В некоем городе Лир, на городской ярмарке у слепой торговки, можно купить свои собственные сны и сделать их явью… Даже не купить, а обменять. На что? А вот здесь начинается самое интересное.
v 1.0 — неизв.
v 1.1 — ProstoTac
На ярмарке, как всегда бурлила жизнь и веселье. Скорее наигранное и искусственное, потому что уже утром нужно возвращаться к обычной жизни, отличающейся от той, что кипела сегодня возле пестрых торговых палаток, где мужики в пропитанной потом одежде покупали дешевое холодное вино и водку, пока их женщины рассматривали товар, привезенный из близлежащих городов. А иногда и из-за моря, которое жители шахтерского городка Лир никогда в глаза не видели, но каждый тайно мечтал там побывать.
Айрин покрепче взяла за руку свою восьмилетнюю дочь и брезгливо скривила губы, когда прошла мимо старой, ободранной торговки, продающей маленькие венки из лиров[1] за пол нана[2]. Можно подумать, кто-то купит у нее цветы, которыми в это время года усеяна вся местность вокруг города и за ним. Цветы, из-за которых город носил именно такое название.
— Ой, мам, Берни за нами прибежал.
Айрин рассеянно посмотрела на их худого серого пса, который облизывал руки Дэйзи, тыкаясь розово-коричневым носом ей в лицо и, как и всегда, пришла к палатке торговца тканями, низенького типа по имени Сомнус с темной, лоснящейся кожей, копной черных волос, похожих на старую мочалку, и толстым мясистым носом, побитым оспой.
Несколько раз в год он привозил в Лир свой товар на ярмарку, и каждый раз Айрин стояла возле его лавки, лихорадочно считая все свои сбережения и глядя на алую ткань, манящую цветом кровавого заката с рассыпанными по ней белыми лепестками диковинных растений. Конечно Рин никогда не видать такую роскошь, а даже если она и купит ткань, и вдруг, может быть (о чудо-чудес), сошьет себе из нее платье, то ей попросту будет некуда его надеть. Разве что на танцы в единственный в этом захолустье клуб. Как же она ненавидит Лир — гадское, унылое место и людей, живущих здесь. А ведь ее могла ждать совсем другая судьба…
«У Айрин Сайд самые красивые аквамариновые глаза в округе… Айрин такая милая… Айрин куколка… Айрин должно быть голубых кровей… Айрин достойна выйти замуж за принца… Айрин лучшая… Айрин удивительно умна… Айрин…»
Но Айрин вышла замуж за Закария Блэра — непутевого сына владельца старой шахты, которая приносила одни убытки, потому что девушке хватило ума переспать с влюбленным в нее красавчиком Заком после выпускного и сразу же забеременеть Дейзи. Расплата длиною в вечность за сомнительное наслаждение на сеновале. Хотя, ей было хорошо. В тот момент. Ведь он ей нравился и у него были искусные длинные пальцы и очень чувственные губы, под которыми она извивалась и стонала каждый раз, когда приходила к нему на свидание, пока все же не позволила взобраться на себя и лишить невинности, а вместе с ней и перспектив на великое будущее за пределами Лира.
Чтобы избежать позора они поженились и хорошенькой куколке Рин больше не светила поездка в большой город за пятью холмами, чтобы выучиться, стать «кем-то стоящим» и выйти замуж за богатого и красивого юношу достойного прекрасной Айрин Сайд. Она переехала в небольшой дом Блэров на утесе над рекой Лирикой, названной так потому, что оба ее берега все лето пестрели надоевшими до тошноты желтыми цветами с аналогичным названием. И теперь дочь Главы Совета была обречена рожать Заку детей и стирать дранные носки в ржавом корыте, ожидая мужа со смены.
