Санкт-Петербург. Нева. Белая ночь.

Звучит романтично. Почти как начало стихотворения или нежного, чуть печального романа.

Однако в этой ночи ничего красивого и романтичного не было… Красно-синие, нервные всполохи машин дежурной части. Оцепленная желтой лентой детская площадка. Люди в форме с какими-то нарочито равнодушными лицами. Бледное лицо мужчины. Ребенок, плачущий на его руках. Время от времени взгляд кого-то из людей в форме натыкался на этого мужчину… и становился почти человеческим.

— Пожалуйста, — тогда говорили ему, — идите домой. Как только что-то будет известно…

— Понимаете, — в сотый раз начинал объяснять мужчина, прижимая к себе еще крепче малыша, — моя жена никогда бы…

— Мы понимаем, — и в голосе появлялось рефлекторное псевдосочувствие, от которого становилось еще горше.

К ограждению, возле которого с открытыми глазами дремал сержант, подъехал крутой мотоцикл со «скромным» логотипом BMW на бензобаке. Сержант завистливо присвистнул — и настороженно взглянул на мужика, одетого в стиле крутого байкера: черная кожа, крутой шлем, похожий на немецко-фашистскую каску.

Мужик тем временем подъехал, заглушил сыто и негромко работающий мотор, снял шлем, нацепил на руль… и направился прямо к ограждению. Уверенно так направился. Привычно.

— Куда! — жестко сказал охранитель желтой ленточки. — Куда прешь?

Увидев алую ксиву с золотыми орлами, служивый сначала вытянулся, но потом, посмотрев внимательнее — уж очень ему не понравился неуместный здесь байкер — заорал:

— Че, совсем охренел! Отдел музеев?!

— Старшего позови, — без тени возмущения сказал мужик в черном.

Было ему на вид лет под сорок. Не высокий, крепко сложенный. Добродушное круглое лицо каким-то чудесным образом было одновременно и брутальным, и обаятельным, и…незапоминающимся… Живые, блестящие глаза имели особенность зрачка в большинстве случаев занимать всю радужку, от чего казались черными и хитрыми. На самом же деле они были ярко-синие, искренние и наивные, особенно в тех случаях, когда это необходимо. Большой, чуть шершавой ладонью привычным движением он погладил гладко выбритую макушку и скривился не то в улыбке, не то в усмешке, чуть пожимая плечами, встречая озабоченно семенящего к нему мужчину.

— Иду я, иду, — на вопль сержанта отозвался уже следователь, — свои это, пропусти. Добрый вечер, Егор Иванович!

— И вам не болеть, господин старший следователь.

Байкер преодолев заграждение и бдительного охранника, уже пожимал руку старшего.

— Что-то органы стали слишком часто меня вызывать на место преступления, Алексей Васильевич, — пожаловался он следователю.

— Иваныч! После тех тралялей, что ваше начальство позволило себе выписать нашему начальству… Да еще и в присутствии москвичей… Радуйся, что тебя на всякую бытовуху не вызывают… А планы такие были.

— Так думать же надо! Если из Летнего сада начинают чинно расходиться по своим делам статуи, то надо не спецтранспорт из психушки свидетелям вызывать, а нас! Кстати, вандалов, которые украли защитные щиты с Медузой Горгоной, что двадцать семь лет висели себе спокойно на ограде, вы поймали?

— Так это не вандалы были!

— А кто? — изумился Егор Иванович.

— Ваши и были, — сказал следователь. И лицо его превратилось в маску абсолютного счастья. — Ваши. Реставраторы.

— Вот ведь как оно бывает, — даже не удивился музейщик. — Бардак, как говорит мой папенька, дело добровольное… Да. Если завтра тебя будут вызвать на убийство и разгром к нам в Управление — так это я гневаться буду… Заберешь меня под арест — я хоть высплюсь у вас, за решеткой.

— Нее, завтра — никак. Завтра не мое дежурство. Я пойду на отсыпной…

— А здесь что? Как в Летнем саду? Или начальство приказало мой сон просто так порушить? Из вредности?!

— Здесь вообще непонятно что, — печально покачал головой следователь. — Женщина пропала. Ребенка в коляске трехмесячного бросила. Свидетели всякую ересь несут.

— А вы чего сразу примчались? Двое суток положенных не выждали?

— Вот только не надо про бездействие правоохранительных органов…

— Ладно тебе, Алексей Васильевич. Вы тут кинулись прямо-таки всеми силами, потому что…

— Она — дочь нашего… — и следователь поднял палец к небу.

— Ясно. Ладно, пошли беседовать.

Парочка сидела на скамейке, тесно прижавшись друг к другу. Девчушка была заревана, а парень нервно зажал руки между колен. Молодых людей ощутимо потряхивало.

— Привет, ребята! Меня зовут Егор Иванович, — обратился к свидетелям «музейщик». И у меня есть одна особенность: я верю всему, что говорят люди. Рассказывайте!

— Ее похитили дети, — безучастно ответила ему девушка, — понимаете, маленькие дети… Крошечные… Дети… Крошечные…

Парень только кивал и трясся.

— Да… Толку от твоих свидетелей… — подытожил Егор Иванович.

— Обрати внимание: двор огороженный. И камеры установлены. Мы уже посмотрели запись. Сначала пришли эти, — кивок на юношу и девушку. — Парень открыл вход во двор своим магнитным ключом. Они сидели на скамеечке, миловались. Вышла женщина. Потом через какое-то время помехи. Потом — представляешь — фигня какая-то. Парочка мечется по двору. Коляска с ребенком осталась. Где стояла — там и стоит. А женщины нет. И, похоже, что калитку никто не открывал.

— А чего женщина ночью вышла-то на улицу? — недовольно спросил Егор Иванович.

— Муж говорит, что ребенок раскапризничался, никак не унимался. Она решила выйти с ним — оказывается, они так часто по двору ночью гуляют. Двор закрытый — значит безопасный.

— Да… несуразность какая-то.

— И не говори, — согласился господин следователь. — Не считая того, что у этой «пропавшей» дамы могла попросту крышечка уехать. И завтра-послезавтра она, даст Бог, обнаружится где-нибудь. Живая.

— Не знаю. Что-то странное тут есть. А свидетели не обдолбанные случаем?

— Нет. В баночку уже писали — ничего. В трубочку дули — тот же отрицательный результат.

Тут девушка, словно почувствовав, что речь зашла о них, поднялась, подошла к следователю и забормотала, как в бреду:

— Уродцы… Это были уродцы. В шапочках. Странных шапочках. И запах. Запах дохлятины. Ужасный запах дохлятины…

— И вот представляете, Анфиса Витольдовна, стою я перед ней и понимаю… — до Старцева, сладко дремлющего на диване в Управлении, донесся жизнерадостный смех его старейших сотрудников. Начальник удивленно приподнял бровь — обычно старая гвардия выясняла отношения, брюзжала и спорила. А вот так — мирно да со смехом… Старцев и не помнил, чтоб они так приходили на работу.

— Конечно, Михаил Ефремович, я тоже удивилась! — сквозь смех раздался другой голос, женский.

— А как удивился отец Иннокентий…

И снова смех.

Нет, спать в таких античеловеческих условиях на работе стало совершенно невозможно — Старцев помотал головой. И стал просыпаться.

Голоса Анфисы Витольдовны и Михаила Ефремовича, гулко разносясь в старинном здании, надолго опередили их стареньких владельцев, которые медленно преодолевали высокие пролеты.

Поэтому Старцев встретил их на лестничной площадке третьего этажа, которое в здании администрации и занимало Управление.

— Доброе утро! — хмуро поприветствовал он непонятно с чего жизнерадостных сотрудников.

— Разрешите доложить! — со смехом вытянулся перед ним Михаил Ефремович. — Порядок на кладбище восстановлен. Если бы не Анфиса Витольдовна, нас бы съели.

Старцев опять помотал головой — и с укоризной во взоре уставился на сотрудников.

— А давайте зайдем в кабинет — и усядемся, — предложила Анфиса Витольдовна.

Как и всегда, ее пожелания, рекомендации и приказы исполнялись молниеносно. А как еще? Эта величественная дама умела внушить трепет. В ярко-синих, ничуть не поблекших от возраста и утрат глазах было что-то…чуткое, искреннее, но не терпящее возражений. Ее бесшумная походка, ее безупречная осанка, идеально выглаженные и отстиранные, старинного кроя, но каким-то непостижимым образом всегда уместные блузки неизменно украшала массивная, овальная брошь. Иссиня-черный камень, в глубине которого плясали маленькие синие искорки, порой гипнотизировал, а порой был и вовсе не заметен. Он, казалось, жил своей жизнью, но при этом был во власти своей загадочной хозяйки. Кроме этой броши Анфиса Витольдовна украшений не носила, причуд не имела, сохраняла хладнокровие, ясность и остроту ума. От этой женщины исходила сила, ей хотелось покоряться.

И даже Михаил Ефремович — а он единственный из всех с ней спорил — было у них такое развлечение на двоих — сегодня согласился. И даже закивал.

— Так что у вас случилось? — утреннее совещание началось лишь спустя полчаса, — пока сварили кофе, пока уселись…

— Как вы помните, — начал Михаил Ефремович, — вчера днем появилось сообщение, что накануне ночью, недалеко от Старо-Никольского кладбища что-то большое и черное, похожее на огромную кошку, напало на людей. И даже кого-то загрызло. Поскольку кладбища находятся под особым контролем, было решено подключить отца Иннокентия. И вместе с ним проверить.

— Вообще-то — кладбища — это его епархия, зачем там мы-то? — широко зевая, пробурчал Егор Иванович.

— Мы всполошились потому, что есть легенда — на Старо-Никольского кладбище похоронен чернокнижник, который на этом самом кладбище пытался вызвать демона. Но что-то пошло не так. Чернокнижник во время обряда погиб, а демон превратился в огромного черного кота.

— Я всегда считала эту историю байкой, не заслуживающей доверия! — решительно вмешалась Анфиса Витольдовна. — Известно, что самая мощная защита — на кладбищах. И чтобы там что-то подобное делать… Для этого надо сначала погост разорить.

— Да, но мы все знаем историю, приключившуюся в начале девяностых на Охтинском кладбище, когда мертвых подняли, — возразил Егор Иванович.

— Там сначала поработали вандалы, потом администрация стала уплотнять умерших. А потом уже секта пришла — и натворили они дел!

— Да ничего особенного не случилось. Все, кто участвовал в ритуале — погибли. Из простых граждан никто не пострадал. И даже не заметил. Мы успели, — пожал плечами Михаил Ефремович.

— А те, кто участвовал в ритуале — не люди что ли? Там в основном подростки были, — возмутилась Анфиса Витольдовна. Дама элегантным, совершенно молодым движением чуть тронула кончиками пальцев прическу. Копна серебристых волос была прихвачена полукруглым гребнем с вырезанными на нем русалками. Брошь заискрилась, синие глаза метнули в собеседника молнию, а одна из русалок, как на секунду показалось Старцеву, недовольно дернула хвостом…

— Надо головой думать прежде, чем демонов вызывать. К тому же эти подростки, чтобы провести ритуал, нескольких человек умертвили! Так что, на мой взгляд, каждый получил то, что хотел. А вот умерших жалко. Они ведь покойники. Уж чего-чего, а покой заслужили.

Михаил Ефремович подарил Анфисе Витольдовне почти виноватый взгляд, но по всему было видно, что злить свою собеседницу ему нравится. Его зеленые глаза были такими же живыми и яркими, как у его коллеги, не смотря на тот же весьма преклонный возраст. Бороды он не носил, был всегда идеально выбрит и коротко стрижен. Густые и жесткие волосы поседели не равномерно — перец с солью. Крючковатый нос, резкие черты лица, очень высокий рост. Телосложения он был скорее сухощавого, но одного взгляда на широкую, чуть сутуловатую спину хватало, чтобы почувствовать недюжинную силу. Михаил Ефремович был силен, как Илья Муромец, и по отделу на эту тему ходило немало легенд. Он слегка прихрамывал на правую ногу, поэтому пользовался палкой. Палка была массивная, и пахло от нее сосной. Просто палка, но на ней почему-то постоянно задерживался взгляд. Старцев усилием воли оторвал его, провел ладонями по выбритой голове, и взмолился:

— А можно поближе к вчерашней истории, а то у меня и так голова болит!

— Хорошо, — покладисто согласился Михаил Ефремович. — Ближе к полуночи мы выдвинулись. Белая ночь. Марево над кладбищем. Красота!

— Еще ближе.

— А я с ними отправилась, — уточнила Анфиса Витольдовна. — Мне любопытно стало, что же на кладбище происходит на самом деле.

— И это любопытство спасло нас с отцом Иннокентием. На нас действительно выскочила большая черная кошка. Отец Иннокентий молитву изгоняющую читает, я защиту ставлю и силок кидаю энергетический, чтобы тварь не убежала.

— А кошка оказалась самая реальная. И даже не кошка, а молоденькая пантера.

— И была она очень голодная! Хорошо еще, что Анфиса Витольдовна умеет животных заговаривать.

— Погодите! — Егор Иванович приоткрыл глаза, — а откуда в Петербурге пантера? Они же здесь не водятся?

— Пантеры — нет, — согласился с ним Михаил Ефремович, — а вот идиоты — да. А в последнее время идиоты водятся часто с деньгами. Это вообще страшный вид.

— Точно. — Анфиса Витольдовна и не стала спорить, и даже сделала вид, что не заметила в речи коллеги слова «идиот». — Я, когда маленькую заговорила, узнала, что ее отловили и привезли в подарок одним… торговцам. Захотелось им чего-то экзотического — вот партнеры и расстарались. А потом им пантера надоела — они ее попросту выгнали.

— Хорошо еще, что накануне люди не пострадали. Загрызла она собаку.

— Пантера — бедненькая, мечется. Голодная. Перепуганная. Малышка ведь совсем! Но мы с утра к ее горе-хозяевам… наведались!

Егор Иванович пожал плечами — уж кого-кого, а хозяев зверушки, обреченных на большие и малые неприятности, ему жалко не было.

— Пантера сдана в зоопарк. Порядок в городе восстановлен, — бодро отрапортовал Михаил Ефремович.

— И вас с отцом Иннокентием не съели, — меланхолично отметил начальник.

— Так точно, — кивнул сотрудник.

— Вот и хорошо. Пишите отчет, — подытожил Егор Иванович. — И, Анфиса Витольдовна, можно просьбу. Почти личного характера?

— Конечно, — величественно кивнула дама.

— Надо отправиться к реставраторам — в чьем ведении находится Летний сад — и объяснить, что щиты, решетки и все остальные детали снимаются только после согласования с нами. И объяснить так, чтобы они на всю жизнь запомнили, а лучше и внукам передали.

— Так статуи разбежались не из-за вандалов?

— Оказывается, нет. Коллеги постарались.

— Какой-то у вас вид не бодрый…, — посмотрела на него Анфиса Витольдовна, — ночью вызывали?

— А как же!

— Пора штат увеличивать, Егор Иванович. Вы же сами понимаете, что пора. По нашему этажу должны бегать около десятка сотрудников. А что получается? Вы один. Мы с Михаилом Ефремович все больше консультируем. Молодой человек ваш с компьютером — это замечательно, но из оперативников, что по городу бегают — считай — вы один.

— И секретаря надо найти, чтобы отчеты составляла! — тяжело вздохнул Михаил Ефремович.

— Вы живете в состоянии аврала уже год — с тех пор как… — замялась Анфиса Витольдовна.

— Все? — поинтересовался начальник.

— Вам надо спать. Вам надо кушать. Вам надо нормально жить! А если случится что-то масштабное! Даже вы не сможете быть в двух местах одновременно!

— На этом закончили, — резюмировал Егор Иванович. — У нас в городе женщину похитили!

И он стал рассказывать о своих ночных поездках.

Михаил Ефремович стразу переместился к огромной, во всю стену, карте Санкт-Петербурга. И как только назвали адрес, достал красные флажки. Один установил в точку, которая была во дворе дома, другими стал помечать что-то еще, понятное пока только ему.

Анфиса Витольдовна отправилась к картотеке. Ряд деревянных ящиков, занимал целую стену напротив карты.

Спустя минут тридцать — Егор Иванович успел подремать — его старая гвардия появилась рядом с диваном, готовая дать отчет. Но по их недовольным лицам начальник понял, что ничего толком они не нашли.

— Может, русалки? — поинтересовался Старцев.

— Не должны бы. Хотя сейчас идет русалья неделя, мы ведь сделали все необходимое для того, чтобы эти создания не трогали людей.

— Березу заплетали? — поинтересовался начальник.

— Все как полагается, — пожал плечами Михаил Ефремович.

— Две молодые березки к земле пригнули, лентами перевязали, — стала перечислять Анфиса Витольдовна. — Потом заплели косы из веток. Под деревом угощения. Обязательно вареные яйца. В этом году особенно удачно получилось. Боренька провел целую Интернет-компанию. Так огромное количество молодых людей приняло в этом участие. Языческие культы снова в моде, знаете ли.

— Борис — молодец! — Похвалил их бойца интернета Михаил Ефремович. — У него даже толкинисты березки плели. Он им такую теоретическую базу подвел, что они поверили.

— Мы-то уже стары березки заплетать, — как-то печально отозвалась Анфиса Витольдовна.

— А что молодые люди выделывали после березок…, — мечтательно закатил глаза старый сотрудник. — Для закрепления эффекта, видимо!

— А вы-то откуда знаете? — с подозрением посмотрела на него коллега.

— Так они… это… на сайте выкладывали. А мы наблюдали. Контролировать же надо…

— Значит, это, скорее всего, не русалки? — отвлек сотрудников от выяснения интереснейших аспектов Старцев.

— Они бы защекотали всех. Было бы несколько трупов — и все.

— Тогда кто это?

— Место же замечательное! — начал Михаил Ефремович. — Петровская набережная. Нева рядом. Петропавловская крепость — рядом… Стрелка Васильевского острова тоже. Практически это может быть все, что угодно.

— Я бы вообще запретила людям селиться в таких «замечательных» местах. Вот были здесь до Петра Первого запретные леса — и на Васильевском, и на Заячьем — где сейчас крепость. Так туда людям вообще запрещено было просто так появляться. Только в особое время. И с особыми ритуалами.

— И хорошо, если не в роли жертв, — не мог не съязвить Михаил Ефремович.

— Тогда считали, что границу с Иным, не понятным нам миром, необходимо закрывать именно так, — пожала плечами Анфиса Витольдовна. — По всей земле такие разломы разбросаны. Их немного, но они есть. Но вот строить в таком месте город… Это только у нас!

Генерал-губернатор новой столицы Российской Империи — Санкт-Петербурга — был в смутном, тревожном состоянии.

Наверное, Александр Данилович Меншиков слишком долго оставался на одном месте. Да еще и в каком! В столице! Вот странствовать с Петром по Европе, бешено носиться на коне на поле боя, первым взобраться по лестнице в захваченную крепость… Это да. Говорить одно, думать уже про другое, нестись куда-то на край света за третьим… Вот это жизнь. А тут?!

— Вот отсюда тоже пропала женщина. Маргарита Николаевна Ивлева, 1976 года рождения, не замужем.

Алексей Васильевич вздохнул, предложил Старцеву сигарету, затянулся сам. Старцев был благодарен этому человеку за его «нормальность». После ничем не примечательных, пахнущих сосной палок, вводящих в длительный транс, живых русалок на гребешке старушки и прочих эффектов его отдела, этот обычный во всех смыслах человек был для него как глоток свежего воздуха. Алексей Васильевич реагировал на все быстро, оперативно, специалистом был внимательным и профессиональным. При этом его жизненное кредо «меньше знаешь — крепче спишь» избавляло начальника отдела музеев от лишних вопросов и необходимости что-то объяснять. Даже внешность следователя была ничем не примечательна и восхитительно нормальна. Высокий, стройный. Средних лет. Светловолосый и сероглазый.

— Ребенку пять месяцев. Няня говорит, что, когда она уходила, то говорила хозяйке, что памперсы заканчиваются. А та еще ответила, что заработалась совсем — и забыла купить. И что это не страшно — они с Машенькой — так дочку зовут — съездят и купят. — Продолжил рассказывать Алексей Васильевич.

— А когда это было?

— В ночь с двадцать седьмое на двадцать восьмое.

— И они во сколько за покупками в магазин направились?

— Что-то после часа ночи. Сейчас диск с записью видеокамер принесут — посмотрим точно.

— Так тут тоже видеокамеры есть? — удивился Старцев.

— Сейчас везде видеокамеры есть… А толку.

— И что охрана говорит?

— Была женщина, — поморщился следователь. — Поставила переноску с ребенком в машину. Открыла багажник — сумки поставить. Потом камера пару раз мигнула — и все. Машина на месте, ребенок на месте. Пакеты с покупками — в багажнике. Женщины нет. И, понимаешь, на записи помехи те же, что и в первом случае.

— А кто нашел ребенка?

— Местные труженики. Товарищ из солнечного зарубежья тележки собирал, увидел распахнутую дверь и подошел к машине.

— Вышлите мне в отдел записи с камер — тех, что были во дворе, и с этих, магазинных. Я еще своим покажу.

— Так что здесь было? — спросил Алексей Васильевич.

— Забрали ее. Я чувствую. Только не понимаю — кто… И посмотри, что получается — пропадают женщины раз в три дня. А что тогда тремя днями раньше? Это когда получается…Ночью с двадцать четвертого на двадцать пятое?

