Согласно закону, мы должны вести учет невинным людям, которых убиваем.

Да, я считаю их всех невинными. Даже тех, кто виновен. Каждый повинен в чем-либо и каждый сохраняет в себе воспоминания о детской невинности — неважно, под сколькими слоями жизни она скрыта. Человечество невинно. Человечество виновно. Оба этих утверждения — безусловная правда.

Согласно закону, мы должны вести учет.

И начинается он в первый же день ученичества. Однако официально мы не зовем убийство убийством — это неправильно ни с социальной, ни с моральной точки зрения. Мы используем слово «прополка». Работа серпа — скрупулезно очищать поле. Каждому ребенку, как только он достаточно подрастет, рассказывают, что серпы несут безмерно важную для общества службу. Наша миссия в современном мире священна.

Возможно, поэтому мы и должны вести записи — публичный дневник, объясняющий тем, кто никогда не умрет, и тем, кому еще предстоит родиться, почему мы, человеческие существа, делаем то, что делаем. Нас обязывают отчитываться не только в своих деяниях, но и в чувствах. Потому что надо, чтобы люди знали — у нас есть чувства. Раскаяние. Угрызения совести. Невыносимая скорбь. Без этих переживаний мы были бы чудовищами.

Серп заявился к ним холодным ноябрьским вечером. Цитра сидела в столовой и мучилась над сложной алгебраической задачей, тасуя переменные и так, и эдак, не в силах вычислить ни икса, ни игрека. И в этот момент в уравнение ее жизни вмешалась еще одна, фатальная, переменная.

Гости в квартире семьи Терранова бывали часто, поэтому, когда раздался звонок, никто не заподозрил ничего плохого. Солнце не померкло, тень смерти не упала на порог. Наверно, вселенной стоило бы завести привычку посылать в таких случаях предупреждения, но ведь в великой картине жизни серпы — явление не более сверхъестественное, чем сборщики налогов. Они приходят, делают свое неприятное дело и уходят.

Дверь открыла мама. Цитра не могла видеть гостя, потому что его загораживала открытая дверь. Зато она увидела, что мама внезапно застыла, как будто кровь в ее жилах превратилась в лед. Если бы ее сейчас кто-нибудь толкнул, она упала бы и разбилась.

— Можно войти, миссис Терранова?

Голос прибывшего выдал его. Глубокий, неотвратимый, словно набат, уверенный, что его услышат все, кому предназначено услышать. Еще не видя гостя, Цитра поняла, кто это. «О Господи! К нам пришел серп!»

— Да-да, конечно, входите. — Мама отступила в сторону, пропуская незнакомца внутрь. Она вела себя так, будто это она была гостем, а он хозяином.

Человек перешагнул порог. Его мягкие сандалии бесшумно ступали по паркету. Подол объемной складчатой мантии подметал пол, и при этом на льняной ткани цвета слоновой кости не было и намека на пыль. Цитра знала, что серпы могут выбирать для своего одеяния любой цвет, — любой, кроме черного, потому что он считался не подходящим для их профессии. Черный — это отсутствие света; серпы же, как раз наоборот, служили его воплощением. Просвещенные, лучезарные, по общему признанию, лучшие представители рода человеческого. Именно поэтому им и доверили такую работу.

У одних серпов мантии были броского цвета, у других более мягкого, но все они походили на одежды ангелов эпохи Возрождения — тяжелые и одновременно легче воздуха. Уникальный покрой мантий, независимо от цвета и материала, делал серпов заметными в любой толпе, за счет чего с ними легче было избежать встречи. Если, конечно, человек к этому стремился. Потому что существовало немало людей, которых тянуло к серпам, словно магнитом.

Цвет мантии зачастую много говорил о личности ее носителя. У нынешнего гостя он был приятным, приглушенным, очень далеким от режущего глаз белоснежного. Что, однако, никак не меняло того факта, кем и чем являлся этот человек.

Он опустил капюшон, открывая седые, коротко подстриженные волосы, печальное лицо с покрасневшими от холода щеками и темные глаза, такие пронзительные, что сами по себе могли бы служить оружием. Цитра вскочила, но не из почтения, а от страха. От потрясения. Девушка постаралась успокоить внезапно участившееся дыхание. У нее подгибались колени, и, чтобы устоять, она до предела напрягла мышцы ног. Неважно, кого из них выбрал своей целью этот серп, — сломленной он Цитру не увидит!

— Можете закрыть дверь, — обратился гость к матери. Та подчинилась, хотя девушка видела, с каким трудом ей это далось. Если бы дверь оставалась открытой, серп, даже переступивший порог, все еще мог повернуться и уйти. А стоило только ее затворить, как факт становился фактом: серп у тебя в доме, и это окончательно и бесповоротно.

Гость осмотрелся и сразу же заметил Цитру. Улыбнулся.

— Здравствуй, Цитра.

Ему известно ее имя! Девушка застыла, как это случилось с ее мамой, когда та увидела серпа.

