17 февраля 1600 года, почти четыреста лет назад, великий мыслитель Джордано Бруно был сожжен инквизицией на площади Цветов в Риме за отказ отречься от еретической мысли, будто не только одна Земля населена людьми, но и близ иных солнц (звезд) существуют планеты, а на них и леса, и моря, и города, и, конечно, люди, подобные нам - жителям Земли…

Спустя двести с лишним лет вопрос о населенности иных планет перешел в сферу литературы - появились уэллсовские марсиане на треногах, его же селениты, другие удивительные существа, порожденные воображением фантастов…

А в сентябре 1971 года в Бюраканской астрофизической обсерватории, которой руководит всемирно известный советский ученый академик В. А. Амбарцумян, состоялся международный научный симпозиум по проблеме связи с внеземными цивилизациями. Уже не фантасты, а ученые разных стран собрались для решения вопроса- как установить контакт с внеземными цивилизациями? Само по себе это говорит уже о многом! Ведь не нашлось среди собравшихся в Бюракане ученых» ни одного, кто бы начисто стал отрицать возможность существования жизни вне Земли! Напротив, все были единодушны в мнении, что древние космические цивилизации, вероятно, более развиты, чем подобия нашей - земной.

Итак, то, что еще недавно было «хлебом» фантастов, в наши дни становится реальностью. Фантастика, отражая достижения науки, старается по-своему развивать и толковать новые идеи. Однако на том же симпозиуме в Бюракане говорилось и о том, что человечество зашло в тупик, и о том, что люди вот-вот уступят место на планете своим собственным творениям - кибернетическим устройствам (профессор Минский, США)… Западных фантастов подобные гипотезы не могут не радовать. Какие возможности для «литературы ужасов»! - конец человечества, борьба киберов против людей и т. д. и т. п.

Но если ставить перед собой задачу только ошеломить читателя, только отвлечь его от действительности с ее заботами и проблемами, лучше браться именно за фантасмагорию! Советский же писатель предпочтет достоверность. Для него важно правдоподобие фантастики, хотя, на первый взгляд, в этом и кроется парадокс - реалистическая фантаст и к а… Но парадокс ли это? Смею думать, нет! Советская фантастика всегда была неотъемлемой частью метода социалистического реализма. Ведь чем достовернее произведение, тем сильнее оно воздействует на умы, тем сильнее оно будоражит читателя, зовет к новому, заставляет нестандартно мыслить!

Я отнюдь не против дерзости полета фантазии. Я не устаю приводить примеры того, насколько порой более дерзко мыслят именно ученые, а не мы - фантасты. Участники Бюраканского симпозиума член-корреспондент Академии Наук СССР профессор И. С. Шкловский и видный американский планетолог Карл Саган в своей совместной книге «Разумная жизнь во Вселенной» (Нью-Йорк, 1967) путем математических вычислений пришли к выводу, что инопланетные космические корабли могли посетить нашу Землю уже не менее 10 000 раз!.. Как мелко выглядят фантазии «фантастической фантастики» по сравнению с этой дерзостью ученых!

Замечу, что в другой своей работе И. С. Шкловский высказывает и прямо противоположную мысль - о том, что, возможно, земляне одиноки в обозримой нами Вселенной, что у них нет собратьев по разуму. Но, разумеется, это предположение не «отменяет» гипотезы о множественности миров, населенных разумными существами.

Конечно, деятельность писателя и ученого в нашей стране служит одной цели. Вот с этой точки зрения - единства направленности литературы и науки - и следует, видимо, подходить к современной советской фантастике, к тем или иным ее произведениям.

Одна из таких книг - сборник повестей молодого сибирского писателя Геннадия Прашкевича, сборник, которому и предпосланы наши размышления о реалистической фантастике. И это не случайно. Тема разговора, тема наших размышлений подсказана и определена самой направленностью творчества Геннадия Прашкевича.

Повесть «Разворованное чудо», давшую название сборнику, читатель сразу и не отнесет к фантастике, столь реалистичны картины «пылающей» Африки, где находит применение своей профессии наемных убийц отребье капиталистического мира - циничные ландскнехты современности, не знающие ни совести, ни родины. На примере поведения этих изгоев, повстречавшихся в джунглях с подлинным, неведомым человеку чудом, читатель видит, как они, эти изгои, совершают преступление уже не только против народов Африки, но и против всего человечества. Реалистическая достоверность повести весьма выгодно оттеняет романтику фантастического феномена, неизвестно как оказавшегося в джунглях.

Повесть «Обсерватория «Сумерки» навеяна самыми современными проблемами и опасениями. Она предостерегает людей: не допускайте вмешательства в природу всех тех сил, что до сих пор пытаются использовать науку во имя идеалов фашизма. Символична мелькающая в повести зловещая тень Мартина Бормана- символа возврата к звериным целям нацизма. Его последователи, оказывается, готовят такой возврат с помощью преступного использования новых научных методов изменения земной атмосферы. Их не останавливает при этом возможность уничтожения доброй половины человечества…

Особо стоит в книге повесть «Фальшивый подвиг» (Записки промышленного шпиона). Описанные в ней события воспринимаются как абсолютно реальные. Этому способствует и предпосланный повести общеизвестный документ о способах промышленного шпионажа, опубликованный на Западе 23 мая 1965 года. Достоверно выглядят все приключения Эла Миллера, человека холодного, жестокого, беспринципного, безнравственного. Для него ничего не стоит подслушать чужую беседу, выкрасть чужой чертеж, угнать чужую машину, наконец,- убить. Все определяется платой. Но если Элу Миллеру кто-то готов заплатить больше, он, не задумываясь, предаст (продаст) и {вою Консультацию, и своих коллег-профессионалов. Эл Миллер олицетворяет собой именно тот тип людей, которых привлекают для своей грязной деятельности и ФБР, и ЦРУ, и частные детективные агентства. Таким людям удобно поручать самые «деликатные» дела, такие люди всегда готовы пролить кровь не только в своей стране, но и -тем более! - за рубежом: в Конго, в Анголе, в Португалии, в Чили…

Почему же повесть о Миллере, шпионе и диверсанте, включена в фантастический сборник? Да потому хотя бы, что автор, логически продолжая линию Миллера, показывает, на что он способен в своей невероятной ужасающей алчности, к чему, наконец, приводит его жестокий и страшный путь. Доводя повесть до сатирического гротеска, автор отправляет «профессионала» не куда-нибудь, а в юрский период, к динозаврам… Но не динозавры, конечно, интересуют в юрском периоде Эла Миллера, а все те же его «собратья» из конкурирующей организации. С ними он «по-динозаврски» и расправляется… Такой прием позволяет Геннадию Прашкевичу показать подноготную чуждого нам мира, подноготную чуждого нам образа жизни с его героями, обвешанными оружием, с его разбросанными повсюду подслушивающими устройствами, с его, наконец, «процветанием» и «свободой».

В «Записках промышленного шпиона» показательна история отравления химическим комбинатом «СГ» жителей городка Итаки. Казалось бы, Миллер выступает против зловещего концерна, но, следя за приключениями промышленного шпиона, читатель ни на минуту не забывает, что преступления безнравственной монополии разоблачаются столь же безнравственным «героем». Восемь процентов, обещанных Консультации, в которой «работает» Эл Миллер, все ставят на место…

Рассказ «Сирены Летящей», в отличие от предыдущих, уносит читателя в далекие космические дали, на планету Ноос, обращающуюся вокруг звезды Летящая Барнарда. Исследователи планеты сталкиваются с такими удивительными вещами, что повествование удерживает внимание читателя до самых последних строк. Волнующая романтика!

Хочется верить, что книга Геннадия Прашкевича - это лишь первый, и далеко не последний, его шаг в широком просторе реалистической фантастики,- неравнодушной, воинствующей, утверждающей поиск, дерзание, глубокую веру в могущество человека, в могущество его разума, противостоящего всем заблуждениям и ошибкам, всем, вольным или невольным, отступлениям от истины и добра.

21. IX. 1976

Александр Казанцев

Устраиваясь в кресле, я обратил внимание на человека, показавшегося мне знакомым. Он долго не поворачивался в мою сторону, потом повернулся, и я вспомнил, что действительно видел его около часа назад, тут же - в холле аэропорта. На нем была плотная шелковая куртка, одна из тех, что так нравятся лесорубам и парашютистам, но удивило меня отнюдь не это - мало ли кто и что носит! - а выражение лица: этот человек был абсолютно невозмутим! Едва пристегнувшись к креслу, он отключился от окружающего.

Дожидаясь взлета, я вытащил из кармана газету и развернул ее. Не лучшее из развлечений, но сегодня первая же статья привлекла мое внимание. Речь в ней шла о странном европейце, с которым столкнулся в свое время, пересекая Южную Америку, французский врач Роже Куртевиль, а после него капитан Моррис, отправившийся в 1934 году на поиски «неизвестного города из белого камня», затерянного в джунглях, города, в котором члены Английского королевского общества по изучению Атлантиды предполагали найти постройки древних атлантов, переселившихся после гибели своего острова на южноамериканский континент.

Увлекаясь, автор анализировал легенды, широко распространенные среди индейцев, обитающих в глубине сельвы, легенды о некоей змее боиуне - хозяйке таинственных и необозримых амазонских вод. В период ущерба луны боиуна якобы может обманом привлекать к себе людей, принимая облик баржи или речного судна, а то и океанского лайнера. Тихими ночами, когда небосвод напоминает мрачную вогнутую чашу без единой мерцающей звезды, а вся природа погружается в душный сон, тишину вдруг нарушает шум идущего парохода. Еще издали можно разглядеть темное пятно, впереди которого бурлит и пенится вода. Горят топовые огни, а над толстой, как башня, трубой черным хвостом расстилаются клубы дыма.

Несколькими минутами позже можно услышать шум машин, металлический звон колокола. На забытом богом берегу одинокие серингейро или матейрос спорят о том, какой компании принадлежит идущий по реке пароход. А он, переливаясь в лучах электрических огней, все приближается и приближается к берегу, напоминая огромное доисторическое животное, облепленное бесчисленными светлячками.

Потом пароход начинает сбавлять скорость. По рупору звучит команда дать задний ход и спустить якорь. Глухой удар, всплеск - якорь погружается в воду. Скрипя и грохоча, сбегает сквозь клюз тяжелая цепь.

Тем временем люди на берегу решают подняться на пароход. «Несомненно, команде нужны дрова»,- решают они, довольные этой неожиданной встречей… Они садятся, наконец, в лодку, но не успевают пройти и половину пути - пароход перед ними внезапно, будто его и не было, проваливается в воду! Крылья летучей мыши шуршат над головами, крик совы отдается пронзительным эхом - а на воде нет ничего!.. Потрясенные случившимся, люди озираются, переглядываются и, проклиная боиуну, спешат к берегу…

У автора газетной статьи, надо сказать, было свое мнение. Он связывал содержание таких вот легенд с появлением в бассейне верхней и средней Амазонки пароходов, а может быть, и с невесть как забредшими сюда субмаринами… «В таких случаях,- хмыкнул я,- связи отыскать несложно. Полезнее и вернее было бы все же вовремя вспомнить о самом простом - например, о сплывающих по течению травяных островках, облепленных светлячками, или о смытых с обрывов толстых деревьях…» Бросив газету, я глянул в иллюминатор.

Безбрежный зеленый океан сельвы расстилался внизу.

Пытаясь отыскать в этой зелени ниточку Трансамазоники, самой длинной дороги в мире, строящейся в лесах руками все тех же матейрос, я приподнялся. Но в сплошном покрове тропических лесов не видно было ни одной прогалины. Зелень, зелень, зелень! Океан зелени…

Я вздохнул… Это была затея шефа - сунуть меня в самое сердце сельвы. Работы, ведущиеся на Трансамазонике, как они ни были грандиозны, не нуждались, на мой взгляд, в присутствии сразу двух постоянных корреспондентов- в одном из мелких поселков второй месяц сидел мой коллега Фил Стивенс, и его репортажей вполне хватало для нашей «Газет бразиль». Но… Как говорил шеф, газетчик вовсе не становится плохим газетчиком, если постоянные его занятия время от времени прерываются неожиданными путешествиями.

Итальянка, сидящая в соседнем кресле и, как я понял из ее слов, обращенных к соседу, летящая в Манаус, к дяде, прочно обосновавшемуся на новых землях, подозвала стюардессу. Пользуясь случаем, я заказал кофе. Но его не успели принести.

- Извините, вы не от «Газет бразиль»?

Голос был хриплый, нервный. Я повернул голову и увидел человека в шелковой куртке. Чуть пригнувшись, будто боясь задеть головой плафоны низкого салона, потеряв всю свою невозмутимость, он ждал ответа, и меня поразило, как нервно подрагивал под его нижней губой поврежденный когда-то мускул. Шрам был неширок, но только теперь я понял, что отпечаток презрительного равнодушия придавал этому человеку именно он,

- Я узнал вас,- помедлив, продолжил незнакомец.- У меня есть фотография мастера Оскара Нимайера с группой сотрудников из компании «Новокап». Фотография выразительна, не стоит труда узнать на ней и вас… Я- уругваец. Мое имя - Репид. Хорхе Репид. Я лечу в Манаус, отчасти и по делам мастера.

У меня цепкая память на имена, но это - Хорхе Репид- в памяти не всплывало. Расстегнув ремни, я привстал, потому что говорить через голову итальянки было неловко, и уругваец кивнул:

- В первом салоне можно выкурить по сигарете.

Вежливо пропустив меня, он пошел позади, размеренно, не торопясь, будто пересчитывая всех пассажиров далеко не заполненного самолета. Решив узнать настоящее отношение Репида к мастеру, я повернулся.

- Не останавливайтесь! - с угрозой произнес уругваец, и я не узнал его - глаза будто выцвели, кожа плотно обтянула худощавое лицо. Куртку он успел расстегнуть, и теперь из-под нее смотрел на меня ствол короткого автомата.

- Пристегнуться! Всем пристегнуться! - крикнул Репид по-португальски и отступил к стенке салона, чтобы видеть пассажиров.- Руки положить на спинки кресел!

Ошеломленные пассажиры выполнили приказ. Руки взметнулись над спинками кресел, как стая тяжелых бабочек. Прямо передо мной проснулся вялый толстяк с опухшим красным лицом. Его соседка, торопливо выкрикнув что-то, заставила и его вытянуть руки. Мне стало не по себе - такой глубокий, безвольный страх отразился в глазах толстяка.

- Этот человек,- сказал уругваец, указывая на меня,- пройдет вдоль рядов и обыщет каждого. Ему не нужны деньги и драгоценности. Он должен узнать, есть Ли у вас оружие. Предупреждаю, никаких акций! Он такой же пассажир, как вы!

Салон безмолвствовал.

- Идите! - сказал уругваец, подтолкнув меня стволом автомата. Впервые на губах его промелькнула тень улыбки. А может, просто дрогнул неширокий шрам под выпяченной нижней губой.

Одежда толстяка (он был первый, кого я коснулся) промокла от пота.

- Вам плохо? - спросил я.

- Молчать! - прикрикнул уругваец.- Молчать!

Сжав зубы, я приступил к обыску.

Ощупав карманы худого, длинного матроса и двух представителей транспортной конторы Флойд, как явствовало из монограмм на их портфелях, я подошел к итальянке.

- Нет! - сказала она с отчаянием.- Вы не сделаете этого!

«Никто не уберегся от страха,- подумал я.- Пять минут назад все эти люди вели нормальную жизнь, не помышляя ни о каких опасностях, и вот страх уже парализовал их волю…» Я искал способ успокоить итальянку,- но она, к сожалению, уже ничего не могла понять, только пыталась глубже вжаться в кресло, будто я был для нее самым страшным из всех насильников.

Но, занимаясь итальянкой, я увидел вдруг и другое - человек, сидевший прямо за ней, невзрачный, незапоминающейся внешности, человек, одетый в мятую полотняную куртку, быстро подмигнул мне. Он сделал это незаметно и весьма убедительно. И, выигрывая для него время (я очень надеялся, что это не просто сумасшедший, а специальный сопровождающий авиакомпании), я спросил итальянку:

- Хотите воды?

Это прозвучало как насмешка, но ничего другого в голову мне не пришло. Повернувшись к уругвайцу, я негромко пояснил:

- Женщине плохо.

- Продолжай! - крикнул он.

И в этот момент я бросился на пол. Я не пытался укрыться за креслами, на это у меня не было времени. Я просто упал на запылившуюся ковровую дорожку, и выстрелы сразу, один за другим, убили казалось надолго воцарившуюся в салоне тишину. И лишь когда они смолкли, я вскочил. Уругваец сползал по стене салона, цепляясь рукой за выступ иллюминатора, а прямо перед ним, вскочив, кричала женщина.

- Сидеть на местах! - крикнул я пассажирам, срывая автомат с шеи убитого.

Что делается в первом салоне?

Споткнувшись на неожиданно высоком пороге, я получил тяжелый удар в лицо. Не успел даже крикнуть, у меня вырвали оружие, сбили на пол. Высокий курчавый человек в такой же, как на убитом уругвайце, куртке наклонился надо мной:

- Ты стрелял?

Я отрицательно помотал головой. Вряд ли это его убедило. Он выругался:

- Буэно венадо! - и, указав на дверь, через которую я так неудачно ворвался, приказал:

- Встань! Иди!

«Сейчас войду,- подумал я,- и сопровождающий выстрелит. Вряд ли мне удастся повторить трюк с падением…»

Я толкнул дверь и сразу понял, что все проиграно. Руки пассажиров все так же покоились на спинках кресел, никто даже не отстегнулся. Но уругваец был мертв, лежал поперек салона. А дальше - и это и было причиной неестественного спокойствия - за креслом замершей в обмороке итальянки повис в пристяжных ремнях убитый уругвайцем сопровождающий авиакомпании.

- Буэно венадо! - выругался курчавый.- Революция потеряла превосходного парня! - Казалось, он не выдержит, заорет, но в салон ввалился еще один тип в шелковой куртке и одернул его.

- Перестань, Дерри! Сейчас не до него. Слышишь?

Самолет терял высоту. Пол под нами подрагивал.

Заметно похолодало. Резко свистел выходящий сквозь пробоины воздух.

«Революционер! - с бессильным презрением подумал я, разглядывая курчавого.- В месяц три революции! В год - тридцать шесть! Плюс тридцать седьмая, незапланированная, упраздняющая все предыдущие!.. Какая к черту революция! Очередной переворот в одной из латиноамериканских, республик…»

Самолет трясло. Дрожь его пульсирующей болью отзывалась в раскалывающейся голове.

- Сядь в кресло и пристегнись!

Упав в свободное кресло, я закрыл глаза, на ощупь нашел ремни. А самолет продолжало трясти так, будто он уже катился по плохо вымощенному полю.

Вытащив из кармана сигарету, курчавый протянул ее напарнику.

- Мокрый? - спросил он с презрением толстяка, все еще державшего руки на весу.- Опусти лапы, надорвешься! Ты ведь недавно стал человеком, да? Сколько ты стоишь?

Толстяк ошалело молчал. Пот крупными каплями стекал по его лицу. Но это был именно пот, толстяк не плакал.

- Такие, как ты, всего боятся,- презрительно добавил курчавый.- Ты не Репид! Буэно венадо!

Мои часы разбились, но, и не глядя на них, я знал - на все случившееся ушли считанные минуты. Судя по солнцу за иллюминатором, самолет продолжал держать курс куда-то на запад, в сторону Перу, туда, где Амазонка называется Солимоэс…

Самолет опять затрясло.

- Отчего это? - спросил напарник курчавого.

- Пилоты нервничают!

Ответ, казалось, удовлетворил спрашивавшего, но лицо его осталось тревожным. Не докурив сигарету, он бросил ее на пол и раздавил тяжелым каблуком.

Теперь мы шли так низко, что я видел за иллюминатором купы отдельных деревьев. Пассажиры насторожились. И в самом деле, что-то изменилось… Что?.. Я потянул воздух ноздрями, а потом увидел - в салон через пробоины в стенах медленно втягивались струйки удушливого желто-зеленого дыма. Дым поднимался над креслами, висел над нами плоскими не-смешивающимися слоями. Потом он рассосался, потускнел, стал будничным, будто мы попали в прокуренный темный кинозал.

Удар потряс корпус.

Я почувствовал, что нас подбрасывает вверх, под острым углом, опрокидывает, придавливает к сиденьям. Потом тяжесть исчезла, но тут же вернулась - мерзкая, удушающая. Вцепившись в подлокотники кресла, я увидел, как корпус самолета лопнул, и сразу душные незнакомые запахи хлынули на меня со всех сторон.

Когда я очнулся, передо мной горело дерево, а метрах в тридцати, среди рваных лиан и мятой растительности, мутно дымилась разбитая сигара фюзеляжа. Ря-дом со мной, лицом в болотной воде, лежал курчавый террорист, тот, кого звали Дерри. Куртка задралась на шею, я видел голую обожженную спину… Видимо, нас выбросило из самолета еще в воздухе, после первого удара, и, как это ни странно, я был жив!

Несколько пиявок толщиной с карандаш успело присосаться к руке. С отвращением содрав их, я побрел к самолету, проваливаясь в жидкую грязь чуть ли не по колено. В груде искореженного металла вряд ли могли остаться живые - коробка салона выгорела насквозь, и, убедившись в этом, я вернулся к телу курчавого.

- Доволен? - спросил я, будто он мог мне ответить.- Доволен?

Отраженное кронами эхо негромко, зловеще крикнуло:

- Доволен!..

Я снял с Дерри куртку. В сельве такая куртка незаменима- ни москиты, ни клещи ее не прокусят… Рядом с самолетом можно было, наверное, найти еще что-нибудь, но меня тошнило при одном взгляде на выгоревшую дюралевую сигару, и, в последний раз взглянув на нее, я углубился в лес.

Бледные, обвешанные лохмотьями эпифитов, стволы уходили вверх - в тесное сплетение листьев. Я был как на дне океана, и душно и сумрачно тут было как в океане, в перегретом, взбаламученном океане. Я не знал, в какую сторону надо идти, и все же шел. Неприятно пахнущие муравьи крутились на ветках, упавших в болото. Грибы и плесень оплетали любой островок. Но кое-где на стволах деревьев можно было различить следы засохшего ила, и этот ил был не болотным - рядом текла река.

Чем глубже я уходил в лес, тем сумрачней становилось вокруг, и, наконец, жаркая влажная духота чащи сомкнулась надо мной полностью. Пугающе взрывались в сумраке огни светлячков, странные звуки неслись сверху, но я упрямо шел и шел туда, где, по моим предположениям, могла оказаться река.

Изредка я останавливался, но жизнь сельвы кипела на невидимых мне этажах. Именно оттуда доносились звуки, именно оттуда, как яркие парашютики, спускались иногда трепещущие заблудившиеся бабочки.

Споткнувшись о тушу дохлого каймана, я по-настоящему поверил, что река рядом. Но далеко не сразу к ней пришел - мешали кривые, задавленные лианами стволы, мрачные крохотные озера, переполненные манграми, . ярко-красные воздушные корни которых источали дурманящий сладкий запах… Казалось, это никогда не кончится, и все же я ступил на плотный мелкий песок, по которому стайкой метнулись перепуганные мной крабы.

Река целиком пряталась под пологом леса, и Именно тут, на берегу, к которому я так стремился, я чуть не погиб, наткнувшись на поблескивающие, шевелящиеся, похожие на черные тыквы, шары устроившихся на ночлег кочующих муравьев «гуагуа-ниагуа»- «заставляющих плакать»… В панике, сбивая с себя свирепо кусающих насекомых, я бросился в воду, еще раз оценив качество взятой у уругвайца куртки-она не промокала… А выбравшись на берег, долго прислушивался - не доносится ли откуда-нибудь характерный шорох «гуагуа-ниагуа», пожирающих листья?

Сгущались сумерки.

Разбитый, я влез на нависающее над водой дерево и почти сразу услышал крик.

Крик начинался в глубине сельвы - тонкий, жалобный, слабый, потом понемногу набирал силу и переходил в панический рев, обрывавшийся так внезапно, будто кричавшему затыкали рот.

«Это не человек,- сказал я себе.- Это ночная птица. Она вышла на охоту, и охотится, конечно, не на людей».

Но успокоиться было трудно. В голову сами по себе приходили мысли о потерявшихся в сельве людях, скелеты которых находят иногда на отмелях и в лесных болотах. Капитан Моррис, полковник Перси Гаррисон Фоссет. Они знали о сельве многое, они специально готовились к своим путешествиям, и все же сельва их поглотила…

Разбуженные тоскливым криком птицы окружали меня невнятные страхи. Я вспомнил даже о Курупури, духе, ноги которого вывернуты назад, о духе, терзающем все живое, о духе, состоявшем в близком родстве все с той же таинственной боиуной…

Вдруг на реке, далеко подо мной, мелькнули огни. Они виделись так явственно, что, вздрогнув, я чуть не сорвался с дерева. И чары тут же исчезли - огни потускнели, будто погрузились, ушли под воду.

- Боиуна,- сказал я себе, покрываясь холодным потом.- Боиуна…

Ночь тянулась бесконечно. Я то впадал в забытье, то просыпался от воплей идущих поверху обезьян-ревунов, а совсем под утро вдруг разразился короткий ливень, не принесший прохлады, зато отяжеливший, вымочивший ветви, сквозь которые глянули на меня такие крупные, такие яркие звезды, что меня охватило тяжелое отчаяние.

Все утро я оплетал лианами найденные на берегу стволы пальмы асаи. Голод и страх мешали работать - я беспрестанно оглядывался на заросли, будто из них и впрямь могло показаться жуткое, искаженное злой гримасой лицо духа Курупури. Я успокоился, лишь столкнув на воду непрочный плот.

Поворот за поворотом. Я потерял им счет, но не уставал убеждать себя - я на реке, а все реки рано или поздно выводят к людям.

Я знал, что настоящая сельва всегда пустынна (птицы и звери любят относительно свободные пространства), и все же уединенность этих мест, отсутствие живого меня убивали.

«Кто был этот Репид? - думал я.- Кто были его приятели? Действительно революционеры, хотевшие таким образом добраться до удобного им пункта, или же налетчики, уходившие от закона?.. Ну да!- выругался я.- Похожи они на революционеров, как Дженнингс на Кастро!.. Воздушные пираты!»

- Компадре!

Я замер.

Потом медленно повернул голову.

Из-за куста на меня смотрел человек.

Плот медленно проносило мимо. Вскрикнув, я бросился в воду, вцепился в нависающие с берега кусты. Человек протянул руку, помог выбраться на сухое место.

- Не советую проделывать такое дважды. В воде есть пираньи, они за минуту успевают разделать быка.

Я не понимал слов. Я просто их слушал! Ведь это был настоящий человек! Живой! Во плоти! Без автомата! В рубашке, в плотных брюках, в тяжелых высоких башмаках. Длинное лицо с сильной, выпяченной вперед челюстью, чуть горбатым носом казалось мне необыкновенно привлекательным. И, ухватив незнакомца за руку, я повторял:

.- Мне нужны люди! Мне нужно добраться до людей. До серингейро, до матейрос, до кого угодно! Мой самолет сгорел! Я ищу людей!

Незнакомец неторопливо высвободил свою руку, сунул ее в карман и вытащил таблетку глюкозы.

- Проводите меня до селения, до любой гасьенды! - просил я.- Мне нужны люди!

Он будто бы колебался.

- Я совершенно один! Я уже сутки как один!

Он внимательно осмотрел меня, даже провел рукой по моей куртке, кивнул и шагнул в заросли. Я почти наступал ему на пятки, боялся, что он исчезнет. Но он не исчез. Больше того, метров через сто остановился, и я увидел причаленный к берегу мощный катер и бородатого мужчину с удочкой в руках. Катер так удачно прятался в зарослях, что, проплывая мимо, я мог его не заметить.

Оставив удочку, бородатый вопросительно взглянул на моего проводника. Тот кивнул.

Не торопясь, бородатый достал из-под брошенного на берегу брезента кусок жареной рыбы и протянул мне. Такунари или тамбаки - я не понял, но рыба была вкусная, я с жадностью съел ее.

- Мне нужны люди! - говорил я между глотками.- Мне нужны люди. Мой самолет сгорел!

- Компадре,- спросил приведший меня,- ты один?

- Все сгорели!-я махнул рукой.- Я один!

- Ты путаешь, компадре,- возразил проводник.- Вот где они могли сгореть! - и, взяв меня за руку, как ребенка, повел сквозь заросли в самую глушь, в сумрачную духоту сельвы, и, остановившись, наконец, отвел листья в сторону, повторил:

- Вот где они могли сгореть.

Я замер.

На добрый десяток миль сельва была сожжена. Не огнем, нет, потому что листва и ветки, искореженные так, будто их прокалили в сушильном шкафу, оставались на предназначенных им природой местах. Мертвые стволы упирались в низкое небо, укутанное туманной дымкой.

- Вот где они могли сгореть… У тебя, там, был другой огонь?

- Другой,-подтвердил я.- Другой. Самый обычный.

- Идем! - сказал проводник.

- Но что случилось тут?

Проводник не ответил, бородач тоже. Я спрашивал, я не уставал спрашивать, суетливо и беспомощно, но они отмалчивались, не хотели говорить. И, отчаявшись, я замолчал. Тогда тот, кто упорно называл меня «ком-падре», сам спросил:

- Почему сгорел самолет?

- Угон,- пояснил я.- В самолете стреляли. Самолет потерял высоту.- И вспомнил об итальянке: - В самолете были женщины!

- Кто стрелял?

- Человек, которого звали Репид. Хорхе Репид, уругваец. С ним были и другие люди. Одного звали Дерри.

- Твои друзья?

- Нет! Они говорили между собой. Я услышал эти имена - Дерри и Хорхе Репид.

- Ты, правда, остался один? Ты никого не оставил в сельве?

- Да! - теперь я утверждал.- Я видел самолет. Он сгорел, он пустой, как труба. А меня выбросило еще в воздухе, наверное, был взрыв… Там все сгорело!

- Проводи нас!

Я смертельно устал, но проводник был прав - место падения самолета надо было осмотреть более тщательно. Все равно, подумал я, скоро мы окажемся среди людей.

Путь, на который у меня ушло почти двое суток, катер проделал за несколько часов. Я спал, когда бородач заставил меня встать и причалил катер.

Светало.

Ведя компадре по зарослям, я понял, что если бы сразу взял на север, мне не пришлось бы так долго блуждать - река делала петлю…

Ядовито-зеленая плесень успела оплести фюзеляж самолета. Остановившись под сломанной пальмой, я молча следил, как мои спутники обшаривают болото. Не знаю, что они хотели найти, но они явно что-то искали… Перевернув труп раздетого мною Дерри, проводник спросил:

- Как его звали?

Я повторил.

Больше они ни о чем не спрашивали. Катер стремительно рванулся вниз по течению, и я впервые совершенно отчетливо понял, какая мне выпала удача - блуждай я тут хоть год, нигде ни одного человека! Эти места были необитаемы, царство влаги и духоты!

Тем неожиданнее было увидеть бетонный пирс, выдвинутый с берега почти на середину реки. Значит, я опять ошибся?

- Компадре,- приказал тот, кто встретил меня на реке.- Иди! Там люди!

- А вы? Как вас зовут? Где я найду вас?

- Иди! - повторил он.

Я протянул руку, но бородач уже оттолкнул катер от пирса.

Пожав плечами, я сел на теплый бетон и несколько минут разглядывал свое отражение в мутной воде. Опухшее лицо, грязная куртка… А эти люди? Почему они так молчаливы? Почему они сразу ушли?

Плеснув в лицо теплой водой, я утерся рукавом куртки и встал. Бетонная автодорога, начинавшаяся прямо на пирсе и размеченная цветными полосами, нигде, видимо, не просматривалась с воздуха и вела прямо в чащу красно-желтых орхидей и белых огромных фуксий.

Автодорога была так надежно укрыта зарослями, что только легковые автомобили могли пройти по ней, не зацепив кузовом веток. Я с наслаждением ступал по твердому бетону, радуясь тому, что не хлещет из-под ступней грязь, не проваливается почва. Прежде всего, подумал я, потребую еды и… телефон! Нужно срочно связаться с шефом. Не каждый день на долю корреспондента выпадают подобные приключения.

Открытый «джип», выкатившийся навстречу, ошеломил меня. За мной?

Оказалось, за мной…

Человек за рулем был столь же немногословен, как и мои спутники. Лицо его почти наполовину закрывали темные очки, и он их так и не снял. Буркнул что-то вроде приветствия и, перегнувшись через сиденье, при-открыл заднюю дверцу. Ах, как приятно запахло теплой кожей, бензином, металлом! Поддавшись неудержимому приступу благодушия, я болтал всю дорогу, а она заняла все же почти десять минут. Дорожных знаков никаких, водитель не стеснялся - гнал «джип» вовсю, и он только повизгивал на поворотах, бросая меня из стороны в сторону. Слова мои родитель слушал внимательно, однако когда я попытался похлопать его по плечу, уклонился от ладони. Даже это меня не отрезвило, я продолжал болтать, пока водитель не заметил:

- Приехали.

Прямо передо мной возвышалась каменная стена, верх которой прятался в зарослях. Водитель кивнул, и я переспросил:

- Мне сюда?

Он усмехнулся и выжал акселератор. «Джип» исчез, как перед этим исчез катер.

Осмотрев пустую дорогу, я пошел вдоль стены и очень скоро наткнулся на металлическую дверь, отворившуюся так легко, будто она была сплетена из соломы.

Плоские бетонные стены холла, подпертые металлическими контрфорсами, уходили высоко вверх. Нигде не было ни одного окна, никакой мебели, зато прямо у дверей, в нише, стоял телефон. Он ничем не отличался от своих собратьев, оставленных мною в редакции «Газет бразиль», и все же была в нем странность - трубку к рычагам прижимала пружина, будто что-то могло само по себе сдвинуть ее с места.

Не зная, что предпринять, я поднял трубку. Ответили немедленно:

- Поднимитесь в лифте на пятый этаж. Для вас приготовлена комната.

Положив трубку, я опять удивился пружине.

Лифт вознес меня вверх, и, как оказалось, искать комнату мне не пришлось - войти в нее можно было только из лифта. Случись тут пожар, сломайся подъемник, выбраться наружу было бы сложно. Впрочем, дверь в шахту открывалась свободно, без блокировки, и я поразился глубине шахты - это здание имело и подземные этажи.

Комната мне понравилась. Стол, два кресла, диван. Ничего лишнего. В узком шкафу я нашел кофе, сыр, булки. Кофейник был тут же, рядом с горкой салфеток.

Я поставил его на плитку и побрел в ванную, на ходу срывая с себя грязное белье. Горячая вода усыпляла. Закрыть глаза, спать, спать… Но я включил холодную воду. Рано спать! Рано.

В бельевом шкафу нашелся и халат. Облачившись в него, я подошел к узкому и высокому окну, затянутому решетчатыми жалюзи. Густая листва прижималась к толстым стеклам - рассмотреть что-либо за окном было невозможно.

Выпив чашку кофе, я взялся за телефон.

- Слушаю вас! - раздался голос в трубке. Добродушный, спокойный голос.

- Где я нахожусь?

- Поселок Либейро. Обсерватория «Сумерки».

- Сумерки? Что это значит?

- Просто название.

- Прошу вас, соедините меня с редакцией «Газет бразиль», Бразилиа. Я - журналист Маркес, научный обозреватель газеты, потерпевший аварию в районе вашего поселка. И будьте добры прислать человека с одеждой. Все, что необходимо мужчине при росте 187, весе 79. Платит банк Хента,- я назвал номер счета.

Прошло полчаса, прежде чем телефон ожил.

- Где ты находишься?

Я сразу узнал голос шефа, неторопливый, но не терпящий волокиты. И так же четко ответил:

- Поселок Либейро, обсерватория «Сумерки». Это не моя инициатива, шеф. Мой самолет сгорел. Его пытались угнать. Много жертв. Стараюсь добраться до Манауса. Сегодня же продиктую сообщение для газеты. Это заинтересует многих.

- Поддерживаю,- сказал шеф.- Но на гнилые орехи времени не теряй. Трансамазоника,- Вот что волнует нашу страну! - и повесил трубку.

«Ладно! - выругался я про себя.- Не стоит нервничать. Шеф всегда был таким. Его время, разумеется, стоит дороже моего». И все же осадок от разговора остался… Не совсем приятный осадок.

«Либейро… Либейро…» Карты под рукой не было.

«Это где-то на западной границе,- пытался вспомнить я.- На западной границе или… А черт с ним, завтра все прояснится! Спать! - вот чего я сейчас хочу».

И, едва добравшись до постели, я провалился в сон.

А когда проснулся, была ночь= Сварив кофе, освеженный, я устроился на каменном подоконнике. Жалюзи были подняты, я видел смутную листву за стеклом. И вдруг все это исчезло* словно уничтоженное вспышкой. Вместо глубокой тьмы лиственных сплетений я увидел звездное небо, увидел низкие, расползшиеся по горизонту звезды, будто я был на равнине, а не в сельве. Чашка выпала из моих рук и со звоном разбилась.

Звезды были яркие и пронзительные.

А потом все исчезло. Напрасно я всматривался в тьму. Ни звезды, ни единого огонька…

Торопливо я вызвал дежурного, и мой голос его, как видно, обеспокоил, потому что, наконец, он появился в комнате сам - крупный, добродушный толстяк. Странно было слышать слова «обсерватория», «звезды», «геофизика» - такие люди, как правило, предпочитают говорить о скачках или о боксе. Но он говорил о звездах и геофизике, которыми тут занимались, а под конец успокоил:

- Вы переутомлены, вам надо отоспаться и отдохнуть. Сельва отнимает у людей слишком много сил. Прислать вам вина?

- Спасибо. Что слышно у вас об авиаугонах? Я имею в виду местную линию.

Он рассмеялся:

- Наша посадочная полоса похожа на царапину. У нас всего два самолета. Но водят их пилоты, знающие каждую излучину реки, каждый ее перекат, каждое высокое дерево, способное служить ориентировочным знаком… Угоны - привилегия больших трасс.

- Чем, собственно, занимаются сотрудники обсерватории?

- Я уже говорил - звездами. Но точнее об этом скажут они сами. Я лишь встречаю и провожаю гостей.

- Много их тут бывает?

- Когда как.

- Есть тут бар или клуб, где можно провести пресс-конференцию?

- Персонал обсерватории невелик,- уклонился дежурный от прямого ответа.- Есть комната для гостей, ее я мог бы назвать клубом, но сейчас она пустует. Вы же знаете - климат. В нашем климате сырость очень быстро съедает и дерево и железо. Впрочем, вряд ли вы успеете поговорить с сотрудниками. Билет до Манауса вам заказан.

- Спасибо,- поблагодарил я.- И… соедините меня с «Газет бразиль».

Пока телеграфисты вызывали метрополию, я успел подойти к зеркалу. Мне давно следовало побриться. Но вот загар… загар был великолепен!

Загар?!

Какого черта! Не обрел же я этот камуфляж в сельве?!

Распахнув халат, я удивился еще больше - все мое тело золотилось от густого загара!

Это неожиданное открытие меня смутило. Я не мог его объяснить. И когда затрещал телефон, удивился еще сильнее, ибо шеф раздраженно спросил:

- В самом деле, где ты находишься?

- Либейро, обсерватория «Сумерки».

- Дурацкая шутка! - возмутился шеф.- В поселке Либейро со вчерашнего дня сидит наш репортер Фил Стивенс. Я просил разыскать тебя. Фил утверждает, что никаких обсерваторий в Либейро нет. А значит, нет в Либейро тебя! Где же ты?

- Я встревожен, шеф…- начал я, но нас сразу прервали. Писк зуммера подействовал на меня угнетающе. К тому же постучали в дверь.

- Войдите!

Это вновь был дежурный. Но сейчас он держался официально, я бы сказал - холодно. Наверное, потому, что вместе с ним в комнату вошел человек, которого я, кажется, где-то видел.

Впрочем, нет… О любом военном можно сказать, что вы его где-то видели. А это был военный, и никакой штатский костюм не мог скрыть его выправки.

- Инспектор,- представился он.- Я не задержу вас, но по долгу службы обязан задать несколько вопросов.

- Слушаю вас.

- Кто были люди, доставившие вас к обсерватории?

- Я их не знаю. Я наткнулся на них случайно, в сельве. Они были добры ко мне.

- Их имена?

- Они не назвали своих имен.

- Но, может, в беседе между собой?..

- Нет.- Я покачал головой.- Я был слишком возбужден, мог не расслышать. Но, кажется, они и впрямь не обращались друг к другу по имени. Вообще-то в их поведении была доля странности…

- Что именно?

- Ну… Например, они не ответили ни на один из моих вопросов.

- Хорошо,- сменил тему инспектор.- Расскажите о случившемся в самолете. Всю правду, если она даже неприятна вам… Нас интересует некто Репид, доверившийся вам.

- Это не так,- возразил я.- Мне этот уругваец не доверялся.

- Кубинец,- поправил меня инспектор.

- Он назвал себя уругвайцем.

- Это не меняет дела… Вы журналист. Вы собираетесь писать о случившемся?

«Он слышал мой разговор с шефом…» - почему-то решил я и ответил:

- Как можно подробнее. Такие вещи нельзя замалчивать. О таких вещах должны знать все!

- Итак?

Я подробно рассказал о катастрофе.

Инспектор слушал внимательно, иногда уточнял детали, переспрашивал, а дежурный тем временем стоял у окна, и один бог знает, что он там видел.

- Но вы разговаривали с Репидом?

- Только отвечал на вопросы.

- И, заметьте, помогали ему!

Я усмехнулся:

- Под угрозой… Любой из нас вынужден был бы поступить так. Вот напарник Репида, некто Дерри, тот оказался разговорчивей. Он орал что-то о том, что революция потеряла еще одного парня. Он даже эпитет употребил. Вроде бы - «превосходный». Да, именно так! «Революция потеряла превосходного парня»!

- «Превосходного…» - задумчиво протянул инспектор.- А не мог он сказать что-то противоположное? Вы были перевозбуждены, потом долго блуждали в сельве. Вы могли ошибиться. Это совсем нетрудно, если человек в джунглях один…

- «Революция потеряла превосходного парня»! - настаивал я.- Именно так он и сказал.

- А видели вы кого-нибудь из террористов раньше? Дерри? Репида?

- Нет, не видел, если не считать того, что Репид перед посадкой останавливался перед табло аэропорта. Он был вот в этой куртке,- я кивнул в сторону шкафа, в котором висела грязная куртка погибшего уругвайца.

Инспектор неожиданно заинтересовался:

- Я заберу куртку. Она будет нужна…

Сняв куртку с вешалки, он ощупал ее, потом бросил дежурному, не переставая задавать мне вопросы. Его интересовало буквально все: час вылета, погода, количество пассажиров, возраст Репида. Казалось, он мысленно перебирал варианты, отбрасывал их, искал новые- строил рабочую схему. Так я ему и сказал - рабочую схем у…

- Мы всегда начинаем с голого места,- вздохнул инспектор.- Специфика службы… Ну теперь все. Благодарю вас за помощь. Рад сообщить, что банк Хента подтвердил ваш счет. Вам следует переодеться,- он критически осмотрел меня.- Манаус - большой и цивилизованный город. Дежурный принес вам белье и билет на самолет.

- Спасибо.

Инспектор вышел. Лицо дежурного сразу приняло благодушный вид.

- Я тоже рад,- почему-то сказал он, выкладывая на стол содержимое большого свертка.- Тут все белье, костюм. Если что-нибудь окажется тесным или большим, мы попробуем заменить. Но выбор, к сожалению, не велик. Пополнять придется в Манаусе.

Когда он двинулся к выходу, я чуть не спросил - где же* я нахожусь, если в Либейро нет никакой обсерватории? Но сдержался, тоже не знаю - почему. Только попросил карту. Он принес ее и ткнул толстым пальцем в зеленое пятно:

- Наш Либейро. Мелкий, очень мелкий поселок, даже на карте не обозначен. А это Манаус. Вас здорово будет бросать над сельвой, самолеты у нас маленькие.

Я неодобрительно хмыкнул:

- Другого транспорта нет?

- Только катер. Но рекой добираться долго,- он покачал головой.- Очень долго.

Оставшись один, я внимательно изучил карту, на которую был нанесен приличный кусок Бразилии. Но с таким же успехом я мог всматриваться в очертания Антарктиды - как найти поселок, не обозначенный даже точкой? Привязок у меня не было.

Бросив свое бесполезное занятие, я попытался угадать - кто доставит меня к самолету, и оказался прав: все тот же неразговорчивый водитель. На этот раз он мне не понравился. Не понравилось его лицо, тяжелое, широкое, с таким же тяжелым и широким лбом, наконец, глаза за темными очками. Мощные мускулы, отчетливо угадывающиеся под тонкими рукавами рубашки, будто подчеркивали какую-то его обособленность от таких, как я, привыкших больше к кабинету, а не к путешествиям, людей, А машину он гнал так, что я вынужден был вцепиться в кресло.

- Мы опаздываем?

Он будто ждал этих слов. Притормозил, повернулся! открыл дверцу:

- Вы видели когда-нибудь цаплю эгрет?

У меня сразу отлегло от сердца.

«Ты становишься невозможен,-сказал я себе.- Невозможен и подозрителен. Слишком подозрителен… Этот парень, несмотря .на отталкивающую внешность, больше, конечно, придуманную мной, в сущности отнюдь не плох…» Вслух я проговорил:

- Только в зоопарке.

- Это совсем не то!

Видимо, увлечение водителя было глубоким. Заглушив мотор, он сунул ключ в карман и повел меня по узкой тропинке в самую глушь, в сырое и душное сплетение веток.

Но зрелище, увиденное нами, стоило плохой тропы!

На песчаной полоске открытого солнцу берега, будто облачка, разгуливали белые длинноногие птицы, важные, как сенаторы. Невозможно было смотреть на них без улыбки, и, наклонившись над обрывом, я с удовольствием наблюдал за каждым движением цапель. Только легкий шум, будто на дороге, оставленной нами, вдруг пророкотал мотор, заставил меня обернуться.

- Господи! - беспомощно произнес я.- Что вы собираетесь делать?

Водитель, чуть наклонившись, сделал шаг ко мне, и я увидел в его руке нож.

Отступив, я прижался к теплому стволу голого дерева. «Это все! - успел подумать я.- Уходить некуда!..»

Но когда водитель прыгнул на меня, из-за кривого ствола умирающей, задушенной лианами пальмы асаи хлопнул негромкий, как детская хлопушка, выстрел.

Изумление, исказившее лицо водителя, изумление, смешанное со страхом, не могло меня обмануть - жертвой оказался не я…

Но кто был стрелявший?

Вскрикнув, я бросился бежать по тропе, сбивая рукой хлещущие по лицу листья.

На дороге не было никого. Никаких следов. Ни отпечатка шин, ни капель масла. Мертвая, страшная тишина сельвы, хотя я на библии мог поклясться, что несколько секунд назад слышал шум мотора.

Ключ зажигания остался в кармане водителя. Пошарив в куртке, я нашел мелкую монету и сумел вернуть мотору «джипа» жизнь. Руки дрожали, нога никак не могла попасть на педаль. Наконец, я все же сдвинул машину, дал газ, вылетел за поворот и… сразу резко затормозил.

Плотной стеной стояли передо мной деревья.

Дорога обрывалась на узкой бетонной площадке, и дальше пути не было!

Главное, успокоиться!

Я вытер платком лоб и настороженно уставился на заросли, будто там все еще прятался мой спаситель, но и убийца одновременно.