— Не знаю… Мутная эта девица. Виктория Максимовна Петрова, 1995 года рождения. Я думаю, что никуда она не исчезала. И, тем более, никто ее не похищал. Бросила коляску на улице перед подъездом — и свалила к какому-нибудь очередному хахалю. Вы знаете, какой у нее послужной список по малолетке? А что она к своим шестнадцати годам два аборта сделала? А на третий раз рожать надумала? Нет, я вам точно говорю: ударилась в загул, очнулась непонятно где непонятно кем… Тут и про ребенка вспомнила. А может, вспомнила только у нас, в отделении полиции, когда на нее дело завели за оставление в беспомощном состоянии. А сейчас, конечно, придумывает черти что!

Участковая — капитан полиции — немолодая крепенькая тетечка с кучеряшками — была эмоциональна. Видно было, что эта история задела даже ее — человека по долгу службы и жизненному опыту — достаточно равнодушного.

— А когда это случилось? — поинтересовался Егор Иванович.

— В ночь с двадцать четвертого на двадцать пятое.

— А нашлась она когда?

— Да кто ее знает! Задержали мы девушку-красавицу на квартире у ее соседей-алкоголиков двадцать восьмого утром. Говорят, что вроде бы пришла двадцать седьмого ночью.

— Через трое суток, если допустить, что она говорит правду.

— Нашли мы ее пьяную. Говорит, что так испугалась, что зашла к друзьям. Выпила — для просветления в мозгах. А тут мы!

— Давайте мы все-таки с ней поговорим, раз уж приехали, — обратился Старцев к представителям полиции.

— Давайте, — пожал плечами Алексей Васильевич.

Девочка была какая-то несчастная, потерянная. И очень-очень молоденькая. Старцев ожидал увидеть оторву, — бесстыжую и наглую. А увидел затюканное жизнью существо, и неожиданно для себя почувствовал жалость.

— Мне отдадут моего сына? — обратилась она к Старцеву, должно быть, почувствовав сочувствие в его глазах.

— Смотря, что вы сделали. И, самое главное, чего вы не делали…

— Я не пила в тот вечер, когда исчезла. Правда. — Девчонка оглядела слушающих и сосредоточилась на Старцеве, старательно не замечая остальных.

— Что вы помните?

— Мы гуляли с Вадиком перед сном…

— Вадик — это?

— Это мой сын. Да… Мы гуляли. Я трезвая была. Правда!

— А потом?

— Потом… — Девочка убрала патетику из голоса и заговорила обычно. Устало. — Потом я ничего не помню. Очнулась. Бреду по дороге… И, главное, не понимаю — день или ночь… Светло ведь.

— Дальше. Что было дальше?

— Я поймала машину, уговорила подвезти. Уехала к Паше… К друзьям, — пояснила она, увидев вопросительный взгляд Старцева. — Да! — Решительно закивала она. — У них я выпила. Я так испугалась… Какая-то тоска…

— И вы не помните, как и куда исчезли? Где были эти три дня? Как их провели? С кем?

— Тоска… Я помню тоску. По свету. По жизни. По маме…

— И это все? — уточнил Старцев.

— Все. — Печально кивнула девочка и усмехнулась, — похоже, я не сильно себе помогла?

— Увы… — не стал ее обманывать Старцев. И отправился к двери.

— Я помню запах, — пробормотала себе под нос девчонка, словно опасаясь, что ее кто-нибудь услышит. — Так покойники пахнут, когда их в закрытых гробах хоронят…

— А пошли-ка посмотрим место, откуда ты пропала. — Остановился в дверях Старцев. Сотрудник отдела музеев вспомнил, что об ужасном запахе тухлятины говорила ему вчера свидетельница.

— Спасибо, Анфиса Витольдовна! — Старцев одновременно говорил по телефону и искал, где же забегаловка Ирмы — и не находил, от чего начинал злиться еще сильнее. — Да. И у меня уверенность, что это три наших дела. И похититель один и тот же. И я не смог проследить, куда женщин уволокли. Вы к реставраторам? Отлично! А Михаил Ефремович смог что-то разузнать по датам рождения, кому женщины могли понадобиться? Никому? Еще лучше… Нет, я забыл позвонить на счет африканской выставки. Вы сами позвоните? Спасибо огромное!

Старцев нажал на кнопку отбоя и вздохнул с огромным облегчением — что-то, а звонить бывшей жене и просить о помощи не хотелось. И не потому, что Катя стала бы издеваться или скандалить. Или отказала бы в помощи. Нет. Просто до сих пор было больно. И как-то не понятно: почему получилось так, как получилось.

В Петропавловской крепости есть двухэтажный жилой дом — желтый, классического петербургского канареечного цвета. Если выйти из дома, то прямо перед ним будет расположен бастион Нарышкина — тот самый, с которого открывается обворожительный вид на Неву, Дворцовый мост и Зимний.

Любопытные туристы фотографируют этот дом всегда старательно — на нем написано, что это — памятник архитектуры XVIII века и что в нем раньше была гауптвахта.

Однако в этом доме живут люди. Представьте себе — в Петропавловке, на улице Времени… В самом сердце города, которого не должно было бы существовать…

В основном здесь были расположены служебные квартиры сотрудников Управления музеями при президенте Российской Федерации.

Вот в дом номер один и направился во второй половине дня Егор Иванович Старцев, начальник Питерского отделения этого самого четвертого отдела.

— Как-то мы не догадались, что пока доктора не проведут пятиминутки и прочие необходимые процедуры, то разговаривать с нами не будут, — пробурчал Старцев.

— Пятиминутку, — усмехнулся Алексей Васильевич. — Мы уже пятьдесят одну минуту ожидаем.

— Интересно, что скажет доктор, если ты ему сообщишь, что считаешь минуты?

— Не-не-не… Со здешним добрым доктором мои состояния обсуждать не надо…

Мужчины переглянулись, пытаясь отреагировать на шутку. Получилось как-то невесело. И очень нервно.

На самом деле — коридор как коридор, больница как больница. Все чистенькое, в персиковых тонах, на стенах — веселые постеры с цветами. Преувеличенно важные медсестры, спешащие по делам, но думающие о чем-то своем.

У Старцева здесь как-то странно холодел затылок, словно что-то ужасное, то, чего он всю жизнь панически боялся, осторожно поглаживало его голову.

— Давно ждете, молодые люди? — Егору Ивановичу не показалось — на этот профессионально-мягкий голос дернулся не только он, но и следователь.

— Мы по поводу Маргариты Николаевны Ивлевой, женщины, которая к вам вчера поступила.

— Поступила, — кивнул психиатр.

— Когда мы сможем с ней побеседовать?

— Побеседовать…, — доктор грустно усмехнулся. — Пока у нее ступор. Утрата речи, обездвиженность. Мышечный тонус повышенный. Она попросту безразлична ко всему.

— Травмы? — спросил Алексей Васильевич.

— Нет. Этого нет. Ни травм головного мозга, ни еще каких-либо повреждений на теле не зафиксировано. Анализы крови — чистые. Где бы она ни была, препаратов никаких не получала.

— И что с ней? — нахмурился Старцев.

— По всей вероятности, острый реактивный психоз. Какая-то психическая травма дала его. На лекарственные средства организм не откликается — вот что плохо. Так что на счет «поговорить»… Не знаю.

— Могу я взглянуть на нее? — Егор Иванович был уверен, что несчастную утаскивали в Иной мир, но по тому, как описывал врач состояние пострадавшей, воздействие было слишком сильным.

— А на каком основании, молодой человек? — строго смотрел на него лечащий врач.

— У нас есть еще одна похищенная. — Ответил за него Алексей Васильевич, показывая удостоверение.

— Я просто взгляну — и все. — примирительно сказал доктору Старцев.

— Как вам будет угодно, — скептически отозвал психиатр. — Пойдемте со мной.

Выйдя из дома скорби, Старцев сначала доехал до Стрелки Васильевского острова, припарковал мотоцикл. И отправился блуждать по городу в надежде, что перпендикуляры улиц, гранит набережных, ленивое течение Невы и серое небо Санкт-Петербурга подскажут ему ответ на вопрос: что все-таки происходит в городе.

Он шел неторопливо. Всматриваясь, вслушиваясь, внюхиваясь в окружающую его действительность.

Похищенные женщины, которых утащило в Иной мир. Женщины без толики дара — по крайней мере, те две, которых вернули. Женщины с выбранной жизненной силой — ее, на сколько он мог судить, забрали нарочно. Обычно посещение Иного мира действует хоть и угнетающе на психику человека, но не так разрушительно, как он наблюдал во втором случае.

А вот интересно, почему юная особа — как ее там — Виктория — так легко перенесла потерю жизненной силы? То ли надо было и второй водки дать выпить, то ли… Надо посмотреть повнимательнее на девочку. Может, отдав свою жизненную силу, она получила что-то взамен?

Он прошел от места первого похищения на набережной Фонтанки до набережной лейтенанта Шмидта. Еще раз осмотрел парковку. Вздохнул. И отправился к Петровской набережной — к дому третьей похищенной.

Рядом вода. Во всех случаях рядом вода. Если бы их утаскивала какая-нибудь водная нечисть, то женщины должны были бы быть совсем у воды. Да и находили бы их утопленными. Черт-черт, не слушай!

Но вода — это не только среда обитания всякой живности — благожелательно и не очень расположенной к человеку. Вода — это проводник магии. Наиболее устойчивый в нашем мире.

Зачем? Зачем кому-то могли понадобиться женщины. От их детей, кстати, жизненной силы было бы больше, и забрать ее легче…

— И вам доброго, — откликнулся он на чье-то приветствие. Потом сфокусировался. Перед ним стояла Ирма. И эта девочка из кафе, которая его встречала.

— О, как! — восхитился он, — и что вы тут делаете?

— То же, что и вы… Ходим вдоль набережных, гуляем, — яда в голосе ведьмы было чрезмерное, на его вкус, количество.

— И что вы хотите мне сказать? — Старцев перевел взгляд на Неву.

— Ни одна из тех Ведьм, что я знаю, не принимала в этом участия. Это кто угодно, только не мои девочки.

И снова он попал под магию ее незабываемого голоса — ему нестерпимо захотелось сделать шаг ей навстречу, прижать ее к себе. Старцев дернулся, чтобы прогнать неуместные мечты. Самое обидное, — он не был под заклятием — Ирма над ним не колдовала, никак не воздействовала. Он бы почувствовал.

— И я должен поверить, потому что? — Егор Иванович перевел на нее тяжелый взгляд.

— Не знаю, — Ирма устало пожала плечами. — Мне, честно говоря, все равно, веришь ты мне или нет. Уже все равно. Единственный раз, когда оказалась замешана ведьма, я тебе абсолютно правдиво сказала: «Да, это ведьма»…

— Но отказалась выдать ее.

— Девочка только выполняла заказ. Она не несет ответственности за то, что случилось.

— Да что ты! — ненависти в нем было столько, что Фенек отшатнулась. Ирма же продолжала смотреть Старцеву прямо в глаза. Устало и печально.

— Я могу лишь сожалеть.

— Знаешь, куда ты можешь пройти со своими сожалениями… — прошипел Егор.

— Я пришла помочь. Тебе нужна моя помощь?

— Да, мне нужна помощь, — злобно прорычал начальник Управления. — Я абсолютно ничего не понимаю в этом чертовом деле.

— Фенек пыталась мне помочь, но пока результатов нет.

— Это я уже слышал, а как-то по-человечески ее называть можно?

— Грубиян! — это была Ирма.

— Нет! — одновременно возмутилась Фенек.

— Я никого не хотел обидеть, — сдал назад Страцев, — просто это достаточно странно, когда человек не имеет человеческого имени.

— Смотри, девочка моя, — уже своим обычным, чуть насмешливым голосом, заметила Ирма, — вот это — классическое поведение мужчины. Мало проявить бестактность. Надо еще упорствовать.

— Все. Понял. Простите. Так ты говоришь, что…, — он на секунду запнулся. — Фенек может помочь?

— У меня, правда, ни в одном месте не получилось. Кружится голова, и мерещится кровь. Кровь на асфальте. И изломанная фигура женщины, — девчонка говорила тихо, глаз не поднимала, волосы почти полностью скрывали ее лицо.

— Это еще откуда? — удивился Старцев. — Ни у одной из двух похищенных телесных повреждений не было.

Девушка подняла лицо, худенькими бледными пальцами убрала волосы, прилипшие к вспотевшему лбу, сильно, со свистом втянула в себя воздух, зажмурилась…

Егор смотрел на нее, но так и не смог уловить мгновения, когда она переменилась. Как-то сжалась, приникла к земле, при этом повороты головы время от времени были очень резкими, как у дикого зверька. Старцев готов был поклясться, что уши у нее изменились, вытянулись.

— Кровь! … Кровь и смерть. А еще запах. Какая вонь!

Мордочка исказилась от боли, но, тем не менее, девочка побежала. Как будто… по следу. И Старцев, и Ирма видели, как ей плохо.

Несколько шагов — ее зашатало. Но она упорно продолжала идти, вынюхивая.

Длинный коридор заканчивался огромной кадкой с фикусом возле окна. Как-то слишком жизнерадостно выглядело это растение на фоне бледных стен, на что, собственно и было рассчитано. Рядом на стуле сидела полная, миловидная женщина лет шестидесяти. Одного взгляда на эту женщину было достаточно, чтобы понять, в каком состоянии она находится последние дни…

— Это Вера Игнатьевна, мама Маргариты — шепотом сказал врач и многозначительно посмотрел на Старцева, призывая не пугать лишний раз несчастную. После короткого приветствия вместе вошли в палату.

Ирма с Фенеком чувствовали себя не в своей тарелке. Скептически-недовольный взгляд врача с одной стороны и пылающий надеждой и верой в чудо умоляющие глаза Веры Игнатьевны, которой их представили как «специалистов, специализирующихся на подобных случаях» с другой, давали ощущение неуверенности даже великой Ирме, не то что ее ученице. Последняя с удовольствием шмыгнула бы под койку и сидела там пока все не закончится… В палате, освещенной ровным, мягким светом, с вымытыми хлоркой полами, с белоснежными простынями поверх клеенок, о возможном магическом воздействии думалось с трудом. Если бы рядом с лежащей женщиной присутствовала пикающе-мигающая аппаратура, которую в детективах пытается отключить проникший обманом в палату злодей — картина была бы полной.

Ирма задумалась. Рядом с женщиной ничего такого не наблюдалось. Она была не в коме, и никто не мог с уверенностью сказать, что же с ней случилось. Старцев был уверен, что дело в магии.

Женщина была похожа на восковую свечу. Бледная, с неестественным отливом на коже. Странная поза рук и головы — так изогнуто люди в постели не лежат. А еще глаза. Несмотря на то, что женщина лежала абсолютно неподвижно и, казалось бы, не дышала, глаза были широко распахнуты. В них плескался такой ужас, что дикий, душераздирающий крик был бы уместен. Но не молчание.

— Да… — покачала головой Ирма, несколько раз обойдя пострадавшую. — Ты прав, это ненормально даже для Иного мира.

Фенек стояла у входа в палату. То, что она видела, было попросту жутко. И больше всего ей хотелось убежать.

— Ты посмотри, — азартно говорил Старцев, — энергию выбрали — выбрали. Это понятно. Но тогда она должна быть либо мертва…

— Старцев, не драматизируй!

— Но это факт. Либо так, либо… Организм должен вытаскивать энергию повсюду — из еды, людей, впечатлений. Сна.

— А она в ступоре.

— Именно так.

Ирма внимательно рассматривала женщину. Ее опыт, а он у нее, безусловно, был, — ничего ей на этот раз не подсказывал…Возможно, первый раз в жизни…

Ее отношения со Старцевым выходили за рамки обыденных, выходили за рамки «деловых», и называть их «дружескими» тоже не стоило, но одно было бесспорно — она доверяла ему. Этому человеку почти никогда ничего не казалось, он был профессионалом своего дела, у него был колоссальный опыт, и если он и ошибался, — то на это всегда были очень серьезные причины. И эти очень серьезные причины, как правило, — приводили к очень серьезным последствиям. Она вздохнула, поправила прическу, придвинула стул, положила на него сумку, и решила что первое, от чего необходимо избавиться прямо сейчас — это от двух пар очень выразительных глаз — скептически-недовольных и восторженно-умоляющих.

Ирма переглянулась со Старцевым, и этого было достаточно, чтобы он увлек врача за собой, обращая его внимание на необходимые документы, подтверждающие осведомленность полиции и вышестоящих органов, дающих им определенные полномочия и бла-бла-бла.

Как только все вышли из палаты, ведьма повернулась к своей подопечной и застыла в недоумении. Девушка сидела, поджав ноги, обхватив их руками с такой силой, что ногти продырявили капроновые колготки. Стрелки от дырок ползли вниз, под одной из них угадывался кровоподтек. Все сжатое в комок тело била мелкая дрожь, лицо стало бледнее простыни, на которой лежала пострадавшая, и неизвестно еще кому из них в данный момент было хуже. Каким образом можно было впасть в такое состояние за долю секунды, — не укладывалось в голове. Ирма обернулась, чувствуя на себе пристальный взгляд. Старцев вернулся, уладив все формальности, и стоял за ее спиной с явно недовольным видом:

— Слушай, — кто она такая, а? Ты где ее подобрала вообще? В такой же психушке? В ночлежке?

— Послушай, это не твое… — начала Ирма.

— Нет, это ты меня послушай!!! У меня дело, понимаешь? Женщины пропадают, потом появляются вот в таком вот состоянии, — и что-то тут не чисто. Я все понимаю — может тебе эта девочка дорога, может это твоя внебрачная дочь или какая-нибудь племянница с тяжелой судьбой, — да ради Бога! Только давай отделять мух от котлет, хорошо? Дело есть дело — тебе я доверяю, но от этого несчастного создания одни проблемы! Хватит уже мучить и себя и ее. И расскажи мне, наконец — кто она и откуда взялась. Я имею право знать!

Вопреки его ожиданиям Ирма даже не среагировала на его эмоциональное выступление. Вместо этого она посмотрела ему в глаза и сказала:

— Старцев — иди.

— Куда? — удивленно посмотрел на нее Егор.

— На ту сторону, в Иной мир. Пойди и посмотри, что так влияет на несчастную. Иди — посмотри, что там. Я тебя прикрою, я тебе помогу — но я должна остаться здесь — кто-то должен будет, если что вытащить вас обоих. А что касается Фенека… Видишь, в каком она состоянии? Потом я расскажу тебе кто она такая и где я ее взяла. Обещаю. Пока же могу гарантировать, что не из психушки и не из ночлежки. А сейчас иди. Попробуй вытащить эту женщину. И девочке моей помоги.

Старцев понял, что ситуация выходит даже из-под ее контроля, поэтому сосредоточился, расслабился, и последнее что он успел увидеть — руку Ирмы, занесенную над его головой…

Голубой свет… Мертвый, пустой…Странно — это свечение всегда казалось ему сказочным, мистическим, инопланетным, таинственным, чудесным… О чем он только раньше думал? Он же просто мертвый. Все — мертвое. Холодно, тихо, тоскливо. Потому что мама бросила, потому что мама ушла — она выкинула его, она оставила его… Холодно. Внутри — холодно. Вокруг — пусто. Он мертвый — очень давно, он мертв и одинок. Тоскливо, темно, мокро… Что-то липкое, и вязкое вокруг…Мама!!!

Очнулся он от того, что кто-то активно, но вместе с тем как-то очень деликатно тряс его за плечи:

— Егор Иванович, Егор Иванович, — очнитесь, пожалуйста!

Уже слегка порозовевшее лицо девочки с чуть раскосыми обычно, но сейчас — огромными, испуганными зелеными глазами было сосредоточенно. Одной рукой Фенек вытирала бумажным платочком пот с его лба, в другой руке она держала граненый стакан, который начальник отдела музеев почти что выхватил, зажав его обеими руками и с наслаждением, не дожидаясь приглашения, — выпил залпом теплый, ароматный, изумительный… глинтвейн!

— Откуда у вас это чудо? И что, черт возьми, происходит?

Ирма посмотрела на него оценивающим взглядом.

— Ты как? В порядке?

— Да, в полном. Что это было? Что случилось? Я только помню, как сморозил глупость, потом пожалел об этом, а потом…

— Потом ты упал, скорчился так же как Фенек, обхватив ноги руками. Про глупость повтори, пожалуйста, еще раз — сделай мне приятное!

— А глинтвейн откуда?

— Вообще-то я держу кафе, если ты помнишь. И если начальнице нужен глинтвейн в психиатрическую больницу, — значит надо сварить его, доставить по адресу и не задавать лишних вопросов. У меня неплохая команда, знаешь ли.

Ирма улыбнулась, помогла Старцеву подняться и усадила на стул. Стола в палате не было, поэтому устроились вокруг тумбочки, на которой красовались три чашки крепкого чая, баночка малинового варенья, открытый пакет овсяного печенья и упаковка кускового сахара. Фенек хрустела печеньем, накладывала варенье прямо в чай, и выглядела абсолютно счастливой. Старцев тоже заметил, что настроение становится приподнято-эйфорическим, — ему вдруг тоже безумно захотелось и варенья, и печенья, и чаю…

Только Ирма почти не принимала участия в чаепитии. Она задумчиво смотрела в чашку, и выглядела озабоченной.

Старцеву почему-то казалось, что беспокоиться совершенно не о чем — он вернулся, ему больше не холодно, ему больше не страшно — вот чашка чая, вот Ирма, вот печенье… Стоп! Он напрягся, невероятным усилием воли заставляя себя сосредоточиться и восстановить недавние события. Они вошли в палату, где лежала женщина. Он вышел на пять минут уладить формальности. Минут через восемь он вернулся. Увидел трясущуюся девочку, потом, видимо, затрясся сам. Ирма их вывела из этого состояния, видимо, с помощью глинтвейна и чая из своего кафе? Чушь какая-то…

— Послушай, — что тут произошло и что ты об этом думаешь?

