Катарина Говард обманула все его ожидания, она не только не родила наследника, но и оказалась неверной супругой. Какой же надо быть дурой, чтобы изменить мужу, уже казнившему одну жену за прелюбодеяние? Никто не понимал Катарину Говард. Какой бы ни была страсть к любовнику — Карпеперу, но жизнь дороже. Ее попытались спасти, предложив сделку — объявление, что брак недействителен, поскольку она уже была обручена с другим до свадьбы.

Но там, где Анна Клевская поступилась сомнительной честью ради жизни, Катарина Говард оказалась слишком глупа. Честная и упрямая, она отказалась признать обручение с почти простолюдином, зато призналась в намерении наставить королю рога с его постельничим, шагнула на эшафот, потащив за собой не только двух любовников, но и ввергнув в опалу многочисленную ни в чем не повинную родню.

А второго сына так и не было.

В то же время здоровье короля ухудшалось с каждым днем, его ноги окончательно распухли, покрылись незаживающими язвами, от сидячего образа жизни он неимоверно растолстел, а заедая свои горести огромным количеством пищи и запивая немалым количеством эля и вина, раздался вширь настолько, что ходить сам уже почти не мог, гнил заживо и… мечтал о новой женитьбе!

Он сидел в огромном кресле у окна и наблюдал, как играет на лужайке его единственный сын Эдуард, слабая надежда на продолжение рода Тюдоров. Мальчик всегда окружен и собственными няньками, и многочисленными придворными дамами. Вот и сейчас Эдуард пытался догнать какую-то из дородных дам, бегавшую не столь уж быстро, но даже это давалось принцу с трудом.

Еще три женщины стояли чуть в стороне, аплодируя при удачном рывке Эдуарда. И вдруг…

Двор никоим образом раньше не воспринимал Катарину Парр как возможную кандидатку в королевы, а потому о ней мало что знали. Все заинтересованные лица спешно расспрашивали, вынюхивали, вызнавали, но ничего порочащего будущую королеву найти не могли. В жизни Катарины Парр, дважды побывавшей замужем, не находилось компрометирующих фактов.

Не только епископ Стивен Гардинер или честолюбивый Райотсли, метивший на место канцлера, сам король Генрих тоже поручил секретарю провести строгое расследование, чтобы не попасть по милости своих советчиков в неприятное положение еще раз.

— Они готовы сказать что угодно. Герцог Норфолк твердил о своей племяннице, — король намеренно не называл казненную жену по имени — Катарина Говард, — что она ангел во плоти и совершенно невинна. А потом выяснилось, что сей невинностью кто только не пользовался!

Но никакие розыски ни любовников, ни даже просто сердечных привязанностей у леди Латимер ни во время замужеств, ни во время вдовства не выявили. Кроме одной — Томас Сеймур.

— Сеймур? Он и здесь успел? Позовите ко мне сэра Томаса, поговорим.

Сеймур испугался не на шутку. Конечно, он не чувствовал за собой вины, поскольку, стоило леди Латимер перебраться во дворец, стал старательно ее избегать, но кто же знает, что еще придет в голову подозрительному королю.

Генрих мало кого допускал, когда ему перевязывали ноги, слишком уязвимым чувствовал себя в такие минуты, да и лишние уши при таком разговоре ни к чему, потому Томасу Сеймуру пришлось ждать. Бедолага нервно мерил шагами комнату перед спальней короля, пытаясь понять, что ждет его там, за дверью. Время тянулось, казалось, втрое медленней обычного, нет, даже не втрое, оно вообще остановилось.

Мысли Томаса метались словно мыши, застигнутые котом в кухне. Несомненно, вызов Его Величества как-то связан с вспыхнувшей у него симпатией к Катарине Парр, леди Латимер. Но при чем здесь он, Сеймур?

За окном ссорились вороны, их гневное карканье разносилось по всей округе. Стая перелетала с места на место, орала во все горло, потом снова перелетала. Гневные, резкие голоса птиц наводили не просто тоску, они словно означали приближение беды.

— Ишь, раскаркались, — проворчал ожидавший секретарь.

Сеймур поморщился. И вдруг его пронзило понимание: Катарина посмела сказать королю, что они любят друг друга! Если эта наивная дура умудрилась заявить это в ответ на предложение Его Величества стать королевой, то теперь их обвенчает плаха. Король найдет повод для казни, а недруги всегда помогут.

Время вдруг помчалось, словно наверстывая упущенное. Стоило Сеймуру задуматься над тем, как лучше себя вести и что могла сказать Катарина, как из спальни вышел врач, делавший перевязку, и Томаса позвали внутрь.

Обливаясь холодным потом, он шагнул через порог. В нос шибануло запахом болезни, гниения и лекарств, запахом умирающей плоти. Но Сеймуру было не до вони, еще миг, и он бросился бы перед Его Величеством на колени, убеждая, что ни в чем не повинен, что даже не прикоснулся к леди Латимер, кроме разве танцев на балу, но ведь это не считается грехом?

Ничего сказать не успел, Генрих вдруг попросил:

— Сеймур, распорядитесь, чтобы открыли окно, здесь жарко.

В спальне вовсе не было жарко, но окно открыли. Теперь Томас дрожал уже от сквозняка, однако перерыв позволил немного прийти в себя. Нет, король не гневался, значит, все не так плохо, возможно, Тауэр не грозит. Или пока не грозит?

— Сеймур, вы знакомы с леди Латимер?

— Да, Ваше Величество, я знал еще ее мужа.

— Первого или второго?

— Второго.

— Что вы можете о ней сказать?

Не кривя душой, Томас изложил то, что знал.

— Только достоинства? А как же недостатки?

— Я их не знаю, Ваше Величество.

— А какова она в постели?

Взгляд Сеймура был откровенно недоуменным:

— Я не знаю, Ваше Величество.

— Вы не были ее любовником?

Король спрашивал словно между прочим, разглядывая свой рукав. Но это не обмануло Сеймура, он напрягся, решив отвечать четко и коротко, чтобы не запутаться в словах.

— Нет.

— Но ведь вы собирались на ней жениться?

— Леди Латимер носит траур по умершему мужу. Пока рано говорить с ней на эту тему.

И тут же снова облился холодным потом, потому что в ответ услышал рев Генриха:

— Я помню о трауре леди Латимер!