«Вы видели когда-нибудь цаплю эгрет?» - вспомнил я голос водителя. Лживый, холодный голос - не понять это мог только идиот вроде меня.

И внезапный выстрел!

Стреляли не в меня, хотя я был лучшей целью, чем водитель, полуприкрытый от стрелявшего ветвями.

Развернув «джип», я приоткрыл дверцу, вылез на горячий бетон. Терпеливо осмотрел сиденья, багажник. Обычно багажники таких автомобилей забиты канистрами, камерами, ветошью, но этот был пуст, как в первый день творения.

Я вновь взялся за руль.

Куда я попал?

Хорхе Репид, Дерри… Бородач и компадре… Дежурный и инспектор… Наконец, этот блеф с отправкой в Манаус… У меня голова шла кругом.. Что это за обсерватория? Не одна ли из тех фирм, что, запрятавшись в укромном месте, производит наркотики?.. Вряд ли. Зачем прятаться в сельве? Каменные джунгли Сан-Пауло или Рио удобнее…

«Сумерки»… Я невольно усмехнулся.

Проезжая под каменной, слепой, как скала, стеной обсерватории, подумал - кем она заселена, кроме дежурного и инспектора? Почему никто не выйдет, не остановит машину?

И опять усмехнулся: с одной стороны река, с другой сельва. Куда я уйду?

Но уйти я решил твердо. Остановил «джип» на пустом пирсе, закурил, еще раз обыскал машину. Перерыл все уголки, заглянул под капот, под сиденья, но, кроме сумки водителя с сигаретами и термосом с кофе, ничего не нашел.

Под легким крытым навесом аккуратно стояли весла. Взяв пару, я бросил их в привязанную к скобе лодку. Я никому не давал никаких обещаний, с меня не брали подписок, я волен сам выбирать свой путь. По крайней мере, оставаться там, где на тебя покушались, бессмысленно… И в последний раз бросив взгляд на бетонные стены, на «джип», сиротливо застывший под ветками фуксий, я решительно оттолкнул лодку от берега.

Весла скрипели. Я бросил их, предоставил себя течению. До боли в глазах всматривался в свисающие повсюду воздушные корни мангров.

Будут ли меня преследовать? Скоро ли обнаружат «джип»? Скоро ли найдут тело водителя? Как оправдываться, если меня обвинят в убийстве?

Я поежился, вспомнив, как странно и страшно шуршал песок, стекая на труп свалившегося с берега водителя…

А шеф!

Я с раздражением вспомнил о шефе. Он раньше меня узнал о том, что в Либейро нет никаких обсерваторий. Но это его ничуть не смутило!

Впрочем, шеф тоже не знал, где я нахожусь. Иначе я сидел бы сейчас не в лодке, а в резиденции Фила Симонса и слушал бы не тишину, а брань репортера по поводу загубленных сыростью пленок.

Смеркалось.

Увидев большой остров, я причалил. Он порос пальмами, но вдоль берега тянулась неширокая каменистая полоса, и я вытащил лодку повыше, надежно укрыв ее за кустами. Теперь, если река выйдет из берегов, лодку не унесет. Сигареты у меня были, и был кофе. Я хотел открыть термос, но странные звуки - будто невдалеке проволокли по камням что-то металлическое - заставили меня привстать, осторожно выглянуть из-за кустов. Я не ошибся - на острове были люди. Они вышли из длинной деревянной баржи, причалившей чуть ниже того места, которое и я выбрал для высадки, и теперь разгружали явно тяжелые, плоские ящики.

С реки сверкнул фонарь. Раз, другой… Кто-то крикнул по-испански:

- Где Верфель?

- Еще не пришел,- ответили с берега.

Затаившись, я следил за людьми. Можно ли им открыться?… Ругаясь, один из них пошел берегом в мою сторону и сразу наткнулся на лодку.

Теперь можно было не прятаться. Я спустился по плоским камням и окликнул неожиданных гостей. Они повернулись ко мне и замерли, как перед Курупури.

Все пятеро были почти одного роста и в одинаковой форме - полосатые полотняные рубашки, шорты, тяжелые башмаки. Ближайший ко мне, рыжий, веснушчатый, с глазами, под которыми отчетливо набрякли мешки, сунул руку в карман, сплюнул, резко спросил:

- Что ты делаешь на острове?

- Ловлю рыбу.

Они переглянулись. Моя ложь была очевидна.

- Ты один?

- Жду товарищей.

- Не лги. Не будь виво!

Они принимали меня за проходимца - виво. Но это было лучше, чем снова попасть в обсерваторию со столь странным названием. А неизвестные вновь спрашивали меня:

- Чем ты ловишь рыбу? Ты кто? Твои товарищи - они тоже рыбаки? Их много? Или их совсем нет?

Один из них, нервничая, ткнул меня в бок кулаком.

Но на реке снова сверкнула мигалка, и они забыли обо мне. Да и я обо всем забыл, потому что по реке медленно двигалась… субмарина! Вот оно - начало легенд о боиуне, обманывающей индейцев и серингейро!

Медленно, с какой-то даже торжественностью субмарина миновала остров и вошла в широкую протоку. Я напрасно искал взглядом опознавательные знаки. Их не было.

А потом из протоки выскочил катер. Вслед за накатившим на берег валом он мягко ткнулся в песок, и с борта спрыгнул компадре - тот самый, что вывел меня из сельвы. И я услышал, как, указав в мою сторону рукой, он спросил:

- Кто это?

- Виво! - заявил рыжий.- Спроси, Отто, зачем он на острове?

Верфель, именно так звали прибывшего, подошел и холодными пальцами задрал вверх мой подбородок.

- Компадре…- он узнал меня.- Не думал увидеть тебя так быстро.- Последние слова он явно подчеркнул.

- Этот человек - виво! - повторил рыжий.

Верфель не ответил рыжему, поманил меня пальцем, отвел на берег, к катеру, и тут, пристально и холодно уставившись на меня, спросил:

- Что видел?

Я пожал плечами. Верфель говорил по-испански, но в речи его явственно слышался акцент.

- Вы иностранец? - спросил я.- Немец? Из латифундистов?

- Моя родина - «Сумерки»,- холодно заметил он.

Его тон меня возмутил:

- Я помню, что примерно так сказал в свое время химик Реппе, ставивший опыты на людях в стенах концерна «ИГ Фарбениндустри». Он скупал польских женщин по сорок марок за каждую и еще находил, что это дорого. А на допросе сказал: «Моя родина - «ИГ Фарбениндустри»…

Верфель холодно усмехнулся. Он не придал моим словам никакого значения. Отвернулся, раскурил сигарету, а потом ровным, бесцветным голосом заметил:

- Безопаснее всего спускаться по реке утром.

И вдруг мне показалось… Вдруг мне действительно показалось, что Верфель ждет… Что он ждет удара!.. И я, правда, мог ударить его, ударить, а потом угнать катер, и вряд ли меня смогли бы догнать.

Но ударить человека, стоящего ко мне спиной, я не мог. Я вообще не мог ударить человека. Это не было трусостью. Мне мешал целый комплекс весьма серьезных причин.

Время ушло.

- Бор! - крикнул Верфель.- Проводи виво!

И, повернувшись ко мне, презрительно процедил:

- Я не имел чести знать Реппе. Но в ответе его есть достоинство.

Недовольно ворча, рыжий спустился к катеру.

- Виво! - выругался он.- Безродный бродяга!

Катер медленно сносило течением. Верфель с берега взглянул на нас, но ничего не сказал. Дождался, когда заработает мотор, и поднялся к работающим наверху людям.

Недалеко ушел я от обсерватории - часа через два катер ткнулся носом в пирс.

- Иди, виво! - раздраженно выругался рыжий.

Он не собирался меня провожать. Мало того, тут же оттолкнул катер от пирса и исчез в темноте. Я остался один, и ничто тут за это время не изменилось - даже «джип» стоял там, где я его оставил. Минуту подумав, я шагнул к навесу, под которым хранились весла, но там, под навесом, вдруг проявилась неясная угрожающая тень… Что ж… Я влез в машину и дал газ.

Дежурный встретил меня у лифта.

- Меня просили проводить вас в музей,- добродушно, с тайным укором произнес он.- Ваша комната занята.

- Гости? - не без иронии спросил я.

Он не ответил. Улыбнулся. Он, кажется, действительно ничего не знал, ничего не подозревал. И предложи он мне билет до Манауса, я бы, наверное, растерялся.

Ах, да, билет!

Я вытащил билет из кармана и протянул дежурному. Он покачал головой.

- Думаете, пригодится? - спросил я.

- Разумеется.

В лифте дежурный был крайне предупредителен. В музей не вошел, но я слышал, что лифт ушел не сразу,

А потом в темном помещении, где я оказался, вспыхнул свет.

Я вздрогнул.

На стене, прямо передо мной, была начертана огромная свастика.

Будь свастика в другом месте, я принял бы ее за солярный знак. Но тут, пауком распластавшись на стене, она занимала слишком видное место, чтобы придавать ей столь невинный смысл. Другую стену занимали портреты и огромная карта полушарий. Больше в зале ничего не было. Даже стула.

Пока я медленно шел к портретам, в памяти одно за другим всплывали имена нацистских преступников, скрывшихся от суда после падения третьего рейха. Рудольф Хесс - комендант Освенцима. Арестован только весной 1946 года… Эрих Кох - рейхскомиссар Украины. Арестован только в 1950 году… Рихард Бер - преемник Хесса в Освенциме. Арестован только в 1960 году… Швамбергер - палач славян. Арестован в 1972 году… Клаус Барбье - начальник гестапо в Лионе. Арестован в 1973 году… Этим не повезло. Как не повезло и Менгеле, и Эйхману… Но процветал же после войны Гейнц Рейнефарт, скрылся же Борман!

Я вспомнил сенсационные шапки в газетах, оповестивших мир в 1972 году о том, что Мартин Борман, один из самых активных нацистских вождей, жив и ведет жизнь процветающего бизнесмена. Об этом заявил американский журналист и разведчик Л. Фараго, по версии которого Мартин Борман, бежавший из гитлеровского бункера незадолго до падения третьего рейха, добрался до Латинской Америки и канул в небытие лишь для широкой публики. Не случайно текст последней телеграммы Бормана, отправленной из рейхсканцелярии, гласил: «С предложенной передислокацией в заокеанский юг согласен. Борман». Об этом же заявил во Флоренции итальянский историк Д. Сусмель. Ссылаясь на сведения, полученные от бывшего агента германской секретной службы Хосе Антонио Ибарни, Д. Сусмель сообщил, что Борман сумел добраться до Испании, а оттуда, прихватив приличную сумму из фон-да нацистской партии, отбыл в Аргентину на испанской подводной лодке… Перес де Молино в Аргентине, Мануэль Каста Неда и Хуан Рильо в Чили, Альберто Риверс и Освальдо Сегаде в Бразилии - под всеми этими именами, по сведениям Д. Сусмеля, скрывался долгие годы один и тот же человек - Мартин Борман.

А 1959 год?

В центре кельнского проспекта Ганза-ринг стояла статуя, воздвигнутая в память немцев, расстрелянных нацистами в последние дни рейха. В ночь на 25 декабря 1959 года памятник был осквернен, и в ту же ночь на зданиях десятков городов Западной Германии - от Гамбурга до Мюнхена - невидимые руки начертали знак свастики. Мало того, нацистская волна прокатилась по Франции, Англии, Бельгии, Голландии, Норвегии, Швеции, Финляндии, Испании, Австрии… Стоило раздаться сигналу из Кельна, как он был подхвачен во многих странах, не только в европейских, но и в латиноамериканских… Впрочем, это не удивительно. Разве не звучит как заповедь одна из директив бывшего руководителя заграничных организаций НСДАП обергруппенфюрера СС Эрнста Вильгельма Боле своим ландесгруппенлейтерам: «Мы, национал-социалисты, считаем немцев, живущих за границей, не случайными немцами, а немцами по божественному закону. Подобно тому, как наши товарищи из рейха призваны участвовать в деле, руководимом Гитлером, точно так же и партайгеноссе, находящиеся за границей, должны участвовать в этом деле».

«Но,- беспомощно сказал я себе,- при чем тут я - Маркес, научный обозреватель «Газет бразиль»?» Да, по специфике своих занятий я знал, что в нашу страну стеклись сотни недобитых деятелей третьего рейха. Знал, что в 1959 году у нас в Бразилии был задержан Герберт Цукурс, диктатор Латвии. Знал, что в Сан-Пауло полиция наткнулась на Венделя - руководителя гитлеровских передач на Бразилию во время войны, а также арестовала некоего Максимилиана Шмидта, работавшего долгие годы на Геббельса… Да, я это знал, но Мне и в голову не приходило, что все эти события так реальны и что я могу неожиданно лицом к лицу с ними столкнуться… Слишком далеким казалось мне все, связанное с третьим рейхом…

Законсервированный фашизм… фашизм, затаившийся до лучших времен… Я привык думать, что если кто и слушает в наши дни «Баденвейлерский марш», исполнявшийся когда-то только в присутствии Гитлера, то это, несомненно, чудаки или идиоты. Всякие «Британские союзы» Освальда Мосли или «Движения гражданского единства» Тириара и Тейхмана походили, в моем понятии, на нелепую и, конечно, временную игру. Опасную, плоскую, но игру… А я… Я никогда не играл, да и не желал играть в эти игры! Я растолковывал своим читателям, что такое тепловая смерть, как ведется борьба с пустынями, угрожает ли нам новый ледниковый период, одиноки ли мы во Вселенной, выдумка ли «горные люди», а неофашизм или эксфашизм всегда оставались хлебом для других журналистов…

Свастика раздавила меня.

С тяжелым чувством я подошел к портретам, ожидая увидеть Геринга, Гесса, Гитлера. Но изображенные на портретах люди были мне незнакомы. И подписей под ними не было.

Сами портреты были выполнены превосходно. Узнать имя художника - уже сенсация не из последних. Внимательно всматриваясь в манеру письма, в технику исполнения, я все более и более убеждался, что это не просто портреты отдельных личностей. Если так можно сказать, это был портрет идеи, коллективное выражение того, что каждый из выставленных тут внес в какое-то им одним известное дело.

Было в портретах и что-то гнетущее. Сила, против которой бесполезно выступать. Что, в конце концов, может человек перед надвигающейся на него бурей, когда еще нет ни ветерка, но тишина уж сгустилась и дышит глухой угрозой?.. Потом, когда рванет вихрь, когда тучи песка взмоют в воздух и ударят громы, можно бежать или сопротивляться, но ожидание… Ожидание всегда ужасно!

Я повернулся к стене, занятой картой мира, и наугад ткнул пальцем в одну из клавиш расположенного под ней пульта.

Карта ожила.

Разноцветные линии, извиваясь, наползали друг на друга, гасли и вспыхивали вновь. Особенно четко эта возня прослеживалась в Европе.

Я ткнул следующую. Не знаю, чего ожидал. Может, опять непонятной игры света. И не ошибся. В самых разных местах начали появляться бледные световые пятна. Они ложились без всякого видимого порядка на Францию, на Россию, захватили Индию, Австралию и Китай. Как солнечные зайчики, они пятнали карту, пока наконец некоторые районы мира не осветились полностью. И, синхронно световой эскалации, вспыхивали и исчезали на боковом табло цифры.

Я нажал клавишу вновь.

Первые вспышки пришлись на 1967 год. Их было немного. Следующая серия - на 1972. А с 1981 года вспышки пошли сплошными поясами, и к 1989 году чистой осталась лишь Антарктика да некоторые районы… Бразилии и Аргентины.

Несколько раз подряд я включал таинственную установку. Я должен был понять ее смысл! Угон самолета, убийца с обсерватории, суета на острове, это табло - связано ли все это?

И я вспомнил…

Конечно, не смысл дат, но страшную картину сожженной сельвы. «Вот где они могли сгореть…»,- сказал Отто Верфель, приняв, по всей видимости, меня за одного из тех парней в шелковых куртках. Сказал, раздвигая ветки и указывая на исполинские стволы, высушенные неземным жаром… Мне приходилось видеть, и не раз, снимки вьетнамских территорий, обработанных дефолиантами, полностью стерилизующими землю. Снимки, на которых распростерлись мертвые леса, лишенные зелени, птиц, насекомых…

Но вид убитой сельвы не шел со всем этим ни в какое сравнение.

Я перелистал мысленно подшивки «Газет бразиль», и профессиональная память услужливо подсказала мне упоминания о неожиданных и страшных засухах в некоторых районах Европы, Азии, Австралии… Включив табло, я убедился, что даты’ совпадают, и это открытие испугало меня больше, чем любое другое.

«Не торопись,- сказал я себе.- Когда чего-то не понимаешь, нельзя торопиться… Позвать дежурного?»

Я вспомнил билет до Манауса и усмехнулся.

Поворачиваясь, увидел еще один портрет. Человека, изображенного на нем, я знал.

Не только я, многие, очень многие знали это удлиненное лицо с мясистым носом и благородно лысеющей головой. В свое время оно было широко известно по снимкам, помещенным в самых разных газетах мира.

Всмотрелся.

Цепкий и умный взгляд, густые, почти сросшиеся брови, высокие залысины…

Зная этого человека, нельзя было оставаться в бездействии.

Я подергал дверь. Она не открылась.

Вспомнив приемы лифтеров, я сунул руку в отверстие против замка и нащупал ролик блокатора. Дверь медленно отошла, и я увидел перед собой жерло шахты. Здание обсерватории, действительно, было огромным…

Разглядывая стоящий далеко внизу лифт, я услышал негромкие, приглушенные расстоянием голоса. Они доносились сверху. И, решившись, вцепился в решетку, осторожно вскарабкался на следующий этаж.

Голоса смолкли. Видимо, разговаривавшие отдалились. И уже более решительно я скользнул в неширокий коридор, выведший меня на галерею, огражденную барьером из полупрозрачного пластика.

Глянув за барьер, я увидел людей.

Наверное, зал этот служил чем-то вроде вечернего клуба. Люди сидели за широкой стойкой, заставленной стаканами и бутылками. Я видел только спины. Троих. В рубашках, рукава которых были аккуратно закатаны. Вентиляторы бесшумно крутились под потолком, рассеивая синеватый дымок хороших сигар.

Я прислушался.

Собравшиеся обсуждали какую-то биологическую теорию, связанную с человеком. Горячась, один из споривших, длинноволосый и горластый,- все, что могу о нем сказать,- говорил о неблагоразумности людей, о том, наконец, что в природном механизме человека эволюцией был допущен некий конструктивный просчет, которому люди и обязаны в итоге параноидными тенденциями.

- Не забывайте о мусорной корзине! - повторял он, стуча кулаком по стойке.- Природа безжалостна! Она выбрасывает вон все не оправдавшие себя варианты живых существ, в том числе и варианты человеческих видов!

Еще он говорил о некоей слабости внутренних сил, противоборствующих внутривидовому убийству, о том, что в животном царстве эта особенность человека поистине удивительна… Но именно она, подчеркнул он, оправдывает войны! Что уж тут философствовать о разрыве между интеллектом и чувствами, между прогрессом техническим и отставанием этическим!

Собственно, до меня долетали обрывки фраз. Я сам строил общую схему разговора. И странно, чувствовал себя разочарованным, будто и впрямь ожидал столкнуться с эсэсовцами…

Нет, они не походили на эсэсовцев. Они походили на ученых, решивших вместе провести уик-энд. С такими, как они, я не раз встречался в Лондоне, в Рио, в Париже, таких, как они, видел в конференц-залах и клубах, с такими, как они, обсуждал проблемы биметаллизма или смотрел футбол…

- Язык! - сказал длинноволосый.- Вот что мы всегда недооценивали! Человек - животное, создающее символы. А наивысшая точка символотворчества - семантический язык. Являясь главной силой сцепления внутри этнических групп, он является в то же время труднопреодолимым барьером, действующим как сила отталкивания между разными группами. Те четыре тысячи языков, что существуют в мире, и нужно рассматривать как причину того, что среди человеческих видов всегда преобладали силы не сцепления, а раскола…

Долге слушать их я не мог - меня могли обнаружить. Но когда я собрался уйти, третий, тот, что еще не произнес ни слова, повернулся.

Я сразу узнал его.

Человек с портрета - вот кто он был! Человек не совсем обычной биографии. Человек, с которым мне не раз приходилось сталкиваться. А имя его - Норман Бестлер.

В конце двадцатых годов он много путешествовал По странам Ближнего Востока, приобретя репутацию убежденного сиониста. В начале тридцатых попал в Германию, где вступил в Коммунистическую партию, однако быстро разменял левые взгляды на крайний либерализм. Тем не менее, знание коммунистических теорий и цепкий ум не дали ему утонуть, и он сказал свое слово в годы гражданской войны в Испании, воздвигнув из своих жестоких статей и памфлетов причудливое профашистское сооружение, в котором злостная выдумка соседствовала с реальными, всем известными фактами. В годы мировой войны он, правда, затерялся, исчез, сидел в какой-то своей берлоге, присматривался и думал. Зато после войны появился на политической арене вновь, торгуя идеями и мрачными утопиями, которые, надо отдать ему должное, он умел преподнести блистательно.

Бестлер взял стакан и отвернулся. Теперь я опять видел только его спину. Но мне хватило увиденного. Там, где был Бестлер, ждать следовало только неприятностей. И весьма крупных.

По той же решетке я опустился на свой этаж.

На портрете зоркие глаза Бестлера были написаны особенно выразительно. Именно так, высокомерно и в тоже время снисходительно, смотрел на меня Бестлер при получении в Риме премии Рихтера за лучший роман года.

- Мне кажется,- сказал он тогда,- все эти награды нужны лишь затем, чтобы с приязнью думать о несчастных, не сумевших их заслужить.

В этих словах он был весь.

Я устал. Очень устал. Даже стук в дверь не вызвал во мне интереса. Дежурный - это был он - покачал головой:

- Я пришлю вам кофе.

- Могу я выходить из этого зала?

- В любое время! - удивился дежурный.- Вы - наш почетный гость. Через полчаса сюда доставят необходимую мебель. И скажу по секрету: вам повезло- музей далеко не худшее место обсерватории. По крайней мере, самое безопасное.

- Безопасное?

- Именно так!

- Чему же я обязан?..

Он не уловил иронии. Или не захотел ее уловить. Пояснил:

- Разумеется, вестям от нашего Хорхе. Мне искренне жаль, что ваше знакомство с ним состоялось в крайних обстоятельствах.

- Я не доставлял никаких вестей,

- Вы слышали последние слова Дерри!.. Это важно. Очень важно. Можете мне верить!

Дерри… Он говорил о кудрявом террористе, труп которого остался в болоте… Но о каких вестях шла речь?.. Ах, да! Та пресловутая фраза, заинтересовавшая и инспектора… «Революция потеряла превосходного парня»!.. Могли ли эти случайные слова служить паролем? И для кого?..

Еще раз извинившись, дежурный ушел. Он сказал мне важные вещи, над ними стоило поломать голову. А через полчаса два здоровенных парня в рабочих комбинезонах притащили диван, стол, два кресла и молча указали - как пройти в ванную. Я пытался задавать вопросы, но они были сдержанны, как Верфель… «Если я гость,- невольно подумал я,- то гость на особом положении…

Мусорная корзина… Не попал ли в нее и я, Маркес?» Было нелегко оценить иллюзорные преимущества, предоставленные мне невидимыми хозяевами обсерватории… Задумавшись, я остановился у портьеры и машинально потянул за конец длинного шнура. Портьера медленно разошлась, открывая стекла, и почти сразу я услышал:

- Не делайте этого!

Это опять был инспектор.

Помогая мне закрыть портьеру, он повторил:

- Ничего не делайте без совета людей знающих. Это закон для гостей нашей обсерватории. И поймите,- он вежливо улыбнулся,- я закрываю портьеру не затем, чтобы лишить вас, согласитесь, столь однообразного вида на сельву, а всего лишь для безопасности. Вашей.

- Что мне может грозить?

- Сельва,- сказал он серьезно. И, помолчав, сменил тему: - Держу пари, вы не догадываетесь, зачем я пришел.

Он помолчал опять, предвкушая эффект.

- Меня попросили ответить на ваши вопросы. На все вопросы без исключения. Уверен, значение многих уже увиденных вами вещей вам неясно, а непонятное, как правило, толкает человека к необдуманным поступкам… Мы хотим помочь вам. Спрашивайте.

Я не удержался от улыбки. Кивнул на портреты:

- Кто они?

- Правильный вопрос,- удовлетворенно заметил инспектор.- Каждый из этих людей стоит отдельного разговора.- Он задумчиво обвел портреты взглядом.- Если хотите, начнем с Вольфа. Вам ничего не говорит это имя? - и укоризненно покачал головой.- Ведь вы научный обозреватель!.. Так вот, Вольф был человек открытый, радушный, а работы его были изложены так, что и сейчас доставляют удовольствие

специалисту. Он - физик, и занимался исследованиями спектра озона. Сказать по правде, немногие из научных статей читают через десяток лет после их опубликования. К этому времени, если работа важна, детали разрабатываются и улучшаются, и перечитывать оригинал, кроме историков науки, никому в голову не приходит. А вот работы Вольфа перечитывают. Они просты, они остроумны, как был прост и остроумен их автор. Я слышал рассказ о том, как горничная, опоздав на звонок Вольфа, объяснила это тем, что горячо обсуждала на кухне вопрос с одной из своих приятельниц - происходим ли мы все от Дарвина!

А это Джебс Стокс. Он выяснил такие вещи, как возрастание содержания озона в атмосфере с географической широтой, а в тридцать третьем году с помощью Митхама разрушил корпускулярную теорию, дав начало новой - фотохимической. Вы ведь знаете, что на высоте примерно пятнадцати-тридцати километров в нашей атмосфере располагается слой озона. Ничтожный, на первый взгляд, слой, но именно он задерживает жесткое излучение Солнца и Космоса. И вот парадокс! Хотя слой озона и является для нас естественной и очень важной защитой, с точки зрения астрофизика, существование его - преступление против науки, ибо именно этот слой скрывает от нас, людей, внешний мир. Находясь на дне воздушного океана, мы смотрим на звезды, как сквозь мутные очки, потому что озоновый слой задерживает самые интересные части спектров. Конечно, для решения некоторых задач можно поднимать приборы на спутнике, но для фотографирования спектров звезд инструмент все же должен стоять на прочной опоре. Есть лишь один выход… проткнуть дыру в озоновом слое и через нее глянуть в космос. И это не невозможно! Стокс понял и принял идею первый. Вот почему его портрет здесь!

Закурив, инспектор продолжил:

- Для того, чтобы несколько экспедиций успели сделать ряд наблюдений, дыра должна быть не уже сорока километров. Это означает, что мы должны прорвать озоновый слой на площади в тысячу двести - тысячу триста квадратных километров. Только тогда свет звезд достигнет земной поверхности без всяких искажений и попадет, например, в кварцевые спектрографы. Выгоднее создавать такие «дыры» ближе к вечеру, потому что солнечный свет ведет реакции, порождающие озон… Конечно, ультрафиолетовая часть солнечного излучения может доставить немало неприятностей, и медики непременно выразят свой протест. Но ведь есть голые ледяные пространства Арктики и Антарктики, есть пустыни. И кроме того,- инспектор задумчиво уставился на портьеру,- от излучения можно спрятаться…

Я не перебивал инспектора, ожидая удобного момента. Даже его слова о том, что практически несложно создать некие газообразные вещества - дезозонаторы (например, смесь водорода и аммиака), меня не поразили. Такие лекции я слышал не раз…

Уловив момент, я указал на портрет Бестлера:

- Он тоже физик?

- Нет. Скорее социолог. Вождь. Лидер. Он первый заговорил о том, что история - не наука. О том, что заключения, сделанные, к примеру, на основании изучения средних веков, сколь бы тщательно они ни проводились, не могут оказаться полезными в наше время.

- Насколько я помню, загар на коже вызывается именно ультрафиолетовым облучением?

Инспектор кивнул.

- И ваша обсерватория занимается озоновым слоем?

- Как частной задачей,- поправил меня инспектор.-: Всего лишь частной задачей.

- Так при чем тут история? И что делает социолог в компании физиков?

Инспектор улыбнулся:

- Серьезный вопрос. Настолько серьезный, что ответит на него вам…

- …сам Норман Бестлер?

- Да. Остальной мир знает его именно под этим именем.

- О каком мире вы говорите?

- Из которого вы прибыли.

«Маньяк! - подумал я.- Неужели тут все такие?»

- А Репид и Дерри… Они тоже социологи? Или физики? Из какого мира они?

Инспектор не смутился:

- Они патриоты! Миры, Маркес,- он, оказывается, знал мое имя,- миры, Маркес, не могут не иметь промежуточных звеньев. Разве не так?.. Эти парни, о которых вы вспомнили, выполняли очень ответственное задание. Настолько ответственное, что даже вы, пусть и невольно, решили помочь им… Конечно,- улыбнулся он,- не всегда и не везде человек может довести до конца свою миссию. Нашему Хорхе это удалось.

Он поставил меня на место. Мог и не улыбаться, я понял… И, поняв, уловил наконец связь между угоном самолета и обсерваторией «Сумерки», между сожженной сельвой и дырой в атмосфере, даже между попыткой меня убить и попыткой сделать из меня сообщника в еще непонятном мне деле.

Ночью я думал именно об этом.

Несколько раз стены обсерватории вздрагивали, как от легкого землетрясения. Встав, я раскрыл портьеру. Сквозь плотную завесу листвы ударила яркая вспышка, похожая на близкую зарницу или… на запуск ракеты.

Где в эту ночь наступила моментальная засуха?

Казалось, обо мне забыли. Несколько томительных и тревожных дней я провел наедине с портретами. То, что теперь я знал имена изображенных на холстах людей, меня нисколько не успокоило. «Зачем,- думал я,- мне разрешили связаться с шефом? Чтобы где-то в том, в остальном, мире вдруг всплыло название мифической обсерватории? И зачем от меня так скоро решили избавиться, приставив ко мне любителя цапель эгрет? И почему все эти планы так быстро, и резко изменились? И, наконец, почему так странно вел себя на реке Отто Верфель? «По реке безопаснее всего спускаться под утро…» Неужели он думал, что я и впрямь сбегу?.. И от кого мне надо бежать, находясь на территории своей собственной страны?

Сумерки… Сумерки… Сумерки… Время нарушения некоего природного равновесия, время, когда человек перевозбужден, когда им владеет печаль, а то и тревога… Странное название для обсерватории. И не на название это похоже, а на код…»

Подняв портьеру, я посмотрел в широкое, закрытое необыкновенно толстым стеклом, окно. Зелень, пятна фуксий, чуть видимый край бетонной дорожки. Я никогда не видел на ней никого живого.

И вдруг увидел людей!

Они не торопились, и я невольно позавидовал их определенности и спокойствию.

Первым шел уже знакомый мне инспектор. Он казался очень официальным, очень прямым, хотя и не сменил своего штатского костюма. Рядом мерно печатал шаг длинноволосый, утверждавший в «клубе» генетическую предопределенность войн. Третьим был Норман Бестлер, на лице которого читалось крайнее удовлетворение. Я невольно подумал - кого и чем он удивляет сегодня?

Я вспомнил, как был раздосадован, даже взъярен Бестлер, когда однажды в Сан-Пауло в ночном дискуссионном клубе студенты стащили его с трибуны.

В тот вечер Бестлер чуть ли не впервые заговорил перед широкой публикой о новой нейрофизиологической гипотезе, которая, по его словам, сама собой, без всяких натяжек, вытекала из общеизвестной теории эмоций, предложенной в свое время Папецом и Мак-Линном и подтвержденной якобы многими годами тщательной экспериментальной проверки. Бестлер говорил о структурных и функциональных отличиях между филогенетически старыми и новыми участками человеческого мозга, которые если и не находятся между собой в состоянии постоянного острого конфликта, то уж, во всяком случае, влачат самое жалкое, самое тягостное сосуществование.

- Человек,- говорил Бестлер,- находится в несколько затруднительном положении. Природа, в сущности, наградила его тремя мозгами, которые, несмотря на полнейшее несходство строения, должны и вынуждены функционировать совместно. Древнейший из трех- мозг пресмыкающихся, второй унаследован от млекопитающих, и только третий относится к достижениям собственно высших млекопитающих. Именно он, этот третий мозг, и делает человека человеком. Выражаясь фигурально, когда психиатр предлагает пациенту лечь на кушетку, он тем самым укладывает рядом человека, лошадь и крокодила. Замените пациента всем человечеством, а больничную койку - ареной истории, и вы получите драматическую, но, по существу, верную картину… Именно мозг пресмыкающихся и мозг примитивных млекопитающих, образующие так называемую вегетативную нервную систему, можно назвать для простоты старым мозгом, в противовес неокортексу - чисто человеческому мыслительному аппарату, куда входят участки, ведающие речью, а также абстрактным и символическим мышлением. Неокортекс появился у человекообразных примерно полмиллиона лет назад и развился с быстротой взрыва, беспрецедентной в истории эволюции. Скоропалительность эта привела к тому, что новые участки мозга не сжились как следует со старыми, и накладка оказалась весьма чреватой последствиями: истоки неблагоразумия и эгоизма - вот что мы носим в самих себе, вот она, бомба, избавиться от которой мы не можем, вот он, изъян, допущенный в нас самой природой!..

Именно после этих слов студенты, недовольные тем, что Бестлер приравнял их мозги к мозгам лошади и крокодила, вместе взятых, стащили его с трибуны.

- Зачем вы дразните людей? - спросил я Бестлера на пресс-конференции, состоявшейся в тот же вечер. Но он мне не ответил. «Ноу коммент!» Только легкая насмешливая улыбка чуть приподняла уголки его красивых губ.

Сейчас Бестлер шел чуть в стороне от группы, но если бы даже он возглавил ее, центральной фигурой все-таки остался бы человек, явно не чужой в этих стенах.

Плотный, невысокий, он тяжело ставил ноги на бетон и высоко задирал круглую голову с крючковатым носом и большими залысинами на лбу. Губы его были плотно сжаты, я видел это даже на расстоянии. И, рассмотрев гостя обсерватории, я вдруг ощутил подлое чувство зависимости и страха, потому что мне показалось, что я узнал… Мартина Бормана!

Каждый из нас от кого-то и от чего-то зависит. От частных лиц и от государства… Связи эти взаимны, но в определенный момент одни из них подавляются другими. Именно тогда человек становится способным на поступки, классифицируемые как антисоциальные, поскольку узы дисциплины, долга, морали, этики оказываются вдруг порванными… Увидев человека, который давно стал страшным, злобным мифом Европы, я понял, что не Бестлер и не его окружение держали меня в музее со свастикой, а этот грузный нацист, никогда не слышавший о моем существовании.

Был ли это, действительно, Борман?

Поручиться не могу. Я видел его минуту, от силы - две, а потом вся группа исчезла в зарослях… Но кто бы ни был этот человек с залысинами на лбу и крючковатым носом, опасность исходила от него, и обсерватория наверняка не случайно носила свое сумрачное название…

Ночью за мной пришли.

Они даже не постучались. Подняли меня на ноги, заставили одеться и долго водили по лестницам и галереям, ни разу не воспользовавшись подъемником. По моим расчетам, вершина обсерватории обязательно должна была подниматься над сельвой, но когда мы оказались в полустеклянном куполе, все та же листва, те же ветки колотились в переплеты металлических рам.

В самом конце глухой крытой галереи меня втолкнули в резко растворившуюся дверь, и я оказался в огромном кабинете со стеллажами, заставленными бесчисленным количеством книг и скульптур. В центре этого интеллектуального рая, за круглым столом, символизирующим центр кабинета, а может, и Вселенной, сидел Норман Бестлер, с самым сердечным видом поднявшийся мне навстречу.

- Неожиданно? - спросил он меня, явно забавляясь эффектом.

Не ожидая приглашения и не отвечая, я сел. Это его ничуть не задело. Минуты две он с любопытством изучал меня, потом потряс сжатой в руке кипой газетных вырезок:

- Догадайтесь, что это?

- Я устал от догадок.

Он рассмеялся:

- Отдохнете! Успеете отдохнуть!.. Это ваши обзоры, Маркес! И знаете… Кое-что мз них запоминается! Немногое, правда, но это уже не ваша вина. Газета, как правило, живет один день, хотя и рассчитана на миллионы читателей. Миллионы! Возможно, это и есть компенсация всего одного дня жизни!

Он ни на секунду не спускал с меня цепкого взгляда.

- Мне не сразу сообщили о вашем появлении, Маркес. Отсюда и несчастный случай с водителем «джипа». Это был нечистоплотный человек, надеюсь, вы его не жалеете. Я рад, что присматривал за вами мой человек- Верфель. Он вовремя принял меры. На ваш взгляд, они, возможно, слишком жестоки, но иначе нельзя.

От добродушия Бестлера не осталось и следа. Он смотрел на меня в упор, и мохнатые брови медленно двигались над глазами.

- Нелегко, Маркес, определить судьбу человека. Такие люди, как вы, излишне экспансивны, чувствительны. Это плохо. Это требует контроля, особенно в местах, закрытых для людей из остального мира. Мне сразу посоветовали вас убрать.

- Убрать?! - не выдержал я.

- Да,- повторил Бестлер.- Убрать. Но я не согласился с этим мнением. Я хорошо помню наши встречи, ваши книги и интервью. Сам господь озаботился тем, чтобы свести нас снова. Обратного пути у вас нет. Волею обстоятельств вы доставили нам пароль от людей, работающих на нас в остальном мире. Час пришел! Не без вашей помощи, Маркес, мы приговариваем почти треть человечества к очищающему сожжению. Да, да, сожжению!.. Захотите ли вы, подумал я, вернуться в мир, который вы невольно предали? Да и что вам делать в каменных пещерах, среди людей, лишенных тени естественности? Вы сами по себе - лжец, убийца, потребитель. И если, Маркес, лучшие среди вас таковы, то что говорить о худших? Ваш мир, я называю его остальным миром, обречен! В самом ближайшем будущем он подвергнется очистительной операции. Но это будут не костры славянских раскольников, и не антисанитарная чистка инквизиции, и не то, чем занимались люди третьего рейха! - он торжествующе усмехнулся: - Далеко не то! Третий рейх и про-играл-то потому, что уничтожал противников вручную и непосредственно. А ничто так не отталкивает людей от идеи, как ручной труд. У нас, Маркес, будет иначе. У нас ножом станет Солнце. У нас умирающие будут покрываться красивым загаром, не понимая, что это и есть смерть. Только так, смертью, можно остановить человечество, обманувшее себя тем, что так долго называлось техническим прогрессом… Зачем, Маркес,- вкрадчиво спросил Бестлер,- поощрять развитие науки и техники, если они и так проникла во все области жизни? Человечеству необходим отдых! Человечество нуждается в неторопливом развитии, в естественном развитии, Маркес! Вы знаете, куда вас привела спешка. Даже пищу свою вы превратили в отраву. Вы так заразили землю, воду и воздух, что с белым хлебом глотаете перекись бензола, с маслом - пестициды, с яйцами- ртуть и линдан, с джемом - бензойную кислоту и пербораты. Я уж не говорю о маргарине с его антиоксидантами, о беконе и маринадах, начиненных полифосфатами и гексаметилентрамином. Согласитесь, Маркес, если мы хотим видеть внуков не идиотами, за дело браться нужно сейчас!

Довольно улыбнувшись произведенному эффекту, Бестлер продолжил:

- Подумав, я нашел вам место. У нас, в «Сумерках», найдется место любому достаточно талантливому и решительному человеку, а вы нам особенно нужны. Вы ведь знаете, люди органически не умеют прислушиваться к первым приказам. Их надо для начала ошеломить! В конце концов, даже мы не желаем излишних жертв. Вот почему, Маркес, я вернул вам свободу! Да! Да! - заметил он мой недоверчивый взгляд.- Через неделю-две, пройдя специальную обработку, вы вернетесь в остальной мир. Я .рад тому, что ваше имя в нем знают. Продолжайте свой труд и следите, что делается в мире. Время от времени будут рушиться правительства, время от времени будут гибнуть большие группы людей, может, целые народы. Пусть вас это не смущает и не сбивает с толку. Именно тогда вы нам и пригодитесь. Вы станете выступать перед людьми, давая им понять, что никто из тех, кто нам нужен, не будет брошен на произвол судьбы. Мы купим и отдадим вам все крупные газеты. У вас будут радиостанции и телецентры. Вы станете пастырем человечества,

Маркес, а обсерватория «Сумерки» - вашим бичом. По вашим рекомендациям мы будем вскрывать вены неба, уничтожая лишних, только лишних людей. Разве не настала пора вернуть миру его первозданную чистоту, а человечеству - истинную свободу?

- И вы можете принять такое решение самостоятельно?

- Не будьте наивны, Маркес! Один из парадоксов нашего времени в том и заключается, что самые ответственные решения принимает горстка людей. И тайно!.. Вам нужны примеры? А решение форсировать создание атомной бомбы, принятое Англией и Америкой в 1940 году? А решение использовать эту бомбу в 1945? А решение поставить на вооружение межконтинентальные ракеты?..

Я уже не слушал Бестлера. Передо мной будто открылась карта. Нет, не карта, глобус. И не глобус, а земной шар. И он показался мне бедным загнанным животным, защищенным лишь тонким плащом атмосферы, ненадежным тонким плащом. И я видел дыры в этом плаще, и чувствовал жесткое излучение, врывающееся в эти дыры. И мертвые города. Целые мертвые страны. И, наконец, общество, обреченное на «естественное развитие»…

Но мучило меня и еще что-то. Я не мог понять - что? Копался в себе, искал. И когда нашел, ужаснулся самому себе, ибо понял, что, несмотря на унизительность моего положения, несмотря на мой страх, где-то в самой глубине души, в темных недрах своего подсознания, я был польщен предложением Нормана Бестлера!

- Вы устали,- вдруг сказал он.

Я кивнул.

- Отдыхайте,- мягко и понимающе произнес Бестлер.- И пусть музей покажется вам уютным. Там вы в безопасности, так же, как и везде среди нас. И пусть эта мысль поможет вам в выборе.

Я не спал. В мозгу моем рисовались вереницы звездных миров. Они пульсировали, как живые, извергая энергию бесконечно огромную, и жесткий звездный ветер мчался к Земле, к ее тонкой, к ее такой ненадеж-ной атмосфере, под которой Бестлер и Борман ожидали своего часа, чтобы проткнуть ее и впустить в мир красивую, покрытую нежным загаром, смерть… Да, им не нужны были табун, зарин, зоман, монурон, инкапаситанты, вызывающие кашель, ожоги, слезотечение, паралич, мигрень, сумасшествие, им не нужны были грохочущие, пропахшие бензином и смертью, танки, им не нужны были виселицы и ракеты. У них был свой нож - Солнце! И когда я подумал, что Бестлер, по непонятным причинам, выделил из многих именно меня, мне стало страшно.

Ковентризованный, всплыло в памяти… Ковентризованный город… Этот термин нацисты ввели после того, как в 1941 году массированным ударом их бомбардировщики стерли с лица земли английский город Ковентри… Ковентризованная планета… Ковентризованная душа… И это есть естественное развитие?!

Они вторглись даже в мечту, подумал я о Бестлере и его людях.

Но я вспомнил и друзей. Не тех, кто встречал меня на пресс-конференциях, надеясь, что имя их попадет на страницы газет, а тех настоящих, которых я мог пересчитать по пальцам. Друзей, к мнению которых я прислушивался. Друзей, слова и поступки которых много для меня значили. Они были умны, сильны, дружны - мои друзья, но как часто на их пути вставали косность, непонимание, эгоизм, начала которых терялись в неизвестности! И как часто они - мои друзья - терпели неудачи только потому, что дорогу им перебегали крысы. Коричневые, серые, черные крысы!

Вспомнив друзей, я не мог не подумать о мире. О мире, который всегда был моим домом и в котором уже давно завелись крысы. Крысы респектабельные, умеющие улыбаться, ценить шутку и музыку, понимать живопись. Со многими из этих крыс я встречался в кафе и в барах, брал у них интервью. Просто в голову мне не приходило, что они - крысы. Они умели так красиво улыбаться, так красиво есть, говорить, что не легко было понять суть их игры, увидеть то, что прячется за этой игрой - чуму…

Крысы! Сколько же их развелось!

Англия - «Британский союз» Освальда Мосли, «Национальный фронт» Эндрью Фонтэйна, «Лига защиты белых» Колина Джордэна…

Бельгия - «Фонд святого Мартина», «Бельгийское социальное движение», «Центр контрреволюционных исследований и организаций», «Движение гражданского единства» Тириара и Тейхмана…

Голландия - «Европейский молодежный союз», «Нидерландское молодежное объединение», ХИНАГ - объединение бывших голландских служащих войск СС, «Национально-европейское социалистское движением Пауля ван Тинена…

Франция - ОАС и ее филиалы, «Французское народное движение», «Революционная патриотическая партия», «Международный центр культурных связей», «Молодая нация», «Партия народа», пужадисты, «Бывшие борцы за Алжир», «Бывшие бойцы за Индокитай»…

Швейцария - «Новый европейский порядок» Гастона Армана Ги Амадруза, «Народная партия»…

Швеция - «Новое шведское движение» Пера Энгдаля, «Шведский национальный союз», «Северная имперская партия»…

Финляндия - «Финское социальное движение», «Финская национальная молодежь», «Вьеласапу» - объединение бывших эсэсовских служащих…

Сколько крыс!

А ведь это только часть мира. Есть еще ФРГ, Испания, Родезия, Парагвай, Аргентина, Чили, США!.. Сколько их, этих партий? И от кого, наконец, пришел пароль, который мне выпало несчастье услышать и доставить в обсерваторию?

Я не мог остаться в стороне. Не имел права оказаться в числе тех, кто был задушен, заколот, застрелен крысами. Я должен был выжить! Несмотря ни на что - выжить!

«Господи!-думал я.- Я не хочу быть бичом в руках Аттилы, Цезаря, Гитлера или Бестлера. Не они движут миром! Они - препятствие… Мир движем мы - я, мой отец, репортер Стивенс, мастер Нимайер, парни из Бельгии и Америки, не попавшиеся на чумную приманку…» Я перечислял имена, а потом стал думать о миллиардах цветных и белых, обреченных на гибель, пусть даже и столь необычную.

Но думать о миллиардах было трудно. Масштабы сбивали. И я стал делить миллиарды. Отдельно поставил человека, сказавшего, что я ему по душе. Отдельно тех, у кого я учился. Отдельно тех, кого любил и уважал. И таких набралось немало. И именно они, люди, знакомые мне до изумления, окрасили безымянные миллиарды, и теперь я каждого мог видеть, любить, спасать, потому что мне первому пришлось попасть в центр будущей боли.

Сердце мое разрывалось, но как бы в награду за это пришел сон, в котором гостями моими оказались мои друзья - народ противоречивый, но добрый. И сразу из одного сна я перешел в другой, такой же счастливый… А потом вдруг сон стал путаться, растекаться…

Я услышал стук в дверь и проснулся.

Тревожно, тоскливо вопила в ночи сирена.

Сирена была слабая, видимо, ручная.

Протянув руку, я на ощупь нашел выключатель - света не было, чертыхнувшись, оделся, пошел к портьере, нащупал шнур, раздвигающий тяжелые складки, и замер.

Ногти на пальцах светились! Они, как крошечные фонарики, испускали голубоватый свет, похожий на тот, каким светится ночное море.

Удивленный, я приблизил пальцы к лицу, даже пошевелил ими, но свечение не исчезло.