— Ура, он вернулся!!! А я думала вы с ней останетесь в этом замечательном месте навсегда и так и будете пить чай с абсолютно счастливыми лицами… Вижу, вас обоих отпустило-таки…

Старцев посмотрел на Фенека — выражение лица девушки и правда стало более осмысленным. Ирма посмотрела на свою подопечную. Старцев не очень понимал, почему ее взгляд каждый раз становится таким теплым, когда она смотрит на этого своего … Фенека. Что их связывает?

— Ты помнишь, что было до того, как тебя затрясло?

— Я пыталась ее просмотреть. Это все, что я помню.

— А ты? — обратилась Ирма к Страцеву.

— А я…Я… Я ничем не могу помочь… Ирма, — я просто ничего не помню.

— Понятно. Но помочь ты можешь. Поезжай в кафе, зайдешь в мой кабинет, и на полках над столом найдешь глиняную бутылочку. Красивую такую, с узорами. Привезешь ее мне, — и пошамань там перед отъездом с врачом, чтоб нам еще пару часов не мешали.

Старцев понял, что его просто выпроваживают, чтобы он не мешался — а то у Ирмы некому привезти какую-то бутылочку — ага, как же. Но сил и желания спорить с ней не было. Он уже открыл дверь палаты, но перед уходом замялся:

— Вы тут точно справитесь без меня?

— Да уж как-нибудь, иди.

Ведьмы остались одни. Фенек была заинтригована — вот сейчас она, наконец, увидит Ирму в работе! Наверняка будет какой-нибудь ритуал, она многому научится! Ирма не заставила себя долго ждать, — быстро и четко давала указания.

— Давай, быстро, — пока нам с тобой никто не мешает. Открой мою сумку. Свечи — красную, синюю, зеленую и белую. Зажги благовония из бумажного желтого пакета. Чашку с водой поставь сюда. Намочи платок — оберни ей вокруг лба, свечи зажги. Глинтвейн еще остался, или Старцев все выпил?

— Остался — в термосе…

Глинтвейн из кафе Ирмы предусмотрительно прислали в термосе, чтоб не остыл. Фенек по просьбе наставницы налила глинтвейн в стакан, свежего чаю в чашку, положила два кусочка сахара, размешала… После этого Ирма подошла к женщине, села рядом с ней на кровать, схватила ее за плечи и начала активно трясти:

— Просыпайся! Просыпайся, слышишь????!!! Проснись!!!! Проснись!!!!! Смотри — мама чай приготовила, глинтвейн сварили, — тепло, светло, уютно, — просыпайся!!!!! Просыпайся!!!!

Ирма говорила громко, настойчиво, но вместе с тем очень тепло и мягко, как…как мама… Результата все это не дало, увы, никакого… Тогда она стала растирать ладонями лицо женщины, снова произносить громко, настойчиво те же слова.

Фенек застыла в недоумении… Неужели это делается так? Без заклинаний, без каких-либо медитативных настроек…Из задумчивости ее вывела Ирма:

— Ну что ты застыла?! Помогай! Разотри ей ноги, вон видишь плед? Давай, укрой ее. Нам надо ее согреть, разбудить, и напоить чаем! И, кстати, — постарайся почувствовать — что она хочет?

— В смысле?

— Ты и Старцев только-только начинали впадать в то состояние, в котором она находится уже очень долго.

— Жуть…

— Ты захотела чай и овсяное печенье, Старцев — глинтвейн. Когда тебя затрясло, я испугалась, — стала тебя трясти, — ты попросила чай с печеньем. Ну что ты на меня уставилась?! Откуда я знаю, что с ней?

— А свечи зачем? А что в бутылочке, за которой Старцев поехал? Это поможет?

— Конечно, поможет, — обязательно. Но пока он не приехал — нам надо ее разбудить — тряси ее давай!!!

И они стали трясти безжизненное тело, растирать ледяные руки и ступни, тереть щеки, пока Фенек снова не сползла на пол, не обхватила ноги руками, не уткнулась носом в собственные колени. Ирма, казалось, постарела за эти минуты на несколько лет. Будто рассеялись колдовские чары. Морщины стали глубже, взгляд потух, цвет лица стал землистым. Держась за спинку кровати, она дрожащей рукой дотянулась до стакана, сделала глоток, опустилась на колени, поднесла чашку с чаем к губам Фенека. Та тоже сделала невероятное усилие над собой, обхватила ладонями теплую чашку, вдохнула аромат, и еле улыбнувшись, одними губами прошептала:

— Молоко…

— Нет уж, дорогая, — прохрипела Ирма осипшим, старческим голосом. В этот момент она была похожа на злую колдунью из старой страшной сказки… — Давай, — пей свой чай и не капризничай. За молоком я тебе не побегу — сил нет…

— Молоко!!!! Она хочет молоко! Теплое, с медом, — Фенек смотрела Ирме в глаза, она хотела что-то объяснить, но Ирма уже доставала из сумочки пудреницу и помаду.

— Значит так, — скомандовала начальница помолодевшим голосом, — допивай чай, тряси ее дальше — а я пошла, очарую буфетчицу этой замечательной, гостеприимной психиатрической больницы. Должно же быть у них молоко! Я не знаю, что с этой дамой, и что это за магия такая, — но молоко я достать смогу.

— С медом! — крикнула ей в спину Фенек, растирая и тряся несчастную с новой силой.

Ирма шла по коридору, пытаясь понять, в какой стороне буфет или столовая. Темнота за окнами наводила на мысли о том, что даже если она найдет в этом храме неврозов кухню — там уже никого, конечно же, не будет… Пост, за которым должна по идее круглосуточно дежурить медсестра был пуст, из приоткрытой рядом двери сестринской доносилось чье-то мерное дыхание, очень похожее на деликатный храп. Но это были не единственные звуки:

— Марита, Мариточка…. Девочка моя…. Господи помоги, помоги ребенку моему, Господи…

Ирма обошла пост. На небольшом диванчике сидела женщина, чей умоляющий, полный надежды взгляд сбил ее с толку в самом начале мероприятия, в которое она уже жалела, что ввязалась.

— Вы мама…?

— Маргариты. Маргариты Ивлевой. Скажите — что с Мариточкой?

— Как вы ее назвали? Марита?

— Рита свое имя не очень любит, — просит Ритой ее не называть. Она всегда только полное имя свое признавала, Маргарита. Ну а мне длинно и как-то неласково…. Я ее Маритой и зову — ей нравится… Это только я ее так называю.

— Скажите, а молоко она любит?

— Любит, любит — теплое, с медом!!! Она маленькая специально даже обманывала, что горло болит, — чтоб в школу не идти и молоко с медом теплое получить…Ну а я и велась!!! Скажите, она очнулась?

— Как Вас зовут?

— Меня? Вера. Вера Игнатьевна.

— Вера Игнатьевна… У меня к Вам просьба. Это очень важно. Нужно молоко, теплое, с медом — как Марита любит. Вот только нужно побыстрей… Вы далеко живете?

— Да здесь я живу — как же я ее оставлю-то? А молоко я сейчас — я к Алефтине Николаевне сейчас… Она ж тут на кухне — я сейчас!

— Вера Игнатьевна — принесите в палату, хорошо?

Была уже глубокая ночь. Они втроем были вымотанные, но довольные. С огромным облегчением смотрели на здание больницы — и тяжело дышали, словно вынырнув с невообразимой глубины и вдохнув нормального, земного, такого вкусного — хотя и с примесью гари — воздуха.

Они с женой опять ругались. Такое ощущение, что они ругались всегда. И не было славных многих лет, когда они заснуть не могли, чтобы вволю не наговориться друг с другом. Не было нежных легких прикосновений в лифте, готовых смениться жадными жаркими объятиями, как только закрывалась за ними дверь в ИХ квартиру. Не было огромного букета роз — Страрцев притащил их в роддом — своим девочкам. Его долго не пускали, мурыжили по жаре. И розы сникли, подвяли. И потом, глубокой ночью Катя звонила, пробравшись на пост:

— Старцев, представляешь, какое чудо — они распустились.

Он хотел помнить этот счастливый, ликующий шепот… А что получилось? Он уже стал забывать его. Жена визжала. Он рычал. Взрослая дочь плакала…

Дожили.

И вот опять они ругались.

— Ну, чего ты орешь? — попытался отвечать он мирно. — Я и не пил вчера совсем.

Голос сорвался на крик. Егор уловил слова «таможня», «Пулково» — и связь прервалась.

«Я что — забыл девчонок из аэропорта забрать» — с ужасом осознал Старцев — и окончательно проснулся.

Обнаружил у себя в руке трубку мобильного телефона.

Несколько пропущенных звонков от бывшей жены.

«Таможня. Если она на таможне, значит, по делам выставки…»

— Катя, — набрал он ее номер. — Катя, прости, я проспал. Трое суток метался, ничего не соображаю. Думал, что сплю.

— Ясно, — через продолжительное молчание ответили ему в трубке. Бывшая жена говорила нормальным голосом. — Тут тебе подъехать придется. Все ничего, но вот тут устроители маску пытаются ввезти. Лучше бы не надо…

— Так какие проблемы? — попытался начать соображать Старцев, — скажи им, что ее нельзя ввозить, пусть обратно в свою Зимбабву увозят.

— Слушай, — снова стала злиться Катя. — Вот всем ты хорош, но вот иногда — убила бы…

— Ну что ты заводишься…

— Я на таможне с половины восьмого утра, — устало ответила бывшая жена. — Последний час со мной ругаются, мне чем только не грозят. А я уже даже не сотрудник Управления, если ты позабыл. У твоих молодогвардейцев пожилых телефоны выключены — они, наверное, думают, что мы с тобой тут миримся… Ты упорно не берешь трубку. И вот почему я не должна заводиться?

— Сейчас буду, — ответил Старцев. — Скажи, что в течение часа подъедет начальник — и всех их поубивает.

— Так это я уже говорила, спасибо, — ворчливо, но достаточно благодушно ответила Катя.

— Уже выбегаю.

— Только не гони, — раздался в трубке ее нормальный голос. — Езжай, но без фанатизма.

— Добрый день! — Катерина была уже спокойна и вела себя вполне официально.

На ней был как всегда идеально сидящий темно-синий деловой костюм, белая блузка и шейный платок в тон, но чуть светлее. Волосы уложены в «ракушку», — они ведь были женаты, а он так ни разу и не увидел, как же она это делает…Жена всегда выходила из ванной в полном порядке — с уложенной прической и с легким, не броским, идеально подходящим к ее наряду макияжем. Женщина тратила на это минимум времени, всегда собирала все необходимое с вечера. Он никогда ее не ждал, в шутку даже называл солдатом.

Все эти мысли пронеслись в голове Старцева как товарный поезд — вроде быстро, но тяжело и с грохотом. Катя выглядела слегка усталой, но свежей, и казалось …счастливой. Или спокойной? Что-то было в ней такое, что вызвало у него что-то вроде не то ревности, не то обиды, не то тоски… Господи, ну почему с женщинами так все сложно-то а?

— Егор Иванович, это представитель фирмы, которая устраивает эту выставку, Антонио.

— Итальянец, что ли? — Старцев улыбнулся раскрасневшемуся Антонио почти по-отечески.

— Да, моя мать итальянка, наполовину… Но какое это имеет значение?! И вообще, что вы себе позволяете? — молодой человек был более чем взволнован. — В цивилизованном мире такого бы безобразия не было! Мало-мальски образованному человеку ясно, что африканские маски представляют художественную и познавательную ценность. И навешивать на них ярлыки каких-то нелепых суеверий…

— Пойдемте, посмотрим, что вы нашли. — Обратился Старцев к бывшей жене, когда молодой человек опрометчиво сделал паузу, чтобы вдохнуть воздух. — Вы пока побудьте здесь, Антоша…

Старцев похлопал молодого человека по плечу.

— Я буду жаловаться, — взвизгнул представитель. — Кто ваш начальник?

— Я наш начальник, — ответил Старцев.

— Ты знаешь, — стала, словно бы и оправдываться Катя, когда они остались на складе, примыкающем к таможенной зоне одни, — мутная какая-то коллекция. Они, оказывается, выставку-продажу затеяли. То есть, практически все можно купить. Действительно ценных экспонатов здесь — десяток максимум. А так — слоны и полный зоопарк из разных сортов древесины… Маски сувенирные. В общем, базар-развал как где-нибудь в Замбезии или Танзании.

— А что с ценными экспонатами?

— Несколько действительно старинных фигур Бага — это вот эти.

Старцев посмотрел и поморщился.

— Никогда такого не понимал. Они же страхолюдские!

Фигуры презрительно оглядывали склад. Они представляли собой вытянутые головы на ножках с резко выдвинутым вперед подбородком.

— На них я стандартную защиту кинула, в принципе, они безопасны. А вот с этим я справиться не могу…

И Катя кивнула на маску из черного, отполированного до блеска палисандра. Старцев застыл. Кажется, даже с раскрытым ртом, чего за ним в принципе не водилось, а уж при женщинах он просто себе такого позволить не мог, но это… Фигурки Бага уже напоминали ему если не Клаудию Шиффер, то уж Наоми Кембелл наверняка.

Это чудовище же било все рекорды. Огромное лицо было составлено из множества маленьких лиц, похожих на высушенные мумии, но каждое — со своей эмоцией, ярко и четко читаемой…Здесь были боль и отчаяние, безысходность, ужас и страх…Первое, что приходит в голову уже на первых секундах общения с подобным шедевром этнического искусства — это то, какое же это великое благо — смерть. Скорей бы. Дополняли незабываемый образ торчащие во все стороны клочки волос, что очень напоминало отвратительную бородавку какой-нибудь мерзкой старухи…Старцев заставил себя отвернуться когда понял, что его тошнит. Это его — видавшего виды, прошедшего Афган, смотревшего Смерти в лицо… Ему дурно, как кисейной барышне, — не хватает только попросить нюхательной соли!

— Я поискала еще в Интернете, пока тебя ждала. Так вот после того, как эта маска была выставлена в Лондоне, в Галерее Искусств, случился неприятный курьез — посетителей накрыл приступ энтеровирусной инфекции.

— С горшков не слезали? — хмыкнул Старцев, а сам про себя подумал, что ничуть не удивлен.

— И это тоже. А что нам делать? Это в Лондоне она дала небольшую реакцию. Кстати, все волшебным образом прекратилось, как только они ее вывезли.

— В идеале — сжечь, конечно, — мечтательно проговорил Старцев.

— Это в идеале. А кто ж тебе даст.

— Ладно. Давай сюда этого Челентано. Пусть он забирает остальное, а с этой красотой надо будет работать. Кто у нас разбирается в африканской магии?

— Назеф?

— Он же в Москве.

— В Москве, — кивнула Катя. — Я ему позвоню.

— А я тогда Ирме. — У бывшей жены что-то изменилось в лице.

— Слушай, Кать…

— Довольно. Это не мое дело. Ищи. Может, и в Питере умельцы есть.

И они разошлись по разные стороны ангара, чтобы позвонить.

— Что у тебя? — спустя какое-то время спросил Старцев, стараясь не смотреть на маску — как-то она его напрягала.

— Велел в город не вывозить, сейчас будет выяснять, кто нам такую красоту организовал. А у тебя?

— Мне нашли какого-то уважаемого Вудуиста.

— И где тебе его нашли?

Старцев хмыкнул:

— На шестой линии Васильевского острова.

— Обалдеть. И все-то у нас в Петербурге есть!

— Есть все, — рассмеялся Старцев. — Тут еще нашли пантеру на кладбище и сатанистов в роще Перуна, которые занимались сексом с русалками. Почему бы не быть уважаемому представителю магии Вуду на Васильевском острове?

Маг сидел неподвижно. Огромная комната была освещена лишь одной массивной свечой в углу. Стены плотно увешаны масками, шкурами гиен и леопардов; статуэтки, мешочки с травами, порошки, масла, — все это разбросано в пространстве, казалось, в чудовищном беспорядке, но на самом деле это был порядок. Нерушимый, четко выстроенный, веками проверенный, пульсирующий вместе с ударами его сердца порядок, бережно хранимый жрецами его рода из поколения в поколение. Все это он привез с собой, так как в каждой вещи была заключена часть его силы.

Три с половиной года он в этой стране. Жители этого города с интересом и уважением относились к магии. Еще бы… Этот удивительный город был напичкан артефактами, — он был соткан из магических нитей, которые, мерцая всеми цветами радуги в сумерках, — текли, дышали, пульсировали… Важно, таинственно, с достоинством, — эти потоки текли к Петропавловской крепости. Именно поэтому он полюбил там гулять, — чувствуя, как бьется сердце таинственной, неведомой совершенно, но удивительное дело — близкой его душе магии.

Три года. Он не только полюбил тихо падающий снег, он неплохо устроился — здешним людям нужна была помощь, — и они щедро платили за нее. У живущих на этой планете одни и те же проблемы — любовь, здоровье, деньги. Колдун чувствовал, что этот город изменил его. Маг болел его музыкой. Звенящей тишиной падающего снега, грохотом стекающей по сточным трубам дождевой воды, шепотом осенних листьев. Его кошачья, бесшумная походка издавала столько чавкающих, шуршащих, скрипящих звуков в этом городе! Это с одной стороны восхищало, с другой — он никак не мог к этому привыкнуть.

Необходимость передвигаться на общественном транспорте в первое время доставляло ему просто невыносимый дискомфорт. Хорошо, что дела быстро пошли в гору, и он решил эту проблему — у него появился личный водитель и большой черный джип. Огромной черной пантерой машина тихо подкрадывалась по необходимому адресу, — в салоне умиротворяюще покачивались амулеты — каждый на своем месте, — там тоже царил порядок, благодаря которому маг не терял самообладания и внутренней концентрации. Но несмотря на то, что он ни в чем не нуждался — три года кропотливых поисков не дали и тени надежды. Ни одной зацепки, ни одной ниточки. А сегодня ночью ему приснился странный сон. Надо посоветоваться с духами. Не молодое, но все еще сильное и гибкое тело ловко устроилось на маленькой табуреточке, из черной как ночь ладони выскользнули молочно-белые ракушки, и с тихим стуком опустились на коврик…

Раздался звонок мобильного телефона:

— Добрый день! Мастер Лисатти? — в низком мужском голосе маг с удивлением услышал насмешливые нотки. — Вас беспокоят из Управления музеями. Нам необходима ваша консультация и помощь.

Старцев проснулся ближе к вечеру. Голодный, но довольный жизнью.

— Добрый вечер! — поприветствовал его радостный Борька. — Анфиса Витольдовна ужин нам на двоих принесла. Но велела вас не будить. Я тихонько тут…

— Да… Что-то много у нас наприключалось, — помотал тяжелой головой Старцев. — Много — и не понятного. И специалист по Вуду объявился…

— А какой он на самом деле? — вдруг спросил Борька после ужина.

— Кто? Вудист?

— Да нет. Иной мир — какой он?

— Сложный, — честно ответил Старцев. — И какой-то дурацкий.

— А если серьезно?

— Если серьезно…Мир имеет несколько уровней. Ну или отражений… То, в котором находимся мы — самое плотное, и находится в нем можно только в телесной оболочке, так как избавившись от нее, ненавистной одними и любимой другими до идолопоклонства, мы автоматически переходим на уровень выше… Сколько конкретно этих оболочек, уровней, ступеней, миров — называй как хочешь, честно скажу — я не знаю. Существует огромное количество вариантов: учений, религий, концепций, версий. Жрецы, маги, ученые, философы, писатели-фантасты, астральные путешественники, отшельники — кто только не описывал свою точку зрения устройства Мира. Каких только удивительных историй, сказок, легенд не дошло до нас. А где истина? Истина, как говорят часто — где-то рядом. Одно могу сказать тебе более-ли-менее с уверенностью — существуют места перехода с одного уровня на другой. Но доступны они лишь сущностям бестелесным, шастающим туда-сюда не из праздного любопытства, а скорее по вине Нарушившего Порядок. Нарушитель же может быть с той и другой стороны, но телесная оболочка человека не позволяет перейти через портал в тонкий мир, поэтому случаи попадания туда живых людей могут быть только в астральном варианте. Вот в нашем случае, я предполагаю именно этот вариант — женщины в коме, а их души — перешли через портал.

— А как выглядит этот портал?

— Портал… Как он выглядит? Боюсь, для каждого — по-разному. Почитай фантастику, посмотри фильмы — кто-то представляет их в виде дыр, в сказках это может быть огромное зеркало, — куча вариантов, помню, у кого-то там даже был нож, которым просто разрезали пустоту и оказывались в другом измерении.

— Но вы-то проходили сквозь портал. Как он выглядит?

— Видишь ли… Если он так выглядит для меня — это еще не значит, что он так выглядит на самом деле. Мы в принципе можем видеть только то, что можем себе представить. Это очень сложно, я знаешь, не психолог…И если честно…Я сам от всего этого устал. Сам не знаю, — верю или нет. Но если мне что-то померещилось и я это запомнил — это не спроста. Это единственное, что я могу тебе сказать прямо и без прикрас. Остальное — к Витольдовне, Ефремовичу, трактатам всем этим философским. А я — вояка. И ты — вояка, боец просторов Интернета! Мой тебе совет — не забивай голову…

— Так как?

— Ну вот скажи, — тебе зачем?

— Удовлетворить любопытство. Это, собственно, единственное развлечение, по сути.