Гадая, что могло спровоцировать у короля приступ гнева, Томас вдруг сообразил, что невольно намекнул Его Величеству, что тот тоже рановато начал ухаживать за Катариной.

— Ваше Величество, я понимаю, что вы помните обо всем, я скорее объяснил свою собственную нерешительность…

Генрих остыл так же внезапно, как и взорвался. Он терпеть не мог, когда ему на что-то указывали, тем более на какие-то мелкие промахи и тем более те, кто от него зависел. Если вспомнить, что от короля зависели все, то советы, если он не спросил, лучше вообще не давать. Сеймур для себя решил: отныне лесть, лесть и еще раз лесть! Со всем соглашаться и ни на чем не настаивать, слишком близко к краю он ходит.

Если бы в тот момент король заставил перепуганного Сеймура предать Катарину, тот с перепугу легко наговорил бы и на несостоявшуюся супругу, хотя только что сам заявлял о полном отсутствии у нее каких-либо недостатков. Но оговаривать Катарину не пришлось, король уже пришел в благодушное настроение:

— Я помню о вдовстве леди Латимер, знаю о ее достоинствах. Но давайте поговорим о вас…

— Обо мне, Ваше Величество?

— Вы собираетесь жениться?

— На ком?

— Мне сообщили, что вы поглядываете на Елизавету…

Мысленно ужаснувшись осведомленности короля, Сеймур промямлил нечто о слишком юном возрасте принцессы.

— Я тоже полагаю, что она слишком юна для замужества и для вас тоже. Не морочьте голову девочке.

Сеймур уже был готов поклясться, что не подойдет к Елизавете ближе полета стрелы, как король добавил, насмешливо глядя в лицо трясущемуся от страха сопернику в благосклонности Катарины:

— Пока не морочьте.

Это выделенное «пока» могло означать надежду. Сеймур вскинул на Генриха глаза — маленькие глазки короля смотрели с насмешливым вызовом. Наживка была очень серьезной, хотя Елизавета даже принцессой не считалась, ведь Генрих издал указ, утверждавший, что Елизавета не его дочь, для всех она просто леди Елизавета.

— Как вы полагаете, Елизавета больше похожа на меня или на свою мать Анну Болейн?

И снова Сеймура трясло. Король, не признававший Елизавету своей дочерью, спрашивал, на кого та больше похожа — на мать или на него, отца. Сеймур что-то мямлил в ответ.

— Со временем она станет красивой девушкой и умной к тому же. Возможно, я верну ей статус принцессы… Я устал, идите…

Генрих демонстративно прикрыл глаза, но Сеймур слишком хорошо знал эти уловки, чтобы успокоиться, он понимал, что король все видит, а потому выходил из спальни осторожно, якобы боясь помешать покою Его Величества.

Король мысленно усмехнулся: «Ты не только не подойдешь к леди Латимер, но и забудешь о ее существовании. И мне в рот заглядывать будешь, потому что надеешься на женитьбу на Елизавете. Никто тебе жениться на моей дочери не позволит, достаточно с Сеймуров и простого родства с наследником престола. Но держать тебя в напряжении и надежде стоит, так безопасней».

Томас Сеймур шел к себе на негнущихся ногах. Он вовсе не был ни трусом, ни мямлей, но каждый, кто оказывался во власти короля в последние годы, не мог не ощущать на своей шее холодное прикосновение лезвия топора.

Король только что дал знать, что может вернуть Елизавете статус принцессы и позволить ему жениться на младшей дочери. Сеймур вовсе не был так наивен, чтобы верить этому намеку: то, что сегодня намерен сделать король, он завтра вовсе не будет считать обязательным для себя. Но одно Томас понял точно: от Катарины стоит держаться как можно дальше, она теперь принадлежит королю, и любой разговор с вдовой может стоить подозрений и, как следствие, жизни.

И все-таки стоило как-то дать понять Катарине, что она никоим образом не должна признаваться Генриху ни в их встречах, пусть и совершенно целомудренных, ни в своих чувствах, ни в намерении вступить в брак. Только как это сделать, тем более сейчас, когда леди Латимер живет во дворце, где на виду каждый шаг, на слуху каждое слово?

Но Сеймур переживал зря, Катарина не собиралась его топить, она умная женщина и прекрасно понимала, что королю вовсе не стоит говорить о своих чувствах к кому-либо, и о мечтах выйти замуж тоже. А о том, что чувствует и что намерен делать Томас Сеймур, он не говорил, Сеймур был слишком хитер и осторожен, чтобы открыто извещать всех о своих чувствах и намерениях.

Сколько бы Катарина ни прятала голову в песок, она уже давно поняла, к чему клонит король, то распоряжаясь, чтобы она перебралась во дворец, потому что ему скучно, то приглашая ее на камерные, закрытые вечера, то сажая рядом с собой за столом, то требуя, чтобы она на балах сидела рядом, причем стул ставили действительно едва ли не вплотную к королевскому креслу.

Все всё давно поняли, и все же Катарина втайне надеялась как-то избежать незавидной участи супруги Генриха. Единственный выход — сказаться больной, Генрих не любил тех, кто выказывал хоть какое-то недомогание, болеть имел право только он.

Особенно ужасно, если заболевал наследник.

Несчастный мальчик жил под постоянным сильнейшим давлением. С одной стороны — отец, который требовал, чтобы он был крепким, сильным, умелым, умным, чтобы все схватывал на лету, потому что он единственный сын, единственный наследник короля. С другой — опекуны, надзиравшие за каждым шагом, каждым чихом, каждым словом.

Стоило принцу кашлянуть или почесать нос, как его укладывали в постель и принимались пичкать вреднейшими лекарствами, от которых мог умереть и куда более сильный человек. Услышав о легком недомогании сына, король, если бывал рядом, приходил в его спальню и начинал во весь голос распекать нянек, врачей, воспитателей, которые не уследили, не предупредили болезнь, не предусмотрели возможность заражения или простуды.

Голос Его Величества разносился по всему дворцу, приводя в трепет прежде всего самого Эдуарда, который постоянно чувствовал себя виноватым из-за болезней.

