо, теперь подошла их очередь. Мне отвели место в комнате брата, но он не соглашался пустить меня к себе.
— Неужели ты не можешь испариться куда-нибудь? — сказала сестрица. — Будет лучше, если ты поживешь у подруги, пока Валери и Бригитта не уедут.
Тон не выходил за рамки привычного. Не знаю почему я пошла на кухню, открыла кладовку и достала с верхней полки плетеную шкатулку. За бутылочкой с настойкой от кашля и пачкой ромашкового чая стояло несколько коробочек успокоительного, помогавшего маме переносить все, что у нас происходит. Я набрала в стакан воды. Может быть, в тот момент я собиралась принять одну-две таблетки, как иногда делала, но, приняв две, я проглотила третью, четвертую и так далее, пока не съела все двадцать, — коробочка опустела. Теперь они могут забрать комнату себе. Они ведь так этого хотели! Я потянулась за следующей коробочкой, но в ту же секунду отчаяние куда-то испарилось. Зато появились проблемы. Я умру. Может быть. А может быть, и нет. Я поставила шкатулку и таблетки на место в кладовку. Умирать больше не хотелось. Я же ела только успокоительное, не снотворное! Не исключено, что такого количества недостаточно. С другой стороны, заранее ничего знать нельзя. Если я расскажу маме, то буду выглядеть абсолютной идиоткой. Сразу же понятно: если я приняла пару таблеток, то это не всерьез. Может, сначала принять немного снотворного, а потом уж идти каяться? Целый лас я бегала взад-вперед и, хотя должна была постепенно успокоиться, волновалась все больше. Хороший знак. Если человек волнуется, имея в желудке двадцать таблеток, то это снадобье явно не очень сильное. Пошла в свою комнату — пока она все-таки моя. Хотела взять книгу, чтобы отвлечься, но тут ноги подкосились, и я очутилась на полу. Мне так захотелось жить! Плевать, что я отвратительна. Плевать на то, что сейчас придется рассказывать маме.
Итак, я, напичканная успокоительным, спустилась по лестнице и отправилась на ее поиски. В прихожей в своей корзине лежал Бенно, пес брата, он тихонько попискивал. Мама на кухне орала на сестру. Я сразу же заметила, что момент не самый подходящий.
— Ты всегда все портишь! — верещала сестрица. — Другие родители обеспечивают своих детей! Отправляют их в Америку! А ты выступаешь из-за пары француженок, которые проживут здесь всего две недели.
— Разве ты сама не видишь, что у нас мало места! От тебя в доме одно беспокойство. Одна ты! Ни брат, ни сестра себе такого не позволяют! — кричала мама.
Опять наступила очередь сестрицы, она вопила, что воспитывать в подобных условиях троих детей — это асоциально, что родители должны были хоть чуть-чуть пошевелить мозгами, прежде чем производить на свет троих, одного за другим, а девчонки, мол, приглашены, и они приедут, поэтому маме лучше прекратить раздражать других, это бесполезно.
— Я не буду вас раздражать! Я больше никогда не буду никого раздражать! Застрелюсь! Пусть освободится место! Застрелюсь из папиного ружья и наконец отдохну. Надеюсь только, что на небесах не придется работать. Мне всегда везет — не дай бог, и там, наверху, заставят чистить облака!
Папе от дедушки в наследство досталось ружье, он спрятал его, потому что разрешения на оружие у него не было.
— Ничего себе, не будешь раздражать! Разве ты не понимаешь, сколько грязи появится, если ты прострелишь себе башку? Вот так не раздражать — даже потолок забрызгаешь.
— Я застрелюсь в саду! Никакой грязи никому. Всё чисто — нигде ничего.
Теперь я успокоилась окончательно. Видимо, наконец подействовали таблетки. Я заявила:
— На голову можно положить подушку, тогда брызг будет меньше.
Об этом я читала в какой-то книге. Где — не помню. Наверное, у Артура Шницлера. Или это было в фильме? Как бы там ни было, в девятнадцатом веке, прежде чем стреляться, лейтенанты прикладывали к голове подушку.
— Вон! Обе! Убирайтесь! — завизжала мама.
Я вернулась к себе. Мне было почти весело. Не нужно больше принимать никаких решений, осталось только пройти этот путь до конца. Этот дом перестал быть моим, это просто накопитель, промежуточная станция между бессмертием и бессмертием, между еще-нет и уже-нет.
По-моему, я разделась и легла спать. Точно не помню. Ночью я проснулась. В ночной рубашке, уткнувшись лицом в рвотные массы. Брезгливости не было. Даже хотелось остаться в нечистотах и снова уснуть. А потом в голову пришло, что обязательно нужно привести в порядок подушку. Поэтому я побрела вниз по лестнице к туалету, держа подушку на вытянутых руках. Как изгадившееся с ног до головы привидение. Конечно же, мама проснулась. Вошла, когда я запихивала подушку в раковину, и успела ее у меня отнять, прежде чем я намочила перо.
— Что здесь произошло?
— Приняла таблетки, — промямлила я.
Теперь я уже чувствовала себя не привидением; казалось, что я нахожусь под водой. Боже мой, так тяжело, когда принял таблетки и не умер! Но эта тяжесть проплывала, словно пробка на поверхности покоя, в котором я колыхалась, как водоросли. До меня ей было не добраться. Мама разбудила отца.
— Папа! Папа! Просыпайся же! Анна приняла таблетки!
Он спросил, какие и сколько.
— Сорок.
Не хотелось признаваться, что их было всего двадцать.
— Это же всего-навсего успокоительное. Оно безвредное. Тем более, что она их все выблевала. Пусть-ка просто поспит.
Через тридцать часов я проснулась, как раз вовремя: француженки еще не приехали. Жилищную проблему мы решили, я спала у родителей на тахте.
— Неужели ты даже не задумалась, какой шок испытали бы маленькие француженки, если бы они приехали, а тут как раз самоубийство? — спросила мама.
Когда она говорила о приехавших по обмену девочках, то называла их «маленькими француженками». Эти маленькие француженки были на самом деле ниже нас ростом, не больше метра шестидесяти пяти. Они не говорили ни по-немецки, ни по-английски. Когда сестры не было, им приходилось изъясняться жестами. И это у них ловко получалось. Они излучали шарм, танцевали перед нами рок-н-ролл, а однажды приготовили обед из пяти блюд. Еда оказалась очень острой, так что першило в горле, только через три часа мы добрались до последнего лакомства. Это был сладкий пирог.
— Такое впечатление, что у них в запасе целая вечность, — завозмущалась мама, стиснув зубы, когда француженки снова исчезли на кухне, — теперь еще и
Мытье посуды француженки и на самом деле предоставили маме, зато еще раз станцевали нам рок-н-ролл. А папа улыбался, смотря на них. Что за дочери у других мужиков, прямо маленькие ураганчики, излучающие шарм! Украдкой он бросил взгляд на неуклюжих кошелок — собственных доченек.
Самолет идет на посадку, нам приходится снова пристегнуть ремни. Сейчас, сейчас я приеду. Снова выжила. Мы погружаемся в облака, машина немного тыркается туда-сюда, а потом начинает спускаться все ниже и ниже. Вскоре уже можно различить дома, окруженные полисадниками, и стоящий в парке замок. Появились сигнальные флажки, и с каждым метром, на который мы приближаемся к земле, мои шансы на выживание увеличиваются. А может, и нет. Возможно, что не имеет значения, с какой высоты падать — десять тысяч метров или всего пятьдесят. Но если бы я могла выбирать, то мне хотелось бы грохнуться с пятидесяти, даже если на прокручивание всей своей жизни перед внутренним взором останется совсем мало времени. Я все равно знаю, что проворонила всё. В мою пользу только то, что я ни разу не проговорилась своему психотерапевту про Петера Хемштедта. Не хотелось видеть, как он приподнимает брови и бодро, как будто все понимая, кивает головой. Я не стремилась услышать его психотерапевтическое мнение. Он ничего не знает о любви, его интересуют только отцы, отталкивающие от себя своих детей, и постоянное прокручивание негативных событий из детства. Я не хотела слышать, что заслуживаю хорошего мужика, что он подыщет мне кого-нибудь, кто будет обращаться со мной
Хотя, может быть, именно это со мной и произойдет. Встреча с Хемштедтом меня вылечит. Известно, чем заканчиваются подобные встречи. Разочарование неизбежно. Шансов нет. Даже если он превратился в сгусток добродетели, красоты и вкуса, ему все равно далеко до идеала, в который его превратило мое неуемное сердце. Последний раз я видела его пять лет назад, а позвонив, сделала вид, что хочу остановиться у него только из экономии. Смешно. Я еще ни разу не смогла выразить свою любовь к нему каким-либо общепринятым способом.
Хемштедт велел мне приехать к нему в фирму за ключом. Такси тормозит перед стеклянным зданием. Выхожу, смотрю вверх, на зеленоватую стену с окнами, опускаю голову и натыкаюсь на свое отражение. Как обычно, получаю шок и спрашиваю себя, что я тут, собственно говоря, делаю. Он не любил меня, когда я была молода и хороша собой, ну а теперь мои шансы вряд ли возросли. Может быть, Хемштедт меня вообще не узнает. Между предыдущей и сегодняшней встречей целых сорок два килограмма. Да и фигура-то какая-то перевернутая: внизу толще, чем наверху. Это и раньше было, еще в те времена, когда я сидела на диете. Когда я голодала, у меня худели лицо и грудь. Можно было довольно быстро пересчитать ребра. А когда я снова начинала есть, толще становились задница и ноги. Сейчас я похожа на тролля. Или на фигуру, вырезанную из дерева, — такое впечатление, что внизу деревяшку еще просто не успели как следует обтесать. Я вся неправильная. Сейчас я подойду к нему, и его взгляд меня уничтожит. Он сам увидит, какая я жирная. Ну и что? Пусть видит. Он и должен увидеть! Подумаешь, жирная! А кто в этом виноват?
В самом начале подготовительного семестра я обратила внимание на Йоста Мерзебургера, Рихарда Бука, Штефана Дормса и Петера Хемштедта, потому что они были единственными из парней, кто в качестве индивидуального вида спорта выбрал спортивные танцы. После десятого класса вместо классного руководителя у нас появились воспитатели; оказалось, что существуют обязательные предметы, факультативные и предметы по выбору. Если человек отдал предпочтение танцулькам, то это девушка или же абсолютный ноль в спорте. В моем случае, например, верным было то и другое. Пост и его приятели тоже казались не очень тренированными, не вояки, долговязые и неловкие. Но даже если выбор между легкой атлетикой, занятиями на снарядах и спортивными танцами представляется парню выбором между дыбой, тисками для пальцев и испанским сапогом, большинство спортивных неудачников предпочитали опозориться на беговой дорожке, но уж никак не танцевать с бабами, Про эту четверку я мало что знала, только то, что они постоянно таскались с пакетами из магазина пластинок и демонстрировали друг другу их содержимое. К Йосту, числившемуся в школе очень чувствительным, относились плохо. Когда он в середине урока, дико озираясь, вскакивал со стула и вылетал из класса, громко хлопнув дверью, учителя, как правило, мягко говорили: «Не трогайте Поста. Пост такой чувствительный».
Что за чушь! В таком возрасте все чувствительные. Может быть, даже редакторы «Обзора». «Обзор» — это вторая внезапно появившаяся в Хедденбарге газета. Здесь регулярно публиковались объявления Молодежного союза, редакторы же носили клетчатые пуловеры и ставили на шкаф в кабинете совета старшеклассников пустые бутылки из-под шампанского. От нас Пост отличался абсолютной безудержностью. Может быть, он был безмерно чувствителен. Естественно, Пост, Петер, Рихард и Штефан прогуливали физру при любой возможности и постоянно пытались закосить. Долго-долго зашнуровывали кеды и все время делали вид, что забыли в раздевалке важную вещь. Но уж если появлялись, то выносили пытку не моргнув глазом. Урок всегда начинался с фольклорного танца: мы бегали по кругу, вытянув руки к центру, так что получалось этакое живое колесо со спицами. С каменными мордами и мертвыми глазами Пост, Рихард, Петер и Штефан вытягивали вперед конечности. При этом они никогда не кривлялись. Казались погруженными в самих себя и двигались ровно столько, чтобы не считалось, что они отлынивают. Если мы должны были скакать, они слегка сгибали ноги и шаркали пятками по полу. Если нам предлагалось вытянуть руки вперед, то они немного приподнимали локти, как будто сзади им в спину упирался пистолет. Я все время поглядывала на них, хотя назвать их лакомой добычей было никак нельзя: дружбе с такими никто бы не позавидовал. Я решила, что можно закрутить с Петером Хемштедтом. Он был самым неприметным из четверых: худенький, без элегантной неуклюжести своих приятелей. Кости его больше бы подошли какому-нибудь плотному коренастому типу. Насколько я знаю, у него еще ни разу не было подружки. Я его отметила как одного из тех, кто, наверное, обрадуется, если сможет со мной поцеловаться. Этот Петер Хемштедт, аморфный парень с большим носом, ничего не говорящей прической и пустым именем, был тем, кому я в том своем состоянии еще доверяла. Мой вес достиг шестидесяти девяти килограммов. Редко удавалось опуститься ниже шестидесяти семи. Нелегко было удержаться даже на отметке шестьдесят девять. Так тяжело постоянно голодать! Да и вся моя жизнь была тяжелой. Тяжело, когда на тебя смотрят, а ты недостаточно стройна. Тяжело, когда не приглашают на вечеринки. Или приглашают, но уходить приходится, никого не поцеловав. Заставлять парней целоваться. Или лобзать парней, от одной мысли о которых становится противно. Проходить мимо строителей. На уроках не показывать, что давно не врубаешься, о чем речь. Ничего в моей жизни не двигалось как по маслу. Кроме принятия пищи.
К этому моменту даже почти у всех правильных незаметных девчонок появились постоянные парни. Конечно, это были правильные мальчики, но чем-то ведь они должны были заниматься. Когда девчонки шли по двору, я смотрела им вслед и пыталась представить, как они ласкают чей-то член. Хотя, положа руку на сердце, не очень-то мне верилось, что кто-то, кроме меня, этим уже занимался. Но я знала, что действительно занимались. Гертруд Тоде занималась, и Петра Берман, и неуклюжая Рулла со своим занудным дружком, обладателем сыроподобной физиономии, и Генриетта (у нее была такая толстая коса!), и Габи, и Сабина. Никак не укладывается в голове! Как они могут гордо вышагивать по двору и вести себя так, как будто ничего не произошло? Только у Мелкой Дорис, конечно же, никого не было. В этом смысле она казалась светлым пятном, привносящим в мою жизнь хоть какое-то успокоение. Она, сухая как щепка, все еще не выросла. Мама давала ей в школу толстые куски хлеба с сыром или «Нутеллой», но если она считала, что может соблазнить ими свою дисциплинированную дочурку, то была очень наивна. На уроке Дорис распаковывала свои бутерброды и разглядывала их. Посмотрит и уберет обратно. Это сводило меня с ума. Уже давно я пыталась есть только в обед. К тому времени, когда Дорис прятала под стол толстенные куски с сыром и «Нутеллой», я уже часов двадцать как ничего не ела. И, естественно, каждый раз Дорис предлагала мне поесть.
— Хочешь? Мне этот шоколад кажется таким противным!
Сначала я отказывалась. Спрашивала себя: что важнее — чтобы за мной бегали парни или чтобы я могла запихнуть себе в рот этот хлеб? Но прошло четыре-пять дней, и хлеб с «Нутеллой» стал гораздо важнее. Съесть! Немедленно! Прямо сейчас! Вскоре я стала регулярно поглощать завтраки Дорис. Стала просить. И тут неожиданно у самой Дорис прорезался аппетит.
— Нет, сегодня я и сама голодна.
Она отгрызла крошечный кусочек и целый час мучила его во рту. Надкушенный бутерброд она положила под парту, так что он все время попадался мне на глаза. Ей хотелось, чтобы я начала умолять. Иногда я и на самом деле умоляла.
— Ну дай же, — бурчала я, — ты ведь не хочешь!
— Как можно быть такой прожорливой! — отвечала Мелкая Дорис и своей костистой, покрытой пушком ручонкой протягивала мне хлеб.
Это был ее удар, минута ее торжества — смотреть, как я поедаю хлеб. Она не знала, что потом меня рвало. Я все еще много времени проводила в туалете, но тем не менее не могла сдвинуться с отметки 69. В то время Дорис весила сорок килограммов и училась со средним баллом 0,9. Да еще и собиралась улучшить свои результаты.
— Зачем? — поинтересовалась я, когда она снова завела разговор о том, что ей нужно учиться еще лучше, что следует развиваться дальше. — Какой смысл? Это ничего не меняет. Все равно живем в дерьме.
Сама я с каждой неделей становилась все хуже. Просто не могла больше сконцентрироваться. Даже если урок проходил интересно, мне все равно казалось, что существует нечто более важное и неотложное, требующее моего внимания, но постоянно от меня ускользающее. Вместо уроков я видела
«…Поэтому в данном случае воспользуемся формулой трехчлена», — произнесла учительница, а я снова опускалась на колени, видела блеск меча, и моя голова мягко падала в наполненную торфом чашу.
После того как я получила за контрольную по химии третий «неуд», отец отказался давать мне деньги на учебники. Человек, получающий по химии сплошные «неуды», был в его глазах конченым. К счастью, большую часть книг нам выдавали бесплатно. Наш химик, доктор Кирш, учитывая мои устные ответы, вывел мне в табель четверку с минусом. Вот анекдот! Ведь на уроках-то я и рта не раскрыла. Однажды Кирш пытался меня спросить. Я запаниковала и молча уставилась на него. Последние пятьдесят уроков химии я провела то непрерывно сигая из окна, то регулярно лишаясь головы. Кирш был нормальный мужик. Темные волосы, которые он мокрыми гладко зачесывал назад, как герои американских фильмов сороковых годов. Он начал что-то объяснять, я слушала, и, удивительный случай, фильмы не начинались, но все равно у меня не было ни малейшего шанса въехать в его слова. Спокойно и доброжелательно задавал он один вопрос за другим, и наконец я не выдержала (ведь он так из-за меня старался!):
— Я этого не знаю! Я вообще ничего не знаю. Не нужно мне ничего объяснять. Этого я никогда не осилю.
Кстати, в этом я оказалась права.
Ты когда-нибудь видела рака? — спросил Кирш.
Первый вопрос, на который я могла ответить. Я кивнула.
— И что же, ты все время ждешь, пока он свистнет на горе?
Типично учительская шуточка, но все равно это было очень мило с его стороны, потому что остальные, всё более внимательно прислушивавшиеся и удивлявшиеся моей непроходимой тупости, тихонечко захихикали. Он спрашивал еще что-то, видимо, совсем легкое, но я ничего не знала, ничего, совсем ничего. Потом он задал вопрос, что нужно налить, чтобы получить необходимую реакцию. Я чуть не ревела.
—
— Воду?
Думаю, что он обрадовался больше меня.
— Правильно, совершенно верно! — закричал он. — А теперь назови еще и формулу!
Формулу я даже знала. Снова плюхнулась на свой стул. Если Кирш не идиот, на этом уроке он больше меня не тронет. Я представила себе, как это — лечь с ним в постель, воображение заработало. Он был бы очень приятным. Если бы я проявила свойственную мне тупость, он бы пошутил, придумал бы какую-нибудь милую, неоригинальную, безобидную химически-учительскую шутку, а потом взял бы меня на руки, и все бы кончилось хорошо. Я попыталась представить себе, как он смотрится голым, и начала изучать его тело. Широкоплечий, слегка толстоватый. Увиденное мне понравилось. Я активно пялилась на Кирша, и он, наверное, подумал, что я слежу за его объяснением, поэтому и решил вызвать меня еще раз. Он сиял так, как будто у него не было ни малейшего сомнения в том, что я знаю ответ. И снова в голове включился фильм: египетский храм, пучки света, падающего через крошечные отверстия в верхней части стены, на мне передник, в руках чаша. Появился верховный жрец с лицом Кирша. Это Кирш надел синие с золотом одежды верховного жреца Я опустилась на колени, протянула чашу, а Кирш влил в нее прозрачную жидкость.
— Вода? — спросила я осторожно.
— Правильно! — обрадовался настоящий Кирш.
Однажды позвонила сестра и спросила, не хочу ли я сегодня вечером пойти на дискотеку с ней и ее парнем. С тех пор как она ушла из дома, мы стали лучше понимать друг друга, хотя она все еще не могла выдержать больше получаса пребывания со мной в одной комнате — потом у нее начинался приступ бешенства.
В пять часов я вытащила все платья, брюки и футболки, хоть чуть-чуть подходившие для дискотеки, перенесла их в комнату брата и разложила прямо на полу. На кровати сидел пес Бенно. Я поцеловала его в голову и положила между его лап свои заколки. К этому моменту у брата появилась стереоустановка. Я поставила свою любимую пластинку с хитами. «And when we talk, it seems like paradise». В течение следующих трех часов я переодевалась и переодевалась, изобретая все новые комбинации. Периодически я выбегала в прихожую к зеркалу, чтобы оценить, что получилось. Я улыбнулась своему отражению и подняла волосы. Я надеялась, что мама не выползет из своей спальни, в которую папа снова превратил комнату сестры. Мама болела. В отличие от меня она практически никогда не болела. А теперь вчерашняя посуда грудилась в раковине, а есть целый день было нечего. Папа в плохом настроении сидел в гостиной, а братец свалил к приятелям. Я снова распустила волосы по плечам. «Everyone’s a winner, baby. That comes true». Прежде чем начать краситься, я поставила самую забойную пластинку из коллекции брата. Я специально приберегла ее для такого момента. Все время слушала вторую песню стороны А, она была в тысячу раз лучше остальных. Я снова и снова крутила именно ее, разрисовывая губы — сначала светлым, потом темным, потом снова очень светлым. Затем обвела глаза черным карандашом. Вид такой, как будто я и правда красивая. И дело не только в косметике — забойная музыка делала меня неотразимой. Когда в комнату вошел брат, я, к счастью, уже убрала его пластинку и снова поставила свои хиты.
— Э-э-э, ты, случаем, не обнаглела?
— «Pogo Dancing», — рявкнула я ему в лицо.
Он сорвал с пластинки иглу. Собака соскочила с кровати и, повизгивая, крутилась вокруг брата, безрезультатно пытаясь привлечь его внимание. Чем отвратительнее брат вел себя, тем больше пес его любил. По-другому он не умел.
— Эй, катись отсюда! Кто тебе разрешил прикасаться к системе? Сама себе купи. Тогда сможешь хоть целый день слушать свою вонючую музыку.
Я со своей пластинкой потащилась в прихожую. Брат вышвырнул вслед и мои шмотки. Пока я их собирала, услышала, как зовет мама совсем тихим голосом. Я снова бросила свое барахло и вошла в спальню. Лицо у мамы было бледное, всё в капельках пота. Рядом с кроватью — ведро со рвотой. Она как-то умудрилась встать и сама принести его. Я схватилась за ручку. Сказала сама себе, что мама мыла мне попу в те времена, когда сама я этого делать еще не умела, а никто, кроме нее, не хотел. Практически всё я имею благодаря только ей. Поэтому я пошла с ведром в туалет и вылила содержимое в унитаз. Вымыла ведро, налила в него немного воды и отнесла в спальню. От маминой раболепной благодарности в желудке все перевернулось. Я уставилась в пол. Испытывать такие чувства — это неправильно. Она ведь, в конце концов, моя мать. Но с ней всегда было нелегко. Давно бы могла во всем разобраться, но нет — все еще думает, что если останется послушной маленькой девочкой, не будет ничего требовать и постоянно будет приносить себя в жертву, то все оценят ее скромность и начнут безумно ее любить. Но ведь вся проблема заключалась в том, что мы, дети, воспринимали ее исключительно как человека, который моет, готовит, стирает и убирает за нами. В тот момент, когда она переставала ходить по дому с половой тряпкой, она, по определению, прекращала свое существование, и мы, чужие, отворачивались от нее.
Я, мучимая совестью, села на край постели. Ведь кто-нибудь должен дарить ей любовь — или как это там называется! Я собиралась хотя бы потрогать ее лоб, но даже этого не смогла. Встала. По крайней мере, грязь вынесена, и в комнате пахнет не так мерзко.
Когда сестра и ее парень заехали за мной, я уже надела сизое платье до колена, вырез углом, с узким лифом и юбкой, которая будет развеваться вокруг меня во время танца. Сначала мы поехали к «Психушке». Уве, парень моей сестры, сидел за рулем, рядом его друг Карстен. Мы с сестрой устроились сзади. Стереосистема в БМВ была намного лучше, чем у моего брата, а кассета, которую поставили, — на порядок выше, чем всё, что я обычно слушала. И все равно я не спросила, что это у них записано. Не хотелось разговаривать. Я хотела всю жизнь сидеть и слушать эту песню, смотреть, как мимо меня в одном и том же ритме проносятся уличные фонари. Самое то. Я прижалась лицом к стеклу и представляла себе, что сейчас произойдет страшная авария и я умру. Я совсем не хотела, чтобы машина добралась до места и нам пришлось бы вылезать. Но именно так все и произошло: мы вышли и потопали по низкому, плохо освещенному коридору «Психушки». Каждый раз, когда в конце этого туннеля кто-нибудь открывал стальную дверь, до нас доносились обрывки музыки. А когда дверь закрывалась, оставались басы. У стен справа и слева толпились парни и молодые люди постарше, были среди них и мужики за тридцать. Они носили замшевые сапоги в стиле «вестерн» и черные кожанки. Все они владели искусством смотреть на человека голодным и одновременно презрительным взглядом. Внутри люди едва проталкивались, становясь частью текучей человеческой массы, из которой торчали головы и вытянутые руки с зажатыми в пальцах стаканами. Мы с сестрой держались вплотную к Уве и Карстену, их почему-то пропускали. По бокам танцпола были ниши со столиками и стульями вокруг. Сверху в стену была вмонтирована половина «фольксвагена». «Жук». Перед нишами тоже слонялись парни. Сплошные парни. В два раза больше, чем девиц. У каждого — взгляд работорговца. Стоило обернуться, как большинство начинало улыбаться, принимая приветливый вид, но некоторые так и продолжали смотреть прямо на меня, как будто люди моего пошиба просто не в состоянии выдержать их взгляд. Один отвесил поклон и произнес: «Э-э-э», но я уже прошла. Уве свалил здороваться с диск-жокеем. Они болтали, хотя в таком реве это практически невозможно. Сестра стояла рядом со мной на лестнице, смотрела в пустоту и зевала. Меня унесло волной. Я не сопротивлялась, не пыталась удержаться, позволила завернуть себя на танцпол и попыталась попасть в такт. Боялась, что сейчас все заметят, как плохо я танцую. Но в такой толпе это не опасно. Тут же все уподобилось поездке в автомобиле: как двигаться, решала музыка. Два мужика подняли тетку и поставили на основание колонны. Тетка уцепилась там покрепче и продолжала танцевать над нашими головами. Все парни не сводили с нее глаз. На ней были джинсы из какого-то прозрачного пластика, под ними что-то вроде колготок с леопардовым рисунком. Намного старше меня, настоящая женщина, красивая, даст мне сто очков вперед. Игрок из другой лиги. Я продолжала беситься в толпе, намеренно и невольно лавировала по площадке и наконец столкнулась с Карстеном. Он показал на тетку в пластиковых штанах. «Уши Обермайер», — прорычал он мне прямо в ухо. Я кивнула, мне было все равно, кто она такая. Потом я увидела, как он то же самое прокричал в ухо другу моей сестры. Уве покачал головой и покрутил у виска. Значит, наверное, это не Уши Обермайер.
Танцуя, окинула взглядом зал. Посмотрела в глаза светловолосому парню в темно-коричневых кожаных штанах и белой рубашке. Он стоял, прислонившись к колонне, а носком ботинка упирался в край стола. Почти не моргал и сначала смотрел на меня очень серьезно. Я не отворачивалась. Удивительно, но я не чувствовала никакого смущения, хотя он был старше всех ребят, с которыми у меня что-то было. Он, выглядевший года на двадцать четыре, был для меня слишком хорош: светловолосый, высокий, стройный, ослепительный и… взрослый незнакомец. Мужественный — это слово подошло бы к нему лучше всего. Совсем не то что все эти детишки школьного возраста, с которыми мне приходилось иметь дело. Я продолжала танцевать, снова и снова поворачиваясь к нему, и каждый раз наши взгляды встречались, мы смотрели друг на друга долго и серьезно, пока я не отворачивалась, отходя в сторону. Когда я снова бросала на него взгляд, тут же наталкивалась на его глаза. Все было правильно, но мне казалось, что я не здесь, потому что если бы я была тут, то чувствовала бы себя ужасно скованно.
Парень моей сестры схватил меня за плечо. «Мы сваливаем», — сказал он, я двинулась за ним: шла, скользила, танцевала в сторону выхода, а когда уже почти выбралась наружу, передо мной опять появился красивый незнакомец, теперь он опирался ногой о другой стол. Он оторвался от своей опоры, протолкался через толпу, какой-то время шел рядом, потом сунул мне в руки карандаш и блокнот официанта. Я написала телефон, он улыбнулся и отстал. И снова мы сидели в машине, а фонари тянули через мой мозг обрывки своего света. Парни обсуждали, куда двинуть теперь. Удо хотел в «После восьми». Но Карстен считал, что «После восьми» занято пиццеристами, а сестра бормотала, что ей хочется домой. Сердце у меня останавливалось при мысли, что все кончилось, но в результате мы забросили сестренку домой и втроем поехали в «Ситрон». Я сунула в окошечко паспорт сестры и деньги, получила бонус на спиртное, передо мной распахнулась дверь, и я оказалась внутри. Музыка рванулась мне навстречу, окутала меня, отозвалась во мне, как отзывалась в уже танцующих, двигавшихся ей в такт. Я стала частью этой музыки, растворилась в ней, превратилась в одно целое с пространством, звуками и людьми. Я не понимала сестру. Как можно было от этого отказаться? Я ни за что не устану. Никогда. Здесь настоящая жизнь. Три марки в кассу и печать на ладонь. Здесь в тысячу раз лучше, чем в «Психушке». Клевая музыка, много места, шикарный танцпол, на который нужно подниматься как на сцену, — все оказалось качественнее, даже парни. Они хоть не так агрессивно таращились. Я встала рядом с танцполом и посмотрела вверх. Задняя стена полностью закрыта зеркалами. Куча народу, но не так много, как в «Психушке», можно двигаться, не отирая пот с физиономии соседа. Тут я заметила Поста Мерзебургера, Штефана Дормса, Рихарда Бука и Петера Хемштедта. А эти как здесь оказались? Ни одному из них нет восемнадцати. Они танцевали перед зеркалом, не глядя в него и не отворачиваясь. Двигались точно так же, как и на занятиях по спортивным танцам. С устало-равнодушным видом шаркали ногами по полу, обрывая движения на половине, но все равно здесь в них появилось что-то другое, небрежное. Как будто они уже ничего от этого мира не ждут и не жалеют о том, чего не было. Этакие меланхоличные конькобежцы, продвигающиеся всё вперед в течение многих часов.