— Веди себя прилично! — поспешно — слишком поспешно — сказала мать. — Поздоровайся с гостем.

— Добрый день, Ваша честь.

— Здра… — Это Бен, младший брат Цитры, привлеченный глубоким голосом посетителя, выглянул из своей комнаты. Мальчик был в состоянии лишь пискнуть что-то односложное. Он переводил взгляд с сестры на маму и думал то же, что и они: «За кем он пришел? За мной? Или это мне придется потерять близкого человека?»

— В коридоре очень вкусно пахло, — проговорил серп, потягивая носом. — Вижу, что не ошибся — запах и в самом деле шел из этой квартиры.

— Я всего лишь готовлю макаронную запеканку, Ваша честь. Ничего особенного.

Еще никогда Цитра не видела свою мать такой робкой.

— Вот и прекрасно, — отозвался серп. — Потому что мне ничего особенного и не нужно.

С этими словами он уселся на диван и принялся терпеливо ждать ужина.

Да ладно! Неужели этот человек пришел сюда просто поужинать? Хотя… Серпы ведь тоже должны где-то питаться. Рестораны никогда не требуют с них платы, но это же не означает, что серпам не хочется иногда обычной домашней пищи… Ходили слухи, что некоторые серпы требовали от своих жертв приготовить им обед и только потом выпалывали их. Может, это тот самый случай?

Каковы бы ни были намерения гостя, он держал их при себе. Хозяевам ничего не оставалось, как дать ему то, чего он хочет. Может, надеялась Цитра, если ему понравится еда, он их пощадит? Не удивительно, что народ лез из кожи вон, желая угодить серпам. Надежда под сенью страха — самый мощный мотиватор в мире.

Мать Цитры по просьбе гостя принесла ему попить, а затем с удвоенной энергией принялась трудиться на кухне. Этот ужин должен стать лучшим в ее жизни! Готовка не была ее сильной стороной. Обычно, придя с работы, она успевала лишь состряпать по-быстрому что-нибудь простое. Но сегодня, возможно, их жизни зависели от ее сомнительных кулинарных способностей. Да, а папа? Он придет вовремя, или все произойдет в его отсутствие?

Несмотря на страх, Цитра не могла оставить серпа наедине с его мыслями, а потому присоединилась к нему в гостиной. Бен, испытывающий в равной мере и ужас, и очарование, пристроился рядом.

Гость наконец представился. Его звали почтенный серп Фарадей.

— А я… ик… делал как-то доклад в школе про Фарадея, — сказал Бен, причем голос его дрогнул только один раз. — Вы выбрали классного ученого для своего имени.

Серп Фарадей улыбнулся.

— Смею думать, я выбрал себе достойного исторического покровителя. Как многих ученых, современники недооценили Фарадея, однако без него наш мир был бы совсем другим.

— По-моему, вы есть в моей коллекции карточек, — сказал Бен. — У меня есть почти все средмериканские серпы. Но на ней вы моложе.

Гость выглядел лет на шестьдесят, и хотя голова его была совсем седой, в маленькой бородке проглядывали черные пряди. Соль с перцем, что называется. Случаи, когда человек доживал до столь почтенных лет и лишь потом обновлялся до более молодого возраста, были редкостью. Цитра задавалась вопросом, сколько же ему на самом деле. Сколько лет он убивает людей?

— Вы правда старый или у вас есть причины выглядеть на этот возраст? — спросила она.

— Цитра! — Мать чуть не уронила противень, который только что вынула из духовки. — Что ты себе позволяешь!

— Я люблю прямые вопросы, — успокоил ее серп. — Они показывают искренность души. Поэтому я тоже отвечу искренне. Признаю — я уже четыре раза поворачивал за угол. Мой действительный возраст — около ста восьмидесяти лет, точнее не помню. В последнее время я специально выбираю эту почтенную наружность — тем, кого я выпалываю, так легче принять свою судьбу. — Тут он засмеялся. — Я произвожу на них впечатление мудреца.

— Значит, вы здесь за этим? — выпалил Бен. — Чтобы выполоть одного из нас?

Серп Фарадей одарил его загадочной улыбкой.

— Я здесь, чтобы поужинать.

Отец Цитры пришел как раз к ужину. По-видимому, мама уже рассказала ему о случившемся, поэтому в эмоциональном плане он был подготовлен гораздо лучше остальных. Едва войдя в гостиную, мистер Терранова сразу направился к серпу Фарадею и пожал тому руку, всячески демонстрируя дружелюбие и радушие, — чувства, которые он вряд ли испытывал в данный момент.

Странный это был ужин. Он проходил в молчании, изредка прерываемом короткими репликами серпа: «У вас такой уютный дом», «Какой вкусный лимонад!», «Пожалуй, это самая вкусная макаронная запеканка во всей Средмерике!» и т. д… Несмотря на то, что он говорил только приятное, звуки его голоса вызывали сейсмическую волну в позвоночнике каждого сидящего за столом.