Стук в дверь повторился. Я выругался, но не сдвинулся с места. Мои ногти, оказывается, не были исключением. Рамы портретов прямо на глазах наливались холодной, неживой синью. Я мог рассмотреть лица - краски, которой они были написаны, радужно искрились.

Открыв дверь, я сразу отступил в сторону.

- Компадре! - голос был негромок, тревожен.- Компадре!..

Это был Верфель.

- Я здесь,- откликнулся я.

Он повернулся, и зубы меж полуоткрытых губ сверкнули яркой, ровной полоской. Незаметный при дневном свете, но отчетливо проявившийся сейчас, сиял на щеке голубоватый шрам.

- Что происходит? - спросил я.

- Торопись! - сказал он все так же негромко и сунул в карман моей куртки тяжелый сверток.- У пирса стоит мой катер. Чем быстрей ты уйдешь, тем больше у тебя шансов.

- Вы предлагаете мне…

- Торопись!

- Уйдем вместе!

Я не вкладывал в свои слова никакого особого смысла, но Верфель не выдержал и сгреб меня за рукав:

- Уйти можешь только ты! И я не для того расстрелял Хенто, чтобы ты ломался и терял время. Или…- он вдруг замолчал, а потом притянул меня вплотную: - …или ты уже подцепил комплекс превосходства?

- Оставьте меня!

«Хенто… Он имел в виду убитого водителя?.. Ну, конечно! Об этом же говорил Бестлер…»

И это свечение!..

- Послушайте, Верфель! Вы сумели поднять ракету? Вы проткнули атмосферу над нами?

- Наконец до тебя дошло! - грубо, но с облегчением выдохнул Верфель.- Я проделал в небе такую дыру, что ее не залатает ни один Бестлер. Никто не успеет уйти, сегодня тут нет никакого транспорта - ни субмарины, ни самолетов. Только мой катер. Спеши! Рано или поздно сюда опять придут, после нашей смерти… Будет лучше, если придут твои друзья…

Тон Верфеля меня поразил. Он говорил так, будто долго искал единственно нужного человека, но наткнулся отнюдь не на лучшего.

«Он прав,- подумал я.- Я слишком многого боюсь».

И тогда Верфель меня ударил.

Удар был сильный. Я упал. Чуть ли не волоком Верфель дотащил меня до двери и втолкнул в лифт. Щелкнул замок. Лифт ухнул и провалился. Я даже не успел крикнуть Верфелю - «Кто вы?»

Застонав, поднялся с холодного пола, ощупал лицо. Кровь ярко и холодно светилась; теплая, но такая холодная на вид кровь. Верфель знал, что делает,- он заставил меня очнуться… И он не лгал - у входа в обсерваторию стоял знакомый мне «джип».

Никогда я еще так не гнал машину!

Страх пронизал меня, когда внизу, за пирсом, я не сразу увидел катер. Но он стоял на месте, и никого вокруг не было, и я сразу же прыгнул на его теплую металлическую палубу.

Облепленные светлячками скользили мимо островки. Прожектор я не включал - несмотря на слова Верфеля, боялся преследования… Вспомнив о тяжелом свертке, левой рукой извлек его из кармана. Пистолет… Преодолевая боль в разбитых губах, заставил себя усмехнуться… Но кто стоял за Верфелем? Был ли он одиночкой или представлял одну из многих международных организаций, охотящихся за недобитыми нацистами?.. Вряд ли я это мог теперь узнать… «Но как бы то ни было,- сказал я себе,- Верфель выбрал не худший путь. У Бестлера, по крайней мере, он выиграл!»

Впереди мелькнул огонь. Кто-то жег на острове костер, и я провел катер в протоку. Огонь исчез, только звезды нежно раскачивались на длинных, очень покатых волнах, и я вел катер прямо по этим раскачивающимся подо мной звездам.

Время от времени я посматривал на часы. Я представления не имел, что, собственно, должно случиться. Но ждал.

Минута… Две… Пять…

Ничего не случилось.

Ушел ли я из опасной зоны? Долго ли мне придется плыть?

Взглянул на пальцы и замер. Ногти светились гораздо сильней. Гораздо сильней!.. И пуговицы, и молния на застежке тоже. Я весь был охвачен странным мертвым сиянием, и такие же странные мертвые радуги вставали над манграми. Они переливались, кружились, распускались как цветы, трепетали, как огромные бабочки. Капля бензина, упавшая за борт, превратилась в безумное пятно, пышущее фиолетовыми молниями…

Катер вышел из протоки, и я увидел над собой небо. В той стороне, где, по моим предположениям, осталась обсерватория, несмотря на столь ранний час, занимался рассвет.

Не рассвет! Зарево!

Размытые столбы света поднимались и рушились, и вновь вставали над сельвой. Казалось, далекие уходящие корабли салютуют мне. И я невольно подумал - вот она, смерть боиуны. Страшной змеи, умеющей менять обличья.

Я подумал о Верфеле. Он выбрал смерть, а значит - я не должен его обмануть. Я непременно должен найти людей, прийти к людям, привести их в залы обсерватории, когда хозяева их уже будут сожжены дыханием Космоса.

На миг я закрыл глаза.

А когда открыл их, свечение над обсерваторией поднялось еще выше, видимо, светилась атмосферная пыль. Отблески желтоватыми бликами испещряли протоку.

Этот мир, подумал я, мир, в котором я всегда считал себя дома, этот великий радужный мир с его камнями, птицами, бабочками, деревьями, этот мир с его грозами, ливнями и ручьями не может не дождаться меня!

Я представил, как Верфель сидит на пороге музея и мертво скалит на свастику свои сияющие зубы, и сразу задрожал, хотя влажный воздух над рекой был пропитан тропическим жаром.

Нагнувшись к рукоятке, дал полный газ. Мотор взревел, но шума я уже не боялся. Я торопился, я думал об одном - успеть! Плыл в голубоватых отблесках, плыл, видя одну картину - убитую излучением сельву. Слетают с ветвей пересушенные листья и проявляются для всего мира голые ребра зданий обсерватории.

Я торопился.

Пистолет, вытащенный из кармана, лежал на сиденье. В редкие просветы листвы пробивался свет звезд. Сияние над «Сумерками» не меркло, напротив, оно разрасталось, охватывая весь горизонт. Я плыл в море огня. Но если на мне он только прибавлял загара, то там, вдали, над обсерваторией - убивал.

Машины Бестлера останутся целыми,- сказал я себе. Излучение убивает только органику. Важно прийти вовремя, важно не допустить того, чтобы в это логово вошли новые крысы.

Я спешил. Выжимал все, что мог выжать из рыдающего мотора.

И ногти уже перестали светиться, и настоящий рассвет уже начал просачиваться сквозь душные космы сельвы, а река продолжала один за другим открывать мне свои бесчисленные повороты…

1973

- У тебя, парень, такая морда, что можно подумать - ты был в роскошном пансионате, а не из тюрьмы пожаловал! - сказал секретарь бюро по найму рабочей силы, небрежно просмотрев мои документы,-К нам всякие приходят, только мы не всяких берем… До решетки где работал?

- Там написано…

- Мало ли что там написано. Я встречал людей, у которых бумаги были чище, чем у президента. Кроме того, у нас принято отвечать сразу.

- Водил тяжелые грузовики.

- Неприятности заработал на шоссе?

- Нет. В баре…

- Это меняет дело… Наша фирма,- он кивнул в сторону светящихся на желтом фоне букв «СГ»,- не любит непрофессионалов. Ты ведь не станешь утверждать, что это неправильно?.. Сиди. Тебя вызовут.

Я, отошел от стойки. Брошенные на ленивую ленту рабочего транспортера бумаги уплыли в узкую щель в стене, занавешенную для порядка чем-то вроде оловянной фольги. Проверка?.. Черт с ней! Консультация выправила мне «чистые» документы.

Нельзя сказать, чтобы приемная бюро по найму рабочей силы ломилась от наплыва желающих поехать в Итаку. Кроме меня, у стойки побывал всего один чело-век - невысокий, плотный, с выпирающим из-под ремня круглым животом. Все в нем было добродушно-насмешливым, все в нем было в меру, и все же что-то мешало воспринимать его личностью во всем законченной. Я невольно заинтересовался - что?.. Ах, да! Этот человек был лыс! Полностью. Абсолютно. Тонкая щетка усов лишь подчеркивала пустыню на голове. Впрочем, это не сказывалось на настроении лысого. Негромко, но уверенно он басил:

- «СГ»… Давние связи… Список работ…

- А рекомендации?- спросил секретарь.

- Их заменят мои работы.

- О, простите! Я не обратил внимания.

- Непрофессиональный подход,- мягко укорил лысый.

- Это можно исправить,- выкрутился секретарь.- Пройдите в ту дверь. Вас встретит санитарный инспектор Сейдж.

- Старина Джейк? - удивился толстяк и ткнул пальцем в бумаги: - Видите это название? «Спектры сырцов»? Нет, ниже… Смотрите внимательней… Д. С. П. Сейдж мой соавтор… Это говорит что-нибудь?

- Пожалуйста, в эту дверь,- отчаялся секретарь и сердито взглянул на меня, одинокого свидетеля их разговора.

Лысый толстяк загадочно подмигнул мне и, поправив двумя руками галстук, шагнул в раскрытую секретарем дверь.

- Не каждому даются такие разговоры, да? - не удержался я, но секретарь не ответил, уткнулся в бумаги. Не в мои… Мои лежали по ту сторону стены, возможно, даже перед пресловутым санитарным инспектором Д. С. П. Сейджем. Бумаги только что покинувшего тюрьму человека…

Встав, я навалился на стойку, как мой предшественник:

- Долго придется ждать?

- Торопишься? - удивился секретарь.- У тебя друг болеет? Или ждет семья?

- Никого у меня нет. Но «СГ» - не единственная фирма в стране, а я - неплохой водитель.

- Это не проблема,- отрезал секретарь.- Можешь обратиться в бюро Прайда. Или к Дайверам. Или на биржу труда. Подходит?

- Ладно. Подожду,- смирился я.- Видно, моя судьба - быть в Итаке.

- Ты бывал там?

- Нет. Привык к большим городам.

- Легче затеряться?

- Может быть,-хмыкнул я.- Но дыры, подобные Итаке, тоже неплохое убежище.

- Не чувствую уважения и доверия…- начал секретарь. Но я его оборвал:

- Я доверяю только себе. Никому больше.

- И ты прав,-неожиданно согласился секретарь и, встав, сдвинул в сторону мягко зашелестевшую фольгу: - Джейк!

В темном квадрате над лентой транспортера показались большие бесцветные глаза и с любопытством уставились на меня. Тяжелые веки дрогнули, опустились, и их обладатель хрипло выдавил:

- Зайди.

С молчаливого согласия секретаря я обогнул стойку и прошел в приоткрывшуюся дверь. В кабинете, достаточно просторном, всего было по два - два стола, два кресла, два демонстрационных щита, два сейфа, но человек был один. Того, лысого, не было. Ушел. А тощий, длинный мужчина, неестественно прямо торчавший из-за стола, и был, наверное, Д. С. П. Сейдж - санитарный инспектор. С неподдельным интересом он спросил:

- Как тебе удалось побить сразу трех копов?

- Случайно, шеф,- ответил я виновато.- Обычно я спокойный человек.

- Верю. А часто приходилось тебе работать собственно кулаками?

- Когда как…- Я не понимал, что у него на уме.- В пределах нормы.

- И каковы они у тебя, эти пределы?

Я пожал плечами.

- Я к тому веду,- заметил Сейдж,- что мне нужен крепкий и уверенный парень- Чтобы он умел следить за техникой. Чтобы он всегда был на месте. Чтобы он умея постоять за хозяина и, само собой, помолчать.

- Но ведь за доплату?

- Правильно,- без тени усмешки ответил Сейдж,-

Но вычеты у меня строгие. Любой каприз может влететь в немалую сумму. Покажи руки!

Я показал.

Сейдж хмыкнул и закурил, как ни в чем не бывало. Но я его понял. На его месте я бы тоже взглянул на руки человека, выдающего себя за профессионального водителя. Одного он, конечно, не знал - в Консультации сидели не дураки. Доктор Хэссоп за неделю так обработал мою «дневную поверхность», что подобных осмотров я мог не бояться. Тугая, грубая шкура, хоть на барабан пускай! Настоящие мозоли. Настоящие заусеницы. Но, конечно, в меру - ведь по документам я почти год не садился за руль автомобиля.

Быстрым движением Сейдж потянул шнур портьеры, и она отъехала в сторону, приоткрыв стену, отделяющую нас от приемной. Стена оказалась прозрачной. Сквозь ее дымчатое стекло я увидел секретаря и нескольких бедолаг, ломающих перед ним шляпы.

- Знаешь, кого-нибудь?

Я покачал головой.

- А-а-а…- понял Сейдж.- Тебя смущает стекло. Не волнуйся, оно прозрачно лишь в одну сторону. Нас никто не видит.

- Разве такое бывает?

- А ты видел из приемной эту портьеру?

- Нет,- согласился я.- Но я, правда, никого из этих людей не знаю.

- В медицине что-нибудь смыслишь?

- Могу перевязать рану.

- Рану? - прицепился он.- Ты служил в армии? Почему это не отмечено в документах?

- Я не служил в армии. А рана для меня - все, что может кровоточить.

Эта логика его удивила:

- А внутренний перелом, например?

- Не сталкивался,- признался я.

- Ладно,- кивнул Сейдж.- Я оставляю твои документы. Завтра утром явишься в аэропорт, сядешь в баре, в том, что в восточном секторе. Через транслятор будут объявлены имена тех, кто летит в Итаку. Если твое имя не назовут, явишься сюда и заберешь документы… И запомни! - неожиданно резко закончил он.- Из Итаки ты сможешь уехать только через тринадцать меся-цев! Ни о каких других сроках не может быть и речи! А вот продлить контракт, если твоя работа нас устроит, я тебе помогу…

Пару часов я убил на покупку мелочей - белье, зубные щетки, зубочистки, шампунь. Я не хотел рисковать на мелочах, меня не устраивали итакские мелочи - в тюбик зубной пасты так легко, например, спрятать подслушивающую аппаратуру… К тому же, если за мной следили, я должен был проявлять деловую активность- я летел в Итаку, в закрытый город Итаку, и знал, что это не пустой звук.

- Герб,- сказал я себе, выруливая на стоянку отеля «Даннинг»,- работа началась, отступать поздно.

Не торопясь, я вошел в холл, обменялся парой фраз с портье (В каком ресторане можно напиться без мотовства? В каких увеселительных заведениях не дерут три шкуры за девочку?), набрал на автомате несуществующий телефонный номер 7 выкурил сигарету, не спуская подчеркнуто жадного взгляда с долговязой девицы, делавшей вид, что она увлечена подшивкой газеты «Стар», и, наконец, поднялся на второй этаж. Коридор был пуст, мягкий ковер заглушал шаги. Не доходя двух шагов до своего номера, я скользнул сквозь проход во внутренний двор отеля.

Машина оказалась на месте. Джек Берримен, не взглянув на меня, опустил шторки и мягко вывел «Дакоту» на параллельную улицу. Только здесь он протянул мне сигарету и выдохнул:

- Опоздание! Две минуты!

- Фиксировал присутствие…

Джек ухмыльнулся.

- Все обошлось. Ты бросил покупки на стол, вышел из отеля, сел в свою потрепанную машину и отправился в ближайший бар. Там будешь пьянствовать часов до двенадцати, потом склеишь девочку и поволочешь ее в свой номер. К утру, несколько помятый, но в настроении, ты уладишь последние мелочи и отправишься в аэропорт… Этот ты - наш агент Шмидт, подменивший тебя. Он похож на тебя больше, чем ты сам, а уж манеры и голос!.* Если бы ты посидел с ним в ресторане хотя бы час, как сегодня пришлось мне, ты во многом бы изменил свои взгляды на методы Консультации. Отдай должное шефу- выдумка с подменой получилась удачной. Тебя никто не может проследить. Что же касается документов, которыми тебя снабдили, тот парень - Гаррис - получил свою долю и с новыми документами убрался на Запад, где, вероятно, и схлопочет себе рано или поздно новый срок. Но выйти на нас или вывести кого^ либо на нас он вряд ли сможет - в нашей стране довольно большие расстояния и довольно бездарная полиция. Так что на любом перекрестке можешь смело кричать: «Я - Гаррис! Я - Герб Гаррис, водитель санитарного инспектора Сейджа!»

Шеф ожидал нас в разборном кабинете, предназначенном для самых важных бесед. Я не оговорился, сказав о «разборном кабинете». Стены, пол, потолок двери, окна - все тут было выполнено из отдельных, плотно пригнанных друг к другу деталей, каждую из которых можно было вынуть, осмотреть и поставить на место за считанные минуты. Полная гарантия того, что конкуренты Консультации не нашьют нам уши.

Ламп в кабинете не было (электросеть слишком удобна для любителей подслушивающей аппаратуры), так что освещался он «керосинкой», реликтом девятнадцатого века, гордостью шефа. Редкие посетители не только заполняли листки посещений, но и собственноручно обрывали их, оставляя на светочувствительной бумаге отпечатки пальцев. Ни один документ не выбрасывался, все летело в электрокорзину, где сгорало в огне, а пепел перемалывался. Скрытые камеры, по желанию шефа, фиксировали каждый жест, каждое слово. Это приносило плоды - за пятнадцать лет существования нашей фирмы, прячущейся под скромной вывеской - «Консультация», мы ни разу не пострадали от неожиданных и неприятных утечек важной внутренней информации.

Не обращая на нас внимания, Джек обшарил весь кабинет:

- Ничего подозрительного. Мне остаться или уйти?

- Останься,- разрешил шеф и повернулся ко мне.

Коротко изложив историю с наймом, я получил тонкую папку. Под ее коричневым переплетом лежали служебные записки, посвященные деловой карьере Д. С. П. Сейджа, и фотографии разных лет. Ни одной женщины! - это меня поразило. Если верить запискам, Д. С. П. Сейдж интересовался только делами санитарной инспекции комбината «СГ», которую возглавлял в течение шестнадцати лет. Семьи у Д. С. П. Сейджа не было, увлечения не отличались разнообразием, дружеский круг не превышал необходимого нормальному человеку минимума. Отпуск предпочитал проводить в кругу сослуживцев. В извращениях не был замечен, сдержан и не болтлив.

- Не густо,- протянул я.

Шеф усмехнулся:

- Тебе этого хватит. Д. С. П. Сейдж стоит около миллиона. Он не жаден. Высокопорядочен, в старом, старомодном, пожалуй, даже смысле. У него нет врагов. Так говорят. Но враги есть у каждого человека. Именно это ты и должен будешь нам доказать.

Я кивнул.

- Мы не перегружаем тебя аппаратурой. Возьмешь Пару кинокамер, они занимают ничтожно малое место. Собственно, тебе и не надо их «брать», они уже вшиты б твою одежду. Мощности камер и пленок хватит и для вечерних и для ночных съемок. Снимай все -драки, грязь, частные квартиры, заводские цеха. Снимай всех-курьеров, боссов, безработных, солдат, санитаров, полицию. Любая информация, способная вызвать протест общественности, будет нам на руку. Так, Джек?

Берримен коротко хохотнул, это у него всегда здорово получалось. Этот его смех я впервые услышал несколько лет назад - Берримен выступал по телевидению. Разумеется, он сидел спиной к экрану, ибо представлял в то время известную фирму контршпионажа «Норман Джэспен ассошиэйтес». Шеф ценил сильных и умных агентов - вот почему Джек перекочевал в Консультацию. Если он вдруг и не принесет пользы, рассуждал шеф, то уж и не будет мешать… Но Джек принес пользу, за короткое время став агентом номер один. Именно он добрался до секретов мировой сети касс Предварительной продажи авиабилетов, именно он по-мог мне утопить фармацевтов Бэрдокка, именно он выкрал эксперта электронной фирмы «Счет».

- Ты хорошо помнишь Итаку? - отсмеявшись, спросил Джек.

- Мне было десять лет, когда отец покинул побережье, но кое-что в памяти осталось.

- Но рыбу ты, небось, и сейчас любишь?

- Когда-то мне приходилось ее любить…

- Этого не надо стесняться. Все мы вышли из провинции. Но если ты сохранил детские вкусы, опасайся их. Икра, крабы, устрицы, морская капуста, рыба - не прикасайся ко всему этому в Итаке.

Джек не объяснил - почему. В Консультации не принято объяснять всё. К тому же шеф жестом остановил Берримена:

- Эл, прослушай две пленки. Когда и где они записаны- не имеет значения, но вопросы по существу ты вправе задать.

Он включил магнитофон.

«Говорите все, Сейдж,- сказал незнакомый голос.- Все, что вас беспокоит. Наша беседа никем не будет услышана».

«Понимаю,- ответил знакомый мне хриплый голос Д. С. П. Сейджа.- К сожалению, не могу вас порадовать. Мы теряем рабочих».

«А новый набор?»

«Я ограничиваю наборы. Я делаю это сознательно. Каждый новый человек - потенциальная опасность для «СГ».

«А что говорит доктор Фул?»

«Ничего утешительного. Он много пьет. Его поведение тревожит санитарную инспекцию. Через руки доктора Фула проходят все анализы, даже те, что заставили нас выставить на выходах дополнительные посты. Похоже, круг замыкается, и я еще не решил, где его следует рвать».

«Вы сказали рвать, Сейдж?»

«И как можно скорее! Когда слухи о моргачах выйдут за пределы карантинных зон, разразится величайший скандал. Кто, как не я, санитарный инспектор «СГ», ответит за случившееся в Итаке?»

«Ну, Сейдж, не стоит отчаиваться… Вы же знаете, этот новый заказ даст нам такие проценты, что мы сможем заткнуть глотку даже самим моргачам.

Продолжайте следить за анализами, пугайте тех, кто это заслужил, кормите тех, кто любит поесть вволю, и все образуется».

«Если бы так. Мне приходится, как ковер на ветру, вытряхивать каждого. Что думает мой секретарь? О чем вчера говорила любовница Габера? Зачем понадобился шоферу экспресса новый магнитофон? Отчего дворник мехмастерских стал напиваться до потери сознания? Почему в баре «Креветка» всегда пьют молча? У меня столько ушей и глаз, что с ними уже не справляется моя собственная голова. А ведь вы понимаете, не в наших интересах заводить на «СГ» еще одну умную голову».

«Мы ценим вашу голову, Сейдж. К тому же, вы сами требовали чрезвычайных полномочий».

«Благодаря этому вы и держите меня за глотку».

«А как же иначе, Сейдж?»

Шеф выключил магнитофон.

- Это люди из Итаки, Эл,- пояснил он.- А вот сейчас ты услышишь наших клиентов.

Кассеты завертелись.

«Теперь, когда военный заказ передан комбинату «СГ», мы на мели».

«Разве заказ уже утвержден?»

«Нет, но через семнадцать дней истекает контрольный срок. Последний шанс - Консультация».

«Диверсия?..»

«Ни в коем случае! Мы, действительно, можем напакостить «СГ», но первая же попытка, удачная или неудачная, обратит внимание промышленной контрразведки на все те фирмы, что считались конкурентами «СГ».

«Что же делать?»

«Но ведь вы сами упомянули о Консультации…»

«Не преувеличивайте. Это наша общая мысль».

«Так попробуем развить ее».

«Дискредитация методов «СГ»?»

«Эти слухи о моргачах… Под ними есть что-то реальное?»

«Несомненно. Но… Итака - закрытый город!»

«Неужели и в Консультации думают так же?»

«Нет, но они хотят восемь процентов от возможных прибылей, от тех прибылей, которые нам принесет заказ, если мы отнимем его у «СГ».

«Чудовищная сумма!.. Но они получат ее!»

Шеф щелкнул выключателем и вопросительно уставился на меня.

- О каких моргачах идет речь? - спросил я,-Почему администрация «СГ» боится скандала, связанного с этим словом?

- В самую точку! - удовлетворенно заметил шеф.- Ты умеешь ставить проблемы, Эл… В запасе у Консультации шестнадцать дней, в запасе у тебя, Эл, дней десять. На одиннадцатый ты и должен будешь сказать нам, в чем тут загвоздка… Так что снимай все! Неприглядные истории, сомнительные сенсации, несчастные случаи. Не отвергай ничего! Чем страшней будет выглядеть Итака в твоем воспроизведении, тем лучше. Нам бы хотелось, чтобы ты обнаружил в Итаке ад. Нам бы хотелось получить информацию, которая вывернет «СГ» наизнанку, сделает Итаку центром нелепостей и трагедий. И помни, постоянно помни - у тебя всего десять дней! Но зато, Эл, эти десять дней могут обернуться восемью процентами!

- Функция санитарной инспекции?

- Итака - закрытый город. Целиком, со всеми потрохами, он принадлежит комбинату «СГ». В нем нет добровольных дружин, в нем нет полиции, в нем нет военных - есть санитарная инспекция Д. С. П. Сейджа, следящая как за промышленными отходами, так и за порядком на улицах.

Я взглянул на шефа. Свежевыбритые его щеки покрылись румянцем, за стеклами круглых очков холодно мерцали прозрачные голубые глаза. Уж он-то был уверен, что предоставил мне достаточную информацию для работы. Чего-чего, а уверенности шефу было не занимать. Даже прожженные циники с уважением отмечали эту черту шефа. И были правы. Его имя не фигурировало в отчетах, он не прославился ни одной акцией, он и монеты не похитил собственноручно, но твердо усвоенная мысль - 170 заказу можно украсть все! - придавала ему железную уверенность. Поймавший рыбу будет сыт день. Научившийся ловить рыбу может вообще не бояться голода… Шеф умел ловить рыбу, и не было сетей крепче, чем сети его Консультации. Мы вели, разумеется под началом шефа, самую настоящую тайную войну против фирм, конкурирующих с нашими заказчиками. Нас интересовало все - легкие аккумуляторы для электромобилей, специальные моторы для гоночных машин, парфюмерия, транзисторы на пластиках, радиолокационные устройства, новые виды лекарственных препаратов,.. Добытая информация переваривалась самим шефом и нашими заказчиками. Это, конечно, не значило, что все полученное от агентов тут же пускалось в ход. Кое-какие изобретения полезно было попридержать, кое-что вообще сбывалось обратно… Но нас - Берримена, Майкла Сойлсби, меня, Кронера-младшего - это не касалось. Мы поставляли информацию и получали проценты, с исключительной порядочностью относясь ко всем заказчикам, обращавшимся в Консультацию. Если кто-то вдруг собирался покинуть шефа (были и такие случаи: например, Джейк Солмен, сгоревший в самолете, вознесшем было его к одному из известных курортных городков, Эйб Лейтер, сумевший потеряться на территории Старого Света, Джук Сильвер, легенда Консультации, к сожалению, а может и к счастью, спятивший с ума на седьмом дне пенсионной жизни…), никто не отговаривал отщепенца, но все начинали сторониться его: здоровье таких парней почему-то быстро приходило в упадок…

Шеф подвернул фитиль начавшей коптить «керосинки». Бледный румянец все еще стыл на его щеках. Берримен хищно уставился на мерцающий огонек. Они оба ждали, что я им скажу. И не дожидаясь, когда морщины на лбу шефа поползут вверх, я сказал:

- Мне хватит десяти дней!

В аэропорт я приехал на полчаса раньше. Уверенно прошел в восточный сектор, разыскал бар, устроился за столом. Пока бармен готовил коктейль, удивившись указанным мною ингредиентам, я листал рекламную брошюру, посвященную стиральному порошку «Ата».

- Дают порошку французское название и рекламируют с помощью таких же француженок, как мы с вами,- прогудел кто-то над моим плечом.- И все для того, чтобы покупатель чувствовал себя человеком, имеющим право выбора!.. Вы не против моего соседства?..

- Пожалуйста,- хмыкнул я, узнав лысого химика, соавтором которого в свое время был сам Д. С. П. Сейдж, санитарный инспектор Итаки.

Зови меня по имени - Брэд! - заявил он.- По настоящему меня зовут Брэд Ф. К. Хоукс, так же я подписываю свои статьи, но ты меня зови - Брэд! Ведь мы летим в самое распроклятое место. Такое распроклятое, что мне хотелось бы сейчас сидеть в аэропорт/ Итаки и ждать рейса в эту сторону!

- Еще не поздно отказаться,- заметил я, рассматривая помятую физиономию Брэда Ф. К. Хоукса. Глаза отекли, лысина побагровела, а левая щека тоже основательно изменила цвет. Похоже, его чем-то ударили…

- Я видел тебя ночью,- продолжал Хоукс,- в ресторане Пайгроуза. Но ты был так пьян, что не узнал меня. Куда ты дел красавицу, пытавшуюся затащить в твой номер этого рыжего гавайца из оркестра? Или они Ночевали у тебя оба?

Я их забыл!- резко ответил я, и Брэд одобрительно засмеялся:

- Чем быстрее их забываешь, тем легче. Я сам убеждался в этом не раз.-Он осторожно провел ла^ донью по багровой щеке: - Что тебя гонит в Итаку?

Его вполне могли подсадить ко мне, но в общем на подсадного он не походил. Избитый лысый толстяк, добродушный пьяница и философ. Что-то в нем Постоянно волновалось - отчаянное, безудержное, веселое. Это «что-то» и заставляло его совать нос не а свои дела, предлагать свою дружбу, хвастать прошлыми заслугами, хвататься то за сигарету, то за бокал и говорить вслух самые невероятные вещи.

- Ну? Так что тебя гонит в Итаку? - повторил он, Посмеиваясь.

- Деньги,- сказал я.- Точнее, их отсутствие.

- А-а-а…- протянул он.- Желаешь влиться в производственную семью!.. Тебе, небось, вдалбливали, что все мы - члены одной единой государственной производственной семьи, и любое производство, дающее нам Минимум тепла и жратвы,- наш дом? Да, обычно так и Говорят - наш дом! Ив Итаке так говорят! Но все эти разговоры - чушь. Есть братья старшие, и есть братья младшие. Вот и вся разница. Даже там, где работал - а это было очень демократичное предприятие!- на стене висел щит: «Здесь отпускают обеды только инженерам и химикам!»

- С точки зрения химика это не так уж и плохо.

Хоукс изумленно и пьяно уставился на меня.

- А как же коллективизм, парень?

- Не знаю,- ответил я. Мне не нравилась его напористость.

- Чем ты хочешь заниматься в Итаке?

- Это мне подскажет санитарный инспектор Сейдж.

- А, Джейк!.. Конечно… Как высокопорядочный человек, он выбирает для Итаки самых крепких и красивых парней, у него есть такая слабость. Эти парни работают в новейших цехах, с новейшей аппаратурой, правда, по устаревшей методике… Я видел их руки, выбеленные кислотами. Я видел облака испарений, в которых лакмусовая бумажка мгновенно приобретает алый цвет. И в общем мне хорошо известно - какого цвета становятся их легкие на третьем-четвертом году такой работы…

Неслышно, но быстро к столику приблизился бармен:

- Извините. Хоукс и Гаррис, следующие до Итаки,- это не вы? Просят на посадку. Да, да, через восточный выход…

- Идем! - посмеиваясь, заявил Хоукс.-Нам не придется возвращаться за документами. Мы крепкие и красивые парни. Может, и Итака теперь примет благопристойный вид. Во всяком случае, если попадешь к химикам, дай знать - я подскажу, в каком из цехов штаны будут разваливаться прямо на тебе, а в каком можно будет отказаться от цирюльника…

Если Хоукс и шпионил за мной, я его не боялся. Он слишком много говорил. Он не давал мне рта раскрыть. Только в самолете, пристегнувшись к креслу, зевнул и впал в недолгое забытье. Это меня вполне устраивало. Я получил возможность передохнуть. И успокоил себя- все пока шло нормально, подмена Шмидта удалась, с рейса меня не сняли…

За иллюминатором тянулись бесконечные облачные равнины, касаясь которых самолет сразу окутывался серо-влажным дымком.

- Еще не океан? - спросил Хоукс, протирая глаза.

Я пожал плечами.

Каждый, кто летит на Запад,-не отставал он,-

первым делом восхищается океаном. Может быть, вид этой гигантской лужи и впрямь улучшает пищеварение?

- Возможно,- сказал я, чтобы не молчать.

Полузабытые воспоминания всплывали из памяти. Они не были четкими, наплывали друг на друга, смазывались, и я видел то плоский, неумолчно шумящий океан, то бесконечные рощи, прячущие в себе белые коттеджи, то шхуну Флая, которую все почему-то звали «Марией», то площадь, над которой возвышался костлявый железный крест древнего костела. Зеленой, песчаной, теплой, окутанной то в туман, то в пылающую листву виделась мне Итака; голодный, но счастливый рай детства. Рай,- именно так мы называли когда-то свой город…

На летном поле, пустынном и голом, Д. С. П. Сейдж, г(о ему одному понятным соображениям, разделил прибывших на несколько групп. Хоукс попал в первую и незамедлительно влез в автобус:

- Ищи меня в ресторанах, Герб!

- Подружились? - вкрадчиво спросил Сейдж, не обращая внимания на своего прежнего соавтора.

Я промолчал.

- Коммуникабельность - прекрасная черта,- отметил Сейдж с тайным удовлетворением.

Я пожал плечами:

- Мне тоже в автобус?

- Нет, мой мальчик, не смешивайся с толпой. Ты работаешь на санитарную инспекцию!.. Видишь машину с двумя антеннами? Дуй к ней. Там за рулем человек вот с такими волосами! Сменишь его, посмотрим - что ты за птица.

Я кивнул и направился к машине.

Человек за рулем и правда был длинноволос. Завивающиеся локоны обрамляли его бледное лицо с крупными, выпуклыми глазами и падали на плечи, очень широкие и сильные. Бесцеремонно осмотрев меня, он грубо спросил:

- Тебя Сейдж послал?

- Да.

- Давно водишь машину?

- С детства.

- Не хами! - предупредил он.- В твоем детстве не было таких машин.

- Да,- сказал я,- приборов на тех машинах было меньше, но я справлюсь и с этой.

- А для чего эти приборы? - спросил он, кивая на дополнительную панель с указателями.- Ты знаешь?

- Нет. Но, надеюсь, мне скажут это.

- В свое время,- хмыкнул он.- Но оно еще не пришло… Мое имя - Габер. Включайся!

- Мы не будем ждать инспектора?

- Обойдется без нас… Дави!

Я выжал сцепление.

- Дуй по шоссе. И не позволяй, чтобы нас обгоняли.

Но обгонять нас было некому. Туман бледными слоями полз через пустынную дорогу, пересекавшую не менее пустынные, изрытые оврагами поля.

- Не узнаешь? - настороженно спросил Габер.- Давно не приходилось бывать в Итаке?

- Я никогда не бывал в Итаке…

Но Итаку я действительно не узнал.

Кое-где сохранились прежние двухэтажные коттеджи, но и они приобрели бурый цвет, а пальмы, окружавшие их, исчезли. Пейзаж теперь определялся не рощами,- вдали, из тумана, поднимались в серое небо башни многоэтажек и труб комбината «СГ». Над старой аркой из китовых ребер (все-таки хоть она сохранилась!) мерцала неоновая фраза, должная, по-видимому, поднимать дух приезжих: «Ты вернулся в Итаку!»

Шлагбаум под аркой был опущен. Дежурный в желтой униформе с эмблемой «СГ» на рукаве и с пистолетом на поясе кивнул Габеру:

- Кто с вами?

- Сотрудник Сейджа,- хмыкнул тот.- За нами следует целый кортеж, будьте внимательны!

Развернув машину, я сбавил ход. Вероятно, мы въехали в деловой квартал - узкая, зажатая каменными домами, улочка. Ничего такого тут раньше не было. Рыбаки и курортники не нуждались в каменных оффисах.

- Бывает тут солнце? - спросил я.

Габер усмехнулся:

- Еще узнаешь…- и прикрикнул:-Притормози!

Тяжелая рука его опустилась мне на плечо, но я успел и сам среагировать. Нелепо пританцовывая, тряся седой головой, моргая выкаченными, как у глубоководной рыбы, глазами, под нашу машину откуда-то из подъезда выскочила тощая, оборванная старуха. Я не сразу понял - что за ноша была за ее горбатой спиной, а поняв, разинул рот. Из грязного мешка, сквозь специально прорезанные отверстия, высовывались наружу распухшие руки и огромная, безвольная, лишенная волос голова уродливого младенца!

Габер снял радиотелефонную трубку, но его вмешательства не понадобилось - из-за поворота с воем вылетел длинный, крытый брезентом грузовик. Здоровенные санитары все в той же униформе с эмблемой «СГ», грубо схватили старуху и затолкали ее под брезент. Двое или трое прохожих безучастно взглянули на санитаров и проследовали, не останавливаясь, по своим делам.

- Ну и чучело! - заметил я, имея в виду старуху.

- Моргачка! - заявил Габер с отвращением.

- Моргачка?..

- Да,- повторил он.- Но не болтай о моргачах в людном месте. В Итаке этого не любят. Эти морга-чи-разносчики заразы, парень, заруби это на носу. Долг всех служащих «СГ» - следить и за такими вот уродинами! - Он вытащил пачку сигарет и, подумав, сунул одну сигарету и мне: - Поедешь в отель «Морское казино», там для тебя снят номер. Утром явишься вон туда, видишь оффис под рекламой «Карреты»? Получишь машину и инструкции. Выкатывайся! Я спешу.

Захлопнув дверцу, Габер умчался, и я остался один на пустой, невеселой улице. Раньше таких улиц в Итаке не было. Да и этого слова - моргач - я тоже раньше не слышал…

Машина, которую я получил утром, меня поразила. Кроме обычной панели, она имела три специальных щитка с цветными указателями. Я обнаружил в машине даже барометр,- видимо, и к погоде санитарная инспекция «СГ» имела какое-то отношение… Здесь же, под рукой, чуть ниже руля, размещалась и коробка радиотелефона.

- Для связи,- объяснил старший механик, угрюмый, замкнутый тип.- Машина входит, в серию санитарных патрулей, будешь отзываться на номер третий.

Весь день я возился с мотором. Не знаю, как жили люди, но машинам в Итаке везло - за ними следили. Ровно в шесть вечера старший механик выгнал меня из гаража:

- Твое дело - ждать приказов. От и до. В свободное время броди где хочешь, но не торчи у меня на глазах.

- Может быть, разрешите воспользоваться машиной?

- А парковать за чей счет?

- Стоянку оплачу я.

Он с удивлением поднял глаза:

- Ты откуда?

Я назвал южный городок, фигурировавший в моих документах.

- Там все такие? - но взять машину механик разрешил.

Вернувшись в отель, я умылся и попросил обед. Его доставили быстро - хмурый паренек с узкими, косящими в стороны глазами. Я задержал его:

- Ты умеешь смеяться?

- Я вам не понравился?

- Не дерзи старшим! В приличном отеле я привык видеть девочек в передничках.

Паренек свистнул:

- Долго их вам придется искать!

- Вы что, утопили их в океане?

- Кто мог, тот сам смылся за океан,- непонятно ответил паренек, глядя мимо меня,

- Почему же остался ты?

- Я не боюсь пьяной рыбы!

- А это еще что такое?

Но паренек спохватился. Его бледные щеки покрыл нездоровый румянец, глаза разъехались еще шире; он не уклонялся от ответа, он просто не отвечал.

- Ладно,- сменил я тему.- Мне говорили, что в Итаке есть бар «Креветка». Это действительно лучший бар?

- Если любите поскучать, то, конечно, дуйте в «Креветку».

Когда-то, вспомнил я, бар «Креветка» принадлежал старому Флаю. Сюда приходили пить, пробовать морскую кухню и играть в биллиард. Мальчишкой мне случалось заглядывать в залы «Креветки», но, конечно, не по собственному желанию. По субботним дням отец посылал меня за устрицами, и это всегда было для меня большим, не лишенным опасностей путешествием - не каждому нравилось видеть в биллиардных залах совсем еще зеленого юнца с расширенными от любопытства глазами, да и сам Флай не очень-то церемонился со мной… Жив ли он?.. Я хотел убедиться в этом. Столько лет, столько событий легло между мной и Флаем, что я не боялся быть опознанным.

На этом пути - в Итаку -были важные вехи.

Например, так называемая «домашняя пекарня» - штаб-квартира Агентства Национальной Безопасности (АНБ), официально известная под названием форт Джордж-Мид, внушительное трехэтажное здание, расположенное примерно в пятидесяти километрах к северо-востоку от Лэнгли. Именно сюда поступает около восьмидесяти процентов информации, собираемой всеми спецслужбами страны. АНБ настолько засекречено, настолько чувствительно к любой попытке проникнуть в его недра, что очень немногие могут похвастать своей причастностью к его делам.

Но я прошел через АНБ, ибо, находясь еще в колледже, поверил в то, что вступить в армию - значит повидать мир. Именно в армии меня заметили сотрудники АНБ - им пришлась по душе моя настырность в изучении того, от чего другие отказывались. Пройдя серию специальных тестов и собеседований, я принялся штудировать методы спецанализа, терминологию разведслужбы, основные приемы дешифровки кодов. В итоге школу АНБ я окончил первым учеником, что давало вполне определенные преимущества. Например, я мог сам избрать место службы… Я остановил выбор на Стамбуле. Он казался мне далеким и загадочным и в какой-то мере оправдал эти ожидания. Командуя двадцатью радистами, я вылавливал в эфире чужие радиопередачи и сопоставлял их содержание с данными перехвата, полученными другими станциями АНБ. Ну, а потом… Потом мне пришлось побывать во Вьетнаме, где я работал на «летающих платформах» - «ЕС-47». Набитые электронной аппаратурой, эти мощные самолеты были весьма кстати в войне против партизан. Именно такие «платформы», снабженные инфракрасными датчиками, помогли в свое время выловить в Боливии друзей знаменитого Че Гевары…

Потом я был ранен и отправлен домой. Доктор Хэссоп, с которым судьба свела меня еще в колледже и который, как выяснилось, не терял из виду «своего Эла», рекомендовал меня шефу Консультации. В первом же деле - против фармацевтов Бэрдокка - мне повезло: я закрепился в Консультации.

И теперь вот… попал в Итаку!..

«Креветку» я разыскал сразу, хотя постройки рядом с баром снесли и поставили каменную, на весь квартал, башню. Свободных мест в баре оказалось больше, чем того, пожалуй, требовала репутация заведения, и обслуживали его три-четыре человека, не очень-то веселые и, кажется, под хмельком. Короче говоря, в «Креветке» царила смертная скука - не на чем было глаз остановить. В конце концов я пересел к стойке.

Тощий, длинный старик, сидевший верхом на бочке, поперхнулся, гулко закашлялся. Что-то знакомое послышалось в этом кашле. Я наклонился к парню, мрачно застывшему над опорожненным стаканом, и негромко спросил:

- Кто это?

Парень усмехнулся:

- Хозяин заведения - Флай.

Но я уже узнал Флая. Время здорово поработало над ним - обвисли щеки, выцвела борода, волос на голове почти не осталось.

- У него мозги не в порядке,- сообщил мрачный парень, повертев у виска пальцем.

- Что так?

- Давно мог сбыть с рук заведение, но держится как за…- парень помолчал, но так и не нашел определения.- «СГ» предлагал старику кучу денег, но Флай уперся. Его уже раза три поджигали, но он отсиживается, терпит… Идиот!

Флай откашлялся, медленно повернулся , издали взглянул на нас - мутно и недоброжелательно.

- Он никому не верит,- шепнул парень и крикнул:- Старик, поговори с нами!

Флай покачал головой, но в его мутных глазах скользнули неожиданные огоньки.

- Кого-нибудь вспомнил? - ухмыльнулся мой сосед, и Флай, как ни странно, откликнулся:

- Сейджа!

- Часто его вспоминаешь?

.Старик не ответил, зашелся в новом приступе кашля. Дождавшись, когда он пройдет, я тоже подал голос:

- Говорят, в «Креветке» есть все, что необходимо нормальному человеку… Это так?

Флай презрительно заявил:

- Я кормлю людей океаном. Остальное ищите у Коннера или у Хуга. Эти подонки продают даже девочек.

«Старый сукин сын!-отметил я с удовлетворением.- Он никогда не вспомнит мальчишку, который боялся его кулаков…»

- Смотри! - толкнул меня локтем сосед.- Это Фул!

Я повернул голову.

Невысокий человек с огромными пронзительными глазами встал из-за столика и, нетвердо шагая, отправился к выходу.

«Фул? -хотел спросить я.- Он кто?» И тут же вспомнил запись, прокрученную мне шефом: «…много пьет. Его поведение тревожит санитарную инспекцию. Через руки доктора Фула проходят все анализы, даже те, что заставили нас выставить на выходах дополнительные посты».

С этим человеком, конечно, стоило познакомиться, но я равнодушно промолчал, и минут десять и я и мой сосед пили молча.

А потом дверь бара с грохотом распахнулась.

Брэд Хоукс гулял!

Не знаю, где он насобирал компанию, но она была весьма пестрой - только мужчины, семь человек, и все пьяные, и все очень шумные. Особенно для такого скучного, такого пустого бара…

Пользуясь тем, что лысый Брэд Хоукс сразу же свалился в кресло, шумно призывая бармена, я незаметно отступил к дверям, за которыми тянулся коридор, упирающийся в биллиардную. И не ошибся - в биллиардной оказалось пыльно и пусто. Столы зачехлены, сдвинуты в угол, на подоконнике валялись раскрошенные мелки.

Я прикрыл за собой дверь и сразу услышал:

- Дай ему еще раз!

Человек, которого били, не отличался крепким сложением. Сознание, по крайней мере, он уже потерял. Один из экзекуторов держал его, заломил руки несчастного за спину и с силой оттянув голову назад, а второй, небольшого роста, узкий в бедрах, но широкоплечий, жилистый, напружинившись, изо всех сил бил свою жертву носком тяжелого ботинка.

Они занимались своим делом столь сосредоточенно, что мое появление осталось незамеченным. Зато третий- длинноволосый, плечистый, сразу повернулся, и я его узнал - Габер!

- Прекрати, Дон,- спокойно заметил он.- У нас гость.

Низкорослый смерил меня взглядом и ухмыльнулся:

- Сам выйдешь? Или помочь?

- Ваш приятель свое получил,- сказал я.- Могу подкинуть до дома…

Ни в какой другой ситуации я не влез бы в чужую стычку, но тут рискнуть стоило - они избивали Фула, того самого доктора, о котором я слышал еще в Консультации. Именно из таких пропойц, как Фул, легче всего сосать информацию. Было бы обидно его упустить.

Но низкорослый экзекутор думал иначе. Не торопясь, проследовал к дверям и сгреб меня за рубашку. Наверное, он был очень упрям,- я знаю такие ухмылки,- и, не желая испытывать судьбу, я сразу ударил его ребром ладони по горлу. А когда он упал, негромко повторил:

- Ваш приятель свое получил. Почему бы не оставить его в покое?

Габер неожиданно рассмеялся:

- Ты прав - он свое получил. Забирай парня и катись из «Креветки»!

Прислонясь к стене, Габер и его помощник молча проследили, как, взвалив Фула на плечи, я вышел из биллиардной в коридор черного хода.

Только в машине Фул очнулся и застонал,

- Где вы живете? - спросил я.

- Святая площадь,-прохрипел он.- При клинике…

Я нажал акселератор, опустил стекло и опять увидел Габера.

- Когда это чучело придет в себя,- лениво заявил он, не спускаясь со ступенек черного хода,- напомни ему: он неудачно нарвался на пьяную компанию. Возможно, он потерял кошелек, а мог потерять кое-что более ценное… В Итаке это бывает! - Глаза Габера смеялись, но в его тоне, деланно насмешливом, я почувствовал откровенную угрозу.