Когда зазвучала следующая песня, танцующих на площадке явно прибавилось.
«Что это?» — спросила я Карстена. — Только не говори, что не знаешь Дэвида Боуи».
Я уставилась на Поста. Он подпевал, сложив губы трубочкой. Спел все сначала до конца, вытянул вперед руку, указывая на удивленных танцоров, с видом архангела, изгоняющего их из рая. Рядом шаркали ногами его друзья. Петер показался мне более ловким, дисциплинированным, адекватным. В нем проявилось что-то математическое. Я спряталась в тени устройства, за которым расположился диск-жокей, и продолжала смотреть. Мальчики, которых я целовала в последнее время, были хорошими спортсменами, один имел кабриолет, некоторые пользовались какой-никакой популярностью или считались левыми, выступающими с пламенными речами, некоторые были старостами, на худой конец полукриминальными элементами или любителями наркотиков. Теперь я поняла, что все это ерунда. Главное — небрежность, некое парение над суетой. Я осознала занудство спортсменов, пустое бахвальство левых, глупую надменность наркотических мальчиков и несуразность больших автомобилей. Я пристально разглядывала Петера Хемштедта. Такой не может не бросаться в глаза. Шикарный профиль, абсолютно прямые брови, бритый затылок. У него ведь самый красивый и мягкий в мире рот. Моя собственная заурядность помешала мне раньше заметить, насколько он хорош. Теперь уже я совсем не была уверена, что заполучить такого будет легко.
Парень из «Психушки» не позвонил. Я бы еще раз сходила в «Ситрон», но сделать это одна не решалась. К концу недели объявился Йоги, который так и не смог перейти в следующий класс. В табеле ему написали, что оценки за письменные работы можно было бы компенсировать устными ответами, если бы последние были более осмысленными, но, видимо, он пользуется не теми таблетками. Целую минуту я размышляла, почему бы его не пригласить. Но так и не пригласила. Когда я в следующий раз пойду в «Ситрон», я оставлю свою прежнюю жизнь снаружи. Начну новую — блестящую и небрежную, никому и в голову не придет, какой жалкой я была раньше. Йоги позвал меня на праздник. Снова гриль. Скучные длинноволосые мальчики будут крутить скучные пластинки с толстыми лошадьми на конвертах. Наверное, там появится шанс поближе познакомиться с одним из них, поцеловаться, а может быть, даже и переспать, отгородившись таким образом от Петера Хемштедта.
— Ты кому-нибудь уже рассказала?
— Нет… Что? Нет… Ты о чем?
— Сама знаешь… Ты ведь никому ничего не говорила?
— Боже мой, конечно нет! Зачем?
К Йоги я пришла уже около полуночи. Какими они все казались противными! Парни в штанах-трубах, а девицы в длинных цветастых платьях. Я тоже. А вот Петер и его приятели всегда ходили в зауженных книзу брюках. Смотрится в тысячу раз лучше. Я сразу же подошла к Нацу, другу Йоги. Он ставил музыку, а я просматривала лежавшую рядом кучу пластинок. Хотя какой смысл, я ведь все равно ни черта в этом не понимаю. Ни в названиях, ни в группах, ни в исполнителях. Надо мной висело проклятие: я всегда слушала то, что нравилось парню, в постели которого я в данный момент находилась. Я просто не могла подойти к проигрывателю и пересмотреть пластинки. То же самое, что и в книжном магазине. Там я постоянно покупала книжки карманного формата только потому, что они стояли на полке слева у самого входа. Пройти дальше я не осмеливалась. Боялась, что продавщица спросит, что я ищу. Мне ни в коем случае не хотелось, чтобы со мной заговорили.
Нац спросил, ищу ли я что-то конкретное. Я только пожала плечами: «Скажи, нет ли у тебя Дэвида Боуи?» Дэвид Боуи у него был.
В два часа ночи я поцеловала Наца, а он спросил, не поеду ли я с ним и еще парой ребят на другую вечеринку, в дом, где якобы есть бассейн. Мы отправились всемером на огромном древнем «мерседесе», принадлежавшем Нацу и способном вместить всех желающих. Парни влезли втроем на переднее сиденье, а мы с девчонками устроились сзади, стиснутые как селедки в бочке, и хихикая курили травку. Нац, чтобы сократить путь, поехал лесом. Было еще тепло, поэтому он открыл верхний люк. Над нами шелестели листья, парни стоящая музыка, она поднималась к небу и повисала на верхушках деревьев. Я подползла к сиденью водителя, а потом перелезла к Нацу на плечи. Высунулась из люка и положила вытянутые руки на крышу.
— Что это за песня? — заорала я.
— Нравится? Хочешь, я тебе запишу?
Я кивнула, посмотрев вниз.
Я все еще не знаю, что это была за песня. Даже если бы в один прекрасный день я осмелилась подойти к проигрывателю, я бы все равно не знала, что искать. Я собиралась еще раз спросить, но тут началась следующая мелодия, поэтому я просто наклонилась к Нацу, свесила волосы ему на лицо и впилась ему в рот поцелуем, настолько долгим, чтобы он успел въехать в дерево. Может быть, у меня бы появился поперечный миелит и, следовательно, повод для того, чтобы во многом действовать не так, как нормальные люди. Подавленные же раскаянием родители наконец подарили бы мне щенка. Я бы дала Йосту и Петеру Хемштедту денег на правильные пластинки, они бы не отказались доставить удовольствие несчастной инвалидке, которой не подняться по эскалатору. Но один из парней на переднем сиденье просто-напросто взялся за руль на то время, пока Нацу было ничего не видно. Нац засмеялся: «Ты сумасшедшая, совсем без тормозов». Видимо, ему это понравилось.
На другой вечеринке действительно был бассейн, но им не пользовались много лет. Остатки воды на дне смешались с утиным пометом. «Похоже на рассадник для пиявок», — сказал Нац.
Я изображала обкурившуюся малолетку: разбежалась и прыгнула в эту грязь, приземлилась на ноги и перекатилась вперед. Остальные сели на бортик покуривая, а я, обвешанная водорослями и утиными подарками, шлепала по колено в воде. Мне показалось, что если я пробуду там долго, то получу шикарное воспаление легких, буду долго болеть и еще до полного выздоровления исхудаю так, что Мелкая Дорис скорчится от злости, а Петер Хемштедт от одного только сочувствия воспылает ко мне неизлечимой любовью. Нац все время бормотал, что я съехала с катушек, а потом начал дико ржать и позволил мне налететь на него сзади. Я замерзала все больше. «Нац, — начала я скулить, — мне так холодно».
Остальных мы бросили на вечеринке. Пусть сами думают, как ехать обратно. Всю дорогу я не проронила ни звука. Просто смотрела в окно и дрожала. Нац закрыл люк. Перед домом поцеловал меня, расстегнул на платье две пуговицы и положил свою приятно-теплую руку мне на ребра. Дрожь все не прекращалась, а он прижал меня к себе и сказал: «Я тебя согрею. Смотри, сейчас будет совсем тепло». Но я всё тряслась и тряслась, и в конце концов он сказал, что сейчас мне лучше пойти домой и принять горячий душ. Попросил телефон. Я написала номер на обертке от жвачки.
К моему удивлению, на следующий день Нац в самом деле позвонил. Хотел узнать, не очень ли сильно я простыла. Но поскольку я уже несколько лет старалась заболеть, в результате я закалилась и теперь стала здоровой, как кокер-спаниель. Нац был спокойным приветливым парнем на три года старше меня. Я не имела ничего против того, чтобы он был у меня первым.
Только мы сошлись официально, как снова позвонил Йоги: «Только не рассказывай Нацу, что мы ни разу не переспали. Я говорил, что мы долго были вместе». Я пообещала молчать. Мне точно так же, как и ему, казалось это ужасным, поэтому я сочла своим долгом сохранить его тайну.
В первый раз с Нацем все произошло на полу в моей комнате. Опять неудачно. Нац хотел, и я хотела, но, как быстро выяснилось, ни у одного из нас не было опыта и не было любви, которая помогла бы нам преодолеть смущение. На этот раз я не ждала, когда Нац попросит, а сама сразу же пустила в ход руки. Мне не хотелось выслушивать его требования. Хотелось, чтобы все было позади как можно скорее. Потом Нац лежал рядом и гладил мои волосы. Я бы с удовольствием вымыла руки. Но внизу в ванной закрылся брат. Прошло не меньше часа, прежде чем я смогла выйти в туалет. Нац сказал, чтобы я принесла ему губку. Уезжая домой, он дал мне кассету, записанную специально для меня. Но магнитофона у меня не было.
Когда родители улетели на Тенерифе с целью сокращения холодного времени года, я использовала представившуюся возможность и убежала из дома. Другого выхода я просто не видела. Нужно было принести себя в жертву и отдаться первому попавшемуся бродяге, чтобы Нац не узнал, что я еще ни разу не спала с мужчиной, — тогда Йоги сможет сохранить лицо. Звучит не очень убедительно. За это время я еще дважды пыталась переспать с Нацем, не сильно беспокоясь о разоблачении Йоги. Нац был подавлен. Возможно, я убежала, чтобы ускользнуть от четвертой попытки. Или же я ушла из-за того, что это был последний шанс вообще когда-нибудь сбежать. Через полгода мне все равно исполнится восемнадцать. Наца и Йоги я посвятила в свои планы. Но о причинах не сказала.
— Мне нужно сбежать, понимаете? Просто очень нужно дернуть.
Они, хоть и не очень настойчиво, пытались меня отговорить.
— Ты сошла с ума, ты совсем без тормозов, — много раз восхищенно повторил Нац, а сам, как только я исчезла, тут же побежал в полицию.
Я до сих пор помню, как переезжала мост через Эльбу. Сидела в белом БМВ. Впервые в жизни я путешествовала автостопом. Это намного проще, чем на поезде. Прямо передо мной свежий асфальт автобана переходил в голубое небо, полное похожих на барашков облаков. По радио передавали «Плыть под парусом» — не совсем то, что я выбрала бы в качестве музыкального сопровождения для своего побега, но все равно каждой клеточкой своего тела я понимала, что свободна, первый раз в жизни абсолютно свободна, я еду вперед, чтобы расстаться с девственностью, забыть Петера Хемштедта и добиться счастья. Далеко-далеко в незнакомой теплой стране я буду мыть стаканы в баре на пляже, и каждый раз, когда красивый юный пианист будет поднимать крышку инструмента, я стану вытирать о голубой клетчатый передник красные потрескавшиеся руки и, прислонясь к пианино, начну тихонько подпевать. «Спой-ка по-настоящему, — скажет он мне в один прекрасный день, — я сразу чувствую, у кого красивый голос. Вижу по самому человеку. У тебя он удивительно красивый». Сначала я поломаюсь и запою тихо-тихо, но голос мои на самом деле окажется красивым как колокольчик, таким, что посетители сразу же замолчат. Море будет блестеть в лунном свете, из воды выпрыгнет рыбка, расплескивая вокруг себя серебряные брызги. «Поставьте свою подпись», — скажет представитель фирмы грамзаписи, который появится в баре совершенно случайно. А через полгода выйдет моя первая пластинка, на которой пианино заменят синтезатором. В один миг я стану знаменитой, но все равно раз в месяц буду выступать в крошечном пляжном баре у своих друзей — хозяина и пианиста.
Было ли все именно так? Нет, не было. Я оказалась в числе семидесяти или восьмидесяти процентов юных беглецов, которые в течение первых трех недель сами возвращаются домой. Родители заключили меня в объятия. Это было неприятно, потому что папе ни разу в жизни не пришло в голову обнять меня — по крайней мере ни разу с тех пор, как мне исполнилось пять лет, — а мама не решалась сделать это вот уже года три. Но в тот момент я не могла им запретить эти объятия.
У меня украли мое любимое зеленое платье и джинсы «Wrangler». Паспорт стащили террористы, которые теперь убивают невинных людей, прикрываясь моим именем. Как и предполагалось, уверения «Браво» в том, что потеря невинности оказывает огромное влияние на жизнь девушки, оказались очередной романтической лабудой. Я сразу же продолжила свой путь. Кроме того, выяснилось, что мой побег был совсем ни к чему. Уже через восемь дней после моего исчезновения Нац нашел себе новую подружку. Они с Йоги поговорили, признались друг другу в наличии одной и той же проблемы и постарались выяснить причины. Теперь они просто расцвели. На фиг им нужны мои жертвы. Йоги тоже обзавелся новой подружкой. Говорит, что с ней всегда все получается. У всех началась весна. И даже Петер Хемштедт завел, наконец, девушку-хиппи, маленькую и неприметную.
Неожиданно мне стало трудно двигаться. Моя обычная лень тут ни при чем. Трудно было даже поднять руку или ногу. Возможно, на этот побег я израсходовала резервы своей воли, и теперь ее просто не осталось. Если я двигалась чересчур быстро, то сразу же начинала выть. Иногда выла, вставая утром с постели. Выла, когда чистила зубы или завязывала шнурки. По дороге в школу (а я все еще ездила на велосипеде) проливала целые потоки слез. Приходилось, стоя в кустах, ждать, пока обсохнет лицо. Только потом я подъезжала к школе. Если я вплывала в класс со скоростью черепахи, то все было нормально, за исключением того, что на каждый урок я опаздывала. К счастью, учителя больше не обращали на это внимания. Я просто открывала дверь, добиралась до своей парты и опускала сумку на пол. Никто не требовал, чтобы я извинялась. На немецком, социологии, истории или философии уже шли дискуссии. Кто-нибудь из задавак вылезал в начале урока и спрашивал, не хотим ли мы подискутировать на тему указа о радикалах, о запрете на использование атомной энергии, о поп-культуре или панках. Потом народ голосовал. И каждый раз «за» высказывались почти все, даже те, кто потом не говорил ни слова. Дискуссии намного лучше, чем обычный урок. Хотя мне было все равно. Главное — чтобы в ближайшие тридцать-сорок минут не надо было двигаться. Отсидев три или четыре урока, я ехала домой, и слезы снова градом катились из глаз. Я сразу же тащилась к себе наверх, огибала стол и стул, кое-как добиралась до кровати, ложилась на спину и остаток дня проводила уставившись в коричневый потолок. Моя кровать оставалась последним местом в мире, где я могла быть сама собой и где мне не могли сделать больно, по крайней мере до тех пор, пока я оставалась в ней одна. Я так устала! Уже ничего не читала и даже есть не хотела. Просто пропали интерес и умение сосредоточиться. Хоть на чем-нибудь. Если кто-нибудь со мной заговаривал, оказывалось безумно сложно удерживать внимание и не смотреть тупо сквозь собеседника. Я не знала, какой сегодня день. Время больше не двигалось, оно просто переливалось. Через пару недель или месяцев ко мне в комнату зашел отец. В руках коричневая бутылочка, похожая на ту, которая бывает с сиропом от кашля. Он хотел, чтобы я что-то проглотила. Даже ложку принес.
— Не хочу, — сказала я упрямо, не сводя глаз с потолка. Сколько я отца помню, он каждый день в полной депрессии лежал в шезлонге в саду или дома на диване. Так, наверное, теперь и я могу хоть немного поразглядывать потолок.
— Ты возьмешь и проглотишь, прямо сейчас, — рявкнул он.
Он почти никогда не кричал на нас, только на Рождество. И когда он вдруг заорал, эффект оказался сильным. Я тут же открыла рот и слизнула содержимое ложки. То, что отец явился с лекарством, никак не соответствовало степени интимности наших с ним отношений. Бутылку он не унес. Что-то психотропное. Наверное, выменял у одного из своих коллег. «Слышь, у моей дочери депрессия, нет ли у тебя чего подходящего? А я дам тебе пять тюбиков крема от грибка на ногах и двух резиновых бегемотиков».
С того дня я утром и вечером выливала из окна добрую порцию снадобья. Мне было совсем неинтересно оживать. Я
Если я сталкивалась с отцом, то пыталась взять себя в руки и пройти мимо прямо и с более оживленным видом, слезами я разражалась, только завернув за угол. А отец даже не удивлялся, что его микстура так здорово действует. В подобные штучки он верил свято.
Возможно, я настолько убедительно изображала перед отцом полное жизни чадо, что мнимая живость со временем превратилась в настоящую — по крайней мере, в начале летних каникул во мне было достаточно энергии, чтобы заняться поисками работы. Может быть, я слишком долго пролежала в постели, уставившись в потолок. Или же, голодая, потеряла столько лишних килограммов, что не могла не пребывать в хорошем настроении. Хотя теперь я уже не помню, сколько весила на тот момент. Боже мой, я наверняка была не в себе, если не могу вспомнить даже этого!
«Немецкий супермаркет» находился в подвале торгового центра в Альстертале. Мне понадобился всего один день, чтобы выяснить, что овчинка выделки не стоит. И не только за пять марок восемьдесят пфеннигов в час, но и за все деньги в мире. Работать приходилось по восемь часов в день, но с перерывом, дорог ой, переодеванием и прочей лабудой на все про все уходило не меньше одиннадцати. Постоянно на ногах. Безумие чистой воды, после работы оставалось только лечь спать. С таким же успехом можно было просто подохнуть. Да и боли в спине усилились. Директор по имени Мейер по-отечески, но очень противно похлопывал меня, что не мешало ему запрещать мне садиться во время сортировки консервных банок на край тележки, так как это, по его мнению, выглядело как распущенность. Я-то считала, что достаточно правильно расставить на полках банки с горохом и всякими кореньями. Но оказалось, что не только мой отец, но и все эти старые перечницы, клиенты «Немецкого супермаркета», ждали от меня элегантности. Закусив губу, я доживала до обеденного перерыва. А потом на эскалаторе добиралась до первого этажа и валилась на скамейку рядом с вооруженными палками пенсионерками. Сидела час, тупо пялясь в витрину «Раз, два, три» — магазина, торгующего всяким никому не нужным барахлом. У них было выставлено чучело белой курицы, вот ее я и изучала. Постоянно.
Когда я отработала в супермаркете неделю, ко мне заглянула Молли, девчонка, которую я немного знала. Она рассказала, что собирает на маленькой фабрике инерционные собачьи поводки. Там работают многие ученики Хедденбаргской гимназии. Оплата сдельная, но даже самые медлительные зарабатывают в два раза больше, чем я. «Кажется, люди там еще нужны», — добавила Молли.
Фабрика собачьих поводков располагалась в маленьком жилом доме недалеко от нашей школы. Четыре комнаты и двенадцать столов. Владелец по имени Пёрксен. Он сразу же принял меня на работу. Вот это по мне: простые повторяющиеся движения, допустить ошибку просто невозможно. Кроме того, утром никогда не поймешь, сколько успеешь сделать и, следовательно, сколько заработаешь. Бывали хорошие дни, бывали и плохие, а это делало труд более или менее увлекательным. Я работала рядом с Молли. Мы подружились. Обе боролись против своего веса. На тот момент я весила семьдесят килограммов. Семьдесят! Даже шестьдесят — это уже перебор. А на весах Молли я весила даже семьдесят один, если отбросить кое-что на одежду и обувь, а Молли еще говорила, что ее весы показывают меньше, чем есть на самом деле. Если она права, то впору было повеситься. Молли меньше меня ростом. В детстве она была настолько толста, что ее даже лечили. «Толстая бочка родила сыночка!» — вопил ее братец. И только два года назад она постройнела, не совсем, конечно, примерно как я. Но боязнь потолстеть засела у нее в печенках.
«Как тебе удалось так сильно похудеть?» — спросила я, положив картонку на приготовленный пластиковый корпус и закрепив следующий уровень. А Молли успела положить целых пять таких картонок. Ей уже приходилось работать стоя. «Влюбилась в этого парня, — Молли впрыснула шприцом для крема масло в приготовленный корпус, чтобы смазать пружину, — он был старше меня и, сама понимаешь, даже не смотрел в мою сторону. Мне очень хотелось, чтобы он обратил на меня внимание, поэтому я села на диету. Ела только хлеб с листиком салата или помидором. Сбросила очень много — двадцать килограммов, нет, даже больше — если исходить из максимального моего веса, то двадцать четыре. И тут этот тип меня наконец заметил. Мы уже давно были знакомы, но теперь он меня
На перерыв мы уходили вместе. Молли курила, иногда мы шли к кондитеру и покупали пирожки. Питались мы обе по принципу питона. Иногда двое суток не брали в рот ни крошки, а потом пожирали такое количество пирожков и шоколадок, что их хватало на ближайшие четверо суток. И очень раскаивались. У любителей героина или алкоголя существует хотя бы кайф. А пожиратели сладостей кайфуют только те несколько секунд или минут, в течение которых они набивают свой желудок. Вызывать у себя рвоту в туалете нашей фирмы я не осмеливалась: уж больно тонкие стенки. Самое ужасное, что мы с Молли голодали и, следовательно, обжирались в разном ритме. Если на одну нападал приступ обжорства, то она заражала вторую. Раньше мы прибавляли максимум по килограмму, от которого тут же старались избавиться. Теперь же мы постоянно жирели. В результате мой вес достиг семидесяти трех килограммов. На моих собственных весах. Мы с Молли решили: надо что-то делать. И в первый же перерыв пошли не к кондитеру, а в аптеку за таблетками против аппетита: купили по упаковке. Чтобы эффект был побольше, Молли проглотила сразу же две таблетки, а я даже три. И на самом деле — голода мы не чувствовали. Я бы с удовольствием что-нибудь съела, но голода как такового не было. Сразу же обе похудели. Но не только это: начав принимать эти таблетки, мы стали быстрее работать. Трудились как идиотки. А так как платили нам сдельно, то и зарплата оказалась весьма неплохой. Я начала копить на машину. Отец сказал, что каждому из нас оплатит автошколу. Купил старую колымагу («жука»), на этой, второй в нашей семье, машине нам разрешили ездить. Но рулить на его «жуке» мне было в лом, хотелось купить спортивный автомобиль или хотя бы что-то, хоть отдаленно его напоминающее. Я копила на «Karmann Ghia». Тем временем снова началась школа, больше не было возможности работать целый день, но, приняв пол-упаковки для похудания, за пять часов удавалось собрать прежнее количество ошейников. Правда, потом мне было не уснуть. Я лежала в постели, а сердце билось так, как будто у меня внутри сидит невидимый крошечный водитель и давит на газ на холостом ходу. Поэтому после работы я часто садилась на велосипед и колесила по району до полуночи. После моего побега родители не запрещали ничего. Я могла уходить и приходить когда вздумается. Как-то так получалась, что мой велосипедный маршрут все время проходил поблизости от «Ситрона». Я останавливалась на противоположной стороне и смотрела, кто входит и выходит. Однажды набралась мужества, слезла с велосипеда и прошла внутрь. С тех пор почти все вечера я проводила в «Ситроне». Вставала в темном углу и смотрела на танцующих, иногда танцевала сама, если не было никого из знакомых. Подходила к зеркальной стене, вставала вполоборота, но, естественно, постоянно смотрела в зеркало. Движения мои были очень даже ничего. Танцы перед зеркалом оказались непосредственным продолжением танцев дома перед окном. Каждый раз я удивлялась своей привлекательности. Если я смотрела на себя, то делала вид, что разглядываю одного из парней. Я поняла, как влюбить в себя парня одними взглядами и как влюбиться самой. В десять часов выгоняли всех, кому не было восемнадцати. Тогда я еще раз поднималась к развалинам крепости за «Ситроном», садилась на стену и смотрела в темноту. Снова начала курить, потому что от табака худеют и потому что это так здорово — дымить на руинах. Иногда за мной поднимался какой-нибудь парень, и мы слегка обжимались. К полуночи я добиралась до постели, но все равно вставала в четыре утра. Уговорила Пёрксена доверить мне ключ, чтобы можно было поработать пораньше. Обычно фабрику открывали часов в семь-восемь. Конечно, он и не подозревал, что я начинала работать в половине пятого, но, наверное, узнав об этом, он бы все равно промолчал. Как раз в это время он затеял расширение и не мог осуществлять поставки в нужном объеме. Наш поводок уже приобрела даже Каролина Монакская. По утрам в половине пятого я уезжала на поводковую фабрику, работала до семи, восьми или девяти — в зависимости от того, сколько уроков могла закосить, потом ехала в школу, а потом доделывала начатые поводки. Затем снова двигала к «Ситрону». Удивительно, но даже учиться я стала лучше. На устных предметах была просто хороша. Заткнуть меня не мог никто. Если я съедала половину или даже целую упаковку таблеток и не имела возможности выпустить энергию, танцуя или размещая за сдельную оплату одну пластиковую часть поводка на другой, то мне приходилось трепаться. Слова лились из меня, как вода из унитаза. Теперь уже я в начале урока поднимала руку и предлагала темы для дискуссии, причем самые разные. Я не давала никому сказать ни слова, выступала с двадцатиминутными монологами, бегая туда-сюда под предлогом необходимости лучше сконцентрироваться. Удивительно, но никому даже в голову не приходило мне возражать. У меня и раньше дергались веки, но теперь этого нельзя было не заметить, это бросалась в глаза всем. Я объясняла, что все дело в контактных линзах. Возможно, так и было на самом деле. Ведь я почти не спала и поэтому носила линзы часов по двадцать не снимая.
На уроках я все еще сидела с Мелкой Дорис, но она меня больше не интересовала. Как-то раз она снова предложила мне свой бутерброд. Я презрительно усмехнулась и отрицательно покачала головой. Стоило мне проголодаться, как я глотала свои таблетки.
На осенние каникулы мы с Молли поездом поехали в Париж. Я понадеялась, что Молли сама разберется с билетами и расписанием, поэтому просто ходила за ней. Жили мы у двух молоденьких француженок, которых не знали, — у подружек подружки Молли. Они проживали в футуристском пригороде. Дома там были похожи на гаражи, а на месте настоящих гаражей возвышались гигантские вентиляционные шахты, раззявившие свои рты, похожие на бородки дверных ключей. По обеим сторонам дороги торчали голые стены. Что-то типа лабиринта для подопытных крыс. По вечерам француженки смотрели по телеку фильмы про Анжелику. Анжелика мне тоже нравилась. Красивая как солнце, дорогая как золото — и все равно регулярно оказывается в постели с разными мужиками. То ее мужья и любовники мрут как мухи, то эту самую Анжелику насилуют пираты, или же она поддается чарам Людовика XIV. Но чаще всего в последнюю минуту ее спасают или выясняется, что всё не так уж плохо. Ладно, ей пришлось против воли выйти замуж за ужасного хромого Жоффрея с безобразными шрамами на лице. Но ведь и шрамы эти оказались не такими уж безобразными. Если уж на то пошло, то Жоффрей со всеми своими увечьями очень даже ничего. У нас такими не разбрасываются.
Незадолго до отъезда выяснилось, что Рихард Бук и Петер Хемштедт будут в Париже в то же самое время, и я снова поверила в судьбу. Мы встретились в условленном месте у входа в подземные каналы для сточных вод. Спустились по лестнице и вместе с группой туристов забрались в челн. Этот челн раскачивался у входа, и мы быстренько расселись на скамейках по обе стороны. А потом в темноте ехали по вонючей пенящейся клоаке. Я сидела рядом с Хемштедтом. Теперь я называла его исключительно по фамилии — Хемштедт. Темень жуткая. Люди в челне хихикают. Лодочник зажег лампу и освещал то влажные стены, то коричневую воду со всей той мерзостью, которая в ней плавала. Металлическим шестом он направлял челн вперед, а если задевал стену, то долго звучало дребезжащее эхо. Все время я чувствовала, что Хемштедт сидит рядом. А он и правда сидел. Я хорошо это помню. Но когда через несколько лет я снова приехала в Париж и из чистой сентиментальности еще раз спустилась в канализацию, выяснилось, что плавать здесь на лодке просто невозможно. Я спросила мужика в кассе, и он сказал, что здесь никогда не ездили. Я пробежала по гулким проходам, прошлепала по большущим лужам и не смогла ничего узнать. А на фотографии столетней давности увидела челн, похожий на тот, в котором каталась с Хемштедтом. Не знаю, когда я спала, в первый раз или же во второй. Не могла ведь я перепутать. Когда мы выбрались на свет, Рихард и Хемштедт заявили, что проголодались. Мы пошли в ресторан с голубыми занавесками в клеточку. Ребята ели без всяких угрызении совести, с аппетитом засовывая в рот куски мяса, а мы с Молли размазывали по тарелкам свои салаты. На улицу мы вышли голодными, зато в сопровождении двух сытых мальчиков. Таблетки мы с собой не взяли — ведь у нас отпуск — и теперь пожалели. А без них и без шоколада мы испытывали страшные лишения. Они преследовали нас в течение всей поездки, за исключением тех моментов, когда мы принимали пищу. Если проходили мимо кондитерской и видели выставленные пирожки, то нам хотелось их заглотить, а в следующей кондитерской нам хотелось еще по одному. В ближайшем магазине мы покупали по «Марсу», потому что после двух пирожков можно уже схавать все что угодно. Но перед Рихардом и Хемштедтом я, конечно, взяла себя в руки. Чего тебе хочется больше — Хемштедта или пирожок? Стоило мне задать себе этот вопрос — ответ был однозначным: Хемштедта. Но мне было так же понятно, что, может быть, я не получу ни того, ни другого — ни еды, ни Хемштедта. Мне всегда доставались парни, которых я, собственно говоря, даже не хотела, но стоит мне потолстеть, как у меня может не быть даже их.
Молли держалась до второго магазина. Там она покупала «Милки Вэй», в следующем — какой-нибудь английский крендель, а проходя мимо кондитерской, пыталась заглянуть и в нее.
— Почему ты суешься в каждый магазин и покупаешь жратву? — спросил Рихард, и я порадовалась, что затянула пояс потуже.
— Тебе-то какое дело? Тебе-то что, сколько я ем, — сказала покрасневшая Молли.
Дальше мы все четверо шли молча. В магазины Молли больше не заходила.
— Извини, — сказал в какой-то момент Рихард не очень уверенно, но настроение от этого не улучшилось.
Через час мы всё еще молча сидели на бетонном поребрике вокруг клумбы. Наконец Рихард подошел к Молли, схватил обеими руками за щеки и растянул их в стороны.