И тут он улыбнулся настолько просто, искренне, и…даже как-то глуповато, что ли… Панда — промелькнуло в голове. Раньше Старцев никогда не задумывался, что прозвище, данное ему из-за изображения на куртке, из которой он так и не вылезал, подходило ему как нельзя лучше. Панда. Очень редкий, добродушный экзотический зверь — сидит в заповеднике, ест бамбук, потому что ничего другого не ест, — и скоро вымрет. Потому что безобидный, потому что безотказный, потому что исполнительный, и потому что редкой души человек. Как-то в одно мгновение пронеслись эти почти два года. Он его начальник, конечно, но именно сейчас он понял, что — друг. Борька никогда, ни разу не отказал, ни в одной даже невыполнимой на первый взгляд просьбе, сидел по трое суток без сна, ни разу ни на что не пожаловался, а ведь он прикован к этой коляске, не отходит от ноута. Как же он раньше не догадался, что ему элементарно скучно. И тут он стал вспоминать, — вывозили ли его на улицу за последние дни этого кошмара, и понял, что нет, ни разу. Сколько же Борька спал и сколько он для них сделал, он даже не попытался вспомнить, чтобы не умереть от стыда прямо здесь и сейчас…

— Это дверь-вертушка, как в торговых центрах, только стенки лопастей не просто из стекла, а как из той жидкой гадости, из которой терминатор последний был.

— Интересно…

— Слушай…Пойдем погуляем, а? Пива попьем.

— Так ночь же.

— Белые ночи, во-первых, а во-вторых — тебе свежий воздух нужен. Ноут на всякий случай возьмем с собой — аккумулятора додежурить эту ночь хватит. Ну, ты как?

— Я готов!

И они выбрались на улицу и покатили, куда глаза глядят, то есть в поисках пива.

Белые ночи Санкт-Петербурга… Излюбленное развлечение туристов, время, когда гостиницы дороже в два, а то и четыре раза, время, когда зазывалы на экскурсии срывают голоса, а Петр и Екатерина бродят в надежде, что с ними, наконец, сфотографируются. Мысли Егора Ивановича Старцева, как раз оборвались на Петре и Екатерине, когда он их увидел. Они сидели на лавочке, вернее полулежали карточным домиком, привалившись, друг к другу, а в ногах у них стояла коробка импортного баночного пива. Несколько пустых банок валялись тут же, на скамейке, с живописностью как бы случайно вывалившихся из корзинки фруктов. Егор Иванович испытал настолько сильную, неоднозначную, и смешанную гамму чувств, что разобраться в них без пива было бы попросту невозможно, а профессиональное чутье подсказывало, что надо.

Первое чувство — радость от невероятной удачи. Панда без конца пил лимонад «Тархун», и в его холодильнике можно было найти запас этого напитка на год вперед, а вот пива примерный сотрудник на работе не пил, поэтому надежды на то, что они в принципе найдут пиво в два часа пусть даже самой белой ночи, не было практически никакой. А тут такая удача! Тихонько взяв ящик, стараясь не нарушить ровное, безмятежное и невероятно слаженное дыхание этих двоих, Егор Иванович поставил добычу на колени самого младшего сотрудника своего отдела, сунул деньги в лежащую на коленях Великого Петра Первого треуголку, и на радостях они покатили дальше.

На повороте коляску необходимо было развернуть и приподнять на паребрик. Исполняя этот маневр высокий, слегка тучный, но широкоплечий и мускулистый байкер замер… Его взгляд остановился на открывшейся панораме только что пройденного маршрута.

Мистический свет белой ночи… Без лишней патетики, — это, черт возьми, действительно так! Что-то прохладно-сумеречно-рассветное начинает растекаться в солнечном сплетении во время прогулки по Петербургу белыми ночами, взгляд начинает застревать и «тонуть» без особых причин в пейзаже, будто кто-то или что-то заставляет его замереть, чтобы запомнить навсегда-навсегда. Чувствуешь себя камертоном, по которому ударил старый еврей-настройщик, зажав его между большим и указательным пальцем левой руки, поднятой к уху, правой поглаживая пожелтевшую клавишу старинного, хрупкого инструмента, весь обратившись в слух. Этот инструмент — город, настройщик — белая ночь, а ты — камертон, вибрирующий каждым атомом-молекулой-клеточкой… Ууууууууууу…..И хотя самый тонкий инструмент, способный воспринять магию белых ночей — душа влюбленного поэта, начальник службы особого отдела Музеев Егор Иванович пребывал в состоянии близком вышеописанному… На улице Времени, на одинокой лавочке, белой Петербургской ночью спали сильно подвыпившие Петр и Екатерина.

Старцев не мог оторвать взгляда от высокого худого мужчины средних лет и кругленькой, на вид старше своего партнера женщины. Загримированы они всегда были настолько сильно и неряшливо, что уверенности в том, что ему встречается одна и та же парочка, у него не было. Несмотря на то, что было тепло и практически безветренно, прядь парика дамы слегка покачивалась, ей вторила волна не очень чистых, слегка надорванных кружев жабо ее кавалера. Егор вдруг вспомнил тот день, когда приехал осматривать свое штабное казенное жилище. Вдруг, совершенно по непонятной причине, руководство музейного ведомства, проявило невероятную щедрость, не просто предоставив ему жилплощадь, но и предложив подписать договор-соглашение об обязательном проживании начальника отдела по предлагаемому адресу в интересах дела. Честно говоря, история странная, но окончательно он отказался в этом участвовать, когда встретил этих актеров. Не проявляя вроде бы никакого интереса к нему, они, казалось, внимательно за ним наблюдали, будто только и ждали, что он тут поселится. Старцев еще подумал, что переутомился, видимо, — надо бы взять несколько отгулов, съездить куда-нибудь, и что фобия уличных ряженых — это что-то новое. Вот и сейчас он смотрел на них, не отрываясь, взгляд привычно расфокусировался и уловил голубоватое свечение вокруг…

— Егор Иванович, давайте я сам. Наверное, камень застрял — так бывает, я сейчас…

— Нет-нет, все в порядке…

— А что Вы там увидели?

— Я? Где?

— Ну, вы сейчас так долго смотрели на них. Не отрываясь. Вас что-то насторожило?

— Я смотрел? Не помню… Дай лучше пива, и себе возьми — мы отдыхаем, а не работаем, забыл?

— Есть — отдыхать, а не работать!!!

Банка с пивом была прохладная, пузырьки били в нос, а свежий воздух вскружил голову. Борька в эти минуты чувствовал настоящее счастье — их никто не видит, потому что никого нет — ночь, можно не чувствовать себя неловко от бесконечных жалостливых или просто испуганных взглядов, а главное — шеф сейчас выпьет, расслабится, и он наконец-то выспросит у него все, что ему хочется. Вопросов в его новой работе было больше чем ответов, и настроен он был более чем решительно. Они катили по Петропавловке, и Борьке казалось, что из-под брусчатки бьет мягкий, голубоватый свет… Голубым светилась змея в руках статуи Афины на центральных воротах, голубым светились орлы, украшавшие мост. Борька сделал еще один глоток, потряс головой и попытался расслабиться. Наверное, он слишком много проводит времени за голубым экраном. Старцев толкал коляску, с удовольствием отмечая, что все уровни магической защиты в порядке — брусчатка Петропавловки, змея, орлы…

Борька подставил лицо еле уловимому летнему ветерку, закрыл глаза, попытался почувствовать запах Невы.

Трудно не помнить себя. Трудно не знать, — откуда ты, кто твои родители, есть ли у тебя сестра или брат. Эти вопросы мучили, доводили порой просто до бешенства. Откуда пальцы летают по клавиатуре сами собой? И почему он, в конце концов, инвалид? Он таким родился, или он таким стал? Единственное что он помнил, и в чем не сомневался было его имя — Борис. Прозвище свое он получил уже позже, с легкой руки шефа.

Нашли его Петр и Екатерина, чей картонный «ящичек» пива уже наполовину опустел. Актеры и тогда были сильно навеселе, охали, ахали, поднимали его, отряхивали, пытались безуспешно усадить в коляску. Приходить в себя он стал, когда уже успешно сидел в своем «транспорте». Приспособление было новым, удобным, комфортабельным и многофункциональным, но даже бескрайние просторы Интернета так и не смогли ответить талантливому хакеру на вопрос, — что же это была за модель. Никаких отличительных фирменных знаков на ней не было, лишь хромированные детали загадочно мерцали, как будто издеваясь немножко. Тем временем с трогательной отеческой нежностью его хлопал по щеке огромный лысый небритый байкер. От мужчины сильно пахло кожей, от царской четы — пивом. Это случилось два года назад, такой же вот белой ночью. Слегка заикаясь, перебивая друг друга, как всегда подвыпившие к вечеру, спасители утверждали, что парень просто «появился из ниоткуда», прямо на их глазах! Правда, «аниматорам» тогда никто не поверил, и Борька почему-то запомнил, с каким достоинством эти двое отреагировали на попытку людей, вызванных байкером, высмеять их версию загадочного появления его персоны. Они вдруг приосанились, вздернув подбородки и выпрямив спины, и пухленькая женщина, с бледно-розовым гримом на губах и щечках, так отчаянно не подходящим к благородному пурпуру бархатного платья, очень грустно произнесла:

— Зря Вы так… У нас, на улице Времени…Чего только не бывает, поверьте…

Этот усталый, мягкий, немного хриплый голос, которым она произнесла эту фразу, — никак не шел у него из головы. С тех пор он чувствовал с этими актерами какую-то необъяснимую связь…

— О чем задумался?

Борька очнулся от своих мыслей, тем временем они уже проехали приличное расстояние — заворачивали к Кунцкамере. И тут его резко остановили, — да так, он чуть не выронил последние две банки.

— Егор Иванович! Сами же сказали, что за запасы алкоголя отвечаю головой, и такое вытворяете! Как это по……..аааааааааа……Егор Ива…но…вич…..Эттто…….Что это?!!

Ему очень хотелось посмотреть на шефа, но он не мог оторвать взгляд от того, что видел… А видел ли? Нет… Он точно это видит?

Стройным гуськом, друг за дружной, аккуратненько, след-в-след, деловитой, но не у всей одинаковой походки топали… Уродцы. Каждый был цвета клейстера, и той же, казалось, структуры — студенистой и мокрой. Это было похоже на хромых, искалеченных зомби-гномиков. Почему именно зомби пришли в голову он четко осознать не мог, но ощущение «восставших из Ада» не проходило. Жуткая процессия пересекала перекресток, оставляя склизкие следы. Через несколько секунд голова Борьки заработала с бешеной скоростью — крышка ноутбука взлетела, казалось, от одной мысли, пальцы привычно понеслись по клавиатуре — и на экране выступила схема всех последних событий, как нельзя более логично выстроенная аккурат вокруг Кунсткамеры! Сотрудник Панда ликовал — его логические построения известных за все это последнее данных взволновали его куда больше, чем зрелище не для слабонервных, которое он только что имел невероятное удовольствие лицезреть…

Только сейчас он обернулся на шефа. Тот навалился всем телом на коляску и прищурился. Медленно допил пиво и сунул пустую банку в пакет, висевший на ручке. Перевел взгляд на него, и, широко улыбнувшись, взъерошил волосы ему на макушке.

— Молодец!!! Молодец, что избавил меня от того, чтобы приводить тебя в чувство. Если честно, брат… Не ожидал, прости. Хотя… Может, конечно, это просто пиво — набраться мы с тобой успели прилично перед шоу. Повезло…

Он еще раз внимательно посмотрел на схему… Все действительно вроде как вертелось вокруг детища Петра Великого, но что это им дает и есть ли в этом смысл, он пока не понимал. Но одно то, что парень в такой ситуации пытался мыслить логически, дорогого стоило, и он решил Борьку похвалить:

— Ты молодец. И она, кстати, тоже…

— Кто это «она»?

Борька перевел взгляд вслед за шефом. По ту сторону перекрестка стояла девушка. Распущенные темно-медные волосы — длинные, но не тяжелые — такие волосы обычно вьются после дождя. На этот раз на ней были черные джинсы и черный свитер. Тонкие щиколотки, тонкие запястья, ярко-зеленые глаза, и сморщенный носик. Носы, правда, страдали у всех троих по причине невыносимой вони.

Егор Иванович приветливо махнул рукой, девушка кивнула, но не сдвинулась с места.

— Ну что, поехали знакомиться?

С этими словами он навалился на коляску, и они медленно стали подъезжать к девушке, стараясь не мешать ее трансу. Она предупреждающе вытянула вперед руку.

— Я вижу! — спустя несколько томительных секунд смогла выговорить девушка. — Я чувствую, куда они направились.

Она сорвалась с места и побежала в сторону Университетской набережной.

Старцев покатил коляску с Борькой, стараясь не отставать.

Девушка, страдальчески поскуливая, приникнув к земле, бежала по следу вонючих уродцев. Егор Иванович мог только догадываться, насколько ей плохо от удушающего запаха.

Борька посматривал с удивлением на девушку, ставшую похожей на маленького хищного зверька. Потом поднял голову на своего шефа. Старцев тоже разительно переменился.

Всегда шумный, крепкий на слово в любой ситуации, его шеф был похож на ловца редчайшей бабочки — возможно, единственной, ибо следующий экземпляр родится лишь через столетия, и то при удачном стечении обстоятельств. А потому поймать и изучить ее сейчас — единственный шанс в его земной ипостаси.

Их троих захватил азарт погони. Пустынные улицы. Бег в белой ночи…

Вдруг Фенек резко остановилась перед закрытыми на засов большими черными воротами.

— Все, — выдохнула она. — Они зашли сюда.

Все огляделись.

— Ты уверена, девочка? — недоверчиво спросил Старцев. — Это же Кунцкамера. Ты представляешь, какая на этом музее стоит защита?

— Я понятия не имею, какая здесь стоит защита.

Девушка произнесла это так, будто тяфкнул и одновременно лязгнул зубами маленький, но очень дикий зверек. Зеленые глаза сузились и, казалось, сверкнули. Два зеленых огонька сверлили его сознание, причиняя, почти физическую боль, — но существа выходили отсюда. И пришли сюда же!

— Этого просто не может быть! В этом музее… — он замахал руками. — В этом музее есть ритуальная маска ворона алеутских шаманов, политая кровью крещеного алеута. Он помогал ее добывать. Вы представляете силу этого артефакта? А еще есть скелет слуги Петра I, француза. Рост два метра тридцать сантиметров. Во время пожара в 1847 году голова потерялась. Сотрудники приставили на скелет первую попавшуюся. Так этот скелет ходит до сих пор бродит по ночам, в ноябре. Голову, между прочим, ищет. Вы представляете себе, что это за место? Чего сюда за столько лет понапритаскивали? И какие силы задействованы, чтобы содержать все это в порядке?

На фоне бледного неба величественной таинственной тенью выделялось здание, известное всем, кто хотя бы раз был в Петербурге или хотя бы видел открытки с его изображением.

Кунцкамера опутана несколькими слоями защиты. Любой музей ими опутан — во избежание, а уж этот и подавно. Тут чего только не собрано со всех концов земного шара. Этот музей — первый, и очень, очень своеобразный. С его создания и началась история их отдела. Именно здесь оттачивалась специфика защиты людей от всего, что в городе могло ожить и принести вред.

Так что эти уродцы не могут быть уродцами, заформалиненными в Кунцкамере. Заформалиненными… Формалин. Вот откуда этот убивающий запах, про который вспоминали практически все свидетели. Даже те очумевшие парень с девушкой, которые видели похищение.

Запах.

— Получается, что права… Хотя… этого не может быть! — растерянно огляделся вокруг Старцев. — Ладно, допустим.

Старцев посмотрел на странное создание со звериным именем, которое раздражало и напоминало об их с Ирмой стычке в кафе. Но сейчас надо работать, по горячим следам, и сейчас ему все равно, кто будет в этом помогать — лишь бы не упустить такую возможность. Он развел руки в стороны, раскрыл ладони и склонил лысую голову в знак полного поражения. Потом подошел к девочке, обнял ее за плечи, прищурился и чуть слышно произнес:

— А попробуем найти место, с которого все началось? Русалка говорила, что колдовство, которое разбудило магию, было где-то неподалеку от Стрелки. Что-то еще говорила про корабли каменные — но это уже совсем полный бред. Мы сейчас здесь. Может, удастся найти место колдовства?

Девушка обиженно сопела. Сначала Ирма вместо того, чтобы помогать в розыске, заинтересовалась чужой девчонкой — Викторией. Теперь Старцев не поверил ей.

— Что? — не сразу оторвалась Фенек от своих мыслей.

Старцев повторил.

Девушка кивнула, достала из рюкзака какую-то бумажку с карандашным рисунком и несколько секунд пристально в нее вглядывалась.

Егор Иванович переглянулись с Борькой — им аж зудело спросить, что это такое, но оба понимали, что не надо отвлекать Фенека от поставленной задачи.

Она внюхивалась в воздух, злобная гримаска исказила ее личико — но Старцев видел, что ничего не получалось, физически ощущал ее гнев и бессилие.

— Старый след, плохой. Смертью несет. Не могу, — проскулила она.

— Через следы уродцев. Только в обратном порядке. Через них к той, что дала им жизнь — попытался дать девочке нужную ниточку начальник отдела охраны музеев Санкт — Петербурга.

Фенек закивала. Пометалась перед ступенями Кунцкамеры — и побежала, пригибаясь к земле.

— За ней! — скомандовал сам себе Старцев — и припустил бегом, толкая перед собой коляску с необыкновенно счастливым Борькой.

Бежала она не долго. Пронеслась обратно к Биржевой площади, пересекла ее, метнулась между Ростральными колоннами к самой Неве.

— Кровь, — выдохнула она и в следующую секунду рухнула как подрубленное деревце.

Тая… На самом деле ее звали Гаэтана. Гаэтана Васильевна… Вместе с таким необычным именем и более чем обычным отчеством девушке достались бронзовая, отливающая медово-карамельным очарованием кожа, карие миндалевидные глазища, и кудри цвета жженого каштана. Про отца мама не говорила никогда — но уже в пятнадцать лет рано повзрослевшая и довольно начитанная девушка понимала, что отчество «Васильевна» не только звучало комично, но и, скорее всего, было вымышленным. Кем бы ни был мамин избранник в студенческие годы, его звали как угодно, только не Вася.

Долгие поиски в маминых вещах, наконец, дали результат — в шкатулке с двойным дном Тая нашла мамину фотографию. Тоненькая, в свободном светлом плаще. Поверх на плечи накинут платок. Кудри, точно такого же оттенка как у самой Таи, эффектно рассыпанные по плечам на всех фотокарточках маминой бурной молодости, на этот раз были целомудренно стянуты сзади в пучок.

Аккуратно сложенный, платок лежал тут же, на дне шкатулки. Яркий, оранжево-черный. По краю были изображены ракушки, несколько таких же лежали на книжной полке. Сколько Тая себя помнит, — столько они там и лежат.

Находка была продемонстрирована маме зимним предновогодним вечером. Тая просто положила фотографию перед мамой и посмотрела ей в глаза.

Мама была человек удивительно…тихий. Она так и не вышла замуж, — никогда никакой «дядя» за мамой не ухаживал. Тая не помнит, чтобы ее с кем-то оставляли, чтобы мама куда-то уходила…Потом, когда девочка выросла, ее все время мучили вопросы — как же жила мама? Неужели у нее не было личной жизни совсем? Мама никогда не повышала голос, — только долго смотрела прямо в глаза и тихим, но сильным голосом произносила: «Тая…». Этого всегда было достаточно. Бешеный темперамент и неутомимая энергия ребенка против такой внутренней силы не противопоставляли ничего. Их общение с мамой было почти телепатическим, и сейчас она просто положила фотографию и посмотрела в глаза самому близкому, но упрямо прячущему от нее свою тайну человеку. Не просто тайну. Тайну ее рождения.

Мамины реакции всегда были совершенно непредсказуемы, и действовали на девочку как ледяной душ. Такого внутреннего, духовного общения могла добиться только очень мудрая, светлая, искренне любящая мама — Янина Станиславовна Шелест.

Мама чуть улыбнулась, вздохнула, плотнее закуталась в шаль, бесшумно встала (и как ей каждый раз удается вставать, садиться, открывать-закрывать двери, выдвигать ящики, мыть посуду абсолютно бесшумно?) и вышла. Через несколько минут она вернулась с томиком Ибсена, положила книгу на колени, посмотрела на дочь все с той же грустной, и вместе с тем иронической полуулыбкой, и положила, наконец, перед ней фотографию, выудив ее тонкими пальцами где-то из середины книги.

— Вот. Это твой отец.

На Таю смотрел полный, пышущий здоровьем молодой человек, в невероятно старомодных круглых очках, — ну чисто доктор Айболит, что под деревом сидит. Под пальмой. В Африке. Пока спасал бегемотиков, — загорел, видимо. В отличие от предыдущей фотографии, где маму обнимал пожилой негр, он был мулат, как она. Они были похожи — у нее те же широкие скулы, полные губы, а вот кудри были мамины — крупные, легкие, каштановые, с медным отливом на солнце. Волосы же отца были черные, негритянские — мелким бесом. И удивительно добрые, теплые глаза. Неужели он бросил ее?

— Ати не бросал нас — он пропал без вести в экспедиции. После окончания медицинского в Питере, он уехал в Африку, с командой таких же молодых врачей-энтузиастов. Они организовали экспедицию в отдаленные места, в поисках затерянных племен. Их целью было оказание медицинской помощи отсталым племенам, с одной стороны, и изучение их методов лечения на основе трав и ритуалов с другой. А также изучение существующих среди них заболеваний и инфекций. Их было двенадцать — восемь студентов и четыре преподавателя (кажется, среди них был даже какой-то пожилой профессор), и больше их никто не видел. Их искали в течение двух лет, но безрезультатно.