Мать пилила ее за это каждый раз, когда она приезжала в Мин, а отец, поджав губы, читал газету в своем скрипучем кресле-качалке и не вмешивался в их споры. Айрин жалко кричала матери, что Закарий очень умный, что он трудолюбив и рано или поздно шахта начнет приносить прибыль, а мать шипела ей в ответ свою любимую «песню»:
«Она начнет приносить прибыль, когда ты станешь никому не нужной жирной старухой, а я буду гнить в земле под деревянным крестом, потому что ни у тебя, ни у моего зятя не будет денег даже на надгробье. Я растила тебя не для грязного шахтера».
— Мам, давай купим цветочки у слепой бабушки. Это ведь совсем недорого.
Айрин оторвала взгляд от завораживающей ткани, но продолжала ее поглаживать тонкими пальцами, чувствуя неописуемое наслаждение и подрагивание во всем теле. Ей не хотелось выпускать шелк из рук.
— Пойди и нарви себе такой же букет, милая, а я сплету тебе веночек.
— Но ведь если она их продает, ей очень нужны деньги.
— Всем нужны деньги. Мне тоже они нужны.
Очень-очень нужны. Купить ткань. Вот эту. Она о ней мечтает уже три года. Можно сказать, она ей снится вместе с другими безумно желанными вещами. Но чудесные сны Рин никогда не сбываются. Она уже привыкла.
— Но это всего лишь пол нана. За них не купить даже спички. Ма-а-ам.
— Тут пол нана, там пол нана, здесь пол и еще где-то и уже целый тан получается, а за тан можно купить булку, чтобы дать тебе в школу, Дэз.
В этот момент появился господин Сомнус и Берни зарычал, оскалившись на торговца, едва тот сделал шаг в сторону Айрин и Дейзи. Какое-то время ощетинившийся пес и торгаш смотрели друг другу в глаза, а потом пес снова показал клыки и, наклонив голову, стал между торговцем и своими хозяйками. Довольно странное поведение для добродушного и вечно виляющего хвостом дворняги, которого они подобрали еще щенком на этой же ярморочной площади пять лет назад и который за всю свою жизнь даже мухи не обидел.
— Уведи отсюда Берни, милая. Иди посмотри на клоунов и на шарики, а ему купи кусочек сахара. Вот держи денежку.
Айрин проследила взглядом за дочерью, которая ускакала вприпрыжку вместе с Берни по направлению к разноцветным палаткам циркачей, и повернулась к торговцу тканями:
— Два метра алого шелка почем у вас?
Она спрашивала об этом и в прошлом году, и в позапрошлом. Цена конечно же менялась и росла. Как цены на молоко, хлеб и картошку. Не росла только прибыль Зака. Но кого это волнует? Точно не торгаша Сомнуса, который мог менять стоимость своих товаров каждые пять минут в зависимости от погоды в Лире.
— Десять тысяч танов[3], моя красивая госпожа. Эта алая ткань превратила бы вас в настоящую королеву.
Уже десять тысяч… в прошлом году было восемь с половиной. Айрин сокрушенно вздохнула — это две зарплаты Зака, если шахта не будет простаивать, как месяц назад после обвала. У Рин в сундучке есть три тысячи и… и… НЕТ. Черт возьми — нет. Потому что скоро Дэйзи опять в школу, потому что крыша в доме протекает и потому что они должны ее отцу четыре тысячи, которые брали в прошлом году тоже на ремонт проклятой шахты и до сих пор не отдали. Три из них они с Заком уже насобирали.
— Идем домой, Дэйзи.
— Но мы ведь ничего не купили, — захныкала девочка, с мольбой глядя на мать, — давай хотя бы посмотрим на танцы.
Но Айрин уже не хотелось здесь находиться, она была зла. Опять зла. На себя, на Зака, на проклятый город, на своих родителей и на то, что сны никогда не сбываются.
Рин взяла дочь за тоненькую ручку и потащила прочь от торговых палаток, но, когда проходила снова мимо слепой женщины с цветами, та вдруг схватила молодую женщину за руку цепкими шершавыми пальцами.
— Отпусти — у меня нет денег.
— Мне не нужны деньги.