— Ты самый сладенький из всех известных мне… лягушат, — сказал он.
Молли рассмеялась, и парням снова стало хорошо, а нам неплохо.
По-моему, мы направлялись к Триумфальной арке, когда вдруг Хемштедт подошел ко мне и взял за руку. Я не поняла, почему он это сделал, — никакого повода не было. Я взглянула на него, и мы побежали. Удалились от своих спутников на достаточное расстояние, так, чтобы они не теряли нас из виду, но не могли догнать. Им следовало поговорить в тишине. Мы с Хемштедтом не разговаривали. Сказать было нечего. Мы всё еще держались за руки. Я не привыкла быть счастливой, и у меня изредка дергались веки.
Перед Триумфальной аркой мы подождали Рихарда и Молли, купили билеты и побежали наверх, поднимались всё выше и выше, пока не оказались на самом верху. Сердца стучали, а ветер рвал волосы. Конечно, не парням, они надели шерстяные шапочки, такие обычно носят грузчики в порту. Мы смотрели на машины, а Ричард рассказывал про туриста, который заехал сюда на машине, но не мог выбраться с круговой дороги и ездил вокруг Триумфальной арки, пока не кончился бензин. Хемштедт встал на самом краю, перед длинными стальными штырями, которые мешали самоубийцам броситься вниз, хотя и не исключали такую возможность полностью. Мне захотелось сфотографировать Хемштедта прямо здесь. Он повернулся ко мне, замотавшись в свой синий плащ, как в смирительную рубашку, бейджем наружу, и закрыл глаза. Я нажала кнопку. Когда мы спустились вниз, Хемштедт снова взял меня за руку, а когда мы шли мимо порнокинотеатра, я предложила зайти. Я думала, что это его обидит, но, к моему удивлению, идея ему понравилась. Молли ни за что не соглашалась, Рихарду тоже не хотелось. Мы с Хемштедтом быстренько купили билеты, так что тем не оставалось ничего другого как последовать нашему примеру. Название фильма никто из нас перевести не смог. Что-то насчет гарема. Этот гарем сразу же напомнил мне фильмы про Анжелику. В зале оказалось девять мужиков, равномерно распределившихся по всем рядам. Молли уселась поглубже, почти легла. Рихард с видом страдальца приложил руку ко лбу. Фильм уже давно начался, но это не имело никакого значения, потому что он был построен таким образом, что въезжаешь в сюжет минут за десять, с какого момента ни смотри. Некий детектив просматривал какие-то дела и выглядел вполне пристойно. Но ему никак не удавалось поработать, потому что одна ассистентка обязательно хотела с ним переспать. Потом показали мужика, он привел девицу к себе домой. Они занялись сексом, и тут, как в балаганном представлении, из шкафа и из-под дивана начали выскакивать мужики. Они схватили девицу, всадили ей в руку укол и засунули ее в ящик, похожий на гроб. На ящик они присобачили наклейку с адресом, написанным арабскими буквами, и отправили его по почте. Потом была сцена, когда украденная девица ползает по голой бабе, причем дело происходит на сцене арабского борделя. О том, что это арабский бордель, свидетельствовало наличие у посетителей бурнусов. В качестве платы тетки получили по дозе героина. Потом снова появился детектив, он ехал в машине со своей ассистенткой, видимо, вынюхивая следы торговцев живым товаром.
— Давайте уйдем, ну давайте уйдем, — шептала Молли.
— Пошли, — шипел Рихард.
Хемштедт приложил палец к губам.
Один из торговцев уронил пакет с яблоками на дороге, прямо рядом с теткой, на которую нацелился. Она быстренько включилась в дело и начала помогать ему в сборе фруктов, а так как он намеренно изображал из себя растяпу, то ронял их снова и снова, пришлось ей помочь ему донести пакет до дома. А там их уже поджидала та самая банда. Те же самые козлы окружили новую жертву и начали ее лапать, причем каждый срывал с нее какую-нибудь деталь туалета. Тетка все время подвывала. У нее оказалась обвисшая грудь и отвратительная кожа, да и вообще она была безобразная и какая-то потертая. Хотя и стройная. Казалось, что она просто предназначена для подобного обращения.
Молли закрыла глаза, чем ужасно действовала мне на нервы. Это же просто фильм, совсем не обязательно так выделываться.
Тетка все еще вопила и кричала, пытаясь прикрыть грудь. Два мужика подошли к ней сзади, схватили за руки и развели их в стороны. Совсем как в сцене, где Анжелику продают на невольничьем рынке. И та тоже пыталась скрестить руки, и ей отводили их в стороны, а когда сотня пялившихся мужиков заметила, насколько она красива, послышался ропот признания, уважительное восторженное бормотание, похожее на то, которое раздавалось в зале, где Альберт Эйнштейн впервые рассказывал о своей теории относительности. Но теткоторговцы ржали и веселились и щипали бабу до тех пор, пока она не заорала от боли. Порноактриса с обвисшим бюстом, конечно же, мало походила на Анжелику. Чувствовать себя в безопасности можно только если ты красива, как Анжелика. Тогда ты защищена и от всяких мерзостей, и от людской злобы.
— Я ухожу, — сказал Рихард и встал. Молли тоже встала. На этот раз мы с Хемштедтом не дали им должного отпора и вышли без звука. Дневной свет показался ослепительным.
— Интересно, почему у порноактеров на заднице всегда прыщи? — спросил Рихард. Мы поговорили об актерах и пришли к выводу, что все они слишком некрасивы для такой профессии.
Через два дня мы с Молли и Хемштедт уезжали домой. Рихард еще оставался, потому что собирался побывать у сестры, которая работала здесь няней. У нас было целое купе. Мы с Молли сели с одной стороны по краям, а Хемштедт расположился напротив посередине, так что можно было положить и ноги. Мы дремали, а Молли, кажется, даже уснула. Стук колес по рельсам ввел меня в состояние транса. Я сидела с открытыми глазами, ничего не видя, но все отчетливее ощущала близость Хемштедта. Через какое-то время показалось, что Хемштедт заполняет все пространство, отчетливее всего его присутствие чувствовала моя нога, лежавшая с его стороны. Не могу сказать, мое ли копыто прильнуло к нему или он сам подвинулся ко мне. Это движение совершалось в течение нескольких часов, медленно, как раскрывается чашечка цветка. Когда, наконец, сомнений уже не оставалось и тепло его кожи проникло ко мне через две пары брюк, когда я отчетливо ощутила, что ноги все ближе прижимаются друг к другу, я просто и деловито положила его ладонь себе на колено. Это прикосновение оказалось настолько мягким и естественным, что я не испугалась и только надеялась, что он не будет предпринимать ничего большего, например, не пересядет ко мне, чтобы поцеловать. Ведь тогда пропадет очарование, заполнившее наше купе. Но Хемштедт ограничился тем, что медленно ласкал мое колено. Во время этой поездки я поняла, что безобидных прикосновений просто не существует. Я посмотрела ему в глаза и положила руку на его ногу, так мы и ехали до самого Гамбурга. Один раз проснулась Молли, бросила на нас испытующий взгляд, снова повернулась на бок и закрыла курткой лицо. Я пыталась не сразу становиться счастливой. Если человек счастлив, то ему есть что терять, а справиться с этим миром может только тот, кому терять нечего. Когда мы расстались на вокзале в Гамбурге, я сразу же ощутила большую черную дыру над диафрагмой. Конечно, я все еще надеялась, что Хемштедт позвонит. Но уже заранее начала расстраиваться на случай, если он этого не сделает. А он, конечно же, не позвонил.
Хемштедт не целовал меня почти до Рождества.
К этому времени мне исполнилось восемнадцать, и я купила голубой «Karmann Ghia». И больше никаких подарков на день рождения я не хотела. Родители отстегнули денег, а брат презентовал фотографию: он сделал ее, когда меня рвало в унитаз. Сумму, подаренную родителями, я могла заработать на поводковой фабрике за один день. На эти деньги я купила у Хемштедта его черную кожаную куртку, которую он носил, пока не завел себе тот самый плащ. Раз уж теперь у меня была кожаная куртка, то я заодно и подстриглась. Захотелось иметь волосы как у Дэвида Боуи на одной пластинке: короткие и торчащие в разные стороны везде, кроме затылка — там длинные. Видок еще тот. Целый день я ходила с такой прической, а потом укоротила и затылок мамиными портновскими ножницами. Покопалась в ящике с нитками, выудила самую большую булавку и проткнула мочку уха. На следующий день ухо распухло, но булавку я все равно не вынимала. Зато родители предложили мне переехать. Мама захотела превратить мою комнату на чердаке в гладильно-швейную и уже даже прикупила материал на занавески. Она позвонила моей сестрице и заявила: «У меня появилась шикарная идея — Анна переедет к тебе».
У сестрицы начался приступ бешенства, не утихавший ближайшие два года, но это было, сами понимаете, дело давно решенное.
В тот день, когда Хемштедт впервые меня поцеловал, мы втроем сидели в моей новой комнате в квартире сестры. Я на кровати, Хемштедт у кровати, а Штефан Дормс чуть подальше на полу. Мы собирались вместе посмотреть по телевизору «Chapeau Claque». Я не помню, почему мы встретились. Как бы там ни было, мы встретились и теперь вот сидели здесь. Давно стемнело. В комнате светился только старенький черно-белый телевизор бабушки. Ульрих Шамони диктовал алфавит и на пальцах демонстрировал десятичную систему счисления. Из фильма я поняла немного, потому что Хемштедт пересел ко мне на кровать. Это не было похоже на то, что я испытала в поезде. Рука Хемштедта обвила мою шею, большой палец скользил по горлу. Потом он склонился над моим лицом и поцеловал.
Я подумала: «Это случилось — Хемштедт меня поцеловал». А потом: «Я буду его девушкой». Я подумала: «Штефан Дормс сидит на полу совсем один». Я подумала: «Ни за что не буду спать с Хемштедтом, пока не похудею до шестидесяти килограммов».
Хемштедт поцеловал меня еще раз, теперь мне удалось сосредоточиться. Поцелуй его оказался слишком мокрым и слишком мягким — как будто он вылизал целую банку джема. Но все равно, поцелуй — это больше, чем прикосновение ноги. Поцелуй, пусть даже неприятный, давал право питать надежду. В центре темной комнаты сидел освещенный голубым светом Штефан Дормс и пялился на экран.
Я подумала: «Бедняжка! Почему бы ему не встать и не убраться вон?»
Но Штефан Дормс ушел только после того, как кончился фильм. Потом и Хемштедт сказал, что ему пора.
— Я тебе позвоню, — сказал он.
— Завтра?
— Да, завтра, во второй половине дня.
В четыре стало понятно, что он не позвонит. Чтобы въехать в такой простой факт, совсем не обязательно дожидаться вечерних новостей. Я знала, что ни в коем случае не должна звонить ему сама, что, позвонив, буду выглядеть ужасно. Но, насколько я себя знала, я все равно прожду все воскресенье и медленно превращусь в кусок дерьма. Лучше уж услышать всё сразу. Тогда можно будет прореветь все воскресенье.
К телефону подошел его отец.
— Петер сломал руку. Упал со стремянки, хотел повесить на елку гирлянду. Мы только что из больницы.
— Как он себя чувствует? Можно к нему зайти? Я приеду. Прямо сейчас.
Я бросилась к своей машине и поехала в цветочный магазин на вокзале. Пестрых тюльпанов там не было. Не то время года. Купила белые розы, но когда я затормозила у дверей Хемштедта и развернула бумагу, букет показался мне отвратительным, и я оставила его в машине.
Хемштедт был в синем мохнатом купальном халате с красными полосами, он уныло сидел на кровати, прислонясь к стене. Левый рукав отрезали, указательный палец правой руки Хемштедт засунул в отверстие в гипсе.
— Противно, — ворчал он, — скоро начнется страшная вонь, кожа под ним будет бледной и мягкой, как будто тухлая.
Я поцеловала его в щеку и села рядом.
— Как по-идиотски, — сказал Хемштедт, ни к кому не обращаясь, — впрочем, случай нередкий. Загреметь с лестницы при попытке повесить эти чертовы гирлянды! Все из-за родителей. Кому сказать!
Он совсем не собирался говорить о нас. Даже не сделал вид, что рад моему приходу. Ему это, видимо, даже не понравилось. А может быть, ему просто было больно. Мне бы хотелось ясности, но нельзя же требовать этой самой ясности от человека, которого только что выпустили из больницы. Потом заявились Йост и Рихард, теперь он говорил только с ними. На самом деле все было понятно: вот прицепилась! Нельзя было так откровенно, по-свойски целовать его в щечку. Меня вообще не должно быть на свете.
— Мне пора, — сказала я, вышла и поехала домой. Плакала. Ненавидела себя за эти слезы и дважды со всей силы ударила себя по физиономики. Помогло. Взяла розы, опустила стекло и выбросила букет.
На следующей неделе на уроке начала писать письмо.
На этом месте я перестала писать и под партой разорвала свое письмо на мелкие кусочки. Что тут можно изменить, если я чувствую себя идиоткой, зачем выставлять себя напоказ! У меня заболело ухо. Булавку я уже вынула, вставила нормальную сережку с гайкой, но мочка все еще не опала. Я пыталась охладить ее кончиками пальцев. С тех пор как я снова выкуривала по пачке сигарет в день, руки все время были приятно-холодными. В конце урока я написала фамилию на пустом листке и сдала. Но разве можно надеяться, что Баймер поймет: пустой лист больше соответствует теме, чем любое тщательно выверенное сочинение.
Хемштедт создавал проблемы. Но пока еще ситуация была под контролем. Я умею отказываться. Это одно из самых простых моих упражнений. Если быть точным, любовь — это ведь болезнь, которую подцепляют по собственной воле. Ее можно избежать, для этого следует не приближаться к очагу инфекции. Несколько недель я не ходила в «Ситрон» и прогуливала физкультуру. Я уверена, что у меня бы все получилось, если бы я не оказалась рядом в тот момент, когда Хемштедт отдавал Тане кассету. «Дай посмотреть, что здесь», — сказала я. И тут Хемштедт спросил: «Тебе тоже записать?»
Я чуть не сказала «Не надо». На фиг мне кассета, если нет магнитофона? Но по непонятной причине я вдруг согласилась. «Было бы неплохо, если бы ты заранее дала мне деньги, чтобы я мог купить пустую».
Уже на следующее утро он принес мне кассету. С одной стороны он накарябал карандашом что-то нечитабельное. Целый день я таскала эту кассету во внутреннем кармане своей кожаной куртки и постоянно ее трогала. Вечером позвонила маме и спросила, дома ли брат. Его не было. Я поехала в Барнштедт, зашла в комнату братца и засунула кассету в его систему. Легла на пол и скрестила руки за головой. Каждая песня не больше минуты. Рваные звуки и рваные голоса. На четвертой песне стало ясно, что здесь меньше любви, чем в любой другой кассете, которую парень может записать для девушки. Хемштедт просто переписал целиком какой-то диск. Что бы за пластинка это ни была, я ее ненавижу. Все дерьмо. Мерзость! И только одна азиатская песня про девушку на красном велосипеде была хороша. Ее я не могла ненавидеть, она была великолепна. Я перевернула кассету. На второй стороне Хемштедт записал разные группы, немецкие и английские вперемешку. Английские записи показались мне более раскованными, мелодичными и жизненными, в немецких же не оказалось ничего кроме дерганья, суеты, звона и раздрая, в них утверждалось, что жизнь скучна, а в сексе нет никакого удовольствия. Такое впечатление, что Хемштедт раскрыл передо мной все возможности своей души или, по крайней мере, всю палитру своих вкусов, до ее края мне не дотянуться, хотя середина и приводит в восхищение. Песни о любви и вселенская скорбь капанье на мозги и визги. Песни, которые ставят вопросы, не давая ответов, потому что знают: ответ ни на что и ни за что не отвечает. И песни, которые даже не дают себе труда ставить вопросы, а просто заявляют, что они и есть ответы. А потом — почти в самом конце, после песни, в которой некто рычал «Я улечу вместе с тобой на воздушном шаре в страну фантазий, в нашу ФРГ» и так рьяно визжал в микрофон, что я представила себе, как он на полу бьется в судорогах, — потом раздалась песня, ни с чем не сравнимая песня, о которую разбилось все мое отвращение. Английская. Мрачная, как и только что прослушанные немецкие. Но гораздо мягче, хотя и с вкраплениями индейских топающих и толкающихся ритмов. На секунду я закрыла глаза, а когда снова их открыла, то все вокруг стало более четким и светлым, засиял даже глобус-копилка, принадлежавший брату. Такое впечатление, что я попала под удар атомной бомбы, сейчас поднимется гриб и все сгорит. В это мгновение все звуки стали прекрасными — щедрая плата за оставшиеся позади тихие годы. Это как стакан воды для погибающего от жажды. Музыка проникала в меня, жила во мне, пронизывала и наполняла все мое существо. И все неприятное, противное, что раньше было мной, наконец-то меня покинуло. Заголосил следующий певец, и новые ритмы зачеркнули все мои чувства. Я вскочила, отмотала кассету, проверила, мотала взад и вперед, пока снова не нашла самое начало песни. Включила ее снова. Не знаю, что за песня и кто пел. Петер не удосужился написать ни названия, ни исполнителей. Но кто бы это ни был, он дал мне понять, что все в моей жизни изначально было неправильно. Я дослушала кассету до конца. Показалось, что я добрела до конца своей жизни. Перемотала вторую сторону назад и ожила снова. Песни понравились больше, чем в первый раз. Конечно, не все. Например, та песня, где девушка попадает рукой в хлеборезку и постоянно орет «А-а-а-а-а», не стала лучше и во второй раз, но большинство показались неплохими, даже те, с рычанием и посторонними шумами. Но в глубине души я все время ждала той, единственной песни. Я не мотала ленту вперед, наслаждаясь ожиданием. С каждой следующей песней напряжение росло и потом стало невыносимым. Когда я прослушала
— Эй, что это еще за дела! Ни хрена себе! Как ты смеешь своими грязными лапами хватать мою аппаратуру! Ну ни хрена же! Если хочешь слушать музыку, плати денежки.
— Сколько?
Остановиться не было сил. Я не знала, как пережить ночь без этой песни. Он потребовал пятьсот марок. Как раз столько у меня и оставалось. Братец был настолько удивлен и обрадован, что даже помог дотащить систему до машины, съездил со мной к сестре и воткнул проводки. Я отдала ему деньги и включила кассетник. Песня — она снова была со мной!
— Что за мутотень? — поинтересовался брат.
— Не твое дело, — отозвалась я, — магнитофон теперь мой.
— Пятьсот марок! Господи, ты отвалила целых пятьсот марок, за эти деньги можно было купить новый. Какая ты дура! Я помираю со смеху.
Когда он свалил, я еще раз поставила песню. Легла на кровать и уставилась в потолок. Музыка заставляла меня вспоминать те радости, которых у меня никогда не было, но которые обязательно будут. Как могло случиться, что я даже не подозревала об этой пластинке? Как о ней узнал Петер Хемштедт? Так хотелось, чтобы он лег рядом и обнял меня. Хотелось прикоснуться к тому, что я только что слышала. А так как это оказалось невозможным, то я просто прослушала песню в одиннадцатый раз и только потом наконец заснула.
У дамы в приемной, хотя она еще очень молода, волосы стянуты в пучок, а пиджак в красную и черную клетку украшен золотыми пуговицами. Вокруг горла белые рюши. Она кладет трубку, ручкой показывает на стеклянные раздвижные двери в конце коридора и говорит, что мистер Хемштедт сейчас спустится. Я делаю пару шагов в указанном направлении, резиновые подошвы скрипят и шуршат, касаясь мраморного пола. На створках двери латунные нашлепки, даже огромные ручки и те из латуни. За дверью намного темнее, чем в коридоре, заглянуть туда невозможно, потому что стекла тонированы. От сердца к горлу и вискам поднимается холодная кровь. Пытаюсь ни о чем не думать и взять себя в руки, для этого дышу медленно и сосредоточенно, распределяю вес поровну на обе ноги. Но ничего не помогает: ощущение собственной ничтожности расползается по всему телу, как чернильное пятно по промокашке. Оно заполняет живот, поднимается в череп и проникает в каждый палец. Я обратилась с просьбой к Хемштедту. Это низводит меня до состояния ничтожества. Дважды мне кажется, что кто-то подошел к двери, потом на самом деле из темноты выныривает серый рукав и бледные пальцы толкают створку. Хемштедт входит. Вид что надо. Ослепляет. Стройный и молодой, безумно здоровый, излучает успех и достоинство, костюм от модного портного. По объективным меркам он больше чем когда бы то ни было достоин преклонения. Но любить его больше я не могу, и уж если до сих пор не остыла, то пусть он будет хоть горбат, хоть усеян бородавками, мне плевать. Его красота уничтожает мои пусть и неосознанные надежды, она превращает их в ничто. Я понимаю всю мерзость своей любви, понимаю, что навязчива и пришла к нему как проситель. Понимаю, что так любви не добьешься. Сейчас осознаю это даже лучше чем когда бы то ни было.
Хемштедт приближается ко мне так неуклюже, что спотыкается о собственную ногу и чуть не падает. Я удивлена. Ведь это влюбленный, недостойный червяк, молящий неизвестно о чем, должен быть неловок от смущения. Разве может быть неловко оттого, что тебя любят? Или ему неприятно, что эта крыса у входа видит нас вместе? Достаточно посмотреть, как я стою, — этакая свая с жирным сердцем, наполненным желанием. Хемштедту удалось уничтожить в себе всякие следы среднего класса. Я до сих пор не знаю, кем он работает, но сразу видно, что у него все получилось. А у меня нет.
Чудо уже, что я не провалилась на выпускных экзаменах. Имя этого чуда — реформированная старшая школа. Учителя при раздаче оценок проявили щедрость. Лучший аттестат получила, конечно, Мелкая Дорис. Поэтому на выпускном вечере ей поручили произнести речь, которую я почти не слышала. Я была одной из тех, кто демонстрировал недовольство мероприятием: мы стащили из буфета тарелки с фруктами и, выйдя за дверь, швырялись друг в друга апельсинами, бананами и виноградом.
Я давно вбила себе в голову, что первый год после окончания школы был самым хорошим в моей жизни. Почему? Самый волнительный. В то время я сменила больше всего работ, приняла больше всего наркотиков, купила больше всего пластинок, перецеловала больше всего парней и была занята почти все вечера.
Остальные стали кто кем. Естественно, Мелкая Дорис изучала медицину. Хемштедт утверждал, что хочет стать чиновником в системе контроля за исполнением приговора, но при этом почему-то штудировал экономику. Этим занималась чуть ли не половина парней. Такое впечатление, что раньше каждый из них отличался от остальных понарошку или ради хохмы, зато теперь все они вдруг вспомнили о своем истинном предназначении. Если, конечно, им до этого не пришлось пойти в армию. Девчонки вгрызались в германистику или социологию или для затравки зубрили иностранные языки. Курсы иностранных языков — это своеобразная армия для баб.
И только из меня ничего не получилось. Поэтому я продолжала работать на фабрике ошейников. Если кто-нибудь спрашивал, кем же я хочу стать, я начинала думать о смерти и, чтобы успокоиться, делала на пару ошейников больше. Во-первых, имея средний балл три целых шесть десятых, я не могла особенно надеяться поступить на более или менее приемлемую специальность, а во-вторых, я не знала, как записаться в лист ожидания, чтобы, скажем, через два года начать убиваться над германистикой или через семь лет заняться подготовкой к работе ветеринаром. Мне не хотелось идти к маме или сестре со словами: «Помоги мне, пожалуйста, потому что я не знаю, как записаться. К тому же я понятия не имею, как доехать до универа — на автобусе или на метро, а ведь существует еще несколько десятков общеизвестных вещей, одолеть которые мне не под силу. И проблем таких становится больше и больше. Помоги мне, ради Бога, помоги же мне!»
Моей последней надеждой была какая-нибудь серьезная болезнь, может быть опухоль в мозгу, из-за которой жить мне года два, не больше. Тогда на эту пару лет меня, наверное, оставили бы в покое.
Я уже не верила, что в моей постели произойдет что-то приятное или что я проснусь в кровати парня, при виде которого мне не захочется тут же сделать ноги. Поцелуи были всего-навсего увертюрой перед безуспешными попытками парней переспать со мной. Что с ними случилось?
Они постоянно, прямо или намеками, говорили о тех, с кем бы им хотелось позабавиться. Или все это было трепом, или же дело во мне. Ведь только со мной у них ничего не получалось. Почему они раньше не дошли до этой мысли! Зачем тогда они вообще со мной связывались? Для чего так старались затащить меня в постель? Те, кто пользовался презервативами, заявляли, что проблема именно в них, они, мол, не смогут, если натянут на себя эту резинку. Но у меня было другое впечатление: они не могут надеть презерватив, потому что члены у них остаются мягкими. А потом всё по старому сценарию: расстроенный парень, которого приходится удовлетворять вручную.
Теперь Хемштедт связался с девицей по имени Беттина, она была еще выше меня. Я познакомилась с ней в постоянно залитом водой предбаннике туалета «Ситрона», одалживала у нее спрей для волос. Этот предбанник является местом встреч и потому, что там всегда было достаточно тихо, самое то для трепа. Сюда же приходили и парни, если мужской туалет оказывался загаженным. Они оставались и чтобы посмотреть, как мы красимся, и потусоваться. К тому же здесь происходил обмен таблетками. Сама не знаю, на кой ляд принимала все эти отвратительные снадобья. Удовольствия им на грош, и никакого расширения сознания. Если мы курили одну сигарету с гашишем на всех, то атмосфера становилась умиротворенной, почти торжественной. А вот сунуть в рот какую-нибудь таблетку — это казалось жалким, тоскливым и нездоровым. После таблетки можно не спать всю ночь, оставаясь ужасно активной, но напряг не отпускает. Как будто кто-то влез в мозг, схватил нервные окончания и намотал их себе на руку. Ничего общего с удовольствием. И все равно таблетки принимало большинство моих знакомых. Эфедрин, валиум и все, что только попадалось. Я знала только, что таблетки мне
Мой тогдашний друг так ничего и не узнал. Он вообще никогда ничего не замечал, озабоченный попытками распространить свои фанатские сборники. Оле был фанатичным панком, закончившим школу и пребывавшим в ожидании места в институте. Он не делал никаких попыток переспать со мной. Подарил свою фотографию, на которой он собственной персоной возлежал среди всякого хлама на каком-то старом грязном кресле, хотя в его комнате (он жил с родителями) царил образцовый порядок, как в помещении с рекламного проспекта.
Если я к нему заходила, то он все время вытирал кухонным полотенцем круги, остававшиеся на столе от наших стаканов. Его фанатский сборник стоил от марки до полутора — в зависимости от того, насколько обеспечен клиент, — и назывался «Жидкая грязь». Постоянно у него под мышкой имелось пять-шесть порций «Жидкой грязи», которые он пытался загнать в кабаках и на дискотеках. На каждой обложке был приклеен полиэтиленовый пакетик, куда он засовывал то тампон, то перья или обрезанные ногти, иногда кубики от настольной игры или соломинку от сока. Сам сборник состоял из ксерокопированных коллажей, критики на вышедшие пластинки и написанных по диагонали интервью. Его собственное производство. Если в Гамбурге выступала какая-нибудь группа, то он тут же мчался к ним, прихватив меня, и пытался выцарапать интервью. Целыми днями мы торчали в магазинах, где торгуют пластинками. Заходить туда с ним я не боялась. Чаще всего мы стояли внизу, окруженные бледными и лохастыми апостолами музыки. Ловкими пальцами Оле шерстил обложки и выбирал для меня пластинки, которые я покупала, чтобы его не обидеть. «Амок» группы «Абвертс» или сингл «Кошмар в детской», где песня «Даруй мне смерть» оказалась самой веселой. Когда Оле впервые зашел ко мне, он тут же завладел коробкой с пластинками, вытащил и швырнул на пол детище группы «Идеал» и практически все мои синглы. Пластинки с поп-музыкой и хит-парады я еще раньше уничтожила самостоятельно.
— Это, это и вот это — сплошное дерьмо. Не понимаю, как можно такое покупать. У тебя что, крыша съехала? Уши свернулись?
Вздохнув, он оставил «Remain in Light», «Scary Monsters», а также «Street-Level-Sampler». А потом двумя пальцами выудил последнюю пластинку, громко вскрикнул, уронил ее и затряс рукой, как будто обжегся.
— Кейт Буш! — завопил он. — Ты слушаешь Кейт Буш?
Язвительно засмеялся, не ожидая ответной реакции, потом, к моему удивлению, поднял пластинку (только ее одну) и снова засунул в коробку.
— Все понятно. Обычные бабские сопли. Сопли, ничего больше!
На следующий день я сама вытащила пластинку Кейт Буш и с тяжелым сердцем выбросила вон. Первая песня, «Army Dreamer», мне на самом деле нравилась, но не хотелось портить свою коллекцию бабскими пластинками. Правда, сколько бы сил Оле на меня ни тратил, я все равно знала, что всегда буду пригородной девахой, которая увлекается любовными песенками и гудящими, давящими ритмами с низкими басами. Все дело в моих мелкобуржуазных генах. Прекрасно понимаю, что все это дерьма тухлого не стоит, но ничего не могу с собой поделать. Музыка для меня всегда была связана с одиночеством, страстями и борьбой с ними, то есть с теми состояниями, которые мешают оценить степень абстрактности пластинки.
— Соло на гитаре — понятия не имею, что это, — сказал Оле холодно.
Возбужденным я его видела только тогда, когда на концертах он носился вокруг исполнителей — как взбесившаяся маленькая собачка. «Муфти, — вопил он, — это же Муфти из „Абвертс!“ Ха, Муфти!» Он тут же бросал меня и несся к неотесанному высоченному мужику, которому потом мог надоедать часами. Не знаю, почему у парней совсем нет гордости. Это унижение — непреодолимое увлечение другими мужиками. Даже Петер Хемштедт не избежал того же: «Смотри! Это же Дидрих Дидерихсен», — заверещал он как-то перед кинотеатром «Бродвей». Я обернулась. Молодой человек в угольно-черном пальто, ниже меня ростом, сутулясь подходил к кассе, распространяя вокруг себя сияние.
Я понятия не имела, кто бы он мог быть, этот Дидрих Дидерихсен, но попыталась запомнить его внешность, чтобы при случае опознать его снова. Я бы переспала с Дидрихом Дидерихсеном. А если бы он переспал со мной, я бы поднялась в глазах Хемштедта.