— Я вас раньше в наших краях не замечал, — наконец выдавил из себя отец.

— Ничего странного, — ответил серп. — Я не выставляюсь напоказ, как некоторые другие серпы. Им нравится находиться в центре внимания, но правильно исполненная работа требует известной степени анонимности.

— Вот как? — вскинулась Цитра. — Значит, есть правильный способ прополки?

— Ну… Есть, во всяком случае, неправильные, — ответил серп и больше не сказал об этом ни слова. Просто сидел и ел свою запеканку.

Когда ужин подходил к концу, он заговорил снова:

— Расскажите мне о себе.

Это не было просьбой. Скорее, это прозвучало как требование. Цитра не могла решить, то ли гостю и правда интересно, то ли он исполняет некое па в своем танце смерти. Серп знал их имена еще до того, как вошел в квартиру, так что наверняка ему уже и так было о них все известно. Так зачем задавать дурацкие вопросы?

— Я занимаюсь историческими исследованиями, — сказал папа.

— А я инженер по синтезу пищевых продуктов, — сказала мама.

Серп приподнял брови:

— И при этом готовите еду не из полуфабрикатов.

Мать опустила вилку.

— Всё из синтетических ингредиентов.

— Да, но если мы можем синтезировать все что угодно, — спросил серп, — зачем нам тогда инженеры по синтезу?

Цитра увидела, как от лица мамы отхлынула кровь. Папа встал на защиту социальной полезности своей жены:

— Надо же кому-то время от времени придумывать что-то новое!

— Вот! — поддакнул Бен. — И папина работа тоже очень важная!

— Исторические исследования — важная работа? — Серп взмахнул вилкой, отметая это замечание. — Прошлое никогда не меняется. И, как мне представляется, будущее тоже.

Реплики серпа ввергли родителей и брата в замешательство и тревогу, но Цитра сразу поняла, что хотел сказать гость. Цивилизация достигла вершины своего развития. Это общеизвестный факт. В отношении самого человечества нераскрытых тайн не осталось. Ничто в нашем существовании не требовало расшифровки. А это значило, что не было людей более ценных и менее ценных. В общем и целом все были одинаково бесполезны. Вот что на самом деле говорил серп, и это выводило Цитру из себя. Потому что в глубине души она знала, что он прав.

Цитра была известна своей несдержанностью. Она частенько заводилась с полуоборота и успокаивалась только тогда, когда уже наломала дров. Сегодняшний вечер не стал исключением.

— Ну что вы тянете! Если уж пришли полоть, то делайте свое дело и прекратите нас терзать!

Мать ахнула, а отец отодвинул кресло, словно намереваясь встать и выдворить хулиганку из комнаты.

— Цитра, что ты творишь! — Голос матери дрожал. — Прояви уважение!

— Еще чего! Он заявился сюда, чтобы сделать это, вот пусть и делает! Он уже все решил. Я слышала, что серпы все определяют заранее и никогда не отступаются. Что, не правда, что ли?

Серпа выходка Цитры не возмутила.

— Одни да, другие нет, — ответил он мягко. — У каждого из нас свои методы.

Бен уже плакал навзрыд. Папа обнял его, но мальчик был безутешен.

— Верно, дело серпов — полоть, — сказал Фарадей, — но мы также нуждаемся и в еде, и в сне, да и просто в общении.

Цитра выхватила пустую тарелку из-под его рук.

— Вот и отлично. Поели? Теперь можете уходить.

И тут ее отец бросился к серпу и рухнул на колени. Подумать только — ее папа на коленях перед этим человеком!

— Пожалуйста, Ваша честь, простите ее! Принимаю на себя полную ответственность за поведение моей дочери.

Серп встал.

— Извиняться ни к чему. Вызов — это нечто новое, освежающее. Вы даже не представляете себе, насколько все это приедается: угодничество, лесть, бесконечный парад лизоблюдов… Пощечина встряхивает. Она напоминает мне о том, что я человек.

Он встал, пошел в кухню и выбрал там самый большой, самый острый нож. Пару раз рассек им воздух, пробуя в руке.

Рыдания Бена стали громче, и отец крепче прижал его к себе. Серп направился к матери. Цитра приготовилась кинуться ему наперерез и подставить себя под лезвие, но вместо того, чтобы взмахнуть ножом, гость протянул матери другую руку:

— Поцелуйте мое кольцо.

Этого не ожидал никто, а Цитра меньше всех.

Мать глядела на серпа во все глаза и в неверии трясла головой.

— Вы… вы даете мне иммунитет?

— За вашу доброту и прекрасный ужин я даю вам иммунитет на год. Ни один серп не коснется вас в течение этого срока.

Но мать заколебалась.

— Лучше дайте его моим детям!

Однако серп по-прежнему протягивал свое кольцо ей. Перстень был украшен огромным бриллиантом размером с фалангу пальца, внутри камня темнело таинственное ядро. Такие кольца носили все серпы.