Король так задумался о преимуществах нового брака перед прежними, что едва не пропустил важных слов во время венчания, которое проводил епископ Гардинер. Однако он успел заметить, как неуютно почувствовала себя Катарина, когда на ее палец было надето обручальное кольцо. Металл холодил, словно сжимая не только палец, но и сердце, и даже саму душу.

Вот и все, обратного пути нет, она стала женой короля и королевой, теперь только вперед. Знать бы еще куда — к славе мудрой помощницы супруга или к эшафоту…

В самом венчании принимали участие всего несколько человек — Мария, Елизавета, которую просто распирало от восторга, и брат Томаса Сеймура Эдуард, которого король выбрал своим шафером, сестра Катарины леди Энн Герберт и ее близкая подруга Кэтрин Уиллоуби. Скромное венчание, зато после него торжественное представление двора своей королеве и свадебный пир.

Катарина едва держалась на ногах от волнений и страха, но она не позволила себе показать ни усталости, ни недовольства. Представление было долгим, перед новой королевой преклонили колени все придворные по очереди, затем послы, а потом церемониймейстер принялся провозглашать состав свиты новой королевы.

Это очень важное дело, потому что от состава свиты зависело то, каков будет королевский двор. Сам Генрих уже давно не танцевал, с трудом передвигался, и теперь от Катарины зависело, будет ли весело и приятно.

Королю уже надоело сидеть на месте, к тому же он проголодался, а потому Его Величество приказал везти себя в пиршественный зал:

— Я подожду вас там.

Все прекрасно понимали, что король будет есть, он поглощал так много пищи, что ему едва хватало времени, чтобы насытиться, тогда как остальные уже успевали поесть и проголодаться снова.

— Продолжайте, продолжайте.

Свиту королевы, тем более такой — во всем зависящей от своего супруга, подбирал сам король. Он позволил Катарине взять тех дам, которых она пожелала, вроде ее сестры леди Энн Герберт, ее подруги Кэтрин Уиллоуби, а вот мужчин назначил сам.

Выбор короля поразил, если не сказать потряс придворных. На все должности, исполнявшиеся мужчинами, рядом с королевой были назначены первые красавцы двора, все как на подбор молодые, прекрасные танцоры, отменные наездники и охотники, острословы и сердцееды. Что это? Король намеренно создавал вокруг своей супруги окружение, среди которого не изменить могла только святая? Чего хотел добиться Генрих — доказать всему миру, что нашел-таки добродетельную женщину, способную остаться верной супругу, даже окруженная самыми красивыми мужчинами, или, напротив, подтолкнуть ее к измене и жениться еще раз?

И то, и другое жестоко, но сердце Катарины оказалось навсегда отдано Томасу Сеймуру, а потому закрыто для всех заинтересованных, лукавых, призывных или откровенно страстных взглядов других мужчин.

Джона Марбека спасли, а вот остальные трое сгорели на костре за свои убеждения и чтение запрещенных протестантских книг. Это было серьезным сигналом для Катарины и ее подруг, у которых тоже имелись запрещенные книги в сундуках.

Но от костров и споров их отвлекла поездка по северу страны. Королю захотелось поохотиться в чужих владениях, свои собственные уже надоели. Младших детей было решено оставить, а вот Марию взять с собой. Двор выезжал почти в полном составе, кроме больных и тех, кто еще хуже короля мог сесть на лошадь.

Хотя благодаря заботам Катарины король мог, чему был несказанно рад. Конечно, он не ехал всю дорогу верхом, этого не выдержала бы и лошадь, но временами позволял себе гордо восседать в седле.

Уже за одно это он готов осыпать Катарину своими милостями, это ее заботами почти зажили раны и появилась возможность хоть изредка чувствовать себя снова сильным и крепким.

Путешествие не удалось, Мария почти сразу заболела, и ее пришлось отправить обратно, потому что было опасение, что девушка сляжет совсем. По-настоящему охотиться королю не удавалось, не станешь же разъезжать по лесу в кресле на колесиках! Он не учел еще одного: во всех королевских замках, да и сам двор, привыкли к болезням короля, к невыносимой вони от гниющего тела; даже при залеченных ранах тело Генриха продолжало источать столь сильный «аромат», что у непривычных людей пропадал аппетит и появлялось неистребимое желание уйти спать из своего замка на сеновал.

Кроме того, приезд королевского двора для большинства владельцев замков означал просто разорение. Забирались все лошади, все повозки, опустошались закрома, портились дороги, вытаптывались поля, множество людей снималось с места, чтобы уже никогда не вернуться обратно. После проезда королевского обоза оставалась полоса долго ни на что не годной земли, после охоты большая часть кустов в лесу была вытоптана, а дичь просто разбегалась.

Конечно, из-за такой катастрофы никто не жаждал принимать у себя короля со двором, но все понимали, что не принять еще хуже. Глядя на угробленную округу и разоренные замки, Катарина жалела их владельцев, потому что сама не так давно была простой владелицей поместья. Но чем она могла помочь? Только попросить короля больше не разъезжать по стране.

Нелепая просьба, ведь Генрих показывал Англии ее добрую, внимательную королеву.

Оставалось надеяться, что на следующий год королю либо в голову не придет ехать еще раз, либо здоровье не позволит.

Сам король был недоволен, потому что на него повсюду глазели как на некую диковину, едва не тыча пальцем, охотиться не получилось, а сидеть, завидуя другим, слишком тяжело. Погода тоже не баловала, то сушь и жара, то вдруг зарядили дожди.

В Виндзор вернулись в плохом настроении, Генрих был страшно раздражен, нога начала болеть снова. Прошло достаточно времени, а у королевы никаких признаков беременности. Неужели снова попалась бесплодная жена?! Генрих серьезно стал подумывать над тем, чтобы завести себе любовницу или взять новую жену.

Генрих взбесился, им пренебрегли: дав слово и подписав договор, Мария де Гиз тут же его нарушила! Она вовсе не намерена выдавать замуж свою дочь за Эдуарда!

Францию и Шотландию требовалось наказать, и наказать примерно. Особенно северную соседку, вернее, ее глупую регентшу-француженку. Предпочесть Эдуарду какого-то французского слизняка, о котором послы доносят, что он с самых пеленок не вылезает из постели, потому что постоянно болен!