Конечно, Хемштедт пошел в кино не только со мной. Здесь же была Беттина, она уселась между нами и все время целовала его в шею, тайком оглаживая и мое бедро. Наконец я не выдержала, вскочила и сделала вид, что меня раздражает фильм. «Это же невозможно, никакого действия, этот тип только включает и выключает радио!» — с этими словами я выскочила вон.
Всякий раз, когда Хемштедт расставался с очередной подружкой, я приходила к нему и просила записать новую кассету. Забирая потом сделанную для меня запись, я оставалась у него, а если было достаточно поздно, то мы ложились в постель. Когда он расстался с Беттиной, мы тоже переспали. Удивительно, но я уже не помню, как все было. Странно! Ведь для меня это имело огромное значение. Должна же я знать, разочаровалась я или же поняла, что такое Песнь Песней.
Но каждый раз, как только я пыталась вспомнить, голова становилась пустой, как еще не проданная новая квартира: внутри ничего, ни одной мысли. Он спал со мной, это я знаю, но такое впечатление, что самой меня при этом не было, как будто кто-то рассказал мне об этом, опустив детали. А в другие наши встречи мы просто лежали рядом, касаясь друг друга. Я ни разу не осталась до утра. Стоило Хемштедту заснуть, как я выскальзывала из дома и уезжала к сестре (на велосипеде, машину свою я уже успела заездить). Само собой разумеется, счастливой я себя не чувствовала, да и причин не было, но, без сомнения, я оживала, ставшие привычными дурман и опустошенность оставляли меня на пару часов. В своей комнате я ставила кассету, и в моем теле начинались колебания, они расширялись и пели. Музыка была моей, она говорила обо всем, что сама я сказать не могла. Я встречалась сама с собой, и моя любовь к Хемштедту переставала быть унизительной, теперь за нее не было стыдно. Она оказывалась такой же трогательной, как и песни.
Экс-подружки Хемштедта становились грустными и разочарованными, как только узнавали, что я побывала в его постели. Совесть меня не мучила. Я знала, что скоро они влюбятся в другого парня, а потом в следующего. А за следующего или послеследующего выйдут замуж и начнут производить на свет свои собственные копии. Для меня же ночь с Хемштедтом значила так много, что я имела на нее полное право. А теперь вот все вылетело из головы.
К тому моменту меня рвало по пять раз в день. Иногда я активизировала процесс, а иногда все происходило само по себе; в конце концов мне становилось худо от одного запаха таблеток, поэтому от них пришлось отказаться. Но рвота не прекратилась. Не исключено и легкое пищевое отравление. На ошейниковой фабрике мне дали под зад коленом, отец отстегивал двести пятьдесят марок в месяц, пятьдесят из которых в качестве платы за телефон забирала сестра, поэтому не позже чем с двадцатого числа каждого месяца я питалась одними просроченными йогуртами, обветренными овощами и позеленевшими остатками колбасы. Снизила вес до шестидесяти семи килограммов, бедренные кости снова выпирали, и если я шла в «Ситрон», то надевала узкое черное сатиновое платье и огромные серьги со стразами. Каждую ночь я могла бы снимать по парню, что я, собственно говоря, и делала, но при этом или старалась отшить их уже у двери, или ограничивалась чашкой кофе. Секс нагонял на меня тоску. Известно, что после спаривания все животные грустны, но я же начинала печалиться заранее.
А потом случилось кое-что удивительное. Как только я начинала проявлять нежелание переспать с парнем, его заносило.
Я говорила: «Конечно, ты можешь подняться ко мне, я угощу тебя кофе, но спать с тобой я не буду. Если, несмотря на это, ты все-таки хочешь кофе — ради бога, но я не обижусь, если ты откажешься и сэкономишь время».
Каждый из них лепетал: «Кофе был бы кстати», а потом клал мою руку на вздувшуюся молнию брюк, умолял не мучить, не быть гадиной, которая сначала заведет парня, а потом оставит на бобах с гудящими яйцами. Парни упирались до последнего. А мне не хотелось выбивать у них почву из-под ног. К тому же сказать «да» намного легче, чем сказать «нет». Но теперь уже не могла я. Парни не доезжали, пытались возбудить меня снова и снова, количество их эрекций было не счесть. Останавливались они, только когда я разражалась слезами. А потом умоляли, чтобы я хотя бы поработала руками. Или, может быть, я соглашусь сделать это ртом? Умоляли как ненормальные. Иногда мне казалось, что у них такие же проблемы с сексом, как у меня с пищей.
«Только один разочек, только руками».
«Если ты не хочешь поухаживать за мной, то, может быть, я поласкаю тебя?»
Я подумала, что постоянно говорить «нет» не смогу. Ведь я и сама виновата. Зачем притащила его к себе? Знала ведь, чем все кончится. Думала, что требования на самом деле весьма скромные. Думала, что, может быть, потом он хотя бы уберется прочь. Думала, что могла бы брать за это деньги.
Если бы только я похудела до шестидесяти килограммов, я бы ни за что не оказалась в постели ни с одним из этих недоумков. Ну разве что еще только пару недель, а потом у меня появилось бы чудесное, восхитительное тело, с которым я бы не побоялась проснуться рядом с Хемштедтом. Тогда бы ко мне не прикоснулся никто другой. А вот эти мягкие телеса может пользовать кто угодно, — подумаешь, делов-то, пыхти сколько вздумается, все равно это очень далеко от меня. Я вырвалась из настоящего и полностью сконцентрировалась на будущем. Разве интересно думать о том, что я снова без работы, а у Хемштедта опять новая подружка? Но это пройдет. Когда я стану стройной, только тогда начнется моя настоящая жизнь и все решится само собой.
Но само ничего не решалось. Я постоянно ждала подходящего случая, но случая всё не было, или были не те: то доставка каталога «Отто», то срочная химчистка или конвейер для изготовления ремней безопасности, развоз бижутерии и снова фабрика ошейников. В конце концов я сделала то, что хотел отец, и поступила в школу финансовых сотрудников.
Налоговый инспектор — об этой профессии всю жизнь мечтал отец. Но я не могла жить его мечтами. В вопросах налогообложения я еще кое-как тянула. Это соответствовало моему характеру, склонности действовать по принуждению. Но на всех остальных предметах я опять смотрела фильм о египетской казни. Еще бы! Если говорили о порядке отчислений, я даже отдаленно не могла понять, в чем суть. На два стола впереди меня сидел единственный более или менее симпатичный парень. Похож на постоянного посетителя дискотек, любителя больших автомобилей и специалиста по поцелуям. Ума не приложу, как его сюда занесло. Незадолго до того как нас распределили по разным финансовым учреждениям, он въехал в дерево, и его полностью парализовало. Мне повезло чуть больше. Я просто провалилась на экзамене. Сначала я почувствовала эйфорию: больше не нужно здесь торчать! Торчать здесь мне даже и не разрешат! А потом я снова занервничала, потому что не знала, чем заниматься дальше. «Что делать?» — думала я. Или: «Что же теперь, черт подери, мне делать?»
Позвонила родителям и сказала:
— Привет, мама. Есть результаты. Я не сдала экзамен.
— О… Да… Как жаль… Ну да ничего не поделаешь, — лепетала мама, и голос у нее был неестественно высоким, как будто ей не хватает воздуха, и при этом какой-то пустой.
— Экзамен можно пересдать. — Не знаю, зачем я это сказала, но, между прочим, сказала я абсолютную правду. — Только не думаю, что в этом есть смысл. Я все равно ничего не понимаю.
— Ну да… В таком случае… Ну… пока, — сказала мама и положила трубку.
Готово! Я была рада, что к телефону подошла она, а не отец.
Через полчаса раздался звонок. Мама заявила:
— Ты должна сейчас же явиться домой! Нужно поговорить. Тебе придется пересдать. Иначе папа руки на себя наложит. Приезжай немедленно! Ему очень плохо. Боюсь, что он не выдержит.
Я села на велосипед и поехала к родителям. Когда я вошла в гостиную, отец сидел на диване, скрестив руки на груди. Он выглядел примерно так, как должен выглядеть тот, кто сейчас начнет покидать этот бренный мир. Не говорил ни слова. Речь держала мама.
— Видишь, что с папой? Мы думали, что наконец-то ты пристроена Радовались. За что ты с нами так?
Я бы с удовольствием ответила что-нибудь рассудительное. Сказала бы, что эта работа совсем не так хороша, как они думают, это безумный труд, которым нормальные люди не занимаются, так работают только те, кто плохо учился в школе. Хотелось сказать, что на такой работе люди с двадцати лет решают кроссворды, что среди них много безнадежных пьяниц и что единственный из будущих налоговых инспекторов, который, казалось, получает от жизни хоть какие-то удовольствия, в данный момент почти полностью парализован, что мы, все остальные, в один прекрасный день тоже окажемся в полном отрубе и что уже сейчас я не чувствую своего сердца.
Но выражение папиного лица удержало меня от подобных объяснений. Ему действительно было хреново. Его жизнь уже и так была настолько отвратна, что для других неприятностей места просто не хватало. И я не смогла сказать, что обратного хода нет: мне в любом случае уже было не нагнать весь пропущенный материал за три недели, остававшиеся до повторного экзамена.
— О’кей, — сказала я, — о’кей, протестируюсь еще разок.
— Да, давай-ка. Это еще возможно, — вскинулась мама. Папа молча сидел со скрещенными руками и пялился в окно. Так просто он мне уже не доверял.
— Конечно это возможно. Придется как следует попариться, но я думаю, что всё нагоню.
А потом я поехала обратно к сестре, вытащила рюкзак и начала собираться.
На следующее утро я добралась на электричке до Берлинских ворот, прошла пешком до заправки и подняла большой палец. Я поехала просто на юг, глядя из окна грузовика в надежде найти местечко, которое могло бы прийтись мне по душе. У моста попросила высадить. Я заметила тропинку, по которой и спустилась вниз. Тропинка была темно-зеленой, по обеим сторонам буйствовал папоротник, тут и там попадались большие камни.
Вскоре послышался шум ручья, из которого я попила Ручей бежал вдоль дорожки, а иногда пересекал ее, упрятанный в деревянные трубы. Перед самым заходом солнца я оказалась в долине. Недалеко от дороги обнаружила сарай, набитый сеном. Я осмотрелась, не следит ли кто-нибудь за мной, забросила наверх рюкзак, а потом залезла туда сама. В эту ночь, впервые за долгое время, я крепко спала, и сон мой был глубоким. На следующий день я пересекла долину, купила в деревенском супермаркете пачку печенья и камамбер с Красной Шапочкой на этикетке и снова забралась на гору. На полдороге тропинка исчезла, и пришлось по крутому склону карабкаться на четвереньках. Два часа я поднималась по траве, пролезая под склонившимися деревьями, расцвеченными солнечными бликами, и наконец очутилась на ярком лугу — огромное количество колокольчиков и других белых и желтых цветов, названия которых я не знала. По лугу струился ручей, то пропадая в заросших травой впадинах, то снова выныривая меж замшелых камней. Я обнаружила даже самый настоящий водопад с маленьким бассейном, достаточно глубоким и широким, чтобы в нем можно было выкупаться. Я попила из водопада, надела шорты, легла на лугу и пролежала до вечера. Ни о чем не думала и ничего не делала. Просто прислушивалась к самой себе и деревьям вокруг. Ребенком я воображала, как будто понимаю, что чувствуют деревья. Только рассказать об этом не умела, потому что деревья чувствуют совсем не так, как люди или звери. Эмоции деревьев не связаны с желаниями. Они просто существуют в виде зеленого бархатистого жужжания. В обществе деревьев мне всегда было намного легче.
Вечером я приняла водопадовый душ. До того холодный, что я съежилась, превратившись в крохотную точку. Легла в спальник, устроившись среди колокольчиков, и смотрела в небо, пока оно совсем не потемнело. Звезд не было, вместо них появился лунный серп. Все хорошо, мне даже не страшно. А потом в лесу что-то заскрипело, и я все-таки испугалась. В течение нескольких часов лежала неподвижно и ждала, не появится ли кабан, рысь или убийца. Роса легла на мой дешевенький, совсем не теплый спальный мешок. Нашитый на него ярлык сообщал, что спальником можно пользоваться до температуры минус двадцать пять градусов. Но это означало только то, что не будет обморожений, и совсем не подразумевало, что при плюс десяти вам будет в нем тепло. Я замерзла и, как маленький зверек, прислушивалась к треску в лесу до тех пор, пока все-таки не заснула.
На следующее утро я снова искупалась в водопаде и дождалась, пока солнце не наберет достаточно сил, чтобы меня обогреть. Шумели и распевали птицы. Я решила остаться здесь навсегда. Несмотря на кабанов. Сделаю себе шалаш, буду пить воду из ручья и питаться колокольчиками, пока незаметно не помру с голоду, а потом засохну, как попавшая под колеса автомобиля ящерица, и превращусь в прах и пыль. Буду сосать травинки до тех пор, пока в десны не проникнут миллионы вирусов и бактерий, — пусть они уничтожают меня изнутри. Быть может, мне удастся выжить; может быть, иногда мне попадется гриб или несколько брусничин, тогда я останусь здесь до тех пор, пока не стану стройной и серьезной, пока на меня не снизойдет понимание. Солнце поднималось все выше, а когда я полоскала в ручье свои носки, то услышала голоса и смех и едва успела рвануть в кусты. В ближайшие пару часов мимо меня прошло по крайней мере девять туристов. Они устраивали пикники у водопада, испражнялись за деревьями и снова спускались с горы. Прямо за водопадом, в единственном месте, где я вчера не побывала, была тропинка. Я надела рюкзак, спустилась по этой тропинке вниз и снова отправилась в Гамбург.
На стоянке перед Касселем мне долго пришлось ждать попутной машины. Начался дождь. Сверху на меня обрушивались потоки воды, а сбоку меня поливали дорожной грязью машины. Сначала я еще пыталась уклониться от грязевых фонтанов, но вскоре промокла насквозь и превратилась в такое чучело, что никто даже не пытался остановиться. А потом появился огромный темно-синий «мерседес». Он притормозил, на всякий случай я подняла большой палец. Боковое стекло опустилось, и на долю секунды я отчетливо увидела лицо водителя. Он уставился на меня, ему было противно и хотелось повозмущаться. Я увидела, как он наклонил голову и покрутил пальцем у виска. Холодная рука сжала мне сердце, и я поклялась никогда в жизни не голосовать за ХДС[1].
Вскоре небо прояснилось. Я зашла в туалет, сменила мокрые изгаженные джинсы на шорты, высушила лицо и причесалась. От стояния под дождем я устала как собака. Когда я снова расположилась на обочине, сразу же остановился грузовик. Толстый молчаливый водитель. Не прошло и получаса, как я уснула прямо на сиденье. Шофер меня растолкал.
— Так нельзя. Ты можешь спать, но только не впереди. Если я заторможу, ты вылетишь прямо через стекло.
Все правильно. Передо мной — стекло огромного размера. Стеклышко…
Он предложил койку. За сиденьями устроена узкая двухэтажная кровать. Сверху валяется мой рюкзак и какое-то барахло, необходимое водителям дальних рейсов: карты, спиртовка, термосы. Нижняя лежанка пуста. Оказавшись там, почувствуешь себя замурованным: сверху вторые нары, по бокам и сзади — железо машины, впереди сиденья.
— Не-е-е, — отозвалась я, — лучше уж я останусь здесь, спать не буду.
Но вскоре я снова задремала. На этот раз водитель затормозил, и я на самом деле ткнулась в стекло.
— Я же тебе говорил! Черт подери! Говорил я тебе или нет? Марш назад, пулей!
До меня не дошло спросить, на кой ляд было так резко тормозить, — без звука поползла назад. Пока еще не стемнело. Проблемы с дальнобойщиками начинаются ночью. На всякий случай спать больше не буду.
Проснулась я оттого, что толстый шофер схватил меня за руку. Пристроился между спинками сидений и лежбищем. Мы стояли. В кабине горел маленький огонек. Полутьма.
— Я тебя не обижу. Если не будешь дурить, все будет хорошо.
Эту фразу я слышала в передаче про нераскрытые преступления. «Ты пропала, — пронеслось у меня в голове. — Сейчас произойдет то, что всегда происходит с пассажирками, подсаживающимися в незнакомые машины, об этом постоянно говорят в той передаче. Месяцев через шесть какая-нибудь сборщица грибов обнаружит тебя под ельником».
— Будь умницей, веди себя тихо, и я тебе ничего не сделаю, — сказал он и провел мне по руке. Что за чушь! Он уже делает «чего». Вторую руку положил мне на ногу. Я знала, что виновата сама. «Она никогда не слушалась, — скажет мама, — но не переживайте слишком сильно, Анне не очень нравилось жить». Теперь шоферюга переместил свою лапищу мне на грудь. Я не сопротивлялась. В мужике килограммов сто пятьдесят, а я уже и так снизу. Если буду отбиваться, начнется драка, победительницей мне из нее явно не выйти. С другой стороны, когда-нибудь в суде мне можно будет вменить в вину именно это. Если, конечно, мне еще удастся побывать на суде.
— Ну и что? — спросил водитель. — Что ты сделаешь, если я тебя возьму?
— Один из нас после этого не выживет, — прошипела я. (Совсем не плохо большую часть жизни проводить перед телевизором.) Он начал надо мной ржать, но уже до этого отклонился примерно на сантиметр, которого мне хватило, чтобы заметить, что стекло с его стороны немного опущено. Он понял, что я что-то обнаружила, обернулся и тоже увидел щель. Не вставая с места, потянулся к ручке, но крошечного треугольника между его спиной и спинкой правого сиденья оказалось для меня достаточно. Я метнулась туда, как черт из табакерки. Водила схватил меня за ногу, я лягнула его, тут же вцепилась в ручку двери, которую в обычных условиях, сидя в чужой машине, нахожу только с третьего раза, распахнула дверь и вывалилась наружу. Ударилась головой о выпирающую металлическую фиговину и растянулась на асфальте. Пустая стоянка. Убогий фонарь, и ни одной машины поблизости. Хотя, судя по звукам, автобан совсем рядом.
— Козел, мудак, ублюдок! — заорала я.
Он перегнулся через сиденье и посмотрел на меня сверху вниз, но попыток покинуть свою телегу не делал. Я встала.
— Мой рюкзак, — орала я, — отдай мой рюкзак! Гони рюкзак!
— Залезай обратно, — ответил водила, — быстрей, самой тебе отсюда никогда не выбраться. Залезай!
— Чеши отсюда! — закричала я.
— Давай-давай, не майся дурью!
Он вел себя так, как будто мы с ним старые друзья, которые просто слегка поцапались. Может быть, он решил, что я хотела бы с ним переспать, просто стесняюсь. Кто знает, что в голове у таких идиотов.
— Залезай, кончай дурить.
— Чеши отсюда, сам кончай дурить, — вторила я ему, а потом взяла камень и ударила по грузовику.
Этот козел тут же вышвырнул мой рюкзак, захлопнул дверь и уехал. Я запомнила его номер, но потом представила себе, как заявлюсь в участок в этих шортах, со своими толстыми ногами, сгоревшими на солнце. В школе налоговых инспекторов я толстела как на дрожжах и добралась до отметки семьдесят шесть кило. Подумала о том, как полицейские начнут оглядывать меня с головы до пят, и то, что кому-то пришло в голову заняться со мной сексом, покажется им нелепостью. Не смогу я подать заявление в таком виде, точно не смогу.
Я села под фонарем и стала ждать. Меня трясло. Хотя я выбралась из этой истории более или менее благополучно, мне все равно было стыдно и очень себя жаль. Через два часа на стоянку свернул автомобиль. Семейство на «вольво»: папа, мама и двое детишек на заднем сиденье. Затормозили они как можно дальше от меня. Пока один из отпрысков снимал штаны, я со всех ног помчалась к мужику и попросила взять меня с собой.
— Вы же видите, что места нет.
Судя по его виду, он не из тех, кто любит подсаживать пассажиров в свое «вольво». Женщина скорчи та испуганную физиономию, а один из детей чуть не ревел.
— Только до ближайшего кафе, — сказала я, — меня пытались изнасиловать, вышвырнули из машины. Самой мне отсюда не выбраться! Пожалуйста, помогите мне!
Мужчина и женщина смотрели на меня с тем самым отвращением, о котором я уже думала, но в конце концов взяли меня с собой. Я ехала сзади, рядом с детьми. Рюкзак положили в багажник. Я прикрыла руками свои отвратительные обгоревшие ноги. Хорошо еще, что в машине темно. Все семейство сидело неподвижно, никто не сказал мне ни слова. Даже дети. У первого же кафе меня высадили, и я поехала дальше в Гамбург теперь уже на другом грузовике.
Начав работать таксистом, я все еще весила семьдесят четыре килограмма. Но на работе моментально похудела. Работала я каждый день с шести вечера до шести утра. Была бы возможность выезжать раньше или если бы сменщик опаздывал, я бы работала еще больше. В такси я не ела ничего. Сначала не могла, потому что очень нервничала из-за рации. Приходилось все время следить, не вызывают ли мой номер, а после получения заказа следовало прибыть на место за три-четыре минуты, — никого не волновало, нужно ли тебе свериться с картой или не перекрыли ли любители борьбы за мир соседние улицы. Посадив клиентов, я должна была сразу же решить, как добраться до цели. И какой это был ужас, если я не знала дорогу! Но даже потом, когда я привыкла, то все равно ничего не ела. Потому что не нуждалась в еде. Была сыта. И в постель больше ни с кем не ложилась. У меня появилась идея фикс, что я не состарюсь до тех пор, пока не начну снова заниматься сексом. Никто и не догадывается, что интимная близость хоть немного да приближает смерть. Весь фокус в том, чтобы просто оставить всё как есть и ничего не предпринимать, тогда можно прожить огромное количество лет.
Первое время работа в такси казалась мне самым замечательным из всего, что было в моей жизни. Я вдруг ожила. Я оказалась на своем месте. Мысль работает четко. Сесть в «мерседес», всю ночь колесить по городу и слушать музыку — это именно то, что нужно. Наконец-то я попала туда, где мне может быть хорошо. Я всегда искала себе подходящее место, а теперь выяснилось, что это место — просто машина. Движение — это единственно возможное состояние, а музыка — единственное утешение. Иногда, когда передавали особенно хорошую песню, я отключала рацию и делала несколько кругов лично для себя. И чем дольше я так ездила, тем более веселой и сильной становилась, а когда наконец чувствовала себя достаточно окрепшей, снова включила рацию и подбирала с обочины темные фигуры.
«С каких это пор тинейджеры водят такси?» — спрашивали пассажиры. И добавляли: «Не хотелось бы мне иметь такую работу».
А ведь работа у меня была замечательная! Единственный недостаток — сами пассажиры. Но за доставляемое мне неудобство они расплачивались своими деньгами. За ночь я зарабатывала не меньше сотни марок. Эти бумажки я засовывала в копилку, их становилось все больше. И наконец их стало столько, что возникла необходимость что-нибудь купить. Я разорилась на старенькую желтую «ауди». Впервые за несколько месяцев взяла отгул и всю ночь колесила по городу на своем приобретении. Потом до меня дошло, что я занимаюсь тем же, чем и всегда, но только бесплатно. И продала «ауди». Шум мотора, шорох шин на мокром асфальте, приглушенный свет, ночные программы по радио, неприветливые люди и уверенность в том, что вот-вот я от них избавлюсь, возвращение к одиночеству, тишина и темнота — ничего больше мне не хотелось.
Когда заканчивалась смена, я садилась на велосипед и проезжала тринадцать километров до квартиры своей сестры. Разогревала банку резаной фасоли, заглатывала ее, недолго сидела перед телевизором и снова ехала в свою фирму. С сестрой я почти не виделась. Прошло совсем немного времени, и я стала весить шестьдесят четыре килограмма. На этой точке я оставалась в течение нескольких недель. Похудеть еще хоть чуть-чуть не получалось. Несправедливо. Банка фасоли, в которой и калорий-то почти нет, да к тому же ежедневные двадцать шесть километров на велике. Что еще придумать, чтобы избавиться от лишнего веса? Работать мотыгой? Иногда я съедала немножко печенья, но тут же принимала слабительное. Если так продолжать и дальше, то когда-нибудь я все же сдвинусь с мертвой точки в шестьдесят четыре килограмма. За это говорят все законы физики. Я буду худеть, худеть и худеть.
А потом я познакомилась с Феликсом. Феликс тоже работал в такси. Через полгода он спросил, не хотела бы я жить с ним вместе. Я воспользовалась возможностью съехать наконец от сестры. Феликс готовил и вел хозяйство, и я снова начала есть и стареть.
«Тебе не нужно работать в такси, — часто повторял он, — останься сегодня дома. Тебе что, деньги нужны? Если нужны, то я дам».
Как ни странно, но чем больше Феликс за меня платил, тем беднее я становилась. Я потеряла удовольствие от езды на такси и не могла уже работать по двенадцать часов. В конце концов даже стало проблемой платить свою часть за квартиру. Я была бедной и усталой и почти засыпала за рулем. Если я не работала две ночи подряд, то и представить себе не могла, что когда-то ловко обращалась с рацией и быстро отыскивала незнакомые улицы. Теперь я все время боялась сделать что-нибудь не так. Единственное преимущество этой работы — возможность принимать решения и самой определять, когда и сколько времени трудиться, — обернулось против меня, потому что я как-то расслабилась. Я была даже неспособна расстаться с Феликсом. Когда я сделала такую попытку, он просто не согласился.
— Посмотри на меня. Ты только посмотри на меня! Я поправилась на двенадцать килограммов за то время, что мы вместе. Я несчастна. Мне не нравится с тобой спать. Каждый день я обжираюсь, и если бы меня не рвало, я разжирела бы еще больше. Меня рвет не меньше двух раз в день. Ты разве не слышишь? Ты не можешь не слышать! В этой квартире все слышно. Отпусти меня!
— Нет. Без тебя я не хочу.
Тут он заплакал. Ну что он во мне нашел?! Он же меня совсем не знал, не имел ни малейшего представления, что я такое на самом деле. Я ведь и сама себя толком не знала. Может быть, я вообще пустое место и должна бы радоваться, что Феликс готов не обращать внимания на то, что меня нет.
Как-то вечером в мое такси случайно сел Йост. Он рассказал, что Хемштедт, продолжая изучать свою экономику, подрабатывает в магазине пластинок. Эту информацию я переваривала несколько недель и наконец, сбросив шесть килограммов, почувствовала, что готова зайти к Хемштедту.
Долго расхаживаю вдоль магазина, сворачиваю к Мёнкербергштрассе, покупаю зеленые кеды, возвращаюсь к магазину и изучаю свою внешность в зеркальной витрине. На мне белые шорты-бундесверки с очень высоким поясом и рубашка-размахайка в синюю полоску, которая все время съезжает с плеча. Волосы опять отросли. Я подняла их косынкой и сделала мелирование на выбивающихся прядях. Попыталась улыбнуться. Улыбка — это всегда хорошо. Но только не моя. Если я улыбаюсь, то вся физиономия перекашивается и становится похожей на демоническую морду, украшающую сточный желоб. Я вернула на место брови и уголки рта и вошла в дверь. Большой магазин. Чтобы попасть к торговым площадям, нужно спуститься вниз на несколько ступенек, а сверху открывается замечательный вид. Хемштедт оказался здесь, я его сразу же заметила, но передвинулась поближе к выходу. И долго смотрела на него; отметила элегантные движения, белую рубашку и брюки цвета хаки, расслабленную надменность, с которой он обслуживал клиентов. С неподвижным лицом он выслушивал музыкальные желания молодых людей, быстрыми, но никак не торопливыми шагами пересекал полмагазина, мгновенно вытаскивал из ящика нужную пластинку и двумя пальцами протягивал ее покупателям, тут же отворачивался и окликал второго продавца. Все это доставляло мне столько счастья, что я с удовольствием убежала бы, прихватив эти образы, вместо того чтобы подвергаться риску настоящей встречи. Но вот только вовремя не сориентировалась. В результате Хемштедт сам меня обнаружил, во рту у него мелькнул ряд больших белых зубов, он подошел ко мне. Правое веко начало дергаться, а так как я это заметила, то стала нервничать еще сильнее. От бессилия я тут же затарахтела так быстро и многословно, как будто проглотила две упаковки рецатола зараз. Я поинтересовалась, чем он сейчас занимается, расспросила про его друзей, рассказала, кого из бывших одноклассников встречала, между прочим попросила у него кассету, всучила свой новый номер телефона, молча костеря себя, говорила и говорила, спросила, почему при такой жаре он не надевает шорты, верещала все быстрее, как будто пластинка, которую поставили на сорок пять оборотов, потом в горле у меня что-то застопорилось, и я заявила: «Ну а теперь мне пора идти».
Прежде чем Хемштедт успел ответить, я прижала к себе пакет с обувной коробкой и понеслась к выходу. Хемштедт своими большими быстрыми шагами шел рядом, и я еще раз пробормотала: «На самом деле, я никак не могу понять, почему при такой жарище ты не надеваешь шорты», рядом с кассой выхватила со стойки «Горячая десятка» сингл и опустила его в свой пакет.
Через неделю Хемштедт позвонил и сказал, что я могу забрать кассету. В тот же вечер я на своем такси поехала к нему. Он все еще жил с родителями. Дверь открыл его отец, он же и провел меня в гостиную. Хемштедт сидел перед телевизором. Отец взял со стола газету и ушел. В дверях повернулся и спросил, во сколько завтра Петер вернется домой.
— Поздно, пойду на теннис.
— Пинг-понг, — пробормотал Хемштедт-старший, закрывая за собой дверь, — пинг-понг — это не спорт.
Я села в пустое кресло и вместе с Хемштедтом уставилась на экран. Шло какое-то шоу. В конце американская певица представляла свой новый хит, а четыре молодых немца, попавших в финал танцевального конкурса, поддерживали ее брейк-дансом. Но песня для брейк-данса совсем не подходила.
— Смотри! Посмотри же на эту кодлу в подтанцовке! — сказал Хемштедт и захохотал.
Телемальчики подняли свои плечики и сложили ручки на манер древних египтян. У одного из них было удивительно старое, потасканное лицо.
Хемштедт заметил:
— Этот похож на
— Две девчонки из «Фанни-клуба» купили кукол
— А я так и не посмотрел этот фильм, захватил только кусок по телику. И тут же разревелся. Хотя не понятно из-за чего — увидел, как мальчик прощается
Странно, но почему-то кажется очень трогательным, когда мужчина признается в том, что плакал. Может быть, потому что они делают это крайне редко. Так же редко, как дарят красиво упакованные подарки. Если мужчина протягивает криво завязанный пакет, то тут же начинаешь чувствовать свое превосходство.