— Мам… Если мой отец такой герой — почему до пятнадцати лет ты молчала? Что постыдного в благородном подвиге? Почему портрет не висит на стене? Почему родственники не приезжают?

В этих словах был небольшой укор, но мама улыбалась. Тихо, внутренне, и… светло. Видимо испытывала, наконец, какое-то облегчение.

— Почему портрет не висит…? Видишь ли…Мы поссорились перед его отъездом. Он не знал, что я беременна. Я собиралась ему рассказать в романтичной обстановке, но перед этим друзья намекнули, что видели его с другой девушкой. Возможно, повода не было, но я приревновала и устроила скандал. Он обиделся, оскорбился, и уехал, не попрощавшись, не встретившись, не поговорив…

— Так он не знал?

— Ну… может быть догадывался. Он все-таки врач. А может быть ему кто-то сказал. Но это вряд ли. Никто не знал.

— Да уж. Зная тебя, мам, — вряд ли кто-нибудь знал!

И они рассмеялись… Вопросов было море, но в тот вечер не хотелось больше мучить маму. Просто было легко и хорошо на душе от того, что этот разговор наконец-то состоялся, и от того что она теперь знает, как выглядит ее отец. Тогда мама сказала слова, которые, Тая это чувствовала, — дались ей очень нелегко, но облегчили душу:

— Прости, Таечка… Я знаю, что мучаю тебя из-за своего характера, гордыни… Прости. Мы еще поговорим, я тебе еще все расскажу. А сейчас давай спать — праздники, завтра много дел.

Фенек обошла территорию, нашла служебный вход, и теперь ждала в засаде. В принципе залезть и проникнуть в отрытую форточку второго этажа для нее проблемы бы не составило, надо только убедиться, что никто за ней не…

— А разбудить всех и зайти в морг на законных основаниях — не вариант? — раздался у нее над ухом мужской голос.

Девушка не ответила, лишь дернула плечом, поправляя рюкзак.

— Зачем? — это был уже голос Ирмы — и ученица ведьмы словно очнулась.

Огляделась.

Ирма хмурилась. Старцев чему-то улыбался.

— А вы тут откуда? — наконец спросила девушка почему-то еле слышным, хриплым голосом — видимо, вчерашние события ее сильно ослабили. Выглядела она ужасно — бледно-голубоватые тени под глазами, обострившиеся черты лица, взгляд одновременно потерянный и колючий.

— Один молодой человек с ноутбуком тебя раскусил, — рассмеялся Старцев.

— У погибшей должна быть татуировка, — Фенек торопливо стянула рюкзак, вытащила из бокового кармана смятый листок и показала Ирме.

— Какая прелесть! — прозвучало это скорее злобно, нежели восторженно. — Значит, змейки тут у нас… Как интересно — они обе свернулись знаком бесконечности, но каждая заглатывает не свой хвост, как в магическом символе Уроборос, а хвост друг друга! Никогда такого не видела, но по стилю это что-то вроде Вуду.

— Ирма, ты уверена? — Старцев вспомнил недавние события и его замутило…А им еще в морг идти.

— Я похожа на женщину, не уверенную в себе, Старцев?

— Пойдемте уже — змеи нарисованные и не очень…

К его счастью обе ведьмы были так заняты рисунком, что Ирма шутку не услышала, или сделала вид, что не услышала…

— Она сама ее сделала? — Ирма смотрела Фенеку прямо в глаза — они явно обе что-то понимали, что-то, что, Старцев это чувствовал, ему самому было совершенно неведомо…Все-таки странные они, эти Ведьмы, и не зря он их не любит…

— Это связано с ее родом, с кармой. Но она не делала татуировку— это была воля духов…

— Здрасьте, приплыли, — выдохнул разочаровано Старцев. — Думал, нашел рабочего поисковика и на тебе — духи, карма…

— Я бы попросила на счет «рабочего поисковика» подугомониться! — недобро прошипела Ирма.

Начальник отдела музеев только тяжело вздохнул: нет, он чего только не видел, конечно, и в духов, русалок, домовых и призраков, само собой, верил. Но татуировка по воле духов во имя кармического предназначения — это уже слишком…

Подобную романтически-шаманистую вуаль, которой плотно окутывали любую (а очень часто — необходимую в интересах дела) информацию впечатлительные женщины, действительно обладающие некими способностями, но слишком увлеченные эзотерикой в силу тонкой и сложной душевной организации, он, если честно, терпеть не мог.

Насмотрелся таких «кликуш-шаманок» вдоволь, когда приходилось кого-то вызывать.

Заполучить Ведьму в штат, а тем более сильную, и желательно не слишком впечатлительную очень сложно — такие сидят по своим кофейням и салонам красоты, зарабатывают деньги, и не слишком патриотично относятся к официальным организациям, увы…

Старцев отвлекся от своих мечтаний и хмуро посмотрел на ведьм:

— У меня вот голова болит о том — куда поперлись эти вонючие полупрозрачные сгустки? Что они натворят? Какой несчастный случай свалится сегодня мне на голову? Ведь свалится, как пить дать…

Ирма и Фенек смотрели на него по-прежнему неласково.

— Слушайте, — сменил тон Егор Иванович — теперь он говорил вполне миролюбиво. — Про женщину я верю. И про татуировку — безусловно. Про духов и прочую лабуду — не очень, но это еще не повод обижаться. Меня больше волнует, кто похищен и почему мне еще об этом не доложили. Они же откуда-то возвращались, значит, очередная жертва уже есть. А ту, с Петровской набережной, по идее, должны отпустить. Но нет звонка о том, что она нашлась. Так что день у нас — весьма и весьма насыщенный. Поэтому пойдемте работать!

Ирма еще немного помолчала и потом, как ни в чем не бывало, заявила:

— Ну что, сыщики, пошли смотреть татуировку?

— Бевнадега, конефно, — зашепелявил патологоанатом, — никово не найдут. Уве десять дней пвошво. А бедной женщине вдесь — никакого покоя. Да и случай это не певвый. У нас, таким же ножом убиви уве двух женщин. Это тветья жевтва повучается. Двух женщин повожили в южных оквестностях Питева, когда они возвващались с эвектвифек. С пвомежутком в фетыве дня. Пвактифески подвяд! Потом месяц — нифего. А тепевь — в Центвальном вайоне.

И он внимательно осмотрел всех троих долгим, любопытным взглядом снизу вверх. Роста он был очень маленького, но казалось, его это нисколько не смущало.

— А я Вас помню, Егов Иванович…

Старцев не удивился. Следователи, криминалисты и, увы, патологоанатомы часто встречались в его головокружительной карьере. И этого, весьма примечательного доктора, он, конечно же, знал.

— Мы ведь с вами пересекались, когда у нас три года назад молодые девушки стали в Неве топиться? И все старались для этого места выбрать, где народу побольше… Дворцовый мост, Большеохтинский…

— И фто же свучивось с ними на самом деве? — спросил патологоанатом.

— А там одна тварь фотографирование решило освоить. Ей модели нужны были. «Потому что красота человека раскрывается только в смерти», — Старев с отвращением кого-то процитировал.

— И каков везувьтат вафево вавследования?

— Девушки же гибнуть прекратили, — удивленно посмотрел на доктора начальник Управления. А про себя подумал, что за этой эстетствующей тварью, что непонятно как выбралась на нашу сторону, перешла границу и обосновалась в городе, побегать пришлось знатно. Хорошо еще, что Водяной помог. Да Михаил Ефремович смог эту гадость уничтожить.

— Ну фто? Отквывать? Фмответь будете?

И привычным, торжественно-печальным движением сдернул простыню.

Молодая женщина была точь-в-точь как в ее сне… Правда, во сне Фенек не столько видела ее со стороны, сколько сама была ею, но она точно знала, что выглядеть она могла только так, а не иначе. Мулатка была очень красивой, — даже сейчас… Каштановые кудри, идеально очерченные пухлые губы, длинные густые ресницы, родинка на щеке.

— Особые приметы? — Старцев привычно обратился к Каю Шаовичу.

— Да, татуивофка на фпине… Покавать?

— Кай Шаович, я понимаю, что мы спонтанно, без предварительного запроса, но…

— Егов Ивавович! Ну, о фем вы? — пухлые короткие ручки в перчатках ловко перевернули тело, откинули и приподняли локоны, развернув к свету левую лопатку.

Фенек замерла. Взгляд тонул в небольшом круге из двух змей с узором, напоминающим ракушки, голубоватый свет и без того немного тусклых ламп морга вдруг задрожал и она опять погрузилась в чужую жизнь.

— Вы все и близко к моей девочке не подойдете! — орал генерал. — Шарлатаны!

На самом деле, Старцеву, у которого дико болела голова — гроза, что ли, начнется к вечеру? — больше всего хотелось развернуться и уйти спать. Как же его все злило!

Элитная клиника неврозов своей вип-обстановкой напоминала дом терпимости. Улыбка лечащего врача — героя американского боевика. Интересно, сколько стоят такие зубы?

— Во что розыск превратили? Вместо следственных мероприятий — по бабам? А потом с ними сюда же явились? А мою дочь — в канаве нашли?!!! Уроды! Улицы пойдете мести!

Старцев стоял с Алексеем Васильевичем по стойке смирно. С одной стороны, начальник отдела ждал, пока генеральский гнев уляжется — и с отцом потерпевшей можно будет хоть о чем-то поговорить. С другой — прикидывал, к кому можно обратиться, если этого так и не произойдет.

— Алло…Павел Ефимович, здравия желаю! — раздался у него за спиной хриплый и даже чуть мурлыкающий голос Ирмы. — Да. Я… Как приятно — узнали…

Все замерли. А генерал, похоже, забыл, как дышать… Кто ж в их среде не знал Павла Ефимовича Удальцова, министра внутренних дел.

— Да, Павел Ефимович… Я сама не пойму — попросили помочь, я все бросила, пришла. А мне говорят — шарлатанка я!

Генерал побледнел.

— Да, по поводу дочери, — кивала в такт своим словам Ирма, хищно улыбаясь. — Да. А, отец просто перенервничал. Поняла… Конечно, знаю, что делать. Мы так уже двоих вытащили. Старцев? Здесь… Готовится стать дворником… Не так все поняли?.. Со Старцевым? Хорошо, передам. Сделаем. Да…Конечно — обижаете, Павел Ефимович, ну, когда я вам отказывала! Обязательно! До встречи…

Она нажала отбой. И обратилась к генералу:

— Еще есть какие-то вопросы к моему профессионализму? Или я домой поеду?

Генерал подтянулся и старательно проговорил:

— Ирма Каримовна…Мы с супругой будем вам благодарны за любую помощь.

Возле самой палаты Старцев перехватил Ирму. И тихо прошипел ей в самое ухо:

— Ты откуда его знаешь?

— Старцев-Старцев… — устало усмехнулась Ирма.

— И ты с ним…

— Знаешь что! — разозлилась ведьма — и ее глаза полыхнули недобрым огнем. — Тебя это не касается! Я не обязана отчитываться!

Егор Иванович отшатнулся от нее.

— Егор — она все-таки взяла себя в руки… — Иди… У тебя наверняка дела есть — мы с Фенеком здесь сами управимся. Иди…Пока я добрая!

Он остался стоять в коридоре. Как сквозь вату слыша голос Ирмы:

— Как вы называли дочь… По-особенному. Может, в детстве?.. Что из напитков любит? Что может ассоциироваться с домом, с теплом… С мамой?

Старцев почувствовал, как его под локоть подхватил следователь — и потащил к выходу.

— Пошли, Егор Иванович! Пошли из этого дурдома.

Он стоял около помойки, куря одну сигарету за другой… Во рту была уже одна горечь, но остановиться не было сил.

Значит, уходи, пока я добрая?!.. Ведьма! — сигарета сломалась, в висках стучало, и кто-то что-то все время бубнил под ухом…

— Слушай! Да Старцев!!!

Наконец он понял, что Алексей Васильевич пытается ему что-то сказать.

— Что?

— Еще одна женщина все-таки пропала!

— Черт! Где?!

— Они по набережной в больницу ехали. На скорой. Бригада — впереди. Мамочка с младенцем — сзади. Пока доехали — ребенок на месте. Мамы нет.

— С ребенком все в порядке?

— Тяжелый. В реанимации. Хорошо хоть лежал смирно, пока ехали. И на пол не упал с лежанки.

— А что нам не сообщили сразу?

— Я так понимаю, бригаде скорой не до нас было. Ночь безумная. Со скорой звонок пошел в полицию только к концу смены. Те долго спрашивали — не поверили сразу. Думали — диспетчер прикалывается. Та их послала. Очень эмоциональная запись получилась.

— Надо прекращать все это дело. Только как…

Они помолчали. А потом следователь проговорил:

— Егор Иванович, так что у тебя все-таки с Ирмой? Вы же очень эффективно сотрудничали. И даже… ходили слухи — больше, чем сотрудничали.

— Слухи, говоришь? — Старцев усмехнулся. Закурил. Потом продолжил:

— Моя сестра. Два года назад.

— Я помню это дело. Ее, беременную, муж избил. Он был под кайфом.

— Что?! Наркотики?

— А ты не знал? Мы ж тогда через него взяли целую банду. Громкое дело было.

Сигарете в пальцах Старцева переломилась.

— Ладно, — устало сказал он, — поедем к родственникам потерпевшей. По всему выходит, что весь бардак в городе начался с того момента, как погибшей пришла в голову мысль поколдовать над Невой.

— Поколдовать?! Слушай, Старцев. Я в эти ваши сказки не лезу и лезть не хочу, но это что же получается? Если любой женщине придет в голову возле воды два раза притопнуть, три прихлопнуть и проговорить какую-то чушь — то начнется вот такое светопреставление?

— Нет. Не любой. У того, кто колдует — во-первых, должна быть сила. А во-вторых…Ладно, Алексей Васильевич, разберемся. Не бери в голову.

— И все-таки?

— Похоже, женщину убили как раз в тот момент, когда она колдовала. Поэтому результат получился… очень замысловатый.

— Я не понимаю, чего вы от нас хотите — холодно ответила женщина.

Дом, в который пришла беда. Смерть близкого человека… Неизбывная тоска, сменяемая бешенством протеста:

— За что? Почему мы?

Мать Таи, которая оказалась у Вениамина, вдовца Таи, была настроена более враждебно, чем ее зять. Мужчина был отрешен настолько, что, казалось, и не понимал, что происходит вокруг. Он выглядел таким же мертвецом, как и его жена, лежащая в морге.

— Нам надо знать, — повторял и повторял Старцев, — почему погибшая оказалась глубокой ночью одна на Стрелке.

— Вы же видите, — он…он не будет говорить — тихо сказала мама погибшей, — Янина Станиславовна.

— Тогда может быть вы? Вы замечали что-нибудь странное в последнее время? У вашей дочери были враги? Ей кто-нибудь угрожал? Может быть шантажировал?

— Значит, если женщина была красива, — у нее обязательно должен был быть роман на стороне? Ее должны шантажировать и убить из ревности?

— Нет, конечно. Простите. Янина Станиславовна, я понимаю, что Вам тяжело. И все же — постарайтесь вспомнить. Это важно.

— Послушайте… — устало сказала женщина почти шепотом. Мы не предъявляли никаких претензий. Не писали никаких заявлений. Таю не вернуть… Пожалуйста, оставьте нас в покое.

— Конечно, Янина Станиславовна, конечно. Вашу дочь… действительно не вернуть. Я вам сочувствую. Искренне. Но тот, кто это сделал, возможно, продолжит убивать. И наш долг сделать все, чтобы спасти тех, кого еще можно спасти.

Женщина, кутаясь в шаль, отвернулась к окну.

— Простите… Простите меня, — она тяжело вздохнула, не поворачиваясь, и продолжила:

— Веня хотел поговорить со мной. Посоветоваться. Они с моря только приехали. Мы так и не успели встретиться — это случилось…

— У вас есть какие-то предположения? О чем с вами хотел посоветоваться Вениамин? — Старцев говорил мягко, тихо.

— Я не знаю. Сейчас он не разговаривает — вы же сами видите…

— У дочери были какие-то проблемы? Ее что-то беспокоило в последнее время?

— Да. Таечка никак не могла…забеременеть. Они пытались — но…Даже не знаю — чем вам может это помочь.

Старцев вздохнул. Визит оказался совершенно бесполезным. Он ничего не выяснил, и чувствовал себя ужасно, потому что пришлось мучить этих несчастных своими расспросами, которые так ни к чему и не привели. Он извинился, и уже собрался уйти, наконец, как взгляд упал на книжную полку.

— Янина Станиславовна, простите. Последний вопрос — что это?

Он кивнул на полку.

— Это? Это ракушки. Сувенир.

— А…кому они принадлежат? Или принадлежали?

— Они принадлежали отцу Таи — женщина говорила тихо и зло. Было видно, что разговор ей не приятен. Но Старцев что-то почувствовал, и не собирался отступать.

— Скажите, я могу с ним поговорить?

— Нет. Он погиб много лет назад. Что-нибудь еще?

— Нет. Простите мою назойливость. Янина Станиславовна. Пожалуйста — вот мой телефон. Если что-то вспомните — звоните. В любое время дня и ночи.

Женщина кивнула, и закрыла, наконец, дверь за этим крайне неприятным человеком. Глубоко вздохнула, прикрыла глаза, и медленно сползла на пол, опираясь спиной на входную дверь…Да, — наверное, это эгоистично. Надо помочь следствию, чтобы нашли убийцу и предотвратили следующую трагедию. Но сейчас у нее не было на это сил. И потом — она действительно ничего не знала. Возможно, что-то знает Веня. Но он молчит. Она заставила себя встать. Подошла к книжной полке, положила рядом с ракушками визитку:

«Особый отдел охраны музеев Санкт-Петербурга».

Старцев Егор Иванович, начальник особого отдела.

Прошла на кухню, сделала крепкий чай с сахаром и молоком — как Веня любит. Подошла к столу, за которым неподвижно сидел худой, бледный высокий мужчина, и не мигая смотрел в окно. На плотно зашторенные окна.

— Веня, выпей чаю. Ты ведь уже больше суток ничего не ел и не пил — так нельзя, Веня. Венечка, так нельзя. Нельзя, слышишь? Так нельзя, Веня, нельзя!!!!! — чашка с чаем упала, разбилась.

Женщина опустилась на пол и зарыдала, уткнувшись лицом мужчине в колени…

— Спасибо, что подбросила! — Старцев внимательно смотрел на Ирму. Зачем он возвратился на Гороховую? Сам себе говорил, что надо было проверить, как там дочь генерала, но… понимал, что пришел к ведьме…

А Ирма… По тому, как она поджала губы, он понял, что женщина весьма и весьма недовольна.

— Слушай, Старцев, — поморщилась она. — Я, конечно, за то, чтобы помогать родному городу, однако мои услуги должны быть оплачены. Ладно, услуги — хотя бы ингредиенты!

— Хорошо, — безропотно кивнул начальник особого отдела. — Выставишь счет — я выбью оплату. А что за ингредиенты, кстати?

— Драконья кровь — безапеляционно заявила ведьма. — Обеим женщинам, которых мы спасали, досталось по капле.

— Договоримся.

И Егор ушел.

Ирма насмешливо посмотрела на Фенека — у ее девочки эти несколько суток азартно горели глаза. Да… Как же похоже на нее саму. Только несколько лет назад. Все то же самое. Только помноженное на… Страсть? Желание? Слово «любовь» она не решалась произнести даже в мыслях…

Как хорошо, что это все прошло… Как жаль, что это все прошло…

Старцев между тем проходил двор Кунсткамеры. Постоял, недовольно покрякивая, оглядел забор. Лазоревая штукатурка в цвет здания обвалилась и лежала тут же, сиротливой кучкой. С другой стороны забора она вспенилась — и тоже готова была рухнуть.

Во дворе опять был ремонт. Булыжники, привезенные по особому налогу в город еще в XVIII веке — тогда ни одна телега не могла заехать в город, не привезя определенное количество камней — теперь были вытащены из мостовой и свалены в уголочке.

— Оружие они пролетариату готовят, что ли… — недовольно пробурчал себе под нос Старцев. Дошел до скамеек, что стояли в окружении круглолицых каменных изваяний, присел и закурил.

Упорно звонил телефон. Старцев посмотрел на номер — как кстати. На ловца и зверь бежит.

— Добрый день, мастер Лисатти.

— Добрый день, Егор Иванович, — было слышно, как улыбается маг. — Как ваша девушка?

— Спасибо, хорошо. Это действительно оказался глубокий транс.

— Хорошо, — ответил мягкий, бархатистый голос, и мастер стал прощаться.

— Я вот хотел у вас спросить… — вдруг Старцев понял, где он видел небольшие ракушки, которые сегодня бросились ему в глаза в комнате погибшей. — Ракушки, с помощью которых вы совершали ритуал… Забыл, как они называются…

— Каори. Ракушки каори.

— Точно! — неизвестно чему обрадовался Егор Иванович, — они могут лежать — просто так — на книжной полке у женщины, которая не имеет отношения к магии Вуду?

— Вряд ли. А у кого вы их видели?

— Женщина погибла. Мы были у нее дома. Там я видел ракушки, похожие на ваши.

— Егор Иванович… Я чувствую, что мы могли бы помочь друг другу, если бы поговорили об этом деле поподробнее. Вы бы согласились приехать ко мне на чай?

— Да, конечно. Только сейчас мне трудно сказать когда — дела, служба, — сами понимаете. Я вам позвоню, хорошо?

— Я буду ждать Вас.