Неудивительно, у этих странных французов их длинноносый король Франциск попустительствует блуду своего сына Генриха и покровительствует его супруге Екатерине из рода Медичи, несмотря на ее столь невидное происхождение. Генрих Французский открыто живет со своей любовницей, годящейся ему в матери, Дианой де Пуатье, а собственной супруге делает детей одного за другим. После стольких лет бесплодия у Екатерины Медичи сын за сыном, даже завидно, хотя завидовать нечему, старший Франциск совершенная развалина, хотя еще мал.

Генрих не замечал, что, мысленно критикуя французских королей, он словно порицает себя самого. Любовницы, смена жен, хилый наследник… разве у него не так? Обидно, что шотландская мерзавка предпочла его Эдуарду хилого Франциска, а Англии — Францию. Яков никогда так не поступил бы. А может, и поступил… Недаром же женился не на его Марии, а притащил себе Марию де Гиз из Франции.

Генрих не допустит, чтобы Шотландия отошла Франции, это означало бы сидеть на острове взаперти. Он еще достаточно силен, чтобы воспротивиться этому, французские корабли не будут пропущены через английские воды, английские армии помогут испанскому королю Карлу в войне с Францией, и Шотландия тоже получит свой урок!

Генрих решил воевать, а потому судьба королевы отошла пока на второй план, и поиски седьмой супруги тоже. Мало того, отправляясь со своими армиями на север Франции, Генрих решил, что регентшей останется именно Катарина. Она прекрасная хозяйка, сумеет присмотреть и за детьми, и за государством, и за войной с Шотландией тоже. Конечно, воевать будет армия под руководством графа Хетфорда, но править пока королева Катарина.

Гардинер перепугался, ведь вся власть на время соединялась в руках той, кому он доставил немало неприятностей. Кто знает, что может прийти в голову женщине? А умной женщине? Епископ затаился, стараясь не напоминать о себе. Неизвестно, как развернутся события вообще.

Гардинер ошибся в своих опасениях, Катарине оказалось не до него, нашлись заботы куда важней.

Она действительно ни словом больше не обмолвилась об этом разговоре и не сказала бы о нем даже на дыбе, даже на костре, но прежних доверительных отношений с сестрой больше не было. Это очень плохо, потому что сестра и Кэтрин Уиллоуби — вот две женщины, которым она могла доверять, не опасаясь, что ее слова завтра передадут епископу Гардинеру.

Но при дворе, вернее, в ее свите появилась еще одна женщина, несущая с собой опасность для всех них. Она не только не была связана с Гардинером, напротив, Анна Эскью являлась личным врагом епископа, и то, что королева взяла женщину под свою опеку, превращало в личного врага Гардинера и саму Катарину.

Анна была фанатично предана учению Лютера, причем настолько верила в его правоту, что не считала нужным свою веру скрывать. Генрих, отделив свою церковь от Римской католической, по сути остался католиком, внеся только некоторые изменения в обряды и запретив монастыри. Для него учение Лютера было как красная тряпка для быка, как и для остальных монархов-католиков Европы. Ересь!

А за ересь всегда и везде полагалось жесточайшее наказание. Если упорствующих католиков (да и то не всегда, а только если они открыто не признавали главенство в Церкви короля) вешали, то протестантов сжигали на кострах. И нужно было быть очень смелым либо совершенно безрассудным человеком, чтобы открыто говорить о своей вере.

Анна говорила, она никого и ничего не боялась. За свои проповеди прозванная Прекрасной Проповедницей, Анна Эскью словно ходила по лезвию ножа. Появление ее во дворце в свите королевы даже при том, что Анна не бывала на приемах, вызвало гнев у епископа и страх у многих придворных. Королева играет в опасные игры, можно поплатиться не просто головой, а самой душой, будучи сожженной на площади.

Однако по примеру Анны Катарина тоже перестала бояться и очень быстро убедилась, что зря. Но фрейлины внимательно слушали проповеди Анны Эскью, читали книги, которые та приносила, пряча их в тайниках. Постепенно к новой вере стали склоняться одна за другой фрейлины королевы, их посиделки с рукоделием становились все больше похожими на заседания кружка по знакомству с учением Лютера. Это было смертельно опасно, и если Анна мечтала погибнуть на костре за веру, показав другим пример страдания, то остальные просто не задумывались, относясь, как и королева, к угрозе совершенно легкомысленно.

Рассадник ереси под боком у короля! Такое еще нужно было придумать, но довольно долго никто словно не замечал такой нонсенс.

Но Катарина зря думала, что король слеп и глух, он не вмешивался во фрейлинские дела, однако попытки собственной супруги спорить по религиозным вопросам и вопросам свободы выбора веры приводили его в ярость.

— Терпеть не могу, когда баба лезет не в свои дела. Бабье дело рожать сыновей, а не спорить с мужем!

— Милорд Томас Сеймур!

Эти слова едва не ввергли Катарину в панику. Они сидели не в закрытых покоях, а Томас имел право посетить своих племянников, ведь он доводился дядей Эдуарду, поскольку был братом его умершей матери Джейн, и Джейн Грей тоже, но по другой линии.

Но замерла не только королева, вспыхнули щеки и Елизаветы, которая сидела со своим рукоделием у окна. Мимолетный взгляд мачехи, брошенный на принцессу, заставил ее покраснеть еще больше.

Ясно, Елизавета влюблена в Сеймура. И это было ужасно!

Томас Сеймур подошел к руке Катарины, склонился, целуя:

— Ваше Величество…

Как бы ей хотелось, чтобы из комнаты исчезли все! Она просто бросилась бы в объятья любимого, и пусть потом их ждет плаха. Измученная тремя годами пытки, влюбленная женщина уже не думала о том, грешно это или нет.

И вдруг поверх склоненной головы Сеймура увидела сверкнувший взгляд падчерицы. Бэсс смотрела так, словно Катарина забирала себе нечто, принадлежавшее ей самой. Реакция Елизаветы потрясла королеву, не хватало только заполучить себе во враги Бэсс.

Но куда сильней ее потрясло поведение самого Сеймура, он словно забыл о том, что они вообще знакомы! Глаза Томаса равнодушно скользнули по лицу королевы, голос тоже звучал совершенно спокойно:

— Ваше Величество позволит мне навестить Его Высочество?

Но Эдуард, уже предупрежденный о приходе Сеймура, сам ворвался в комнату:

— Дядя Томас!