Я ревела, когда
— Я думаю, что от
Хемштедт склонился ко мне и сухо погладил меня кончиками пальцев по щеке. Как-то я читала рассказ про человека, который укололся о кактус. А кактус этот был необычный: если шип, попавший в кожу, не вытащить сразу, то он шляется по всему телу до тех пор, пока не доберется до сердца, и тогда человек умирает. Таким же было и это прикосновение.
— Твою кожаную куртку я перепродала брату, очень дешево.
Хемштедт встал.
— Пойдем. Кассета у меня в комнате наверху.
Но только мы вошли и он отдал мне кассету, как тут же нелегкая принесла Йоста и Рихарда Бука. Хемштедт сразу перестал со мной разговаривать и лишь взглядом как будто просил прощения. Его приятели тоже со мной не говорили. Я села в кресло и сжевала прядь волос.
— Как там Катрин? — спросил Пост. — Ты ее видишь?
Хемштедт взял со стола письмо и протянул Посту.
— Вот, это от нее.
Йост взял листок и начал вслух зачитывать отдельные места. Письмо было дурацкое. О том, о чем говорить не следует, — о чувствах. Мне было очень тяжело сознавать, что есть и другие девушки, страдающие из-за Хемштедта. В моей любви нет ничего болезненного или отвратительного, это вселенская любовь. И все равно противно, что парни ржут.
— Однажды я тоже написала тебе письмо. Боже мой, теперь я так рада, что не отослала его!
— Почему? Нужно было послать! — тут же закричал Хемштедт.
Я показала на Йоста.
— Это же несерьезно…
— В смысле? — спросил Йост, который все пропустил мимо ушей, потому что до сих пор читал письмо. — Вот это вы обязательно должны послушать…
Я засмеялась еще до того, как Йост начал зачитывать то, что мы обязательно должны были услышать.
— Когда ты ржешь, у тебя лицо превращается в одну сплошную гримасу, — сказал Хемштедт.
— Так? Так вот?
Теперь Йост и Рихард заинтересованно меня разглядывают. Ждут, когда я засмеюсь и превращусь в «одну сплошную гримасу».
— Спасибо за кассету. Пожалуй, я пойду.
За себя, ненавистную, мне было стыдно. Захотелось раствориться, исчезнуть вместе с этой корчащей рожи оболочкой и со своей отвратительной, слюнявой любовью. Такое нечто не имеет права на существование. «Уничтожить, уничтожить, уничтожить», — думала я. Сев в такси, я первым делом вытащила кассету и сунула ее в магнитолу. И за это тоже я себя ненавидела. Свернула на улицу без домов; три фонаря — и сразу же надо мной сгустилась темнота. Раздались звуки музыки. Ангельские голоса, да только ангелочки-то с крылышками летучих мышей, распевающие перед вратами ада, прекрасно-неземные и грозные, они бьют в литавры. Я включила полный звук. Постоянно били литавры. И тут низкий мужской голос с угрозой произнес: «The world is my oyster». А затем раздался такой ужасный, жуткий хохот, что я выпустила руль — и очутилась в канаве.
«Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха…» — выводил голос. Я вышла из машины, чтобы посмотреть, что же делать. В этой канаве я застряла прочно, темной-темной ночью. Теперь уже распевала женщина: «This is not a love song!» В ее голосе звучал настолько пошлый подтекст, что не поверить ее словам было нельзя. «This is not a love song, this is not a love song!»
Здорово! Господи! Да-да, я уже всё поняла.
Я позвонила диспетчерше, попросила переключить меня на канал пять-восемь-восемь, а когда Феликс отозвался, объяснила ему, где нахожусь, и попросила меня вытащить.
Пока он ехал, я слушала кассету. Разве мог такой противный и подлый человек, как Хемштедт, записать эту музыку? Музыку, которая четко дала мне понять, что я предала свои желания. Которая показала, что жизнь моя жалка. «Как ты до этого докатилась?» — спрашивала музыка. И: «Смотри, не упусти возможность повернуть назад». «Эй, Джо! — вопила музыка (Джо — это была я). — Эй, Джо, оглянись, ты уже почти потерял нечто безумно важное». Вот только никак не удавалось вспомнить, неужели у меня действительно было что-то безумно важное. Ведь по большому счету и меня самой-то как следует не существовало. Сходясь с новым мужчиной, я превращалась совсем в другого человека. Пустая как зеркало: стоит заглянуть внутрь — и оно будет исполнять желания и терпеть придирки. Вот и Феликс тоже любил во мне нечто, чего изначально не существовало, но он твердо верил, что отыщет во мне это нечто, причем верил так долго, что оно действительно появилось. Кем бы или чем бы я теперь ни была, я не имела права отбирать это у него. Он создал это для себя, поэтому оно не мое. И только бывая с Хемштедтом, я понимала свою сущность и превращалась в нечто самостоятельное. Может быть, мне не хватало кого-то другого, не его. Возможно, мне не хватало самой себя. Той личности, которой я становилась, встречаясь с ним.
Когда приехал Феликс, выяснилось, что тащить меня не нужно, достаточно подложить под передние колеса коврики.
С тех пор как я перестала улыбаться, в такси у меня все время возникали проблемы. Я уже поняла, что мужчинам не нравятся мрачные женщины. Им больше нравится с мрачным видом стоять у стойки, а потом появится она — маленький сияющий вихрь, который обязательно развеселит. Я же всегда исходила из того, что моя улыбка — это добровольный бесплатный подарок от фирмы, что-то вроде пробных духов в магазине косметики. И вот пьяные рожи начали приближаться к моему лицу, раздавались злые голоса: «Ты что, самая умная, да?!»
За четыре месяца меня дважды ударили по лицу. Постепенно я поняла, почему раньше всегда улыбалась, но как только до меня это дошло, я сразу же разучилась. Когда я рассматривала посетителей баров и дискотек, мне казалось, что улыбки приклеены к женским лицам. Как будто здесь одни только члены клуба примитивных женщин. У одних была счастливая улыбка, у других судорожная, у третьих улыбка напоминала маску, некоторые улыбались так естественно, как будто родились с оскаленным ртом.
Чаевых теперь почти не давали, мое финансовое положение становилось все более неприятным, да тут еще позвонила мать и спросила, не побуду ли я пару недель с собакой. К этому времени родители сокращали немецкую зиму (или осень, или весну) не реже двух раз в год, причем делали это на Канарских островах. А так как я была единственным членом семьи, не отягощенным никакой более или менее приличной работой, то на меня всякий раз ложилась обязанность следить за домом и собакой.
— Конечно, — сказала я, — обязательно побуду.
В тот момент мне было никак нельзя бросить работу на целых две недели. Даже в нормальных условиях, когда родители уезжали, мне приходилось одалживаться у Феликса и следующие два месяца заниматься возвращением занятых сумм. Кроме того, ночуя в отчем доме, я каждый раз чувствовала себя препакостно.
— Я так рада, что ты наконец сможешь выбраться из города, подышишь свежим воздухом и подлечишь свой туберкулез.
Совсем недавно у меня обнаружили туберкулез легких. Сначала я радовалась, но ровно до тех пор, пока не оказалась в смертельно тоскливом санатории среди хрипящих астматиков, где узнала, что для склонных к побегам заразных туберкулезников существует палата с решеткой на окне. Психотерапевтша уже собиралась затащить меня в местную баскетбольную команду, когда выяснилось, что я не заразна и могу быть свободна.
— Ты подхватила это только потому, что таскаешься где ни попадя всю ночь напролет и живешь среди этой гадости, — заявила мама.
Гадостью она называла этаж над фабрикой, где я жила вместе с Феликсом. Нам звонили рекламщики и редакторы, они просили поставить их в известность, если вдруг мы соберемся съехать, но родители мои не знали ни фильма «Дива», ни слова «лофт» и настаивали на том, что нельзя жить так асоциально.
— И потому что ты ничего не ешь.
— Мама, — завопила я, — мама, во мне столько лишнего веса! Я ем больше чем нужно.
— Ничего подобного. Гложешь пустой хлеб! Как бы там ни было, я набила для тебя холодильник. Даже в магазин можешь не ходить. На всякий случаи оставляю в кошельке шестьдесят марок. Но холодильник забит полностью. Деньги только на всякий случай. Я так рада, что не нужно беспокоиться о тебе хотя бы две недели. Теперь хоть знаю, что здесь ты великолепно отдохнешь.
— Послушай, мама, — начала я осторожно, — собака для меня — это помеха. Конечно, я с удовольствием о ней позабочусь. Но это не отдых. Я сделаю это просто для вас. И я совсем не могу вот так просто на две недели исчезнуть с работы.
— Если бы у тебя была приличная профессия, то ты бы могла. Тебе бы хватало не только на еду.
— Если бы у меня была приличная профессия, я, прежде всего, не могла бы смотреть за вашей собакой.
— Я-то думала, что ты делаешь это с удовольствием. Думала, что ты любишь Бенно.
— Я его действительно люблю. Мне бы только хотелось, чтобы вы отдавали себе отчет в том, что с моей стороны это жертва.
— Жертва? Нам от тебя не нужно никаких жертв. Значит, больше нам не удастся уехать. — И, отвернувшись от трубки, она кричит: — Отец, даем отбой! Анна не хочет присмотреть за собакой. Как ты думаешь, тебе еще удастся вернуть в турагентстве деньги? Может быть, уже поздно?
— Ну, хорошо. Извини. Это для меня совсем не жертва. Я очень рада, что буду с собакой. Рада, что холодильник забит и мне не нужно ничего покупать, что я могу только и делать что обжираться и отдыхать.
Через два дня я отвозила родителей в аэропорт.
В последний раз я видела Хемштедта в 1990 году. Я приняла решение больше с ним не встречаться, но практически было невозможно, чтобы мы с ним хоть раз да не столкнулись бы. Так как я год за годом и ночь за ночью ездила в такси, то почти любой житель Гамбурга хоть однажды да садился в мою машину. Кроме Дидриха Дидерихсена. Я все время надеялась, что как-нибудь повезу Дидриха Дидерихсена, но вместо него регулярно возила всего лишь Альфреда Хильсберга.
Хемштедт вынырнул в половине седьмого утра прямо перед радиатором. Такси я уже поставила и теперь ехала на своем черном «мерседесе» стоимостью сто тысяч марок в новую квартиру. После разрыва с Феликсом и фазы постоянно меняющихся любовных увлечений я познакомилась с владельцем этого лимузина и впервые в жизни поняла, что такое хороший секс. Я все еще не могла вспомнить, как это было с Хемштедтом, но то, что это не могло быть чем-то из ряда вон выходящим, я уже знала. Наверняка. Иначе я бы не забыла. Любила ли я его все еще? Любви не было. Совсем. Скорей всего, я его никогда по-настоящему не любила. Может быть, влюбилась в первого попавшегося, кто меня терпеть не мог, так же как и мой отец.
Сев ко мне в машину, Хемштедт пренебрежительно осмотрел «мерседес» и сказал, приподняв брови: «Итак, это действительно ты, Анна», но я все равно заметила, что его так и тянет похвастаться.
— Тебе куда? — спросила я.
Он рассказал, что давно переехал в собственную квартиру и уже несколько лет работает в продуктовом концерне. Я не очень поняла, что у него за профессия, но сидел он вроде бы в отделе маркетинга.
— В принципе, я занимаюсь абсолютно бессмысленным делом. Если я не буду выполнять свою работу, никто ничего не потеряет. Я ничего не произвожу, не ремонтирую. Помогаю ли я своей фирме добиться больших прибылей — это тоже еще вопрос. Не исключено, что вся эта работа — абсолютная лабуда.
— А уволиться ты не можешь? Может, тебе поискать что-нибудь другое?
— Нет, — сказал он ядовито, — я ничему другому не учился. Больше я все равно ничего не умею.
Мы немного помолчали. Когда свернули в его квартал, Хемштедт сказал, что он вступил в ряды социалистов. Я прямо обалдела.
— Тише! Давай тише! Зачем ты несешься сломя голову?
— Я Божья кара всем, кто не достоин выходить на улицу, — ответила я и нажала на газ.
— Ничего подобного. Просто ты абсолютно асоциальна. Тридцать! Ради Бога, тридцать! Здесь ограничение скорости. Дети же!
— Сегодня воскресенье, на часах около семи. Какие могут быть дети, они, как им и положено, сейчас спят.
— Точно, спят. Тут живут люди, которые много работают и в воскресенье хотели бы отоспаться.
Я сняла ногу с педали газа. Ничего не кончилось. Если бы ничего больше не было, я бы просто не стала останавливаться ради Хемштедта. Я снова смотрела в глаза реальности: автомобиль ценой в сто тысяч марок, на котором я ездила, — это самая обыкновенная пролетарская колымага, подкрашенная, подмазанная и залатанная до такой степени, что уже не имеет права называться «мерседесом»; с нее следовало бы сорвать звездочку, как погоны с разжалованного офицера. Ее владелец — надутый хвастун, который купается в моем комплексе неполноценности, как дельфин в волнах от корабля. Я затеяла эту любовь только из боязни упустить последний шанс и никогда в жизни не испытать ничего стоящего. На самом деле никто, кроме Хемштедта, мне не был нужен. Я любила его даже за то, что он вступил в Социалистическую и заставлял меня ехать медленнее. Его доброе социал-демократическое сердце билось ради много работающего населения и сторожило их сон. Может быть, он постоянно размышлял о социальных изменениях и справедливом налогообложении. Как жаль, что мое несчастье не подпадает под разряд тех, которые можно изменить с помощью реформ, предлагаемых его партией.
Хемштедт спросил, не хочу ли я с ним позавтракать. Вид у него был усталый и измотанный. Пальто мятое.
— Выпить кофе было бы здорово, — сказала я.
На мне были черные штаны, черные сапоги по колено и серый пуловер, то есть одежда, в которой можно перешагивать сразу через две ступеньки. Хемштедт провел меня через узкий коридор в крохотную кухоньку. Я села напротив него на складной стул. Он сварил нам кофе, потом натряс в миску чего-то из коробки (для себя) и залил молоком. Пока он ел, я схватила упаковку и разглядела изображенную на ней картинку — маленькие подушечки из проросшей пшеницы.
— Это съедобно?
Хемштедт сделал ложкой отвергающий жест в сторону коробки и продолжал жевать. Молча сунул в тостер два куска булки и достал из холодильника пачку масла.
— Ага, дорогое ирландское масло, — сказала я.
— Да, теперь я могу себе это позволить. Оно на тридцать пфеннигов дороже, зато легче мажется. А для меня это важно.
— А ты отдаешь себе отчет в том, что это масло проехало сотни километров? Чтобы его доставить, пришлось сжечь сотни тонн нефти, и все это только для того, чтобы тебе было легко его намазывать?
Он пожал плечами.
— Масло везде одинаковое, — сказала я, — коровы едят траву и дают молоко, из которого делают масло. Точно так же ты мог бы покупать и то, что произведено в Шлезвиг-Гольштинии.
— Оно очень плохо мажется.
Я ничего не ответила. И так уже сказала все что только можно об этом масле. Хемштедт встал.
— Мне нужно срочно принять душ, — с этими словами он вышел.
Как только я услышала шум воды, сразу же вскочила, чтобы изучить кухню. Схватила с подставки мельницу для перца и спрятала ее на другой полке, за фильтрами. Потом открыла холодильник. Ничего кроме шести пачек ирландского масла. Рядом с холодильником заметила календарь. На картинке — спрятавшийся в траве кролик. Взяла солонку и рассыпала на полу немного соли.
— Спаси меня, — обратилась я к скрывающемуся за дверцей маслу, — спаси меня, потому что я нахожусь в состоянии полного душевного смятения. Не отдавай меня этому надутому индюку с его машиной. Он делает со мной такие вещи, от которых мне плохо. Я боюсь. Но ты могло бы меня спасти.
Хемштедт вышел из душа и остановился в дверях. Бедра прикрыты полотенцем.
— Какого рожна ты топаешь своими монашескими сапогами по моей кухне? — проворчал он.
Наверное, он занимается с гирей. А сейчас хочет проверить, какое производит впечатление. Поэтому и приперся полуголый — чтобы я могла разглядеть его тело.
— Не знаю, — пробормотала я.
Хемштедт исчез в комнате. Я представила себе его тело на моем, его руки у меня на лице, губы у моего виска. «Прикоснись ко мне, — шептала я ирландскому маслу, — еще раз погладь меня по щеке. Почему я тебе не нравлюсь? Что во мне не так?» — «Да всё», — ответило масло. Хемштедт вернулся в белом купальном халате:
— Я дико устал. Не сердись, но мне ужасно хочется спать.
Я вскочила и ушла. Попыталась представить себе, каким бывает влюбленный Хемштедт. Ничего не получилось. Когда он занимается любовью, я свечку не держу. Снова забралась в свою павлинью машину и уехала. У ближайшего же светофора разревелась. Выла так, что пришлось свернуть влево и остановиться у торгового центра. Склонилась к рулю и ревела, ревела, ревела. У эскалатора торгового центра стоял один из расплодившихся в этом году в большом количестве худых беспризорных мальчишек, которые играют на губных гармошках или дешевеньких синтезаторах. Эта нищета отнюдь не живописна. Парень какой-то потрепанный, да и с головой у него явно не в порядке. Я подумала, не стоит ли выйти, чтобы сказать ему, что сегодня воскресенье и навряд ли кому-то придет в голову тащиться в магазин в восемь часов утра. Хотя вполне возможно, что у него есть какие-то только ему известные причины, чтобы стоять здесь. Эта каракатица заиграла на синтезаторе свою личную версию ламбады. Это была самая грустная из всех вообразимых ламбад. Прямо жалоба чахоточной птицы.
Лондонское солнце заливает зал зеленым светом. Хемштедт улыбается и целует меня в щеку. Дама то делает вид, что разглядывает телефон, то поправляет свои рюши, но ни на секунду не выпускает нас из поля зрения. Мы все еще стоим у стеклянной двери. Хемштедт сует мне связку ключей и что-то говорит, но я так нервничаю, что просто не в состоянии составить слова, а уж тем более предложения из тех звуков и слогов, которые доносятся до меня сквозь эти великолепные зубы. Прошла целая минута, пока, наконец, до меня дошло первое слово —
— У меня уже даже сумка с собой, — Хемштедт кивает пробегающему мимо коллеге, — после работы прямо на стадион, а оттуда в аэропорт.
Со мной всегда так будет? Какие проклятия были когда-то произнесены над моей колыбелью? Почему рядом не было ни одной
Говорю:
— Вот здорово! Шикарно! Это же действительно здорово! А потом сразу же на
— Но квартирой ты все равно можешь пользоваться. Будешь уезжать, оставь ключи в почтовом ящике.
— Конечно, я так и сделаю.
— А сейчас мне правда надо работать.
— Да, естественно. Иди. Спасибо за квартиру.
Господи, снова ему все сойдет с рук! Сейчас он уйдет, и все вернется на круги своя.
— Подожди, — говорю я, когда он пытается на прощание еще раз поцеловать меня в щеку, — как ты думаешь, зачем я как дура потащилась в Лондон? Из-за футбола? Драгоценностей королевской семьи?
Он приподнимает плечи и корчит преувеличенно беспомощную мину.
— Будь ты проклят, Петер Хемштедт, — говорю я тихо, и при этом взгляд у меня настолько приветливый, что дама может принять наш разговор за простой треп, — ты далеко пойдешь в своей чертовой фирме, станешь начальником какого-нибудь важного отдела или чего ты там еще захочешь, каждый год будешь заниматься
— Эй, Петер! — орет один из пробегающих мимо молодых людей, двигает бровями, поднимает левую руку на уровень плеч и, не останавливаясь, постукивает указательным пальцем по своим часам. Значит, фокус с бровями был предупреждением. Хемштедт смотрит вслед. Снова задаю себе вопрос, насколько ему неприятно, что его видят со мной. Пока еще он ничего не сказал насчет того, как здорово я растолстела. Не заметить этого просто нельзя. Даже если абсолютно равнодушен. Хемштедт снова поворачивается ко мне.
— Найдешь себе шикарную жену, — мне хотелось побыстрее закончить свое проклятие, — с внешностью фотомодели и дипломом специалиста по какому-нибудь романскому языку. У вас будет современная квартира и замечательная вилла за городом, женушка твоя сама сварганит занавески для загородной кухни. Родите двоих детей, сначала мальчика, а потом и девочку; когда детишки подрастут, ты разведешься и снова женишься на красивой, культурной и умной женщине, но она будет младше лет на пятнадцать и займется историей искусств. На этот раз ты будешь уделять ребенку больше времени, работать начнешь поменьше, но все равно останешься тем же суперважным мужиком. Да и домик у вас будет уже побольше. А теперь, Петер Хемштедт, пожалуйста, повнимательней, наступает самая неприятная часть моего проклятия. — Хемштедт вежливо наклоняется, чтобы показать, насколько он внимателен. — Ты будешь счастлив! Эта жизнь даст тебе счастье. И ты вообще не заметишь, какое жалкое существование ведешь! На смертной одре подумаешь: все было хорошо, лучше просто не бывает.
Какое-то мгновение глаза Хемштедта блестят, потом он протягивает руку и дотрагивается до моей щеки, чтобы вывести меня из себя.
— Убери свою мерзкую ручонку!
— Мне очень жаль, — говорит он, — но я уже договорился.
И он уходит, еще раз оборачивается, стеклянная дверь закрывается, и Хемштедт растворяется в темном коридоре. Ушел. Дама-администратор уставилась на меня. Механически киваю, поднимаю чемодан и выхожу.
Квартира Хемштедта находится в довольно элегантном районе. Развешенные на викторианских фасадах таблички сообщают, что каждый час район объезжает патрульная служба. Входную дверь трудно открыть даже ключом. Ни за что не хотела бы стать местным грабителем! Всю дорогу, сидя в такси, я держала себя в руках, но при мысли, что не смогу попасть внутрь, я начинала всхлипывать, а в результате разревелась. Мне не остановиться. Кручу проклятый замок во все стороны и реву про себя. Когда дверь наконец открывается, успокоиться я уже никак не могу. Плача волоку чемодан по двум мраморным лестницам и открываю — на этот раз без хлопот — квартиру Хемштедта. Она невероятных размеров. Одна только прихожая метров пятнадцать в длину. Пустая и совсем недавно покрашена. Белым. Швыряю чемоданы и вхожу в первую комнату. Тоже белая. И тоже пустая. Если не считать шести массивных чугунных люстр, стоящих на сером ковре. Серый цвет. Вторая часть палитры. Везде ковровое покрытие серого цвета. Вместо люстр висят похожие на бычий глаз лампы с толстыми заклепками на металле. Вторая комната — это спальня. Черная стальная кровать, черный комод, черная занавеска, за которой прячется шкаф-купе. На металлической вешалке пять костюмов: два синих, серый, черный и песочного цвета. Одна полка с джинсами, вторая со свитерами, следующая с футболками, для рубашек даже две. Белые стены, серый ковер. Дверь, ведущая из спальни прямиком в ванную. Желтоватый кафель, большое зеркало и ванна с древней латунной арматурой. Подставляю лицо под кран, роняя капли, возвращаюсь в спальню, сажусь на кровать и стягиваю сапоги. Кровать не двуспальная, но достаточно широкая для того, чтобы спать вдвоем. Спать. Точно. Так и сделаю.
Обычно мама звонила рано утром, чтобы я выразила свое недовольство, а она могла бы заявить: «Что за ужасная у тебя работа, гоняешь всю ночь». Поэтому, как только я услышала ее голос во второй половине дня, мне следовало бы насторожиться.
— Анна, — послышалось из трубки, — Анна, мне надо с тобой поговорить. Речь идет о Бенно.
Я думала, что мне снова придется ухаживать за собакой брата, но она сказала:
— В общем, мы его отдаем, или придется его усыпить.
— Что? — заорала я. —
Я знала, что пес действует маме на нервы, от него много грязи, иногда он скулит целыми часами. Но это уж было чересчур.
— Больше так нельзя. Теперь, когда твой брат от нас уехал, о собаке совсем никто не заботится, все свалилось на нас с папой. Ты ведь тоже не горишь желанием им заниматься.
— Но ведь это не так! До сих пор я брала его постоянно. Я ведь живу у вас не реже двух раз в год и все время вожусь с ним.
— Но ты же сказала, что для тебя это обуза. Собака для всех обуза.
Я не думала, что мама на самом деле собирается усыпить собаку, — ведь это же член семьи. Но, с другой стороны, она уже настолько обозлилась, что могла пойти на всё.
— Вы не можете этого сделать! Я ведь им занимаюсь! Когда вы уезжаете, собака на мне. А если хотите отделаться от Бенно, то я его заберу. Вам совсем не нужно его убивать!
— Ты даже не представляешь, что здесь было! Ты же ничего не видела. Твой брат был у нас со своей Сюзанной, а папа как с ума сошел. Бедная девочка очень расстроилась. Он заявил: «Я теперь на пенсии и могу уезжать когда захочу, а эта собака камнем висит на моей шее». У твоего папы депрессия. Он был просто в отчаянии, он губит себя. Поэтому скажу тебе вот что: я не променяю мужа на собаку.
Я отчетливо представила себе, какое лицо было у папы, когда он говорил эти слова. Перекошенное лицо, с трудом сдерживаемая ярость, — такое впечатление, что в любой момент он может разразиться слезами. Когда у него бывало такое лицо, все поступали так, как он хотел.
— Не пори горячку. Он успокоится. В общем, сейчас я подумаю, как сделать так, чтобы собака переехала ко мне.
— Но ты не можешь его забрать, ты ведь работаешь. Мы все равно его усыпим, он и так уже старый. Говорю тебе все это для того, чтобы потом ты не жаловалась, что мы всё делаем без тебя.
— Я что-нибудь придумаю. Заберу и буду о нем заботиться. Он абсолютно здоров. Главное, чтобы вы его не убили.
— Ну, это же еще не сегодня. Я просто хотела тебе сказать.
Вечером я позвонила брату.
— Что там было?
— Господи, старик с каждым днем все более ненормальный. Мы принесли мешок с грязным бельем. По просьбе мамы. Она позвонила и спросила, нет ли у нас грязного белья. Умоляла, чтобы мы его разрешили ей постирать. Поэтому я и принес. А за ужином старикашка вдруг подхватывается и орет, почему мы до сих пор навязываем маме свое белье. Никак не затыкался. И всё это при Сюзанне. Она чуть не заплакала.
— А собака? Они тебе сказали, что собираются убить Бенно?
— Да ну! Старик опять завел старую песню, хочет, мол, уехать. У него прямо болезнь какая-то, эти вечные разъезды. Успокоится. Чокнутый.
— Они не шутят. Мама сказала, что они собираются его усыпить. Она только и ждет, как бы от него избавиться.
— Чушь. Ничего она не сделает. Для этого она слишком труслива. Побоится даже расспросить ветеринара. К тому же пока еще это моя собака. А когда он будет совсем старым, тогда я сам застрелю его в гараже.
— Да возьму я его, — снова завела я, — вам не придется его убивать!
— Смотри, сможешь ли ты справиться. Возни будет много.
Составляю список неотложных дел.
Сначала спросить у хозяина квартиры, нельзя ли в виде исключения привести в дом собаку. Если нет, как можно быстрее найти новое жилье и к тому же подыскать работу, не мешающую уходу за псом. Может быть, перейти в диспетчеры или устроиться в магазин кормов для животных. Или переехать к своему новому другу, если, конечно, его квартирный хозяин не против собак. Хотя и знакомы-то мы всего две недели. Всё не так просто. Я еще надеялась, что родители передумают. Иначе Бенно будет спать рядом с моей постелью и превратится в моего единственного спутника. Из-за него моя жизнь изменится. Кто знает, в какую сторону.
На следующий день около половины пятого матушка позвонила снова. Ревела без остановки. Голос дрожит, сказать ничего не может, только всхлипывает:
— Анна? Анна, только не ругайся! Пообещай, что ругаться не будешь!
— Что еще случилось? — спросила я, хотя и сама уже поняла что.
— Бенно умер.
— Как умер?!
— Я его отвезла, его усыпили.
— Ты его отвезла, чтобы ему сделали укол?
— Не сердись. Мне очень плохо. Скажи, что ты меня простила! Скажи немедленно, что ты простила!
Она снова начала всхлипывать.
— Нет. Я не могу тебя простить. Ты убийца. Ты убила совершенно здорового пса.
— Да, ах… если ты так считаешь… — И она повесила трубку.
Я тоже. И тут же заплакала. Сначала беззвучно, только слезы катились и катились по щекам, но потом зарыдала в голос. Это был дикий рев, казалось, что прорвало плотину, я никак не могла успокоиться, просто не могла. Бросилась на пол, выла и рыдала, слезы текли даже из носа, изо рта капала слюна, весь подбородок в соплях. Нужно было забирать собаку сразу же. Почему я не забрала Бенно сразу?! Я выла и рыдала, пока хватало воздуха. Хотелось, чтобы истерика продолжалась. Тогда приедет «скорая» и увезет меня в больницу. Но до этого не дошло. Внезапно легкие мои со скрипом расправились, и я задышала, осознав при этом, чем же закончился сегодняшний день.
Ночью приснилось, что мама накинула мне на шею проволочную петлю и пытается меня задушить. Происходило все в ванной комнате, может быть потому, что кафель легче отмыть. Из крана в раковину текла кровь. Я, с петлей на шее, пыталась уползти на четвереньках, а мама била меня миской по голове.
Сначала позвонила сестра, потом отец, а потом и брат заскочил. Они потребовали, чтобы я взяла себя в руки и наладила отношения с семьей. Отец еще ни разу не звонил мне сам, и было странно слышать его голос, просивший об откровенном разговоре, «чтобы, наконец, мы могли выяснить все вопросы». От неожиданности я попалась на удочку. И тут же папочка заявил, что я психически неустойчива, что отношусь ко всему слишком трагично, а жить-то мне, но, видно, уж какая есть, такая и есть. Я ему не возражала, но после этого разговора перестала подходить к телефону. Поэтому они прислали брата.
— Старик такой лицемер! Ты бы видела, как он хоронил собаку. Он так рыдал, что от слез ничего не видел. А утром, довольный, двинул вместе с мамой в мебельный магазин Крафта и заказал новый гостиный гарнитур. Наконец-то они смогут выкинуть вон старый заляпанный диван.
Удивительно, но при этом братец выразил пожелание, чтобы я наладила отношения с родителями или хотя бы отпраздновала с ними Рождество. Когда я отказалась, он заявил: «Ты такая же ненормальная, как и предки».