Небольшой акцент, который был у вудуиста на первой их встрече, теперь совсем исчез… Что-то тут не так. Надо подготовиться к встрече и пробить этого старика. Хоттабыча. Старцев уже набирал номер Ирмы — как бы ему не хотелось обращаться к ней, но собрать данные на африканца дело не шуточное, и ему нужны были ее связи…

Мастер Лиссати положил мобильный в резную деревянную шкатулочку. Конечно, он был современным, образованным человеком, но все-таки у каждой вещи должно быть свое, особое место. Пусть звонки будут с хорошими вестями и от добрых людей… Сделав глоток ароматного темного отвара он открыл другую шкатулку и достал фотографию.

На ней перед зданием университета стояла тоненькая девушка, в свободном светлом плаще. Накинутый на плечи платок, кудри, слегка рыжеватые, стянуты сзади в пучок. Девушка улыбается светло и искренне, теплый ветерок играет слегка выбившейся прядью медных волос, — впереди вся жизнь, полная надежд…

Эта фотография — все, что осталось от Ати. Своего внука он отправил в далекую Россию, в надежде на то, что там он женится, обживется, и будет далеко от беды… Не получилось. Он не сберег ни сына, ни внука. Не смог. При всем своем опыте, при всей своей силе — он ничего, ничего не смог сделать…

— Все, как вы приказывали, мой государь! — патетично воскликнул Фредерик Рюйш. — Теперь мы сможем бороться с варварством и суевериями сообща. И я уверен, в скором будущем русский народ станет просвещенным и восславит своего повелителя, который титаническим трудом вырвал его из лап дикости!

Нидерландский ученый и анатом не только продал свою коллекцию редкостей в Кабинет натуралий, который приказал создать император Петр, но и лично сопроводил экспонаты в русскую столицу.

Теперь он соловьем разливался перед императором, императрицей и всем двором, надеясь, видимо, на то, что ему и предложат место смотрителя музея. Или еще что-нибудь такое же хлебное и не обременительное.

— Помните, ваше величество, как вы любили наблюдать за моими опытами и вскрытиями в бытность вашего путешествия в Европу. Я распорядился отгородить специальный кабинет, чтобы молодому императору никто не мешал. И наши совместные обеды, и наши разговоры, что необходимо сделать в вашей державе, чтобы вырвать ее из лап невежества!

И Фредерик Рюйш победно оглядел придворных, словно предлагая восхититься его предусмотрительностью и умом. Даже высокий белоснежный парик вздыбился от восторга, намекая на то, что лишь его хозяин может помочь просветить этих русских дикарей.

Генерал-губернатор Меншиков наблюдал за «долгожданным гостем», старательно улыбаясь и изо всех сил изображая приветливость.

Господина нидерландского ученого из Петербурга надо было убирать. Его анатомическая коллекция — неприятность, конечно, знатная, но Прохор обещал, что защиту поставят хорошую. Он заключил договор с какой-то старухой — на вид настоящая Баба-Яга — и они отправились зачаровывать стекло. Кроме того, в дверцах шкафа заложили черный как тьма гематит — камень, способный не выпустить Иное, вобрав силу в себя.

— Но всего этого будет достаточно, — сказал Прохор, как обычно, прямо глядя в глаза Меншикову, — если свежих опытов не будет. И заклинаний на крови умирающих младенцев.

Да… Может, профессор Рюйх и прав — русские — варвары. Но, по крайней мере, без крайней необходимости покойников не беспокоят. И уж тем более, на потеху любопытствующим не выставляют.

По крайней мере, до этого дня не выставляли…

— Его величество распорядился предоставить вам дом. Когда вы решите, что вам понадобиться для ваших опытов, сообщите мне — все вам будет предоставлено, — Генерал-губернатор Меншиков был сама любезность. А что делать, прямо Петру Алексеевичу уже все говорил — и про то, что коллекцию натуралий в Петербург ввозить не за чем. И про то, что создатель этой самой коллекции чернокнижия не чурается. А что вышло — позорище только… От него потом месяц все шарахались — кто за блажного считал, кто его опале радовался.

Только Петр Алексеевич порычал-погневался… да и оставил Меншикова на прежнем посту. Велел только не перечить — особенно прилюдно. А еще безопасность столицы обеспечить, чтоб таких смертоубийств, какие получились после захвата мужиками русалки, больше не было.

Вот и получилось так, что Генерал-губернатор всячески улыбался роже этой напыщенной, нидерландской. И даже злости в Меншикове не было… Было какое-то запределье. Конечно, Европе было, чем гордиться… Но ведь и Россия уже не та, что прежде. А все на нас глядят, как на каких-то убогих. А сами бы попробовали в условиях войны со Швецией и глухого внутреннего сопротивления создать новую армию. Новый флот. Петербург. Торговлю.

Конечно, их заносило — и Петра. И его сподвижников. Но ведь трудились. И когда корабли перли лесами в Балтийское море, наравне с мужиками каторжными свои плечи подставляли.

И как-то такая снисходительная брезгливость, какую нынче продемонстрировал профессор Рюйш, стала уже раздражать. А то никто не знает, чего ты, голубчик, к нам, в варварскую Россию, заявился. И про нужду в деньгах великую мы слыхом не слыхивали. И про проблемы с инквизицией, что заинтересовалась вдруг, отчего у тебя покойники нетленные обитаются и каким образом ты этого добиваешься. Вот ты и понесся в Россию, чтобы не объясняться со святым братством, какими достижениями науки ты этого добился.

…Глухой ночью они с Петром Алексеевичем возвратились во дворец Генерал-губернатора — светские мероприятия светскими мероприятиями, а проводить ревизию на Адмиралтейских верфях надо. Иначе никаких кораблей не будет — пришлось задержаться да объяснить, что государственное разворовывать, безусловно, дело хорошее, однако корабли должны быть поставлены казне в срок.

Только улеглись — раздался леденящий душу вопль.

— Рюйш? — спросил недовольно царь, поднимаясь, чтобы узнать, что так напугало гостя. — Твои проделки?

— Петр Алексеевич! — укоризненно поглядел на него Меншиков.

— Ладно… Остыл я от тех увлечений, не до них сейчас. Но ты хоть подумал, как о нас в Европе подумают? Позор один.

Выглядел профессор бледно и без пышного парика как-то убого.

— Что случилось? — спросил у него Меншиков.

— Это были призраки… стал умываться — они трогали меня за лицо. И смеялись.

— Не привычны вы к русским угощениям, — поморщился царь.

Он искренне не верил во всякие суеверия: приведения, домовых, русалок и подобную дребедень. И еще более не любил людей, которые их видели и в них верили.

— Петр Алексеевич, не сердись на гостя, — покачал головой Меншиков. — Ты вспомни, сколько мы водочки укушали за ужином. Мы-то с тобой привычные, а вот гость наш европейский… Вот ему всякая чертовщина и мерещиться.

— Точно, — и царь вышел, не прощаясь.

Еще пару дней гость молчал и терпел. Зная, как резвится нечисть, которую попросили жждгае помочь, Меншиков даже зауважал профессора за упрямство и незаурядное мужество.

Потом Рюйш попросил аудиенции у Генерал-губернатора.

— Видимо мне здесь не рады, — сразу перешел он к делу.

— Отчего же? — улыбнулся Меншиков. — Разве не все ваши пожелания исполнены?

— Все, — был вынужден ответить профессор.

— Тогда я не понимаю, — с особенным удовольствием выговорил Александр Данилович.

— Что за призраков вы на меня натравили?

— Господин профессор! Как вам не совестно. Вас пригласили в нашу страну для того, чтобы помочь нам искоренить суеверия, молодежь в науку загнать — хоть силой. А вы… Вы очень разочаровали Петра Алексеевича. Он хотел видеть в вас сподвижника.

— Видимо мне придется уехать, — осторожно сказал все-таки умный профессор анатомии.

— А это как вы договоритесь с его величеством. В конце концов, вы прибыли по его приглашению.

Рюйш злобно блеснул глазами, но ничего не ответил — только молча склонился в поклоне.

Потом, уже на пороге кабинета, обернулся и тихо спросил:

— Почему?

Меншиков счел за благо этот вопрос не услышать. Откровенным он уже был с Петром Алексеевичем — пока хватит. Сказали обеспечивать безопасность столицы — будем обеспечивать.

Опять звонил телефон. Старцев поискал его возле себя — не нашел. Буркнув под нос что-то про ересь, он пошел уже проверенным путем — склонился вниз — порыться в куче одежды, что привычно лежала под диваном.

— Егор Иванович! — голос у Анфисы Витольдовны был сух и отрывист — значит, она не на шутку распереживалась. — Людей не могут вывести из музея. Все столпились в одном зале и не шевелятся. Нам позвонили только что — мы с Михаилом Ефремовичем выезжаем в Кунсткамеру.

— В само здание не входите, — хрипло проговорил Старцев — странно, такое ощущение, что ему в горло стекла толченого насыпали. — Я оттуда еле ноги унес. Ставьте защиту. И главное, никого больше туда не пускайте. Ваша задача не выпустить оттуда то, что так набрало силы.

— Как вы?

— Живой.

Тут Старцев огляделся окрест себя — и понял, что лежит голый у Ирмы на диване. В ее кабинете. Сама хозяйка старательно что-то печатает в ноутбуке — и на него так же старательно не смотрит.

— Ох, ты… — вспомнил в подробностях методы своего спасения Старцев. — Меня Ирма спасла…

— Спасибо ей, — тоном свекрови, вынужденной хвалить нелюбимую невестку, отозвалась Анфиса Витольдовна. — И еще… С завтрашнего дня у нас в Особом отделе работает комиссия.

— Какая еще комиссия? — удивился Старцев.

Такого за годы работы он припомнить не мог. Начальство, чиновники, Администрация города… Все требовали результата — точнее, покоя на улицах города. А как работал отдел, чем они занимались… Вот этого все как бы и не знали. И более того, активно не хотели знать.

— Ладно, встретимся, поговорим, — и на этом он нажал на кнопку отбоя.

Внимательно посмотрел на Ирму. Беспорядка в ее одежде не наблюдалось.

— Выходит, ты меня спасла… — задумчиво протянул Старцев.

— Всегда, пожалуйста, — не отрывая взгляда от монитора, ответила ведьма.

Егор поднялся, оделся.

— Что со мной было?

— Ты почти исчез в Ином мире. Даже не исчез… Растворился. И на этот раз просто зовом и глинтвейном вытащить тебя не получилось.

— Понятно… А как вытаскивать тех, кто в музее?

— Без понятия, — безучастно ответила Ирма. Будоражившая Старцева хрипотца ее голоса куда-то делась, он был каким-то бесцветным, усталым и безжизненным.

— Ты мне поможешь спасти людей?

— Весь ваш Особый отдел мне и так за три капли драконьей крови триста тысяч должно. А как за тех, кто в музее, расплачиваться будете?

— А я? — в глазах мужчины застыл лед. — За мое спасение… Что я тебе должен?

— Будем считать, что это бонус, — отозвалась Ирма, не поднимая головы от ноутбука. — К стоимости драконьей крови.

— Бонус, значит…

— Именно. Только больше не лезь… куда не надо. Счет я выставлю.

— Вот и договорились.

Старцев тихонько вышел из кабинета, словно его тут никогда и не было.

Когда Фенек зашла к Ирме, ведьма стояла у окна, обхватив себя руками и уставившись в никуда.

— Что случилось? У Егора Ивановича такое лицо было… Он ушел…

— Он всегда будет уходить… Или к русалкам, или к жене. Или просто…спасать этот мир.

— Вы поэтому расстались?

— Девочка моя, да мы никогда и вместе-то не были. Так… случаем. Прости, — Ирма опять обернулась к окну. — Я бы хотела побыть одна.

Фенек тихонько вышла из кабинета Ирмы. Дошла до помещения бара, где Борька изнывал от неизвестности и беспокойства.

— Что? — спросил Борька.

— По-моему, они с ума посходили… — расстроено протянула Фенек. — это все твой начальник. Ирма такой никогда не была. Всегда сдержанная, вежливая… А сейчас.

И девчонка всхлипнула.

— Ничего подобного, — бросился защищать своего начальника молодой человек. — Егор Иванович — нормальный мужик. Это ваша… Крутит.

— Не смей! — сверкнула девушка глазами.

Звякнул колокольчик на двери. Вошла какая-то парочка. Судя по тому, с каким любопытством, смешанным с недоверием, они осмотрели помещение, люди зашли сюда случайно.

— Я могу вам помочь? — подошла к ним Фенек.

— Странное место… — протянул молодой человек.

— А мне тут нравится, — улыбнулась девушка.

— А еще у нас лучший грушевый пирог в городе. И отличный кофе.

— Давайте! — откликнулась девушка.

— Я не хочу грушевый пирог, — протянул молодой человек.

— Присаживайтесь, — улыбнулась им Фенек. — Я сейчас подам меню.

Когда молодые люди ушли, Фенек подошла к Борьке и, глядя ему прямо в глаза, проговорила:

— Ни при каких обстоятельствах не смей нападать на Ирму. Я ей обязана всем.

— Аналогично, — отозвался Борька. — То же самое я могу сказать про Егора Ивановича.

— Мир? — протянула ему руку Фенек.

— Мир! — легко согласился Борька.

В этот момент в зал вбежала Ирма.

Не обращая внимания на молодых людей, пролетела через помещение бара и выскочила на улицу. Колокольчик жалобно всплакнул напоследок, будто сочувствовал хозяйке.

— Ирма! — крикнула вслед Фенек.

Но ее не услышали. Взревел мотор. Истерично взвизгнув, машина сорвалась с места. И ведьма куда-то унеслась.

— Да что ж такое! — у Фенека от такого пренебрежения на глазах блеснули слезы.

— Ну, что ты… — неуклюже стал ее утешать Борька. — Перестань.

— Все сошли с ума… — всхлипнула девушка.

— Да я сам вчера сошел с ума — но я же не плачу…

Девушка улыбнулась — так забавно это прозвучало.

— Слушай… — у Борьки возникла совершенно замечательная идея. — А может, у вас в баре есть что-нибудь… успокаивающее?

— Это же тебе не аптека, — фыркнула Фенек. — Что тут может быть, кроме алкоголя?

— Так может… По столовой ложке? В лекарственных целях?!

Старцев был в ярости. Старцев был в бешенстве.

— Ведьма! — шипел он сквозь зубы. — Какая же… ведьма!

Ну вот почему так получается в его жизни все нелепо… Зачем вообще жизнь свела их вместе?

Сколько это они уже знакомы? Четыре года? Пять?

Когда Назеф уговорил Верховную сотрудничать с Особым отделом — они расследовали дело с жертвоприношениями, счет растерзанным людям шел на десятки, и начальник принял решение привлечь к расследованию человека со стороны.

Ирма им действительно помогла распутать тот клубок — она все, за что бралась, делала блестяще. Она была профессионал. Настоящий. Потом, правда, выставила счет — да такой, что даже в принципе не жадный Назеф ахнул.

Что касается Старцева — на тот момент заместителя Назефа, то с Ирмой они сразу начали скандалить. С того самого момента, как он посмотрел в ее серые, неподходящие к такой экзотической внешности, глаза, услышал этот голос с хрипотцой… Он высказывал ей претензии по делу — и без. Он протестовал против включения ведьмы в команду. Он доставал ее вопросами о том, действительно ли она продала душу Сатане, чтобы получить свои силы. Он не замечал женщин вокруг себя, включая собственную жену, потому что Ирма… Это была Ирма.

Однажды… однажды они проснулись в одной постели. Раскрыли глаза, обнаружили постучавшийся в стекла рассвет. Покосились на растерзанное белье — вспомнили, что было. Озадачились вопросом: «А что дальше?»

И сделали вид, что ничего не было. Почему они всегда обоюдно делали вид, что ничего не было?..

Старцев понесся спасать свой брак — в очередной раз. И в тот раз ему это даже удалось.

Ирма немедленно завела любовника — неприлично молодого, неприлично красивого и неприлично в нее влюбленного.

А потом… Потом на любимую младшую сестру Старцева сделали заказ. Секретарше ее мужа надоело ходить в любовницах, и она сделала приворот. Старцев примчался к Ирме — за помощью. Он жаждал найти ведьму — и наказать.

Верховная ведьма ему отказала:

— Ответственность лежит не на исполнителе, а на заказчике. Это закон, Старцев. Ведьму я не выдам, — был ответ.

Старцев думал, что в тот момент, когда он увидел изуродованную сестру с переломанными ребрами в больнице, он был в ярости. Нет. То его состояние — это было какое-то звенящее преддверие настоящего, истинного, всепоглощающего бешенства.

— Ирма, — протянул он.

— Старцев, не надо. Ты сейчас не при исполнении, лично я тебе вреда не причиняла. Я тебя уничтожу — и это будет самооборона. Прекрати. Сестру твою я вылечу. С мужем пусть сама разбирается. Все.

Он даже не пошел к Назефу с просьбой наказать Верховную ведьму. Он и так чувствовал себя нелепым. И жалким. Он же поверил. Несмотря ни на что — на жизненный опыт, знание предмета — он однажды поверил ведьме…

Старцев обратился ко всем своим знакомым, позвонил всем, кому хоть однажды помог — и организовал травлю ведьм в городе на Неве. Помимо магической деятельности, ведьмы активно открывали салоны красоты и различные кафе. Вот он и попросил проявить особенное внимание к легальному бизнесу ненавистных ведьм.

Казалось бы, что могущественным ведьмам может сделать инспектор пожарной службы — слабый человек? Оказалось, много мелких неприятностей. А когда количество этих мелких неприятностей зашкаливает? Ведь кроме пожарников есть еще и Санэпидстанция, Водоканал, налоговая и много еще кого. Помимо проверок и предписаний эти замечательные организации имеют право закрывать и кафе и салоны красоты.

Через месяц Ирма сама примчалась в Особый отдел. Но она не стала скандалить со Старцевым — его она не замечала — она обратилась с жалобой сразу к начальнику Егора Ивановича.

Назеф послушал, покачал головой, чему-то улыбнулся:

— Вы как дети малые.

И приказал Старцеву прекратить.

— С чего бы вдруг? — попытался возразить тот. — Пусть попробуют заколдовать инспекторов или проклятие наложить — у них это хорошо получается. Или физически уничтожить.

Егор Иванович даже позволил себе мечтательно улыбнуться.

— Ага… И дать вам материал для начала расследования? — процедила Ирма. — Сейчас.

— Егор Иванович, хватит, — вмешался Назеф.

И Старцеву пришлось прекратить.

С тех пор он два года не видел Ирму. И, наверное, это было хорошо. Не стоило идти к ней. И тот нюанс, что она спасла жизнь и похищенным женщинам, и ему самому… наверное, не аргумент.

Такое ощущение было, что женщина просто танцевала. В призрачном свете белой ночи, на границе серого языка набережной и стальной воды Невы…

Тая стояла, и внимательно разглядывала призраков, обступивших ее плотным кольцом. Каждый призрак тянулся к ее татуировке, пытаясь дотронуться до плеча, может быть сдернуть накинутый на плечи шарф…Девушка пыталась отстраниться от этих попыток. В голове проносились мысли:

— Наверное со стороны кажется, что я танцую…Кто эти призраки? На них белые простыни, запястья и предплечья в браслетах из ракушек, — таких же, как у мамы на столе…Кто эти люди? Они ее родственники? Друзья? Враги? Не важно… Она попросит их дать ей детей… Пожалуйста, — я хочу иметь детей!!!

Желание было таким сильным, что все остальное не имело никакого значения… Из толпы выделился крупный мужчина, — он не был похож не ее отца, но он был африканец. Он очень зло смотрел на нее, он хотел ее крови…

— Возьми! Возьми все, что хочешь, только дай мне то, о чем я прошу…

Мужчина взмахнул рукой — ей показалось, что в руке у призрака нож…

Старцев раскурил еще одну сигарету, поймал недовольный взгляд Анфисы Витольдовны, переговорил о документах с Михаилом Ефремовичем. И отправился к черной машине мастера Лисатти.

— Добрый вечер, — поприветствовал его маг.

— Добрый, — поморщился Старцев.

— Я думаю, звать вас на чай не стоит, — рассмеялся мастер.

— Боюсь, я даже водки столько не выпью, сколько организм требует, — философски заметил Егор Иванович. — Печень отвалится.

— Выброс силы был потрясающий. Я почувствовал — и поехал предложить помощь. Но вы сами справились.

— Не то, чтобы сам… — поморщился начальник Особого отдела охраны музеев, вспомнив чувство беспомощности, которое завладело им в Кунсткамере. — Мне все же помогли.

Мастер Лисатти молчал, явно пытаясь сформулировать просьбу. Старцев с интересом на него поглядывал.

— Вы знаете, я разыскиваю одного человека… Наделенного магией моего рода. К сожалению, в свете последних событий я понял, что опоздал. И этот человек, скорее всего, мертв. Но мне надо убедиться…

— И это как-то связано с ракушками по поводу которых я вам звонил?

— Именно так. Мне очень надо поговорить с родственниками погибшей женщины.

Старцев отшвырнул окурок на проезжую часть. Подумал. И достал телефон.

— Добрый вечер, — поприветствовал он кого-то. — Прошу прощения за поздний звонок. Что? Вы уверены?

— Что случилось? — поинтересовался у Старцева мастер Лисатти. Таким изумленным он еще Егора Ивановича не видел.

— Похоже мы сегодня попадем в гости. Не знаю, правда, на чай или нет…

— Поехали, узнаем…

Машина тронулась.

— Вдовец там в каком-то странном, мало вменяемом состоянии, — заметил Старцев, когда они тронулись.