Я кивнул и захлопнул дверцу.

По центральной улице я не поехал, свернул в переулок. И оказался прав - через несколько минут в сторону «Креветки» пронеслись два санитарных автомобиля. Не знаю почему, но я был уверен - вызвал их Габер…

Утром в местной газете я прочел о драке в баре «Креветка». Зачинщиками ее (их так и не поймали) могли быть новички из последнего рабочего набора, а может быть, и родственники колонистов,- ведь жертвой драки стал доктор Фул!

Я отложил газету.

Моя неосторожность могла мне обойтись дорого. Габер работал на санитарную инспекцию, ему виднее было - как с кем обходиться… Вот почему утром, увидев Габера в гараже, я широко и виновато ему улыбнулся. Впрочем, он ответил мне тем же:

- Ты молодец, Гаррис!

- Я виноват,- заметил я.- Но и вы ведь могли попасть в историю.

- Ладно, ладно,- засмеялся он.- Ориентируешься ты верно. И все же помни - драку начал тот парень…

Я пожал плечами, всем видом показывая, что мне плевать на случившееся, но в тот же день меня вызвал Сейдж.

- Герб,- строго сказал он, не спуская с меня выцветших зрачков,- твоя машина должна быть всегда в порядке! - Он произнес это так, что я понял:

Д. С. П. Сейдж в курсе моих приключений, и приключения мои ему не нравятся.

- Наши поездки, Герб, будут связаны с санитарным контролем нашего города… Чтобы ты, Герб, не задавал никаких лишних вопросов и не совался не в свое дело, поясню - мы будем следить за моргачами. Это жаргонное слово, Герб, старайся произносить его как можно реже. В Итаке не любят напоминаний о несчастье, которому в свое время подвергся город. У нас есть более невинный термин - колонисты. Это те, кто подвергся в свое время болезни Фула,- она названа так по имени доктора, открывшего ее возбудителей. Санитарная инспекция вынуждена была выселить колонистов в особый район, но ты сам понимаешь - нелегко рвать родственные и дружеские связи. Бывает, что колонисты бегут из резервации. Дело санитарной инспекции - водворять их на место, чтобы не повторить трагедию прошлых лет. Комбинат «СГ» вложил колоссальные средства в ликвидацию эпидемии болезни Фула, но вылечить пострадавших мы пока не в состоянии. Все, что мы можем,- держать их в отдалении, в районе Старых дач.

Старые дачи… Я помнил этот район… Песчаные берега, за которыми тянулось мелководье. Там же стоял в свое время бревенчатый дом старого Флая. Там же была выброшена на пески его шхуна «Мария». По полузатопленным песчаным барам, нам, мальчишкам, не раз удавалось пересекать бухту из одного конца в другой: не случайно туристы разевали рты, видя бредущих посреди бухты подростков… Интересно, сохранился ли тот брод?

- Получается, что я не просто водитель, шеф?

Сейдж высоко вздернул брови. Его забавляла моя тупость, он начинал доверять мне.

- Считай себя настоящим сотрудником санитарной инспекции. Если твои дела пойдут на лад, я прикажу выдать тебе униформу.

Последнее обрадовало меня. Мне не хотелось надевать униформу сейчас, они могли ее набить подслушивающей аппаратурой. Кроме того, я вынужден был бы снять свою куртку и рубашку с вмонтированными в них камерами… Вот почему, обрадованный «перспективами», я позволил себе задержать машину на Святой площади перед костелом. Отсюда, с холма, я видел всю Итаку, каменную, громоздкую, спускавшуюся на океанский пляж. Легкие цветные дымки поднимались над многочисленными трубами. Пахло химией. Даже океан, запертый в бухте рядом песчаных кос, казался химически обесцвеченным - то ли лекарство, то ли бульон, не сразу и разберешься…

Выезжая с площади, я обратил внимание на гранитную глыбу.

Памятник?

Я остановился.

Действительно, на граните были высечены слова. Я прочел - «Нашему Бэд у».

За два дня в санитарную инспекцию поступило семь вызовов, из них шесть - ложные. К седьмому я не был причастен, выезжал седьмой номер с Габером и Фрайдхальмом, тупым шведом, не . интересующимся ничем, кроме автомобильных моторов. Зато, просиживая в гараже, я сумел раскрутить историю «нашего Бэда», благодаря подшивке местных газет, валявшейся на столе старшего механика.

В любое время дня и ночи Бэда Стоуна могли разбудить, оторвать от обеда, вызвать из отпуска, если вдруг возникало подозрение - не заложено ли, скажем, взрывное устройство в автомобиль, брошенный у центрального банка, или в пухлый пакет, пришедший на адрес санитарного управления?.. Рискуя жизнью, Стоун разбирался в опасности и устранял ее. Таковы были его занятия, требовавшие аккуратности и крепких нервов.

В конце концов Стоун попал в госпиталь. Но виной тому оказалась не пластиковая бомба… Бэд Стоун был гурманом - все свободное время он проводил в барах, предпочитая всем «Креветку». Во время очередной трапезы он почувствовал себя плохо. Прибывший врач определил признаки болезни Фула. Боясь эпидемии, санитарная инспекция изолировала Бэда Стоуна в специальной клинике.

Два дня Стоун лежал в постели. На третий день, осознав, какую опасность он представляет для итакцев, Стоун сумел доползти до окна, открыть тугую раму и вывалиться на бетон, покрывающий все улицы Итаки.

«Нашему Бэду» - написали на гранитной плите патриоты Итаки.

На фотографиях Стоун выглядел профессиональным боксером - великолепно сложенный, рослый, длиннорукий. Узкие скулы, ясные глаза - он производил впечатление умного парня. Но это только разозлило меня. Если Стоун умел делать свое дело, то я неожиданно застрял… Все эти дни я снимал пьяные драки в ночных барах, мрачную сдержанность горожан, маневры санитарной инспекции, и все же до решения поставленной передо мной задачи было так же далеко, как и неделю назад. Трезво обдумав все это, я решил исходить из треугольника - моргачи, Фул, океан. При чем тут был океан, я и сам не отдавал отчета, но привык доверяться интуиции, важнейшему инструменту нашей профессии.

Вот почему, улучив момент, я попросил Сейджа оставить за мной машину и на воскресный день.

- Есть проблемы? - сухо спросил он.

- Я рыбак. Даже в тюрьме мне позволяли возиться с аквариумами. А тут океан под боком.

- Здоровый инстинкт,- согласился инспектор, разглядывая меня.- Собираетесь один?

- Приглашу химика Хоукса. Вы знаете его, он из последнего набора.

- Да, я его знаю,- по лицу Сейджа скользнула тень улыбки. - Но раньше Хоукс рыбачил в барах. Его вкусы изменились?

- Не знаю,- искренне признался я.- Но постараюсь заинтересовать Брэда. В конце концов, мне важна ловля. Брэд может и напиваться, только бы не мешал мне…

- Он много пьет,-согласился Сейдж.- Всегда любопытно: о чем говорят пьяные люди?

- Это нетрудно выяснить,- пообещал я.

- Что ж, это во многом меняет дело,- Сейдж в упор взглянул на меня.-Похоже, вы впрямь тянете на прибавку, Герб.

Я выдержал его взгляд.

- Мне нужны деньги.

Сейдж кивнул.

- Они у вас будут. Отправляйтесь. Я выпишу пропуск в восточный сектор. Но не выключайте рацию, вы можете понадобиться в Итаке…

За словами Сейджа я не чувствовал недоверия. Но теперь я знал - они плевали на болтовню Брэда, их интересовало - что делаю и говорю я…

С помощью портье я узнал телефон Хоукса.

- Герб! - ликующе пролаял он в трубку.- Я прекрасно устроился!

- Рад. Тоже не жалуюсь. Набираюсь сил.

- В каком баре?

- Не в баре, Брэд. Я предпочитаю берег. Там и выпить приятно и можно рыбку поймать! Тут, в Итаке, славная рыба!

- Если она прошла контроль! - заржал Хоукс.- Но это идея - выпить на берегу! Впрочем, где ты возьмешь снасти?

- У Флая. Старик, наверное, сохранил не только воспоминания.

Хоукс минуту думал:

- Вот что, Герб. Заезжай в «Креветку». Буду ждать там,- он хитро хихикнул:-У меня есть сюрприз!

- Сколько стоит твой сюрприз, Брэд?

- Ты умный парень! Деньги тебе понадобятся. Но ты не пожалеешь. Девочки, которых я сейчас развлекаю, действительно нуждаются в подарках, но зато и платят они… от души! Уж я в этом толк знаю!

Когда я заглянул в «Креветку», Хоукс кончал вторую бутылку. Рослая девушка со вздернутым носиком и своевольным подбородком сидела у него на коленях и, заливаясь смехом, говорила, что любовь такое же изобретение, как телевизор или лекарство…

- Италия! Вот как зовут мою девочку! - захохотал Брэд, стискивая мне руку.- Италия, кто тебя так окрестил?

Италия обиженно поджала губы.

- Напрасно! - хохотал Брэд.- Для обид нужны губы Нойс, а таких губ, как у Нойс, ни у кого нет. Я правду говорю, Герб?

Я перевел взгляд на подругу Италии. Ей было, наверное, за тридцать, но возраст ее не портил. Круглое лицо, пышные белокурые волосы… Черная блуза с длинными рукавами, застегнутая до подбородка, наконец, шорты… Она была мне по плечо, но для ее роста ноги у нее были длинные. В довершение ко всему, она не пользовалась никакой химией. Настоящее ископаемое по нашим дням, но какое очаровательное ископаемое!

Я засмеялся в тон Брэду:

- На берегу мы решим массу вопросов.

Брэд под столом решительно пнул меня, но я его не понял:

- Старый Флай даст снасти. Мы поедем рыбачить. Вы любите рыбу?

Италия странно, чуть ли не с испугом взглянула на Нойс, но в этой женщине впрямь было что-то необычное. Выдержав паузу, она произнесла:

- Я не люблю рыбу… Но я люблю океан.

- И правда, Нойс! - загорелась Италия.- Я сто лет не раздевалась на берегу!..

Возвращаясь в отель, я снимал Итаку.

Исчезли сады. Исчезли коттеджи. Вымерли сосны и пальмы. Камень и бетон покрыли землю… Унылый пейзаж. Было над чем задуматься…

Проезжая мимо уже знакомой мне клиники, я притормозил. Привратник подозрительно поднял голову, но эмблема «СГ» на автомобиле его успокоила.

- Как здоровье патрона? - осведомился я.

- Имеете в виду доктора Фула?

- Разумеется!

- Доктор Фул здоров,- холодно ответил привратник.

- Сколько лет доктору Фулу?

- Зачем вам это знать?

- В его возрасте не так просто оправиться после ударов в живот…

- Кто вы такой?

- Неважно…

Привратник потянулся к звонку, но я дал газ и быстро оставил клинику позади. Я знал - привратник передаст разговор доктору Фулу. И в моих интересах было, чтобы доктор Фул знал, что о нем помнят…

Едой мы тоже запаслись у Флая. Этим занималась Нойс, и, надо сказать, мы поступили правильно. С Нойс старик не торговался. Мы получили выпивку, фрукты, мясо. Старик - от себя - присовокупил устриц. Пока Хоукс загружал машину, я отобрал спиннинги и небольшую сеть.

Туман над Итакой рассеялся. Ветер гнал по шоссе клубы пыли. Я курил, вел машину, не забывал улыбаться Нойс и Италии и все время снимал. Безрадостные, изрезанные оврагами пустые поля, бетонное шоссе, окруженное рвами, облака газов, повисшие над городом, наконец, лица спутников…

- Неужели мы не встретим ни одной рощи?

Ответила Нойс:

- Последнюю срубили пять лет назад… Да и не деревья там были… Так… Рыбьи скелеты…

- Лесам трудно устоять перед пустыней,- кивнул я в сторону серых дюн.

- Пустыня тут ни при чем. Рощи вырубили.

- Почему? - удивился я.

- А почему люди бьют стекла в покинутом доме?

Я не понял, но одобрительно хмыкнул.

За поворотом открылся океан. Низкие, прибитые ветром, зеленые от тухлых водорослей, песчаные косы. Даже чаек не было!

Много лет назад я жил тут же. Но тогда на берегу росли деревья, а прыгая с лодки, ты сразу попадал в зеленый прозрачный мир чистой океанской воды. Вода упруго давила на уши, выталкивала наверх, к чайкам, к свежему ветру… А сейчас… Даже песок помрачнел, превратился в бесцветную грязноватую пыль, перемешанную с обломками плавника, осколками стекол, пятнами неопределимой дряни…

«Наплевать! - сказал я себе.- Тогда в детстве я был нищ. Я хотел есть. Я перед всеми унижался… Пусть исчезла чистая вода, пусть воздух пропах пакостью и птиц больше нет. Зато я на ногах, зато имею деньги, чтобы убраться отсюда, куда захочу. Какое мне дело до того - что стало с Итакой моего детства? Наплевать! Наплевать! Трижды наплевать!»

- Ищи ручей,- подсказал Брэд.- Нам нужна вода. Без деревьев мы обойдемся.

Через бревна, перекрывшие ров, я вывел машину на пляж и сразу уперся в бетонный желоб, по дну которого струились жирные, мертвые ручейки. Отталкивающее зрелище! Нойс не выдержала:

- Герб, почему вы не повезли нас в западный сектор?

- Думаете, там лучше?

- Уж не так пусто, как здесь!

- Вот и вся разница.

- Герб прав,- вмешался неунывающий Хоукс,- нет смысла делить.пустыню! - он захохотал и обнял Италию.

…Наконец я нашел место для бивака - под огромной песчаной дюной, невдалеке от приливной полосы. Грязный песок мы прикрыли тентом, и Брэд и Италия разошлись вовсю -горланили и шумели. А вот Нойс хмурилась.

- Ну? - спросил я ее.- Есть проблемы?

- Что за машина оставила тут след?

- «Джип»,- сказал я.- Работали оба моста. «Джип» явно был перегружен.

- Они вывозили пьяную рыбу…

- Мы тоже будем ловить рыбу,- не понял я.

Нойс с затаенным страхом и с насмешкой взглянула

на меня. Она действительно чего-то боялась, нервничала, посматривала в сторону шоссе, как будто оттуда вот-вот должен был появиться танк с десантниками. Это не шло ей. Я нахмурился:

- Когда ты была на пляже в последний раз?

- Семь лет назад,- неохотно ответила она.- Семь лет назад пляжи были уже закрыты… Видишь черные ниточки, уходящие в океан? Это сбросы промышленных вод. Говорят, наши химики чего-то недорассчитали, и океан… умер.

- Океан нельзя убить.

Будто подтверждая мои слова, вдали раздался плеск, и крупная рыбина, глянцевито блеснув, выпрыгнула высоко в воздух. Я торопливо раскрутил барабан спиннинга, но насмешливая улыбка Нойс остановила меня.

- Ты правда собираешься ловить рыбу?

- Хватит глупостей, Нойс!

- Оставь спиннинг.

- Но почему?

- Войди в воду, и поймешь…

Ее глаза выражали столь явную неприязнь и насмешку, что, оглядываясь, я вошел в воду,- по щиколотки, по колено, по пояс. Ноги сдавило маслянистым теплом и тяжестью, кусочки битума, нефтяные пятна закрутились в потревоженной воде. А у самого дна, в темной колеблющейся мути, проявилось что-то черное, движущееся. Только усилием воли я заставил себя стоять на месте. А темная, кривая, судорожно подергивающаяся тень все приближалась и наконец холодно ткнулась мне в ноги. Я различил - рыба! Крупная рыба! Она неуверенно дергала плавниками, странно горбилась и поводила выпученными телескопическими глазами, не обращая никакого внимания на мои протянутые к ней руки.

Я осторожно провел ладонью по скользкой горбатой спине.

- Ты права, Нойс. Нет смысла охотиться за самоубийцами.

Издали донесся смех Брэда.

Еще одна рыбина как полено ткнулась мне в ноги, и я не выдержал, побрел к берегу.

- Ты знала об этом! - сказал я Нойс.- Можно было предупредить!

С той же недоброй усмешкой Нойс взглянула на меня:

- В Итаке на океан ездят не за рыбой,- и кивнула в сторону Брэда и своей приятельницы.

- Что ж,- сказал я,- остается напиться!

И притянул Нойс к себе…

Когда мы возвращались, дымка над городом расслоилась, ударил в нос едкий запах химикалий. Дым из многочисленных труб уже не поднимался ввысь. Тяжелыми облаками он сползал на крыши домов, посыпая улицы и дворы частицами несгоревших шлаков. Унылое настроение, казалось, пронизывало Итаку, и на лицах редких прохожих я, как ни искал, не нашел ни одной улыбки.

Отправив женщин переодеваться, мы ввалились в «Креветку».

- Глотка сохнет,- пожаловался Брэд.-Старик, дай воды!

- Не выйдет! - торжествующе пролаял Флай.- Вонючий комбинат съел леса, теперь он допивает воду! Выбирайте любой алкоголь, но воды в нашем городе нет! - Он ткнул пальцем в плакат над одним из столиков: «И не бросайте окурков в унитаз! Смывая их, вы теряете от пяти до восьми галлонов столь чистой, столь необходимой воды!»

- Ровно столько! - подтвердил Флай, трясущимися руками набивая трубку.-Я сам проверял. Тут Они нас не обманули! Эй, у входа, прикройте дверь! Хватит химии! -и пожаловался сварливо Хоуксу: - Проклятай погода! Третий раз меняю сорочку, а воротник опять черный… Вместо дождя у нас льет сверху кисель. Да вы и сами это узнаете… Плохие, плохие, плохие времена!

К появлению Нойс и Италии ужин, заказанный Флаю, был готов. Салат с кальмарами, мидии, трепанги в соусе, дарджентский краб -и все это из банок! Все консервированное! Брэд отхлебнул из стакана, попробовал краба и, положив мощную ладонь на плечо Италии, заявил:

- Дарджентского краба следует есть в постели..» Не знаю, как ты, Герб, а меня наш стол не устраивает* И Италия думает так же... Ведь так?

Италия кивнула.

Я пожал плечами:

- Как хочешь, Брэд… В этой дыре не повеселишься…

И они ушли.

Унылый мальчишка в грязной фирменной курточке сменил пепельницу, встал у стойки и от нечего делать уставился на нас.

Как правило, нечто вроде согласия между мужчиной и женщиной возникает сразу. Или никогда… Но Нойс сбивала меня с толку. Я не понимал, никак не мог понять- чего она хотела… Наверное, поэтому, когда я к ней обратился, в моем голосе, может быть, впервые за много лет, проскользнули нотки нерешительности!

- Хочешь пойти со мной?

Нойс улыбнулась.

Я вел машину сквозь сплошную стену воды. Флай был прав - в Итаке дождь был схож с киселем, в такой день за руль садятся лишь идиоты.

Наконец выступили передо мной бетонные ребра отеля.

- Поднимись в сорок второй номер,- сказал я Нойс,- тебя пропустят. Я поставлю машину и тоже приду.

Проводив ее взглядом, я загнал «джип» на стоянку. Ни одной живой души не было на пустынной, залитой водой улице. Только мерный шум ливня…

С помощью отвертки я отвинтил приборный щит, оголил пару выходов, заглянул под рулевую колонку, поднял сиденья. Все правильно! Машина была нашпигована микрофонами,- каждое мое слово становилось достоянием Габера или Сейджа. Они были правы, предоставляя полную свободу водителю Гаррису: в ловушку, как правило, попадают вольные птицы…

Когда я вошел, Нойс сидела на краешке кресла и неуверенно смотрела на меня. Они все тут запуганные, в этой Итаке, невольно отметил я и сказал:

- Можешь принять ванну. Я сварю кофе. Это займет десять-пятнадцать минут.

Нойс кивнула. Она была очень хороша, но она была неуверенна. Я еще раз кивнул ей и прошел в смежную комнату, служившую мне чем-то вроде кухни и мастерской. Поставил на плитку кофейник, дождался, когда Нойс пройдет в ванную, извлек с полки пробирку, раскрыл окно и погасил свет. На улице было пусто, но я не хотел, чтобы меня заметили случайные прохожие.

Капли шумно разбивались о подоконник, ручейками сползали по моей руке. Я лизнул языком пробирку - вода была горькая и кислая…

Когда пробирка заполнилась, я плотно заклеил ее специальным пластырем и спрятал в карман куртки, висевшей тут же, на стене. Таким же образом поступил и со второй, а потом набрал дождевую воду в стакан, нажал на выключатель и посмотрел на свет - вода отливала мутью…

Скрип двери заставил меня обернуться.

На пороге стояла Нойс, придерживая рукой расходящиеся полы халата.

- Что ты делаешь? - испуганно спросила она.

- Иди в комнату! - рассердился я.- Кофе я принесу туда.

- Зачем ты рассматриваешь эту воду?

- Она мне не нравится. Грязная, кислая…- я поморщился и демонстративно выплеснул воду в раковину.- Нигде не встречал такой противной воды.

- Я боюсь за тебя,- неожиданно сказала Нойс.

- Чего ты боишься?

- Бэд Стоун возился с этой водой… Это стоило ему жизни.

Ты знала Бэда Стоуна? «Нашего Бэда»?

Она кивнула:

- Он был моим мужем.

Это сообщение застало меня врасплох. Мне в голову не приходило, что кто-то мог быть Стоуну близким… Он возился с этой водой?.. Для чего?.. Почему?.. Или он тоже на кого-то работал?

- Нечего бояться, Нойс,- заметил я грубовато, но она возразила:

- Есть специальное распоряжение санитарной инспекции, и ты его должен знать: вода, почва, воздух Итаки не могут быть объектом частных исследований.

- Где ты заучила эту чепуху?

- Это не чепуха! - Ее глаза расширились.- Бэд тоже так говорил, а потом…- она прикусила губу.

.- Что потом? - сжал я ей руку.- Ну?.. Что было потом?..- и резко отпустил ее: - Плевал я на твоего Бэда! И на вашу Итаку тоже!

Я произнес это отчетливо и громко. Думаю, что микрофоны, если они были установлены в номере, зафиксировали каждое слово…

- Я тебя не для разговоров привел… Иди в комнату!

Она послушно затворила за собой дверь. Я ополоснул руки и вытащил из кармана сигарету. Интересно, что же все-таки произошло с этим Бэдом? Его пришили?..

Возможно.

Но я приехал сюда не для того, чтобы выслушивать жалобы Нойс. Восемь процентов! - вот в чем был смысл. Эти два слова стоили трех Бэдов. Восемь процентов! Этих денег хватит Консультации и для расчета со мной, и для того, чтобы купить новую аппаратуру… А Итака… «Разбирайтесь сами! - выругался я.- Дышите сами своим вонючим воздухом, отлавливайте своих уродов,- что хотите, то и делайте. Не я породил ваш мир, не мне его исправлять. Я воюю сам за себя, я сам для себя добываю деньги. Деньги! - а значит и свежий воздух, и красивый пляж, и, наконец, даже таких, как Нойс, и еще получше!..»

Я как угадал - Нойс снова открыла дверь.

- Так что же все-таки случилось с Бэдом?- насмешливо спросил я.

И в этот момент затрещал входной звонок.

Нойс вздрогнула.

Стучать, звонить ко мне мог только портье, но, невольно поддаваясь испугу Нойс, я кивнул на спальню:

- Иди туда, быстро! И не высовывайся наружу, пока я тебя не позову!

И подошел к двери:

- Кто там?

- Откройте, Гаррис! Санитарная инспекция.

- Какого черта вам надо?

- Откройте! - повторил Габер.

Первым вошел он, за ним два парня в униформе «СГ».

- Санитарной инспекции подчиняются сразу,- хмуро заявил Габер.- Ты выезжал к океану, Герб. Тебя не успели предупредить: с двух часов дня эту зону принято считать опасной - в воде был найден труп моргача… Ну, тебе не обязательно знать подробности, а вот лекарства надо принять.- Габер внимательно следил за моей реакцией:-Десять капель на ночь, по три - каждые два часа… Черт возьми, никто из вас, новичков, не представляет, сколько хлопот мы нажили с появлением болезни Фула.

Затрещал телефон. Я вопросительно взглянул на Габера.

- Возьми! - тряхнул он длинными волосами.

- Герб! - рявкнул мне в ухо пьяный бас Хоукса.- Эти подонки из санитарной инспекции притащили мне коробку вонючей дряни!

- И что ты с ней сделал? - успокаиваясь, спросил я,

- Слил в раковину! Я - химик и знаю, чего стоит их розовая водичка. Дело не в ней, Герб. Они охотятся за нашими девочками, санитарная инспекция, видимо, не очень поощряет их маленький бизнес.

- Спасибо, Брэд,- сказал я с облегчением.- Я приму свои меры.

И замер.

На пороге спальни стояла Нойс. Она успела переодеться, и теперь на ней была ее алая юбка и голубой свитер.

- Разве я звал тебя?

- Я должна уйти!

- И она права,- мрачно подтвердил Габер.- Мы не успели, Гаррис, предупредить тебя о местных жителях, часть которых стоит на специальном учете, а они…- он зловеще уставился на Нойс.- Они не склонны рекламировать свою весьма пониженную сопротивляемость болезни Фула!

Мерзкая старуха с уродом на спине на мгновение возникла передо мной… Нойс - потенциальная моргачка?! Нойс - будущая колонистка? Насколько далеко зашла ее болезнь? Чем грозит мне наша прогулка за пьяной рыбой?.. Десятки вопросов одновременно обрушились на меня, и Габер, кажется, понял:

- Десять капель на ночь, по три - каждые два часа. Болезнь Фула не лечится, но ее… можно предупредить.

Я хмуро кивнул и взглянул на Нойс. Но в ее расширенных глазах не было ни вины, ни упрека. Скорее жалость или… презрение. Я невольно сжал кулаки, но Габер приказал:

- Уведите!

Нойс ни разу не обернулась. С нею ушли Габер и его люди. Только тогда я вздохнул.

«Они явно в чем-то подозревают меня. Но, кажется, мне удалось внушить Габеру мысль, что я запуган. Это плюс, несомненно. Значит… Значит, в моем распоряжении ночь. Ночь, которую, по мнению Габера, я проведу в страхе и бессоннице… Но, разумеется, я постараюсь провести ее совсем иначе!

Ну что ж, я подпорчу вам торжество!»

Выключив свет, я закурил сигарету и встал у открытого окна. Дождь уже закончился, но с океана несло густой сыростью. Где-то выла сирена, плясали над офисом расплывающиеся неоновые буквы: ШАМПУНЬ шампунь ШАМПУНЬ…

Они оставили мне одну ночь.

Что ж… Именно ею я и воспользуюсь!

Не включая свет, я открыл чемодан. Я вдруг пожалел, что прибыл в Итаку без оружия… Придется полагаться на точность расчета и кулаки. Впрочем, отбирая кандидатов для акции, шеф всегда продумывал каждую деталь. Он не ошибся и на этот раз - это была моя акция.

Портье в холле успел уснуть. Я бесшумно проскользнул в дверь, вывел машину со стоянки и за Святой площадью увидел светящееся вдали окно клиники Фула. Бензиновый бак был почти пуст, но я не собирался покидать Итаку на колесах,-это было бессмысленно. Я надеялся на Старые дачи, на колонистов, на брод. У меня не было иного выхода.

Положив руку на расстегнутую кобуру, Привратник осветил фонарем удостоверение:

- Я не могу впустить вас. Вы не внесены в список лиц, имеющих допуск в клинику.

- Вас устроит разрешение Габера? - спросил я, не покидая машину.

- Вполне.

Я включил радиотелефон. Габер откликнулся сразу, будто ждал вызова.

- Я хочу увидеть доктора Фула,-сказал я, вкладывая в голос долю испуга и растерянности.

- Не стоит, Гаррис. Мы оставили вам лекарства.

- Лучше, если я сам поговорю с доктором.

- Тебя так развезло? - с вполне понятным мне удовлетворением спросил Габер. И добавил:-Впрочем, черт с тобой. В следующий раз будешь умней. Разрешаю… Если ты доберешься до доктора.

Привратник, слышавший эти слова, кивнул!

- Проходите. Машину оставьте здесь. Вы ведь вернетесь?

- Непременно.

Фонари тускло освещали песчаную дорожку. Окно холла, ярко освещенное, торопило меня. Привратник успел сообщить о позднем визитере-7-меня встретила высокая худая сестра. Я не увидел сочувствия в ее прячущихся за очками глазах, но и задерживать она меня не стала, сразу провела в кабинет, заставленный стеллажами, на которых теснились медицинские карты, книги, пробирки, химическая посуда. Тут же висело несколько крупных фотографий. Я сразу узнал красивое лицо «нашего Бэда».

- Вам. придется подождать,- предупредила сестра.- Доктор Фул во второй палате.-И, не прикрывая дверь, вышла.

Я осмотрелся.

Один из стеллажей не доходил до стены. В проеме размещался приземистый сейф с цифровым замком. Вскрыть его - дело не сложное, но я не торопился» Этот миг еще не пришел.

Раскрытую книгу на столе испещряли карандашные знаки.

«Людям давно пора научиться беречь то, что не Идет прямо на производство кожи или, например, швейных машин… Необходимо оставить какой-то уголок, где время от времени находили бы покой уставшие от забот люди. Только тогда Мы можем говорить о цивил и з а ц и и».

Я взглянул на переплет - Р. Гари, «Корни неба».

- Чушь! - сказал вслух.

- Вы так думаете? - нетвердый голос прозвучал неожиданно. Я обернулся. Это был Фул. Его лицо походило на маску - бледное, с синяками, полученными в «Креветке». Ко всему прочему, он был откровенно пьян.

- «Чушь»? - повторил он.- А то, что наш комбинат травит в год по пять миллионов тонн рыбы, тоже чушь?

- Ну,- возразил я.- От случайностей никто не убережен. Я видел Потомак и Огайо. Эти реки поголубели, и в них вновь начала плодиться рыба.

- Вы пьете? - спросил Фул.- Ваше лицо мне смутно знакомо.

- Еще бы! Вы видели меня в редкие минуты между провалами сознания… В баре «Креветка» и в машине, когда я вас тащил к дому…

- Зачем вы это сделали? - спросил Фул, разливая в стаканы виски.

- Дотащил до дома?

- Нет, отняли у Габера.

- Вы еще не ответили на мои слова,- заметил я, пробуя виски.

- О поголубевшем Потомаке? - Фул в упор взглянул на меня. У него были огромные, пронзительные глаза пьяного спрута.- Вам приходилось бывать в Аламосе?

- Нет,- сказал я уверенно.

- Сточные воды в Аламосе сбрасывают прямо в океан- на волю течений. Но течения там замкнутые, они выбрасывают дерьмо обратно. Жители побережий знают, что такое красный прилив! - Фул пошатнулся и вынужден был опуститься в кресло.- Это когда гниет вода, а устрицы напичканы бензопиреном.

- Неужели чистота устриц важней благосостояния людей?

- А-а-а…- протянул Фул.- Вы говорите о пользе… О практической пользе… А Парфенон приносит пользу? Ведь если его срыть, освободится место для шикарной автостоянки!.. А собор Парижской богоматери? Если снести его башни и трансепт, какой простор откроется для обзора!.. А преториумы римских форумов? А средневековые крепости? А версальские дворцы? А храмы Индии? - в них есть польза?.. А ведь мы их храним, следим за ними. Не дай бог появиться трещинке!.. Ведь это рощу секвой можно вырубить под корень! Это живой ручей можно уничтожить! Это каньон можно взорвать!.. Это индейское племя можно вырезать!.. А храмы… О, храмы пусть стоят! Пусть стоят века и зачумленные гробницы!

Теперь Фул был по-настоящему пьян. Я намеренно подчеркнул:

- У нас есть санитарная инспекция. Пусть она следит за тем, что полезно и что не нужно.

Фул рассмеялся:

- После смерти Стоуна позорно говорить о санитарной инспекции! Они не сумели вылечить даже его жену!

- А что… самого Бэда уже нельзя было вылечить?

Фул не понял:

- Вылечить?.. Вылечить человека, в сердце которое го вошла разрывная пуля?

- Пуля?!

- Только стараниями Сейджа скандал замяли. Но Габер!.. Подумать только,- застонал Фул,- именно Габер провозгласил Бэда героем! И я, я, тоже стоял и слушал!..

- Так Стоун не выбросился в окно? - быстро спросил я.- Он застрелился, узнав, что заражен этой неизлечимой болезнью?

Фул снова фыркнул:

- «Заразился»!.. Болезнью Фула нельзя заразить даже мышь!

- Что за чертова болезнь! Я приехал сюда как раз по этому поводу. Значит, мне ничего не грозит?

Фул отпил из стакана и потер лоб ладонями:

- Когда появились первые больные, я растерялся, Я искал возбудителя и не находил. Это Бэд подсказал мне поискать причину извне, не в организме больного. Я взялся за воду Итаки и провел серию опытов на мышах. Давал им то, чем переполнены наши ручьи и артезианские скважины. Через неделю погибла первая партия. Все мыши были дико перевозбуждены, не останавливались ни на мгновение - бегали, прыгали, сшибали друг друга. Я потом исследовал их мозг - полная атрофия!

- Пьяная рыба! - вспомнил я.

- А-а-а, вы были на океане!.. В Итаке всегда любили рыбу. Кому могло прийти в голову, что смерть идет с океана? В тканях рыбы и устриц я обнаружил массу ртутных агентов. Были и такие, что не поддаются никакой идентификации. Все, что можно о них сказать,- существуют и абсолютно вредны!.. Больше того, этой дрянью пронизаны почвы Итаки, эта дрянь изливается прямо с небес. Когда начали погибать леса, санитарная инспекция попросту вырубила деревья, чтобы не тревожить людей…

Я смотрел на Фула и постепенно понимал, почему он не интересуется Мною. Ему не нужен был отвечающий объект. Ему хотелось выговориться. Он был пьян.

Он утратил контроль над сознанием… Что ж, это работало на меня.

Но если он и был пьян, смелости ему все равно было не занимать. Пошатываясь, он бросил мне халат:

- Идемте. Вы увидите все сами.

Палата, в которую мы вошли, была освещена ночником. В тусклом свете головы больных казались распухшими капустными кочанами. Ни один не шевельнулся, ни один не вздрогнул - лежали безмолвно, прямо, судорожно сцепив пальцы на скомканных простынях. Я наклонился к ближайшему - жив ли он?.. Он почувствовал изменение освещенности (тень покрыла его лицо) и неожиданно неестественно часто заморгал. Слезы, скапливаясь в уголках глаз, пропитывали подушку. Он не плакал. Просто из его глаз сочилась влага, полосуя бледную отечную кожу щек.

- Этот человек,- заметил Фул почти трезвым голосом,- был глухонемым с детства. Болезнь Фула сделала его еще и неподвижным. То же произошло с его женой и двумя детьми,- он кормил их рыбой с рынка… Живые трупы, с той разницей, что, при надлежащем уходе, могут функционировать годами.

- Не пугайтесь,- предупредил он меня на пороге второй палаты.

Единственный ее обитатель сидел на тяжелой, привинченной к полу, лишенной спинок койке и безостановочно, в каком-то неясном, угнетающем ритме, бил перед собой тяжелыми опухшими кулаками. Скошенные вверх глаза судорожно подергивались.

- И так три года… Типичный «моргач» - по классификации санитарной инспекции. Вы не встречали морга-чей на улицах, потому что для них определена резервация. Кто станет работать в городе, наводненном чудовищами?.. А чтобы сердобольные родственники не решились на самопожертвование, все моргачи объявлены остроинфекционными больными… Устраивает вас это?

Я не ответил.

В следующей палате в большом кресле, пристегнутая к нему ремнем, полулежала женщина лет тридцати.

Когда-то она, видимо, была красива, но морщины и непомерно толстые линзы очков ничего не оставили от ее красоты.

Фул погладил женщину по редким выцветшим волосам.

Дергаясь, хватая ртом воздух, женщина попыталась что-то произнести, но сил не хватило.

- Когда ей исполнилось двадцать три года,- пояснил Фул,- у нее вдруг заболели ноги. Боль в суставах была столь сильна, что ей пришлось отказаться от всех попыток передвижения. Потом начала слепнуть, веки непроизвольно дергались - первый и самый грозный признак болезни Фула… Болезнь сказалась и на мышлении- она разучилась читать… Сосед этой несчастной работал на берегу и часто приносил домой пьяную рыбу… Заболел сам, заболели соседи…

- Но ведь вы сами сказали - болезнь Фула не инфекционна.

- Да! Но в Итаке любят рыбу! Пляжи закрыты, частные плавсредства конфискованы. Но рыбу ловят, и число моргачей не уменьшается.

Обитатель четвертой палаты - мальчик лет шестнадцати- был неимоверно толст. Он явно был тяжелей Хоукса. И едва он увидел нас, кровь бросилась ему в лицо, в глазах вспыхнула ярость. Он сжался как для прыжка, но не сумел оторваться от кресла.

- Мы надеемся,- невесело произнес Фул,- что Томми научится хотя бы писать. Пиши, Томми!

Мальчик злобно застонал, но кровь уже отлила от лица, щеки приняли почти нормальный цвет. Вцепившись толстыми, как колбасы, пальцами в карандаш, моргая и дергаясь, он вывел на листе бумаги: «Туми Флубег».

- Его зовут Томми Флайберг,- сказал Фул.- Но год назад он писал еще хуже.

Все это время я вел съемку. Снимал больных, палаты, доктора Фула, и когда Фул вдруг произнес: «Хватит!»- я вздрогнул.

Впрочем, Фул и это истолковал по-своему:

- Хотите спросить, почему я молчу? - Что-то затравленное и беспомощное мелькнуло в его огромных глазах.- Я пытался говорить… пока рядом был Стоун. А сейчас боюсь. Меня связывает контракт, я не могу покинуть Итаку. А тут говорить - какой смысл? Да и кому?.. Сейджу? - он все знает лучше меня. Морга-чам? - они не поймут. Сотрудникам «СГ»? - они первые упекут меня в колонию как паникера.

Мы вышли в коридор, и Фул бросал слова почти на бегу, так ему хотелось напиться. В кабинете он жадно наполнил стакан и сделал большой глоток: - Кроме того, я помню судьбу Бэда!

Он не внушал мне ни уважения, ни участия.

Если его придется ударить, подумал я, то лучше сделать это ногой, как тот парень, подручный Габера…

Но когда Фул повернулся, я передумал. Хватило короткого резкого удара ладонью чуть ниже желтого оттопыренного уха. Фул странно ахнул и навалился грудью на стол.

В карманах доктора ключей не оказалось, но это меня не остановило - спецкурс по открыванию сейфов в АНБ читали виднейшие специалисты… Две минуты, и стальной сейф раскрылся. Две минуты, и содержимое сейфа - пистолет, две обоймы, пачка купюр, истории болезней, сводки химанализов лежали передо мной.

Но прежде чем приступить к пересъемке материалов, я перетащил Фула на диван. За этим занятием меня застала сестра:

- Что с ним?

- Алкогольное отравление,- я подошел к дверям и закрыл их на ключ.- Кто, кроме вас, дежурит в клинике?

- Аронсайд и Герта… Что вы собираетесь делать? - испуганно вскрикнула она.

- Привязать вас к креслу. Вы мне мешаете.

Мне был противен страх сестры. Я толкнул ее к креслу, и она села сама. У нее хватило благоразумия не сопротивляться.

Фотографируя документы, я ни на секунду не забывал о сестре. Дрожа от страха, она все-таки смотрела не столько на меня, сколько на Фула. Она жалела этого пьяницу!

Я усмехнулся. Если меня бросят вот так же на диван, кто-нибудь меня пожалеет?.. Вряд ли… Кто в Консультации столь слаб, что готов расчувствоваться над неудачей?.. Берримен? Он не простил бы мне поражения. Шеф? Он сделал бы все, чтобы я не встал с дивана… Может, Кронер-младший?.. Чепуха!.. И шеф, и Берримен - все они знали разницу между победой и поражением!

На секунду я подумал о Нойс. И усмехнулся. Таких, как я; жалеть ей не следовало…

И вдруг подумал - Лесли] Человек, под носом которого я пустил по ветру фармацевтов Бэрдокка, человек, под носом которого я пристрелил Эксперта!.. Да, Лесли должен был меня ненавидеть, и все же…

Однажды, когда, связанный, я лежал перед ним, Лесли заметил: «Ты этого добивался?» На что я пожал плечами: «Лесли, ты промышленный контрразведчик, я - промышленный шпион. У нас такая работа!» - «Работа!- усмехнулся Лесли.- Твоя работа ничуть не похожа на мою. Твоя работа противозаконна. И, как всякое преступление, она никогда не окупается. Воруя у частных фирм, ты воруешь у государства, у своей страны, наконец. У той самой, за которую ты сражался во Вьетнаме!» - «Вонючая война! - Мне хотелось позлить Лесли, ибо я не верил в его выигрыш.- Беря у одной фирмы, я даю другой. Законное перераспределение капитала. Разве это не помогает общему прогрессу?» Лесли покачал головой: «Прогрессирующим бывает и паралич. Шпионы, даже талантливые, никогда не кончают так, как им бы хотелось».- «Я - исключение».- «Забудь про исключения! У тебя есть только один выход».- «Перейти к вам, в промышленную контрразведку? Охранять то, что вчера приходилось вороват ь?..»

Лесли… Странно, но он, кажется, и впрямь меня жалел…

Впрочем, нет. Лесли жалел не меня. Он жалел мои возможности, которые сам он употребил бы иначе. Он жалел мой талант, поставленный на службу Консультации, а не ему, Лесли…

Закончив съемку, я взглянул на сестру. Она злобно ощерилась. Она уже поняла - ее не убьют. Это придало ей смелости. И я заколебался… Через час-другой она найдет возможность выбраться отсюда…

Час-другой…

«Должно хватить! - сказал я себе.- Мне ведь никто не гарантировал вечность…»

Заперев кабинет снаружи, я бесшумно прошел длинный полуосвещенный коридор.

Привратник меня ждал, я кивнул ему:

- Еду в «Креветку». После таких переживаний следует напиться, не правда ли?

- Вас будут спрашивать?

- Да. Может быть, Габер. Может быть, Сейдж. Но вы знаете,- я в «Креветке»!

На полпути к Старым дачам радиотелефон захрипел. Вызывали мой номер. Я не откликнулся, но телефон не отключил.

- Машину Гарриса видели у клиники! - перекликались незнакомые голоса.

- Привратник подтверждает!

- Так чего вы ждете? - вмешался в радиотелефонный разговор Габер.- Вышлите наряды в клинику. Перекройте все выходы на шоссе.

Я усмехнулся - они будут искать не там… И посмотрел на часы. Три часа ночи. Мое время истекло, но я был уверен - мне повезет!

Я остановил машину на плоском берегу, за кирпичной стеной Старых дач. Именно на это место указывал Хоукс, рассказывая о резервации моргачей. Когда мотор смолк, жирная тишина обволокла меня со всех сторон. Светились гнилушки развалившейся от старости шхуны, чуть плескался прибой. «Где-то здесь»,- вспоминал я…

Придя на помощь, вдали над невидимой отсюда водой вспыхнул фонарь. Пост на выходе сточных вод! Да, это пост!

Затянув пояс плотной куртки, я медленно вошел в маслянистые струи, погрузился по плечи, поплыл.

«Твое счастье,- сказал я себе,- что администрация «СГ» не вывела трубы в открытое море… Твое счастье, что вода тяжела, что планктон убит и не светится»,

Я коснулся труб, покоящихся на бетонных быках, и поплыл под ними. Два раза вспыхивали надо мной огоньки зажигалок, два раза я прилипал к осклизлым черным быкам.

Океан не покрывал труб. Зловонные струи на выходе с хриплым ревом низвергались в крутящиеся водовороты, прикрытые шапками скользкой, не расплывающейся пены. Ухватившись за шершавый срез трубы, я наполнил пробирку, затянул ее лентой и спрятал в чехол. «Это все!» - облегченно мелькнуло в подсознании.

Но это было еще не все.

Вода попала под куртку, заполнила башмаки, и если бы не пузыри, вздувшиеся под непромокаемой тканью, я давно погрузился бы на дно. Вода была теплая, но меня морозило. Где-то на полпути я свернул к кирпичной стене. Мне незачем было возвращаться к машине - Габер давно перекрыл шоссе, ведущее из Итаки.

Луч прожектора пробежал по песку, чуть не задев меня, уперся в каменную стену, ушел вправо. Стараясь держаться в тени, я пробежал под самой стеной в темный загаженный переулок - в стойбище моргачей, в их резервацию, такую темную и безмолвную, что казалось, тут нет ни единой живой души.

Одну за другой я дергал подряд все калитки. Бесполезно! Все они были заперты. Решившись, я перемахнул через забор.

И замер.

В тусклом свете фонаря сидел на низкой ступеньке маленький сгорбленный старик и, постанывая, считал пальцы на своих руках.

- Эй! - окликнул я.- Мне нужно на тот берег бухты. Укажи мне путь. Я заплачу!

Он оставил свой бессмысленный счет, поморгал распухшими веками:

- Ты заплачешь?

- Я дам тебе денег,- нетерпеливо пояснил я.

- Ты не будешь плакать,- успокоился моргач и вновь взялся за пальцы: - Девять, десять, одиннадцать…

Я встряхнул его:

- Как найти брод?

Он, кажется, что-то понял, поднялся, поморгал, поманил меня за собой.

Дом, в который мы вошли, одинаково служил как людям, так и голубям. Голуби сидели на высоком шесте, горизонтально прибитом к стенам, возились на полу, заляпанном грязными лохмотьями сырого теста, и тут же, под низким, забранным решеткой, окном, лежал на животе распухший полуголый дебил, придавив собой обезумевшего от боли голубя. Оскаленные желтые зубы, пена на губах, вытаращенные сумасшедшие глаза - нельзя было понять: смеется моргач или он впрямь собирается убить птицу.

Старик ласково погладил моргача по плечу, и тот всхлипнул.

- Где брод? - нетерпеливо напомнил я.

Какие-то калитки, ступени, переходы, черные, как колодцы, дворы… Мне казалось, мы идем наугад. Где-то за нашими спинами грохнул выстрел. Габер, подумал я, обнаружил мою машину… Сейчас они блокируют и колонию… Что ж… Я взвесил на ладони пистолет Фула… Это еще не все…

Но, кажется, это было все, потому что очередной двор не вел никуда. Его даже стеной не обвели. Он упирался в океан, и грязная вода плескалась почти у крылечка.

Я взглянул на моргача. Он жутко улыбнулся.

Прожекторы со Святой площади вонзили в небо огненные столбы. Далеко, за выходными каналами, завыла сирена.

Я ткнул моргача пистолетом:

- Где брод?

Трясущейся рукой он указал на воду.

- Хочешь меня сплавить? - подозрительно спросил я.

И замер.

Я увидел домишко, которых в Итаке когда-то было много. Деревянный, покосившийся, с фундамента до трубы обросший травой и плесенью, он врос в песок, а рядом торчали черные, как уголь, шпангоуты с сохранившейся частью борта - «Мария»…

Шхуна Флая, сказал я себе, вот где она нашла свой конец! В колонии!

Но санитарные машины выли уже на берегу, было некогда взирать на обломки прошлого. Не глядя на старика, я ступил в маслянистую, раздавшуюся под ногой воду. Только бы не было ям! А о броде этом они не знают! Не должны знать! Ведь всех, кто о броде знал,, они давно упекли в колонию!