Перед уходом он вспомнил, что встретил Акселя Фолльауфа и тот передает мне привет.
— Позвони ему.
— Акселя Фолльауфа? Не может быть! Как он выглядит?
— Как всегда. Нисколько не изменился.
Конечно же, он изменился. Превратился в одного из тех худых, нескладных типов с ногами-спичками и задницей, напоминающей кусок мыла. Но прическа все та же, и те же глаза испуганной косули, ослепленной светом фар. Мы с ним пошли в «Лаллабай», пивнушку, оккупированную таксистами, потому что ее не закрывают до самого утра. Аксель тоже стал таксистом. Я никогда его не видела, потому что он работал днем. Той ночью я рассказала Акселю, что мои родители угробили собаку, что я встречаюсь только со слесарями и таксистами, но не люблю ни одного из них, даже того, с кем гуляю сейчас, хотя он инструктор по вождению; пожаловалась, что не умею расставаться, а хороший секс у меня был только с одним мужиком, да и тот спутался со мной лишь для того, чтобы завладеть самыми интимными уголками моей души и тела, чтобы мучить меня; что я не в состоянии справиться с простейшими вещами, не умею даже ездить на поезде, что единственным хорошим периодом в моей жизни был звериный госпиталь и я вышвырнула его, Акселя, только потому, что в моей семейке все нервничали из-за его диких объятий.
— Да уж, — сказал Аксель горько, — мне не раз приходилось убеждаться, что мои самые нежные объятия не всем по нраву.
Мне снова пришло в голову, что тогда он чуть не задушил меня, но напоминать об этом в такой момент показалось неприличным. Аксель рассказал, что он лечился, а самый замечательный поступок в своей жизни совершил в четырнадцать лет, когда его мама подошла к нему в голом виде и спросила: «Как ты думаешь, я еще ничего?», а он ответил: «Ты красавица, мамочка, мне кажется, что ты очень красивая», хотя в тот момент ему больше всего хотелось убежать. Он рассказал, что был по уши влюблен в женщину по имени Андреа, но сейчас все прошло, хотя они до сих пор дружат, а его друзья, то есть эта женщина и еще один мужчина, теперь и есть его семья, его новая маленькая семья, с которой он празднует Рождество; сообщил, что иногда пишет статьи для скандальных журналов. Как раз сейчас он собирается написать статью о том, почему женщины неожиданно снова стали отдавать предпочтение прокладкам, отказываясь от тампонов.
— Эта новая повальная мода на прокладки — может быть, она связана с более осознанным отношением к своему телу, может быть, женщины стали больше заботиться о себе и уже не хотят впихивать в свое нутро все что ни попади. Правда, мой психотерапевт сказал, что эту идею я должен оставить, это связано только с моими собственными родовыми травмами, все эти мысли о крови и прочая ахинея.
Мне показалось, что этот психотерапевт умный мужик, самое замечательное, что, видимо, он всегда говорил притчами, как наставник в сериале «Кунг-фу».
Когда Аксель еще был влюблен в свою Андреа, которая его в упор не видела, терапевт рассказал ему такую историю:
«Представь себе, ты хочешь купить булочек. Тебе ужасно хочется булочек. Наконец ты видишь магазин, заходишь и просишь десять булочек. А хозяин магазина выражает сожаление и сообщает, что булочки он не продает. Потому что здесь торгуют гайками. И купить здесь можно только гайки.
Теперь у тебя есть три пути. Ты можешь являться сюда каждый день и требовать булочек, — если тебе повезет, то хозяин, когда ему это надоест до чертиков, откажется от своих гаек и начнет продавать булочки. Второй, наиболее предпочтительный путь, — выйти из магазина и поискать булочную. И наконец, третье: ты можешь прикинуть, не купить ли тебе пару гаек. Может быть, булочек тебе не так уж и хочется. Может быть, гайки — это тоже неплохо. Но если ты считаешь, что гайки не смогут утолить твой голод, то тебе придется пойти и поискать булочную».
Такими притчами психотерапевт излечивал его от одной неприятной ошибки за другой.
— Раньше, помогая переезжать, я специально хватал самые тяжелые коробки, думал, что этим показываю свою силу. Но теперь я знаю, что далеко не амбал. Поэтому беру самые легкие вещи, и мне нисколько не стыдно.
На самом деле эта новая форма мужского самосознания меня ничуть не вдохновила. Если что и могло подсластить мне пилюлю, когда я размышляла о мужских недостатках, то исключительно тот факт, что мои друзья-автослесари приводили в порядок мои машины, мотоциклы и электроприборы и помогали перетаскивать тяжеленные ящики. Мне совсем не казалось, что подобную любезность можно вычеркнуть из общения, не повысив в значительной степени качество в какой-либо другой области. С другой стороны: неужели мои автослесари дарили мне хотя бы кроху счастья? Может быть, все мое несчастье связано с тем, что я ограничивалась самыми обыкновенными мужиками и принимала бессердечие за небрежность?
— Не понимаю, почему ты не можешь расстаться с твоим другом. Он как дурак разъезжает в своем такси по городу и слушает тяжелый металл. И для того чтобы какой-то тупой идиот мог быть счастлив, ты должна стать несчастной и оставаться с ним, хотя и не хочешь? Или все-таки хочешь?
— Ни на каком такси он не ездит и тяжелый металл тоже не слушает, — я начала возмущаться, но при этом старалась не расхохотаться. Впервые показалось, что разрыв не будет трагедией. И решила, что уйду от своего друга. Скажу, что не люблю его, и все будет кончено. А потом… Почему бы не исправить ту ужасную несправедливость, пойти на которую меня вынудила моя семья? Почему бы не довести до счастливого завершения историю нашей с Акселем любви, почему бы нам не залечить свои раны? Если мы когда-нибудь сойдемся, то мне самой придется таскать коробки с пластинками. Может быть, дело того стоит?
Перед самым рассветом Аксель на своей машине, пригодной разве что для домохозяек, отвез меня домой. Перед дверью выключил двигатель. Уже чирикали птички. Мы посмотрели друг на друга, сначала улыбнулись, а потом несколько засмущались. Наконец я спросила, можно ли его поцеловать. Мне показалось, что он этого ждал. Зачем еще выключать двигатель?
Но вместо того чтобы наклониться ко мне, Аксель испуганно распахнул свои глаза-тарелки, вдавился в сиденье и, глядя прямо перед собой, выдавил из себя этакое беззвучное «да». Честно говоря, у меня пропало всякое желание к нему прикасаться. Сексуального в его поведении ничего не было. Но, с другой стороны, ему будет еще хуже, если я вдруг передумаю. Ничего не скажешь, дурацкая ситуация. Я слегка наклонилась и едва прикоснулась к его губам. И этого-то много. Боже мой, что с ним происходит?
Во второй раз мы пошли в кино. Действие фильма происходило в Ирландии. Мужик приобрел на торгах неуклюжую корову с огромным выменем, наверняка именно от таких коров масло намазывается особенно хорошо. Этот мужик тащит на веревке свое приобретение по живописному ирландскому ландшафту.
— Прелестно, — пропищал Аксель.
Я решила, что буду рассматривать это как хороший знак. Ни один из мужчин, с которыми я бывала, не сказал бы «прелестно», увидев корову, и ни с одним из них я не была счастлива. После кино мы пошли прямо ко мне. Я же свободный человек! Два дня назад рассталась со своим автоинструктором. Все оказалось просто, стоило только сказать прямо. Не пришлось даже врать. На самом деле, конечно, это далось мне не очень просто, но зато теперь я чувствовала облегчение.
Аксель заныл, что свет у меня в квартире очень яркий, и потребовал свечку. Я принесла, приказав себе не смеяться над таким желанием, — ведь ему, наверное, и так было трудно об этом говорить. А потом мы лежали на полу и разговаривали; со свечкой, признаюсь, это действительно оказалось проще, к тому же я сказала себе, что больше и мизинцем не пошевельну и ничего ждать не буду. Иногда Аксель протягивал руку и гладил мои пальцы, — казалось, что у нас впереди действительно приятный вечер, такой, когда никто не злится и не ведет себя как человек психически нездоровый, вечер, когда люди милы и приветливы. Позже трудно сказать, в какой момент мужчина, с которым собираешься провести приятный вечер, вдруг меняет свои планы.
— Мне нравится, как эта юбка сидит на твоей огромной заднице, — заявил Аксель.
— Не сказала бы, что такому комплименту можно порадоваться от души.
— Почему? Из-за того, что я сказал, что у тебя огромный зад? Но ведь он действительно огромный. И мне это нравится.
— Ты не будешь против, если мы сменим тему?
— Почему? С твоей задницей что-то не так? Совсем неплохо, что ты толстая.
— Замечательно. На этом и остановимся. Тебе нравится моя толстая задница. Можешь не продолжать.
Я ничего не заподозрила. Думала, что Аксель просто совсем не умеет делать комплименты. Мне хотелось так думать. Я увлеклась мыслью, что мы двое детей, с которыми однажды поступили несправедливо, а теперь появился шанс, и на этот раз их любовь победит зло и мелочность мира. Так мне казалось.
— Я бы с удовольствием тебя поцеловал, — Аксель придвинулся ко мне.
Я убрала руку, которой опиралась на пол, легла на спину и закрыла глаза. Ничего не произошло. Пришлось посмотреть. Аксель склонился надо мной, опершись руками справа и слева от меня. Его лицо было сантиметрах в двадцати от моего, он смотрел на меня, но не тем взглядом, от которого становится приятно. Нужно было дать ему время. Он же заторможенный. Глаза-тарелки, как и всегда, зрачки неподвижны. Но тут что-то зашевелилось. Зрачки. Они становились то большими, то снова маленькими. В течение десяти секунд с обожанием смотрит на меня большими бархатными кругами, а потом — бац — уставится крошечными черными точками, полными ненависти; бац — снова большие, бац — крошечные. И так раз двадцать. Очень неприятно.
— Что случилось?
— Да я еще не понял, хочу ли я тебя целовать.
Расслабленность моя начала сходить на нет.
— Зачем тебе это? Неужели приятно?
— А вот этого я и слышать не хочу, — Аксель поднялся, — такое дерьмо я просто не слушаю.
Я оперлась на локти, но все еще почти лежала. Почему человек своими руками готовит почву для унижений, почему, пригласив кого-то в дом, нельзя быть уверенным, что тебя не оскорбят?
— Да я тысячу раз могла сделать из тебя котлету! — заорала я. — Неужели не понимаешь, как ты смешон? Но ведь я этого не сделала. Ну а ты что же?!
— Ну, ты точно больная! И причем сильно, хотя меня это не касается. Оставь меня в покое со всем своим дерьмом! — Взяв себя в руки, он продолжил: — Смотри, я пишу тебе телефон. Это мой психотерапевт. Можешь позвонить и подлечиться. А мне твои закидоны до фонаря.
— Засунь свой телефон себе сам знаешь куда! Идиот!
— Кладу листок вот здесь на стол и ухожу. Пока.
И он ушел, хлопнув дверью. Мы квиты.
Сначала психотерапевт мне не понравился. Высоченный, с длинными темными волосами, небрежно завязанными в хвост. Пусть бы он был маленький, с умным видом и кустистыми бровями. А у этого вид самого рьяного участника уличных концертов. Такие люди все время отравляют мне жизнь. «Хорошо, — подумала я, — если с самого начала негативную трансформацию или проекцию (как там это у них называется?) ликвидировать с помощью психотерапевта, тогда можно двигаться дальше». Кабинет такой, как я себе и представляла: обои оптимистичного абрикосового цвета, две ужасные акварели, демонстрирующие человеческую плоть, и два удобных кресла, стоящих друг против друга и покрытых оранжевыми пледами. Рядом с одним — контейнер с бумажными платками. Единственное, чего я не ожидала, так это светло-желтые кухонные приспособления, среди которых доминировала кофеварка — металлическая громадина, больше подходившая для большого кафе или для Пентагона.
Как я довольно быстро поняла, главная задача психотерапевта состоит не в конкретных предложениях по решению проблем пациентов, а в постоянной демонстрации веры в того, кому хочется в себя верить. Мой относился к своим обязанностям добросовестно. Правда, в начале каждой встречи он варил кофе с молоком. Действо длилось не меньше трех минут, и пентагоновская кофеварка гудела, тряслась, трещала и хрипела, как будто вот-вот взлетит на воздух. Приходилось орать, чтобы перекрыть все звуки, пока мой терапевтик возился с чашкой, насадкой и молочником. Если таким образом он хотел подчеркнуть мою ничтожность, то метод выбрал неплохой. Потом он с кофе в руках усаживался во второе кресло и выжидательно смотрел на меня, вытягивая верхнюю губу к краю чашки на манер жадного шотландского пони.
Сначала я считала, что он меня провоцирует или хочет выяснить, как долго я буду терпеть подобное бесстыдство. Но он вел себя всегда одинаково и совсем не собирался никого выводить из равновесия. Просто ему нравилось пить кофе, роясь в грязном белье своих пациентов. В конце концов я заявила ему, что при ставке сто двадцать марок в час этот самый кофе обходится мне, а также бедной медицинской кассе работников технических профессий не меньше чем в шесть марок.
— А какую роль деньги играют в твоей семье? — спросил терапевт. Я пожала плечами.
Каждый раз, когда я говорила ему о своей семье, у меня было подозрение, что я постоянно вру или безбожно преувеличиваю, может быть, для того чтобы подчеркнуть свою собственную важность. Все было так, как я ему рассказывала, но все равно не совсем так. К тому же я воспринимала всё не так ужасно, как это могло показаться человеку постороннему, для меня это было нормой. Если кого и интересуют деньги, так это моего терапевта. Как только медицинская касса работников технических профессий согласилась оплатить оказанные им услуги, он повысил почасовую оплату на двадцать марок. И на полном серьезе утверждал, что для меня будет лучше, если я буду оплачивать сама, по крайней мере часть расходов.
— Фиг, — сказала я, — если это кому и лучше, то только тебе.
Он опять заговорил о моих проблемах с деньгами. В конце посмотрел на меня и без всяких шуток сказал:
— А ты знаешь, что очень мне нравишься? Я считаю, что ты достойна любви.
— Это твоя работа. Бедная касса технических работников и я платим тебе по сто двадцать марок в час.
Это же правда.
— Ты со своими чертовыми закидонами насчет денег! Ты же мне веришь? Или думаешь, что я вру?
— Брось ты, — сказала я примирительно, — так устроен мир. Продавщицы в бутике говорят: «Вам идет это платье»; проститутки говорят: «Какой ты сильный!», а психотерапевты: «Ты достоин любви». И не очень понятно, о чем все они на самом деле думают. Неужели хоть раз ты сказал своему пациенту, что терпеть его не можешь, что он занудный дурак и что тебе даже думать противно о необходимости провести с ним целый час?
Тут мой терапевт начал уверять, что скучных людей вообще не бывает, — так родители доказывают, что любят всех своих детей одинаково, — поэтому у меня появилось подозрение, что за всю свою жизнь он ни разу не столкнулся с интересным человеком или же просто ужасно неразборчив. Честно говоря, за это я немного презирала своего терапевта, хотя он высказывал мнение, что презрение есть форма защиты от страха перед неприятием. Кроме денег мы спорили еще и о том, что я говорю о нем как о враче, занимающимся психами. Ему казалось, что это его унижает, но для меня слово «психотерапевт» было еще противнее.
Если уж я не принимала его дружбы, то должна была, по крайней мере, что-то
«Кто не чувствует боли, тот не может быть счастлив». Звучит логично. Но только в том случае, если в принципе существуют перспективы счастья. Но об этом он, как мне кажется, не думал. В результате я стала хуже притворяться. Если раньше я бы и глазом не моргнула, то теперь при любой мелочи в горле возникал спазм, а голос начинал предательски дрожать. Вот так помощь! Как будто он меня, безоружную, послал в тыл к вооруженным до зубов кровопийцам.
После десятого занятия мой терапевт в качестве приветствия и на прощание начал хватать меня за руки. Отвратительно, но пару раз я вытерпела и не треснула его по башке. Вообще-то он обнимал всех своих пациентов. Когда я выходила и входил следующий, то они бросались друг другу на грудь, обнимались и хлопали друг друга по плечу до бесконечности. Потом я спросила, нельзя ли без приветствий, а он ответил, что уже давно заметил, что мне это не в кайф, и оставил меня в покое. Но я чувствовала, что он ждет, когда в один прекрасный день я сама его обниму. Дело совсем не в объятиях, а в том, что я должна этого
Через год мне захотелось все это прекратить, но я все еще не научилась ставить точку. Не знала, как дать ему понять и при этом не обидеть. Наша беседа закончилась тем, что я записалась на одну из его мастерских. Мастерская длилась пять дней и проходила в перестроенном сельском доме, в котором жили также его бывшая жена и их сын. В первый вечер группа собралась в пристройке, по форме напоминавшей почку; светлое дерево, паркет, эргономические подушки для сидения бирюзового и фиолетового цвета и кипа шерстяных одеял придавали помещению ортопедический шарм. Окна защищены от любопытствующих соседей тяжелыми занавесками из синего льна. Все расселись в круг, и каждый должен был рассказать, кто он, чем занимается, чего ждет от мастерской и есть ли что-нибудь, чего он боится. Нас — не считая терапевта — было двенадцать, семь мужиков и пять женщин. Пятеро из семи мужиков — таксисты, один компьютерщик и один социальный педагог, а среди женщин четыре социальные педагогини и я. В отличие от меня остальные, кажется, были более или менее знакомы, обнялись при встрече и перецеловались в щечку. Некоторые даже и приехали вместе.
— На самом деле участники мастерской не должны быть знакомы, — радостно объявил наш терапевт, — но я смотрю на такие правила сквозь пальцы.
Когда речь зашла о надеждах и страхах, то почти все хотели сделать шаг вперед в своем психическом развитии и боялись, что выяснят о себе что-нибудь такое, чего лучше было бы не знать. Я, в общем-то, не боялась ничего, по крайней мере до тех пор, пока не услышала разговор между моим терапевтом и его сыном в прихожей.
Перед тем как отправиться в почкообразный храм, мы все какое-то время стояли в предбаннике. Тут пришел тот самый сынишка, чтобы изучить нас с явным отвращением. Ему было лет восемь, в джинсах и футболке и с пластмассовым автоматом через плечо. Мой терапевт опустился на колени и обнял сына не менее сердечно, чем своих пациентов.
— Что это у тебя? О, настоящий автомат.
Присел у него за спиной, через его плечо перехватил тарахтелку и вместе с мальчишкой навел мушку на воображаемую цель. Оба прищурились, а социальные педагогини и таксисты, тронутые этой сценой, заулыбались.
— Ну, как ты думаешь, кого застрелим? Давай застрелим маму! Смотри, мы с тобой можем застрелить мамочку! Ты как?
Остальные участники мастерской, видимо посвященные в бракоразводные проблемы своего терапевта, понимающе засмеялись, а мальчонка в угоду отцу выдавил жалкую ухмылку и скорчился, как будто пытался уползти в самого себя. Мне тоже захотелось уползти. Охотнее всего я тут же уехала бы домой, задвинула занавески и натянула на голову пакет из-под печенья. Но для того чтобы присутствовать на занятиях, я работала целую неделю и всё оплатила заранее. Насколько я знала своего терапевта, он ни за что не вернул бы деньги, в лучшем случае снова затянул бы старую песню про мои финансовые задвиги. Поэтому я промолчала и не уехала. После меня подошла очередь компьютерщика. В уголках рта у него показалась сухая слюна, он тоже высказал надежду, что сможет сделать шаг вперед в своем психическом развитии. А потом, смущенно хихикая, он добавил, что хотел бы тут кое с кем познакомиться. Остальные понимающе ухмыльнулись.
На следующее утро я поняла, почему все так глупо ухмылялись и почему на удивление много мужчин принимают участие в наших занятиях. На самом деле нигде нет такой возможности легко и естественно познакомиться, как на психотерапевтической мастерской. Все дело в тех упражнениях, которые, страдая, мы выполняли парами; иногда народ прижимался друг к другу довольно плотно. Для первого же упражнения нам пришлось выбрать себе пару. Пока остальные мучались, выдать ли себя сразу, выбрав партнера, или лучше подождать, чтобы кто-нибудь над тобой сжалился и сам сделал выбор, я встала и спросила Франка, одного из таксистов, не разрешит ли он мне сесть рядом. Франк был старомодным «настоящим мужчиной», прямо герой из боевика семидесятых годов: чуть-чуть унылое сухое лицо с резкими складками у рта и взгляд обиженный и агрессивный одновременно. Да, жизнь не всегда была к нему щедра, но он никогда не жаловался, а сюда попал явно случайно. По крайней мере, джинсы на нем были отвратительного фасона. Это я заметила еще тогда, когда шла сзади. Слишком высоко сидящие на бедрах и узкие там, где у женщин находится талия.
Мы должны были сесть парами друг против друга и смотреть в лицо партнеру целых пять минут. Сколько времени обычно мы смотрим в глаза незнакомому человеку? Секунды четыре? Наверное, четыре секунды — это даже слишком много. Чтобы не выглядеть жалким, Франк старался смотреть мрачно. А я, наоборот, мягко улыбалась. К счастью, натренировалась перед зеркалом. Приподнять нижнюю губу над челюстью, открыть верхний ряд зубов, заставить мышцы вокруг глаз застыть, а щеки, прихватив и верхнюю губу, осторожно растянуть вверх и в стороны — стоило мне так сделать, и я получала нечто, условно напоминающее милую улыбку. Я смотрела в зрачки Франку глубоким взглядом, улыбалась, переводила глаза на его рот, становясь при этом серьезной, снова погружалась в его глаза и улыбалась, пока не онемела нижняя челюсть. Ему было труднее, но он оттаял, и, когда упражнение уже было закончено и все снова сели в круг, чтобы рассказать, как они справились с заданием и какие чувства у них при этом пробудились, наши глаза все еще старались встретиться. Когда мой терапевт спросил меня, что я чувствовала, я ответила просто: «Здорово». Когда он повернулся к Франку, тот сказал: «Нормально».
Действительно просто. Если уж человек и на подобной мастерской не отыщет себе пару, то ему следует перебираться в те края, где браки заключают по родительскому сговору.
Потом опять перерыв, все вышли в сад покурить. Вот так они и стояли, взрослые люди, каждый из которых тайно считал себя самым интересным пациентом своего психотерапевта. Странный вид честолюбия — у кого больше тараканов в голове. Правда, глядя на всю эту компанию, я подумала, что самый интересный случай — это все-таки мой.
Я услышала, как социальная педагогиня Бригитта сказала социальной педагогике Марии: «Я больше ни за что не свяжусь с мужчиной, у которого нет никакого опыта в терапии». — «И я ни за что. Разве только с таким, с кем можно всё начать сначала».
Появилось двое крестьян, они шли вдоль забора и таращились на нас. Мы для них были настоящими психами. Может быть, этот дом в деревне называют домом придурков или психопатов. Все спокойно позволяли себя разглядывать, казалось, что это производит на них не больше впечатления, чем взгляды аборигенов на колониальных захватчиков.
Два следующих упражнения я снова выполняла с Франком. Но во второй половине дня он оказался недостаточно ловким, и таксист Рональд выбрал меня раньше. У высоченного Рональда были залысины и вспыльчивый характер. На этот раз нужно было по очереди говорить, как мы друг друга воспринимаем и какие выводы из этого можно сделать, при этом не имело значения, логично это или абсолютно бессмысленно. Рональд склонил голову набок и сказал:
— Я вижу вокруг твоих глаз маленькие морщинки и считаю, что ты добрый человек, который любит посмеяться.
Теперь моя очередь:
— Ты наклоняешь голову в сторону, ухмыляешься и делаешь мне комплимент, но это вовсе не комплимент, отсюда вывод: ты считаешь, что можешь со мной поразвлечься.
— А я вижу, что у тебя дергается глаз. Ты нервничаешь и боишься меня.
— Ха, — заявила я, хотя комментарии от нас не требовались, — я вижу, что ты готов прожечь меня взглядом насквозь, что, говоря со мной, ты скалишь зубы, и делаю вывод, что мой отказ тебя обидел и тебе хочется, чтобы я тебя по крайней мере испугалась.
— Я вижу, что глаз у тебя дергается еще сильнее, и делаю вывод, что ты не контролируешь ситуацию, но пытаешься сделать вид, что мои слова тебя не интересуют.
— Я вижу, как ты хватаешь меня за руку, и делаю вывод, что ты не контролируешь даже самого себя, и если только ты немедленно не уберешь грабли, я дам тебе в ухо.
— Ты, глупая коза, только попробуй!
В этот момент вмешался наш терапевт.
— Стоп, стоп! Прекратите! Что там такое? Рональд, немедленно ее отпусти! Не понял? Немедленно!
— Она меня оскорбила!
Когда Рональд меня закладывал, глаза у него были стеклянными. Я одарила его самой красивой из своих искусственных улыбок и начала массировать запястье. Запри двенадцать с виду цивилизованных взрослых людей в доме, похожем на молодежную турбазу, и через двадцать четыре часа они скатятся до уровня двенадцатилетних придурков.
На последний вечер был назначен так называемый сеанс правды, в ходе которого каждый мог высказать все, что у него на душе и что до сих пор говорить он просто не осмеливался. После многоминутного молчания выступил первый таксист:
— Я хотел сказать, что влюбился в Бригитту. А еще хотел сказать, что боюсь Анны.
— И я тоже, — в унисон подтвердили двое других.
Я была удивлена безмерно. Не знаю более слабого и жалкого человека, чем я сама. Народ явно поверил в наличие у меня тех качеств, отсутствие которых для меня уже давно не тайна.
Наверное, меня должен был насторожить тот факт, что Франк, как только пришел ко мне, сразу же снял с телевизора переднюю панель и протер стекло специальным чистящим средством. Но честно говоря, мне это понравилось. Экран на самом деле стал удивительно чистым. Боже мой, изображение оказалось просто великолепным — четким и красочным!
Имя Андреа прозвучало достаточно рано. Андреа была его великой любовью. Она его чуть не сломала, поплясала по его золотому сердцу, и эта гадина, этот кусок дерьма еще осмелилась заявить, что он плохо к ней относился. При этом кожа у нее оказалась настолько нежной, что стоило взять за руку покрепче, как тут же появлялись синяки. Фундаментом ее сексуальной силы были, видимо, глаза. Если верить Франку, то Андреа при росте около метра семидесяти ухитрялась с помощью немыслимых гимнастических трюков смотреть снизу вверх даже на лилипута. У нее был такой взгляд, что любой мужчина превращался в тряпку. Этим-то она Франка и держала. Но теперь с этой дурью покончено! Наконец-то он ее раскусил и расстался с ней окончательно и бесповоротно.
— Андреа? Не та ли это Андреа, которая когда-то была подружкой Акселя Фолльауфа?
Точно. Именно она.
— И он тоже сказал, что все кончено.
— Он? Да быть не может! — закричал Франк. — Там и за сто лет ничего не кончится. Сварганили какую-то свою «маленькую семью» и носятся с ней как с писаной торбой. Второй тип тоже по уши влюблен. Совсем больные. Если бы Аксель ее больше не любил, он бы давно переехал.
Образ зловещей Андреа со временем приобретал все новые и новые детали. Бернхард, лучший друг Франка, когда-то тоже был с ней, а потом вместе с товарищем пережил весь кошмар его драмы.
«Она, конечно, не такая ужасная, как он говорит, — признался мне Бернхард, — на самом деле она жалкая сволочонка. Когда-то с ней произошла ужасная история. По-моему, ее изнасиловали несколько солдат. Подробностей я, конечно, не знаю, но на что-то подобное она намекала».
Франк же сказал, что над ней поиздевался ее собственный отец, а в те времена, когда Аксель ошивался в таксистской пивнушке, ее изнасиловал еще и ее первый парень. Во всех троих судьба Андреа вызвала желание стать ее спасителями и избавителями, хотя ни одному из них не пришло в голову спросить, хочет ли этого она.
«А теперь она заводит каждого, но дальше дело не идет. Как только наступает ответственный момент, она тут же в кусты», — сказал Бернхард. Конечно, и сам он по уши увяз на этапе все-было-ужасно-но-теперь-я-от-этого-избавился. Этот этап мне хорошо знаком, он предшествует непосредственно фазе о-кей-сейчас-это-полная-капитуляция-а-потом-на-всю-оставшуюся-жизнь-мне-обеспечена-несчастная-любовь. У Бернхарда были брюки того же неудачного фасона, что и у Франка. У Франка целых семнадцать пар таких штанов с высокой талией, в которых мужские бедра становятся похожими на женские задницы. Других фасонов он вообще не носил. Эти штаны шила Андреа. Кроме ожогов на сердце и отвратительных порток большинство из ее «бывших» получили в наследство и занятия с психолекарем.
«Мне кажется, даже у Фредерика с ней что-то было», — сказал Франк. Фредерик — так звали нашего психотерапевта.
— Да, это правда, — сказал Фредерик, когда я начала его обвинять.
— Но ты же не имеешь права! Всякий знает, что делать этого ни в коем случае нельзя.
— Мне кажется, я был корректен. Все это произошло в самом начале, как только я открыл свою практику. И стоило мне почувствовать, что я влюбился в нее, я сразу же прервал курс…
— …и переспал с ней, — дополнила я, хотя мне ничего не было известно.
— Но тогда она уже не была моей пациенткой.
Прямое попадание.
— Но она все еще лечится у тебя.
— Этой истории уже восемь лет. А вернулась она ко мне всего два года назад.
— Ты считаешь, что это правильно?
— Я ведь больше в нее не влюблен. Это было ошибкой новичка. Тогда я быстро понял, что со мной случилось.
— И теперь с этим покончено?
— Абсолютно.
Не в первый раз я подумала, что нужно сменить врача. Эта мысль пришла мне в голову, когда Франк, который, среди прочего, брал сеансы из-за того, что не умел настаивать на своем, помогал Фредерику ремонтировать квартиру и получил в два раза меньше, чем второй рабочий. Но как только я представила, что врача нужно будет искать — есть ли их список в справочнике? согласится ли на это медицинская касса? — все эти сложности показались мне непреодолимыми. Поэтому я осталась у Фредерика еще на год.
В моей второй мастерской принимал участие и Аксель Фолльауф. Об этом я знала заранее, но все равно записалась. А может быть, именно поэтому. Что оказалось первой и главной ошибкой. А потом уже одно вытекало из другого.