Голос у старухи-торговки оказался очень мелодичным, певучим, от него по телу разливалось странное тепло и умиротворение. А прикосновение ее пальцев, показавшееся по началу мерзким, вдруг перестало раздражать, но женщина все равно высвободила руку.
— Лиры не простые цветы — это ловцы снов. Их нельзя продать. Их можно только обменять на что-то очень дорогое.
Айрин рассмеялась, но старуха даже не улыбнулась. На ее морщинистом, изрытом складками времени, лице застыло выражение полной отрешенности и даже скорби, словно она сама утратила нечто очень ценное. Впрочем, она слепая. И это более чем ужасно — потерять зрение.
— Лучше бы ты гадала по руке или продавала зелья. Кому нужны твои цветы?
— Тебе… и другим таким, как ты и таким, как я.
— Каким — таким?
— С разрушенными мечтами. Ведь они больно колются, да?
И Айрин в этот момент словно кольнуло иголкой в области сердца, она невольно прижала туда руку, чтобы унять тянущую боль.
— Что?
— Осколки иллюзий. Они впиваются в твое сердце и душу, вскрывают твои вены и впрыскивают в них яд разочарования день за днем. Концентрат становится все выше и выше, и иногда тебе хочется умереть от ненависти к себе и ко всем, кто тебя окружает. Но больше всех ты ненавидишь его… потому что он их разрушил.
— Что разрушил?
— Твои мечты.
Айрин посмотрела, как дочь крутится возле клоуна с разноцветными шариками и снова перевела взгляд на старуху.
— Ты хочешь сказать, что вот эти цветочки могут исполнить мои мечты?
Старуха покрутила в пальцах кулон, на длинной цепочке, висящей на ее дряблой шее. Вроде бы нищая, а цепочка явно из очень дорогих и кулон с короной — массивный, похож на именной. Но не это настораживало в женщине, а постоянно закрытые глаза, словно она спит и разговаривает в каком-то ужасающем сне, как лунатик.
— Я лишь сказала, что они превратят твои сны в явь.
— Бред. Мне это не нужно. Я и так счастлива. — она сделала маленькую паузу после этих слов и тут же продолжила, — А ты старая шарлатанка и обманщица. Я уже сказала, денег у меня нет и мне нечего дать тебе взамен.
— У каждого человека что-то есть. Что-то очень ценное и дорогое. И это не обязательно золото или деньги.
Айрин рассмеялась. У нее даже крестика не осталось и обручального кольца. Они все продали, чтобы заплатить работникам с шахты в прошлом году после первого обвала. Ей бы и самой не помешало «что-то дорогое» она бы многое изменила в своей жизни. Например, уехала б из этого проклятого городка подальше от матери с отцом. Купила бы с Заком дом, как в ее сне… возле бархатного песка и хрустально чистой морской воды и…
— Ты ошибаешься. У меня нет ничего ценного.
— Уверена?
— Конечно. Совершенно ничего.
— Тогда ты бы не сильно расстроилась, если бы я попросила отдать мне то, что я сама сочту дорогим, взамен на сказочный сон, который будет являться тебе каждую ночь? Тот самый, что ты уже видела однажды и не хотела просыпаться. Он будет невероятно настоящим… с каждым днем все ярче и ярче. Длиннее и длиннее, как ты мечтала. Днем одна реальность, а ночью все иначе, ночью ты в царстве полного счастья, где исполняются все мечты и желания, — голос старухи проникал в каждую пору на теле Айрин и заставлял трепетать от предвкушения.
А потом ей внезапно стало очень весело от того, что она развесила уши, слушая эту сумасшедшую старуху. Настолько весело, что захотелось громко расхохотаться. Эта женщина явно не в себе или шутит над ней. Забавно, сколько чокнутых можно встретить на городской ярмарке. В прошлом году здесь разъезжал карлик на телеге со старой клячей и предлагал купить у него счастье вместе с деревянными человечками, которых он выпиливал сидя на соломе и вскрывал дешевым лаком. Айрин тогда еще думала, что нужно быть совершенной психопаткой, чтобы покупать себе счастье в виде деревянного истукана, а люди покупали.