— Он жену потерял, — философски заметил маг. — Бывает всякое, когда человек в горе.

— Да нет… Даже на горе не похоже. Мне показалось, что он считает, что сходит с ума. И панически боится этого состояния.

Дверь квартиры была открыта. Мужчины осторожно вошли в темный коридор, по-кошачьи двинулись туда, где над зажженной свечой плясали причудливые тени. Тени дрожали и изворачивались над сгорбленной, чуть подрагивающей им в такт спиной. Вениамин Шац сидел неподвижно. Застывшие, широко открытые, полные ужаса глаза, не отрываясь, смотрели на пламя свечи.

Зря стараются тени…Их зловещие ритуальные танцы мужчину явно не пугают. Хорошо если удастся привести его в чувство и заставить говорить. А если нет? Зря приехали?

Чай, в конечном итоге, всем делал Старцев. И вот уже в цвете лица Вениамина появляется намек на блеклые, но краски. Восковые пальцы обхватили горячую чашку. Словно ветер, с губ срываются, шелестят слова. Старцев сел поближе. Прислушался:

— Она приходит ко мне…Тая. И я ведь должен радоваться. Потому что жизнь без нее — это больше, чем пустота. Это больно. Неправильно. Но… Она приходит — и я пугаюсь. До колик. До рвоты. Понимаю, что предаю ее. Но ничего не могу с собой поделать. Мне… страшно. Очень страшно…

— А что она вам говорит? — мягко спросил мастер Лисатти.

— Ничего. Просто смотрит. Словно просит помочь. А я…

— Это происходит в одно и то же время? — раздался новый вопрос мастера, а Старцев понял, что у него в кармане злобно вибрирует телефон. Заходя в дом мужа Таи, он отключил звук. И вот теперь кто-то очень хотел до него добраться.

Он понял, кто это, еще перед тем, как ответить. Егор посмотрел на собеседников извиняющимся взглядом и, сделав знак мастеру, тихонько вышел из кухни.

— Да, Ирма, слушаю.

— Быстро в кафе, — интонация хриплого голоса была какой-то настораживающей.

— Что случилось? — Старцева словно окатили ледяной водой.

— Все. Все случилось.

И Ведьма бросила трубку.

— Твою… — пробормотал Егор Иванович.

— Что-то случилось и Вам надо уйти? — вопрос мага прозвучал скорее как утверждение.

— Надо, — кивнул Егор. — Что — еще не знаю, но подозреваю, что ничего хорошего. Здесь относительно недалеко, тоже на Васильевском. Пойду машину ловить.

— Это Ирма?

— Именно.

— Мой шофер вас отвезет, — распорядился вудуист. — А потом вернется за мной.

— Спасибо, — сказал Егор — и откланялся.

Пока он ехал, он перебрал множество вариантов, один другого хлеще, но действительность превзошла все его ожидания.

Громко хлопнув дверью, влетел в кафе. Увидел бледную до синевы Ирму, перевернутое инвалидное кресло Борьки. Его самого, лежащего на полу, на спине, широко раскинув руки. Фенек обнаружилась у парня на груди жалким комочком.

С невнятным возгласом Старцев кинулся к детям, рухнул на пол, стал тормошить.

«Только бы были живы! Только бы живы!!!» — билась в голове отчаянная мольба, обращенная ко всем и ко всему сразу.

Что-то забормотал Борька, сморщила недовольно носик Фенек.

— Живы, — облегченно выдохнул Старцев — и посмотрел на насмешливо хмыкнувшую Ирму. — Что?

Присмотрелся. Принюхался.

— Твою… дивизию! — с чувством выдохнул начальник Особого отдела охраны музеев, борясь с нестерпимым желанием попинать молодежь ногой под ребра. — Это что тут они вытворили?

Четко выраженное алкогольное амбре, исходившее от молодых людей. Ряд пустых бутылок на барной стойке. Рюмки и бокалы. Разбитые.

— Старцев, ты понимаешь, что произошло? — раздался зашкаливающий от злобы шепот ведьмы.

— Понимаю, что ничего. Все живы. Завтра поболеют, — он кивнул на парочку. — И будут даже здоровы. Потом будем наказывать. И воспитывать.

— Ты не понимаешь!?

Шипения в голосе было столько, что Егор подумал — ведьма, как впрочем, и все женщины — все-таки родственницы ядовитым змеям. Но вслух, понятное дело, эту мысль не озвучил.

— Нет, не понимаю, — осторожно проговорил он.

— Они выпили мой алкоголь. И разгромили мой бар!!!

— Отработают…

— Да тут столько всего, что вы всем отделом год должны отрабатывать!

— Ирма. Я понимаю — переволновалась. Но, похоже, ты преувеличиваешь.

— Я?! Я преувеличиваю?!!

Старцев посмотрел на нее. Ирма так и не поняла выражение его глаз…

— Давай-ка я этих начинающих алкоголиков перенесу куда-нибудь с пола, — вздохнул Старцев.

Непутевую молодежь уложили на диван в кабинете Ирмы — тащить их на второй этаж в квартиру Старцев отказался. Туда же Начальник Особого отдела отвез коляску.

И ушел. Не попрощавшись. Даже колокольчик не звякнул ему в след…

И почему у нее с Егором все получается… вот так вот? Зачем она опять пошла на сближение с этим…

Ведь знала, что так будет. Ведь клялась себе — никогда больше. Еще тогда, раз и навсегда дала себе обещание — никакого Старцева в ее жизни! Мужчин — много и исключительно для телесного удовольствия. Ни с кем не сближаться. Никем не болеть. Никогда.

Егор…Это не любовь. И даже не страсть. Это просто… какое-то болезненное наваждение. До потери себя…

Потерять себя…?!! Э нет, господа, увольте! Самодостаточные, самолюбивые и свободные ведьмы себя не теряют! Не допустимо!

Ирма вытерла слезы.

Слезы.

У нее…

Спустя мгновение она уже догоняла тающую в тумане белой ночи фигуру. Туман…Такой густой. Необычный. Слишком плотный. Молочно-белый. Колдовской туман.

— Старцев, подожди!

— Что еще? — вынырнул мужчина из марева, и оказалось, что он был совсем рядом.

— Ты куда?!

Егор посмотрел на ведьму насмешливо. Потер глаза ладонями. Только сейчас Ирма поняла, насколько он устал. Столько всего случилось в этот бесконечный день. Она его чуть не потеряла сегодня…

— Значит так. Пойдем, я тебя спать уложу! — приказала она.

— Ну да. У меня старейший музей города разгромлен, в твоем баре надо порядок наводить. К Шацу покойная жена является. А я ума не приложу, что со всем этим делать…

— Вот с утра и подумаешь!

— В городе творится какая-то чертовщина.

— Слушай, тут уже больше трехсот лет творится какая-то чертовщина. Та или иная. Разберешься.

Старцев нехотя кивнул — и вдруг зевнул. Широко. От души. С сладострастным завыванием…

— Для людей же опасности нет, — продолжала настаивать Ирма, которой почему-то было важно, чтобы Старцев никуда не ушел. Хотя бы сегодня.

— Вроде нет. Не думаю, что уродцы будут на кого-нибудь нападать.

Настроение у него, как ни странно, было отличным. Несмотря на то, что ведьма отвлекла его от расследования — а может, и благодаря этому. Или потому, что дикий страх, когда он увидел детей, лежащих на полу, сменился так остро нахлынувшим облегчением, что все обошлось. Потому, что можно было какое-то время не видеть раздавленного горем, похожего на восковую куклу Вениамина Шаца. А может быть потому, что Ирма была здесь. Рядом.

Конечно, у них все сложно, но когда эта женщина появлялась — исчезало ощущение бессмысленности бытия. На смену этому уже несколько лет мучившему душу чувству приходило что-то другое. И вот с этим чем-то другим он был готов жить дальше. Этому не было названия. Во всяком случае — пока.

— Старцев! Голодного вампира мне в полнолуние…Старцев, ты меня слышишь?!

— Прости, задумался…Что?

— Та женщина, что была в морге. Она…

— Ее убили. Какой-то безумец…

— Выплеск энергии после ее смерти разбудил уродцев в музее?

— Да. Они… хотели к маме…

— А женщин похищали?

— Энергию выкачивали. Там столько всего оказалось намешано: Они всегда хотели выбраться из банок. Найти маму. А теперь еще они хотят убить этого маньяка…

— А что делать тебе?

— Не знаю…В том-то все и дело. Запереть их обратно — слишком жестоко…

— А почему они не уйдут?

— Их что-то не пускает.

— Или кто-то…

— Мда, а отвечать за разгром в старейшем музее кому… Правильно — мне.

— Так подсунь что-нибудь в банки, — с полнейшим равнодушием к культурной ценности объектов предложила Ирма.

— Слушай… — Старцев даже остановился.

— Ой, только не надо меня стыдить…

И тут она поняла, что Старцев смотрит на нее с восхищением.

— Ирма, ты….Ты гений!

Окно в комнате медленно распахнулось, как будто кто-то невидимый делал это торжественно и осторожно. Густой белый туман стал заползать внутрь. Сначала очень осторожно, но потом все быстрее, и вот уже это и не туман вовсе, а красивая молодая женщина.

Тая. Его племянница. Последняя из рода. Убили. Так нелепо. Впрочем, как и все смерти до этого…

Лисатти был приемным сыном, спасенным подкидышем. Наверное, именно поэтому еще жив. Своих настоящих родных он не знал. Мальчик, которого принесла вода. Дед решил, что это знак. Наверное, он был прав. Сила в мальчике действительно была. И старый Дейо вырастил двоих — родного внука и приемного. Обучил почитать и слышать Духов.

Дейо никогда ничего не рассказывал. Это потом, после смерти Абу, старшего брата, во многом заменившего приемышу отца, после того, как неизвестно от чего умерла мама Ати, его племянника, — он стал по крупицам собирать информацию. Что-то из дневников деда, что-то от друзей семьи. Записи были обрывчаты, те, кто хоть что-то знал, — не разговорчивы. Было время, даже духи молчали. Молчали о страшном проклятии на весь род Абубакара. Проклятии бакора Газини Ину, мстящему за дочь…

Лисатти вырастил Ати вдали от магии, прививая ему передовые идеи современного цивилизованного мира. Он разговаривал с Духами тайком, сменил место проживания, одежду, привычки. Он не будил спящую в Ати силу, искрящуюся золотыми искорками из живых, пытливых глаз ребенка. Хотел обмануть злых Духов…Не вышло.

И вот теперь здесь, в России, такой далекой, холодной, непонятной и чужой, что должна была стать защитой, перед ним стоит призрак дочери Ати. Это значит, что последнюю из рода постигла та же участь, что и остальных. Вместо того чтобы отвергнуть саму мысль о магии, как он и планировал, эта безумная северная столица приняла и приумножила! Из искры разгорелось пламя. А иначе и быть не могло. В городе, который, как рождественский гусь яблоками нашпигован артефактами и волшебством! Иначе и быть не могло…

Черная тень старого мага растворилась в молочно-белом тумане. Они говорили обо всем. Временами туман становился багрово-красным — это Тая злилась на судьбу, что была так несправедлива. Но он нашел нужные слова. Провел сквозь щель между мирами Шаца и оставил детей наедине.

Он не знал, о чем они говорили. А когда туман рассеялся, и колдун всматривался в восковые, неподвижные, но все-таки умиротворенные счастьем черты восковых дел мастера, он думал о том, как же все-таки удивительно, что эти двое нашли друг друга. Магия таланта. Магия души. Тончайшая. Филигранная. И магия Таи, бурлящая в крови, без разбору, лавиной сметающая все на своем пути. Безумная. Стихийная. Неуправляемая.

Он устал. За всю свою долгую, полную тайн, опасностей и колдовства жизнь он так не работал! Туман исчез. Надо заварить травы — им с Вениамином нужен горячий чай. Голова закружилась, спонтанный взмах рукой в поисках опоры — и с книжной полки что-то упало на ковер. Ракушки. Духи дали ответ. Теперь он знает, что все сделал правильно. Духи рядом. Они помогут. Все будет хорошо…

Телефонный звонок поставил окончательную точку в переходе из одного мира в другой. Звонил Старцев.

— Мастер Лисатти? Как там обстановка? Шац?

Голос из трубки гулко разносился по квартире. Ее хозяин только вздрагивал в ответ на каждое слово.

— Все в порядке. Да. Я понял. Думаю, мне удастся объяснить ему, в чем дело. Хорошо.

Маг тяжело вздохнул. Тело затекло. Сколько он вот так лежал на полу? Час? Два?

Темные ладони, будто огромный ночной мотылек раздвинули портьеры. Эти белые ночи…Путаница во времени. За окном лениво и обиженно, злясь на то, пришлось покинуть уютную питерскую квартиру, молочно-белой рекой плыл туман. Такой плотный. Густой. Колдовской туман.

— Я заварю чаю. Вы не против?

— Да.

Мастер обрадовался этому «Да». Первое слово, которое сказал художник с тех пор, как они остались одни. В этом мире.

Кисти Лисатти порхали над кипящей кастрюлькой, насыпая разные порошки из многочисленных деревянных шкатулок, которыми колдун уставил кухню Шаца. Сейчас он приготовит отвар, и этому удивительному человеку станет легче.

Ароматный пар заполнил пространство. Снова туман. Что на этот раз?! Это не Тая. Он бы почувствовал. Маленький смуглый ребенок сидел на полу и играл с ракушками. Его улыбка напомнила Ати. Странно…

Мгновение, и видение исчезло. За столом сидел Вениамин. Мастер протянул ему чашку и сел напротив.

— Выпейте. Вам станет лучше.

— Мне уже лучше. Послушайте… Я слышал разговор. С этим…Следователем.

— Да-да. Звонил Егор Иванович. Этот человек не из милиции. Он…Как бы это сказать…Наш человек.

— Я не об этом. Он вас просил…Я услышал. Случайно. Что я должен сделать?

— То, что лучше вас не сделает никто, я полагаю…

Звонок был гулким, — телефон по-прежнему лежал в кармане джинсов, а джинсы… Девушка дернулась так, как будто ее ужалили и облили ледяной водой одновременно. Она заметалась, ища одежду, пытаясь добраться до кармана и выудить трубку непослушными спросонья пальцами, и понять, — шатает ее еще или уже нет. От того, что кто-то так неожиданно вздрогнул рядом, — проснулся Борька. Он скорее почувствовал ее страх, чем среагировал на движение. С трудом сел, и, поскольку кроме как согнуть торс, он больше ничего не мог, ему оставалось только оглядываться. Фенек стояла спиной. Одной рукой девушка держала телефон, другой — джинсы. Она была худенькая, но каждая мышца при этом была в тонусе. Впечатление было такое, что она вот-вот сорвется и побежит, или прыгнет. Как нерв. Но при этом хрупкая и трогательная…

— Ирма?

— Я надеюсь ты понимаешь, что бегать вокруг тебя с рассолом я сегодня не буду… Сейчас семь, — вставайте и приводите себя в порядок. У вас час, чтобы убраться. В десять открывайся как обычно. Меня сегодня не будет. Мы поговорим с тобой после. За Борисом обязательно приедут, и я была бы тебе очень признательна, если бы ты прекратила общение с этим молодым человеком.

— Да, конечно… Ирма, я…

— Послушай, девочка моя, я, конечно не в восторге от случившегося, но и оправдываться не стоит. Работай — поговорим обо всем после, хорошо?

— Ирма, с Вами все в порядке? Что-то случилось? Я могу помочь?

— Вот за что я тебя люблю, так это за умение задавать правильные вопросы в нужное время… Да, помощь нужна.

— Я готова, Ирма, я….вы….

— На все готова?

— Конечно!

— Дура!!! С какого? Ради кого и ради чего? Никогда так не говори.

— Хорошо! Что я должна сделать?

— Принести мне в квартиру две большие чашки капучино и два огромных куска грушевого пирога.

— Это все?

— Нет…

— Что еще?

— Принеси мне все это и ни о чем не спрашивай.

— Да…это будет трудно. Очень трудно. Но ради Вас, Ирма, я пойду даже на это. Потому что я очень виновата, и очень-очень Вас люблю….

— Ха-ха-ха…..Ты прелесть….

— Прощена?

— Давай уже, горе мое….

Фенек выдохнула. Все могло быть гораздо хуже. Никогда еще она так не подводила Ирму… Да что там подводила, она вообще вела себя идеально, при этом ей часто доставалось гораздо сильнее, чем сейчас…Но радости от того, что инцидент по поводу ее поведения исчерпан, она не испытывала. Ирме было плохо — ученица ведьмы это чувствовала, но в чем дело не понимала. Единственное, в чем она не сомневалась — это было связано с Егором Ивановичем.

Ощущение, что на нее смотрят, обожгло татуировку, — она резко повернулась…

— Привет!

Борька смотрел на нее сонно и добродушно. Было понятно, что обоим неловко, но надо ж было как-то из этого положения выходить….

— Привет…Ты извини, — Ирма просила принести ей капучино и пирог, — да и посетители через час уже…Ты вставай, а я пойду, хорошо?

— Ну…не очень….

Борька виновато и грустно улыбнулся.

— В смысле?

— Ну…в смысле сам я не могу. Не знаю, кто меня положил на кровать. Коляска далеко, и…

Раздражение в его голосе плохо скрывали стыд, боль и разочарование…Фенек все это почувствовала разом — неприятной, липкой волной. Девушка подскочила к дивану, придвинула коляску, обхватила Борьку руками и рывком сдвинула в кресло. Осталось только поправить ноги, с чем она так же ловко справилась. Поставив ноги на подставку, одна за другой, она резко подняла голову. Он смотрел на нее сверху вниз — смущенный и раскрасневшийся.

— Спасибо…Как это у тебя так быстро получилось…Я ж тяжелый!

— Талант! — подмигнула Фенек, пытаясь шуткой скрыть неловкость. Быстрым, отточенным движением она завязала волосы в хвост.

— Поможешь мне? Столько всего надо сделать….

— Конечно! — и они принялись за работу.

Убрались они быстро. Только Фенек бледнела, подсчитывая убытки. Еще и перебитую посуду надо заказать… И куда они дели дверной молоток?!

Борька проворчал, что банкет был за его счет — он все оплатит. Фенек покачала головой…

— Не парься! — подмигнул он девушке. С веником на коляске молодой человек управлялся поразительно ловко.

Фенек сварила кофе, разложила пирог для Ирмы и для них, сбегала наверх, отнесла начальнице заказ, — поцеловала Ирму в щеку, пожелала ей доброго утра, приятного аппетита. Стараясь не обращать внимания на присутствующего рядом помятого Старцева — не спросила ни о чем. Потом они с Борькой натирали стаканы, раскладывали десерты. Болтали ни о чем, старательно не касаясь темы — «а что это мы делали вчера?». И обоим вдруг стало весело и легко.

— Ну все, — фыркнула Фенек, вытирая салфеткой барную стойку. Осталось только латки с мороженым из большого холодильника на кухне перенести в камеру под стойкой. Можно я тебя как тележку использую?

— Можно, только вот я боюсь, что в целости оно не доедет… Особенно если шоколадное!

— Есть и шоколадное — я тебе заплачу за труды мороженым! Мы сегодня заслужили — вон сколько всего сделали…

Повара на кухню еще не пришли — вообще было рано. Ирма разбудила Фенека не в семь, а в шесть. То ли специально, чтоб жизнь малиной не казалась, — то ли сама перепутала все на свете. Но девушка была в таком состоянии, что не заметила этого, — и вот теперь до появления персонала оставался еще целый час. Они вошли на кухню. Святая святых любого кафе. Именно здесь рождался знаменитый грушевый пирог, и не только. Вдруг Фенек резко остановилась, преградив рукой путь коляске. Борька повернул колеса и взял ее за руку:

— Что? — он понял, что она что-то почувствовала, и просто терпеливо ждал, боясь нарушить ее состояние.

— Кровь, — тихо произнесла она, и широко раскрыв глаза, чуть пожала плечами.

— Так, — стой здесь, а я посмотрю — и молодой человек решительно покатил по кафельному полу, завернув от огромной плиты туда, где стояли холодильники.

— Фенек! Тут свет есть?

Вопрос выдернул девушку из оцепенения, она щелкнула выключателем.

— Иди сюда, не бойся…И знаешь, — кажется ты права….

Девушка бесшумно подошла. На полу, рядом с холодильником лежал дверной молоток, вокруг валялись осколки разбитых бокалов. На молоточке четко выделялись капли крови.

— Может, сок? Или вино? Или может, им мясо отбивали?!

— Шерлок Холмс! — фыркнула девушка, еле сдерживаясь, чтоб не расхохотаться. — Это ж наш дверной молоточек!

— Точно…а я думаю, — где-то я его уже видел…Но все равно это может быть сок или вино! — не унимался Борька.

— Ага…и поэтому я почувствовала кровь…Потому что это сок или вино?!

— Может ты еще скажешь чья это кровь, раз такая умная?

— Скажу, если я этого человека хоть раз видела — девушка говорила совершенно серьезно, без иронии и сарказма. Борьке стало немного стыдно, но и обидно было тоже. В своем отношении к мистике он еще не определился окончательно, но вот в метод Шерлока верил искренне. И слова девушки его задели. Фенек склонилась над находкой, принюхалась, прикрыла глаза, поднесла руку к ручке молотка с пятнами крови — не касаясь, но очень близко, и застыла. Борька сначала терпеливо ждал, потом вспомнил как ей стало плохо в прошлый раз, и стал набирать номер на мобильном.

— Нет! Не звони! — девушка побледнела. Борька отключил вызов, но сдаваться не собирался.