Восьмилетний мальчик еще не был зашорен, еще мог радоваться жизни, еще, хотя бы в покоях королевы, мог вести себя как ребенок, а не как будущий король. Было видно, что он действительно рад возвращению веселого, насмешливого Сеймура, с которым так интересно поговорить обо всем, который знает тысячу забавных историй и хоть обращается с ним как подобает обращаться с будущим королем, но не забывает, что Эдуард все же племянник.

Сеймур опустился на одно колено, прикладываясь к руке принца:

— Ваше Высочество…

Но его глаза тут же лукаво блеснули:

— Вы заметно подросли за прошедшее время, скоро с колена мне придется просить Вас опустить руку, чтобы я мог к ней прикоснуться.

Эдуард счастливо рассмеялся, он любил шутки Сеймура и сейчас радовался тому, что дядя не изменился.

— Да, я расту, приходится перешивать мои костюмы или заказывать новые.

Следом за Эдуардом подошла и Джейн:

— Дядя Томас, мы так рады, что вы вернулись…

Она тоже вытянулась и похорошела, но вовсе не это, а желание польстить и девочке заставило Сеймура воскликнуть:

— А это кто?! Ваше Высочество, неужели это наша Джейн?!

Джейн зарделась и почти спряталась за спину любимого двоюродного братца.

— Боже мой, Джейн, вы стали совсем невестой!

Под лукавым взглядом дядюшки девочка окончательно смутилась. И тут не выдержала Елизавета, она вскочила со своего места, но сумела взять себя в руки и чинно присела перед Сеймуром:

— Милорд, мы рады вашему возвращению.

Сеймур разыграл очередную сценку, попросив Эдуарда представить его прекрасной незнакомке.

Джейн хихикала в кулачок, Эдуард, восхищенный поведением дяди, улыбался:

— Сэр, перед вами моя сестра Елизавета… Думаю, нет необходимости представлять, она вас и без того помнит.

— Бэсс! Миледи, сколько сердец вы уже разбили, скольких заставили покинуть королевство в слезах?!

Теперь смеялись уже все четверо, довольная уделенным ей вниманием Елизавета почти торжествующе глянула на мачеху. Катарина почувствовала себя совершенно старой и ненужной.

— Сэр Томас, пойдемте я покажу вам новую книгу, мне подарили недавно. И еще много что!

— Ваше Величество позволит мне удалиться?

— Да, конечно.

Он удалился вместе с детьми, Елизавета не удержалась, чтобы уже от двери не бросить еще один торжествующий взгляд на Катарину, мол, он больше не принадлежит тебе совсем!

Снова о чем-то беседовали фрейлины, что-то внушала Анна Эскью, даже сама Катарина что-то говорила, возражала, смеялась, но если бы кто-то спросил, о чем только что говорили, вряд ли ответила. Королева радовалась, что Томас Сеймур не появился на приеме или в присутствии Его Величества, а пришел вот так — в ее покои в присутствии фрейлин, интересовался наследником и был уведен детьми. Его Величество ни в чем не сможет упрекнуть супругу…

Но внутри у Катарины, несмотря на все понимание верности поведения Сеймура, была горечь; как бы ни старалась убедить себя, что, выказывая свое равнодушие, Сеймур просто спасает их жизнь, сердце обливалось кровью от этого равнодушия. Мог хотя бы взглядом, одним-единственным, брошенным мельком взглядом показать ей, что помнит, что столько времени тосковал, мечтал о встрече.

Сама себя одергивала: если бы Сеймур посмотрел на нее чуть менее равнодушно, она зарделась бы не хуже Елизаветы. Но если принцессе простительно, хотя и предосудительно, то королеве это немедленно поставили бы в вину, смертельно опасную вину! К тому же приплели и Сеймура, а уж ему не поздоровилось бы.

Анна так задумалась о страданиях за веру, что не услышала, как распахнулась дверь и в комнату вошли трое.

— Анна Эскью, вы арестованы по обвинению в ереси.

Она спокойно отдала книгу, бывшую в руках. Конечно, книгу запрещенную. К чему скрывать, что она читает такие книги, если это всем известно?

Спокойно поднялась, поинтересовалась, можно ли взять с собой шаль. Очень хотелось услышать, что на костре ей не понадобится шаль. Но стражник кивнул:

— Можно.

Анна улыбнулась прижавшей ко рту от ужаса руки горничной, спокойно кивнула попавшейся по пути фрейлине королевы (та, ойкнув, отскочила в сторону, словно и ее могли прихватить с собой). Чего они боятся? Нет, Анна не боялась, она была готова к аресту, к приговору, даже к костру. Мысленно обдумала каждое слово, которое произнесет, стоя перед толпой. Она умела убеждать, может, удастся и в Тауэре найти тех, кто выслушает, кто благодаря ее умению убеждать обратится в новую веру.

Ее жалели, это было видно по взглядам стражников. Анна вскинула голову, ни к чему ее жалеть, она счастлива своей судьбой, сама столько раз просила о такой.

Анна Эскью вошла в Тауэр с высоко поднятой головой, прекрасно понимая, что выйдет оттуда только на костер. Она ничего не собиралась отрицать, ни в чем виниться. Да, верит в учение Лютера, да, разъясняла людям Библию и учение Лютера. Это не вина, это счастье. И если Божьей волей выйдет из тюрьмы, то будет продолжать свое дело.

Камера оказалась крошечной и страшно вонючей. Пахло сыростью, нечистотами и… кровью. Почему-то подумалось, что засохшая кровь не пахнет, значит, здесь была свежая?!

Суд был быстрым и весьма предсказуемым, Анну приговорили к казни на костре. Как воинствующую еретичку. Дело в том, что Анну Эскью судили не в первый раз, ее попытки получить развод с мужем и тем более выступления в Лондоне не могли пройти незамеченными.

Первый суд постановил, что женщина должна вернуться к мужу и выполнить все его требования, то есть прекратить чтение и толкование Библии в своем городке и вести себя, как подобает женщине. Тогда Анне напомнили о королевском Акте о Продвижении Истинной Религии, которым король категорически запретил читать Библию людям неблагородного звания и всем женщинам. Эскью смогла достойно ответить на эти обвинения:

— Я и не читаю. Делала это до Акта, а теперь лишь пересказываю по памяти.

— По памяти?!