— И каким образом я могу это сделать? Отдать тебе то, чего у меня нет? — Глаза старухи начали вращаться под сомкнутыми веками, а молодой женщине показалось, что та смотрит из-под них прямо на нее. По телу Айрин пробежал табун тревожных мурашек и неприятно заболел затылок, словно его сильно сдавили когтистыми пальцами.
— Просто возьми венок из лиров и скажи, что отдаешь мне самое дорогое в обмен на цветы.
— А если ты мне солжешь?
— Не солгу. Я дам тебе аванс.
— Аванс?
— Да. Кусочек твоего сна станет реальностью прямо сейчас. Просто пойди и возьми. — в этот момент Рин смотрела на прилавок Сомнуса и тот поманил ее к себе пальцем. От неожиданности она даже тряхнула головой.
На секунду Айрин опять стало не по себе, но соблазн уже пульсировал где-то в подкорке мозга вместе с надеждой и суевериями. Наверное, нельзя соглашаться. Глупости. Ну скажет она, а дальше что? Кто-то сможет у нее потребовать платы на самом деле? Да и, вообще, зачем она об этом думает? Старуха, лживая ведьма, просто пудрит Рин мозги от скуки.
— Мамочка, не надо, — Дэйзи схватила Айрин за руку, — пойдем отсюда. Я нарву тебе целую охапку лиров. Обещаю. Много-много лиров. Не отдавай ей ничего.
Старуха прищурилась и отпрянула назад, а Дэйзи потащила мать прочь от прилавков.
— Мне страшно, мам. Она меня пугает. Ее глаза… как будто слепая, но на самом деле все видит.
Айрин склонилась к дочери и погладила ее по щеке.
— Она просто сумасшедшая старуха. Вот и все. Тебе не нужно ее бояться. Идем домой, я испеку тебе сахарные лепешки.
— А Берни? Я его звала, но он не идет ко мне. Мы оставим его здесь?
— Берни взрослый песик и он прекрасно знает дорогу домой.
Невольно обернулась и посмотрела на торговку, но та, казалось, уже забыла о них и любовно раскладывала букеты на досках, поглаживая цветы скрюченными пальцами. Ее глаза были все так же закрыты.
Берни не вернулся. Его нашли через день рано утром. Он лежал среди желтых цветов со вспоротым брюхом и выпотрошенными внутренностями. Видимо на несчастного пса напали степные волки, разодрали беднягу и бросили умирать в страшных мучениях. Но это было потом…
Айрин опять приснился тот самый сон, который она впервые увидела несколько месяцев назад. Она его запомнила и хотела увидеть снова, испытать ощущение счастья вместе с ощущением реальности, которое сводило с ума своей правдоподобностью.
Рин закрывала глаза, втягивая носом запах свежевыстиранной наволочки. Конечно он скорее напоминал лавку Эда с товарами для дома, но она любила представлять, что вместо куска дешевого мыла она стирает белье сиреневым лавандовым порошком. Ей почему-то казалось, что именно так пахнет на море — лавандой, песком, соленой водой и ИМ. Другим ИМ. Таким, каким он должен был быть и никогда не был. Таким, как она увидела его в том сне.
Зак. Ее муж. Он явился ей совсем иным, чем в реальности. Там он носил белую рубашку под темно-синей модной безрукавкой, его туфли блестели, как полированное дерево или зеркальные полы в королевской зале. Нет, Айрин никогда не была в королевской зале, она никогда не была даже в обычном музее в городе, потому что это удовольствие не для жены шахтера. Она просто имела прекрасное воображение и много читала.
Но во сне муж открывал перед ней дверцу новенького автомобиля, садился за руль, и они ехали в город на летнюю ярмарку. Нет, не за тем, чтобы купить подешевле продукты и не за тем, чтобы торговаться за моток ткани на пальто для Дэйзи. Они ехали, чтобы сорить деньгами.