Я брел во тьме, по шею в бурлящей воде. Я хрипел и торопился, старался ступать как можно тверже и все же скользил, падал, окунался в несветящуюся мертвую воду.

Когда, измученный, я выполз, наконец, на песок, за мной, позади, в колонии моргачей фиолетовыми звездами сияли мигалки санитарных машин. А выше, где-то над Святой площадью, выступила вдруг из тумана все та же реклама: ШАМПУНЬ шампунь ШАМПУНЬ…

Представив растерянную физиономию Габера, я блаженно растянулся на грязном песке. Дождь, мелко сыпавший из невидимого неба, был кислый, противный, но он не портил мне настроение. Я знал - вертолет Консультации крутится где-то надо мной, в этом же невидимом, сожженном кислотами, небе. И Джек Берримен не может меня не заметить. Ведь он ищет сейчас даже не меня. Он ищет не промышленного шпиона Эла Миллера. Он ищет свой успех. Он ищет успех Консультации. Он ищет наше будущее. Другими словами - восемь процентов!

В демонстрационном зале Консультации в глубоких удобных креслах чинно сидели шеф, Берримен и Кронер-младший.

- Эл! - заявил шеф.- Просмотри монтаж. Он почти без титров, но, наверное, ты что-то подскажешь.

И махнул рукой.

Свет погас. На экран брызнули белые, как бабочки, вспышки проектора. И сразу же прямо на нас глянули сумасшедшие выпуклые глаза моргача, придавившего собой голубя.

Кадр за кадром…

Как в жутком сне проходили перед нами пропитые физиономии завсегдатаев бара «Креветка», мертвые волны, плюющиеся ядовитой слизью, мерзкие домишки колонии моргачей… Мелькнул Габер (в его ногах валялся избитый Фул), привратник клиники Фула (рука на расстегнутой кобуре), охрана у шлагбаума (через грудь автоматы)… Панорама Итаки, разъедаемая кислотными дождями… Пустыня, покрытая серыми, как зола, дюнами… А потом на город, на пустыню, на дождь наплывом надвинулось лицо энергичного, уверенного в себе человека. Улыбаясь, он бросал срывавшимся с места голубям крошки раздавленной в ладони галеты.

- Президент «СГ»!- с уважением подсказал шеф.

По улыбающемуся лицу президента пополз титр:

«Гомо фабер…» Он обрывался многоточием. Но сразу же пришел следующий: «…против Гомо сапиенс!»

И мы увидели… Нойс!

Нойс стояла над пузырящейся кромкой грязной воды. На Нойс был алый купальник, ослепительно яркий даже на ее загорелом теле.

Океан был мертв. Океан был страшен.

Нойс была жива. Нойс была прекрасна.

- Кто эта женщина? - не выдержал Джек.

- Моргачка! - ответил я грубо.

Повинуясь камере, лицо президента «СГ», лицо Нойс, лицо моргача начали совмещаться, образуя одну жуткую, нечеловеческую маску, крест-накрест пересеченную титрами:

…Приказ по Консультации был наклеен на бакелитовый щит.

«Инженеру Д. К. Берримену предоставить внеочередной отпуск». Отпуск!..

Исполненный самых мрачных предчувствий, я прошел мимо окаменевшей от моего появления машинистки Джоан Стайлз (двадцать пять лет, стаж работы в Консультации - семь дней, нового места работы боится, вдова, отец ее ребенка - Ричард Стайлз, автомеханик- погиб в автомобильной катастрофе) и прямо в дверях приемной наткнулся на секретаршу шефа - Гелену Джукс (безупречная репутация, трезвый и острый ум, из слабостей - театр, что, впрочем, делам Джукс не мешало).

- Вас ждут.

Я кивнул Гелене, но прошел не в приемную, а в мастерскую- обитель рыжего радиста Штайберга. Трещала голова. Вчерашний перебор завел меня, пожалуй, слишком далеко, но, к сожалению, только алкоголь спасал меня от смертной скучищи…

Штайберг ушел обедать. На столе торчали бутылки из-под минеральной воды,- пустые… Я зло сплюнул и закурил сигарету.

Джек Берримен был такой же «инженер», как и я. Никто не пишет в платежной ведомости Консультации - «промышленный шпион». Обходятся, как правило, общепринятыми терминами. Да и наши интересы довольно «обычны»: гоночные моторы, химия, электроника… Нас интересует все… Кстати, именно на химии - кажется, литиевые батареи - «сгорела» сестра Берримена - Джой. Провал (отделалась шоком) так на Джой подействовал, что, подписав необходимые бумаги (благодаря Джеку), она покинула Консультацию (редкий случай!) и помогала теперь какому-то далекому своему родственнику в баре, принадлежащем фирме «Трэвел». Это умиляло сентиментального брата Джой, но откровенно злило меня.

И Джек, и я,- оба мы подпадали под статью тринадцатую списка средств добычи информации у конкурентов. Признаюсь, статьи от пятнадцатой до двадцатой тоже имели к нам отношение… Вот почему приказ о предоставлении инженеру Берримену внеочередного отпуска так неприятно поразил меня своей неожиданностью. Фирма «Трэвел» - а именно на нее вышел по заданию шефа Джек - не относилась к числу спокойных. Если Берримен попался на глаза охране в неположенном месте или в неположенное время, я ему не завидовал.

Дело фармацевтов, дело Эксперта, дело комбината «СГ» - я имел право гордиться. Но провал двух наших агентов - сперва Данвиля (дело «Ле Роя»), а теперь Джека - не мог меня не насторожить. Я устал. Я испытывал постоянный, утомительный страх. Страх лишнего слова. Страх лишнего жеста. Страх неожиданной встречи… Уже год я прятал в секретном сейфе пару магнитофонных пленок с подробным освещением нескольких весьма важных дел, проведенных Консультацией внутри страны. Эти записи стоили больших денег, они в считанные часы могли погубить всю Консультацию, и все же даже на это - на собственное освобождение! - я никак не мог решиться… Страх! Всепоглощающий страх!.. Оставалось ждать, оставалось надеяться на случай, ну а когда совсем становилось плохо - прикладываться к бутылке…

- Вас ждут! - приоткрыв дверь, повторила Гелена.

Я кивнул.

- И не следует пить так много,- с профессиональной озабоченностью посоветовала она.- Печень у человека только одна.

До разборного кабинета шефа было рукой подать, но прежде, чем пересечь коридор, я докурил сигарету. Рука, когда я швырнул окурок в пепельницу, дрогнула. Выругавшись, я прошел в «примерочную» - в тренировочный зал, обшитый тяжелыми стальными листами.

Прикрепив к двойному тросу новенькую мишень - бегущий пригнувшийся человек,- я отправил ее шагов на сорок вперед и подошел к пульту… Пять выстрелов из пистолета тридцать восьмого калибра, пять из «Магнума» - гильзы звонко ударялись о пластик барьера…

Нет, рука была еще твердой! Дыры сосредоточились в самом центре мишени, в смертельной секции «К-2».

- Неплохо! - одобрила Гелена, приоткрывая дверь.- Но вас ждут!

- Эл! - сказал шеф, вытирая руки салфеткой.- Ужасно пахнет, но это всего-навсего керосин.

Шеф постарел. Лицо с близко поставленными глазами обрюзгло, щеки обвисли, но глаза, как всегда, светились энтузиазмом. Кивнул в сторону стола:

- Новинка! Взгляни!

Я с трудом удержал в пальцах колючий микроскопический шарик.

- Цепляется даже за пластик,- не без гордости пояснил шеф.- А услышать нашу малютку можно за милю, любым приемником, работающим в диапазоне от 80 до 90 мегагерц. Автор? - он усмехнулся: - Наши друзья!..

Я разжег сигарету, отвернулся и взглянул за окно.

Было рано, но в каменном ущелье города рычали уже, притираясь друг к другу, тысячи автомобилей. Сизые облака смога смазывали очертания зданий, даже цветные щиты реклам казались отсюда тусклыми.

- Берримен не вернулся, Эл!

Не поворачиваясь (это ничего бы не изменило), я спросил:

- Детали? -и, сжав кулак, включил магнитофон, вмонтированный в серебряное кольцо.

- Берримен вышел на фирму «Трэвел».

- Да,- сказал я.- Надземный комплекс, и другой- вдвое больший - под землей. Гоночные моторы. Защита степени «люкс». Джек не хотел браться за эту работу.

- Спасибо за откровенность, Эл. Я подписал приказ об отпуске Джека.

- Провал?

- Да.

- Электронный пост,- вспоминал я вслух.- Четыре ключевых. Телеаппаратура. Свободная охрана… Какой пост не удалось пройти Джеку?

- Этого мы не знаем.

- Печально,- заключил я… Это было не то слово. Но и формулировка «отпуск» тоже не отражала существа дела. «Бессрочный отпуск» - это точнее.

- Подробности?

- Все, что мы знаем,- какие-то посты Джек прошел. Потом след теряется. Возможно, Джек споткнулся у сейфа… Мы купили потерянную им записную книжку. Бешеные деньги, Эл, но я все еще надеюсь, что мы окупим свои потери.

- В записной книжке есть ключ?

- В этом придется разбираться тебе, Эл!

- Вы настаиваете на акции?

- Да. Есть сведения, что машина, над которой работают конструкторы «Трэвел», ликвидирует весь колесный транспорт. Не забывай, автомобильные и железнодорожные компании чаще других прибегали к нашей помощи. Мы обязаны им.

- Но ведь у фирмы «Трэвел» есть испытательный полигон. Почему надо начинать с сейфа?

- Полигон - блеф! Машины на полигоне - для отвода глаз. Настоящая действующая модель - в сейфе. Возможно, она даже испытывается там же, внутри стальной камеры.

- Когда мы начнем акцию?

- Завтра!.. Пока же изучи это,- шеф протянул мне записную книжку Берримена, и я ее сразу узнал.- Просмотри каждую страницу. Просмотри очень внимательно. Не исключено, что Джек потерял свою книжку с умыслом. Изучи каждый знак, каждую помарку. Ты знал Берримена и его систему. Ты можешь заметить то, что ускользнет от глаз самого внимательного эксперта. Жду тебя утром, Эл.

Но когда я двинулся к выходу, шеф усмехнулся:

- Сотри при мне запись, которую успел накрутить…

За семь лет я не проиграл ни одного дела. Никто, кроме, может быть, Лесли, не ставил мне настоящих подножек. Никто, кроме, может быть, алхимиков, не ставил меня в тупик. Мне постоянно, мне необыкновенно везло. И все же это везение не могло растянуться на всю жизнь - провал Берримена прозвучал как первый звонок… Но мне некуда было пойти, мне не с кем было поговорить. Ни одна живая душа не знала моих адресов, а те, кто о них догадывался, не захотели бы со мной разговаривать. Правда, был еще Хэссоп - военный медик, старый, весьма разговорчивый человек. Уйдя в отставку, он коллекционировал живопись и снимал роскошную квартиру в самом фешенебельном районе столицы. Хэссоп был личным другом шефа и не раз помогал Консультации. А со мной его связывало нечто вроде родственных отношений - именно Хэссоп ввел меня в курс дел и обучил тонкостям шпионажа. Наше доверие было столь велико, что время от времени я признавался Хэссопу в переутомлении или в случайной интрижке; это старика неизменно трогало.

На большой скорости я выехал к дому. Хэссопа, но свободных мест на стоянке не Оказалось. Да и о чем я мог говорить со стариком сейчас? О своем невысказанном шефу желании выйти из игры? О Джеке? О путях промышленного шпионажа и о судьбах его гениев?..

Я предпочел другой вариант,- остановил машину у бара «Комета». Увидеть Джой - это тоже утешение… Заняв столик у окна, я стал ее ждать.

После того, как в «Комету» зачастил Нил Формен (сорок два года, радиоконструктор, разведен, дети отдыхают в частном пансионате «Сеймур», автор трех учебников), Джой недвусмысленно указала на нежелательность моего появления в баре. Джек тоже намекнул на это (он пекся о сестре), но мне показалось, что Джой, да и Джек чего-то не договаривали…

Черт! Исчез Джек, и мир будто опустел…

Берримен был из тех шпионов, которые не попадаются. Он провел несколько акций, достойных очень большого таланта, и я не раз благодарил судьбу, что она ниспослала мне такого напарника.

Вытащив записную книжку, я стал тщательно ее изучать. Не упустил ни одного знака, ни одной цифры, ни одной помарки. Но только когда .не осталось сомнений в явной бесполезности этого занятия, я обнаружил мелкие, торопливые, сбитые в одну строку буквы: «Элвремявсейфе». Джек обращался ко мне! Он торопился! Но при чем тут было время? Возможно ли вообще хранить время в сейфе?.. Я усмехнулся - после алхимиков ничего невероятного для меня не существовало…

Потом я подумал о ловушке. Почерк подделать нетрудно. К тому же книжка побывала в чужих руках… Провокация?.. Вряд ли… Есть ли смысл провоцировать враждебную акцию, не успев разобраться в первой?..

- Привет, Эл!

Джой… Она вошла, и я вздрогнул. Красивые волосы, длинные выразительные глаза… Вдохнув знакомый запах легких духов, я спросил:

- Ты свободна?

- Не для тебя, Эл.

Кислый привкус металла на нёбе и на языке - сколько раз я его испытывал!.. Не однажды мне предоставлялась возможность прицепить какую-нибудь из новинок шефа к белью Джой и «потрясти» ее друзей, но меня останавливали Джек и… нежелание терять Джой… Так ни разу и не прицепил…

- Ты видел Джека? - спросила Джой, и я опять почувствовал мерзкий привкус на нёбе и на языке.

Наклонившись к Джой так близко, что мог шептать, я выдавил:

- Он напишет тебе, Джой. Ведь он в отпуске.

И выпрямился.

Теперь, когда крошечная новинка шефа накрепко прилипла к чулку Джой, меня охватило разочарование… Чужая тайна! - она кажется нам недосягаемой, но, бог мой, как легко нам в нее проникнуть!

- Ты похож на хищника, Эл,- сухо заметила Джой.- На стареющего хищника - грифа, стервятника. Ты псих, Эл. Вы все там такие.

Я улыбнулся. Она ничего не знала о Джеке! Странно, но это меня успокоило, будто чем меньше людей знало о его провале, тем больше шансов на выигрыш мог получить я.

Покачивая бедрами, Джой ушла к стойке. Не выдержав, я включил вшитый в мочку левого уха микрофон. Шеф был прав,- его новинка работала великолепно! Крошечный передатчик, прицепленный к чулку Джой, фиксировал все, что попадало в его зону. Голоса окруживших стойку мужчин, звон посуды, треск зажигалок, бульканье… Уже сегодня, подумал я злорадно, я узнаю- чем занимается вечерами моя бывшая подруга. В этом и есть наше преимущество, преимущество хозяев голого мира - знать все!

У стойки появился Нил Формен. Типичный интеллектуал с отсутствующим выражением чуть раскосых, даже приятных глаз. Не знаю - что в нем нашла Джой. Наверное, он умел говорить. Джой всегда питала слабость к красивым словам… Впрочем, сейчас Формен явно торопился. Я услышал его шепот:

- Как всегда, в десять.

- Нет,- возразила Джой.- Если я приду, ты меня не отпустишь, а мне рано вставать.

- Как же быть? - голос Формена прозвучал растерянно.

- В это же время, Нил, ты можешь… заглянуть ко мне…

Издали я видел. улыбку Джой. Нормальную улыбку нормальной женщины. Но она будила во мне бешенство… Хороша бы она была, решил я, сообщи я ей о судьбе брата… Ладно!.. Я запил виски горький привкус во рту и вышел из бара.

Выпил я немного. Это и помогло мне определить - в квартире побывали «гости».

Во-первых, я никогда не ставлю кресло возле окна. Кресло низкое, а я люблю смотреть вниз - на улицу, а не в пустое серое небо.

Во-вторых, в комнате сохранился запах, какой оставляют после себя закоренелые курильщики.

В-третьих, кто-то возился с электрическим счетчиком- пломба была сдвинута…

Прошелся по комнате. Заглянул в шкаф, под заднюю стенку телевизора, под репродукцию Виани, ощупал кресло и стол… Ничего… Обычная проверка со стороны Консультации?.. Может быть… Но квартиру придется сменить. Были люди, которых я до сих пор боялся…

Не знаю, что меня разбудило. Щелчок, шорох… На часах было около одиннадцати. Я сразу вспомнил о Джой. Натянув халат, прошел к секретеру и настроил приемник - мощную, компактную машину, сконструированную специально для таких случаев. Хрип и шорохи наполнили комнату. Я повернул верньер, и задыхающийся шепот Джой ударил в уши:

- Не смотри на меня… Выключи свет… О-о-о! У тебя добрые руки!..

Звук поцелуя. Шепот.

Мне не раз приходилось вторгаться в тайное тайных. Но никогда я не испытывал такой боли, такого бешенства! Джой не оставила мне надежд! Ее шепот убил меня!..

Потом они долго молчали. Я принес виски, устроился в кресле,- только тогда Формен заговорил. Я приник к приемнику… Формен говорил о Джеке! Разумеется, он не называл имен. Со смехом, с иронией и с неприкрытым торжеством честного конструктора он описывал «пляску Святого Витта, исполненную болваном, пытавшимся попасть в сейф».

Джой засмеялась:

- Оставь… Мы найдем другую тему, ведь правда?..

Звук поцелуя.

Ты смеялась бы по-другому, подумал я, если бы до тебя дошло, что речь идет о твоем брате!..

Ладно!

Выключил приемник, долил виски в бокал… Я пойду на эту акцию. Она будет последней!

Почти с нежностью я подумал о пленках, спрятанных в сейфе Хэссопа. Мое будущее было обеспечено. Оставалось совсем немного - акция против «Трэвел» и беседа с шефом… Первое, решил я, легче…

Зная, как забиты по утрам центральные магистрали, я вел машину по окружной. Но и тут нарвался на пробку. Под желтыми стенами надземного комплекса «Трэвел», на фоне сбившихся в стадо автомобилей, мотались багровые языки гигантского костра - горел бензозаправщик, столкнувшийся с тяжелым грузовиком. Шумно суетились пожарники. Любопытные лезли к огню. На их возбужденных лицах читались плохо скрываемые радость, тревога, отчаяние.

Кто-то выбежал с обочины магистрали, полуголый, оборванный, прыгнул к оставленному кем-то автомобилю, рванул на себя дверцу… Виновник аварии?

Наши взгляды встретились.

Страх и изумление перекосили небритое лицо похитителя. Я видел - он узнал меня!

Жалкий, но и вызывающий взгляд мучил меня всю дорогу. Кто этот человек? Алхимик? Промышленный контрразведчик? Фармацевт?.. Я не отрывал взгляда от дороги» Я боялся глядеть на людей. Даже Гелена, впуская меня в приемную, не выдержала;

- Плохо спали?

Я не ответил, прошел в кабинет. Шеф внимательно осмотрел меня:

- Плохо выглядишь, Эл.

- Не все ли равно!

Он помедлил, но в последний момент решился:

- Просмотри письма и документы.

«Симон Ла Пар,- прочел я на удостоверении.- Южно-Африканская республика, газета «Стар», собственный корреспондент». Письмо Симону Ла Пару от жены - Элизабет Тейяр. Письмо Н. Формена, инженера-радиоконструктора, журналисту Ла Пару - предложение посетить фирму «Трэвел»… Почерк Формена был ясный, крупный, разборчивый…

- В восемь утра,- пояснил шеф,- инженер Формен уезжает в дочернее отделение фирмы. В десять, пока настоящий Ла Пар будет отсыпаться после долгого перелета, ты, воспользовавшись его документами, выйдешь на территорию «Трэвел». Тут начинается риск, но Берримен доказал, что риск этот в пределах допустимого… если не совершать ошибок.- Шеф взглянул на меня и замялся:-Я уверен, Эл, ты справишься.- Голос шефа окреп:- Я разрешаю тебе применять все средства.

- Дублируя Джека,- продолжил он,- ты изучил систему защиты «Трэвел». Пост первый и пост второй - обычные патрули. Они интересуются документами. Пост третий куплен. Бешеные деньги, Эл, но твой успех окупит потери. Обращайся к человеку с прямым пробором. Он будет одет в клетчатый костюм и, разумеется, узнает тебя. Следующий пост - электронный. Тебя могут просветить. Не жди этого. Берись за «Магнум», только так ты сумеешь войти в кабинет Формена и в сейф. В коридорах работает телесеть защиты. Это ограничит твое время, - от силы пять минут. Укладывайся в четыре. Не дай остановить себя. Поднимай любой шум. Добравшись до машины, катапультируйся незамедлительно. Не смущайся ничего,- куда бы тебя ни выбросило… Мы отыщем тебя сразу.

- Насколько я знаю, Формен не засекречен. Больше того, я встречал его без охраны. Почему не начать с него?

- Он всего лишь наладчик, Эл. Он знает о машине не больше нашего.

- А что знаем мы?

- Почти ничего.

- Что входит в это «почти»?

- То, что детище фирмы «Трэвел» движется по вертикали.

- Не понимаю.

- Я тоже.

- А информация с внешних рынков?

- В ЮАР и в Японии замечен повышенный интерес к работам фирмы. Попытки внедрения не известны. Инженеры «Трэвел» отказались работать на Консультацию, отвергнув обещания Кронера-младшего.

- Кто способен украсть яйцо, тот способен украсть и курицу. Неужели там нет никого, кому бы хотелось пощекотать хозяина?

- У «Трэвел» нет хозяина, Эл.

- Значит ли это, что она имеет выход на государство?

- Да.

- Но тогда…

- Эл, это не простое дело. Вот почему им занимался Берримен, а теперь… ты.

- Значит против меня будет не только охрана фирмы, но и парни из «Бранс», «Интерстейт»,

«Уэкенхат» - вся промышленная контрразведка?.. Думаете, они не обратят внимания на южноафриканского корреспондента?

- Как раз тут все в порядке. Формен - известный специалист. Приглашение Ла Пара санкционировано сверху. Возможно, его профессия - камуфляж. Фирма «Трэвел» заинтересована в будущих покупателях… Запомни одно: эта акция необычна. Что бы ни случилось, ты должен двигаться только к сейфу! В этом твой выигрыш. Уйти с «Трэвел» можно только на их машине. Если ты повернешь, в тебя будут стрелять даже подкупленные нами люди. Они будут бояться провала, а потому - убьют тебя.

- Кто навещал мою квартиру?

- Тебя берегут, Эл,- уклонился от ответа шеф.

- Хорошо. Еще вопрос… Вы проверяли Джой Берримен? Она работает на кого-нибудь?

- У тебя подозрения? - Он задумался.- Нет… Оставь их… Мы тщательно следим за каждым ее шагом… Отношения с Форменом вызваны причинами личными… Джек питал иллюзии по этому поводу, но они не оправдались. Формен пуст.

Он не договорил. В кабинет (неслыханное нарушение правил!) вошла Гелена Джукс. На ее лице был написан столь явный испуг, что шеф, не спрашивая ни о чем, вырвал из ее ослабевших рук черную телефонную трубку с вьющимся по полу проводом.

- Ты? - изумился он, вытаращив глаза.

Не желая мешать шефу, я отошел к окну. Под руку попала газета. С раскрытой полосы улыбался лощеный красавец. «Джек Харби - первая труба оркестра «Диллон»! Труп Джека найден в каменоломне!»

Я раздраженно бросил газету.

Шеф медленно, как святыню, как драгоценность, передал трубку Джукс. Я давно не видал на его обрюзгшем лице такой откровенной улыбки:

- Идите, Гелена!

И сразу, с торжественностью, чуть ли не с благоговением, обратился ко мне:

- Эл! Ты справишься с этим делом!.. Но помни, помни, помни - у тебя только один путь: к сейфу!

Минут через пять, заметно повеселевший, он вез меня по окружной магистрали, растолковывая, где я должен искать сотрудников Консультации, если неведомая машина выбросит меня в пределах территории «Трэвел».

- Здесь,- указывал шеф,- будет вести работы санитарно-дорожная бригада майора Даннинга. Ты его знаешь… Там - ремонт магистрали. Кронер-младший… Южней - учения вертолетчиков. Шмидт… Дикие расходы, но мы обязаны рисковать…- Похлопав меня по плечу, спросил:-У тебя два часа. Чем займешься?

- Подвезите меня к «Комете».

- В это время Джой там не бывает.

- Неважно. Вы же знаете, я суеверен…

В зале не было никого. За стойкой перетирала посуду новенькая. Когда она наклонялась, длинные волосы красиво падали на голые плечи, Я кивнул ей и попросил кофе.

Прижимая левую руку к телу, я чувствовал под мышкой успокоительное тепло «Магнума». Глотнул кофе. Прикинул возможности. Их было немного, но они были… И вдруг мне показалось, что когда-то, давным-давно, я переживал все это… Когда?.. Где?.. В Итаке?.. В Бэрдокке?.. Нет, то были другие истории.

В бар вошли двое. Один, длинный, с плоским бледным лицом, вертлявый, похожий на регбиста, что-то сказал девушке. Она улыбнулась и посмотрела на меня. Я ответил улыбкой. Второй, в неярком клетчатом костюме, спокойный и уверенный, не выпуская из рук стаканчика, подошел к моему столику и, низко пригнувшись, сказал:

- Парень, твой пистолет под мышкой, а мой в кармане. Разница большая, не правда ли?.. Встань и потихонечку топай вон к той двери, за стойкой. И не дергайся, бар прикрыт, а мой приятель стреляет не хуже меня.

Я пожал плечами и повиновался.

Так мы и вошли, я впереди, они сзади, в просторную комнату, о существовании которой я никогда не подозревал. Здесь у меня забрали «Магнум» и документы.

- Хорошие бумаги,- сказал длинный.

- Положи их на стол! - резкий и неожиданный голос заставил меня обернуться. Но никого, кроме этих

Двоих, в комнате не было. Я догадался - приказывали через транслятор.

- Перечисли посты фирмы «Трэвел»! - приказал тот же голос.

Вот это было серьезно!.. Не возражая, как заданный урок, я охарактеризовал каждый пост.

- Умеешь вскрывать сейфы?

- Не хуже Травая,-усмехнулся я.

- Коридоры «Трэвел»,- произнес невидимка,- оборудованы телеаппаратурой. Каждое движение фиксируется на экранах защиты. На что ты надеешься?

- На реакцию.

После некоторого размышления невидимка заметил:

- Готов верить тебе… Надеюсь, ты не смущен, что на одной тропе встретились два охотника?.. Нас тоже интересует машина Парка.

- Что это?

- То, за чем ты идешь! Единственная машина, способная дать абсолютное алиби.

- Вы хотите помочь мне?

- Да,- в невидимом голосе прорезались повелительные нотки: - Но машина Парка будет принадлежать нам! Чертежи, бумаги - это твое. Но машина - наша. Мы - механики.

- С кем вы разговариваете? - быстро спросил я.

- Разумеется, не с Ла Паром. Ты - Миллер из Консультации. Достаточно?

- Вполне.

Фил Номмен,- вот с кем я говорил! Глава одной из самых мощных гангстерских фирм. Что ж, ему машина Парка и впрямь могла пригодиться…

- Сейчас ты уйдешь,- сказал Номмен.- Возьми «Магнум» и документы. И запомни - тебя не будут просвечивать на электронном посту. Если твой шеф решил провалить тебя, мы не доставим ему такой радости. Тебя не будут просвечивать, значит, тебе и не придется лезть в драку на полдороге. Прими это как аванс. Все остальное - позже: любая сумма, любая страна. Я держу слово.

- Что представляет собой машина Парка?

- Этого я не знаю. Но человек, взявшийся за ее управление, не зависит уже ни от кого.

- И от вас тоже?

- И от нас,- сухо заметил Номмен.- Но учитывай, что даже такие волки, как ты, обитают в мире людей. А в мире людей невозможно укрыться.

- Значит, я могу полагаться на электронный пост?

- Как на себя!

Я кивнул. Я не сомневался в заинтересованности Номмена. И он не лгал - машина Парка стоила большой игры.

- Верните Миллеру вещи!

Дохнув табаком (я сразу вспомнил запах «гостей»), длинный (примерно тридцати пяти лет, глаза карие, через лоб - вертикальная морщина, три вставных зуба, оттопыренные уши) протянул мне «Магнум» и документы. Он усмехался… «Им можно верить»,- решил я.

Оглянувшись, пошел к двери. Но голос Номмена остановил меня:

- Не думай о шефе. Ты уже опасен ему. Рано или поздно он выведет тебя из игры… Эта акция - через нас - принесет тебе свободу. Полагайся на это!

- Да, я понял.

В зале ничего не изменилось. Зато что-то неуловимое изменилось во мне. Два пункта из шести: пост, купленный шефом, и пост, купленный Номменом,- это была надежда… И, улыбнувшись девушке, я спросил:

- Хочешь со мной встречаться?

Суеверное чувство останавливало - не спрашивай! «Нет» будет плохой приметой! Но девушка улыбнулась:

- Сегодня я занята.

- Я говорю о завтрашнем дне.

- Буду ждать,- после недолгого молчания произнесла она.

Не знаю, что отразилось на моем лице - девушка вздрогнула. «Неужели я пугаю людей?» - подумал я… Но это, наверное, было не так, потому что девушка повторила:

- Буду ждать.

И я опять почувствовал надежду.

Теперь, когда за моей спиной стояли Номмен и Консультация, я успокоился. Внимательно осмотрел глухие металлические ворота «Трэвел». Мирный индустриальный пейзаж… Но там, за воротами, я это знал, всегда царило нервное напряжение. Любой человек, будь то мойщик оконных стекол, санитар или водитель грузовика, мог оказаться шпионом. Не случайно «Трэвел» окружила себя голым пустырем, ушла под землю, зашторила световые фонари звуконепроницаемыми портьерами, срабатывающими на «закрытие» при любом подозрительном шуме.

«И все-таки,- не без гордости подумал я,- мы - профессионалы - умеем обводить вокруг пальца любую охрану. Защита строится на людях, а люди, кто бы они ни были, склонны к ошибкам -это и есть ключ».

Я нажал звонок.

- Документы!

Только минут через пять меня впустили в контрольный пункт. Сунув мощные руки в карманы длинного пиджака, багроволицый приземистый человек, прислонившись к стене, внимательно, как телевизионная камера, осмотрел меня. Мой вид его, наверное, удовлетворил- я оказался в коридоре, где документы забрал сержант, препроводивший меня под зарешеченную арку второго поста.

Узкий каменный коридор без единой двери. Именно тут мне выдали на руки желтую карту. Сделал это человек с прямым пробором, одетый в неяркого цвета клетчатый костюм. Он сидел за пультом в совершеннейшем одиночестве, но это могло обмануть только новичка- тут подслушивалось каждое слово!

- Симон Ла Пар? - поинтересовался дежурный.

Я протянул ему возвращенные сержантом документы. Сосредоточенно перелистав их, «клетчатый» уставился на меня. «Если шеф решил провалить тебя…» - вспомнил я слова Номмена… Но Номмен, к счастью, ошибся.

- Извините за формальности,- произнес дежурный.- Вас ждут.

Следующий пост был электронный.

Если бы Номмен не вложил в эту акцию свои - и весьма немалые! - деньги, я уже тут должен был пустить в ход «Магнум»… Но я даже не потянулся к ремню- я верил Номмену и знал, что за мной наблюдают скрытые камеры.

Человек в коричневой рубашке, лысый, безбровый, загорелый, будто его опалили в печи, неторопливо поднялся со стула:

- Симон Ла Пар?

- Да.

- Зачем вам оружие?

- Это не оружие. Это вечное перо.

- Прошу вас выложить на стол все имеющиеся при вас предметы.

- Ключи от машины, вечное перо, зажигалка,- я выложил перечисленное на стол… «Магнум» под мышкой жег кожу… Чем я вызвал подозрение?..

Затрещал телефон.

Не спуская с меня глаз, дежурный поднял трубку:

- Сопровождение?..

И обратился ко мне:

- Почему вы без сопровождения?

- Я - журналист. Меня интересуют прямые впечатления. Я уславливался об этом с инженером Форменом.

- Личная инициатива,- выдохнул в трубку дежурный, и я не стал поправлять его, потому что он улыбнулся:- Инженер Формен ждет.

Может быть, мне показалось, но он подмигнул… Быстро и незаметно… Наверное, показалось… Но… Инженер Формен не мог меня ждать! Инженер Формен должен был находиться за несколько миль отсюда!.. В широком проеме двойных дверей, ведущих в кабинет Формена, я расслабил ремень, удерживающий пистолет. Толкнул дверь и представился:

- Симон Ла Пар…

Впрочем, слова оказались лишними.

Прямо передо мной, положив руку на пистолет, сидел, презрительно щурясь, инженер… Формен! Дверь за его спиной несомненно вела в сейф и была приоткрыта. «Упущение? - подумал я.- Или ловушка?..»

- Ну? - грубо спросил Формен.- Что заставило вас назваться именем моего друга?

Он дал мне пятнадцать секунд - ровно столько, сколько ему потребовалось на вопрос. Но этих пятнадцати секунд мне хватило. Я выхватил «Магнум» и выстрелил в полные, шевелящиеся губы Формена, еще вчера касавшиеся моей Джой!

И бросился к сейфу.

Сирена взвыла в момент выстрела - автоматика, как всегда, оказалась на высоте. Но люди оставались людьми. Когда я прыгнул в дверь сейфа, часовой еще только поворачивался. Я выстрелил ему в спину и захлопнул тяжелую бронированную дверь.

Стальной ящик! - отсюда не то что машину, мышь нельзя было увести! И сомневаюсь - могли ли вообще двигаться те конструкции, что возвышались посреди сейфа: большие, выше человека, капсулы, лишенные как колес, так и крыльев.

- Мы вас видим! - раздался голос в динамике, укрепленном над дверью сейфа: - Откройте сейф и сдайте оружие!

Другой голос, явно обращенный к сотрудникам, приказал:

- Снять электронный пост!

Я не сдержал ухмылки. Человек, купленный Номменом, влип! Сколько бы за него ни заплатили, от энергичного допроса ему не отвертеться. А этот допрос, как правило, весьма вреден для репутации и здоровья…

Я шагнул к капсулам.

- Оборудование под напряжением! - предупредил голос.

Я усмехнулся. Сейф был стальной. Окажись он под напряжением, я давно обратился бы в кучу пепла.

«Зеро» было начертано на одной из капсул. На второй стояла цифра «один». Я доверился интуиции и выбрал «зеро».

«Трэвел»,- почему-то подумал я.- «Путешествие…»

Влезая в капсулу, я ткнулся головой в тумблер. Вспыхнул свет, осветив опоясанное приборами пространство. Рукоять тут была одна - по центру, и я медленно повел ее на себя… Низкое гудение! Потускневшие лампы! Я обрадовался: источник энергии был автономным.

Гудение усилилось.

Я глянул в крошечный иллюминатор, но не увидел стальных стен. Передо мной плясала, отливая цветами радуги, туманная полумгла, сквозь которую мелькали то деревья, то облака - размытые, почти неопределимые. Потом боль ударила в мышцы, сжала меня в ко-мок. Но, даже теряя сознание, я торжествовал. Джек Берримен знал, что машину Парка можно угнать! И я сделал это!

Я и очнулся с тем же чувством торжества - я сделал это! И сразу попытался повернуться в тесной капсуле, лежавшей теперь на боку. Слабый свет лампы падал на вжатый в землю иллюминатор. За толстым кварцевым стеклом виднелись раздавленные капсулой листья… Где меня выбросило? Кто первый. меня найдет?- Номмен? Шеф? «Трэвел»?..

Переложив «Магнум» в карман брюк, я откинул крышку люка и вывалился в жесткую, как шерсть, траву. Влажный, спрессованный воздух оглушил гнилым и горячим ароматом. Из-под ног брызнули грязь и стаи паукообразных насекомых. Толстый бугристый ствол, поросший заплесневевшими грибами, мешал мне видеть всю поляну. Шагов пять, не больше, но рывок, на который меня хватило бы еще час назад, отнял все силы. Я задохнулся, привалился к стволу и только потом, сбросив отсыревшую, тяжелую куртку, осмотрелся.

Машина Парка лежала в центре огромной, поросшей травой и древовидными папоротниками поляны, взгорбленной, изрытой, опускающейся вниз, к крутому оврагу. Я с изумлением рассматривал окружающее. Откуда такая пышность? Откуда эти жилистые, отливающие глянцем, папоротники, торчащие над травой как медицинские ланцеты? Откуда эти гигантские стволы, ощетинившиеся бледными голубыми перьями? Я так и подумал- перья, хотя между ними сияли ослепительно белые цветы.

Время от времени из-за стены зарослей, обступивших поляну, вырывались мутные облака, будто рядом работала бесшумная паровая машина. «Тропики!» - поразился я. И вспомнил - шеф предупреждал: куда бы ты ни попал, мы тебя вытащим!.. Впрочем, и Номмен обещал то же,

Уже не скрываясь, я вернулся к машине и плотно закрыл люк. Зеленая тварь, подобие крупной жабы, успела побывать внутри - на коже кресла зацвела зелёная слизь.

Закрывая люк, я обратил внимание на то, что капсула перевернулась, попав на край ямы. Подозрительно свежая, до половины заполненная водой, она была такой величины, что в ней можно было купаться как в ванне. Такие же ямы, будто тут окапывалось воинское подразделение, тянулись в сторону серой рощи, и со смятением я вдруг понял - следы! Следы гигантского зверя, который вполне мог бродить где-то неподалеку!

Подтверждая самые худшие подозрения, раздался вдали пронзительный крик… Зверь кричал или человек- я не понял, но, положив руку на «Магнум», рискнул углубиться в заросли.

Плотные веера блестящих как пластик листьев покрывали стволы неведомых мне деревьев. Впрочем, роща скоро кончилась. Бледные пески побережья легли передо мной, переходя в такие же бледные воды плоской лагуны, изрезанной скалистыми островками. Туман фосфорически вспыхивал и переливался, уплывая к невидимому горизонту.

Тревога моя возросла - пляж был вытоптан так, будто тут отплясывало стадо слонов. Отплясывало объятое ужасом - следы вели то к лагуне, то уходили к зарослям, везде сопровождаемые отпечатками гигантских когтей, несомненно, принадлежавших хищнику.

Еще более настороженный, я двинулся вдоль опушки, осторожно обходя кривые деревья, заляпанные отвратительными наростами и грибами, источающими зеленоватую гнилую слизь.

Там, где песок был плотнее, я обнаружил, что хищник, преследовавший стадо гигантов, был двуногий! Больше того, на одной из его ног не хватало пальца, и если он даже потерял его в честном бою, меня это не успокоило.

Белесый туман опустился на пески. Из низких облаков пролился мгновенный призрачный дождь, плоские пузыри зашипели на склонах рыхлых и сырых дюн… Не знаю, почему, мне вспомнилась вдруг игрушка, подаренная мне Джой год или два назад,- зеленый игуанодон, одетый в пупырчатую колючую шкуру, клыкастый, пучеглазый, посверкивающий броневыми пластинками вываливающегося вперед брюха… Я очень надеялся, что не. встречу тут ничего подобного…

Да, подвел я итог, двуногий хищник, гонявший стадо по берегу, обладал еще и мощным хвостом - его следы на песке были перечеркнуты бороздой, будто тут проволочили бревно… «Что ж,- сказал я вслух,- дай тебе бог сил убежать на ту сторону моря! Дай тебе бог сил загрызть упитанного гиппопотама!..» Я больше не сомневался, какую машину я угнал… Она - и я был восхищен этим! - могла покрывать чудовищные пространства!

Но тут же в голову пришла мысль более дикая, а потому, наверное, и более реальная - машина Парка могла проходить сквозь время!.. Если это так, я вполне мог оказаться в веках, где человека еще не существовало!

Глядя на преющий в душной мгле мир гнилого тумана, я все больше и больше убеждался в своей правоте. «Машина Парка движется по вертикали…». «Машина Парка ликвидирует весь наземный транспорт…». «Машина Парка - ключ к достижению абсолютного алиби…»

Думая так, я искал противоречий, но не находил их. В конце концов, все мы путешествуем по времени. Все мы постоянно движемся через настоящее в будущее. И каждый из нас в свое время бывал в прошлом! Иное дело- длина наших путешествий. Юнец 1975 года рождения никогда, конечно, не попадет в Итаку времен второй мировой войны, но вот я был там! И знаю людей, которые проникали в прошлое гораздо глубже. Тот же военный медик Хэссоп,- для него не историей была и первая мировая. Он был там! Так что путешествие по времени - вещь, в сущности, для человека обычная. Другое дело, что в каждом живом организме самой природой поставлен некий ограничитель - мы не можем попасть в прошлое, отделенное от нас днем нашего рождения…

Машина Парка, решил я, вероятно, снимала этот ограничитель.

С берега я рассмотрел острова. Их уступы казались живыми от обилия каких-то крылатых тварей. Срываясь со скал, они с писком носились над мутными водами, и даже издали я видел, каких размеров эти твари достигали.

А вблизи они сразу вогнали меня в уныние. Летучие мыши, напрочь лишенные оперения, они парили как планеры, а зубы у них были столь частые и мелкие, что казалось, на каждой челюсти их во много раз больше положенного. Голые крылья, заканчивающиеся на сгибе длинными человеческими пальцами, судорожно дергались, будто и в полете тянулись к чему-то, что их обладатель мог сожрать и убить.

Подобрав с песка красивую раковину, я машинально сунул ее в карман. Огромный закругленный валун преградил дорогу. Обходя его, я понял - тоже раковина! Но какая! В мой рост, не меньше, и безобразно завитая, будто над ней издевался сам Геркулес. Неудачная скульптура беспредметника! - я видел такие у Хэссопа… А это?.. Что это?.. Я не сразу понял, что вижу муравьев. Самых обычных муравьев, ничем не отличающихся от моих современников… И я сразу засомневался- попал ли я в прошлое? Может, это болота Флориды или Уганды, о которых ходит по миру столько таинственных и страшных легенд?..

И будто подтверждая сомнения, там, где я оставил машину Парка, раздался выстрел. Стреляли из автомата. Одиночными. К тому же стрелял один человек…

Люди!

Значит прошлое - только домыслы?..

Это и обрадовало и насторожило меня. В конце концов еще неизвестно, как отнесутся к человеку с удостоверением южноафриканского журналиста карабинеры Перу или Кубы… Стоило спрятать машину и выяснить - где же я нахожусь?

Думая так, я бежал к поляне. И уже на опушке услышал:

- Ла Пар!

Это не могли быть друзья.

- Ла Пар!

- Не рви глотку,- оборвал кричавшего второй.- Он явно разделил судьбу Берримена.

Берримена?.. Они говорили о Джеке!

Упав в траву, я перевернулся на спину и извлек из кармана крошечный, но тяжелый микрофон. Брошенный вверх, он упал рядом с капсулой. В жидкой грязи, в болотной гнили я не надеялся его отыскать, но рискнуть стоило.

И сразу услышал:

- …Берримена бросили там, за рощей. Он был еще жив, но сопротивляться мог разве что лишь жукам. Думаю, они его и прикончили.

Второй рассмеялся:

- О подобной ссылке мне слышать не приходилось. Как ты говоришь - юрский период? Сколько же миллионов лет отсюда до наших дней?

- Не меньше чем полторы сотни! Нам не дано оценить этой величины. Время - не валюта, его не подсчитаешь на счетах. Одно скажу - такой ссылки не пожелаешь и врагу. Даже воздух тут нечеловеческий, невозможно дышать.

- Плевать! Мы свое дело сделали. Вон наша модель. Этот подонок Ла Пар бросил ее посреди поляны. Нам повезло, что он прихватил «зеро», а не «первую» - энергии ей хватает лишь на один пробег.

«- Итак,- решил я, - мне не повезло - я угнал модель…»

- Тут хорошая охота…- рассматривая следы, заметил незнакомый мне человек, массивный, рослый, одетый в костюм десантника, с автоматом, болтающимся на шее.- Бедняга Берримен, он, наверное, убедился в этом.

- Его оставили за рощей, под кустами, похожими на ананас с перьями. Доктор Парк говорил, как называются эти кусты. Кажется, саговник… Да, так!

Говорящий обернулся, и я спрятал голову в траве. Но мне хватило мгновения, чтобы узнать его. «Джои Лесли! Я не впервые сталкивался с этим человеком. Работая на промышленную контрразведку, он участвовал в деле фармацевтов и в деле Эксперта и сумел-таки попортить нам нервы. Но выиграл я!» - и, подумав так, я не смог сдержать идиотской гордости: в этой акции встретились настоящие асы!

«Что ж,- подумал я,- охота должна быть удачной. И (по разным причинам, разумеется) - последней! Или для меня, или для Лесли…

Перевернувшись на спину (так легче было следить: за рощей и прислушиваться), я напряг слух»

- Итак? - спросил Лесли.

Этот подонок сжег всю энергию. Придется вернуться за батареями.

- Вернемся! - засмеялся Лесли.- Но меня весьма занимает, Баг, кто же он - этот юаровец? Не Халл ли из «Орландии»? Или, может быть, Райт?.. Впрочем, вряд ли. Это не их специфика… Скорее всего Берримена дублируют парни из Консультации. Например, Миллер.

«Точно!-отметил я про себя.- Джека способен продублировать только, я…- И сразу же вспомнил давний тезис Лесли - преступление не окупаете я…

А вдруг Лесли прав?

Как бы то ни было,- подвел я итог,- у них больше шансов вернуться в наш мир. Я же могу навсегда остаться на Земле, заселенной такими тварями, какие не снятся в горячечных снах даже курильщику марихуаны».

Восклицание Лесли насторожило меня.

- Смотри!

Я невольно вжал голову в плечи.

- Где?..

Медленно подняв голову, я увидел Лесли» Он шел прямо на меня… И лишь когда прицел «Магнума» совместился с вертикальной морщинкой на его лбу, Лесли остановился над брошенной мною курткой.

- Надеюсь,- заметил он,- этот юаровец разделся не сам…

Туман поплыл над поляной, смазывая очертания предметов. Он клубился, окутывал ветви, гасил звуки. А когда он наконец рассеялся, на поляне, все в том же наклонном положении, торчала только одна Машина*- «зеро», разучившаяся пронизывать время.

«Они вернулись в свой мир,- с горечью подумал я.- Они вернулись в мир, где им не надо бояться каждого кустика. Они, конечно, привыкли подозревать, но, не в пример мне, им не надо бояться всего. Их защищает закон. Меня защищает только шеф… пока я ему нужен. Лесли и его напарник могут надеяться На поощрения. Их защищает закон. А меня только «Магнум»… Я всегда жил и умру -в безвестности. А они, лет этак через десять, получат право рассказать о своих приключениях всему миру, и, наверное, это будет недурное зрелище - два пожилых агента, сидя спиной к камере, посмеиваясь, рассказывают, как они одурачили двух промышленных шпионов не где-нибудь, а в прошлом, за миллионы лет до своего рождения…»

Я заскрипел зубами, представив, как весело будут они посмеиваться, вспоминая чужой мир и бесконечную, бесконечную, бесконечную ссылку Берримена и Миллера.

«Хватит! - сказал я себе.- Если ты был одинок в том, человеческом, мире, почему вдруг ты боишься одиночества в этом?»