— Да, — и Анна легко воспроизвела большой отрывок из Библии. — У меня прекрасная память, то, что я произнесла, я прочитала еще до королевского запрета.

Судьям не удалось доказать ее вину, а поскольку у Прекрасной Проповедницы, как звали Анну в Лондоне, было немало сторонников, которые заполонили зал суда и подходы к нему, судьи постановили только вернуть ее мужу, поскольку развод ей не дан.

Но Анна вовсе не собиралась возвращаться к своему супругу, тем более тот выгнал ее из дома. Она продолжила проповедовать, потом попала к королеве, а теперь вот в Тауэр, где ей осталось только дождаться казни. Анна надеялась, что та будет столь же скорой, как и суд.

Однако женщина ошибалась, вовсе не для того Гардинер так долго за ней охотился, чтобы просто сжечь, это можно было бы сделать много раньше. Анну уже приговорили к смерти, теперь из нее нужно было вытрясти главное — имена королевы и фрейлин.

Гардинер был намерен уничтожить всех, кто свил гнездо ереси во дворце, все сообщество, за которым он давно наблюдал, стараясь, чтобы оно плотней окутало королеву. Он прекрасно видел, что Генрих уже готов распроститься с женой, нужен только толчок, и этот толчок усиленно готовил, рассчитывая, уничтожив королеву, серьезно напугать короля, мол, если Его Величество станет попустительствовать еретикам и дальше, то все может обернуться печально. Если уж королева могла попасться на приманку еретиков, а ведь она могла в любую минуту попросить совет или разъяснение у самого короля, то что же говорить об остальных, за душами и неразвитыми умами которых еретики просто охотятся?

Все казалось логичным — королева-еретичка пренебрегла самой возможностью испросить разъяснение непонятного у мужа, мудрей которого просто нет в Англии, а предпочла россказни еретички, которую собственный супруг просто выгнал из дома. Вот до чего дошло в Лондоне! Если не выкорчевать, эта зараза захватит всех, тогда никому не будут нужны разъяснения Его Величества, всякий станет толковать Библию, как ему вздумается.

Гардинер знал, на что делать акцент — король считал себя благодетелем страны прежде всего именно в толковании Библии и символов веры, недаром запретил всем остальным заниматься этим и так много времени проводил за написанием этих разъяснений. Конечно, в последнее время писал все меньше и реже, но ведь все равно он — глава Церкви, и никто не смеет оспаривать его слова, предпочитая им чьи-то другие. Никто, даже королева. Тем более королева, потому что с нее будут брать пример и другие женщины королевства. Если королева, вместо того чтобы слушать своего мужа-короля, станет слушать разных бродяжек, возомнивших себя способными разъяснять библейские истины, то что же спрашивать с остальных?!

Обвинение королеве было готово, оставалось только услышать ее имя или хотя бы имя какой-либо из ее фрейлин из уст Анны Эскью. Гардинер не сомневался, что даже если Анна будет молчать о королеве, ее можно под пыткой заставить назвать имя фрейлины, например, Кэтрин Уиллоуби, которая от одного вида дыбы упадет в обморок, а очнувшись, назовет всех, кого ей подскажут.

Конечно, он не имел права пытать фрейлин, но он и не собирался, женщины слабы и не выдержат самого вида разных приспособлений, а если им еще и показать, как это делается… Женщин благородного сословия никогда не пытали, Гардинер считал, что просто ни к чему, они от вида крови теряют сознание, а ломать прекрасные пальчики жаль, но попугать можно.

Да и эта Анна Эскью не выдержит. Она только в окружении своих фанатов такая смелая, а когда поймет, что все эти металлические приспособления приготовлены для того, чтобы впиться в ее собственное тело, сразу заговорит, вернее, завопит иначе, потому что на миру и смерть красна. Легко погибать на костре на глазах у сотен собравшихся, мечтая, что попадешь прямиком в рай, но совсем другое дело мучиться в пыточной…

Но Кэтрин думала хоть и о короле, но не о лести или его поэтических талантах. Она не раз замечала оценивающий взгляд Его Величества, прекрасно понимая, что он значит. Что делать? Не отвечать опасно, отвечать слишком пылко тоже, мало ли что взбредет в голову королю. Конечно, она играла с огнем, позволяя себе ответные взгляды (и вовсе не намереваясь идти дальше их!), но вся жизнь при дворе, тем более при дворе короля Генриха, это игра с огнем.

Старому сластолюбцу в голову не приходило, что его необъятная туша едва ли восхитит какую-либо женщину, а зловоние способна сносить только королева Катарина, привыкшая всю жизнь быть сиделкой. Генрих считал, что любая дама, на которую он только посмотрит своими заплывшими глазками, должна бросаться в его объятья.

При мысли об объятьях стало даже смешно. А обниматься-то с ним как? Надо спросить у Катарины, как она вообще справляется с королем и не превращает ли эта гора мяса ее за ночь в лепешку, которую слуги поутру соскребают с простыней? Нет, вроде такого давненько не бывало… Катарина не жаловалась на боли во всем теле. Раньше изредка бывало, а сейчас нет.

Неужели?..

От неожиданной мысли Кэтрин даже остановилась. Конечно, королева никогда не станет обсуждать такие подробности даже с близкой подругой, даже с сестрой, но нетрудно бы и самой догадаться. Леди Уиллоби догадалась, и от этого стало совсем весело.

И тут… Закутанный в черное человек появился из темноты так неожиданно, что она едва не завизжала на весь дворец. Он успел закрыть Кэтрин рот рукой в перчатке и прошептать на ухо:

— Тише! Миледи, мне нужно с Вами поговорить.

— Кто вы?!

— Это неважно. Всего несколько слов…

— Ваш голос мне знаком. Кто вы?!

— Мы действительно знакомы, но сейчас это неважно. Достаточно того, что вы вместе с королевой в смертельной опасности, потому что Анна в беспамятстве назвала ваши имена.

— Что?! Почему я должна вам верить?

— Можете не верить. Возьмите вот это, прочитайте. Это копия, но если понадобится, я принесу подлинник, на котором королевская печать, поставленная вопреки его собственной воле. Вы все поймете. Это смертельно опасно, но не страшней, чем быть сожженной на костре вместе с Анной.