Зак покупал Рин алое платье с белыми цветами и лакированные туфли с золотыми пряжками, они садились в машину и отправлялись через пшеничное поле по дороге ведущей серпантином вниз, к пляжу с горячим песком и бирюзовой водой, лижущей запеченные на палящих лучах солнца ракушки, отливающие разноцветным перламутром. Зак вытаскивал Рин из машины, они целовались, как одержимые и потом он нес ее на руках в дом на берегу моря, чтобы любить на широкой постели с шелковыми простынями, пахнущими лавандой. Айрин стонала, кричала и шептала его имя, говорила, как сильно его любит пока он страстно вбивался в ее тело и мял ее упругие маленькие груди, содрав корсаж алого платья вниз. И она совсем не думала о том, что оно испортится — ведь ее Зак купит ей сотни таких платьев.
— Рин, просыпайся, — Закарий пришел с работы к ужину и слегка тряс ее за плечо, — я деньги принес.
Она ненавидела его в эту минуту так же сильно, как любила за секунду до пробуждения в своем сне. Потому что он был не таким — у него не блестели глаза, не сияла улыбка на мужественном лице и не видно было ямку на волевом подбородке. Он давно зарос щетиной, в которой уже отчетливо пробивалась седина, а от недосыпа и работы под землей под глазами Зака синяки напоминали черные ямы. Муж конечно же не приехал домой на машине, а горсть монет, которые он высыпал на стол, скорее напоминала подаяние в дырявой шапке нищего скрипача на ярмарке из ее сна.
— Вкусный был ужин, любимая. — за это она тоже его ненавидела, потому что на ужин у них пятый день была гороховая каша с морковкой и от ее запаха всех уже тянуло на рвоту, — Я спать и на вторую смену. Мы кажется нащупали путь к «плодоносной» жиле и скоро шахта начнет давать прибыль, надо только копнуть поглубже. Ярмарка еще не окончилась? Я слышал городской совет продлил ее на три дня в честь праздника цветов. Сходи, купи чего-то для дома и сладости для Дейзи.
Он наклонился, чтобы поцеловать Айрин, но та увернулась от поцелуя и встала с кресла. Она не хотела, чтоб он к ней прикасался. Вот этот он. Она хотела другого Зака. Этому она не давала себя трогать уже больше года. Он вызывал в ней отвращение своими грязными пальцами и вечным запахом земли и серы. Когда она смотрела на его изможденное лицо, ей хотелось выть от разочарования. Он словно олицетворял все, что ее раздражало в этой жизни, потому что не оправдал ожиданий… потому что Зак Блэр — неудачник, а она жена неудачника.
А как же что-то для нее? Пусть даже просто шоколадка, но для нее. А как же обещанные три дня отдыха и поездка в большой город к родителям? Но Рин ничего не сказала мужу, только провела его ссутулившуюся фигуру взглядом до самой комнаты и снова посмотрела на монеты — в ее снах у Зака в портмоне красовались толстые пачки купюр, и он швырял ей на колени хрустящие новенькие банкноты со словами:
— Купи себе все что хочешь, родная. — потому что во сне он ее любил, а в реальной жизни он погубил куколку Айрин Сайд и сделал из нее двадцатишестилетнюю старуху Блэр.
И сейчас она хотела только одного — красное платье с белыми цветами и свой сон. Она сама не поняла, как оказалась снова на ярмарке и даже не поняла, как сказала слепой старухе те самые слова, что та хотела услышать и как несла домой венок из лиров и вожделенную ткань, завернутую в тонкий пергамент, она тоже не помнила. Потому что с этого момента ТОТ сон начал сниться Айрин каждую ночь и, как обещала старая ведьма, он был намного ярче яви… Только явь… Явь со временем превратилась для нее в самый жуткий кошмар.
В эту ночь и погиб Берни… В ночь после того, как Айрин принесла в дом венок из лиров.