Прихрамывая, отправился к машине, но черная тень, в реальность которой было трудно поверить, остановила меня. Почти тотчас в роще раздался омерзительный вопль. «О! - подумал я.- Тут-то, наверное, и находится великая мастерская по перечеканке живых существ. Тут-то, наверное, и вершатся великие акты творения…»

Я не успел укрыться в машине - из рощи выскочило вопящее существо. Как кенгуру, огромными прыжками оно пересекло поляну, работая задними ногами и мощным хвостом, служившим для него подобием балансира. В своем великом ужасе существо это не видело ничего - с маху врезалось в тыквоподобное растение, разнесло его в куски, рванулось дальше. И сразу на сцену выступил мрачный гигант, тень которого мелькнула в тумане минут пять назад. Высокомерно задирая плоскую морду с кривым, торчащим между ноздрей рогом, он мощно и тупо прошествовал мимо машины в ему одному известном направлении.

Эта земля была щедра на сюрпризы. Я так и не успел влезть в машину - глубоко под ногами, под травами и песками, под базальтовыми подстилками материка неожиданно возник и расширился низкий тревожный гул. Деревья содрогнулись, зачавкали болотные пузыри, из трещин, как живая, выплеснулась струя воды. Подземный гул перекрыл звонкий лязг машины, покатившейся от толчка в овраг. Вскрикнув, я бросился за ней, будто и впрямь терял единственную связь с человечеством.

Открыв люк, рванул на себя хромированную рукоять! Никакого эффекта…

В бешенстве ударил кулаком по иллюминатору…

Ладно! Лесли любит охоту. Я доставлю ему удовольствие. Уйти из юрских болот удастся только одному из нас! Или… никому!

Солнечный свет на поляну так и не упал. Стеной стояли облака душных испарений. Они размывали очертания и без того таинственных, как бы увеличенных предметов. Прижавшись спиной к теплой броне «зеро», я сидел, уставившись в крону лохматого гинкго, и вдруг ветви его раздвинулись, раздался шорох, и прямо в мои глаза глянули огромные мерцающие зрачки неизвестного мне животного. Оно смотрело робко, доверчиво, будто хотело узнать - кто я? И именно робость и доверчивость подействовали, наверное, на меня так сильно: вскинув «Магнум», я разрядил обойму в метнувшегося, сразу ставшего торпедой, зверька…

А потом сгустились сумерки и пришла гроза.

Я даже не представлял, что могут существовать такие чудовищные молнии! Криво и остро падали они с неба, впивались как крючья в землю, трепетали тысячами ответвлений, заставляя весь мир нервно замирать. А через секунду в горячей тропической мгле раздавался всепоглощающий жуткий грохот. Атмосферное электричество дыбом ставило волосы на голове, покалывало каждый сустав. Я ждал, судорожно ждал дождя, который бы смирил зловещий разгул электричества.

И дождь пришел.

Он склонил деревья к земле, размыл следы, превратил овраг в русло ревущего как водопад потока. Полузахлебнувшийся, избитый, я укрылся в машине, боясь и грозы и возвращения Лесли. И всю ночь молнии, гром и порывы ветра держали меня в напряжении, а взбесившиеся потоки перенесли машину довольно далеко от места высадки. Я с трудом приоткрыл люк, замытый листьями и тяжелым илом.

Сбросил изодранную рубашку, умылся в мутном ручье, проверил «Магнум». Хотелось есть, непонятное поскрипыванье раздражающе лезло в уши. Ах, да! Это продолжал работать потерянный в грязи микрофон. Стук дождя, скрип сползающих песчинок - я слышал все, что творилось на поляне…

Сбитую ливнем листву, сломанные ветки разнесло по всему лесу. Преодолевая сердцебиение, задыхаясь в тягостных испарениях, я брел по колено в вязкой массе, и вода жадно чавкала под ногами. Увяжись за мной хищник, убежать было бы невозможно. Именно это чувство беспомощности и сделало меня агрессивным: я выстрелил в подозрительный куст и едва не поплатился за это. Нечто вроде страуса,- голое, лишенное оперения,- выбросилось на меня. В передних, рахитичных по сравнению с нижними, на которых оно прыгало, конечностях странное существо жадно сжимало продолговатое кожистое яйцо, явно украденное из гнезда зазевавшегося динозавра. Зубов у уродца не было, но морда, заканчивающаяся попугаеобразным клювом, выглядела столь вызывающе, что я предпочел отступить.

Этот мир был заселен густо!

Я то и дело натыкался на следы, уводящие к болотам и зарослям. Трудно было не оценить преимущество птичьих перепончатых лап, которыми были снабжены почти все обитатели юрских болот - беги, не боясь никаких препятствий!

Под высокой саговой пальмой, действительно похожей на ананас, снабженный пучком перьев, я увидел животное, в котором сразу узнал игрушку, подаренную мне Джой… Игуанодон!..

Кто-то из философов определил человека, как двуногое существо, лишенное оперения. Этот философ, несомненно, отказался бы от своей формулировки, явись ему в дурном сне мой игуанодон. Голый, как черная дыня, поставленная на треножник ног и хвоста, он так медлительно и важно поедал листья саговников, будто знал-деревья не убегут. А когти на его лапах были столь мощные, что ими можно было растерзать слона!..

Но вдали, в сыром, распаханным и перепаханном развале илов возился еще более удивительный зверь. Он был огромен, поистине огромен! А шея столь длинна, что, не вставая на задние лапы, он мог запросто заглянуть в окно третьего этажа Консультации. Не знаю, зачем ему это могло понадобиться, но, думаю, шеф был бы чертовски изумлен, увидев бессмысленные глаза гиганта! Оплетенный слизью и водорослями, вкоренившись в плывущий ил, хозяин болот ворочался, хрипел, ухал, всем видом своим показывая - я огромен! я огромен! я огромен! Проходи, не трогай меня!

Странно, но, глядя на него, я вновь подумал о шефе…

Единственная мысль меня успокаивала - эти гиганты должны вымереть задолго до моего рождения! Парадокс? Да… Но разве в самом человеке, в любом из нас не таится нечто парадоксальное? Ведь не исключено, что лет этак через сто какой-нибудь шестиногий эрудит с другой планеты, посетив нашу обезлюдевшую, убитую Землю, с удивлением установит, что это мы -сами! - сошедшие с деревьев и покорившие небеса, запалили костры ядерных и нейтронных бомб.

Я вернулся туда, где, по словам Лесли, был брошен Берримен… И Джека Берримена (точнее, то, что от него осталось) я нашел - обглоданные хищниками кости, заржавленный пистолет…

Толкнув носком ботинка рассыпавшуюся фалангу, я заметил и осторожно снял серебряное кольцо. Этот Лесли!.. Я не впервые ловил его на грубых ошибках. Он и теперь прошляпил магнитофон Джека!

Спрятав кольцо в карман, я еще с минуту постоял над костями великого профессионала. Полуотравленный, исцарапанный, я не собирался копать могилу (Джеку все равно, а у меня нет времени), и когда в моем приемнике вновь послышался голос Лесли, с облегчением повернул к поляне.

- Это Миллер! - услышал я.- Настоящего Ла Пара сумели напоить и обобрать. Он сам сообщил об этом полиции… Так что нам еще повезло. Этот Миллер - настырный парень! Он напакостил фармацевтам Бэрдокка и пристрелил Эксперта. Но теперь Миллер влип. Лучшего случая утопить эту пакостную Консультацию мне еще не подвертывалось…- Голос Лесли изменился: - Было время, я предлагал Миллеру бросить его грязный бизнес.

- Отказался?

- У него уже не было выбора. Он слишком запачкан. И вообще такие, как Миллер и Берримен, только идиоту могут показаться суперменами. Во всем и всегда они зависят от шефа.

- Черт с ними! - заметил напарник Лесли:-Посмотри, как поработала здесь гроза. Вон аж куда отнесло машину… Дай ключи! - послышался грохот металла.- Вот, теперь все в порядке, «зеро» заряжена. Включай ее и гоняй, как электричку метро: сейф - юрский период, юрский период - сейф! Не потеряешься!

Сейф! - резануло в мозгу… Вот теперь я, действительно, влип. Если мне и удастся отбить машину, вернуться на ней я смогу только в сейф, прямо в руки охраны «Трэвел»!..

- Держу пари, твой приятель давно загнулся! - напарник Лесли хихикнул.- Утонул в болоте или нарвался на динозавров… Доктор Парк просил меня привезти ему пару листьев, из тех, что понеобычнее. Дай автомат, я схожу вон к тому дереву.

- Я с тобой! - подумав, заметил Лесли.

«Ну, что ж,- решил я.- Пришло время охоты…»

Двуногий похититель яиц, так и не убравшись с опушки, нагло преградил мне путь, тараща глаза, полуприкрытые, как у змеи, мутными пленками. Но я не стал на него орать, я обошел его. А на опушке лег и пополз, пока не увидел обе машины. Та, на которой прибыл Лесли, стояла в центре поляны, там же, где высаживался я, но я сразу решил отбивать не ее, а «зеро» - в конце концов, обе они работали как «электрички»… Что делать потом, я еще не знал… Возможно, уничтожив одну и захватив другую машину, я получу возможность поторговаться с администрацией «Трэвел»…

Лесли и его напарник охотились,- дважды я слышал выстрелы. Звук их взбесил меня. Чувствуя вкус металла на нёбе и языке, я набросился на большую машину. Рвал куски проводов. Разбивал детали. Крошил нежное стекло радиоламп. Конструируйте! Изобретайте! Времени вам хватит - миллионы лет до собственного рождения!.. Поставьте каркас из рогов трицератопса! Выплавьте из песков кварцевое стекло! Изобретите триоды! Время у вас есть! Впереди - вечность!

Только когда меня долбануло током, я остановился. Большая машина была опустошена. Убедившись в этом, я сбежал в овраг и захлопнул за собой люк «зеро». Хромированный рычаг послушно пошел вдоль делений…

«Это всё!»- решил я.

И сразу же пришла боль,

Реакция! - вот что меня не раз выручало.

Когда машина со странным хлюпающим звуком вынырнула из времени, я рванул на себя крышку люка и выбросился наружу.

К моему изумлению, моя «зеро» стояла не в сейфе, а посредине шоссе, параллельно которому уныло поднимались кирпичные стены «Трэвел»… «А-а-а! - догадался я.- Машину сдвинуло по горизонтали, снесло в овраг, оттого-то и тут, в двадцатом веке, она оказалась вне сейфа!»

Из-за поворота с ревом вылетел бензозаправщик. Скорость на пустом шоссе он набрал значительную, и, поняв - что сейчас произойдет, я успел прыгнуть в сторону. Взрывная волна, догнав, жестко ударила в спину, опалила жаром, и сразу же над шоссе восстал черный, крутящийся столб. Весело и резво рванулось из черной копоти пламя, и в этот дымный костер, радостно пожирающий металл и резину, с визгом влетел не успевший затормозить тяжелый трехосный грузовик с эмблемой «Трэвел» на радиаторе.

Поднявшись с обочины, я, прихрамывая, побрел вдоль мгновенно возникшей пробки. Никто на меня не смотрел, всем было плевать на меня. Все смотрели на огонь, одни с тревогой, другие с любопытством, а были и такие, что - с радостью. Никем не замеченный, я проскользнул к одному из оставленных автомобилей, прыгнул за руль и до отказа выжал акселератор.

Разворачиваясь, я увидел изумленного парня, уставившегося на меня из соседней «Дакоты». Я замер… Мой галстук! Мой костюм! Моя машина!.. Это был я!

Но если так, значит я вернулся в то утро, когда акция против «Трэвел» только еще замышлялась!.. Ну, конечно! Я вспомнил и катастрофу, случившуюся на шоссе. Только тогда, в то утро, я наблюдал за ней, как т от Миллер!

- Кретин! - захотелось мне крикнуть моему двойнику, самому себе.- Тебе незачем лезть в сейф! Ты ничего не получишь, кроме нескольких трупов!

Но я не крикнул.

Просто перестал спешить.

Ведь если это и впрямь т о утро, значит, тот Миллер еще ничего не знает и, конечно, не поверит мне - своему двойнику. Его ничем нельзя остановить. Он поедет к шефу, заберет документы, попадет к Номмену… А ведь предстояло еще и стрелять в Формена и «курировать» путешествия Лесли… У меня закружилась голова, но я нашел в себе силы позвонить из ближайшего автомата.

- У Хэссопа!

Не этот ли звонок в то утро так ошарашил Гелену? Не этот ли звонок придал уверенность шефу?..

Я нажимал на газ, и встречные водители на мгновение каменели - небритое, исцарапанное лицо, изодранная, грязная рубашка. Им было чему удивляться. Но они и не догадывались - с какой каторги я бежал!

- Ах, Эл!.. Грешен и я, и все же меня никогда не отпускало чувство того, что наша профессия как бы… не настоящая! - Хэссоп, как длинная, ссохшаяся мумия, потянулся ко мне и содрал со спины прилипшую к коже рубашку.

- Это не мешало вам работать на Консультацию!

- Разумеется,- с удовлетворением отметил Хэссоп.- Мне тоже нравилось упорядочивать информацию.

Он включил приемник, и хриплый бас Гарри Шледера заполнил комнату. Гарри Шледер хрипел, вопил. Гарри Шледер издевался над нами:

«Мое имя смрадно более, чем птичий помет днем, когда знойно небо. Мое имя смрадно более, чем рыбная корзина в день ловли, когда небо знойно. Мое имя смрадно более, чем имя жены, сказавшей неправду своему мужу… О-о-о! - вопил Гарри Шледер: - Почему мое имя смрадно? Ведь я не творил неправды! Ведь я не отнимал молоко у детей! Ведь я не ловил птиц бога! Я чист чистотой феникса! Чист! Чист!»

- Файрфилд,- пояснил Хэссоп.- Его поп-оперы напоминают живопись Рибли…

Я махнул рукой и отправился в ванную, но Хэссоп и туда притащился, прямо с кофейной чашкой.

- Ты никогда не задумывался над тем, почему человек мыслящий разделен на нашей планете на несколько весьма отличных друг от друга видов?

- С точки зрения кролика или тигра это, наверное, не совсем так,- проворчал я, намыливая себе плечи.

Хэссоп фыркнул:

- Даже в этой комнате сейчас находятся два вида. Я представляю более древний, почти вымерший, а ты - новый, который, боюсь, и завоюет окончательно всю планету… Мы, правда, разные люди, Эл. Это так. Мы и не можем не быть разными, ведь такие люди, как я, годами валялись в сырых окопах, годами жили только нелепой надеждой возвращения в мир! Это не,могло не изменить нас! И изменения, замечу, коснулись в нас как раз всего того странного и загадочного, что передается от одного человека к другому вместе с его плотью и кровью, но никогда при всем том ни тем ни другим не является… Это как электричество, Эл,- все знают, как оно зажигает лампу, но никто не может сказать - как оно выглядит… Разрушенные дома, Эл, можно восстановить, вместо потопленных кораблей построить новые, вот только человека восстановить нельзя.- Хэссоп усмехнулся: - Соорудить человека в общем-то гораздо проще, чем срубить дом или вырезать табакерку, но некоторые вещи, делающие человека человеком, просто так соорудить нельзя. Те, кто пережил первую мировую, эпидемию испанки, кризис и бум и все-таки остался жив, сейчас - археология, нечто вроде шумерских городов или Колизея. Я говорю так потому, что, гуляя по улицам, обращаю внимание не только на рекламу, но и на людей. Мне все более кажется, что я попал в иной мир.

- Не понимаю.

- Мой вид,- терпеливо пояснил Хэссоп,- развивался более миллиона лет. Он питался личинками и жуками, зернами и мясом, он голодал, он жаждал. Руки и мозг, способные изменять мир, сделали нас людьми, но эти же руки и мозг отняли у нас дело. Лестница - символ человеческого развития - превратилась в мягкое кресло автомобиля. Жизнь отдана на откуп машинам. А ведь люди моего вида, Эл, участвовали в создании так называемой культуры непосредственно. И каменотес, и ученый, и ремесленник… А вот вы, Эл, утратили связь между собой и вещами. Их дает вам машина, которую вы и замечаете-то лишь тогда, когда она останавливается. То, что цветет яблоня или над океаном встает рассвет, оставляет вас равнодушными. Люди, подобные мне, знали истинный вкус хлеба и соли. Они умели, увидев расцветающее дерево, любоваться им. Они не знали, что именно связывает их с деревом, но они знали - такая связь есть! А вы, Эл, едите химию, пьете химию, дышите химией. Жизнь проходит для вас в полумраке кино и дансингов. Ваши фрукты утратили вкус. А ведь когда-то они были такими же шедеврами природы, как мозг Шекспира или самого Леонардо! Вы-другие. Не умея создать самого крошечного моллюска, вы умеете разрушать миры.

- Послушайте, Хэссоп, я кажусь вам идиотом?

- Нет, ты не идиот, Эл. К твоему счастью, жизнь твоих родителей протекала ровно. Щитовидная железа в порядке, организм достаточно напитан йодом, эндокринные железы функционируют нормально. Я говорю как врач, можешь мне верить. Я не первый год слежу за твоим организмом. Твоя кожа не пигментирована до черноты, адисонова болезнь минула стороной. Ты - нормален, Эл. Но ты нормален не в нашем смысле.

Он хотел продолжать, но я в бешенстве ударил кулаком по воде:

- Замолчите!

- Ладно,- сказал он, допивая свой кофе.

Зато шеф был взволнован не в пример Хэссопу. Еще с порога он протянул руки, засеменил ко мне:

- Эл! Это было самое короткое твое дело!

Но мне было не до комплиментов. Я сразу же попросил магнитофон.

Шеф и Хэссоп вопросительно уставились на меня.

«А-а-а!..- догадался я.- Ждут, что же я все-таки им скажу, я - победитель».

И включил магнитофон.

Шипение, шорох, скрип…

Как зачарованные мы следили за кассетой и вздрогнули- одновременно, вдруг. Вздрогнули от внезапного, ворвавшегося в комнату шумного дыхания вконец загнанного человека, от выстрела, прорезавшего шумы, и, наконец, от безумного вопля. Нечеловеческий, дикий, мертвый вопль!..

Шеф, морщась, потянулся к выключателю, но я остановил его руку. Дикий вопль, столь поразивший нас, вопль безумца, вопль сумасшедшего принадлежал не кому-нибудь, а самому Джеку Берримену,- великому профессионалу…

- Господи! Господи! Господи! - вопил Джек уже разбито и суетливо, уже покорно и униженно: - Господи! Господи! Господи!..

Он так и повторял, пока пленка не кончилась:

- Господи! Господи! Господи!..

Хэссоп потрясенно поднял на меня глаза, но шеф не дал доктору заговорить,- сунул магнитофон в карман, выложил на стол лист бумаги, вечное перо и приказал:

- Пиши!

Я взглянул на шефа и усмехнулся. Он и знать не хотел - что же случилось с Джеком?.. И все же только усмешкой я и ограничился… Сел, потянул к себе белый лист, снял колпачок с ручки.

Но о чем мне писать?

О страхе?..

Что ж, я должен был наконец признать - мы, сотрудники Консультации, годами тренирующие свою плоть и нервы, постоянно, каждый день, каждый час, всего и всегда боимся. Не зря в наших кабинетах не выключаются электрокорзины, не зря мы так часто меняем жилье, не зря мы практически не заводим знакомств.

Серьезные газеты, то радуясь, то тревожась, повествуют потрясенным читателям об устройствах, превращающих любую внутреннюю энергетическую цепь в систему подслушивающих точек; эти же газеты извещают читателей о бесшумном, почти абсолютном оружии, и все же мы - владельцы этого оружия - постоянно и всего боимся. Боимся коктейля, ибо в бокале можно спрятать крошечный передатчик. Боимся зубочистки, ибо в ней может находиться магнитофон. Боимся женщин, ибо в их одежде можно скрыть телекамеру. Боимся портсигара в руке собеседника…

Черт побери! За мизерную сумму можно в любое время приобрести приемник, который автоматически уничтожится, если кто-то, кроме хозяина, решит прослушать записанную втайне беседу. Питание для такой аппаратуры не проблема - она функционирует за счет радиоволн, рассеянных в эфире планеты.

Великая тайная война, которую мы объявили самим себе!

Общество, лишенное частной жизни!

А когда люди перестают верить во всех и все, разве это не конец?..

Прежде чем начать писать, я сообщил шефу:

- Я вступил в контакт с людьми Номмена.

- Я знаю,- сказал он терпеливо.- Пиши.

- Мне нельзя оставаться в городе.

- Я знаю. Ты не останешься тут… Тем более, что документация, касающаяся машины Парка, уже в наших руках.

- Но я не достал никакой документации!

- А тебе и не надо было ее искать. Этим занималась Джой. Ты великолепно отвлек внимание от всех ее действий.

Джой! Еще один обман… Что ж, тем лучше… Лично я мог подвести итог… Первым был убит Берримен, вторым Формен, затем охранник в сейфе, а двое были оставлены мной в юрских болотах. Плюс погиб, наверное, кто-то и на магистрали… И все это для того - чтобы отвлечь внимание от Джой!

Разве это итог?

Разве Лесли ошибался, говоря: преступление не окупается?

Выругавшись про себя, я набросал на листе бумаги суть акции.

- Кто говорил с вами по телефону, когда я собирался выйти на «Трэвел»?

- Ты, Эл! Ты замкнул петлю времени… Разве мой тон тогда не придал тебе уверенности?

- Возможно… А машина Парка… что вы все-таки о ней знали?

- Почти ничего! - засмеялся шеф.- Но разве тебе не хватило информации?

- Хватило,- хмыкнул я.

- Вот и отлично! А сейчас, Эл, мы едем в аэропорт. Ближайшим бортом ты улетаешь в Европу.

- Что мне там делать?

- Отдыхать! Вы ведь не раз отдыхали там с Джеком…- Шеф внимательно взглянул на меня, и в узких его, близко поставленных друг к другу глазах я прочел тяжкое подозрение:-Ты ведь хочешь отдохнуть, Эл?

Когда он упоминал имя Джека, ни один мускул на его широком лице не дрогнул. И, загипнотизированный его спокойствием., я кивнул:

- Я с удовольствием полечу. Мне необходим отдых.

Пройдя паспортный контроль, я попал в нейтральную зону. В единственном располагающемся тут баре светились неяркие огни, а бармен, стоя над грудой бокалов, лениво вертел в руках тяжелую бутылку с виски «Сантори».

Отыскивая монету, я полез в карман, и пальцы мои уткнулись во что-то твердое.

Подарок Хэссопа?

Нет! Развернув бумагу, я увидел нежно-желтые, похожие на крошечные сердечки, листья гинкго, начавшие уже увядать - через столько миллионов лет после своего рождения! - и раковину, поднятую мной с твердых белых песков юрского пляжа. Прямо по белой поверхности раковины рукой Хэссопа было написано: «Астарта субморфоза - пластинчатожаберное мелких морей».

Когда он успел определить?

Я опустил раковину в урну… Лист гинкго прилип к потной ладони. Я брезгливо сорвал его, бросил туда же - в урну, и вдруг, будто испугавшись чего-то, бросился к выходу. Такая ненависть ко всему живому, такое отчаяние теснились в моем сердце, что я далеко не сразу заметил двух хмурых, коренастых парней, медленно поднявшихся за мной на борт ревущего «Боинга»...

1973

Таких, как я, можно встретить в любом недорогом баре Солсбери, Стокгольма, Парижа, Брюсселя, Лондона. Среди нас есть французы, бельгийцы, немцы… За нами - прошлое и большой опыт обращения с холодным и огнестрельным оружием. Говорят, у нас нет будущего. Это не так. Пока в газетах появляются сообщения о военных переворотах, пока существуют спокойные и неспокойные колонии, мы нужны тем, в чьих интересах совершаются эти перевороты, и тем, кому принадлежат эти колонии. Новоиспеченные диктаторы или специальные комитеты снабжают нас оружием, и мы летим в какую-нибудь Гвинею, Мозамбик, Анголу. Наша работа - убивать. Мы - солдаты Иностранного легиона.

И в Конго я попал с легионом.

Американский «Боинг-707» принадлежал бельгийской авиакомпании «САБЕНА» и пилотировался английскими летчиками. Но это меня не трогало. Мне плевать на то, кто и какие самолеты водит. Я летел работать, а не решать ребусы. Тем более, что, занимаясь моей работой, не следует знать больше положенного.

Катанга…

Бросовые жаркие земли с термитниками, возвышающимися, как дзоты, над мертвой сухой травой. Непривычно высокие, с толстыми деревьями на верхушках, то оранжевые, то мертвенно-серые, то красные, то фиолетовые, термитники громоздятся друг на друга и, как надолбы, тянутся через всю Катангу - от озера Танганьика до Родезии.

Племен в Катанге не перечесть. Я пытался в свое время узнать о них что-нибудь, но в голове, как строки непонятных и зловещих заклятий, остались одни названия- лунда, чокве, лвена, санга, табва, бвиле, тембо, зела, нвенши, лемба… Были еще какие-то, я их не запомнил. Да и перечисленные остались в памяти лишь потому, что с одними, связанными с партизанами-симбу, мы боролись, других, признававших власть премьер-мини-стра Моиза Чомбе, поддерживали. Платил нам, естественно, Моиз Чомбе. На него мы и работали.

Бороться с партизанами-симбу оказалось не так уж сложно: оружием они владели никудышным, сохранившимся едва ли не со времен Стенли и Ливингстона. Кроме того, симбу были очень разобщены. Симбу Пьера Мулеле, симбу Кристофа Гбенье, симбу Николаса Олен-га, симбу Гастона Сумиала, наконец, просто симбу… Эта их разобщенность была нам на руку и помогала брать большие призы - Моиз Чомбе платил за каждого мертвого симбу, независимо от того, принадлежал он к отрядам Гастона Сумиала или сражался в рядах симбу Кристофа Гбенье…

Были у нашей работы, конечно, и свои темные стороны. Например, отравленные стрелы. Пуля может проделать в вас приличную дыру и все-таки почти всегда оставляет шанс выжить, а вот отравленные стрелы действуют наверняка. От этого у нас не было добрых чувств к симбу, хотя в принципе я, например, не из тех, кто вообще относится к черным плохо. Просто, считаю, работу следует выполнять тщательно. Этому правилу я следую с сороковых годов, когда в Хорватии работал в одном из отделений СС. Немцы в высшей степени аккуратные работники, и опыт, перенятый у них, пригодился мне в Конго, где я обучал новичков убирать нЗ всякий случай любого черного: ведь на лице его не написано- враг он тебе или просто в неудачное время выглянул из хижины посмотреть, какая там над страной погода… Наш шеф, майор Мюллер, относился к таким вещам одобрительно, и мы ему верили-с 1939 года не было, кажется, ни одной войны, в которой бы он не участвовал. И именно он, майор Мюллер, научил нас прежде всего ликвидировать в занятых деревнях кузнецов и знахарей, поскольку первые ковали для симбу наконечники стрел, а вторые варили зловредные яды… Сами видите - работа не из простых. И мы были от души рады услышать от майора Мюллера приказ уйти всей командой на патрулирование одного из самых глухих, но зато и самых спокойных уголков Конго.

Капрал нашей команды был желчен, неразговорчив, но никто, кроме него, не мог при нужде так легко объясниться с местными жителями на суахили или лингала.

- Усташ,- говорил мне, например, капрал,-как будут звучать команды - «стой», «пошел», «вперед», «сидеть», «не глядеть по сторонам»?

- Телема. Кенда. Токси. Ванда. Котала на пембените.

- А как ты поймешь просьбу обиженного друга - «Бета не локоло на либуму»?

- «Бей его по животу»! - вмешался в нашу беседу француз Буассар.

- А если черный спросит тебя: «Мо на нини бозали кобета?», то есть - «За что бьете»?

Буассар опять вмешался:

- Лично я скажу ему: «Экоки то набакиса лисусу», то есть - «хочешь еще?»! - и Буассар весело заржал. Он любил посмеяться…

Пылища на дорогах Катанги невероятная. Но как только «джип» ввалился в заросли, пыль исчезла, и нас оглушила влажная горячая духота, сквозь которую не могли пробиться никакие звуки. Конечно, где-то вверху верещали обезьяны или орала птица-носорог, но их вопли смешивались с шелестом листьев, с гулом мотора и не воспринимались как крики живых существ. Так… Общий фон… И, полусваренные, мы дремали в «джипе», пока он полз, трясясь, по слоновьей тропе, кем-то превращенной в подобие плохой дороги.

Я никогда не забирался в тропические леса так глубоко, и мне было не по себе. Думаю, и остальные чувствовали себя так же, исключая капрала. Но у него была своя слабость - он не выносил темноты и замкнутых помещений. Это я узнал, когда мы таскались по ночным кабакам и кинотеатрам Браззавиля. Могу поклясться, что в темном прокуренном зале капрала интересовало не столько происходящее на экране, сколько происходящее в углах. И я понимал капрала - у каждого могут быть серьезные основания не доверять темным углам и закрытым помещениям без запасного выхода…

Подпрыгивая на дутом сиденье, капрал спросил:

- Ван Деерт, зачем тебе малокалиберка?

- Пригодится…- погладив мощной ладонью бороду, процедил голландец. Когда он вот так щурил глаза, щеки его, неестественно красные, яблоками выпирали над темной растительностью. Не знаю, сколько голландцу было лет, но на здоровье он никогда не жаловался.

Милях в шести от лагеря мы увидели зависшее над дорогой, готовое рухнуть, дерево. Думаю, у всех мелькнула мысль - симбу…

- Ствол насквозь гнилой, держится только на лианах,- неуверенно заметил Буассар.-Такие могут свалиться сами…

Капрал недоверчиво фыркнул.

Вытянув шеи, мы пытались рассмотреть - что там, на перекрытом участке дороги? И будто помогая нам, пробился сквозь заросли неожиданный странный отсвет, как от молнии или зарницы.

- Я что-то вижу! - сказал новичок Шлесс.

Забрав автомат, он раздвинул кусты и исчез в зарослях. Он был новичок, ему следовало утверждаться. И, закурив, мы стали ожидать немца, негромко переговариваясь о том, с какой страшной силой врубились в землю те, сверху, и как жадно огонь раскурил длинную дюралевую сигару самолета… Впрочем, у тех, сверху, все кончается быстро, а вот легионер Андерсон, попавший в капкан, поставленный симбу, отстреливался часов пять, зная, что к нему уже никто не пробьется… Когда «джип» с ревом прыгает по дороге, когда в твоих руках трясется плюющийся смертью автомат, все выглядит достаточно просто. Но когда тебя обступает тишина джунглей, и ты не знаешь, откуда бесшумно вылетит отравленная стрела, нервы сдают… Я даже свой «вальтер», калибр 7.65, стараюсь в таких случаях держать прямо в кармане…

Наконец мы услышали из зарослей голос Шлесса:

- Капрал, я нашел негра!

- Убей его, Шлесс!

- Подожди! - крикнул голландец и, забрав малокалиберку, нырнул в заросли. Мы слышали, как он сказал:

- Я покажу тебе, как это надо делать…- и добавил что-то неразборчивое.

Через минуту мы услышали негромкий выстрел, но ни немец, ни ван Деерт не возвращались. Капрал сел за руль и кивнул мне:

- Поторопи их, Усташ!

Я прошел по следам голландца, раздвинул густую, жесткую, изъеденную насекомыми листву и замер.

Во-первых, я увидел негра… Это был маленький, очень худой и очень черный мальчишка. Он стоял на коленях, спрятав лицо в ладони, но совсем не из страха или почтения перед голландцем, возвышающимся над ним как пятнистая башня…

Во-вторых, я увидел странное существо, какую-то необычную бородавку, опухоль, уродливый нарост, облепившие прогнившие остатки пня, едва возвышающегося над бледной травой подлеска… Над этой-то бугристой почкой и стоял негр, а сама она, хотя и не двигалась, производила весьма странное впечатление - что-то в ней внутри, под почти прозрачной оболочкой все время подрагивало, переливалось, хотя, я в этом и на библии могу поклясться, больше всего она напоминала если не бородавку дюймов тридцать в диаметре, то уж прозрачный пузырь с киселем - точно!

В третьих, никакого намека на разбившийся самолет не было нигде и в помине.

Ван Деерт поднял малокалиберку и выстрелил.

- Я ведь попал? - удивленно спросил он.

- Я не слышал…

Голландец выстрелил вновь. Но мы не заметили, чтобы эта жаба без глаз и рта, эта странная желеобразная медуза как-то на выстрел отреагировала. И потом - когда с такого расстояния пуля попадает в цель, звук удара ни с чем не спутаешь…

Присев на корточки, я присмотрелся.

Не страх и не брезгливость, а какое-то другое, более сложное и еще непонятное мне чувство внушало это существо. И что-то в нем, под его полупрозрачной оболочкой, и впрямь происходило: вспыхивали, расплывались, смешивались и меркли радужные неопределенные пятна. Казалось, что вот-вот эта тварь сменит свое обличив.

- Оборотень! - хмыкнул голландец.

- Что бы это ни было, нам повезло! Любой музей откупит нашего зверя не раздумывая. Сейчас люди помешались на зверье. Они ездят на край света, только чтобы подстрелить медведя или посмотреть на живую пуму… Но вот о такой штуке, как наш оборотень, я никогда не слышал. Может, тебе приходилось что-то такое встречать?

- Я всякое встречал…- неопределенно заметил ван Деерт.

- Ну, ладно. Идем! Я заберу оборотня, а ты кончай с негром.

- О'кей! - ответил ван Деерт. И вдруг заорал:

- Где негр?!

Пока мы занимались оборотнем, негр сбежал. Искать его было бессмысленно, и, выругавшись, мы отправились к «джипу».

Вес оборотня явно не соответствовал его объему. Любой груз подобной формы, но нормального веса я бы под мышкой не удержал. А оборотень был спокоен, не дергался, не булькал, висел себе мешок мешком, и я легко дотащил его до машины и так же легко бросил в багажник.

- Мягкий! - ткнув пальцем оборотня, заметил Буассар.

- Я три раза стрелял в него,- недоуменно возразил голландец,- но то ли пули отскакивают от него, то ли проходят насквозь, не оставляя следов… Усташ подтвердит.

Я кивнул.

Мы полезли в машину, и вдруг Буассар спросил:

- А немец?

Мы переглянулись.

- Буассар, ван Деерт, Усташ!-приказал капрал.- Прочесать местность!

Вялость, одолевавшая нас, наконец-то ушла. Раздвигая листья стволом автомата, я крикнул:

- Шлесс!

И услышал в стороне крик Буассара, а затем и зычный голос голландца:

- Шлесс!

Неожиданно открылась передо мной поляна, плотно окруженная деревьями, стянутыми, как маскировочной сетью, бесчисленными лианами. Сделав шаг, я ощутил опасность и сразу, не раздумывая, упал в траву. Пули пущенные из автомата, остригли надо мной жесткие листья. По характеру очередей я понял, что стреляющий не остановится, пока не выпустит всю обойму.

Так и случилось.

И тут же в мое плечо ткнулся подползший голландец.

- Сволочь! - выругался он.- Этот сумасшедший соберет сюда всех окрестных симбу!

- О ком ты? - выглянул из зарослей Буассар.

- О немце. Видишь, он спятил…

Буассар позвал:

- Шлесс!

Ответ поразил нас: Шлесс плакал! Это был самый настоящий плач, в голос, навзрыд… Но когда я хотел встать, пересечь поляну, пуля шлепнула в ствол дерева прямо над моей головой. У меня глаза на лоб от удивления полезли.

- Он спятил,- уверенно сказал голландец.- Нормальный легионер перезарядил бы автомат. Долго ли продержишься на пистолете?.. И потом… я видел такое в Индокитае. Когда человек пытается убить, но не смеется при этом, а плачет - хорошего от такого человека не жди!

Ван Деерт откатился в сторону и подтянул к себе автомат.

- Ты убьешь немца? - удивился француз.

- Зачем нам сумасшедший?

- Но мы не знаем, что с ним случилось.

Пока они переругивались, я ползком добрался до огромного, безобразно морщинистого дерева, как ковром покрытого эпифитами, и, выпрямившись, глянул туда, где, по моим расчетам, должен был находиться Шлесс.

Неестественно бледный, он сидел, упершись спиной в дерево, вытянув перед собой длинные ноги в тяжелых армейских башмаках, метрах в семи от меня, и я отчетливо увидел катившиеся по его выбритым щекам крупные слезы. При этом Шлесс неуверенно, будто снимая с глаз невидимую паутину, проводил по лицу широкой ладонью.

- Шлесс!- позвал я.

Шлесс повернулся (слишком быстро для рыдающего человека!) и выстрелил. Щепка, сколотая с ветки, оцарапала мне лоб. Но странно! Я мог поклясться - Шлесс стрелял скорее на голос… Он не видел меня!

- Шлесс! - опять позвал я, прячась за деревом.

Ответом были три выстрела. Но теперь я знал,

сколько пуль оставалось в его пистолете, и, окликая немца, заставил его расстрелять всю обойму. И тогда, не скрываясь, прошел разделявшее нас расстояние и отнял у Шлесса оружие.

Немец не сопротивлялся, опустил голову и, не вставая, как бы смирившись с судьбой, заплакал еще громче. Сломав ветку, я помахал ею перед самым его лицом, но Шлесс, кажется, и этого не заметил, хотя глаза его были широко раскрыты, а зрачки расширены, будто он наглотался атропина.

- Я говорил, надо его пристрелить,- сказал ван Деерт.

Буассар оттолкнул голландца и помог немцу встать. Вдвоем мы вывели Шлесса на дорогу и усадили в «джип». Голландец хмыкнул:

- Ради чего с ним возиться? Он ни слова не понимает!

Я проснулся невыспавшийся, разбитый, и француз заставил меня показать язык.

- Я вот так же терял друзей,- заметил он,- в Индокитае. Ни с того, ни с сего у них вдруг желтел язык, раскалывалась от боли голова, глаза начинали светиться, как у пьяных орангутангов. Если не проглотишь это, - он вытащил из кармана баночку с пилюлями,- я не поставлю на тебя и конголезского франка!

Морозило. Ломило каждый сустав. Я никак не мог что-то вспомнить. Важное что-то… но что? Мысли бессвязно крутились в голове и не желали связываться друг с другом.

- Ты ничего такого не чувствуешь? - спросил я.

- Нет! - захохотал Буассар.- Если симбу не спустят с нас шкур, я и завтра ничего такого не почувствую, потому что я слежу за собой,- и, подмигнув, он проглотил желтую пилюлю все из той же баночки.

- Чем занимался твой отец? - неожиданно спросил я.

- У меня не было отца. С такой женщиной, как моя мать, никогда не уживался ни один мужчина. Но я не осуждаю ее. Я вообще никого не осуждаю. Хотя бы потому,- опять подмигнул он,- что каждого из нас уж точно кто-нибудь осуждает!

Слова француза задели меня, и весь этот длинный и душный день я не мог отделаться от воспоминаний о той бумаге, на которой когда-то черным по белому было начертано, что я - хорват Радован Милич, активный член усташской организации, сотрудник одного из отделений СС, за измену родине приговариваюсь к смертной казни через повешение… Через повешение!.. Эту бумагу сочинили те, кто перестроил Балканы и ввел Хорватию в состав Югославии, страны, известной мне лишь понаслышке.

Буассар выглянул из палатки и сообщил:

- Завтрак испорчен. Сужу по виду капрала. Когда он морщится и трет виски, это значит - он не в духе. Не так уж весело сообщать о своих потерях, не указывая при этом потери противника.

- Помолчи!

Но Буассар не останавливался:

- Может, думаешь,-наш капрал - герой и бессребреник?.. Ошибаешься… Я не люблю отзываться о начальстве плохо, но я видел, как наш капрал прекратил бой у озера Альберта только потому, что чек на пятьсот конголезских франков размок в его кармане от пота. Именно тогда ухлопали Лесли Тортона.

Я помнил Лесли Тортона.

Если ван Деерт и я прибыли в Конго из Стокгольма, то Тортон и Буассар - из столицы Южной Родезии, где работали в одном из ночных баров в квартале Хэтфилд. Кто-то посоветовал им сходить в домик под вывеской: «Врач-дантист принимает ежедневно». В приемной этого дантиста толпились развеселые ребята с крепкими, как у акул, зубами. Худощавый человек в золотых очках с удовольствием отвечал на их вопросы. Например:

- Как насчет прибавки за риск?

- Она входит в установленную плату.

- А можно , ли получить деньги не в конголезских франках, а в настоящей валюте?

- Треть суммы перечисляется в банки Солсбери в фунтах стерлингов.

Тортона и Буассара это устраивало. Только путь Тортона оказался недлинным - на озере Альберта, там, где капрал остановил бой из-за размокшего в кармане чека, Тортон получил пулю в спину…

- Чего они суетятся? - заинтересовался француз, вновь выглядывая из палатки.

- Оборотень! - мрачно заметил подошедший голландец.- Оборотень вылез из багажника «джипа», проделав дыру в металлическом днище и перепилив ведущую ось почти наполовину. Можно подумать, у него есть автоген… Капрал ищет виновника… Кажется, ты, Усташ, сунул оборотне в багажник?

Не ответив, мы с Буассаром вылезли из палатки.

- Какого черта! - заорал капрал.- Нас вырежут, а вы будете храпеть?

Буассар непонимающе пожал плечами.

- Взгляните на машину!

В днище «джипа» зияла округлая дыра с очень ровными, будто оплавленными краями. И ось была испорчена точно так же. Но кто и чем это мог сделать?

Я взглянул на француза, он пожал плечами:

- Переходим в пехоту… Как тебя, Усташ, угораздило?

Я выругался.

Оборотень лежал тут же, в траве, куда и вывалился сквозь дыру, проделанную в днище багажника. Трава под оборотнем пожухла и почернела. Оболочка оборотня казалась темной, почти роговидной, и не было на ней никаких намеков ни на пасть, ни на глаза. Мешок мешком, наполненный странной слизью… Как он мог проесть металл? И вообще - живое ли он существо?

Будто почувствовав наше недоверие, оборотень чуть дрогнул, шевельнулся, и вновь под его оболочкой запульсировали, расплываясь и смешиваясь, серые пятна.

- Что может такая тварь? - удивился ван Деерт.

- Проедать дыры в металле, и похлеще ржавчины!- выругался капрал.- Когда мы отправимся в музей, ты лично, Усташ, потащишь эту тварь на руках, иначе она снова нам напакостит!

Я не ответил.

В оборотне поистине крылось что-то странное. Какую кислоту, из каких пор, в каких количествах надо выпускать, чтобы съесть металлическую пластину?.. Я подумал о кислоте, потому что ничего другого в голову не пришло… Наклонился… Оборотень чем-то вдруг напомнил медузу, и я представил, как парочка таких тварей, обвиснув с ветвей, могут пугать негров своими странными переливами… Не зря тот черный в кустах стоял перед оборотнем на коленях, не замечая ни меня, ни голландца…

- Мниама мполе,- сказал я бабинге.- Прелестный зверек… Ты встречал здесь таких?

- Нет, бвана.

Ван Деерту это не понравилось.

- Нендо зако! - рявкнул он, и бабинга послушно отошел в сторону.

Я встал так, чтобы преградить падающий на оборотня солнечный луч, и оборотень, почувствовав тень, медленно, невесомо, как на воздушной подушке, сместился к освещенному месту.

- Поиграй, поиграй…- заметил капрал.- А потом собери вещи! Прогуляешься до лагеря майора Мюллера. Один! Пригонишь «джип» с запасными частями! - и раздраженно пнул спущенный скат: - Без машины мы тут в ловушке!

Пока я собирался, без всякого на то желания, легионеры делились впечатлениями:

- В Африке не может такого водиться!

- В Африке водится еще и не то! Я сам знал человека, который видел в болотах Уганды существо величиной со слона, но без хобота и…

- …с тремя правыми ногами!-насмешливо заключил ван Деерт.

- Кислота! - заметил капрал.- Такое можно сделать только кислотой! Автогена даже у негров нет! Эта тварь, наверное, даже мочится кислотой!

- Послушайте! - завопил Буассар.- А на ощупь эта скотина холодна, как могильный камень!

- Может, он подыхает?

- Да нет, ему не хватает солнца. Вы его заслоняете. Ему, наверное, надо много тепла!

- А может, он питается воздухом! У него же нет ни рта, ни жабер!

- Ну да! - хмыкнул ван Деерт.- Скажи, Буассар, что это вообще не животное, а растение!

- Хватит! - приказал капрал.- Трясетесь, как знахари над дохлым пациентом… Если бы я не надеялся сбыть эту скотину за доллары, я бы прямо сейчас взрезал ее ножом.

- Я стрелял в оборотня… Без толку!

Но Капрал не стал слушать голландца. Крикнул:

- Усташ! Иди сюда! И ты, Ящик, тоже!

Мы снова собрались вокруг оборотня. Я с надеждой, что мой маршрут откладывается, Ящик с недоверием, остальные выжидающе. С преувеличенным вниманием мы вслушивались в разговор капрала и Ящика. Говорили они по-итальянски.

- Такого зверя,- перевел капрал,- можно отдать за десяток тысяч долларов. Ящик в этом убежден. Он знает толк в таких делах.

- Откуда он это знает?

Капрал презрительно взглянул на Буассара:

- Если я сказал, значит так все и обстоит!

- Да, капрал!

Я опять почувствовал себя плохо. Головная боль резко ударила в виски и в затылок. Наверное, я пошатнулся, потому что Буассар незаметно подтолкнул меня локтем и кивнул в сторону палатки. Я послушно побрел туда.

Боль приходила волнами, внезапная, тошнотворная. С меня сошло сто потов, и я выцвел, как дохлый негр, пролежавший три дня на солнце. Только к вечеру боль несколько схлынула. Я даже задремал и проснулся от пистолетных выстрелов.

Когда мы окружили палатку капрала,- стреляли в ней,- капрал валялся на спальном мешке, лицом вниз, заткнув уши пальцами. «Вальтер» валялся рядом.

- Вышвырните эту тварь! - прохрипел капрал.- У меня лопнут уши!

- Но тут никого нет!-озираясь, возразил француз.

- Есть, черт побери! Есть!

И тут ван Деерт вытащил из-под полога летучую мышь. Ее кожистые морщинистые крылья казались прозрачными, на уродливой мордочке застыла сардоническая усмешка. Капрал поежился. «Неужели она, эта мышь, могла напугать легионера?» - с изумлением подумал я.

- С ума сойти! Эта тварь свистела, как паровоз! - с облегчением привстал с мешка капрал.

- Но мы ничего не слышали! - повторил Буассар.

- Вы вообще ничего не слышите! - выругался капрал.- Идите!

- Но, капрал…

- Идите!

К сожалению, это был не единственный вопрос.

Больше всего меня тревожил вид Буассара. Он часто тер глаза и быстро и странно подергивал головой, будто ей и впрямь надоело держаться на его шее.

- Что с тобой, Буассар?

Он замялся.

- Не хочешь говорить, не надо! Но перестань крутиться и дергаться. У меня своих болей достаточно. Дождись голландца, он придет с лекарем. И вообще - ложись!

- Я не могу лечь,- сказал Буассар ошеломленно.

- Это почему?

Он не ответил и, все так же дергая головой, фальшиво и высоко затянул:

- «Город застыл в глазах, давай завоюем себе новые земли!..»

- Смени пластинку!

Он послушно исправился:

- «Мы печатаем шаг, мы хотим прочесать дальние страны!..»

- Буассар!

- «Отправляйся-ка парень,- он смотрел на меня невидящими глазами, нервно дергался, и шрамы на его лице побагровели: - Отправляйся-ка, парень, на поиски незнакомого цветка в дальние страны, лежащие за океаном!..»

- Заткнись, Буассар!

Отнести столь странное поведение француза за счет выпивки я не мог. Алкоголь делал его болтливым. Тряхнув француза за плечи, я выругался:

- Ну, говори! Что с тобой?