— Я даю его вам, а не им.

— Но…

— Дженни, делай, что тебе говорят! — прикрикнул отец.

И она сделала. Опустилась на колени, поцеловала кольцо. Ее ДНК была считана и переведена в базу данных Ордена серпов. В то же мгновение мир узнал, что Дженни Терранова получила иммунитет на двенадцать месяцев. Серп взглянул на кольцо — оно тускло светилось красным, указывая, что человек перед ним имеет иммунитет, — и удовлетворенно улыбнулся.

Вот теперь он наконец сказал им правду:

— Я пришел, чтобы выполоть вашу соседку, Бриджит Чедуэл. Но ее не было дома, а я проголодался.

Он ласково погладил Бена по голове, словно благословляя. Похоже, это успокоило мальчика. Затем серп направился к двери, по-прежнему держа в руке нож, из чего ясно следовало, каким оружием он собирается воспользоваться для прополки. Но прежде чем уйти, гость обернулся к Цитре.

— Ты видишь то, что скрывается за личиной мира, Цитра Терранова. Из тебя вышел бы хороший серп.

Цитра отпрянула.

— Да не хочу я!

— Это, — промолвил гость, — первое и самое важное требование.

Повернулся и вышел, чтобы убить их соседку.

• • •

Тем вечером они об этом не говорили. Никто не упоминал прополку, словно разговоры о ней могли навлечь беду. Из-за соседней двери не доносилось ни звука — ни криков, ни жалоб, ни мольбы. А может, их заглушал телевизор в квартире Терранова. Это было первое, что сделал папа Цитры, как только серп ушел, — включил телевизор и выкрутил громкость до максимума, чтобы не слышать, что происходит за стеной. Впрочем, это было ни к чему, потому что серп выполнил свою работу тихо. Цитра поймала себя на том, что прислушивается. И она, и Бен вдруг обнаружили, что испытывают некое нездоровое любопытство, и обоим стало втайне стыдно.

Через час почтенный серп Фарадей вернулся. На этот раз дверь открыла Цитра. На его светлой мантии не появилось ни единого кровавого пятна. Может, серп носит с собой запасную? А может, он воспользовался стиральной машиной соседки после того, как выполол беднягу? Нож тоже сиял чистотой. Серп протянул его Цитре.

— Не надо! — буркнула та, зная, что может сейчас говорить за всю свою семью. — Мы никогда больше им не воспользуемся.

— Но вы должны им пользоваться, — возразил Фарадей. — Пусть он напоминает вам.

— Напоминает о чем?

— О том, что серп — только инструмент смерти, а направляет его ваша рука. И ты, и твои родители, и все, живущие в этом мире, — вот кто орудует серпами. — Он осторожно вложил нож в ее ладонь. — Мы сообщники. Вы должны нести свою долю ответственности.

Может, он и прав, но после его ухода Цитра все равно швырнула нож в мусорное ведро.

Это самая трудная вещь, о которой можно попросить человека. От знания того, что это делается для всеобщего блага, задача не становится легче. Когда-то люди умирали естественным образом. Старость являлась трагической неизбежностью, а не временным состоянием. Существовали невидимые убийцы, которые разрушали тело, — их называли «болезнями». Старение нельзя было остановить. Случались катастрофы с необратимыми последствиями. Самолеты падали, автомобили разбивались. Повсюду царили боль, несчастье, отчаяние. Большинству из нас трудно даже вообразить такой страшный мир, — мир, в котором за любым углом тебя подстерегает опасность. Все это теперь позади. И все же одна простая истина остается неизменной: людям надо умирать.

Нам некуда податься со своей планеты — это доказали катастрофы при колонизации Луны и Марса. У нас всего один ограниченный мир, и хотя смерть побеждена, как побежден, например, полиомиелит, люди все равно должны умирать. Раньше кончина человека была делом рук природы. Мы украли у нее эту возможность. Теперь монополия на смерть принадлежит нам. Мы ее эксклюзивный дистрибьютор.

Я понимаю, почему существуют серпы и насколько важна их служба. Но я часто задумываюсь, почему выбор пал на меня. И если за пределами нашего мира есть иной, вечный мир, то какая судьба ждет тех, кто забирает жизнь?

Тайгер Салазар выбросился с тридцать девятого этажа и превратился в ужасающее месиво на мраморном тротуаре. Его собственным родителям проделки сына настолько надоели, что они даже не пришли в центр оживления проведать его. А Роуэн пришел. Роуэн Дамиш был настоящим другом.

Он сидел у койки Тайгера и ждал, когда тот очнется после ускоренного исцеления. Роуэна это вполне устраивало. Центр оживления был тихим, спокойным местом — приятный контраст по сравнению с бедламом, который творился дома. Туда сейчас набилось гораздо больше родичей, чем это может выдержать любой нормальный человек. Двоюродные, троюродные, родные и сводные братья и сестры… А тут еще и бабушка, повернувшая за угол в третий раз, заявилась с новым мужем и ребенком в животе.