Торговец книгами, телефон которого мне дал терапевт, подбросил меня на своей машине. Книжник был темноволос. Звали его Винфрид. Пыльно-симпатичный, умный и приятный — не подумаешь, что тоже верит в мастерские. А вот машину он водит даже хуже моей матери. Отъезжая, задел диском колеса о поребрик; на автобане мне часто приходилось хвататься за руль, исправляя его ошибки, и всякий раз он многословно благодарил, а заворачивая к дому для психов, задел живую изгородь.
Аксель уже приехал. Стоял со шмотками в прихожей. Привез с собой свою квазисемью: легендарная Андреа и мужик по имени Олаф. От Франка я узнала, что каждый из них занимается терапией не меньше пяти лет. Мастерскую они называли просто «маст».
«Эй, ты опять на масте?» — заорала Андреа, вполне светская женщина, рыжеволосой девушке. О том, что это Андреа, я догадалась сразу же, как только она на меня посмотрела: как будто мы с ней ходили в один садик и уже тогда враждовали. Она оказалась намного симпатичнее, чем я ожидала, красавица, лицо которой послужит рекламой любой косметике, а тело — любой автофурнитуре. Длинные черные волосы и большие прямые зубы а-ля Петер Хемштедт. На три класса выше, чем то, на что могут рассчитывать Аксель, Франк или этот Олаф, которого она держит про запас. И что у нее общего с этими ржавыми пауками?!
Вечером мы бросали кубик с Акселем, его «маленькой семьей», книготорговцем Винфредом и Гвидо, мужиком, напоминавшим юношескую версию Франца Йозефа Штрауса и вздрагивавшим всякий раз, как я к нему обращалась. Обычно я презрительно отношусь ко всяким таким играм, но в этот раз мне хотелось приударить за книготорговцем.
Афера с книготорговцем потерпела фиаско на следующий день, во время первого же упражнения в парах. На этот раз партнеров не выбирали. Мы выстроились в две шеренги в нескольких метрах друг от друга, а потом должны были подойти к тому, кто случайно оказался напротив. Книготорговцу досталась Андреа. Мне пришлось работать с Олафом. Он должен был определить, насколько близко он хотел бы подпустить меня к себе. Он отнесся к этому очень серьезно и заорал «стоп», когда я еще не сдвинулась с места, глубоко задумался, а потом сказал: «Приближайся медленно, еще медленнее», снова завопил: «Стоп! Назад! Назад!», разрешил подойти еще чуть-чуть и в результате остановил в паре метров от себя. Когда роли поменялись, мне можно было даже не прикидывать, на каком расстоянии я могу его терпеть. Подпустила его на метр и остановила. Сойдет. В метре от меня в такси сидят пассажиры. Все, что дальше метра, я просто не чувствую.
Потом каждый снова должен был рассказать о своей реакции на упражнение.
«Я удивился, что Анна позволила мне так приблизиться к себе», — сказал Олаф. Потом он попытался наладить обмен взглядами, но я просто смотрела через его плечо на книготорговца.
Андреа заявила: «Ах, собственно говоря, мне совсем не хочется ничего анализировать. Скажу только Винфреду, что у него хорошая улыбка. Когда он улыбается, у него на правой щеке появляется милая ямочка».
Книготорговец стал розовым и пропал для всего мира Бросился прямо на ее ружье, как слепой олень. Жаль. Он был единственным умным и интересным парнем в этой компании, симпатичным, образованным, чутким, но при этом совсем беспомощным.
Занятие во второй половине дня шло туго. Фредерик старался растормошить хоть кого-нибудь, но по непонятной причине все апатично лежали на своих круглых подушках, а если он обращался с вопросом, то отвечали односложно или упорно отмалчивались.
— А ты? Как ты себя чувствуешь, Анна?
— Я? Хорошо.
— Ты уверена? Уверена, что нет чего-то, о чем тебе хотелось бы сказать?
По его голосу было понятно, что он нервничает.
— Не-а, не-а, мне хорошо.
Работа нашего терапевта заключалась в том, что бы все время быть на шаг впереди нас, предусматривать эмоциональные спады, ликвидировать их, инсценировать ситуации и вытягивать отстающих. Может быть, это приятное чувство: держать все нити в своих руках, являться единственным обладателем полной информации и великого оздоровительного знания, а потом, в конце мастерской, гордо и одиноко отступить на задний план. Но на этот раз дело застопорилось, ничего не получалось. Фредерик раздражался все больше, наорал на Акселя, который шептался с Андреа, и закончил занятие досрочно.
Так как я не видела больше причин тратить еще один вечер на игры с кубиком, то уломала Зильке, которая на вводном занятии сказала, что хотела бы здесь научиться, наконец, говорить «нет», и она дала мне машину. Потом я позвонила своей экс-любовнице Рите. Экс-любовница, наверное, звучит как полная капитуляция в пользу сексуальных меньшинств (для Франка это было бы настоящим шоком), но следует пояснить, что росту в Рите метр девяносто два, а по профессии она автомеханик. Вся история тянулась очень недолго. И все время меня грызла совесть, потому что к тому моменту, когда мне в голову пришла идея попробовать с женщиной, я стала толстой, жирной и несчастной. Ведь отворачиваться от мужчин можно только в том случае, если выглядишь шикарно и полностью соответствуешь их представлениям об объекте стремлений и чаяний. А как только мужчины начинают выпрыгивать из штанов, имеешь право сказать: «Мне очень жаль, мальчики, но у меня другие планы». И потом позволить женщине любить себя так, как тебя еще никто никогда не любил. Я же не слишком большая потеря, я всего-навсего наглядное подтверждение теории, что в меньшинства идут одни уродки, которым просто не по плечу подцепить мужика. А кроме того, я совсем не была уверена, что интересуюсь женщинами. Пока все участницы одеты, я чувствую желание, но как только начинается раздевание, я сразу же перестаю казаться себе лесбиянкой. Может быть, в «Камелоте» я чувствовала себя хорошо только потому, что все женщины там нормально одеты. Никаких бантиков в волосах, рюшечек на воротнике или аппликаций на свитере, никаких сережек в виде миленьких медвежат. Все они смотрелись взрослыми людьми, целыми днями занимавшимися серьезным делом. Единственное исключение — лесбиянки-сатанистки, которые, возвращаясь со своих темных дьявольских тусовок, появлялись в «Камелоте» ранним утром и развлекались на танцполе, демонстрируя свои выбритые черепа, сетчатые рубашки, через которые просвечивает голая грудь, и лаковые сапоги. Рита тоже иногда ходила на черные мессы. Обещала в следующий раз взять меня с собой, но тут подвернулась мастерская. «Я иду с тобой, — сказала я ей по телефону на этот раз, — здесь тоска зеленая».
В «поло», принадлежавшем Зильке, я понеслась в сторону Гамбурга. Сначала заехала домой, чтобы переодеться. Вопрос одежды превратился в серьезную проблему. Для садистской тусовки у меня не было ничего подходящего, кроме черных байкерских сапог. В результате я надела черные джинсы и узкую черную джинсовую рубашку.
Рита появилась в пиратских сапогах выше колен, обтягивающих штанах из эластика и кожаном корсаже, затянутом настолько туго, что ей было даже трудно сесть в машину. Выехали мы около десяти. Проходило действо на мрачной коробкообразной вилле, похожей на дом семейки Аддамс. Справа и слева от поросшей мхом двери горели факелы. Сначала мы сидели в прихожей, напоминавшей пивнушку; ситуация походила на встречу одноклассников, если не принимать во внимание странную одежду. По углам хихикали и шептались, правда, из динамиков доносилась мрачная садистская музыка, медленная театральная мелодия с постоянным рефреном: женский голос регулярно робко твердил: «Нет, не хочу!», а мужской бас требовал: «Давай, давай!» За кроваво-красной бархатной портьерой находился вход в камеру пыток, но пока еще туда не пускали. Я рассказала Рите про мастерскую. И про Андреа.
— По крайней мере, трое мужиков, с которыми у меня что-то было, побывали у нее в постели. И все они до сих пор в нее влюблены. Так же как и все эти кобели из мастерской. Даже мой терапевт уже успел с ней потрахаться.
— Бедная девочка, наверное, она очень несчастна.
— Видишь, так я и думала. Ты тоже в нее влюбилась. Этого следовало ожидать.
Я полистала журнал под названием «Хаумиблау».
«Садомазохизм на добровольной основе — это клево и классно, — пишет читатель Антон Ф., — но кто из нас, истинных садистов, смог бы устоять перед возможностью безнаказанно помучить человека, который этого не хочет? Предположим, правовая ситуация такова, что разрешено муштровать и бить горничную. Кто бы отказался по моральным причинам?»
— Ты, наверное, думаешь, что мазохисты лучше, потому что никого не обижают? — сказала Рита, когда я ей это показала. — Имей в виду, мазохисты просто вонючие лентяи. Мазохистов, которые хотят, чтобы их удовлетворяли, до хрена. А вот попробуй найди хорошую садистку. Их ищут все, в том числе и сексуальное большинство.
Подошла официантка и поставила на стол два пива. На черной футболке надпись: «Наказание должно быть». Не успели мы выпить, как все началось. Встала женщина, на футболке у которой было выведено: «Мне больнее, чем тебе», откинула в сторону красную занавеску и распахнула находящиеся за ней ворота. Все женщины одна за другой вошли в затянутый черным сукном зал. Из огромных колонок раздались звуки органа. В каком-то пещерном свете я увидела деревянный крест, достаточно большой, чтобы прибить к нему Иисуса Христа, и решетчатую клетку для человека, пол которой был уставлен свечками. Рита предложила осмотреться по отдельности. Мне показалось, что это не совсем в тему, но она уже испарилась в правом переходе.
«Пытка не попытка!» — крикнула я ей вслед и повернула налево. Факелы освещали узкие коридоры, ведущие в соседние помещения или в тупик. В большом зале стоял длинный изъеденный червями деревянный стол, на котором по абсолютно непонятным причинам находилась серебряная чаша с картошкой. Здесь я столкнулась с Пони, Ритиной подругой, которую я уже раньше видела в «Камелоте». Я терпеть ее не могла. Пони надела черные кожаные штаны, открывавшие задницу, и для противовеса выбрила себе череп. Сейчас я была рада встретить хоть кого-то знакомого.
— Пони, эй, Пони, скажи ты мне, ради бога, что тут такое с картошкой?
— Э-э-э, — ответила она гораздо более глубоким голосом, чем обычно, — с картошкой можно делать массу замечательных вещей. — Она улыбнулась с превосходством посвященной и отошла.
Я снова потащилась по коридорам. Пока еще мало что происходило. Большинство теток — испуганные новички вроде меня. В маленькой часовне с окнами из цветной бумаги какую-то девушку стегала внимательно на нее смотревшая баба, но мне показалось, что бьет она не по-настоящему. В другой комнате зеваки толпились вокруг гамака: в нем лежала голая женщина, которую вибратором трахали четыре тетки. Я тут же ушла, чтобы посмотреть, не занялся ли кто-нибудь картошкой. В самом дальнем углу картофельного зала я обнаружила незамеченную мной палатку. Залезла внутрь и увидела странную сцену. Три дамы за чаем. Платья шестидесятых годов с рисунком в виде амеб. Сидят за складным столиком, наливают чай, отхлебывают, берут выпечку. Милые тетушки. Только не разговаривают. Под оглушающие звуки органа не поговоришь. Четвертый стул пока еще свободен. Стоит чуть в стороне, как раз для меня. Снова заболела спина, а больше сесть негде. Я была единственной зрительницей. Женщины в старомодных тряпках отставили чашки, и тут я заметила худенькую голую девушку, которая, наверное, все время ждала где-то сзади. Одна из тетушек подозвала ее жестом, посадила к себе на колени и начала сначала целовать, а потом кусать. Остальные смотрели молча. Потом девушке пришлось лечь на колени ко второй тетушке, та подняла с пола выбивалку для ковров и ударила ее. Потом перевернула выбивалку и засунула палку девчонке в задний проход. Кошмар какой-то. Мне захотелось встать и уйти, но я боялась обратить на себя внимание этих ужасных баб. И только когда раздвинулись занавески и появились другие зрительницы, я осмелилась сделать ноги.
— Боже мой, это же ужас! — сказала я Рите, когда встретилась под крестом с ней и Пони. — Все остальное больше напоминает балаган. Но выбивалка для ковров достала меня. До сих нор колени дрожат.
Крест все еще пустовал, а в клетке сидела обнаженная женщина. Рядом сторожиха в сапогах со шнурками, в кожаных трусах, кожаной накидке на груди и в маске. Женщину в клетке я знала. Тоже по «Камелоту». Ее звали Габи, и она все время пыталась хоть чем-нибудь себя проявить, но никто не хотел иметь с ней дело.
— Когда она сюда залезла?
— Да уж полчаса назад, — ответила Пони, — если ты дашь сторожихе пять марок, то в течение пяти минут сможешь делать с ней все что угодно.
— Желающих ее помучить нет! — закричала Рита, и обе затряслись от хохота, вцепившись друг в друга, чтобы не свалиться от смеха.
— Что-то никто не спешит!
— Кто-то должен пойти и хотя бы немножко ее поколотить, — сказала я, — нельзя же оставить ее с носом.
— Вот и сходи, — сказала Рита.
— Не могу. Даже не знаю, как это делается. Сходи ты, я и тебе тоже дам пять марок.
— Нет уж, я к ней не прикоснусь. Даже за сто марок.
— И я тоже нет, — заявила Пони, — она сама виновата. В прошлый раз пыталась выставиться на аукционе, но никто не захотел ее купить. Даже когда цену снизили до десяти марок.
И снова обе прижались друг к другу, чтобы удержаться на ногах.
— Видимо, мне пора, — сказала я Рите, — мне далеко ехать. Ты сможешь вернуться с Пони.
Когда я снова сидела в «поло», принадлежавшем Зильке, то заметила, что колени дрожат. Черная месса кажется мне надуманной и смешной, но от нее тем не менее потряхивает.
Вскоре после Люнебурга мне стало плохо. Я остановилась, вышла из машины. Меня вытошнило. Около пяти я добралась до дома для психов. Контактные линзы пересохли настолько, что вместе с ними я чуть не оторвала роговицу. Легла в постель. Сначала долго не могла заснуть, а потом мне приснилась сцена с выбивалкой для ковров. В восемь все встали. Я подождала, чтобы народ принял душ и отправился завтракать. Теперь ванная поступила в мое полное распоряжение. Про линзы и думать было нечего. Пришлось надеть очки. Когда я пришла в почкообразный храм, все уже расселись на круглых подушках. Пока я искала себе место, за мной следовал взгляд моего терапевта. Взгляд человека, который уже занес руку с мухобойкой и внимательно следит за насекомым. Но пока еще выступал Олаф. В это утро на нем были штаны, явно изготовленные самой Андреа. Он рассказывал про фильм Уолта Диснея «Бэмби». Подружка уговорила его посмотреть «Бэмби», и, хотя зверушки были настолько сахарными, что возникала угроза диабета, родители олененка показались ему препротивными.
— Мать Бэмби все время повторяла: «Ах, Бэмби, твой отец, о, какие у него рога!» Это напомнило мне мою собственную семейку. Мама тоже все время нам рассказывала, какой классный тип наш отец. А папашки Бэмби что-то совсем не видно. Его ничто не волнует. Только и знает, что стоит на горной вершине и демонстрирует свои рога.
Андреа сидела напротив меня и обрабатывала книготорговца: опускала глаза, неожиданно бросала на него взгляд и снова смотрела мимо, а потом вниз. Когда ее большие карие очи встречались с его глазами, то в них появлялось что-то настолько отчаянное и просительное, что аж сердце разрывалось. Но если эти глазки наталкивались на мои, то тут же становились холодными, как мокрые носки.
— Такая гадкая косуля, — сказал Олаф.
— Пятнистые олени, — вмешалась я, — у Диснея были пятнистые олени. Поэтому и рога такие большие.
— Как у тебя сегодня дела? Как съездила в Гамбург? — спросил Фредерик.
Само собой, о своей поездке к садомазохисткам я не сказала ни слова.
— Хорошо. У меня всё в порядке. Просто блеск!
На самом деле мне казалось, что тело мое набито ватой, любой желающий может отщипнуть кусочек и свалить с ним куда угодно.
— Хочешь сказать, что между тобой и Акселем нет ничего такого, что бы требовало немедленного обсуждения?
— Я знаю, ты знаешь. Половина присутствующих в курсе. Но для себя я решила, что не стоит ворошить прошлое. Мне это не мешает.
Боже мой, стиль моей речи напоминает монологи дурака-психиатра.
— Почему же ты не хочешь об этом говорить?
Я попробовала сменить тему:
— Видишь ли, все это так печально. Я помню своего друга детства Акселя. Помню, как он стоял у моей постели с букетом пестрых тюльпанов. Мне все время казалось, что тогда мне испортили самое прекрасное, что у меня было. Но все это чушь собачья. Не бывает ничего прекрасного в том, что могут разрушить посторонние.
И снова сжалось горло. Почему я не умею держать язык за зубами? От меня отлетают огромные куски ваты. Фредерик — опять в своем репертуаре — повернулся к Акселю.
— Если об этом говорят, то что при этом чувствуешь ты?
Аксель пожал плечами.
— Ничего сказать не могу. Да и не хочу. На самом деле все это меня не колышет.
— А как ты относишься к словам Акселя?
— Именно поэтому мне и не хочется об этом говорить. Зачем доставлять ему удовольствие?
— Анна, — сказал Фредерик очень мягко, — зачем тебе это? Прислушайся к себе самой — что ты чувствуешь?
Ему хотелось добиться успеха.
— Пожалуйста, оставь меня в покое.
— Еще раз взгляни на Акселя.
Аксель смотрел в сторону, вытянув губы трубочкой. Глаза приобрели нормальный размер, лицо расслаблено. Чувствовал он себя совсем не плохо.
— Почему бы тебе просто не сказать, что же портит тебе настроение, — проговорил Фредерик еще более мягким голосом.
Не знаю, правильно ли говорить, что это
— На это я не рассчитывал, — наконец сказал Фредерик, теперь уже беспомощно, — не думал, что ты так сильно отреагируешь.
Я постаралась ответить, но с губ моих сорвался только скулеж собаки, причем не очень мелкой. Я потерпела крушение, ношусь по пучине боли, надо мной беснуются волны стыда, в ушах свистит ветер беспомощной ярости, небо закрыто облаками абсолютного одиночества. Если уж не доверять тем, кому платишь сто двадцать марок в час, то на кого же тогда можно положиться?
— Существует хоть что-то, чем я могу тебе помочь? Есть ли хоть что-то, чего ты хочешь? — повторял мой терапевт.
— Да, я хочу умереть, — проскулила я.
— А вы как себя чувствуете? — обернулся он к остальным.
Почему эта гадина никак не успокоится? Почему он старается сделать еще хуже? Я не могла понять. Просто не могла понять.
— Ну, я так разнервничалась, — сказала Андреа, — меня очень нервируют такие забавные стремления к суицидам. Все равно она этого не сделает. И конечно, прекрасно понимаю, почему меня это злит. Я злюсь по той простой причине, что знаю это по себе. Я тоже постоянно говорю, что хочу умереть, но никогда даже мизинцем не пошевельну. Это смешно.
Она робко уставилась в пол, а когда снова подняла глаза, то поймала заботливый и нежный взгляд книготорговца.
Теперь слово взял Олаф.
— Всегда одно и то же, — сказал он, отклонившись назад, — именно те женщины, которые поначалу кажутся сильными, в конечном итоге оказываются слабаками. Хотелось бы знать почему?
— Точно, — встрял Гвидо, — я сразу заметил. С самого начала обратил внимание, какой жесткий и холодный у нее вид. Я-то сразу понял, что долго она не продержится. Ничего бы у нее не получилось.
Сейчас их было уже не остановить. Пока я ревела и стонала, они один за другим верещали, что сразу видели, как, много я о себе воображаю. Молчал только книготорговец, видимо, потому что был добрым и тонким человеком, а вообще-то размышлял над тем, что такого ужасного могло приключиться с Андреа, почему она хотела лишить себя жизни.
— Я действительно очень удивился силе твоей реакции, — сказал наконец мой терапевт с таким видом, как будто истерика моя прекратилась, — даже не знаю, можно ли отпустить тебя в таком виде на перерыв.
Ему требовался его любимый кофе с молоком, да и вообще эта история ему уже обрыдла.
— Конечно можно, — всхлипнула я, — а что еще ты собирался делать? Продолжать до бесконечности?
— Но это не значит, что ты с собой что-нибудь сделаешь?
Он, мразь, улыбался.
— Нет, — сказала я, — нет, Андреа уже провела достаточно точный анализ, я ничего не сделаю.
— Хорошо, тогда устраиваем перерыв на обед и в три часа встречаемся снова.
И все они в одних носках двинули жрать. Я собиралась уйти последней, но заметила, что мой терапевт наблюдает за мной; если бы я осталась, он бы посчитал это за призыв поговорить один на один. Поэтому я быстро встала и вышла с остатками группы, подхватив туфли. Прошла мимо столовой, как будто иду к спальням, но потом повернулась и прокралась к входной двери. Пробежала через сад к сараю, в который он ставит машину, и посмотрела, нет ли там веревки. Оказалось, что это один из тех чистеньких сараев, в которых стоит автомобиль, висят полки с гаечными ключами и лежит запасная канистра. Аутодафе меня не привлекало, поэтому я снова выбралась наружу и побежала к небольшому лесочку. Лиственные деревья, молодые и стройные, не выше десяти метров; между ними крапива и густой кустарник. Я сошла с тропинки и начала прорываться сквозь кусты. Как я уже сказала, это был маленький лесок, окруженный полями и домиками, — исчезнуть в таком невозможно, все равно сразу же найдут. Я убежала как можно дальше и начала искать камень. Камней было много, но все равно прошло довольно много времени, прежде чем мне удалось найти подходящий. Села на землю и прислонилась к березе. Начала представлять, что они скажут, когда я умру. Это занятие мне нравилось еще в детстве. Аксель, наверное, почувствует себя ужасно польщенным; мне бы, например, очень польстило, если бы из-за меня кто-то лишил себя жизни. Аксель сможет ловко вплетать в беседу этот факт, знакомясь с женщинами и смотря при этом с умным видом в пустоту. Это сразу же поставит его новую знакомую на место. Андреа с отчаянным плачем прижмется к плечу книготорговца и, всхлипывая, произнесет: «Это я виновата. Я заставила ее это сделать, ведь я сказала, что она никогда так не поступит». А книготорговец, вне себя от счастья, поднимет на руки женщину, заставившую его поверить в свои силы, погладит ее по плечу и скажет: «Да нет же. Ты тут ни при чем. Не бери в голову».
Аксель, Олаф и остальные мужики тоже будут толпиться вокруг нее, а Аксель заявит: «Все равно она всю жизнь была чокнутая». А потом появится Фредерик и объявит: «Никто ни в чем не виноват. Если человек собирается умереть, то его уже никто не остановит. Он все равно найдет способ. Все, что происходило здесь, это всего лишь повод. Не умри она сейчас, то сделала бы это, скажем, через полгода, и повод был бы такой же ничтожный. Самой надо было думать».
Наверное, его соседи отнеслись бы к этому по-другому. Если здесь человек лишит себя жизни, то у них появится великолепная тема для пересудов. Мой терапевт зайдет в булочную, и все разговоры утихнут, а покупатели повернутся в его сторону. Мне стало жалко его, моего терапевта, стоящего у прилавка. Ведь и так нелегко жить в деревне и быть признанным лишь наполовину. Он храбро не обращал внимания на издевки, а когда его соседи увидели, что дом психопатов процветает, а он в состоянии сделать пристройки и ремонт, то впервые почувствовал, что к нему начинают относиться с уважением. А теперь снова все пойдет прахом из-за нервной идиотки, которая не могла потерпеть и уйти из жизни в своем собственном доме.
Я подняла камень и треснула себя по черепушке. Конечно, била я не изо всей силы, потому что умирать всерьез не хотела, хотела только иметь повод говорить себе, что пыталась лишить себя жизни, но не сумела. Ведь на самом деле я могла взять запасную канистру. Хотя почувствовать боль было необходимо, пусть по лицу бежит кровь. Оказалось, что это сложнее, чем я себе представляла. Я стукнула еще раз и еще. Потом рухнула на березу, опустилась на колени и одной рукой обхватила ствол. Крови на лице все не было. Оказывается, есть причина, почему самоубийцы охотнее используют веревку, снотворное или опоры моста. А здесь требуется слишком много решимости. Я начала ползать на четвереньках в поисках камня побольше Подбросила его в воздух и попыталась представить, что ловлю головой футбольный мяч. Получилось с четвертой попытки. Было так больно, что сразу же стало понятно: сегодня я явно не умру. Поднялась, держась руками за белый ствол, и постояла, пока не перестала кружиться голова. Потом взяла камень, поцеловала его, уложила рядом с березой и потрусила в направлении дома для психопатов. Пока я шла, на голове выросло целых четыре шишки. Как в комиксе. Решила, что остаток перерыва проведу в душе. Там я ни с кем не встречусь, и ни с кем не придется разговаривать. Конечно, душевые, так же как и спальни на шестерых, были постоянно открыты, они даже не делились по половой принадлежности, но я так долго принимала горячий душ, что вокруг меня образовалась стена из пара.
Когда я шла в почкообразный храм, кожа у меня вздулась и покраснела. Я на самом деле надеялась, что мой терапевт объяснит, что же на самом деле со мной произошло. Унижение закончилось, наступила пора познания. Он разрушил меня и теперь соберет по новой. Я узнаю, почему так ревела, он задаст нужные вопросы мне, он задаст нужные вопросы Акселю, я узнаю о себе что-то, что того стоит. Человек постоянно думает, что дальше все будет хорошо. А почему, собственно говоря?
Фредерик сел к нам в круг и спросил, как я себя чувствую.
— Ты же спрашиваешь не всерьез, — сказала я и пощупала свою самую большую шишку. От боли перехватило дыхание. Пока я могу доставлять себе такие страдания, я не сорвусь, не разревусь еще раз.
— Выглядишь хорошо. Мягкая и просветленная.
— А вам так не кажется? — обратился он к остальным.
— Точно. Совсем мягкая, — сказал Гвидо.
— И мне так кажется, — сказала женщина по имени Грит.
— Я думаю, это пошло ей на пользу, — вступил Олаф.
— Да, она какая-то… расслабленная, — сказала Андреа.
Я провела по голове и вызвала целый фейерверк боли, которая взорвалась в моем мозгу.
— Сломленная, — подсказала я, — ты пытаешься найти слово «сломленная».
Мой терапевт повернулся к книготорговцу.
— Как-то раз и ты здесь здорово ревел, помнишь?
— Да, хорошо помню. И рад, что на этот раз это был не я.
Терапевт поговорил с книготорговцем, потом с Олафом. Я отошла на задний план. Мастерская продолжалась, а мой терапевт снова был хозяином положения.
Я не собиралась проводить эту ночь в спальне на шестерых, поэтому забрала свою постель и зарылась в кучу красных одеял в комнате для групповых занятий. Включила проигрыватель. Диск с «Травиатой», принадлежавший Грите, всё еще не вынули, я включила его в режим «постоянный повтор».
Около одиннадцати пришел Олаф. Я так и думала.
— Можно я лягу рядом?
Я промолчала, и он залез ко мне под одеяла. Погладил меня по голове и спине. Руки у него большие и теплые, прикосновения, несущие утешение. Нужно было только забыть, кому эти руки принадлежат. Он целовал мое лицо, виски, щеки, потом шею. Его дыхание ласкало мне кожу, по мне побежали мурашки. У меня никогда не будет других мужчин, только такие, как он. Даже представить себе невозможно, что мной заинтересуется умный, милый человек. Может быть, в один прекрасный день мне удастся повеситься, если я буду уверена, что найдется тот, кто обрежет веревку и положит мой труп на пол.
Второй раз открылась дверь, вошла Андреа.
— Ой, извините, — пробормотала она, — я просто забыла взять одеяло.
Она подхватила свое одеяло и снова испарилась.
— Она ревнива, — сказал Олаф, когда Андреа ушла, — и появилась здесь не случайно. Не может пережить, что сегодня я с тобой.
— Она боится старости, — продолжил он, не дождавшись моего ответа, — постепенно теряет свою привлекательность и прекрасно отдает себе в этом отчет.
Хотел подлизаться ко мне, принижая ее.
Но для него Андреа никогда не потеряет своей привлекательности. Олаф никогда от нее не избавится; даже в доме престарелых будет умолять, чтобы она ему улыбнулась. Он неудачник и противный тип, но он также и единственный человек в мире, который готов взять меня на руки. Поцеловал меня в губы. Целовался он хорошо, и все было почти так, как будто мы друг другу нравимся.
— О, да ты умеешь работать руками, ни за что бы не подумал.
Просыпаюсь от бьющего мне прямо в лицо полуденного солнца, щурюсь, не очень понимая, кто я и где нахожусь. Лежу в кровати Хемштедта, солнца так много, что не достаточно просто зажмуриться, поэтому отворачиваюсь и замечаю вторую подушку с белой наволочкой. Рефлекторно протягиваю руку, чтобы погладить прохладную гладкую ткань. Долго смотрю на нее, но потом представляю себе, как бы в
Зеваю и пытаюсь потянуться, но лопатки не соединяются, ведь между ними два нехилых шмотка сала. Принимая душ (занавески нет), стараюсь не смотреть в огромное зеркало. Не могу я смотреть на себя в зеркало. Даже если я одета, все равно понятно:
Как старая дева, обнюхиваю спальню, роюсь в черном комоде. Какие трусы носит Хемштедт? Черные. Вытаскиваю их из ящика, надеваю на голову и выхожу в прихожую. Вот уж совсем дурак — пустил меня в свою квартиру! В прихожей встроенные шкафы. Открываю первый. Ничего. И во втором тоже. И в третьем, и в четвертом. Пятый пуст, шестой пуст, и седьмой тоже пуст. Как-то неуютно. Восемь шкафов, семь из которых пусты. В восьмом на вешалке коричнево-белый шарф и коричневый свитер с черепом. В ящике снизу коричнево-белая шапка. Торжественно стягиваю с головы трусы. Наверное, мужчинам хочется чувствовать свою причастность, им необходимо относить всё на свой счет, особенно успех и неудачи футбольной команды. Если я смотрю спортивные новости по телеку, то у меня ни на секунду не возникает мысль, что меня это хоть каким-то боком касается. Я бы лучше пасла коров, чем потащилась бы на стадион, чтобы орать, восхищаясь кем-то, кто даже не знает, как меня зовут. Ладно, пора идти.