И тогда он сказал:

- Я ослеп, Усташ!

- Ты меня не видишь? - испугался я.- Совсем не видишь?

- Вижу, Усташ. Но мне надо, чтобы ты двигался или чтобы я не находился в покое… Понял?

- Нет.

- Когда все неподвижно, я ничего не вижу. Сплошной туман, даже солнце угадываю лишь по теплу,..

- А потом?

- Когда ты начинаешь двигаться, ты сразу выступаешь из этого тумана! А остановишься хоть на секунду - тебя нет! - Буассар грязно выругался:-Ты не пристрелишь меня, Усташ? Я был тебе хорошим прикрытием!.. И как ты думаешь, я ослеп навсегда?

- Побереги нервы! - хмыкнул я, успокаиваясь.- Такое бывает. Наверное, бабинга и впрямь подсыпал нам в мясо какой-то гадости… Но это пройдет. Полежи. А я принесу тебе пива.

Казалось, еще минута - и француз расплачется. Я сразу вспомнил Шлесса… Может, и он сломался на той же, что и у француза, болезни?.. Но тогда… негр не мог отравить нас!

Подойдя к столу, я не сразу выложил новость Ящику и капралу. Сперва присмотрелся и лишь потом, не заметив ничего подозрительного, сказал:

- Буассар ослеп.

- Ослеп?!

- Не совсем… Наполовину… Но нас теперь трое, и если бабинга приведет сюда симбу, нам крышка.

Капрал выругался:

- Майор Мюллер прав. В этой стране прежде всего надо выжечь знахарей!

- Я думаю, эту болезнь нам подкинул не негр.

- Почему ты так думаешь?

- Вспомните Шлесса… Похоже, он ничего не видел… И случилось это не вчера. Мы едим из одного котла, негр не мог отравить одну только порцию… Понятно, почему Шлесс сломался - он потерял зрение, а потом…

- От слепоты не сдыхают!

Но слова капрала прозвучали неубедительно.

Вскрыв жестянку, я отнес пиво Буассару, и в нем вдруг проснулся суетливый делец:

- Усташ, можно такую слепоту считать полной потерей зрения? Мне могут выплатить сто процентов?

- Могут,- сказал я, и это Буассара утешило…

Только Ящик сохранил спокойствие. Он первый увидел голландца, вышедшего на поляну. Рядом с ван Деертом, испуганно глядя на нас, шел бабинга,

- Я встретил негра в лесу,- объяснил голландец.- Долихоцефал, почему ты кричишь?

- Я вижу, ван Деерт! Вижу!

- Сумасшедший дом…- Лицо голландца искривилось.- Капрал, у меня новости.

- Ты не выполнил приказ? - хмуро спросил капрал.

- Это новости не для всех,- повторил ван Деерт и подал капралу руку.

Но капрал встал сам, и они ушли за «джип», в тень, где мы не могли их слышать.

Лично я и не собирался подслушивать. Меня интересовал оборотень, только он. Чего хотело от нас это создание? И что это в самом деле: растение, животное или, как выразился француз, действительно звездный миссионер? Грозило нам это существо, холодно наблюдало за нами или, наоборот, хотело внушить некие новые представления?

«Впрочем,- подумал я,- обязательно ли воздействие должно быть разумным? Разве скат, ударяя током, пытается наладить с нами контакт? Или цветок, источая аромат, желает внушить нам какие-то мысли?.. Будь оборотень существом разумным, он нашел бы возможность найти к нам путь…»

Я вздохнул и поднялся.

- Ван Деерт струсил,- заявил счастливый Буассар.- Он испугался брести один к лагерю майора Мюллера. Но ничего, Усташ, мы проделаем этот путь все вместе! Ведь правда?

- Торопишься на базар?

Буассар нахмурился:

- А ты нет?.. Наслушался этого идиота из Нанта? Они в Нанте там все такие! «В музей!» - передразнил он Ящика: - Это мы-то - легионеры, рейнджеры, малиновые береты - и потащимся в музей?! Не вздумай, Усташ,- продолжил француз угрожающе,- провернуть такое дело один или с Ящиком! Оборотень принадлежит всем нам поровну.

- Торга не будет!

Мы подняли головы. Ван Деерт и капрал в упор рассматривали нас. Рядом с ними стоял Ящик, серый, внезапно постаревший.

- О чем вы говорите? - спросил француз.

- Об оборотне,- голландец брезгливо коснулся его носком ботинка.

- За оборотня дадут полноценную валюту.

- Но перед этим ты сойдешь с ума. И насовсем, Буассар! Ты что, еще не понял? Или тебе хочется каждый день переживать радость прозрения? И мучиться

кошмарами?

«Вот как на тебя это подействовало,- подумал я, глядя на ван Деерта.- Не зря ты так легко согласился уйти из лагеря. Не зря ты даже решился рискнуть, отказываясь от сделки…»

«Подонки,- подумал голландец.-Они всегда противоречат тем, у кого есть еще возможность пораскинуть мозгами. Я один, без оружия, могу наделать такого, что не снилось ни одному волонтеру самой дисциплинированной армии, а этот француз все равно лезет мне под ноги!

Они, точно, посходили с ума! Эта тварь вогнала их в маразм! Но все равно они готовы драться из-за нее, как из-за шлюхи!.. Давайте, деритесь, Я знаю, когда вас остановить!»

К вечеру я был далеко от лагеря.

Оборотень следовал за мной, будто решив никогда меня не покидать, и я этому не препятствовал. В конце концов мне, наверное, могло лишь грозить повторение прошлой ночи, и против возвращения в мир запахов я в общем ничего не имел. Это не потеря зрения и не слезливая болезнь Шлесса.

Точной дороги я не знал, но шел уверенно, как по пеленгу, и это отнеся за счет оборотня. Военных постов я не боялся, симбу тут были малочисленны, ну, а от случайных встреч никто не застрахован и в собственной спальне…

Наклонившись, выдрал пучок рыжей травы, будто знал, что корешки ее можно жевать, и усмехнулся: из каких тайников мозга всплывала эта уверенность?

- Правильно, оборотень!-одобрил я, обернувшись.- Давно пора нам прочистить собственные мозги!

«Но откуда он появился? - подумал я.- И с какой стати он решил объявиться именно в Конго?.. В Европе или в Америке он имел шанс встретиться с каким-нибудь ученым мужем в очках, но тут-то?.. Ну и не повезло!.. С- дальних ли он галактик или порождение нашей собственной земли, в Конго его судьба была предопределена: базар или уничтожение! Такие, как мы, других вариантов не предлагают».

И со злобной мстительностью я вдруг решил: «Сам продам оборотня за наличные! В сорок пять лет поздно торчать на террасе плохоньких кафе, ожидая очередного ангажемента на очередные «сельскохозяйственные работы». С меня хватит!»

Дорога, которой я шел, была мне знакома лишь понаслышке. Но по карте, виденной у капрала, я помнил ниточку шоссе, идущую .вдоль границ Уганды и Бельгийского Конго. К этому шоссе я и стремился. Из Уганды можно было пробраться в Родезию, снять кое-какие деньги и, купив новые документы, смыться в Европу.

Остановившись перекурить, я заметил, что оборотень на траву не опустился. Продолжал висеть над нею. Но к фокусам оборотня я начал уже привыкать, тем сильнее был испуг, когда я увидел чуть ли не в трех шагах от себя молодого негра. Грудь его вздымалась так, будто он пробежал пару миль не останавливаясь, а в руке покачивалось тяжелое копье… С первого взгляда было ясно, с каким желанием боролся негр, и поняв, что кинуть копье он все равно не сможет, я спрятал «вальтер» в карман. «Убей негра! - говорил в таких случаях голландец.- Убей и оставь под солнцем. За пару часов его сожрут термиты, а если не сожрут, он скоро сам по себе выцветет. Так можно их всех превратить в белых!»

Но так говорил ван Деерт. Я, Радован Милич, не хотел повторять его слов.

- Кенда! - крикнул я негру.- Иди!

Сердце мое забилось только потом, когда я подошел к узкому входу наглухо перекрытого в удаленном конце ущелья. Идеальная ловушка для дураков… Взобравшись на плоскую, прикрытую кустами и развалом каменных глыб, площадку, нависающую над входом в ущелье, я бросил свой мешок на траву. Пиво у меня еще было, и я выпил все три банки. Потом прилег, подложив автомат под голову.

Звезды в небе были раскиданы реже, чем, например, в Хорватии. Над самым горизонтом мерцал опрокинутый ковш Большой Медведицы, а напротив, торчком, стоял Южный Крест. «Недурная позиция,- подумал я.- Если залечь под Крестом…»

- Тьфу! - выругался я, и вдруг впервые, будто очнувшись от долгого тяжелого сна, подумал о себе: «кто я?»

И правда - кто?

Когда-то - усташ. Человек, поверивший, что небольшая, оторванная от собственного народа партия может определить политику страны. Гитлер отдал нам во власть Хорватию, но мы не удержали ее, и не могли удержать… Потом - падение третьего рейха, побег с Анте Павеличем в Австрию, в Бад-Ишле, откуда мы, усташи, совершили не один «набег» на Югославию… Наконец, Испания… Именно там я прошел курс киллера - профессионального убийцы…

Кто же я?

Перевернувшись на спину, негромко сказал:

- Киллер!

Звезды ровно мерцали, и я подумал, что если оборотень вдруг и правда пришел оттуда, ему здорово не повезло. Он никогда не добьется того, чтобы к нему прислушались. Он будет вызывать своими фокусами лишь раздражение. Людей много. У каждого свои собственные желания, не всегда правильно рассчитанные. Как же удовлетворить все эти желания без помощи автомата?

Никогда в жизни я не был так одинок, как в эту глухую тропическую ночь в Конго. Все - трава, шорохи, камни - казалось мне чужим. Я тонул. Я знал, что тону. Я тонул и орал, хрипел и катался по траве, ударяясь о камни, о собственный автомат, смертельно страшась той пропасти, что сам вырыл себе своими руками и кото-рая навсегда отделила меня от людей.

- Киллер!-орал я звездам.- Я - киллер!

Вдруг сумасшествие ушло.

Человеческий голос вытащил меня из бездны. Измученный, отупевший, я подполз к краю площадки и внизу в неверном свете луны увидел всех четверых - капрала, голландца, Ящика и Буассара. Они были вооружены, деловиты, и я сразу понял, что они пришли за мной и за оборотнем.

Я даже услышал, как голландец заявил:

- В этой дыре Усташ в ловушке.

Потом ван Деерт осмотрелся и, обратившись ко входу в ущелье, они считали, что я там, крикнул:

- Усташ!

Эхо ответило гулко и длинно.

Оценив ситуацию, я решил - не выпущу никого, это они в ловушке! Подтянул автомат, передвинул рычаг на боевой взвод и лег, широко разбросав ноги, между двух каменных глыб - идеальная, самой природой устроенная позиция.

«Голландец,- подумал я,- вот кого надо убрать из игры! Он один стоит всех. Только его по-настоящему следует бояться».

- Усташ! - крикнул снизу ван Деерт.- Верни оборотня, и можешь сматываться, куда хочешь! Мы не тронем тебя!

«Ага,- сказал я себе.- Они передумали…»

И внимательно присмотрелся.

«Если я окликну голландца, он не станет оборачиваться, он знает эти штуки. Он просто упадет лицом в траву за секунду до выстрела, и тогда мне придется иметь дело с одним из самых жестоких и опытных рейнджеров, в руках которого шелковая петля стоит больше, чем бельгийский карабин в руках дилетанта».

Подняв автомат, я, не раздумывая, высунулся по пояс из-за камней и открыл огонь. Голландец уже оседал в траву, а я все продолжал стрелять, злобно, торжествующе выкрикивая:

- Бета ие! Бета ие! Бей его!

Я стрелял и даже на таком расстоянии чувствовал, как каждая пуля рвет плоть голландца, убивая его.

А потом лег.

По мне даже не выстрелили, так быстро все произошло. Осторожно выглянув, я убедился, что ван Деерт мертв, а остальных как ветром сдуло с открытой площадки.

- Нисамехе,- прошептал я, имея в виду голландца.- Куа хери я куанана. До свиданья, до нового сафари…

Почти упершись лицом в траву, я увидел черного жука, катившего перед собой крошечный шарик из прелых листьев. Я дохнул на жука, и он послушно сжался в почти неотличимый от земли комочек.

- Усташ! - крикнул Буассар из расщелины.

Я перевернулся на спину. Никто из них не станет перебегать открытую площадку, зная, что она простреливается.

- Не валяй дурака, Усташ! Тебе крышка!

- Я знаю!

Ответ удовлетворил их. Они замолчали, и я понял, что кто-то из них под прикрытием пулемета Ящика все же попытается перебежать площадку.

«Наверное, это будет француз»,- подумал я и пожалел Буассара.

После ван Деерта, впрочем, по-настоящему стоило бояться лишь Ящика, тем более, что пулемет его еще не вступил в игру.

Нашарив под рукой камень, я бросил его в кусты, и не успел он как следует расшевелить листья, пулеметная очередь вспорола воздух, взметнув каменную пыль. Я не смотрел, не стал смотреть, как она оседает. Я чувствовал- француз должен вот-вот показаться!

Пулемет смолк.

«Меня на это не купишь,- сказал я себе…- Кто же это все-таки будет?..» И опять решил, что это будет француз. Я ждал. Терпеливо ждал.

И когда в лунном свете мелькнула тень, я выстрелил одиночным, опередив и обманув Ящика, пулемет которого с ходу прижал меня к земле, набив глотку колючей, сухой каменной пылью.

- Котала на пембени те, не гляди по сторонам,- сказал я себе, но все-таки приподнялся.

И сразу увидел Буассара.

Но как увидел!

Согнувшись, уронив автомат, схватившись руками за грудь, он медленно, не скрываясь, шел через залитую лунным светом площадку, не пытаясь укрыться, не пытаясь поднять оружие; и я отчетливо увидел - каким белым было его лицо.

- Усташ! - хрипло крикнул он.- Я иду тебя убить!

Я мгновенно вспотел.

Страх, холодный и подлый, придавил меня к земле, но сквозь узкую щель я все еще видел француза и знал, что Ящик следит сейчас за каждой веточкой и что второй раз Ящик не промахнется.

«Француз упадет сам,- думал я.- Он упадет сам».

Но француз шел и шел, и это длилось целый век. Он шел под тремя парами глаз, уже ничего не видя и не слыша, уже никого не желая убивать, и только какой-то случайный камень остановил, наконец, его бесконечное движение.

- Ие акуфе,- сказал я.- Он мертв.

Теперь я остался против двоих…

«А оборотень? - подумал я.- Почему оборотень отказался от участия в наших играх?»

Обернувшись, я увидел неподвижный, слабо светящийся силуэт. Он завис над площадкой выше, чем следовало, снизу его могли заметить… Повинуясь непреодолимому желанию, я попытался прикладом автомата оттолкнуть оборотня в глубь площадки.

На этот раз Ящик был точен.

Пули выбили из моих рук оружие, ударили в плечо и всей своей массой вошли в приподнявшегося над травой оборотня.

«Пулемет - не малокалиберка»,- успел подумать я.

В лицо мне плеснуло чем-то невыразимо едким. Я вскрикнул, упал на камни, все еще видя, как разрушается оборотень.

Он взорвался, как звезда. Из-под его лопнувшей оболочки изливались настоящие огненные реки, вспышки и молнии рвали его, протуберанцы и всполохи над ним поднимались…

Нет. Конечно, нет. Это моя собственная боль рисовала такие картины. Одно я теперь знал - до автомата мне не дотянуться. Это конец…

Когда капрал и Ящик остановились надо мной, я открыл глаза. Не знаю, что они увидели, но на меня они упорно не хотели смотреть. Гораздо позже я узнал, что лоб и щеки мои были обожжены и вспухли, как толстая безобразная маска.

Указывая на студенистые, бледно светящиеся обрывки, разбросанные среди камней, капрал спросил:

- Это оборотень?

Я попытался ответить, но не смог.

Зато снова, как в ту ночь, пришли запахи.

Что их заставило вернуться?

Я шевельнулся, привстал. Мне не хотелось терять ничего. А особенно запах крошечного цветка, который моя мать дома, в Хорватии, держала на окне в глиняном, надколотом по краям горшке.

Как он назывался, этот цветок?

Пока капрал и Ящик разглядывали обрывки взорвавшегося оборотня, я сумел сесть на камень. Несмотря на головокружение и боль, я явственно слышал пение. Прислушался.

Да, гудели барабаны. Гулкие. Далекие. Я различал слова. Может, их даже произносил бабинга. А может, негр, убитый ван Деертом. Не знаю… Но я слышал слова и понимал их.

Пришли белые!

Они сказали: эта земля принадлежит нам, этот лес - нош, эта река - наша! Була-Матари, белый человек, повелитель над всеми, заставил нас работать на него.

Пришли белые!

Лучшие из нашего племени, самые храбрые и сильные, стали их солдатами. Раньше они охотились на антилоп, на буйволов и антилоп, теперь они охотятся на своих черных братьев.

Пришли белые!

Мы отдавали все наше время и весь наш труд Була-Матари. Наши животы ссохлись от голода.

Мы не имели больше ни бананов, ни дичи, ни рыбы. Тогда мы сказали Була-Матари: - Мы не можем больше работать на тебя!

Пришли белые!

Они сожгли наши хижины. Они отняли наше оружие. Они захватили в плен наших жен и дочерей.- Идите работать!-сказали они уцелевшим.- Идите работать!

Пришли белые!

Уцелевших погнали в большой лес. Они резали там лианы. Когда каучук был готов, он был полит пурпуром крови. Белые взяли наш каучук.

Пришли белые!

Наши дочери были прекрасны. Поцелуи белых осквернили наших дочерей.

Пришли белые!

Младшая, самая младшая, цветок моей старости, понравилась их вождю. Она была такого возраста, когда не думают о мужчинах. Я умолял вождя: - Не трогай ее! Но вождь надо мной посмеялся.

Пришли белые!

Я умолял его: - Она еще так мала! И я ее так люблю! Я умолял его: - Отдайте моих сыновей, отдайте моих дочерей! Но великий вождь белых исполосовал мою черную спину бичами.

Мои раны сочатся. Земля моих предков напиталась кровью.

Пришли белые!

«Какое значение,- подумал я,- черные пришли или белые? Суть не в этом. Важно прийти так, чтобы на тебя не смотрели, как на убийцу…» Это была простая мысль, от нее не кружилась голова, и мне стало немного легче.

Я опять посмотрел на стоящий в небе Южный Крест. Он наклонился, звезды его потускнели.

Чужие звезды.

Капрал протянул мне сигарету:

- Ты сможешь идти?

- Да.

- После всего, что произошло,- сказал капрал,- нам нечего делить. Ты парень разумный. Следует убираться отсюда. Вставай и идем. Трое лучше, чем двое. А там разберемся - сам ты решил сбежать или это проделки все того же оборотня… Но твой автомат я все-таки понесу сам. Так надежнее.

«Да,- подумал я.- Делить нам уже нечего…»

Встав, я увидел тоненький куст, на котором, весь опутанный лунным светом, раскачивался розовый лепесток. Я узнал его запах… А цветок…

Гибискус! - вот как он назывался!

И когда мы уходили, легионеры - в свой легион, я украдкой коснулся цветка, окончательно прощаясь с чудом. Я знал, что уже никогда и нигде не узнаю ни прощения, ни ласки… Звезды, когда я поднял голову, были чужие. Капрал и Ящик были чужие. Страна была чужая.

Что я тут делал?.. Этого я не знал. Но я действительно чувствовал себя пришельцем.

Чужие люди.

Чужие звезды.

Чужое небо…

1974

Когда шерп закричал и исчез с уступа, сорванный тяжелым вздохом лавины, я судорожно вцепился в ледоруб, но ледяная глыба с ходу переломила деревянную рукоять, и я рухнул в белые струи несущегося по кулуару снега.

Только бы не засосало!

Я отталкивался руками и ногами, глотал и выплевывал все тот же снег, снег, снег, а все вокруг кипело как в исполинском котле.

И все же я вырвался. Отполз к угрюмо возвышающимся над ледяным бортом кулуара скалам. Снежный поток распался, и только внизу еще клубилось белое дымное облачко, пронизанное яркими радугами.

Все смолкло. Лишь запорошенные снежной пылью скалы вели низкую басовую ноту, строго подчеркивающую, что в этом безмолвном мире я остался совсем один.

Далекая пирамида Джомолунгмы развевала по ветру снежный султан. Она походила на белое всклокоченное чудовище, и, представив метель, свистящую на ее вершине, я подумал - там еще хуже… Лходзе и Нупзе были столь же величественны, и все-таки не они и не Джомолунгма казались отсюда самыми большими. Ама-Даблан - вот кто по-настоящему придавил все. Его громада закрывала полгоризонта.

«Вставай,- сказал я себе.- Вставай и иди. Там, внизу, Пасанг, шерп, в течение трех сезонов таскавший твой рюкзак и ни разу не отказавшийся от самых сложных маршрутов…»

Я встал.

Только что долина подо мной была затоплена тяжелым туманом, но теперь он распался, и я увидел далеко внизу вдавленное, как линза, черное ледниковое озеро, сжатое почти вертикальными стенами льда. След лавины шел к озеру, но перед самым берегом отклонялся, разбиваясь о щетку скал, лезущих из снегов как голые, искривленные от холода пальцы… Где-то там, под грудами льда и снега, лежал Пасанг…

Горше всего было сознавать, что все случилось в трех шагах от триумфа. Ведь я отчетливо видел черную тень, мелькнувшую передо мной, и так же отчетливо разглядел цепочку глубоких следов. Это мог быть только йети! И теперь, когда я это знал, судьба буквально сбросила меня с вершины. Я рвался наверх, на ледниковое поле, но она гнала меня вниз, к потерянному мной спутнику. Я готов был упасть на снег, закричать, но это все равно ничего не меняло. Я проиграл. Это следовало признать. И только видение сгорбленной фигуры, оставляющей за собой цепочку следов, останется мне как утешение или… награда.

«Ладно,- сказал я себе.- Главное сейчас - найти шерпа».

А если он мертв?

Я покачал головой: «Я должен найти шерпа! Это закон. Мертв он или жив, я должен найти его!»

Но за это время йети исчезнет!

«Хватит! - сказал я себе.- Главное сейчас - найти шерпа. Он мой спутник, и все у нас было на двоих - теплые биваки в долинах, с горячим чаем и ромом, и холодные биваки в стременах, когда мы на всю ночь зависали над пропастью на узких и ненадежных штормовых лесенках, прихваченных к скалам такими же ненадежными крючьями…»

Пройдет столько времени! - словно слышал я со стороны.- Уйдет столько времени, а ведь ты вообще можешь не найти шерпа. Его могло всосать в глубь лавины, похоронить под тысячами тонн льда… А йети будет все дальше и дальше уходить по белому ледниковому полю…

Когда стены скал, сжавшие черное озеро, поднялись надо мной, я остановился, пораженный величиной ледяных козырьков, свисающих вниз гигантскими застывшими водопадами. Страх за шерпа снова мучил меня, наполнял неуверенностью. Наверное, мне было бы легче вести эти поиски, если бы сам Пасанг был хоть как-то виноват в падении, если бы он сам допустил хоть одну из тех ошибок, от которых в горах не застрахован никто,- но я ни в чем не мог упрекнуть шерпа…

Подняв голову, я увидел в разрывах тумана смутные зубцы хребта. Солнце окрашивало их то в желтые, то в зеленоватые тона, но я знал, что пройдет минут двадцать и все эти каменные гиганты вспыхнут истинной ледяной белизной, а потом, сразу, рухнут в гималайскую тьму.

С узкого гребня, последнего препятствия перед озером, открылась внизу долина, усеянная крошечными пятнами деревень, пересеченная темной лентой реки. Еще дальше темнела одинокая вершина, рядом с которой каждый ее ледник казался высеченным из горного хрусталя. Она была такой четкой, она отбрасывала такие строгие тени, что горькое сожаление об упущенном триумфе вновь больно сжало мне сердце.

Я перевел взгляд и… вздрогнул!

По берегу озера, прямо подо мной, шел шерп. Сгорбившись, припадая на одну ногу, он преодолевал сугробы, стремясь к одному ему только видимой цели.

Жители гор умеют перекликаться на больших расстояниях, я это знал. Секрет заключается в правильном ритме речи - так читают вслух в соборе. И, сложив руки рупором, я крикнул, стараясь растягивать гласные.

Звук моего голоса пронизал морозный воздух, отразился от скал, но шерп не откликнулся. Больше того, он повернул и пошел прочь от озера, к далекой морене. И только после повторного окрика, наконец, остановился и странно, непонятно помахал рукой, будто желая обратить и мое внимание на что-то, чего я еще не видел… «А-а-а,- подумал я,- наверное, внизу застрял ледоруб или рюкзак, и Пасанг просит подобрать их».

Теперь, когда я был спокоен за шерпа, я снова мог думать о йети. Если он действительно ушел вверх, мы сможем его перехватить на Большом поле. Перевал наверху был ложным, он упирался в закрытый цирк, и йети все равно должен был возвратиться.

Остановившись передохнуть, я с удивлением отметил, что шерп успел уйти далеко. Но кричать я не стал - если Пасанг нашел нужным пойти к морене, значит, у него были на то причины. И я ждал теперь только конца уже не опасного, но все еще мучительного спуска, и когда снег подо мной перестал крошиться и оседать, я устало остановился.

Туман стянуло вверх. Он висел над замкнутым амфитеатром тоненьким колеблющимся потолком, пропускающим рассеянные лучи солнца. Озеро и вблизи было черно, как анилиновые чернила, хотя сквозь его чернь можно было рассмотреть каждую расщелину на его неровном дне. Плоский берег казался идеальным местом для бивака, и я сразу увидел свой рюкзак, вытащенный шерпом из вывалившихся на берег снегов. На рюкзак Пасанг, наверное, и указывал.

Я укрепил палатку между камней, забил снегом длинные полы. И, работая, несколько раз поднимал глаза на близкую гору, с вершиной, похожей на рыбий хвост. Она не курилась, и я понадеялся, что это признак хорошей погоды. Тогда, подумал я, завтра утром мы сможем повторить восхождение и, может быть, перехватим йети.

Стая лерв опустилась на берег, хлопая крыльями, побрела к воде. Птицы шли так уверенно, что я испугался- они не заметят воду! - но у самой кромки ее они повернули и двинулись к следу шерпа. И я вдруг подумал - какая-то странность есть в этом следе. И приблизился. И с отчаянием убедился: шерп ушел босиком!.. Все мои надежды мгновенно рухнули, потому что раздетый и разутый лавиной человек не может выжить среди снегов, даже если он сумасшедший…

Найдя в рюкзаке фонарь, я снова подошел к следу. «Если шерп вытянул из лавины рюкзак,- лихорадочно думал я,- значит, он был в своем уме и спокойно мог обернуть ноги носками и тряпками. А если он, к несчастью, потерял разум, то вряд ли бы заинтересовался рюкзаком…»

Взошла луна и осветила морену.

Не торопясь, тщательно я осмотрел следы. Возле берега они были неопределенны, но выше, на свежем сне-гу, выделялись достаточно четко. Они были гораздо крупнее моих, а большой палец странно вывернут в сторону. Кроме того, и это больше всего меня поразило, у пятки можно было проследить два узких треугольных отпечатка, как от пучка волос.

Тут прошел не шерп! И я сразу нашел тому доказательство - там, где идущий попал ногой в расщелину, на камне осталось несколько рыжевато-коричневых волосков. Это мог быть только йети!

Но кто же тогда вытащил из развала рюкзак?

Опять наплыл туман. Окружающее приобрело жутковатый оттенок - гигантские тени, как безмолвные драконы, угрожали мне мягкими распускающимися когтями. Я медленно пошел к ущелью. «За ночь,- думал я,- пока я буду раскапывать шерпа, йети уйдет!..»

Крик, похожий на заунывный стон чайки, донесся издали, сверху. Подняв голову, в неверном свете луны я увидел на каменной глыбе, поднявшейся над ледяным сераком, черную тень и сразу вспомнил бесчисленные истории о черных альпинистах - поморозившихся на ветру. Только высота может уберечь этих несчастных от гангрены и, отверженные, они годами живут на вершинах, желая и боясь оставленного внизу мира.

«Вот один такой»,- подумал я, рассматривая черную тень. Мне даже показалось, что я вижу за его спиной рюкзак. Больше того, блеснуло на секунду острие ледоруба, которым альпинист цеплялся за камни. Я крикнул, на миг поверив иллюзии, и видение сразу исчезло.

«Ночь призраков,- подумал я.- Шерп… Йети… Следы…»

И как бы для того, чтобы окончательно меня запутать, открылся новый след. Он вел от завала к озеру, а потом, не пересекаясь со следом йети, резко уходил в сторону.

Я не мог ошибиться - тут прошел Пасанг. Именно на его ботинках были поставлены острозубые кошки, и именно он, шерп, мог так испугаться снежного человека - тхлох-мунга, как он его называл.

Я настолько устал, что не смог даже обрадоваться. И все же нашел в себе силы проследить след шерпа до самой морены, откуда нетрудно было спуститься в долину, к хижине буддиста-отшельника, у которого мы оставили часть своих вещей.

«Сколько людей,- подумал я,- пытались увидеть хотя бы силуэт йети, найти хотя бы самые ничтожные доказательства его существования! Экспедиции обшаривали пещеры и ледники, исследователи выманивали у тибетских лам странные скальпы, якобы снятые с тхлох-мунга, создавались специальные международные комитеты, но йети не торопился встретиться со своими современниками, и само существование его превращалось в легенду».

Я прошел около коша. Это непальская мера длины, и равняется она примерно двум милям. Однако местные жители обращаются с кошем весьма произвольно: когда они говорят, что до цели остается два или три коша, это не означает, что вам придется пройти четыре или шесть миль; нет, просто вас ожидает достаточно долгий путь… И сейчас, когда я сказал, что прошел около коша, это означало лишь то, что я настолько устал, что не мог уже ориентироваться в пространстве.

Далекие вершины, затопленные лунным светом, курились. Могла налететь метель, но в это пока не верилось- так тихо, так пустынно было кругом.

Тихо?

Я прислушался…

Странный звук, будто за ближайшим сераком что-то упало, удивил меня.

А потом я услышал кашель.

Я онемел. Но кашель мне не послышался, он повторился вновь.

Медленно, стараясь не скрипнуть снегом, не продавить мерзлый лед, я обошел серак и увидел под ним странное существо, уткнувшееся ничком в снег. Величиной оно не превосходило четырнадцатилетнего мальчика и было с ног до головы покрыто шерстью, странно, конусом, сходящейся на макушке… И этот зверь или человек, спрятав лицо в широкие ладони, надрывно и тяжело кашлял.

Я забыл об усталости, и забыл о шерпе. Я видел, наконец, существо, из-за которого снаряжались и уходили в горы целые экспедиции, из-за которого гибли на траверсах прославленные альпинисты, из-за которого теряли доброе имя серьезные исследователи! И пока йети - а это был он! - меня не замечал, я лихорадочно переби-рал варианты того, как мне доставить этого малыша в палатку?

Всмотрелся.

Йети сидел прямо в снегу, тело его напряглось, локти вывернулись наружу, отчего весь он казался кривым. Слабый запах, напоминающий отдаленно запах мокрого войлочного одеяла, исходил от йети. Наверное, он был серьезно болен.

Я был готов к тому, что, заметив меня, йети попытается спастись бегством, но он лишь медленно и беспомощно поднял голову и, странно вывернув шею, устремил на меня свои прищуренные слезящиеся глаза. По лбу и через макушку шла у него узкая, похожая на гребень, полоска жестких волос, лицо, покрытое частыми морщинами, казалось плоским… И в свою очередь я жадно всматривался в тхлох-мунга, запоминая каждую деталь - плоские уши, прижатые к непомерно маленькой голове, рыжеватую шерсть, густо спадающую на ноги, будто на йети натянули меховой костюм, наконец, широкие, тоже морщинистые, ладони.

Зная, как опасно на высоте воспаление легких, я с огорчением вспомнил, что основную аптечку мы оставили у отшельника. «Что ж,- решил я.- Значит, надо спешить. Чем раньше мы попадем к людям, тем больше шансов увидеть этого малыша живым».

Протянув руку, я осторожно коснулся теплого мохнатого плеча. Йети хищно и устало растянул тонкие темные губы и раздраженно заворчал, показав ряд крупных, покрытых черным налетом, зубов. И все же он был слишком изнурен, чтобы сопротивляться. Сдался, медленно шагнул вперед…

Подталкивая, я вел йети через морену. Кашель гулко метался среди сераков. Гулко лопался под ногами, в своей неизмеримой толще, ледниковый щит. Казалось, мы никогда не дойдем. Казалось, вот-вот перед нами распустятся, как молнии, черные трещины.

Но мы пришли.

Не обращая внимания на стоны и на слабые попытки йети избавиться от прикосновения моих рук, я втолкнул его в палатку, и он сразу забился в самый дальний и темный угол. Дрожа, он спрятал голову в ладони и никак не реагировал ми на воду, ни на сухари. Я готов был прямо сейчас спуститься к отшельнику за лекарствами, но вряд ли йети выдержал бы такой путь. Оставалось ждать утра, и, усевшись у входа, я медленно, как тибетский монах, начал шептать - негромко, невнятно:

- Вон там, где будто чиркают спичками,- метеоры… Они неопасны, мистер йети. Они не приносят несчастий и ничего не меняют. Просто существуют, как, например, ты. Их, в принципе, можно было бы и вычеркнуть из списка присущих природе свойств, как вычеркнул один тибетский лама из своих списков тебя, мистер йети, как существо, не принимающее участия в прославлении многих будд… А там звезды… Водолей, Большой Пес, Компас, Корма, Единорог… Может, и ты умеешь замечать их свойство исчезать и появляться вновь? Может, и ты умеешь ориентироваться по этим плывущим созвездиям?..

Я как молитву произносил эти негромкие слова, и йети, не переставая надрывно кашлять, прислушивался, убаюкиваемый мерным ритмом. Он напоминал крошечного старика из волшебной сказки, и я наконец отчетливо представил - как же мне повезло! Ведь я попал в ту сказку, к которой стремился более сорока лет!

Взглянув на голые большие ступни йети, я попытался натянуть на них «слоновью ногу», короткий спальный мешок, одевающийся только до пояса, но на этот раз, царапаясь и толкаясь, йети сумел отбиться. И я вынужден был сказать:

- Ладно. Лежи. Утро близко…

Крепко зашнуровав палатку, я растянулся у самого входа, чувствуя, как съежился, как притих в темноте мой пленник. И сейчас, когда он был рядом, сейчас, когда я был спокоен за шерпа, я вдруг в полной мере почувствовал усталость, скопившуюся в течение этого невероятно долгого дня… Не давая векам смыкаться, я смотрел широко раскрытыми, но все равно ничего не видящими глазами в угол, где сидел йети, и думал - как напугано и как слабо это горное существо, о котором привыкли думать, как о гигантском верзиле, способном за день преодолевать многомильные перевалы! Как сжимается йети в комок, стремясь стать как можно меньше! Так всегда ведет себя слабый зверь перед сильным… Впрочем, почему - зверь? Разве не лежит в основе низкого поклона жителя Востока или в основе кивка европейца все тот же жест слабого перед сильным - покорное припадание к земле?

«У каждого человека,-думал я,- есть свои навязчивые идеи. Одни пересекают в одиночку океан, другие штурмуют Аннапурну, третьи с помощью аквалангов стремятся заглянуть в морские провалы… Я же сорок лет пытался найти йети!

Слухи об этих созданиях ходили давно, но только в 1937 году в одном из районов Восточного Непала его след увидел сэр Джон Хант, мой учитель. В 1925 году с йети встретился греческий путешественник А. Тамбоци, но, как ни странно, салл не поверил этому…

Само название йети родилось от тибетского «тех», то есть от слова «йех» - «скалистое место», и от слова «те» - термина, присваиваемого данному существу. Шерпы всегда считали, что есть две разновидности йети. Это «дзу-те», более крупная и встречаемая редко, и «мих-те», как-то связанная с человеком. В чем конкретно проявляется эта связь, до сих пор не ясно, но живет этот зверь или человек, как правило, на обширной, усеянной валунами, альпийской зоне, откуда часто спускается на ледники и морены, преследуя свои, непонятные нам цели. В холодные зимние вечера йети тянется к человеческому жилищу, но к самим людям старается не приближаться».

Йети опять закашлялся…

«Это тебя,- подумал я, прислушиваясь к кашлю,- разыскивал Ральф Иззард в 1954 году. Но не Иззард, а я нашел йети, хотя, будем справедливы, и он был к этому близок. Однажды вместе с Джеральдом Расселом, биологом экспедиции, Иззард в течение двух дней шел по следам йети. И хотя дикого жителя Гималаев он не настиг, этот маршрут позволил ему убедиться, что йети и впрямь существует, и что он робок и мал, и вряд ли может взять на себя ответственность за приписываемую ему досужими путешественниками агрессивность. Заподозрив, что какая-то хижина на пути обитаема, йети всегда далеко обходил ее, не считая для себя зазорным оставить в сугробе след мочи. А если встречался крутой сугроб, йети умудрялся влезть на его верхушку и стремительно съезжал вниз. Иззард представил фотографии, подтверждающие столь непосредственный способ передвижения, и в разговорах со мной не раз подчеркивал достоверность своих наблюдений…»

Сорок с лишним лет я стремился в Непал, чтобы взглянуть хотя бы на следы таинственного, снившегося мне по ночам существа, может быть, нашего предка, неведомо как пережившего нашествие льдов, столкновений с хищниками и сумевшего там, на вершинах, остаться самим собой. Сорок лет!..

Но, как ни странно, сейчас, когда йети находился от меня на расстоянии вытянутой руки, я не чувствовал торжества - только усталость.

Я включил фонарь, и его широкий луч выхватил из тьмы плоское морщинистое лицо йети. Наверное, от таких вот встреч и пошли бытовать в мире легенды об оборотнях - искаженные испугом и болью глаза, выступающие челюсти, плечи, покрытые массой волос.

- Без этих доисторических штучек…- на всякий случай пригрозил я,- когда человек просыпается в лапах неандертальца…

Но йети был слишком слаб, чтобы решиться на что-то.

Едва я выключил фонарь, как снаружи раздался знакомый мне заунывный крик. Его не заглушили ни порывы ветра, ни далекие вздохи горных обвалов. Расшнуровав палатку, я вылез наружу.

По ту сторону озера четко видна была вертикальная огненная дорожка - искрящийся камнепад. А впереди, прямо перед собой, на снежнике, я увидел черного альпиниста.

«Кто это? - подумал я.- Правда, заблудившийся альпинист или мой шерп, несмотря на мистический страх перед йети, решившийся вернуться ко мне?..»

Я пронзительно свистнул.

Тень приблизилась - крупная, взлохмаченная, сразу переставшая быть тенью, и я замер от восторга и неожиданности, ибо это был еще один йети, приземистый, сильный, явно недовольный встречей со мной. Руки у него висели ниже колен, тяжелое надбровье, увеличенное не в меру густыми бровями, почти закрывало глаза, а гребень на голове напоминал лохматую митру. Йети молча осмотрел меня, и мне пришло в голову, что этот субъект ничем не напоминает своего больного собрата… Пришел ли он за ним?.. Мне очень хотелось вступить с этим йети хоть б какой-то контакт, дать ему понять, что я не замышляю зла ни против него, ни против его родича, но мог ли он понять, мог ли почувствовать . меня?

Йети, видимо, только что занимался ужином - из уголка его большого рта небрежно, будто огрызок сигары, выглядывал корешок рододендрона. Я не выдержал, засмеялся.

Йети угрожающе зарычал. Он был почти моего веса, но, несомненно, сильней, и я опустил глаза, помня, что нельзя смотреть на дикое существо в упор - это всегда воспринимается ими как угроза… Негромко, стараясь успокоить самого себя, я шепнул в сторону палатки:

- Мистер йети, за вами пришли… Видимо, родственник…

Звук моего голоса поверг пришедшего в изумление… Он заворчал и, неуклюже переваливаясь в снегу, отодвинулся на два шага, не спуская с меня пронзительного взгляда, в котором чудились и страх и упрек.

Ветер бросил на нас снежные хлопья, йети нервно мотнул головой. Почти сразу я повторил этот жест, почувствовав неуверенность своего гостя, и он, правда, отступил и несколько раз заунывно и длинно крикнул. Я не знал, что его вдруг насторожило, но он явно не хотел больше ни минуты оставаться на берегу озера - повернулся и большими скачками начал свой путь по леднику.

Я влез в палатку и сразу почувствовал, каким жаром Несло от больного, сжавшегося в своем углу… Доживет ли он до утра?.. Я подумал о нем с жалостью, как о младшем брате. Именно, как о младшем брате. И лишь потом в голову пришло: а, правда, сколько нам лет? Нам, всему человечеству?

Геологи научились датировать летопись планеты, астрономы вычислили возраст многих звезд, астрофизики- возраст Вселенной. Но когда, где и как появились мы - люди? И что следует считать днем нашего рождения?.. Не так просто на все это ответить, как кажется.

Наука беспрерывно пополняет звенья эволюционной лестницы, но далеко не все находки ложатся в одну

цепь - бывают странные вещи, никак не укладывающиеся в сознании.

Одну из подобных находок сделал в Африке в 1959 году археолог Луис Лики - окаменевшие кости одного из человеческих предков, названного им зинджантропом. Вроде бы ничего необычного. Но, продолжая работы, Лики нашел окаменевший череп другого существа, названного им «человеком умелым». И этот «умелый» по своему физическому типу был гораздо более близок к нам, чем зинджантроп. У него не было чрезмерно развитых надбровных дуг, низкого, скошенного назад лба, тяжелой верхней челюсти. Сенсационность же находки заключалась в том, что «умелый» был явно старше зинджантропа! То есть получалось, что примитивные человекообразные существа жили на нашей планете рядом с человекообразными, развитыми гораздо выше!

«Единственное объяснение,- думал я,- может заключаться лишь в том, что эволюционная цепь не так прямолинейна, как многие прежде полагали. Скорее, это не цепь, а дерево, отдельные ветки которого рано или поздно отмирают. Не случайно в антропологии возник термин - «тупиковая ветвь». Пример - тот же неандерталец, которого большинство ученых в наши дни отказывается считать одним из человеческих предков.

Могли же,- думал я,- быть времена, когда одновременно обитали на планете существа, весьма разные по своему физическому развитию и уровню мышления… Как долго они двигались параллельными курсами? И не представителем ли такой тупиковой ветви был мой простуженный пленник, сумевший пережить неандертальцев и кроманьонцев и сейчас так трудно умирающий в тесной палатке своего далекого потомка?..»

Ветер выл все сильнее, вносил сквозь щели мельчайшую снежную пыль. Близко к утру я расслышал сквозь его шум нечто вроде исполинского тяжелого вздоха. Палатку встряхнуло, и тотчас откуда-то пришло и стало шириться странное шуршание… Своей непонятностью, своей необъяснимостью оно страшило больше, чем надвигающаяся метель, и я бросился расшнуровывать полог, Но палатку уже приподняло, качнуло, и со всех сто-рон хлынули на меня ледяные струи воды. Не мешкая, я вспорол ножом днище, вывалившись прямо в мутную клокочущую воду. Новый налетевший вал накрыл меня с головой, бросил прочь от палатки. В лунном свете я увидел, *как фантастически медленно обваливаются со стен, окруживших озеро, ледяные искрящиеся козырьки. Они обваливались в черную воду, тонули в ней, поднимая перед собой вал, а потом вставали из пучин, как исполинские левиафаны…

Обвал ледяных глыб - это и послужило причиной столь странного наводнения…

Напрасно я бросался в катящиеся на берег валы - меня неизменно отбрасывало водой, и я так и не смог добраться до палатки, в которой остался больной йети.

Тупое, холодное отчаяние овладело мной. С дальнего склона с грохотом низвергся камнепад, я даже не взглянул на него. Куртка обмерзала на ветру, коробилась, я не чувствовал и этого. Одна-единственная мысль заставляла меня страдать - я вновь проиграл! Проиграл окончательно!

«Смирись,- сказал я себе.- Смирись… С самого начала этот йети казался слишком великим подарком…»

Основная масса Гималаев еще находилась в тени, но самые высокие вершины осветились солнцем и сияли в недостижимом для смертных небе. Не зря именно вершины населялись из века в век мстительными и злобными богами - шерпы всегда чувствовали нечто угрожающее в самой этой холодной, почти неземной красоте.

Когда солнце пригрело в полную силу, я разложил на камне одежду, дожидаясь, когда она чуть подсохнет… Огнистые капли медленно срывались с длинной, переливающейся радугами сосульки и с тонким звоном падали в снег. Разбиваясь, они на мгновение вспыхивали необыкновенно яркими оранжевыми искрами…

Только в горах можно так быстро сменить пустыню на сад. Уже через пару часов я брел в зарослях барбариса и рододендронов. Гирлянды ломоноса щедро обвивали каждый куст, и все вокруг казалось розоватым от цветов, возникающих то за камнями, то за многочисленными потоками. Ни один садовник не смог бы создать такого: чахлые кустики розовых и лиловых цветов постоянно перемежались холмиками льда, кое-где проткнутого высокими стрелками гибких ранних примул или шипастыми стеблями белых маков.

Хижина отшельника-найдана, в которой мы оставили с шерпом вещи, была где-то рядом, но отсутствие троп сбивало меня с толку, и я, как всегда,, вышел к ней неожиданно. Сквозь широкие щели в каменной тяжелой ограде был виден и сам найдан, погруженный в созерцание. Он сидел прямо во дворике, и длинные его пальцы чуть шевелились, почти незаметно перебирая крупные четки. Найдан был стар и согбен, и, увидев его, я вдруг понял - шерп еще не пришел!

Калитка скрипнула.

Найдан поднял голову, кивнул и молча, не торопясь, отправился в хижину - готовить чай.

Переодевшись, я остановился у низкой ограды, вдоль которой тянулись ящики с цветами, и взглянул на снежную громаду Ама-Даблана.

Я думал о шерпе Пасанге, ушедшем вниз - в селение. Это была не такая уж горькая мысль, совсем не горше мысли о потерянном йети, но и она оставляла в душе осадок. Конечно, я понимал, что встреча религиозного шерпа с йети, порождением дьявольских сил, равносильна встрече того же найдана с самим хозяином ада Эрликханом. С Эрликханом, держащим в руках волшебное зеркало-толи, в котором отражаются все грехи и добродетели каждого человека. С Эрликханом, хозяином великого ада живых существ, ада, разделенного на сопредельный, на холодный, на непреходящий…

«Да,- думал я,- видение этих адов - совокупно разрушающих, громкорыдающих, заставляющих грешников убивать друг друга и вновь и вновь воскресать для вечных страданий, видение этих адов, где грешники кипят в котлах или раздавливаются горами, вполне могло заставить Пасанга уйти в селение, оставив меня наедине с Гималаями…»

Еще более горько было думать о потерянном йети, в котором мне хотелось видеть предка, действительного предка одного из нас - шерпа, меня, сэра Джона Ханта и всех других, плавающих по океанам, возносящихся в небо, штурмующих горы… Как грешник, желудок которого ненасытен, а рот не шире игольного ушка, я жаждал открытия, но оно не состоялось. Как и чем я могу доказать людям то, что несколько часов провел рядом с существом, история которого может пролить свет и на саму историю человечества?..