— У тебя будет новая тетя, Роуэн, — объявила она. — Ну разве не чудесно?

Мать Роуэна выходила из себя — по большей части оттого, что бабуля обновилась до двадцати пяти, сделавшись на десять лет моложе собственной дочери. Теперь мама ощущала настоятельную потребность самой завернуть за угол, чтобы хотя бы поспевать за бабушкой. Дедушка проявлял гораздо больше здравого смысла. Он сейчас очаровывал дам в Евроскандии, придерживаясь респектабельного возраста в тридцать восемь лет.

Роуэн в свои шестнадцать решил, что в первый раз повернет за угол не раньше, чем у него поседеет голова; и даже тогда он не обновится до неприлично юного возраста. Бывало, люди восстанавливались до двадцати одного года — крайней нижней границы, которую могла обеспечить генная терапия. Ходили, правда, слухи, что ученые разрабатывают способы обновления до подросткового возраста. Вот умора. Ну кто в здравом уме и твердой памяти захочет опять стать подростком?!

Он в очередной раз взглянул на Тайгера и обнаружил, что друг открыл глаза и пристально смотрит на него.

— Привет! — сказал Роуэн.

— Сколько? — спросил Тайгер.

— Четыре дня.

Тайгер с триумфом вскинул кулак:

— Ха! Новый рекорд! — Он посмотрел на свои руки, как будто оценивая урон. Конечно, ни малейших следов. Ускоренное исцеление на то и ускоренное, что человек приходит в себя только после того, как залечиваются абсолютно все повреждения. — Как считаешь — это из-за высоты или из-за мраморного тротуара?

— Скорее всего, из-за тротуара, — ответил Роуэн. — Как только достигаешь предельной скорости, там уже не важно, с какой высоты падаешь.

— Я его расколол? Им пришлось заменять мрамор?

— Не знаю, Тайгер. Слушай, может хватит уже, а?

Друг откинулся на подушку, невероятно довольный собой.

— Блямс! Лучшая клякса всех времен!

Роуэн обнаружил, что у него хватало терпения ждать, пока друг проснется, но как только тот проснулся, терпение кончилось.

— Зачем вообще ты это делаешь? В смысле — это же пустая трата времени!

Тайгер пожал плечами.

— Люблю ощущение, когда летишь вниз. И потом, должен же я напоминать родителям, что латук никуда не делся.

Роуэн невольно рассмеялся. Собственно, это он придумал термин «человек-латук». Оба друга были средними сыновьями в своих огромных семействах и особого внимания родителей не удостаивались. «У меня пара братьев — это ветчина; пара сестер — это сыр с помидорами. Значит, я лист латука, проложенный между ними», — рассудил Роуэн. Сравнение получилось в точку, и Роуэн организовал в школе клуб под названием «Головы садовые», который мог похвастать почти двумя десятками членов. Правда, Тайгер время от времени грозился уйти в отрыв и устроить бунт под лозунгом: «А вот хрен вам!»

Несколько месяцев назад Тайгер начал «ставить кляксы». Роуэн тоже попробовал разок и нашел, что это доставляет слишком много неприятностей. Он сильно отстал в школе, и родители пригрозили всяческими карами, правда, позабыв привести их в исполнение, — что ж, в положении латука есть свои преимущества. И все равно — прилив адреналина при полете вниз того не стоил. А вот Тайгер, напротив, сделался заядлым кляксоманом.

— Завел бы ты лучше себе новое хобби, — посоветовал другу Роуэн. — Знаю, первое оживление бесплатное, но все остальные, должно быть, стоят твоим предкам кучу денег.

— Ага. Наконец-то они потратят хоть что-то и на меня.

— Может, лучше пусть купят тебе машину?

— Оживление — штука обязательная, — возразил Тайгер. — А машина нет. Если их не заставлять хоть как-то на меня тратиться, они вообще забудут о моем существовании.

С этим Роуэн поспорить не мог. У него тоже не было машины, и он сомневался, что родители когда-нибудь купят ее. Они говорят, мол, публикары чистые, эффективные и ездят без водителя. Зачем тратить деньги на то, без чего можно прекрасно обойтись? И в то же время они швыряли бабки направо и налево, но только не на Роуэна.

— Мы грубый корм, — сказал Тайгер. — Если не вызывать иногда небольшое расстройство кишечника, нас никто и замечать не будет.

На следующее утро Роуэн нос к носу столкнулся с серпом. Не то чтобы никто и никогда не видел серпов в их районе — время от времени кто-нибудь на них натыкался, — но в старшую школу они захаживали нечасто.

Виноват во встрече был сам Роуэн. Пунктуальность не входила в число его сильных сторон, особенно сейчас, когда от него требовалось сначала проводить младших родичей в их школу и только потом прыгать в публикар и мчаться в свою. Он как раз направлялся к дежурному по посещаемости, когда из-за угла вышел серп в развевающейся за плечами безупречно чистой мантии цвета слоновой кости.