Поначалу сны Рин и правда становились все красочней и красочней, казалось она проживала в них необыкновенную жизнь, как в сказке, вместе с любимым Заком и маленькой Дейзи похожей на принцессу в кукольных нарядах верхом на пони. Айрин не хотелось просыпаться, ей хотелось навечно остаться в той реальности, которую она купила у глупой ведьмы, заплатив чем-то эфемерным и совершенно не важным для нее самой. По крайней мере она до сих пор не знала, что именно у нее взяла старая слепая Веаса.
Но спустя несколько недель все начало меняться. Из снов начали исчезать какие-то детали и появляться новые совершенно незнакомые лица и вещи. Женщина не придавала этому значения она жаждала погрузиться в забытье и оказаться в ином мире. Она даже начала покупать себе снотворное, чтобы засыпать днем пока Дейзи в школе.
Необратимость обрушилась на Айрин неожиданно, и она не сразу поняла, что ее сны напрямую связаны с явью. Вначале, в иной реальности, пропали ее родители. Не то чтобы пропали — они попрощались с ней и уехали в неизвестном направлении по дороге, ведущей в огненный закат. Айрин из сна помахала им рукой и подумала, что теперь никто не станет ее пилить и они с Заком заживут намного лучше. Чуть позже, уже наяву, госпожа Блэр получила на почте извещение, что дом Сайдов в Мине сгорел. К сожалению, никто не спасся. Родителей хоронили в закрытом гробу и после них не осталось даже соломинки — все сгорело дотла. Все их сбережения, которые были в доме. В полиции, куда Айрин ходила подписывать бумаги, ей отдали золотое кольцо отца и крестик матери. Свое кольцо София Сайд переплавила на сережки для новорожденной внучки, которые дочь продала в прошлом году вместе с остальным золотом, чтобы расплатиться с долгами.
От страшной депрессии Рин спасали только сны. Иногда ей вообще не хотелось просыпаться… А потом она потеряла Зака. Увидела во сне море с песком и себя на огромном великолепном корабле, кружащуюся в танце с красивыми, великолепно одетыми мужчинами, но уже без мужа. Она даже не стала его искать, а когда ей сообщили, что его смыло волной с палубы и он утонул, Айрин услышала собственный звонкий и счастливый смех.
Спустя день Зака придавило камнями на шахте. Он умирал мучительно и страшно. А Рин поняла, что с ее снами что-то не так. Они сбываются каким-то чудовищным и извращенным образом. Она в ужасе побежала искать старуху. Вернуть проклятый венок. Ей не нужны эти сны. Ей нужен здоровый муж, она не может смотреть на его мучения и ей хочется сдохнуть самой или биться головой о стены, пока не размозжит себе череп, чтобы не слышать его стоны агонии и дикой боли.
Ярмарочная площадь давно закрылась, и никто не знал куда делась слепая ведьма. Возможно, она теперь продает свои венки у церкви святого Андреуса, именно там собирались нищие со всего городка. Но возле церкви Айрин сказали, что Веаса умерла в последний день ярмарки. Несчастный случай — она задушилась длинной золотой цепочкой во сне. И Айрин вдруг вспомнила эту цепочку, она отчетливо увидела ее перед глазами, болтающейся на дряблой шее старухи. Оказывается, Веаса когда-то пела в королевской опере для самого Антуана Четвертого и эту цепочку ей подарил венценосный любовник, потом он ее бросил, выгнал из дворца, и она оказалась в городе Лир, где схоронила своих троих сыновей-ублюдков, рожденных в грехе неизвестно от кого, а потом ослепла и сошла с ума. Конечно, это могло быть просто сплетней. Люди любят болтать ерунду и сочинять небылицы.
Когда, отчаявшись, Айрин вернулась домой ни с чем, муж уже не дышал, а она заорала от адской муки, которая разодрала ее изнутри… потому что именно сейчас поняла, как он был ей дорог. Именно сейчас… когда встретилась взглядом с его остекленевшими глазами и закрыла их своими дрожащими пальцами. Никто и никогда не будет любить ее так, как любил Зак Блэр.