Человек сунул в руку Кэтрин какой-то свиток и растворился в темноте, словно его и не было. Некоторое время женщина дрожала, словно в лихорадке, но сумела взять себя в руки. Засунула свиток поглубже за корсаж, он страшно раздражал нежную кожу, но где еще может спрятать тайную бумагу женщина?

Мелькнула мысль, что эта бумага нарочно подброшена ей, чтобы в следующую минуту схватить и отправить в Тауэр. Мало ли что там написано! Но почему-то верилось незнакомцу…

Чей же это голос? Конечно, человек что-то держал во рту и его лицо скрыто маской, и без того меняющей звуки, но интонации…

Кэтрин поспешила к себе, велела закрыть двери на все запоры и развести огонь в камине, несмотря на жару. Не дождавшись, пока камин разгорится, дрожа всем телом, она достала бумагу из-за корсажа, развернула, прислушиваясь к каждому шороху, готовая немедленно кинуть документ в огонь.

Но стоило только взглянуть на текст, как желание уничтожать его пропало. Это, несомненно, копия, но достаточная, чтобы утопить одного из самых страшных врагов королевы. В документе значилось, что епископу Гардинеру принадлежат земли… нескольких монастырей, которые король считал своими!

Кэтрин даже головой затрясла, не в силах поверить, какой важности бумага оказалась у нее в руках. Это означало, что Гардинер столько лет присваивал себе то, что должно быть у Его Величества, тем более когда королю страшно не хватало средств для ведения войны и монарх залезал в долги или сокращал свои расходы! Попади такая бумага к Генриху, Гардинера ждала бы плаха раньше, чем Анну Эскью костер.

Первым порывом Кэтрин было действительно броситься к королю и показать документ, но в тот момент она вдруг сообразила, чей именно голос слышала из-под маски. Это был голос Томаса Сеймура!

Не в силах сразу осознать произошедшее, леди Уиллоуби плюхнулась в кресло, обмахиваясь документом, потому что в комнате было жарко от разведенного камина, но почти сразу сообразила, что документ нужно немедленно спрятать. И снова свиток последовал за корсаж, в комнате его оставлять опасно.

Приказав погасить камин и открыть окно, чтобы стало прохладней, она некоторое время сидела в передней комнате, размышляя. Отдать документ королю значило утопить Гардинера, но если Анна и правда назвала имена, то даже казнь епископа их самих не спасет. Нет, Гардинера нужно заставить забыть все, что сказала Анна.

Стало горько — Анна, мужественная Анна выдала их с королевой? Правда, Сеймур сказал, что в беспамятстве… Значит… значит, ее пытали?! Но этого нельзя сделать без согласия короля!

Кэтрин сообразила, что у нее нет ни минуты! Вскочив, она почти бросилась обратно в зал, где уже собирались придворные. Нужно срочно найти Гардинера и заставить его молчать. А может, этот мерзавец уже выдал все королю? В любом случае другого выхода у нее нет.

Сказать королеве? Но та впадет в панику и может наделать глупостей. Нет, нужно справиться самой…

Улыбки при дворе превратились в оскалы, в воздухе витало что-то такое, от чего кровь стыла в жилах. Казалось, топор палача занесен, а король всего лишь придумывает, чью именно голову под него подставить. Никто не застрахован от того, что не его шея испробует на себе лезвие топора. Кто-то в оцепенении не мог сделать и лишнего движения, глядя в рот Генриху и покорно ожидая своей участи, как королева, кто-то, напротив, мчался как лошадь, закусившая удила.

Одним из таких был Генри Говард граф Суррей. Молодой красавец, поэт, насмешник, любитель и любимец женщин, который не просто играл с судьбой, но играл в смертельные игры. Его отец герцог Норфолк холодел при одной мысли, до чего может доиграться сын; граф Суррей дергал тигра за усы, нимало не заботясь о своей безопасности, о чужой он заботился еще меньше.

Отец пытался увещевать сына:

— Генри, я полагаю, в тебе осталась хоть капля разума?

— Чего вы боитесь, герцог Норфолк, непотопляемый герцог Норфолк? Казни двух племянниц всего лишь добавили седины в вашу бороду, но почти не поколебали ваше положение.

Генри был настоящим наглецом, он даже с отцом смел разговаривать тоном, который любой другой счел бы оскорбительным. Но Норфолк знал, что ему не урезонить сына, а потому пропускал наглый тон мимо ушей, куда важней другое.

— Боюсь, то, что не удалось нашим врагам после падения двух племянниц, доделает мой собственный сын. К чему дразнить гусей?

— Каких гусей вы имеете в виду? Двух важных гусаков Сеймуров, которые возомнили себя хозяевами в Англии? Неужели вас не возмущает засилье при дворе и вокруг короля безродных, вчерашних нищих? Королю нравится окружать себя людьми низкого происхождения, забывая о тех, в чьих жилах течет кровь древних королей.

— Генри, поосторожней. Твоя несдержанность способна нанести больше вреда, чем измены Анны Болейн или Катарины Говард!

— Моя несдержанность! — с горечью воскликнул граф Суррей. Он вскочил и почти забегал по большому кабинету отца. — Как могу быть сдержанным я, тот, в ком течет благородная кровь, кто имеет на престол куда больше прав, чем даже бесформенная развалина, гниющая в своем кресле?

Герцог просто замахал на него руками:

— Генри! Вы погубите всех нас!

— Я молчал, пока король женился на моей кузине Анне, молчал, когда он взял низкородную Джейн Сеймур, молчал, когда вы подсунули Его Величеству эту дуру Катарину Говард, а не мою сестру Мэри, но теперь-то, теперь?! Королю осталось от силы три-четыре месяца…

— Почему ты так уверен? — ахнул герцог Норфолк.

Генри на мгновение замер, словно сказал что-то, чего говорить было никак нельзя, но потом махнул рукой:

— Знаю.

Норфолк с ужасом увидел разверзшуюся прямо перед его ногами геенну огненную. Несомненно, сын вмешался во что-то такое, что будет стоить им всем жизни.

— Сеймуры сейчас самые влиятельные люди подле короля, при том, что их отец джентри — сельский помещик. Но, какого бы они ни были рода, с ними не только нельзя терять хорошие отношения, но и нужно породниться.