Однажды, когда они всей семьей отправились в поход, Роуэн отбился от своих и напоролся на пуму. Сейчас, при встрече с серпом, с ним случилось то же, что и тогда: дыхание перехватило, ноги стали ватными. Инстинкт подсказывал ему: дерись или беги. Но, застыв перед пумой, Роуэн не сделал ни того, ни другого. Он не пошел на поводу у инстинкта, а поступил, как рекомендовали в книжках: спокойно поднял руки вверх, чтобы казаться выше ростом. Это сработало, зверь испугался и убежал. Отправляться в центр оживления не понадобилось.

Сейчас, неожиданно наткнувшись на серпа, Роуэн ощутил нелепое желание сделать, как тогда — воздеть руки над головой, вдруг серп испугается. Юноша невольно прыснул. М-да, рассмеяться в лицо серпу — поступок не из самых умных.

— Ты не мог бы проводить меня в главный офис? — спросил мужчина в мантии.

Роуэн хотел было просто показать ему, куда идти, и направиться в противоположную сторону, но решил, что так поступают трусы.

— Я как раз туда, — сказал он. — Пойдемте со мной.

Может, серп оценит его желание помочь. Задобрить посланца смерти никогда не помешает.

Они пошли по коридору, обгоняя других учащихся — либо таких же опоздавших, как Роуэн, либо отправленных с поручениями. Ребята таращили глаза и пытались просочиться сквозь стены. Вот странно — идти рядом с серпом не так страшно, когда твой страх разделяют другие; и Роуэн не мог отрицать, что это даже слегка кружит голову — показывать серпу путь, плыть на гребне оказываемого ему почтения… И лишь когда они пришли в офис, он сообразил: да ведь серп собирается выполоть одного из его одноклассников!

Завидев серпа, все в офисе сразу вскочили на ноги. А тот не стал зря терять время:

— Будьте добры, вызовите Кола Уитлока, немедленно!

— Кола Уитлока? — переспросила секретарша.

Серп не стал повторять — он знал, что его прекрасно расслышали. Просто женщина не верила своим ушам.

— Да, Ваша честь. Будет исполнено.

Роуэн знал Кола. Да елки-палки, кто ж его не знает?! Будучи всего лишь юниором[1], он уже занимал почетное место квортербека в школьной футбольной команде. Впервые за всю историю школы он привел бы их в финал чемпионата лиги.

Голос секретарши дрожал и срывался, когда она делала вызов по интеркому. Произнося имя Кола, женщина поперхнулась и закашлялась.

А серп стоял и терпеливо ждал прихода мальчика.

Вот уж чего Роуэну не хотелось бы, так это противоречить серпу. По уму, надо бы подойти к окошку дежурного, взять разрешение и очень быстро бежать в класс. Так нет же. Как и тогда, с пумой, он решил не отступать.

Это мгновение навсегда изменило его жизнь.

— Вы хотите выполоть звезду нашей команды… надеюсь, вам это известно?..

Поведение серпа, до этого дружественное, резко изменилось. Он стал мрачен, как могильный камень.

— С чего ты взял, что это твоего ума дело?

— Вы в моей школе, — ответил Роуэн. — Значит, это моего ума дело!

Но в этот момент сработал инстинкт самосохранения, и юноша шагнул к окошку дежурного, лишь бы уйти от пронзительного взгляда серпа. Протягивая служащему свою штрафную карточку, он все время бормотал под нос: «Дурак, вот дурак, вот дурак!..» Какое счастье, что он родился не в те времена, когда смерть была естественным явлением, — тогда он точно не дожил бы до взрослого возраста!

Повернувшись, чтобы выйти из офиса, он увидел, как серп провожает побелевшего от страха Кола Уитлока в кабинет директора. Директор, не дожидаясь просьбы, уже вылетел из собственного кабинета и стоял, обводя подчиненных вопрошающим взглядом. Но никто ничего не говорил, все лишь качали головами. В глазах людей стояли слезы.

Никто, казалось, не замечал, что Роуэн по-прежнему в офисе. Да кому есть дело до латука, когда вот-вот сожрут бифштекс?

Юноша скользнул мимо директора, который заметил его в самый последний момент и схватил за плечо.

— Сынок, не ходи туда!

Он был прав, действительно, идти не стоило. И все же Роуэн пошел и закрыл за собой дверь.

Перед столом директора, содержащимся в идеальном порядке, стояли два стула. На одном сидел серп, на другом — сгорбившийся и всхлипывающий Кол. Серп пронзил Роуэна жгучим взором. «Прямо как та пума», — подумал Роуэн. Только нынешний зверь обладал властью забрать у человека жизнь.

— Его родителей здесь нет, — проговорил Роуэн. — Надо, чтобы с ним кто-то побыл…

— Ты его родственник?

— А это имеет значение?

Кол поднял голову.

— Пожалуйста, не выгоняйте Рональда, — взмолился он.

— Я Роуэн.