Еще через неделю из снов Рин пропала Дейзи… ее маленькое тельце нашли в старом колодце, оно пролежало там несколько дней, пока девочку искали по всему городу. А Айрин больше не хотела видеть прекрасные сны, она хотела только одного — умереть, но вечный сон стоил намного дороже, а ей было нечем платить — самое дорогое она уже отдала.
— Мам, а наших собак привезли?
— Конечно, дорогой. Они уже давно ждут нас в новом доме и очень скучают.
Ребенок замолчал буквально на две секунды, а потом снова прильнул к окну.
— Ма-а-а-ам, смотри карусель и клоуны. Ма-а-а-ам.
Маленький Нати показывал пальцами на высокую карусель с лошадками, а молодая женщина не могла оторвать взгляда от заснеженных вершин гор, обсыпанных снизу желтыми цветами и словно утонувших в тяжелых темно-серых облаках и дымке, неизвестно откуда взявшегося, тумана. Завораживающее и зловещее зрелище одновременно. Она вспомнила, как кто-то из слуг перед их отъездом говорил, что Лир — проклятое место и не стоит ехать туда, где новые дома строили на костях несчастных шахтеров. Но Луиза не была суеверной, а ее старшему сыну был нужен свежий воздух вдали от суеты больших городов.
— Тише, Нати, ты разбудишь Роба, а он только уснул.
Светловолосый мальчик лет семи бросил взгляд на спящего брата, положившего голову матери на колени, и незаметно показал ему кончик языка, а потом снова уставился в окно машины.
— Смотри-и-и, мам, там сладкая вата продается и у фокусника кролик в шляпе. Давай остановимся. Я хочу ваты и мороженое.
— Сначала нам нужно обустроиться в новом доме, милый, а потом мы придем на ярмарку. Обещаю тебе. Долго еще в вашем городе продлится ярмарка, господин Сомнус?
Луиза Дэйли — красивая женщина лет тридцати с длинными золотистыми локонами и большими синими глазами вопросительно посмотрела на управляющего, встретившего ее в порту утром и весьма кокетливо поправила соломенную шляпку с белыми цветами. Мужчина словно вынырнул из задумчивости, поправил очки на мясистом носу и прокрутил пальцами длинную золотую цепочку с кулоном в виде короны у себя на шее.
— В праздник цветов, госпожа Дэйли, власти устраивают гуляния на три дня. Но вам совсем не обязательно ездить на ярмарочную площадь — я могу распорядиться, чтобы оранжерею в вашем доме украсили самыми диковинными цветами и пригласили танцоров и акробатов к вам в дом.
— Я бы хотела, чтобы было побольше роз.
— О, да. Среди роз вы бы смотрелись как настоящая королева. Красных и белых роз.
— Я не хочу праздник дома. — закапризничал мальчик, — Я хочу в город. Не хочу дома… не хочу-у-у-у.
Сомнус посмотрел на Нати, который явно был раздосадован его предложением и снова перевел взгляд на женщину.
— Да, это было бы неплохой идеей, господин Сомнус, вы очень заботливы. Милый, — женщина наклонилась к младшему сыну, — ты успеешь посмотреть на клоунов и съесть сладкую вату. Папа прилетит завтра утром, мы поедем в город, и он купит тебе столько ваты, сколько ты захочешь, но мы должны думать и о Робе.
— Вы всегда думаете только о Робе.
Машина как раз проехала у разноцветных ворот и Луиза Дэйли вдруг заметила старую женщину в ярко-красном платье с белыми лепестками. Грязном, ободранном красном платье. Наверное, раньше оно было невероятно красивым, но сейчас напоминало рваную тряпку, липнущую к худым босым ногам старухи, которая сжимала в руках венки из ядовито-желтых лиров и предлагала их каждому, кто входил в пестрые ворота ярморочной площади.