Граф Суррей вытаращил на отца глаза, точно увидел какую-то диковину:

— Что сделать? Породниться?! Породниться с этими безродными выскочками нам, отпрыскам королевской крови?! Милорд, это не слишком удачная шутка.

— Нет, я не шучу! — голос отца загремел, ему уже надоела глупая заносчивость сына, которая могла стоить слишком дорого. — Я уже говорил с Эдвардом Сеймуром по поводу женитьбы Томаса Сеймура на нашей Мэри. Тем более твоя сестра явно благоволит к младшему из братьев.

— Что?! Я не допущу этого! Никогда, слышите, никогда сестра Генри Говарда графа Суррея не станет женой сына джентри!

— Не забывай, что он брат умершей королевы и дядя наследника.

— От этого его кровь не становится чище!

Разговора с сыном не получилось, граф Суррей просто ненавидел Сеймуров, считая их безродными выскочками и совершенно не желая замечать настоящих достоинств обоих братьев. Еще во Франции король унизил Суррея, поручив командование оккупированными территориями старшему Сеймуру — Эдварду, — а не Суррею, как полагалось по положению. Мало того, всего лишь за одну неудачную вылазку из-за крепостных стен Булони, в которой погиб почти весь отряд, ведомый графом Сурреем, Генрих вернул его в Англию, хотя заслуги Суррея были значительными. Это он сумел организовать возведение новых стен взамен разрушенных в Булони, а также деятельность гарнизона так, что Булонь осталась неприступной для французов.

Но это оказалось ничто по сравнению с родством с наследником! Эдварда и Томаса Сеймуров чтили больше, чем Генри Говарда графа Суррея только потому, что их сестра родила королю наследника!

А теперь Мэри Говард, сестра графа Суррея, должна рожать наследников этим сыновьям джентри?! Ни за что! Сестра не менее горда, чем он сам, если уж она отказала Сеймуру в первый раз, то обязательно сделает это и во второй. Как только у Эдварда Сеймура хватило ума обсуждать такой вопрос с герцогом Норфолком? Вот что значит быть из джентри, у этих сельских помещиков понятия гордости нет и в помине. Джентри как ни возноси, все равно будут попахивать навозом.

Генри Говард задумался, как бы похитрей вставить такую мысль в свои стихи, чтобы все поняли, но никто не смог обвинить. Хотя он уже не боялся обвинений, надоело бояться.

Оставалось поговорить с сестрой, чтобы предупредить ее о нелепом плане отца. Была одна опасность — на Мэри откровенно заглядывался король, похоже, старая развалина просто не в состоянии определиться с тем, кого же ему выбрать — Кэтрин Уиллоуби герцогиню Саффолк или свою бывшую невестку Мэри Говард герцогиню Ричмонд. В том, что ни та, ни другая не жаждут оказаться на месте нынешней королевы Катарины Парр, Суррей не сомневался.

При дворе плакали скорее из приличия, слишком многие испытали облегчение после этой смерти.

Радовался, сидя в Тауэре, герцог Норфолк — король так и не успел подписать указ о его казни. Правда, вышел герцог оттуда только через шесть лет, но с головой же. Лучше сидеть с головой, чем лежать без головы.

Радовалась, вопреки обязанности рыдать, Катарина Парр. Закончились годы хождения по лезвию бритвы. Закончились кошмары с перевязками, когда средства уже не помогали, а за неосторожное движение, причинившее боль, можно было поплатиться головой.

Радовалась ее подруга Кэтрин Уиллоуби. Она так и не стала седьмой королевой, но была этим очень довольна. Потому что поняла, какая эта страшная доля — быть королевой у короля Генриха.

Радовались Сеймуры, старший, потому что наследник до совершеннолетия жил у него, а сам Эдвард стал главой опекунского Совета, фактически королем до того времени, когда Эдуард сможет править сам. Но это еще нескоро, юному королю только девять лет, за предстоящие годы может много воды утечь и многое измениться.

Младший Сеймур — Томас — радовался, потому что был свободен в выборе будущей жены. Но это ему только так казалось, хотя жениться на Мэри Говард, как за него обещал брат, Томас не собирался, оставались еще в третий раз ставшая вдовой Катарина и юная принцесса Елизавета. Заглянув в свое сердце, Сеймур понял, что… любит обеих! Катарину он продолжал любить все эти годы, хотя та и была королевой. А вот выкинуть из головы Елизавету не получалось никак, несмотря на ее юный возраст и весьма сложное положение. В то же время Томас Сеймур прекрасно понимал, что Совет ни за что не даст согласие на их с Елизаветой женитьбу.

Сложно чувствовала себя Мария. Старшая дочь Генриха давно жила тихо и скромно, но благодаря заботам мачехи хотя бы не нуждалась. Она любила отца, но часто не понимала его, к тому же Мария была истовой католичкой, почти фанатичкой, большую часть суток проводившей на коленях в молитвах. Она осуждала отца, порвавшего с папой римским, к тому же доставившего столько горя матери и сменившего столько жен, но не могла не понимать, что теперь от трона ее отделял всего один человек — слабый здоровьем, способный умереть от легкого ветерка Эдуард. Мария сильная натура, она знала, что Эдуард не будет править, что за него все сделают другие, но она умела ждать и надеялась дождаться.

Грустили только дети Генриха — Эдуард и Елизавета, да и те не слишком долго. Эдуард, вынужденный вечно соответствовать родительским требованиям, а потому задерганный, замученный с пеленок, одними няньками оберегаемый, а другими воспитателями муштруемый, невольно вздохнул с облегчением, потому что теперь мог быть сам себе хозяин. Но и ему только казалось, потому что давление лишь усилилось, теперь никто не требовал чему-то соответствовать (кроме самого положения короля Англии), зато все без конца наставляли и давали советы с поклоном:

— Ваше Величество…

Несчастный мальчик часто вспоминал детские годы, когда благодаря мачехе все дети короля и их кузина Джейн жили вместе, было дружно и весело. Потом их разлучили с Джейн, которую определили в свиту к королеве, а потом и с Елизаветой.

Плакала Елизавета, но ее отчаянье вовсе не было столь уж искренним. Эта рыжая бестия давно научилась не только скрывать свои чувства, но и выражать те, что подходят в данную минуту. Лицедейство Бэсс, будущей королевы Англии Елизаветы I, со временем стало притчей во языцех.