Найдан принес чай и стакан крепчайшей, дурно пахнущей водки - рашки. Найдан был очень стар, но волосы его еще не поседели, и он связывал их темные пряди плотным узлом. Он слишком давно жил в горах, в одиночестве, он слишком много передумал о смерти и жизни, чтобы отнестись к моим проблемам так, как хотелось именно мне. Страх найдана перед потерями не имел ничего общего с моими страхами. В этом мире все для него находилось в вечной, никогда не приостанавливающейся смене форм, которым сопутствуют свойственные лишь им волнения. Колесо жизни… Найдан желал потерять это колесо, потому и жил в одиночестве, отрешившись от жизни… Жалобы и тревоги бессмысленны, читалось на его лице, жизнь должно принимать такой, какая она есть…

И, дуя на чай, я с тоской думал о том, что, наверное, уже никогда не смогу повторить путь в горы.

Мне хотелось поделиться с отшельником своими мыслями, но я недостаточно знал язык. К тому же пол вдруг под нами качнулся, задребезжала на полках глиняная посуда, и найдан, воздев руки вверх, запричитал;

- Гиббозех! Гиббозех! Прекрати!..

Он умолял подводного гиганта, который держит на плечах Землю, быть осторожней с этой священной ношей.

Умолив гиганта, найдан успокоился и зашептал на невнятном непали:

- Рай… Только попав в рай, странник, ты получишь блаженную способность являться в сей мир только раз, достигнув тем глубокой нирваны… Почва рая - она из кораллов и лазурита, и пыль не пылит там, и предметов неприятных на вид там нет. И нет там ничего такого, что не было бы поучительно для ума и радостно для сердца. И там нет мрака, ибо постоянно сияет свет будды Абиды. И летают над водой птицы, только по голосу и по цвету похожие на наших. И нет там лжецов, умножающих вред и зло. И все там называют друг друга «милый» и «друг»… Все обитатели рая помнят свои прежние деяния, и все обитатели рая знают мысли других, а значит - мысли и дела существ всех ведомых и неведомых нам миров…

Найдан шептал, а я думал: нет, найдан, меня невозможно обратить в эту веру. Я видел войну, я видел радость, я видел нищету и богатство…

- Преклоним перед сном колени,- шепнул найдан.- Возблагодарим всемогущего за его благодеяния…

Я пожалел старика, но притворился, что не понимаю непали, и когда найдан удалился, бросил на пол спальный мешок.

Глубокой ночью меня разбудила кукушка. Совсем рядом, невидимая, она выкрикивала странные сочетания, похожие на английское «брейн фивер» - «воспаление мозга».

- Брейн фивер! - тоскливо кричала она.- Брейн фивер!..

Я со смятением встречал каждый ее выкрик, боясь, что легкие птицы не выдержат, с такой тоской, с таким надрывом кричала она о страшной болезни. И, не желая больше валяться нё жестком полу хижины, я встал, взял ледоруб, запас галет и кофе, сунул в карман пистолет и вышел через узкую, низенькую дверь.

Проходя мимо поставленной в отдалении каменной кельи, я увидел за окном найдана. Он сидел на соломенной циновке, перебирал четки, а на каменной божнице перед ним стояли крошечные фигурки будд. Там был Шакья-муни, со своей нищенской чашей, грядущий Будда Майдари, красный, как цветок мака, будда Арьябало, одиннадцатиголовый и многорукий, Бодхисаттва Манжушри с книгой и лотосом, и много других будд. Все они были раздеты до пояса и сидели на поджатых ногах, потупив глаза.

Осторожно, ничем не нарушив мертвую тишину, я двинулся в горы,

Шагах в ста от меня скачками прошли на каменную гриву тибетские волки. Я видел, как долго они маячили на фоне утреннего неба, -упорные и молчаливые.

И одно за другим открывались передо мной маленькие чуда: то крошечные каменные грибы, с которых свешивались осиные гнезда, то изящные аметистово-голубые примулы с желтыми пятнышками посредине, то гнезда зеленых мхов…

Горные цепи и отдельные пики окружали меня, а совсем близко - казалось, я могу добросить до нее камнем - возвышалась вертикальная стена льдов - родина йети. Подножие стены было усыпано фирном, ноги вязли в нем, как в трясине, но я полз и полз по поросшим инеем камням, пока, наконец, не выбрался к озеру.

Я ожидал, что берега озера будут оголены ночной метелью, но нет - они успели обрасти свежими снежными козырьками, а воду у кромки прихватило корочкой льда.

После недолгих поисков я наткнулся на смерзшуюся палатку. Она была пуста, и нигде я не обнаружил ни трупа йети, ни его следов.

Шероховатая поверхность камней обжигала пальцы, снег алмазно искрился, и, обдуваемый ветром, я думал о последней возможности - убить йети.

Но мог ли я взять на себя такую ответственность?

Я шел, думал об убийстве, и страна льдов, не уставая, открывала передо мной все новые и новые пространства, холодные и пустые.

Нет, сказал я себе. Кем бы ни был йети, он должен быть изучен именно здесь…

Но, думая так, я помнил о пистолете.

Не было ни следа нигде. Сама судьба оберегала меня от убийства. И напрасно с жадностью и боязнью я всматривался в цирки и кулуары, в гребни ледяных и каменных стен, умоляя всех будд дать мне еще одну, последнюю, возможность увидеть хотя бы издали согбенный силуэт йети…

Ледяной мир молчал.

Через несколько дней я был уже в Катманду. Я добился своей цели - увидел йети, но это меня не радовало. Равнодушно я расплатился и с шерпом, найденным мною внизу, под ледником, в селении…

Узкое окно отеля выходило на свалку. Темные комнаты были оклеены библейскими текстами и олеографиями на те же темы. Отвратительные искусственные цветы торчали на подоконниках.

Все три моих окна выходили на запад, поэтому в комнате всегда было сумрачно. Город, лишенный обычной европейской суматохи, был тих, казался вымершим. «Сноувью» - «Отель с видом на снега» - так называлось мое пристанище, часть моей долгой сорокалетней мечты.

Я усмехнулся.

Сорок лет назад я был назначен в гуркхский полк - офицер, мечтающий о закрытом Непале, въезд в который стал возможен для иностранцев только в 1959 году, после падения тирании Ран.

Сидя в единственном кресле, я попытался сосредоточиться. В конце концов, это так - я никогда уже не вернусь в горы. Но что я могу рассказать?

Я думал: на южных склонах Гималайского хребта найдены были в свое время обломки челюстей и зубы третичных человекообразных обезьян - рамопитеков. Некоторые признаки позволяют считать, что рамопитеки были ближе к нам, чем ныне живущие человекообразные обезьяны. В частности, клыки рамопитеков выдавались вперед не так сильно, как у шимпанзе. Но зубы и обломки челюстей все же не дают нам возможности сказать уверенно - да, именно рамопитек мог быть нашим предком, хотя, конечно, и эта возможность не исключена.

В Восточной Африке в слоях примерно того же возраста тоже найдены останки человекообразных обезьян. Особенное внимание привлёк к себе так называемый «проконсул», о котором мы можем судить не только по зубам, но и по относительно целому скелету… И все же ближе всего к человеку стоят так называемые австралопитековые обезьяны Южной Африки. Хотя они, видимо, и не были непосредственными предками человека, они, несомненно, были очень близки к нам. И самым существенным оказалось то, что австралопитеки были прямоходящими.

«Но это Африка,-думал я.-А в течение последних десятилетий европейские и китайские ученые обнаружили в пещерах Южного Китая останки еще одной ископаемой обезьяны - гигантопитека. Он тоже не был •нашим непосредственным предком, но он жил в горной местности и в эпоху, когда рядом существовал первобытный человек - синантроп. Разве не могли какие-то из этих предлюдей, отрезанных от мира горны-ми цепями, сохраниться до наших дней? То, что до последнего времени они не были никому известны, дела не меняет. Не знали же европейцы до 1898 года о существовании самого крупного медведя - гризли, не знали же они до 1901 года о существовании белого носорога, не знали же они до 1912 года о существовании дракона с острова Комодо, не знали же они до 1937 года о существовании дикого быка коу-прея… И этот список можно продолжать… Что странного,- подумал я,- если в горной стране, в которой давно не происходило никаких катастрофических изменений, могли сохраниться предлюди - йети?

Ты рассуждаешь так,- сказал я себе,-будто пытаешься оправдаться…  Да. Я оправдываюсь».

В отчаянии я подошел к окну.

Да. Я оправдываюсь. Ведь все, что я могу сказать об йети, сводится к чисто внешнему - сгорблен, длиннорук, робок… А что я отвечу, когда мне начнут задавать настоящие вопросы?.. Какое у него соотношение между длиной рук и ростом? Подвергается ли он сезонной линьке? Меняется ли цвет его шерсти в зависимости от времен года? Волосаты или голы его живот и ладони? Есть ли у него когти? Ходит ли он прямо или наклонившись вперед? Как он переносит дождь, снег, ветер? Впадает ли он в зимнюю спячку? Спит ли он лежа, как человек, или сидя, как горилла? Сколько раз и что именно он ест в течение дня?.. И много-много других вопросов.

Разве будет достаточным ответом тот клочок рыжей шерсти, который я храню в бумажнике?

Я вздохнул.

Я не смогу ответить экспертам. И никто не сможет ответить им. Но мир огромен. Мир далеко не изучен. И разве тем, молодым, идущим нам на смену, не может, наконец, повезти больше?

Это меня утешило.

Я встал, выглянул в узкое окно и вдруг подумал, что все-таки я, именно я, оказался первым, кто может, наконец, сказать:

- Я видел снежного человека!..

1972

Со времени возвращения Второй межзвездной прошло пять лет. Краткий отчет участников экспедиции был опубликован через восемь месяцев после возвращения, но только сейчас появились тома, посвященные специальным разделам исследований, таким, например, как «жизнь на Ноос». Специалисты, разбиравшие коллекции экспедиции, комментируют встречу с сиренами, но их замечания, относящиеся к так называемым «ошибкам группы Морана», на мой взгляд, не во всем верны. Именно это заставило меня взяться за диктофон. Кому-то записи мои, разумеется, покажутся не совсем ясными, но - спрошу я - ясны ли толкования древних, еще не расшифрованных, письмен Земли?.. А ведь они, эти древние письмена, создавались нами - людьми!.. Что же говорить о ясности в вещах, созданных совсем иной системой мышления, ни в чем не тождественной нашей?..

В течение долгих веков обитатели Земли жили и умирали на поверхности шара, обращающегося вокруг довольно заурядной звезды в одном из спиральных рукавов островной галактики, известной под названием Млечный Путь. С выходом в открытый Космос положение изменилось. Объединенное человечество, оставив за спиной проклятие социальных потрясений и стихийных бед, получило, наконец, возможность планомерного освоения совершенно новых пространств. Именно тогда, в XXI веке, перед людьми с особенной силой встала проблема Контакта с внеземной мыслящей жизнью. То, что она существует, должна существовать, косвенно подтверждалось многим. Именно это «многое» и привело к утверждению известных «Положений о Космосе», откуда я процитирую лишь один пункт - тот, в нарушении которого и обвинялись члены так называемой Особой группы:

Род человеческий всегда стремился расширить территорию, ограниченную параметрами его планеты. Мы, члены Особой группы (астроном Франс Моран, биолог Даг Конвей и я - палеонтолог Гомер Хайдари), вошли в состав Второй межзвездной, исходя именно из этого, так легко и так трудно объяснимого, желания - постоянно и непременно расширять сферу общего знания. Появившиеся в печати заключения о неверном психологическом подборе членов Особой группы вряд ли достаточно обоснованны. Кто сейчас осуждает жадность Колумба, несдержанность Крузенштерна, упрямство адмирала Берда или фанатизм Хиллари?.. Поведение членов Особой группы на планете Но-о с,- утверждаю я,- было столь же естественно, как и поведение любого из перечисленных мною путешественников и исследователей,

В задачу особой группы входила высадка на планету Ноос. В случае отсутствия на ней мыслящих существ, как дружелюбно, так и агрессивно настроенных, мы должны были изучить планету с точки зрения ее пригодности для людей. А она обещала немало. Минимальное барометрическое давление близ поверхности достигало 0,9 атмосферы, обращение вокруг звезды Летящая Барнарда равнялось земному году, расстояние от звезды и наклон экватора планеты к плоскости орбиты практически не выходили за пределы приемлемого, хотя какие-то искажения в общую картину вносили кольца астероидов, обращавшихся вокруг Ноос; атмосфера над материками была достаточно насыщена кислородом.

Другое дело, что исследователи должны помнить: чужая планета - это Сфинкс, загадывающий загадки. Если ты не находишь ответа, Сфинкс тебя убивает.

Помня эту, в общем-то достаточно банальную, истину, мы повторили исследования, находясь еще на борту «Геи». Больше всего нам помог «Гулливер». Этот прибор мог обнаружить самые слабые признаки живого, исходя из того практически всеми принятого положения, что обмен веществ (поглощение пищи, выброс экскрементов и, как итог, выделение энергии) является одним из самых универсальных свойств жизни в любом уголке Вселенной.

Посаженный на планету «Гулливер» в течение двух земных недель бродил по пустынным плоскогорьям, нырял в воды океана, взбирался под снежные шапки гор… Ничего!.. Ничего, кроме подобия микроскопических спор, отдаленно напоминающих так называемые «организованные элементы», обнаруженные в коре почти всех известных людям планет. Ни в одной из питательных сред эти споры не проявляли активности.

Убедившись в безжизненности лежащей под нами планеты, «Гея» ушла в Космос, а мы - Особая группа - остались на борту исследовательского бота, выведенного на круговую орбиту над Ноос.

Проявив очередную серию снимков, Моран хмыкнул и, сдвинув на лоб очки, близоруко воззрился на меня:

- Гомер… Что ты можешь сказать об этих структурах?.. Я имею в виду цирки…

Я пожал плечами:

- Дайте мне кусок составляющей их породы, и я отвечу- метеорит вскинул их под небо или это поработал вулкан.

- Ну, а это?

Загадочно улыбаясь, Моран разложил на столе еще одну серию снимков.

- Та же горная цепь,- пояснял он.- Те же самые цирки. Но отсняты они на этот раз без помощи оптики. Разницу в изображениях легко уловить, правда?

Я замер.

На снимках, выполненных оптическими камерами, Цирки выглядели обычными, повторяющими друг друга кольцевыми структурами, но на снимках, которые Морану дал радиотелескоп, отчетливо выделялся только один - идеально круглый, он сиял на планшете как фиолетово-голубой глаз маяка.

- Выглядит так,- заметил Моран,- будто дно цирка подогревают из-под земли… Вот я и спрашиваю - вулкан ли это?

Горячие головы не раз упрекали Франса Морана в «осторожности для себя». Это не так. Когда был открыт «вулкан», «Гея» находилась от нас почти в двух парсеках и связь с кораблем прервалась. Любое решение мы должны были принимать сами, и самая большая ответственность ложилась на плечи Морана - он был руководителем группы. Его решение - остаться на борту, высадив нас на Ноос,- было единственна верным. Он, астроном, мог вести свои наблюдения с бота, но мы - биологи - нуждались в конкретных объектах. Не исключали мы и тех ситуаций, когда понадобилась бы помощь извне - с бота. Вот почему ни я, ни Конвей ни словом не возразили Морану. В конце концов, в то время нас интересовал один и тот же вопрос - почему на столь удобной для жизни планете «Гулливер» не обнаружил ничего живого?..

Перекрывая иллюминатор, сияло над Ноос гигантское астероидное кольцо. Яркое в центре и размытое по краям, оно светилось как радуга. Только стекло иллюминатора отделяло нас от бездны по ту сторону радуги, и, ослепленный сиянием, я не мог определить - в каком из провалов потеряно наше Солнце. Но то, что мы ушли так далеко, наполняло меня гордостью. Гордостью за Человека, научившегося пронизывать Пространство.

Я не случайно употребил слово «пронизывать». Это было одной из самых любопытных деталей нашего путешествия. При скоростях, с какими «Гея» шла к Летящей Барнарда, все вокруг превращалось в звездный колодец- светящийся по сторонам, но бездонно черный впереди и сзади, будто там, куда мы направлялись, и там, откуда мы вышли, никогда не было ни звезды… Но, конечно, звезды там были. Просто их радиация сдвигалась в невидимые для глаза ультрафиолетовые и инфракрасные зоны спектра. Какие пространства! И сколько тайн!

Я почти не удивился, когда Моран сказал:

- Гомер… Этот цирк… Он и впрямь излучает энергию… Более того - энергия излучается направленно. Я записал ее фон.

Моран включил воспроизведение. Замигал лампами пульт, слабо заныл перегруженный трансформатор. Конвей насторожился, Моран прикрыл глаза. Выделенные из остальных шумов, заполнили лабораторию долгие, растянутые временем, звуки. Поразительно!.. Мы узнавали плачущий контрабас, гудящие, как огонь, литавры, наконец, харпсикорд - разбитый, рыдающий харпсикорд… Возникая из ничего (так вода проникает сквозь скалы), эта «музыка» достигала высочайших (так звенят водопады) частот и вдруг садилась, всасывалась в воронку немоты, разбитая, разрушенная собственным неистовством.

Моран открыл глаза и дотянулся до регулятора. Он ни о чем не спрашивал, но я не выдержал:

- Как в Домском соборе!

На что возразил Конвей:

- Можно ли назвать музыкой то, в чем нет ничего человеческого?

- Человеческого? - удивился Моран.

- Точнее - разумного. Эту «музыку» никто не писал. Она стихийна. Она приходит из ничего.

- Выражайся точнее.

Конвей пожал плечами:

- Загадка фона, ничего больше. Любой природный процесс можно трансформировать в «музыку».

- Для этого необходим преобразователь…

- Ищите его в вашей аппаратуре.

Моран не ответил. Мне показалось - он не слушал нас.

Как известно из Отчета, Конвей и я высадились с помощью малого энергобота на голое плоскогорье, обрывающееся в океан… Живой, настоящий воздух был горяч, душен, напитан горечью каменной пыли. Но он был настоящий - живой! И мы с удовольствием вдыхали его, пока рекогносцировочный танк сползал на камни по пандусу энергобота.

Через каждые три-четыре мили я останавливал танк и запускал в скалистое тело Ноос клык бура. Даже после исследований «Гулливера» оставался шанс на открытие следов хотя бы бактериальной жизни. Но керн за керном шли под стекла и клешни анализаторов, а на датчиках плясали все те же цифры - зеро.

Разумеется, я не надеялся обнаружить что-либо важное сразу. Каждый палеонтолог знает, что живые существа склонны собираться там, где условия более всего благоприятствуют их образу жизни, но, чтобы обнаружить «говорящие» слои, я должен был хоть что-нибудь знать о предполагаемой жизни… Замкнутый круг!.. Будто издеваясь над нами, планета подсовывала образцы, о которых я мог сказать одно - возраст их не превышает четырех миллиардов лет, и никогда никакое живое существо не принимало участия в формировании этих толщ.

Карта Ноос, составленная Мораном еще на борту «Геи», была достаточно точна, но мы не сразу подошли к интересующему нас цирку. Рыжая пустыня, жгучее солнце, смутное пыльное небо, скалы, покрытые коркой пустынного загара… Гусеницы танка визжали на склонах, с хрустом дробили хрупкие глыбы, раздирали вековую слежавшуюся пыль. И лишь в ущелье, расколовшем южную стену цирка, грохот и визг гусениц смолкли. В наступившей тишине звякнул люк, и мы с Конвеем вылезли на башню танка.

Задолго до выхода Человека в Космос на Земле появилось множество предположений о том, что именно мы сможем увидеть на других планетах. Чудовища, феерии, черный бред! - любители воображать забывали: на любой планете, если физические характеристики ее близки к земным, мы увидим все то же - восходы, закаты, лунные фазы, проливные дожди, звездные ночи, электрические разряды… Короче говоря, все, к чему мы привыкли на Земле, таким же будет и на краю* света… И я и Конвей знали это; наверное, поэтому цирк нас так поразил - гигантская кастрюля из оплавленных стен, сияющая, как титановая обшивка. Этому сиянию трудно было подобрать аналогию, а ведь было еще плоское дно, разделенное ребристыми выступами на правильные клетки, были еще округлые холмы шлаков, густо покрытые кристаллическим налетом, напоминающим издали серый иней, были еще и правильные отверстия, как соты, испещрявшие каждую плоскость… Пятнадцать миль в самом узком месте! - невозможно, безумно было отнести все это к творениям слепых сил.

Руководствуясь известным пунктом «Положений о Космосе», Конвей сразу вывел танк из цирка. Небо над плоскогорьем пылало как в доменной печи. Длинные фиолетовые тени падали от зубчатых гор. Ярко сияло в рыжем небе кольцо астероидов - радуга, охватившая полнеба, и так же ярко сияли первые звезды, прорвавшие рыжий закатный свет…

Ночью мне пришлось встать. Заклинило бур, и на щите пульта беспокойно мерцала лампочка. Сняв напряжение, я взглянул на экран наружного обзора, пытаясь в ночной тьме рассмотреть конусообразную громаду цирка. Это мне удалось - породы слабо светились. И, будто подчеркивая неясное свечение, возник вдали слабый гул - обдирая ущелье, шли сквозь него волны воздуха…

Ветер?.. Но почему я не видел взметенной пыли?.. Почему не летели вокруг сорванные со склонов камни?.. Почему не пронизывали тьму огненные реки камнепадов?..

А шум нарастал, приближался,- я вынужден был перевести реостат приемника. Это разбудило Конвея. Он постучал длинными пальцами по прозрачной перегородке спального отсека и спросил:

- Ветер?

- Возможно…

- Почему «возможно»?

- Ветер такой силы должен срывать со стен камни и поднимать пыль.

- Ну, если такие ветры не редкость, они давно сорвали со стен все, что могли сорвать.

- Может быть. Но флюгер танка спокоен.

- Массы воздуха идут поверху…- предположил Конвей.

- Возможно… Отдыхай, Даг… Еще не утро.

«Ветер» бушевал всю ночь, но ничто в цирке не изменилось. Я убедился в этом, сравнив свежие фотографии со сделанными вчера… Странный ветер,- его поведение нас насторожило, и в маршрут мы отправились готовые к любым неожиданностям. Автоматы оставленного в ущелье танка в любой момент могли прийти к нам на помощь.

В район покрытых «инеем» холмов мы не пошли, выбрали для осмотра ближайшие к нам овальные соты.

Свет фонарей отражался от их отшлифованных временем базальтовых стен, ноги тонули в толстом слое тяжелой пыли.

Камень и пыль. Пыль и камень… Я разочарованно выпрямился:

- Даг!

Конвей не откликнулся. Как стоял над узкой расщелиной, так и стоял - напряженный, отсутствующий.

- Что у тебя, Даг?

- Гомер,- наконец откликнулся он,- я, кажется, нашел автотрофа.

- Кого? - переспросил я.

- Автотрофа… И он поет… Как сирена!

Удивленный, я приблизился.

Невзрачный пучок плоских листьев, покрытых плотной щетиной металлически поблескивающих ресниц, вяло занимал часть расщелины. Но стоило Конвею приблизиться, вялые листья приподнялись, расходясь в стороны, как пластины электроскопа.

- Что ж, Даг,- не без зависти сказал я,- ты и впрямь нашел что-то… Но при чем тут сирены и пение?

- Ты не слышишь?.. Моя сирена поет!

- Поет?

- Наклонись!..

Я выполнил просьбу Дага.

Низкий, едва различимый шум, будто под нами работал крошечный трансформатор, исходил из расщелины.

- Твоя сирена, Даг, кажется, прикреплена к камню, но не советую приближаться к ней. Уж очень странно ее появление на необитаемой планете… И еще, Даг,- ни сегодня, ни завтра ты не прикоснешься к ней. Не прикоснешься, пока мы не выясним - что это?

Конвей вздохнул, но отодвинулся от расщелины. Сирена, приподнявшаяся над ее краем, была нам видна. Даг так описал ее позже:

«Сирена Летящей, кустистая. Стебли прямые или слабо изогнутые, часто стелющиеся по камню. Диаметр стеблей - от трех до семи дюймов, сообщаются друг с другом через соединительные трубки, расстояние между которыми редко превышает двадцать пять сантиметров. Днища воронкообразные, размеры варьируют… Я назвал автотрофов Ноос сиренами из-за и способности издавать шум, отдаленно напоминающий пение…»

Конвей был прав - сирена умела петь.

Низкий шум, такой неясный вначале, вырос - тревожный, глухой, отчетливый.

- «Ветер»! - вскрикнул я, и, вспомнив прошедшую ночь, Конвей согласно кивнул.

Сирена пела.

Ни один лист ее не дрогнул, ни одна ресничка не изменила положения, но «голос», имитирующий ураганные порывы, звучал вовсю. И, как ни странно, в этом, и правда, можно было уловить определенную мелодию, растянутую и смазанную, как с валика доисторического фонографа.

- Как она это делает?

- Некорректный подход,- усмехнулся биолог.- На Земле можно увидеть вещи не менее удивительные: акустические и электрические органы у рыб, термические у змей, ультразвуковые у молей, летучих мышей и дельфинов. У насекомых, Гомер, чувствительность осязания, например, достигает порога молекулярных колебаний, а человеческий глаз реагирует на отдельные кванты света… Как - вопрос второй.

- Что же главное?

- Зачем сирена поет?

- У нее есть враги на Ноос,- сказал я.- Она их отпугивает. Или привлекает, чтобы пожрать!

- Вот как? Тогда укажи, где они - эти враги или друзья? Ты встречал что-нибудь живое на Ноос?

- А ты слышал о планетах, население которых состояло бы лишь из одного уродливого куста?.. «Гулливер» не сумел обнаружить жизни, наши анализаторы тоже не нашли ничего подобного, тем не менее - сирена перед нами. Или это не жизнь?

Бур опять забарахлил ночью. Мне вручную пришлось выбивать керн из трубы, но я ничуть не жалел. Открытая Конвеем сирена устроила для меня настоящий концерт. Танк стоял в ста шагах от расщелины; возможно, присутствие металлического чудовища раздражало сирену - в голосе ее появились угрожающие нотки, и я поймал себя на том, что слишком внимательно вслушиваюсь в «пение».

На Земле я слышал, как поют пески… Ветер ведет по пустыне дюну - песчинки поют.

На Земле я слышал эолову арфу… Ветер врывается в скальные трещины, прорывается в отверстия - камни поют…

На Земле я слышал подземные родники… Вода вливается в карстовые воронки, всасывается, звенит от напряжения - пещера поет…

Но тут пели стены. Пел цирк. Пело плоскогорье. Пело черное небо, разрезанное надвое радугой астероидного кольца. Пела планета… И в ритм пению дрожали и искривлялись очертания созвездий, будто над цирком вздымались вверх струи горячего воздуха.

Оглушенный и зачарованный, бросив на пол куски керна, я всматривался в экран и не сразу отреагировал на голос Конвея:

- Гомер!

Что он делает там? - наконец пришло в голову. Когда он успел выйти из танка?.. Приподнявшись, я пошел к люку, открыл его, поставил ногу на ступеньку, и в этот момент что-то заставило меня обернуться. 3 а прозрачной стеной спального отсека, закутавшись в простыню, спал Конвей.

Но ведь ни один звук не мог пронизать звукоизоляцию танка! Кто и как мог меня окликнуть?..

Ослышался, решил я. Скорее всего ослышался…

Но дальнейшее сгустило мои сомнения.

- Трудно поверить…- заявил Конвей, умываясь.- Под утро, Гомер, когда ты спал, меня окликнули. Да не кто-то, а ты!.. Причем голос пришел снаружи… Я даже люк приподнял, но у танка никого не было, только в небе над цирком плясали отсветы,- Конвей просительно уставился на меня: - Если это - дело сирены, самое время взяться за нее! Мне нужен всего один лист, только один лист для анализаторов тканей!.. В конце концов, если сирена способна имитировать голоса, она может уметь и еще что-нибудь…

- Вот поэтому я и говорю - нет!.. Как бы ты отреагировал на незнакомца, вступившего в твои владения и ни с того ни с сего откручивающего тебе руки?..

Руководствуясь «Положениями о Космосе», Моран приказал нам уйти из цирка - наблюдения за «вулканом» брали на себя автоматы бота. Конвей с неохотой, я с разочарованием подчинились. Задача - поиски жизни - видоизменилась. Теперь мы искали сирен, искали следы их деятельности… Но странное дело: куда бы мы ни приходили, горы, ущелья, равнины Ноос были безжизненны! Никаких следов бактериального заражения! Никаких включений пирита! Даже мраморизованные слои не несли в себе никаких намеков на следы обуглероженных форм… Правда, Конвею вновь повезло. Обрабатывая образцы, он столкнулся с непонятной закономерностью - горные породы Ноос не содержали полуторных окислов железа и марганца. Иными словами - кора планеты абсолютно «не замечала» свободный кислород планеты, не желая (а может не успев?) с ним соединяться,- ни кварцитовидных песчаников, ни глин, превращенных в кристаллические сланцы, мы не нашли.

Именно это подтолкнуло меня к ошеломляющей гипотезе, которую я и высказал Дагу: планета Ноос всегда была необитаемой!

Конвей только рассмеялся:

- А сирена?

- Я не нашел ничего, что подтверждало бы факт ее существования.

Конвей растерялся. Он даже не апеллировал к найденной им сирене. Он сказал:

- А найденные «Гулливером» споры?

Я пожал плечами, я не знал, как отвечать. Но тут помог Моран. Вечером, во время радиосеанса, он загадочно усмехнулся и, глядя с экрана прямо на нас, окончательно смешал карты:

- Гомер, и ты, Даг… Я получил кое-какие данные от «Гулливера». Он облазил весь цирк, пару раз попадал под мощное напряжение, тем не менее продолжает работу… Так вот, все говорит о том, что еще триста-четыреста лет назад на Ноос не было ни найденных «Гулливером» спор, ни твоей, Да г, сирены, ни кислорода, которым вы дышите…

По приказу Морана я сутками не вылезал из лаборатории, пытаясь понять своеобразие нашей планеты. На Земле существование свободного кислорода почти целиком зависит от фотолиза. Не существуй последнего, кислород в самое короткое время был бы связан дыханием животных и процессами окисления. Что же заменяло фотолиз тут, на Ноос?..

Я вновь и вновь повторял автоматам задание, но выводы получал прежние.

- Теоретически,- заявил Конвей,- можно, конечно, представить планету, заселенную всего лишь одним организмом. Но, как правило, природа щедрей - она создает целые цепи живых существ, так, чтобы одно звено всегда могло служить пищей другому.

- Но ведь сирена - автотроф. Она использует в пищу неорганику…

- Да,- ответил Конвей.- Но даже автотрофы не могут существовать сколько-нибудь долго без помощи грибов и растений. К тому же, ни один вид, тем более такой сложный, как сирена, не может появиться внезапно. А разве мы нашли хоть какие-то следы предков сирены?

- А триста-четыреста лет,- в свою очередь спросил я,- их можно отнести к понятию «сколько-нибудь долго»?

Конвей покачал головой.

- А случайный разнос живых спор?.. Они не могли попасть на Ноос извне?.. Тогда… триста-четыреста лет назад?..

Конвей не ответил, но именно в тот день, 16 мая 2091 года (по календарям Земли), мы вплотную подошли к ответу на наш вопрос - что такое сирены?.. Понимая исключительность происходящего, Моран получил право снять нас с Ноос до возвращения «Г е и», но Моран этого не сделал. Он не мог уйти с порога тайны, как не мог в свое время повернуть корабли вспять адмирал Беллинсгаузен, впервые различивший сквозь морозный туман лунные ледники нового материка…

И сирен мы нашли.

Издали их колония походила на осеннюю рощу - голые стволы, унылые плоские листья… Мрачное побережье, по-осеннему посвистывающий ветер, накатывающиеся на берег валы океана только подчеркивали безрадостность пейзажа… Но стоило нам приблизиться, как все изменилось. Сирены ожили! Поднялись стебли, ощетинились ресничками листья, странная разноголосица, схожая с шумом птичьих базаров, понеслась над песками.

- Один лист! - умолял Конвей.- Всего один лист! Это никак не скажется на колонии…

И Моран (наверху) и я (рядом) были неумолимы.

- Вертясь вокруг да около, мы никогда не поймем тайну сирен,- убеждал Даг.

Но мы помнили «Положения о Космосе», мы не могли игнорировать его восьмой, цитировавшийся выше, пункт. И формально мы были правы. Но, может быть, именно в этом формальном следовании законам и крылось то, что должно было в будущем лечь в основу так называемых «ошибок Особой группы».

Когда Летящая повисла над горизонтом и длинные тени от скал поползли по пустынному берегу, я спустился к океану, к тяжелой, холодной воде, медленно и беспрестанно выкатывающей на берег плоские бело-зеленые гребни. Голые сирены тревожно раскачивались шагах в двухстах от меня, и именно с той стороны донесся до меня слабый оклик:

- Гомер!

Кричал, похоже, Конвей, но я знал, что он оставался в танке. Шутки сирен, я уже это слышал… Рассматривая багровые световые дорожки, тянувшиеся по плоской воде, я думал о немых веках, с которыми мы столкнулись…

- Гомер! - неожиданно зазвучал в наушниках голос Морана.-Автоматы заметили активные изменения в известном нам цирке. Час назад газовым взрывом был уничтожен «Гулливер». Я повесил над цирком телезонд и веду наблюдения. Как обстановка у вас?

Я пожал плечами. Мощности индивидуального передатчика не хватало для переговоров с ботом - их следовало вести с танка. Еще раз глянув на шелестящие «заросли», я пошел вверх по берегу.

Меня неприятно удивило отсутствие Дага. На лабораторном столе валялись шлифы и стекла, но препаровальный прибор отсутствовал. Я переключился на внутреннюю связь:

- Даг!

Эфир ответил внезапным всплеском, будто рядом врубили глушители. Только станция бота смогла пробиться сквозь этот треск:

- Что у вас, Гомер?

- Ушел Конвей!.. Думаю, что к сиренам. Я не нашел препаровального прибора. Это меня беспокоит. Последние дни Даг твердил только о сиренах - его возмущал наш запрет…

- Верит его, Гомер!

- Хорошо… Попытайся засечь его с бота.

Я выбрался на башню танка и крикнул:

- Даг!

Однообразно торопливая перекличка сирен была ответом.

- Даг!

Тоскливая долгая нота вырвалась из шумов, но это не был голос Конвея. Зато сразу вмешался Моран:

- Гомер, он в колонии. Останови его!

С океана несло холодной сыростью. Белыми полосами застыли на песках налеты кристаллической серы. Обломки камней путались под ногами, но колония была уже передо мной. Я замер.

Сирены корчились!

Опуская вниз вялые, как у лопухов, листья, они сплетались в какой-то жуткий плоский комок, и над коленчатыми горбами стеблей вспухали и расплывались дымчатые облачка, похожие на те, что встают над открытыми склянками концентрированных кислот. Лениво клубясь, облачка эти сгущались, поблескивали, опадали на листья, на камни, на песок нежными, почти невесомы-ми хлопьями, на глазах затягивая в мутный студенистый кокон скорчившееся под корнями сирен безжизненное тело Конвея.

За несколько секунд холм, образованный хлопьями, уплотнился и изменил цвет. Внутри студенистой массы, охватившей тело биолога, что-то тяжело пульсировало, вздрагивало, на выпрямившихся, как пики, отдельных стеблях вспыхнули огни Эльма. Мутный кокон замерцал, будто его просветили изнутри, и там, в таинственной его глубине, я различил медленно разворачивающийся, будто плывущий в невесомости, силуэт, инертный, не подающий никаких признаков жизни.

Я напомню один опыт, известный всем, кто имел дело с микроскопом и хотя бы однажды заглядывал в удивительный мир амеб.

Двигаясь в капле воды, амеба сталкивается с другой, более мелкой, и начинает ее окружать своими длинными ложноножками. Меньшая амеба, естественно, вырывается, но агрессор крепко держит ее. В поисках спасения тело жертвы начинает удлиняться и удлиняется до тех пор, пока в самом узком месте не происходит разрыв. Счастливый обрывок жертвы удирает от хищника, спокойно заливающего плазмой то, что он успел отхватить… Не торопясь, следует хищник в течениях своей великой миниатюрной Вселенной, но проглоченный кусок амебы вдруг приходит в себя. Он мечется внутри противника, в его протоплазме. Более того, собрав силы, он прорывает непрочную оболочку противника и вырывается на свободу. Ошеломленный хищник бросается в погоню, но поздно - время упущено!.. На этом схватка заканчивается, и амебы вновь плывут в странных водоворотах их странного мира…

Конвей растворялся.

Видимо, он был парализован. Но внутри субстанции, в которой он находился, существовали свои закономерные токи, медленно разворачивающие тело биолога над камнями Ноос. Был момент, когда Конвей висел внутри прозрачной тюрьмы вниз головой… Одежды на нем уже не было…

Вскрикнув, я бросился к прозрачному шару, надеясь, что, как в описанном выше опыте, сумею прорвать оболочку, за которой погибал Конвей. Но, ударив кулаками отвратительно поблескивающую массу, я встретил лишь холодность и плотность льда.

А Конвей, там, внутри, растворялся!

Процесс этот начался с одежд, коснулся кожи, мышечных тканей… Когда я вызвал по рации танк и он уже ревел рядом, внутри матового кокона, созданного сиренами, не было уже ничего, кроме медленно расплывающихся дымных пятен…

Почти сразу прозрачный холм рассыпался. Стволы сирен встряхивались, приподнимались, между ветвей проскакивали искры электрических разрядов, клубы едких газов клочьями поплыли над обрывками слизи, и все вокруг приобрело прежний вид - бурые голые стволы, вялые плоские листья, огромная томительная тишина…

- Гомер! Гомер! - напрасно вызывал меня Моран.- Отвечай, Гомер! Что случилось?

Я не мог ему отвечать. Мне не с кем было бороться!

Лист сирены, на который я наступил, дернулся. Из тысяч невидимых пор, пузырясь и вскипая, ринулась вверх желтоватая маслянистая жидкость. Соприкасаясь с воздухом, она обращалась в плывущую слизь. Не дожидаясь, когда она обволочет меня, я вскочил на смотровую площадку танка, почти механически отметив ударивший в ноздри ясный и сильный запах озон а!..

- Ты уверен, что тебе следует ждать? - спросил Моран.

Его лицо высвечивалось во всю ширину экрана, но там, за экраном, за прозрачной броней танка находился дымный и плоский океан, и такой же плоский берег, а над ним бурые голые стебли…

- Да.

- Но чего ждать? Ведь Конвей не вернется,

- Не говори так, Франс..,

- Гомер, тебе следует вернуться на бот! Это приказ.

Я промолчал. Я смотрел на колеблющиеся далекие заросли.

- Ты, правда, думаешь, что они,- Моран имел в виду сирен,- не жители Ноос?

- Я допускаю это.

- Шумы, которые мы перехватили на орбите… Цирк с оснащением радиотелескопа… Отсутствие следов жизни в древних отложениях… Повышенные концентрации кислорода и способность сирен создавать озон… Но что такое - сирены?

- Даг любил ставить этот вопрос по-другому. 3ачем тут сирен ы?..

- Корректен ли сейчас такой вопрос?

- Да, ибо сирены взяли Конвея.

- Взяли?.. Что за бред, Гомер? Они просто убили его, когда он вошел в их заросли с препаровальным ножом.

- Ты в этом уверен?

- Неужели они дезинтегрировали Конвея только затем, чтобы где-то там,- Моран ткнул кулаком в небо,- восстановить вновь? - Эта мысль явно его ошеломила.

- Кто знает? - сумрачно сказал я.- Попробуй взглянуть на сирен как на некую анализирующую аппаратуру. Не заключен ли в каждой из найденных «Гулливером» спор такой вот анализатор?.. Как легко их распространять, засевая любую планету! И как легко через цирк-передатчик получать информацию обо всем, что проходит через Ноос! Только тем, что сирены являются автоматами, а не разумной силой, и можно объяснить нападение на Конвея. Разве не должны были они понять - что перед ними? Разве не хотел того же Конвей?.. Но если мы - сила разумная - удержались от подобного опыта, автоматам не обязательно быть столь осторожными. И они растворили Конвея, разложили его по атомам, добираясь до самой сокровенной его сути. Не забывай, в конце концов, что вся информация, необходимая для нашей с тобой постройки, собрана в одной лишь клетке, не превышающей размерами пятнадцати кубических микронов и состоящей почти целиком из ядра ДНК… Любой разум, получив такую информацию, поймет - как построен человек.

- Но это не значит, что он поймет - для чего человек построен.

- Может быть,- негромко ответил я.- Но это вопрос времени.

После нашего разговора прошла неделя. Кое-кто позже увидел в этом еще одно проявление нерешительности Морана, но это не так. Моран догадывался, чего я жду.

Сезон дождей превратил плоскогорье в заболоченную долину. Со стороны взбесившегося океана рвались на сушу гигантские смерчи. Обшаривая края пенящихся воронок, они с ревом обдавали танк каскадами соленой воды.

В одну из таких ночей колония сирен исчезла.

- Они ушли, Гомер!- сообщил Моран с бота.

- Ушли? Как они могли уйти? Их корни буквально ввинчены в камень!

Но берег действительно был пуст…

Телезонд, выведенный Мораном на орбиту, обнаружил длинные, текущие по равнинам, «цепи» сирен. Переплетаясь как неуклюжие размочаленные канаты, они непонятным образом (на воздушной подушке - предположил Моран) устремлялись к хорошо известной им точке - к цирку.

- Я, кажется, понимаю, что происходит,- заметил Моран.

- Некто сверху решил эвакуировать аппаратуру?

- Все проще, Гомер. Сирены поняли важность полученной ими информации и торопятся передать ее в пространство, на свою близкую или далекую родину… Это значит, Гомер, что, может быть впервые в истории разума, речь пойдет о Контакте. Кто бы ни были те, кто засеял Ноос сиренами, сегодня, 19 апреля 2091 года, они откроют человека!

Несмотря на ливень и грозовые разряды, я привел танк к цирку в этот же день. Резко повысившаяся радиоактивность не позволила мне войти в ущелье, но с помощью телезонда и я и Моран могли наблюдать за творящимся в цирке. Каждая ячея в его оплавленных стенах, каждый «заиндевевший» холм - все было занято корчащимися сиренами. Фиолетовые вспышки разрывали мглу, пары и газы вздымались вверх как во время извержения, а эфир лопался от невообразимых шумов и треска.

Когда автоматы бота разложили запись в спектре звучания, мы опять услышали низкий гул. Глубокий и ясный, он повторялся с удивительным постоянством, меняя лишь частоту… Гораздо позже, уже на Земле, я видел в приложениях к Отчету графическую запись радиосеанса сирен, но, несмотря на изумительную чистоту записи, она мало походила на низкий тревожный гул, заставляющий сжиматься сердце.., В конце концов так, наверное, и должно быть… Разве Одисей приказал бы себя привязать к мачте, если бы сирены, вместо концерта в несколько голосов, подсунули ему партитуру?..

И я еще раз побывал среди сирен.

Дождь утих, небо прояснилось… Мое появление сразу вызвало «шепот» сирен. Стебли и листья, до того неподвижные, приподнялись, задрожали. Я увидел, как искрится пепельная бахрома мелких игл, или ресничек, покрывавших стебли. Боясь электрических разрядов, я искал широкие проходы в «зарослях», но это было ни к чему - сирены молчали. Осмелев, я провел по стеблю ладонью. Реснички под рукой напряглись, я почувствовал их эластичность и теплоту, и - ничего больше!

Все глубже и глубже уходил я в «заросли», и сирены раздвигались, уступая путь, будто сами хотели вывести меня к одному лишь им известному центру.

- Гомер! - прозвучал в приемнике голос Морана.- Где ты находишься?

Я медлил с ответом. Я не хотел раньше времени выдавать своих намерений. Я хотел убедиться в их правильности.

- Гомер!

- Слышу, Франс,- откликнулся наконец я, но Моран меня не слышал. Треск и шорохи разрывали эфир.

А потом сирены умолкли. Я услышал собственные шаги.

Влажный туман - признак приближающегося дождя- поплыл над цирком. Я коснулся ладонью сырой, исчерченной дайками, базальтовой стены и вдруг услышал голос Дага Конвея:

- Хайдари!

Он окликнул меня так спокойно, будто мы никогда не расставались. Именно это спокойствие потрясло меня. Не веря, я медленно обернулся, но нигде никого не было, только стебель ближайшей сирены пузырился, пуская над собой лопающиеся шарики желтоватой жидкости.

Но если Конвея не было, голос его не уходил.

- Хайдари! - звал он.

Я наклонился. Потом присел. Передо мной пузырился широкий лист сирены. Если он и впрямь мог имитировать звуки, я не мог понять - как он это делает?..

Голос Конвея отодвинулся в глубь колонии, к центру цирка. Он удалялся, он замирал, но он все еще был внятен. Ничего не боясь, наступая на воронкообразные корневища, пригибая стреляющие разрядами стволы, приминая плоские листья, я шел за голосом, будто и впрямь мог настичь Конвея. И мой сумасшедший бег окончательно утвердил меня в мысли - сирены никогда больше не тронут человека! Они получили свое, и подобия Конвея их больше не интересовали.

Вот почему опять и опять я утверждаю, что сирены Летящей были не жизнь, вот почему я опять и опять утверждаю, что «ошибки Особой группы» были закономерны. Постигая Пространство, Энергию, Время, люди не раз жестоко просчитывались, но каждый раз ошибка на пути к истине восстанавливала равновесие - разве это не оправдание для тех, ошибавшихся? Разве не они, пусть иногда и дорогой ценой, помогали человечеству сделать еще один шаг вперед - в Будущее?

Мы дождались «Гею» на борту бота, медленно обращающегося вокруг голубой Ноос.

Связавшись с Землей, капитан корабля Дягилев приказал уничтожить следы нашего пребывания на Ноос.

Но сам бот был оставлен на орбите. В его центральном отсеке химики экспедиции установили титановый щит с графическим изображением протона и электрона, разделенных горизонтальной чертой - символом радиоволны длиной 21 см. Как бы ни отличались друг от друга разумные цивилизации, язык природы должен быть для них всегда и во всем ясен и универсален. И смысл подарка, оставленного для неведомых хозяев сирен, заключался в великом напоминании - кто бы вы ни были, во Вселенной вы не одни!..

Думая об этом, я смотрел на экран радиотелескопа. Серебряная лента Млечного Пути рассекала его пополам, и туманный язык, протянувшийся почти до Северного полюса, привлек мое внимание. Я спросил Морана:

- Что это?

- Радиооболочка сверхновой… Звезда взорвалась так давно, что от нее не осталось ничего, кроме радиооболочки…

Он помолчал и добавил:

- Через несколько часов Ноос исчезнет. А потом и Летящая превратится в точку…

Он говорил о Летящей, но я знал, что он думает о последующих миллионах лет. О будущих, и уже непосредственных, Контактах. О сиренах и их создателях. О заселении Космоса. О причинах, влекущих землян в районы рентгеновских звезд, в районы черных и белых дыр, к гравитационным могилам и к тысячам других предсказуемых и непредсказуемых опасностей… Конечно, он, Моран, знал, что можно методически, век за веком, продвигаться вперед, расширяя завоеванные нами пространства. И все-таки… Все-таки он, Моран, был человек. И как человек он понимал, что время от времени кто-то из нас должен спешить, спешить, а может быть, и ошибаться. Качественный скачок не приходит сам по себе… Одна внезапно выигранная секунда сегодня может необыкновенно приблизить к нам последующие миллионы лет!

1974