— Что она делает? Продает цветы, которыми усеян каждый клочок этой земли?
Управляющий равнодушно посмотрел на торговку в красном и покачал головой:
— Это несчастная Рин. Она обезумела много лет назад, когда утонула в заброшенном колодце ее дочь, а мужа задавило насмерть во время обвала на их собственной шахте. У нее отобрали дом, чтобы расплатиться с семьями погибших и инвесторами.
— Бедная женщина. И кто-то покупает у нее венки?
— Лиры издавна называются ловцами снов. Это очень красивые цветы, о них слагают легенды.
— Легенды? Как интересно.
— Да. Легенды. Например, если обменять у кого-то веночек из ловцов снов, то сны обязательно станут явью. Самые прекрасные из них.
— Какая красивая легенда. А эта Рин слепая? Почему ее глаза закрыты?
— Этого никто не знает.
— Ма-а-ам, давай купим у нее лиров. Ведь если она их продает, ей очень нужны деньги, а у меня сбудется парочку снов.
— Она их не продаст. Она их обменяет на самое дорогое, что у вас есть.
Золотоволосая дама пристально посмотрела на управляющего и прижала к себе младшего сына, ее ровные и аккуратные брови в недоумении сошлись на переносице.
— Самое дорогое не продается и не обменивается, господин Сомнус.
— Разумеется, моя госпожа. Я лишь озвучил строки из легенды.
— А я бы обменял.
Роб поднял голову с колен матери и выпрямился на сидении, щурясь от яркого солнца и всматриваясь в толпу на ярмарке.
— Не говори глупости, малыш. — Луиза погладила старшего сына по руке и сжала его пальцы, — разве мы не счастливы все вместе? Зачем нам какие-то сны, если у нас есть наша реальность? Тем более это всего лишь легенды.
Тот пожал плечами, и они свернули на дорогу, ведущую в новый район Лира.
— А вот и ваши владения. Шикарное место с видом на город. Когда-то здесь находились шахты.
— Да, я знаю. Мой муж велел их засыпать перед тем как начать строить наш дом. Горный воздух должен пойти на пользу Робу.
Машина остановилась у шикарного белого особняка с высокой, двускатной черепичной крышей и к хозяевам поспешили слуги, один из них вез инвалидную коляску. Когда старшего сына Луизы пересадили в кресло на колесиках, младший подошел к нему и тихо сказал:
— Я поеду с отцом в город, а ты останешься здесь подыхать от скуки и ни один клоун тебя не развеселит, зануда Роб.
Мальчишка скрылся из виду, а Роб посмотрел на Сомнуса, который слышал жестокие слова Нати. Мужчина подмигнул Роберту, а потом взялся за коляску и повез парня в дом.
Луиза смотрела на старшего сына и нового управляющего с просторной веранды, пока внизу слуги заносили в дом сумки и чемоданы. Муж нанял Сомнуса полгода назад по рекомендации и тот сразу же прекрасно поладил с Робом. Для Луизы это стало огромным облегчением, так как с ее больным ребенком день ото дня становилось все тяжелее и тяжелее находить общий язык.
Едва мужчина и мальчик поравнялись с вольерами, в которых лениво спали хозяйские ротвейлеры, собаки тревожно повели ушами и громко зарычали. С тех пор они весь вечер не унимались. Скалились, метались по клеткам, грызли прутья решеток. Луиза не понимала, что именно с ними происходит, ведь собаки всегда вели себя спокойно. После полуночи вакханалия воя и лая стихла, а на рассвете, когда Сомнус уехал из поместья в город, из вольеров не доносилось ни звука. Луиза поежилась от утреннего холода и плотнее закуталась в халат — эта тишина показалась ей зловеще мертвой по сравнению со сказочным и ярким сном, который приснился молодой женщине этой ночью на новом месте.
Лиры, желтые цветы, растущие вокруг города Лир.
Нан — 50 копеек.
Тан — 4 нана.