— Мы должны сообщить Егору Ивановичу — он разберется.

— Не надо никому звонить…

— Почему?

— Это кровь Ирмы. Я не знаю, что произошло, — но она-то в порядке, в своей квартире, я ей кофе относила. Рука даже не забинтована, кажется. Это ее кровь, — больше ничьей крови нет, я уверена.

— Я тебе верю, и в тебе не сомневаюсь — Борька старался говорить мягко. Но мы должны сообщить Егору Ивановичу.

— Не надо, Ирма…

— Слушай…Я должен обо всем доложить начальству. Потому что если я этого не сделаю, то…

— Не продолжай, я поняла… Дай мне позвонить Ирме, хорошо? Я просто спрошу у нее что случилось — потому что если она просто порезалась, тебе влетит все равно! — зеленые глаза хитро сощурились, и Борька согласился, улыбаясь при этом настолько беспричинно-счастливо, что девушка неодобрительно покачала головой…

— Ирма!

— Я очень надеюсь, что у тебя есть серьезные причины меня беспокоить — протянула Ирма сладким ядом. Фенека она очень ценила за умение чувствовать, когда ее не надо беспокоить, и сейчас за якобы недовольством пыталась скрыть тревогу. Если она звонит сейчас — значит что-то случилось…

— Мы нашли на кухне дверной молоток, и….

Ирма выдохнула — ничего страшного не случилось, уже хорошо.

— И теперь, я полагаю, размышляете над тем, как он попал в морозилку? Удачи, молодые люди, — я в вас верю!

— В морозилку?

— Да, именно там я его и обнаружила. Немедленно верните полезную вещь на место, и потрудитесь объяснить мне сей загадочный факт. Хочу знать, как дело было. Увлекаюсь, знаешь, психологией… Что именно подсказало человеку подсознание? Сознание, я так понимаю было в состоянии сильного алкогольного опьянения. Но что-то же двигало личностью, когда она запихивала дверной молоток в морозилку?!

— Кровь. Ирма, на нем кровь, и осколки от бокалов…

— Нет, ты все-таки бестолковая, я уволю тебя, честное слово! Нюх потеряла? Чья это кровь?

— Ваша…

— Еще чью-нибудь чувствуешь?

— Нет, но….

— Никаких но. Кровь моя. Осколки убрать, пол и молоток вымыть. И самое главное — это оставить меня, наконец, в покое!

Фенек улыбнулась — она почувствовала страх Ирмы за нее, и ей стало приятно… Она повернулась к Борьке:

— Не надо никому звонить — Ирма просто порезалась.

— А зачем она взяла дверной молоток? Чтобы бить бокалы? — Борька и правда был озадачен.

— Нет…Она его вытащила из морозильной камеры, потому что…потому что он там лежал…

Девушка смотрела на молодого человека с надеждой. Надеждой на поддержку и понимание, ибо надежды на то, что он вспомнит, что же произошло, не было никакой.

— А что он там делал?! — возмущенный вопрос вырвался сам собой, но одновременно пришел и ответ, заставивший их обоих просто смотреть друг другу в глаза.

— Так — Борька хлопнул ладонями по подлокотникам кресла. Давай попробуем восстановить в памяти все, что было?

— Не надо, — девушка грустно смотрела перед собой. — Я помню. Только давай мороженого возьмем? Я ж тебе обещала!

Они перенесли необходимые контейнеры с мороженым, и Фенек выложила в вазочки шарики. Борька невольно залюбовался тем, как ловко она это делает. Мороженое таяло, девушка смотрела перед собой. Борька ждал. Наконец он произнес:

— Слушай… Я как ты не умею, — по следу не бегу и кровяку везде не вынюхиваю… — Фенек злобно сверкнула в его сторону зеленым огнем. Борька подкатил коляску так, чтобы ему было удобно взять ее руки в свои. — Но я чувствую, когда человека беспокоит что-то важное, и он не решается об этом сказать. Если ты хочешь что-то сказать, я тебя очень внимательно слушаю.

— Я не помню себя… — девушка смотрела прямо в глаза собеседнику, но при этом совершенно сквозь него…

У Борьки все внутри похолодело, ему даже показалось что от дыхания идет пар, а мороженое перестало таять, — но он старался не шевелиться, только бы не помешать ей. Я просто появилась в детдоме лет в двенадцать, а может в четырнадцать… День, когда меня нашли, считается моим днем рождения. Поэтому я не помню, откуда знаю сказку про Снежную королеву. Но это моя любимая сказка. Я хотела быть Гердой. Идти на врага, скакать навстречу ветру, найти Кая, спасти, отогреть…

— Мы….спасали Кая? — Борька чуть сильнее сжал ее ледяные пальцы. Фенек слегка улыбнулась, изумрудные глаза сузились и потеплели:

— Скорее рвались в замок Снежной королевы…

— То есть в ворота ледяного дворца мы стучали дверным молоточком, дабы не нарушать этикета…

Минуту спустя они хохотали в голос. Тем более что память частично, но вернулась, и молодые люди вспомнили, что кухня и правда была заснеженным царством злой колдуньи, а Борька даже был оленем…

Входная дверь тихонько хлопнула. Дверной молоток еще был у них, поэтому вошедший не постучал.

— Кто это? — Борька еще хохотал…

— Странно…Еще так рано, может, повара?

— А ну поехали, посмотрим! — Борька ловко чуть наехал на девушку, из-за чего она споткнулась и упала ему на колени, — вперед, Герда! Ты спасла меня, и теперь я отвезу тебя домой!

— Прости, Герда, но придется идти пешком… — Егор Иванович долго переводил взгляд с одной раскрасневшейся мордашки на другую. В любое другое время он бы испытывал к детям симпатию, и происходящая на его глазах романтика, возможно, вызвала бы в его душе нежнейшую гамму разнообразных чувств… В любое другое время. Но только не сейчас.

— Поехали.

— Старцев… — промурлыкала Ирма, появляясь вслед за ним. — Надеюсь, ты понимаешь, что Особый отдел должен возместить убытки.

— Хорошо, — безропотно согласился Старцев словно заколдованный.

Волшебная фраза о возмещении морального ущерба в очень даже денежном эквиваленте изменила Ведьму до неузнаваемости — ядовитая змея тут же превратилась в заботливую хозяйку и очень толерантную опекуншу:

— Боренька, — ласково промурлыкала она. — Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете? Если что — я могу вас подлечить.

Молодой сотрудник особого отдела насупился и отрицательно покачала головой. Потом вскинулся — и гордо произнес:

— Никакого особого отдела! Я все оплачу сам.

— Это ты без тархуна год будешь сидеть. А еще без еды, света и интернета, — рассмеялся начальник. — И если отсутствие твоего зеленого лимонада пойдет твоему желудку на пользу, а прокормим мы тебя всем отделом… То свет и интернет необходим для решения поставленных мною задач. Так что, Борька, смирись!

— Я девушку угощал!

— Ладно, разберемся. Пошли. Ирма, выставишь счет!

— Конечно, дорогой, конечно, — сладко пропела ведьма ему в спину.

— Да, мастер Лисатти. Шацу лучше? Он согласился? Очень хорошо. Сообщите мне — все, что может понадобиться, я достану.

Старцев взбежал на четвертый этаж, рывком распахнул дверь — и наткнулся на незнакомого молодого человека в очень дорогом костюме. Выражение его лица было слишком недовольным и надутым для своих лет. Он сидел в кресле Старцева вальяжно, по-хозяйски развалившись, но, тем не менее, Егор Иванович чувствовал напряжение пришлого. Неожиданно появившийся в отделе управления денди сильно нервничал, изо всех сил изображая полное спокойствие.

— Как-то ни вы, ни ваши сотрудники не торопятся на работу, — поприветствовали Старцева, капризно, нараспев растягивая слова.

Егор Иванович поморщился от того, что тембр голоса оказался довольно неприятным, и почему-то вспомнил Антонио. Начальник отдела охраны музеев с силой помассировал веки, пытаясь выдавить ладонями непреодолимое желание уснуть прямо здесь и сейчас, и произнес:

— У нас чрезвычайная ситуация в старейшем музее города. Я не удивлюсь, если Анфиса Витольдовна и Михаил Ефремович еще там. И спать не ложились вовсе.

— А вы? — пренебрежительно протянул молодой человек. — Вы сегодня спали?

— Кем бы вы ни были, — рассердился Старцев, — это не ваше дело. Извольте представиться.

— Что ж…Извольте! — передразнили его. — Ужакин Максим Константинович. Меня прислали из Москвы, чтобы произвести проверку всех направлений деятельности вашего отдела. И пока — будем откровенны — впечатления не слишком приятные.

— Угу, — Старцев в ответ на этот проникновенный спич отчаянно пытался не зевнуть.

— Я вижу, вы не слишком желаете сотрудничать.

— Конечно, нет, — вырвалось у Егора Ивановича. — В смысле я отчаянно желаю! Сотрудничать…

— Прекрасно. В таком случае, предоставьте отчеты. По работе за последний месяц.

— Пожалуйста, — Егор Иванович набрал код, открыл сейф. Достал подготовленные Анфисой Витольдовной отчеты. В них Старцев был уверен, как в здравомыслии старой гвардии. Эти отчеты копировались из года в год. Из файла в файл. И были безупречны.

— Хорошо, — вроде бы смягчился молодой человек и погрузился в чтение.

А Старцев стал изучать список от Лисатти: мел, японский пчелиный воск, бараний жир, пластелин, гипс, сосновая смола, пудра из пемзы и красителя…Тут же был телефон, по которому можно все это заказать. Хорошо, что у Шаца есть свои люди. Сам он долго бы искал все эти диковины. Несколько необходимых звонков нужно было сделать уже сейчас, и Старцев выпросил разрешения покинуть уважаемого ревизора на пять минут якобы по нужде. Уж очень он опасался вопросов на предмет того, что же произошло в стариннейшем музее города. А ну как этот засланец изъявит желание посетить музей?! И куда потом девать этого молодого и рьяного? Не сдавать же его русалкам на перевоспитание, в самом деле! Хотя…Как вариант — почему бы и нет. Как-то ж выкручиваться надо!

От этой мысли Старцев громко хмыкнул, но тут же наткнулся на возмущенный взгляд Ужакина Максима Константиновича, и тяжело вздохнул.

— Ладно, — с ироничным смирением проговорил молодой человек. — Мы даже оставим в покое вопросы трудовой дисциплины. И вопросы внешнего вида — тоже оставим.

Взгляд одетого с иголочки московского представителя брезгливо скользнул по мощной, накаченной фигуре в защитных штанах, высоких армейских ботинках и рокерской «косухе».

— Мне вот что любопытно… Кто дал вам право использовать ресурсы бюджетной организации не по назначению?

Вот тут Егор Иванович не выдержал. Всякое приходилось ему выслушивать — и шарлатаном его порой величали. Но чтоб вот так лихо… Такое было впервые.

— Как прикажете вас понимать, Максим Константинович? — тихо спросил Старцев.

— Как называется организация, в которой вы служите? — сухо перебили его.

— Особый отдел охраны музеев при президенте Российской Федерации.

— Тогда, скажите мне на милость, почему вы занимаетесь чем угодно, только не музеями? Посмотрите на это!

И молодой человек постучал пальцем по пухлым папкам.

— «Обеспечение безопасности на празднике выпускников», — стал зачитывать Максим Константинович. — «Расследование об исчезновении женщин». «Обеспечение безопасности в городе — первая неделя июля».

«Хорошо хоть в документах русалок не упомянули…», — мелькнула у Старцева мысль.

— Да у вас за предыдущий месяц — одно! Всего одно дело, связанное с музеями! И то, не с музеями как таковыми, а просто касаемое культурных ценностей города. Это когда пропали щиты с ограды Летнего сада. И это, как позже выяснилось — было всего лишь недоразумение! Кстати, ваши сотрудники вели себя, общаясь с коллегами из реставрационного отдела, просто недопустимо. Я добьюсь, чтобы вашей подчиненной… Анфисе Витольдовне — кстати, почему нигде в документах не указана ее фамилия?! И почему никто до сих пор не поднял вопрос о сокращении? Ведь пенсионный возраст… Ей обязательно объявят выговор — это я вам обещаю! И вопрос о том, чтобы отправить сотрудницу на заслуженный отдых — тоже решится в ближайшее время!

— А что… Кто-то жаловался?

— Нет. И это тоже возмутительно!

— Тогда откуда вы узнали?

— Просмотрел камеры в кабинете реставраторов.

— Понятно…

— А жалоба — лично на вас — имеется.

— И написала ее управляющая персоналом Кунсткамеры, — улыбнулся Старцев. — Это как раз по ее милости у нас сейчас очень большие проблемы в старейшем музее города, кстати.

— Насколько я знаю, кризис у вас потому, что охрана впустила в музей психа с нервно-паралитическим газом! — Максим Константинович с силой бросил увесистую папку на стол, дабы у оппонента не осталось сомнений в том, что он гневается.

— Вы прекрасно осведомлены, — я польщен, — вздохнул Егор Иванович. — Если на этом все, я бы хотел приступить к работе.

— Похоже, вы не понимаете всей серьезности положения.

— Давайте так. Вы подготовите отчет. И — встретимся в Москве, когда я прибуду туда объяснятся. А пока…

— Этого не будет.

— В каком смысле?

— У меня есть полномочия уволить вас за профессиональную непригодность. И даже предъявить обвинение в нецелевом расходе бюджетных средств.

— Удачи, — поднялся Старцев.

— Как мне и говорили — вы и в самом деле ненормальный. И хам.

— Не буду спорить, — ответил Егор Иванович. И, не сдерживаясь, сладко зевнул. — В любом случае, у меня есть этот день и полномочия навести порядок в музее и городе. А там… будет видно. Все. Я пошел работать.

Перед зданием музея смутно различались две фигуры. Пониже и поплотнее, одетая в цветастый балахон, и высокая, сутулая — в потертых джинсах и висящим мешком на торчащих лопатках свитере. Хоттабыч и Раскольников — часть вторая. Последняя. Заключительная. Вот с такими «веселыми» мыслями без пяти минут как уволенный с позором за разворовывание государственной казны начальник отдела охраны музеев подходил к Кунсткамере.

Мужчины пожали друг другу руки.

Рядом лежали заколоченные деревянные ящики, с виду очень тяжелые. Четверо крепких, не задающих лишних вопросов мужчин из свиты Хоттабыча были готовы поднять все это куда скажут. По первому требованию.

— С вами приятно работать, мастер Лисатти, — улыбнулся Старцев. — Я вот только понять не могу — вам-то все это зачем?

— Со временем вы все узнаете. Опасности от меня вы не чувствуете — значит я ее для вас не представляю — старик говорил будто сам с собой, вглядываясь в плотный белый туман, медленно окутывающий город. — Лучше скажите мне — вы это видите?

— Вижу что?

— Туман.

— Конечно! Его все видят! Это особенность нашего климата, здесь.

— Я живу тут уже второй год, — мягко перебил его темнокожий колдун. — И я знаю, что такое туман. Этот туман видим только мы с вами.

И мастер исчез в темном проеме музея, сделав знак своим людям. Странные ящики поплыли следом. Шац тоже поплыл за своими сокровищами, будто завороженный. Старцев сделал попытку его задержать:

— Скажите, Вениамин…

— У меня все готово — деловито перебил его восковых дел мастер. Оплачивать работу не нужно, я делаю это для…Для нее…

— Да, конечно… Но я не об этом. Скажите, вы видите туман?

— Что?

— Туман. Туман — видите? Над Невой? Густой, плотный, белый туман?

Шац не ответил. Мужчина долго всматривался в пространство перед собой, будто любуясь пейзажем, и наконец произнес:

— Пойдемте. У нас мало времени…

Ужакин Максим Константинович шел через мост, от негодования чеканя шаг.

«Безобразие! — думал он. — Нет служебной машины для представителя из Москвы! Этот хам, Старцев, только руками разводил, непростительно зевал и гадко улыбался! Ну ничего, ничего…»

Неожиданно послышался громкий всплеск, и на рукаве безупречного костюма появилось пятно — будто кто-то щедро, не церемонясь, плеснул из стакана. Что за…Чертовщина! Мужчина посмотрел вниз, в темные воды Невы. Там как будто кто-то…Голова закружилась, ему стало нехорошо. Он поспешил сойти с моста, и вдруг вспомнил слова Старцева:

— Да не расстраивайтесь вы так! Ну нет у меня сейчас машины. Так можно на метро — зато без пробок! А там — прогуляетесь, погода-то какая чудесная, Максим Константинович. Санкт-Петербург, один из старейших и красивейших городов мира, жемчужина, северная столица…Вы только через мост осторожно. Вниз не смотрите…

— Как прикажете вас понимать, Старцев? Вы мне что…угрожаете?!

— Ну что вы, Максим Константинович. Ну как вы могли такое подумать?! Я? Вам? Угрожать?! Вы только через мост осторожнее.

Яркий солнечный свет буквально залил Кабинет натуралий. Витрины сияли до блеска начищенными стеклами, золотые пылинки весело вальсировали в полосе света, пересекающей помещение наискосок. Александра Ильинична шла бесшумно, полируя половицы паркета мягким войлоком тапочек.

Голова слегка гудела. Перебрали они вчера с Петровичем маненько. А как иначе-то? Если такое накануне творилось — страсть! Маньяк в музее — подумать только! Да за двадцать лет она такого не припомнит. Ну, всякое, конечно, бывало. Но он-то, говорят — убивец. Но это не главное. Главное — она видела их! Ночью проснулась, увидела из-под двери Кабинета натуралий красноватый дым. А там — деточки ее. Молилась она за них — как могла, как умела. Так видать все-таки вымолила им прощение Всевышнего. Ушли они. А в банках теперь не души неприкаянные, а мертвый, бездушный воск!

Вникать в подробности Александра Ильинична не хотела — сердце и без того последнее время шалило. То замирало совсем, то вскачь пускалось. А только знает она наверняка, что деточки ушли. Ей Егор Иванович сам сказал, лично. Старший он, уважаемый всеми человек, слов на ветер не бросает. Велел никому не говорить. А она — никому. Петровичу только… Петрович — свой, он болтать не будет. Егору Ивановичу же клятвенно обещала на рабочем месте не злоупотреблять. И не будет! Вот-те крест не будет, провалиться ей на этом месте, черт-черт, не слушай. И даже более того. За Петровичем теперь присмотрит. Потому как сердце у нее теперь из-за деточек не болит — отпустило!

В Кабинете натуралий и правда стало легче дышать. Что-то…изменилось. Александра Ильинична, погруженная в свои мысли, не заметила, как в зал вошел хорошо одетый молодой человек. Мужчина откашлялся, нервно отряхнул почему-то мокрый рукав, и спросил:

— Как мне пройти к управляющей персоналом?

— К Яне Борисовне? — спросила смотрительница.

— Именно к ней, — нетерпеливо проговорил молодой человек.

— Пойдемте, я вас проведу.

Александра Ильинична высмотрела коллегу, показала ей взглядом на свой пост. И, дождавшись кивка, отправилась с молодым человеком.

— Яна Борисовна? — поприветствовал Ужакин молодую подтянутую женщину в светлом брючном костюме, наконец-то соответствующую его представлениям о работниках в сфере музеев.

Каким-то шестым чувством мгновенно определив, что молодой человек — ревизор из Москвы, блондинка поспешно вскочила, и с умопомрачительной грацией вышла из-за министерского стола. Сердце Максима Константиновича преисполнилось благодарности и не только. За несколько дней в этом ненормальном городе ему уже стало мерещиться черти что. А тут…

— Добрый день! — улыбнулась ему женщина. — Присаживайтесь, пожалуйста. Чай? Кофе?

Она дождалась, пока мужчина усядется, и только после этого опустилась рядом.

— Благодарю. Я — Ужакин Максим Константинович, проверяющий работу Особого отдела охраны музеев. Для Вас — просто Максим — понизил голос мужчина, не сводя глаз с порозовевшего личика управляющей персоналом. — И знаете, я столкнулся с возмутительнейшими вещами.

Женщина согласно кивнула, и с готовностью придвинулась поближе.

— Мы даже не берем во внимание тот факт, что весь отдел надо разгонять — это бездельники и шарлатаны, которые прекрасно устроились за счет денег налогоплательщиков. Вы не представляете, что я увидел в финансовой ведомости. Старцев списал триста тысяч рублей. И знаете, что он написал в документе?!!! Три капли драконьей крови! Это…

— Просто издевательство, — тихо заметила Яна Борисовна, наливая чай и подсовывая дорогому гостю пирожные.

Все-таки интуиция у нее что надо. Собиралась ведь сесть на диету, но не удержалась, и купила в «Севере» буше. Пирожные были свежие, гостю наверняка понравятся. Такой симпатичный мужчина. Такой представительный. Вот только рукав где-то намочил. И неожиданно для себя самой женщина осторожно погладила мужчину по плечу.

— У вас бывает ощущение, что вы как будто бы сошли с ума? — вдруг еле слышно спросил он.

— Да. — так же тихо выдохнула Яна Борисовна. — Особенно, когда я пытаюсь делать как положено… А выясняется, что алкоголики на работе — это нормально. Хам в косухе — это уважаемый в наших кругах человек! Он угрожал меня уволить…

— Вас! Недопустимо…

— А еще мне здесь, в этом музее — страшно. Идешь по коридору, и как будто на тебя кто-то смотрит!

— А в реке есть кто-то… Агрессивный…

— Страшно…

Он кивнул — и потянулся к женщине, как к спасению, ища уверенности в собственной правильности и правоте…

Они не думали и не рассуждали. Это была попытка обрести для себя кого-то нормального в этом сумасшедшем городе.