В одно мгновение страх на лице Кола сменился выражением крайнего ужаса — как будто эта ошибка окончательно решила дело.

— Я знаю! Знаю! Я правда знаю!

Крупный, мускулистый и обычно хвастливый Кол Уитлок превратился в маленького перепуганного мальчика. Неужели все ведут себя так в конце? Наверно, решил, Роуэн, это известно только серпу.

Но вместо того, чтобы выгнать непрошенного свидетеля, серп сказал:

— Ладно, возьми стул. Устраивайся, как тебе удобно.

«Это у него такой сарказм?» — раздумывал Роуэн, обходя стол, чтобы взять директорское кресло. Или серп вообще не сознает, что чувствовать себя удобно в его присутствии невозможно в принципе?

— Пожалуйста, не делайте этого! — умолял Кол. — Папа с мамой умрут! Они просто умрут!

— Нет, — возразил серп. — Они будут жить дальше.

— Может, дадите ему хоть несколько минут, чтобы подготовиться? — попросил Роуэн.

— Ты указываешь мне, как выполнять мою работу?

— Я прошу вас о милосердии!

Серп снова воззрился на него, но на этот раз что-то в его глазах изменилось. Мужчина не просто нагонял страх, он пытался что-то разглядеть в Роуэне.

— Я делаю это уже много лет, — произнес он. — Судя по моему опыту, быстрая и безболезненная прополка — это самое великое милосердие, которое я могу оказать.

— Тогда хотя бы объясните ему причину! Почему вы выбрали именно его?!

— Это случайный выбор, Роуэн! — простонал Кол. — Все знают, что это всего лишь чертова случайность!

Однако что-то в глазах серпа выдавало, что это не так. Поэтому Роуэн продолжал настаивать:

— У вас есть причина! Чувствую, что есть.

Серп вздохнул. Ему было необязательно давать какие-либо разъяснения — как-никак, он был серп, он стоял над любым законом. И все же он решил объяснить свой выбор.

— Если убрать из уравнения старость, статистика Эпохи Смертности показывает, что семь процентов от общего числа смертей приходились на автокатастрофы. Из этого количества тридцать один процент погибал из-за употребления алкоголя, а из этих последних сорок один процент приходился на подростков. — Он сунул Роуэну маленький калькулятор, взятый с директорского стола. — Посчитай-ка сам.

Роуэн не торопился, зная, что каждая секунда продлевает Колу жизнь.

— Ноль целых триста три тысячных процента, — проговорил он наконец.

— А это означает, — подхватил серп, — что примерно трое из тысячи выпалываемых подходят под это описание. Один из трехсот тридцати трех. Твой друг только что получил новый автомобиль. Вдобавок есть точные сведения, что он не раз уже напивался допьяна. Вот поэтому из всех подростков, подходящих под описание, я чисто случайно выбрал его.

Кол схватился за голову, слезы полились из его глаз еще сильнее.

— Какой же я ИДИОТ! — Он прижал ладони к глазам, как будто хотел вдавить их внутрь.

— Вот и скажи теперь, — спокойно обратился серп к Роуэну, — мое объяснение облегчило ему боль или только усилило ее?

Роуэн съежился в кресле.

— Довольно, — сказал серп. — Пора.

Он достал из кармана мантии небольшую пластину, по форме и размеру подходящую к его ладони. С внешней стороны пластина была обшита тканью, внутренняя сияла металлом.

— Кол, я избрал для тебя электрошок, он остановит твое сердце. Смерть будет быстрой и безболезненной — совсем не такой, какая наступила бы в результате автокатастрофы в Эпоху Смертности.

Внезапно Кол схватил ладонь Роуэна и крепко сжал ее. Роуэн не отнял руку. Он не приходился Колу родственником, еще сегодня утром он не был даже его другом. Но как там говорится в пословице? «Смерть всех делает братьями». Получается, подумал Роуэн, что в мире без смерти все люди становятся друг другу чужими? Он стиснул ладонь Кола, молча давая знать, что не отпустит ее.

— Может, ты хотел бы что-то сказать своим близким? — спросил Роуэн. — Я передам.

— Много чего хотел бы, — сказал Кол, — только ничего в голову не лезет.

Роуэн решил, что придумает последние слова Кола, предназначенные тем, кого он любит. Это будут хорошие слова. Слова, от которых станет спокойно на душе. Слова, помогающие осознать и принять эту утрату, какой бы бессмысленной она ни была. Роуэн их найдет.

— Боюсь, тебе придется отпустить его руку на время процедуры, — предупредил серп.

— Нет, — отрезал Роуэн.

— Шок может остановить и твое сердце тоже.

— И что с того? — возразил Роуэн. — Меня-то оживят. — И тут же добавил: — Если, конечно, вы не решите выполоть заодно и меня.

Роуэн сознавал, что только что бросил вызов серпу. Но несмотря на риск, он был рад, что сделал это.

— Очень хорошо. — И не теряя ни мгновения, серп прижал электрод к груди Кола.