Но пока еще ничто, кроме двоих молодых людей с шарфами и в дурацких мягких шляпах английских национальных цветов, не напоминает о приближении матча. Солнце светит, я, руки в карманах длинного пиджака, плетусь по Трафальгарской площади. Пиджак напоминает кафтан, но иначе в брюках вид у меня был бы просто отстойный. Перешагнув границу в сто десять килограммов, я начала переваливаться с боку на бок и обзавелась одышкой. Как ни странно, но теперь, когда я стала по-настоящему жирной, на меня гораздо реже показывают пальцем и обсуждают, чем в те времена, когда я была чуть ли не стройняшкой. Если я с трудом протискиваюсь в узких проходах супермаркета, то люди иногда натыкаются на меня, но те мужики и парни, которые раньше обязательно заорали бы мне вслед что-нибудь связанное с моей задницей, теперь просто не обращают на меня внимания. Взгляды скользят мимо, а иногда и сквозь меня, как сквозь привидение, каковым я, с их точки зрения, и являюсь. Так легче, но тем не менее подобное отсутствие интереса лишает уверенности, потому что я не знаю, есть ли у меня что предложить другим, кроме собственного тела. Так и не вынув рук из карманов, я спотыкаюсь о голубя и растягиваюсь во всю длину. О таком количестве интереса к себе можно только мечтать. Туристы самых разных национальностей с восторгом разглядывают платком отирающую с подбородка кровь мадам, с которой случилась неприятность. Но поскольку никому не захотелось разделить со мной выпавшую на мою долю порцию внимания, принимать вертикальное положение пришлось самостоятельно. Когда я поднимаюсь, движется не только тело, но и все мое старое стройное «я» изгибается внутри, в то время как целый поток жира карабкается по ребрам и взбирается до плеч. Чтобы встать, мне приходится окунуться в мои телеса.
В предбаннике музея царит приятная прохлада. Одетый в черное охранник отбирает у меня сумочку, осторожно заглядывает внутрь и возвращает обратно. Огибаю группку маленьких девочек в темной школьной форме, сидящих на полу, скрестив ноги в длинных белых носках, и малюющих восковыми мелками в своих альбомах тигра работы Руссо. Пробираюсь мимо безумных подсолнухов и ландшафтов в крапинку и останавливаюсь наконец перед огромным изображением исторической катастрофы. Чересчур реалистичное изображение казни семнадцатилетней леди Джейн Грей, королевы девяти дней. Коленопреклоненная леди Джейн в мрачной темнице, на ней шикарное белое блестящее платье — то ли из шелка, то ли из тафты, невообразимо чистое, без единого пятнышка. Вокруг королевы и ее платья художник нарисовал все мрачным, стены темницы по цвету напоминают те пластиковые мешки, в которые складывают куски трупов после падения самолета. Камеристки и палач одеты в красное и черное, невольно представляешь, как через несколько минут белое платье юной королевы пропитается красным. У леди Джейн завязаны глаза. Она старается все сделать по правилам, послушно, как ребенок, пытается нащупать плаху, на которую придется склонить голову. Неприятно всем — и сломленным горем служанкам, и тому старику, который помогает ей найти плаху и при этом озабоченно, по-отечески касается ее младенчески пухлой руки. Грустит даже палач, правда на свой особый манер, ибо только так и может грустить палач. Сразу проникаешься к нему доверием и понимаешь, что он хорошо справится со своим делом, так что леди Джейн не придется долго страдать. Но, может быть, это и есть самое ужасное: блестяще-светлому не остается ни единого шанса в борьбе с окружающей тьмой.
Я простояла полчаса, а мое ахиллово сухожилие распухло и превратилось в веревку, к которой привязывают телят. Заканчиваю визит в музей, в киоске покупаю «Дейли Стар», добираюсь до ближайшего кафе, где прошу три куска торта и полный чайник. Женщины за соседними столиками бледнеют. Мой взгляд проникает до самого дна их мелких высохших сердечек. Два куска шоколадного торта по семьсот тридцать килокалорий и клубника со взбитыми сливками, килокалорий там не меньше пятисот шестидесяти — такими подсчетами занимаются они сейчас. Как раз этого ей (мне то есть) явно не хватает! И в то же время в них разгорается зависть.
А ведь три куска торта, которые так их занимают, это же вообще ничто. Если я подхожу к делу как следует, то сжираю пять плиток шоколада, а потом закусываю еще одной, сверху пакетик чипсов и пачка печенья, а потом еще бутерброды с сыром — штуки четыре. После второй мастерской я забросила не только терапию, но даже любые попытки придерживаться диеты. Я дошла до той точки, где не верю уже ни в кого и ни во что, кроме плитки шоколада. Это дурман, неудержимое падение, и, конечно же, я становлюсь все более жирной. Началось то, чего я всегда боялась больше всего. Иногда я смотрю со стороны на себя, утопающую в безумии, и задаю вопрос: что с тобой? Разве тебе еще не достаточно жира?
Сто семнадцать килограммов — если мужика нет, то уже никогда и не будет. Скоро я превращусь в настоящего монстра. Если я читаю про человека, весящего триста, а то и четыреста килограммов, то я никогда не спрашиваю: да как он мог? Мне всегда приходит в голову: почему это я до сих пор вешу меньше? После приступов обжорства я чувствую себя больной, раздувшейся, как будто в меня залили клейстер, и по венам течет не кровь, а вонючая черная слизь. Но это еще не самое плохое. Ужасно то, что в один прекрасный момент я уже не в состоянии сожрать больше. Наступает момент, когда ничего не лезет. Даже силой не затолкать. И тогда я не понимаю, куда деваться от страха. Если я не ем, кажется, что на меня надвигается огромная коричневая стена. Пока я ем, стена неподвижна.
Хватаю второй кусок торта и открываю газету: «Вот что значит немецкая колбаса. Сегодня ночью мальчики из Тель-Авива собираются продемонстрировать, что такое удар по штруделю».
Правая половина первой страницы «Дейли Стар» занята полуголой блондинкой с сильно накрашенными глазами и в трусиках, украшенных гербом с изображением льва. Трусы блестящие и такие же белые, как платье, надетое перед казнью юной королевой, На плечике у блондинки написано: «Руки прочь, Фриц!» А внизу: «Внутри „Фрау Бёрд“ у вас теперь есть ваша собственная страница». На третьей странице нахожу фотографию красотки, предлагаемой для немцев. Она не тоньше меня, на ней дешевенький парик а-ля Гретхен, огромный телесного цвета лифчик и баварские кожаные штаны с самодельными раскрашенными тряпочными подтяжками. Икры затянуты в сапоги. В одной руке странный стакан с ручкой, который с известной долей английского юмора можно принять за пивную кружку. Во второй руке целый каравай хлеба, надрезанный, смазанный маслом и с вложенной в него палкой колбасы. Снизу написано: «Боже мой! Она, наверное, выглядит как ваш колбасный кошмар. Но сегодня ваша ежедневная газета „Дейли Стар“ вносит свою лепту в англо-германское сотрудничество. С гордостью мы представляем вам первую страницу вкладыша „Фрау/гёрл“: милейшая простушка Брунхильда в кожаных брюках и с шикарным бюстом может показаться нашим читателям не слишком привлекательной, хотя она и шикарна».
Когда около половины седьмого я отправляюсь в обратный путь, все улицы уже заполнены мужчинами и женщинами в цилиндрах национальных цветов, с флагами и вымпелами. Все беснуются, как будто победа уже у них в кармане. При одной только мысли о том, что сейчас я вернусь в минимально обустроенную квартиру Хемштедта и завалюсь на его черную постель, я ощущаю себя изможденным путником, добравшимся до конца своих долгих и бесполезных странствий. На любовь можно не рассчитывать. Любовь я когда-то уже упустила. Точно с таким же успехом я могу отправиться вслед за этими полными надежд людьми в паб и посмотреть, как выступает немецкая команда без Юргена Клинсмана и всех остальных травмированных игроков, позволяя Пирсу, Платту и Гаскойну расквитаться за чемпионат мира 1990 года и Вторую мировую войну.
Ближайший паб уже забит до отказа, как, видимо, и все остальные питейные заведения, но не выгоняют никого, кто бы хотел присутствовать и внести, таким образом, свой посильный вклад в победу. Предстоит судьбоносная встреча, призванная деморализовать нацию проигравших. И снова мое тело создает мне массу проблем, потому что мимо посетителей мне не протиснуться и приходится просить, чтобы народ расступился. Удивительно, но у самой стойки много свободного места. Так много, что даже я могу спокойно там встать и подвигаться.
Везде толпы, но мне сразу же представляется возможность заказать себе пиво. И только когда начинается матч, до меня доходит почему. Я стою прямо под телевизором. Чтобы увидеть хоть что-то, приходится сильно отклоняться назад и запрокидывать голову. Я тоже болею, болею за Германию, но только по той причине, что болеть против нее было бы еще глупее. В 1990 году я вместе с одним таксистом и двумя его приятелями сидела перед телевизором, мы смотрели финал чемпионата мира по футболу. Один из этих приятелей, учитель, где-то в середине игры сказал, что вообще-то он болеет за Аргентину.
«Не понял ты идею игры, — прокомментировал второй приятель, редактор из „Вельт ам Зоннтаг“. — Смысл футбола в том, чтобы всегда быть за свою команду. Любой аргентинец болеет за Аргентину, француз за Францию, а колумбиец конечно же за Колумбию».
«А мне плевать, — сказал учитель, — я против Германии». — «Поэтому они не простят тебе Освенцим», — сказал мой таксист, а редактор продолжил: «…а каждый исландец за Исландию, и каждый итальянец за Италию, а жители островов Фиджи за Фиджи, ну а все из Гватемалы за Гватемалу».
«И можешь не вешать мне лапшу на уши насчет какой-нибудь там симпатичной или обладающей шикарным стилем африканской команды», — сказал таксист, а редактор бормотал дальше: «…каждый камерунец за Камерун, каждый норвежец за Норвегию, следовательно, все немцы, будьте так любезны, болейте за Германию, а тот немец, который не за немцев, просто не разобрался в сущности игры».
Я сосу свое пиво, и тут на меня наваливается ликование посетителей паба — сначала робкое и вопросительное, а потом, через пару секунд, уже настоящее. Не прошло и трех минут, а Англия уже впереди. Никогда еще на меня не обрушивались эмоции такого количества людей одновременно: все будет хорошо благодаря Ширеру. Теперь может быть только хорошо, правда ведь? Всего три минуты, а мы уже ведем. О Ширер, Ширер, Ширер! Всеми фибрами своей души они устремлены к точке под телевизором, туда, где как раз стою я, и их ужас, когда четверть часа спустя Кунц сравнивает счет, накатывается на меня, как удар кулака под дых. Кунц, Кунц, Кунц! Я стараюсь пропитаться энтузиазмом, чтобы защититься от их разочарования, но кулаки сжимаю тайно, чтобы не привлечь ничье внимание. На экране немецкие фанаты исполняют ритуальный танец, по-медвежьи переступая с ноги на ногу и выбрасывая в воздух то левый, то правый кулак. Они сплетаются в своеобразный ковер счастья. Из-за напряжения, излучаемого посетителями паба, стакан с пивом в моей руке начинает дрожать. Общий вопль надежды, заглохший, не успев достичь апогея. Штанга! И потом снова отчаянье, горе из-за второго забитого немцами гола. О, какое отчаянье, тут же смешавшееся с проблесками надежды. Это же фол? Ну ведь фол же? Вратарь говорит про фол. И судья тоже. Фол! Фол! Народ задерживает дыхание, хватается за сердце или за голову, отступает назад, падает друг другу на руки. По моим ногам прокатывается вздох облегчения, изданный всем пабом одновременно.
Когда начинаются одиннадцатиметровые, я уже вся мокрая от пота, в затылке засела заноза. Англичане забивают, забивают немцы, забивают англичане, забивают немцы. Бросок и радость, бросок и горе, бросок и счастье… Каждый раз мяч оказывается в правом верхнем углу. На газоне сидят остальные игроки, больше уже от них ничто не зависит, и не должно уже ничего зависеть. Победу или поражение принесет теперь один-единственный человек, тот, кто промажет первым. Он и окажется козлом отпущения. Гаскойн забивает и встает в позу гимнаста, выполнившего вольные упражнения и приземлившегося после тройного сальто. Здорово. А потом он рычит и шлет проклятия в сторону публики, — видимо, кто-то чем-то недоволен, и, что бы там ни было, пусть засунет себе это свое недовольство куда угодно. Циге. Циге забивает, но по нему не видно, что он чувствует. Шерингем. И Шерингем тоже забивает в правый угол. Снова правый. Шерингем выбрасывает в воздух кулак. Кунц. Кунцу проще всего, ведь он уже забил гол, тот самый, второй по счету. Без него вообще бы не было никакой серии пенальти. Без него немецкая команда уже успела бы проиграть. Его действительно не в чем упрекнуть. Кунц бьет, мяч в воротах. Правый угол, кажется, что мяч стремится только в правый угол. Без особых эмоций Кунц прижимает к груди кулаки, — вот, мол, перед вами человек, который заранее знал, что забьет. Саутгейт. На первый взгляд Саутгейт похож на Шерингема, хотя нет. Он моложе. И симпатичнее. Саутгейт боится. Страх вратаря во время пенальти — это ничто по сравнению со страхом того, кто должен забить. Все они боялись, но все уже научились выдавать свой испуг за что-нибудь еще: за гнев или чувство долга или, например, за сосредоточенность. А вот боязнь Саутгейта — это просто боязнь, поэтому он начинает думать. Он думает, что если до сих пор все голы были забиты в правый угол, то и на этот раз вратарь бросится вправо. Саутгейт бьет не туда, куда собирался. Саутгейт бьет влево. Бить влево — это неправильно. В бессильной ярости Гаскойн швыряет свою бутылку с водой. Надежды Англии лопнули из-за одного-единственного удара. Горе всего паба заставляет меня вдавиться в стойку. Саутгейт ничего не чувствует. Пока еще Саутгейт ничего не чувствует. Только сейчас, не торопясь, в нем поднимается отчаяние, механически он бормочет что-то, видимо матом, и понимает, что он самый несчастный человек в мире, что после такого от него отвернется даже собственная мать. Нижняя челюсть выдвигается вперед, но он не плачет. Мне бы хотелось узнать, как ему удалось сдержаться. Следующим бьет Энди Мёллер. Если он не промажет, то это будет его победа, его чемпионат Европы. Ужас в пабе становится безграничным. Все пытаются сохранить надежду, но никто не сомневается, что Энди Мёллер попадет, и Мёллер попадает. О, нет! Люди закрывают лица руками. Энди Мёллер бежит по краю поля, кривляется перед зрителями как маленький толстый петух, руки в боки, и с видом триумфатора крутит головой. Но болельщики вокруг меня слишком расстроены, чтобы обращать на него внимание. Пузырьки в уже приготовленном шампанском сдулись. Вот так. А счастье было так близко!
Половина посетителей покидает паб сразу же после матча, остальные подходят к стойке, им хочется в горе быть ближе друг к другу, они хотят нализаться сообща, из-за этого образуется так нужный мне коридор: необходимо выбраться, не извиняясь ни перед кем на ломаном английском. Жирная, да еще и немка, наверное, этого будет многовато. Выбралась на улицу. Мужики цепляются друг за друга, гладя соседей по опущенным головам. Британии трудно пережить проигрыш. Виновата не только команда — это их личный промах, потому что они слабо верили, слишком мало радовались, не явились на стадион поболеть лично, не надели куртки, приносящие удачу. Молодой парень прислонился к стене, завернулся во флаг и рыдает так, что сердце разрывается. Но что такое его боль по сравнению с тем, что сейчас чувствует Саутгейт! Сколько лет нужно ходить к психиатру, чтобы пережить такой промах?
А я, сияющий победитель, пользующийся мастерством Энди Мёллера, снова отправляюсь в дом Хемштедта, открываю упрямый замок и поднимаюсь по лестнице к квартире Хемштедта, вхожу, захлопнув за собой дверь, раздеваюсь, отведя глаза, принимаю душ, надеваю пижаму, чищу зубы и ложусь в кровать. По сравнению с Саутгейтом я счастлива.
Примерно в полночь, по крайней мере мне показалось, что уже полночь, от двери донесся шум. Сначала я подумала: Хемштедт. А потом: грабители! Как им удалось взломать дверь? Тут мне приходит в голову, что Хемштедт что-то говорил про женщину, снимающую комнату. Стучат в дверь спальни, и я понимаю, что это все-таки Хемштедт.
Говорю «да» и быстро сажусь. К счастью, на мне полосатая золотисто-синяя пижама, единственная вещь из моего гардероба, в которой я смотрюсь более или менее сносно.
— Привет, — говорит Хемштедт и принимает декоративную позу, стоя в дверях. — Извини, что я тебя разбудил, но мне нужно попасть в шкаф.
— Я думала, что ты давно уже летишь в самолете.
— Опоздал. Улицы забиты. Когда на такси добрался до аэропорта, самолет уже улетел.
— И что теперь будешь делать?
— Улечу завтра.
Судьбу упрекать нельзя. Судьба сделала все что могла. Она зависит от Хемштедта.
— Я могу поспать на диване, — говорит Хемштедт неуверенно, идет к своему любимому шкафу и раздевается там до трусов. Они черные, как и все белье в комоде.
Останься здесь, хочется мне сказать. Не нужно завтра уезжать! Хочу сказать так много, но просто спрашиваю, понравилась ли ему игра. Игра, само собой разумеется, была классной, ведь Германия выиграла, не важно как.
— Они тебя не линчевали? Ведь вокруг тебя были сплошные англичане!
— Работающие в моей фирме, я ведь всех их знаю. Только один из партнеров сказал, что размажет меня по стене, если я и дальше буду так бурно радоваться.
— То есть ты радовался очень бурно?
— Ну да, ведь мы же выиграли, — говорит Хемштедт довольным голосом и уходит в ванную. Дает мне время повосторгаться его телом. Он держит себя в форме совсем не из-за меня, но зато я имею возможность спокойно его разглядывать. Пока он плещется под душем, я размышляю, ждет ли он от меня предложения спать на кровати. Кое-что в его поведении говорит за это, и, конечно же, я с удовольствием переспала бы с ним, но ведь существует еще и мое не получающее достаточного внимания и выпирающее из любой одежды, кроме пижамы, тело, обладать которым он навряд ли так уж стремится. С трудом я меняю точку опоры и спускаю ноги с кровати. Жир колышется под тканью, потом мелко дрожит и успокаивается. У принимающего душ мужчины красивое спортивное тело, он добился успеха. А я всего лишь жирная тетка без капли самосознания, которой нужно было сидеть дома на печке. От вернувшегося из ванной Хемштедта идет пар, мальчик снова повторил фокус с простыней вокруг бедер. Он должен сесть рядом, я положу голову ему на колени, он погладит меня, и все наконец будет хорошо, а я умру совсем быстро, пока он не передумал и не убрал свои пальцы. Хемштедт поворачивается к двери, смотрит на меня и молча выходит. Через минуту из гостиной раздаются звуки музыки. Встаю, натягиваю черный купальный халат, который он вытащил, но так и не взял, и пробираюсь в прихожую. Хемштедт включил свет. Мне так захотелось подойти к нему, коснуться его, но вес моего тела пригвоздил меня к месту. Это тело — причина всех моих несовершенных поступков. Прислоняюсь к стене. Звучит мрачная, но все же мягкая музыка — динамичные гулкие индейские ритмы. Чудесная, единственная в своем роде песня, она входит в меня, растекается по мне, пронзает меня, делает невесомой и толкает в коридор. Коридор расширяется, переходя в кухню, за кухней гостиная. Стены кухни не белые, они цвета охры. На столе рядом с плитой стоят кофеварка, соковыжималка и чайник. Своим толстым бедром задеваю устроившуюся перед столом длинноногую табуретку, и она с грохотом падает на терракотовую плитку. Если человек растолстел так быстро, как я, то требуется какое-то время, пока не привыкнешь к новым пропорциям и не научишься правильно оценивать расстояния. Хемштедт открывает дверь и отходит в сторону, чтобы дать мне дорогу. На нем нет ничего, кроме черных трусов, которые он, по всей видимости, разложил по всей квартире. Диван раздвинут и накрыт простыней и одеялом. Кроме него в комнате почти ничего нет. На правой стене полки с пластинками, дисками и кассетами. У левой — маленький книжный стеллаж с четырьмя полками. От смущения подхожу к стеллажу и изучаю его содержимое. В основном прямолинейная мужская литература: «О великом восстании», «Голливуд — Вавилон», «Насилие», но также и «Большая хрестоматия для летнего путешествия». Хватаю «Большую хрестоматию для летнего путешествия» и наставляю на него.
— А это что такое? Разве такое можно держать на полке?
— Почему нет?
— Ты еще спрашиваешь? Это все равно как если бы ты включил в свою музыкальную коллекцию пластинку «Поп-эксплозьон».
— Мне ее подарили. Книг у меня мало, вот я ее и поставил.
Вытаскиваю «Герман Гессе за пять минут» и швыряю на ковер вместе с хрестоматией. Хемштедт стоит рядом и смотрит на меня.
— Все равно я их не читаю. Не успеваю, потому что чуть ли не каждый день работаю до девяти. Не могу даже послушать диски. Все время покупаю новые, но большинство так ни разу и не послушал.
— Вот это, это и это. Все это не книги! — Швыряю на пол. — Ты хоть когда-нибудь смотришь на обложки? Даже не понимаю, как я могу любить такого как ты! Наверное, ты даже не замечал, что я тебя люблю?
— Почему же, я давно понял. Мне бросилось в глаза, что ты появляешься снова и снова. Мне казалось, что такое должно льстить. Мне вот льстило.
— Сама знаю, но можешь ничего себе не воображать. Дело не в том, что ты достоин любви, причина исключительно в моей неистребимой детскости. Ну и?..
— Что «ну и»?
— У меня есть надежда?
— Нет.
— Так я и думала.
— Ты все еще видишь меня во сне?
Я возвращаю на полку только что вытащенную книгу и медленно поворачиваю голову к Хемштедту. Смотрю ему в глаза.
— Я еще ни разу не видела тебя во сне. Я вообще не вижу снов. И даже не сплю. Я не спала еще ни одной ночи в своей жизни. Почему ты не можешь меня любить?
Он пожимает плечами.
— Мне кажется, что раньше я тебя боялся.
К таким вещам следует готовиться заранее. А я не подготовилась.
— Ты всегда говорила такие жестокие вещи. Как ушат холодной воды.
— А сейчас? Ты все еще меня боишься?
Хемштедт протягивает руку и двумя пальцами проводит по моей шее вверх до уха и обратно. Наверное, это единственное нежирное место на моем теле.
— Ты думаешь, что я стала до безобразия жирной, но это лишь видимость. Внутри я тоненькая, ранимая и желанная. Только этого не видно.
— Иди сюда, — говорит Хемштедт, берет меня за руку и ведет к своему дивану. Его нагое тело касается моей затянутой в мохнатую ткань руки. Сколько может быть времени? Два часа ночи? Снимаю халат, хватаю одеяло и быстро в него заворачиваюсь.
— Ну хорошо, ты вот очень красив, — начинаю на него наезжать, — и много это тебе помогло? По-крупному? Ты доволен своей жизнью? Счастлив?
— Нет, — отвечает он миролюбиво, — не особенно.
— Может быть, ты думаешь, что красота — это твоя заслуга, но на самом деле ты просто слишком труслив, чтобы показаться перед окружающими жирным и отвратительным.
— Может быть, — говорит Хемштедт, запускает руку под одеяло и пытается попасть под пижаму.
— Не надо. Нет. Я не хочу, чтобы ты ко мне прикасался. Не можешь просто подержать меня за руку? Не трогай то, что под одеялом.
Хемштедт приспускает одеяло и начинает меня разглядывать. Злости в глазах нет. Они как окна в ночи: в них ты выглядишь гораздо лучше, чем на самом деле. Я едва сдерживаюсь, когда он меня разглядывает. Хемштедт обнимает меня, для этого ему приходится изогнуться, что выглядит унизительно, и полуложится на меня. Ощущать его — это здорово, но насколько было бы лучше, если бы я, стройняшка, могла почувствовать его тело по-настоящему, а не через двойной неопреновый слой жира. Я плачу. Плачу, потому что когда-то была молодой, красивой и стройной женщиной, сама не подозревая об этом. Уже тогда Хемштедт меня не любил. И если уж непривлекательной в его глазах меня делало и делает не тело, то это должно быть что-то выше моего понимания, и я никогда в жизни не смогу этого изменить.
— Не нужно плакать, — говорит Хемштедт и вытирает мне глаза кончиком одеяла. Он конечно же думает, что я плачу из-за него, и это правда.
— Я так тебя люблю! Мне хочется, чтобы этой любви не было, но у меня ничего не получается. Не буду действовать тебе на нервы, завтра уеду домой, исчезну.
— Нет, ты останешься, да ведь и мне завтра уезжать.
Он многому научился, теперь он здорово целуется, крепко держит мою верхнюю губу зубами, гладя по ней языком, накрывает своим большим ртом мой и касается моего сердца. Хочет произвести на меня впечатление. Я не должна раскаиваться в своей любви к нему. Целуется он на самом деле великолепно, даже если видно, как много он прикладывает усилий, чтобы все было хорошо. Все, чего я когда-либо желала, находится рядом со мной, да вот только само желание кажется пришедшим из недостижимо далекой тьмы. Слезы катятся из глаз просто так. Никак не могут остановиться. Эндшпиль отменяется из-за наводнения.
— Ты уже достаточно поревела, — говорит он наконец дружелюбно, но с легким налетом нетерпения, — теперь можешь сделать небольшой перерыв и поулыбаться.
— Не могу я улыбаться. Ты же сам сказал, что, когда я улыбаюсь, лицо мое превращается в одну сплошную гримасу.
— Правда, я это сказал? На меня очень даже похоже. Не зацикливайся, это все ерунда.
Хемштедт снова обнимает меня и ласково покачивает. Держит в руках громадную морскую свинью. Не хотелось бы мне увидеть эту картину со стороны. Если ты жирный, то в твоей жизни больше не может быть ничего прекрасного, нежного и романтичного. Ничего. И никогда. Твой внешний вид всё портит.
— Мне очень жаль, — говорит он, хотя ничего не понимает, — мне жаль, что ты так расстраиваешься.
Он продолжает меня покачивать, осыпает поцелуями мое лицо и начинает дышать чаще. Обнимаю своими толстыми ручищами его тело, такое молодое и красивое и так явно созданное не для меня. Вспоминаю про подтянутых элегантных женщин, пробегавших мимо нас в его фирме, и эта мысль лишает меня последних сил.
— Мне бы очень хотелось быть с тобой, но только если ты сама этого хочешь, — и он целует меня еще раз.
Он так хорошо умеет целовать! Плевать, что он это и сам знает. Хемштедт отпускает меня и, нисколько не смущаясь, стягивает с себя трусы. Я не смотрю. Шарит рядом с кроватью — там наверняка запас презервативов, — а потом одной рукой стягивает с меня брюки. Закрываю лицо руками. Ужасно. «Жалость, — проносится у меня в голове. — Он хочет переспать со мной только из жалости. Сейчас посмотрит на меня и поймет, что наделал». Без брюк все аргументы против меня. Хемштедт раздвигает мне ноги, встает между ними на колени и осторожно берет меня за локти, так что мне приходится отнять руки от лица и открыть глаза. Просто и естественно он охватывает рукой свой обтянутый розовым член, легонько дотрагивается до меня пальцами и тут же оказывается внутри меня. Я крепко держу его за плечи, руки скользят по его позвоночнику вниз, пробегают по ребрам, ощупывают накаченные мышцы живота. Прижимаюсь к нему, чувствую, какой он живой и сильный.
— Анна, — говорит он нежно, — Анна, — и гладит меня по лицу.
Только теперь я возвращаюсь в настоящее время, теперь становлюсь настоящей, и та нахлынувшая и расширяющаяся за мной пустота больше не имеет ко мне никакого отношения. В голове моей целое поле пестрых тюльпанов, они распускаются, а душа моя взмывает к звездам. Соединение, тысячекратное исполнение желаний, просветление, прыжок назад, потеря себя и возвращение к себе — все эти великолепные состояния, о которых предупреждали нас терапевты, сконцентрировались здесь и сейчас. О, наверняка все эти терапевты правы, безусловно намного разумнее обойтись без боли, безумия и бешенства, строя свои отношения с людьми рационально и обдуманно. Но вот только тогда ни разу в жизни не сможешь испытать того, что сейчас испытываю я.
Потом Хемштедт встает, чтобы поставить новый диск. Поставив, подходит к окну и смотрит на улицу. Грустный мужской голос поет: «Не надо стараться быть другой».
— Саутгейт, — говорю я. Судьба Саутгейта имеет мало общего с текстом песни, но Петер все равно понимает, что я имею в виду.
Еще позже, когда Петер уже спит, начинаю себе представлять, как утром он захочет купить для нас булочек и его переедет машина. Такой конец был бы хорош. Остаток своей жизни я бы его оплакивала. Это наиболее прекрасный конец, какой я только могу себе представить. Даже в самых смелых мечтаниях моей фантазии не хватало на то, чтобы воображать себе жизнь с Хемштедтом. Сильнее всего на свете мне хочется быть с ним, но это совсем не значит, что я смогу. Петер дышит тихо. Я буду любить его всегда. Тут уж ничего не поделаешь. А к этой ночи я шла всю свою жизнь. Больше ничего не будет. Чувствую себя удивительно спокойной. Конечно, ни за какими булочками он завтра не пойдет. Встанет пораньше и начнет названивать насчет следующего самолета в Италию. Лучше всего было бы сейчас его убить, пока он еще лежит рядом. Можно прокрасться на кухню и взять нож. Указательным пальцем касаюсь точки на его груди, к которой я приставила бы нож. Петер спит глубоко и крепко, даже не шелохнется. Вся фишка в том, что я его действительно люблю и никогда не сделаю ему больно. Когда я отнимаю палец, он шевелится, сделав во сне несколько глубоких вдохов и выдохов, при этом с кровати на пол что-то падает. Поднимаю. Мои пижамные брюки. Осторожно встаю и влезаю в штаны. А потом тихонько возвращаюсь в спальню, одеваюсь и собираю чемодан.
Откровенно и с изрядной долей иронии рассказывает Карен Дуве историю молодой женщины, которая уверена, что не может оставаться такой, какой создала ее природа.
Это роман, читать который больно, но в то же время невозможно удержаться от смеха.
РОМАНТИЧЕСКАЯ КОМЕДИЯ
Внимание!
Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.
После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.
Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.
Христианско-демократический союз — ведущая политическая партия Германии.