Глаза Роуэна залило белизной, а потом затянуло тьмой. Тело юноши конвульсивно дернулось. Кресло опрокинулось, и он, вылетев из него, ударился спиной о стену. Возможно, Кол и не страдал, но Роуэн… Было очень больно. Больно так, что трудно было понять, как человек может вынести такие муки. Однако микроскопические наниты выпустили в кровь свои болеутоляющие опиаты, и боль быстро пошла на спад. Когда зрение прояснилось, он увидел поникшее на стуле тело школьного товарища. Серп движением ладони закрыл его незрячие глаза. Прополка завершена. Кол Уитлок был мертв.

Серп встал и протянул Роуэну руку, но тот не принял помощь. Он поднялся с пола собственными силами и, хотя не ощущал ни малейшей благодарности, сказал:

— Спасибо, что позволили остаться с ним.

Серп всмотрелся в него долгим взглядом, а затем произнес:

— Ты не спасовал перед серпом ради человека, которого едва знал. Ты утешал его в миг смерти, разделил его боль. Ты стал свидетелем всего, хотя никто тебя об этом не просил.

Роуэн пожал плечами.

— Каждый поступил бы так же.

— А разве еще кто-нибудь так поступил? — возразил серп. — Ваш директор? Или служащие офиса? Или хотя бы один из учащихся, которых мы встретили в коридоре?

Роуэн был вынужден признать:

— Нет… Впрочем какая разница, как я поступил? Он же все равно мертв. А вы знаете, что говорят про добрые намерения.

Серп кивнул и бросил взгляд на свое роскошное кольцо.

— Полагаю, сейчас ты попросишь меня об иммунитете.

Роуэн покачал головой.

— Мне от вас ничего не надо.

— Разумно.

Серп повернулся, чтобы уйти, но задержался у открытой двери.

— Хочу тебя предупредить, — промолвил он. — Никто, кроме меня, не скажет тебе и слова благодарности за твой сегодняшний поступок. Но помни: добрыми намерениями мостят много разных дорог. Не все из них ведут в ад.

Удар был таким же болезненным, как давешний электрошок, и даже еще хуже, потому что Роуэн его не ожидал. Это случилось перед обедом, на большой перемене, когда он стоял у своего шкафчика. Юноша врезался головой в дверцу с такой силой, что весь ряд шкафов загудел, словно стальной гонг.

— Ты был там и ничего не сделал! — Глаза Мары Павлик полыхали скорбью и праведным гневом. Казалось, она готова впиться своими острыми ногтями ему в ноздри и вырвать мозг. — Просто позволил ему умереть!

Мара больше года встречалась с Колом. Как и он, девушка училась в юниорском классе и была очень популярна, а посему активно избегала каких-либо контактов с презренными софоморами вроде Роуэна. Но сейчас сложилась экстраординарная ситуация.

— Все было совсем не так! — успел выпалить Роуэн, прежде чем она снова размахнулась. На этот раз он блокировал ее удар. Мара сломала ноготь, но даже не заметила этого. Смерть Кола, похоже, научила ее смотреть на вещи немного иначе, чем раньше.

— Именно так все и было! Ты специально пошел туда, чтобы полюбоваться, как он будет умирать!

Вокруг начали скапливаться учащиеся, привлеченные, как это часто бывает, ароматом конфликта. Роуэн поискал глазами в толпе хотя бы одно сочувственное лицо, хотя бы одного человека, который встал бы на его сторону, но увидел лишь всеобщее презрение. Мара выступала и била его от имени всех.

Для Роуэна это было как ушат холодной воды. Он вообще-то и не рассчитывал, что его станут хлопать по спине в знак признательности за поддержку Кола в его последние минуты, но такого немыслимого обвинения он не ожидал.

— Вы что, с ума все посходили? — заорал Роуэн на Мару. И на всех них. — Серпа остановить невозможно!

— Да плевать мне! — завопила Мара. — Ты мог бы что-то сделать, не только стоять и пялиться!

— Я и сделал! Я… я держал его за руку.

Она с удвоенной энергией опять толкнула его на шкаф. Какая сильная, кто бы мог подумать.

— Врешь! Он никогда не взял бы тебя за руку! Он никогда бы и пальцем не притронулся к такой поганой твари, как ты! — А потом добавила: — Это я должна была держать его за руку!

Ребята вокруг хмурились и перешептывались, причем так, чтобы обвиняемый слышал, что они говорят:

— Я видел, как он и серп шли по коридору — ну прямо тебе лучшие друзья!

— Да они пришли в школу утром вместе!

— А я слышал, что это он назвал серпу имя Кола.

— Мне сказали, что он вообще помогал ему!

Роуэн рванулся к противному пацану, произнесшему последнюю реплику. Как его — кажется, Ральфи какой-то там.

— Кто тебе это сказал?! В кабинете никого, кроме нас, не было, козел!

Без толку. Слухи не подчиняются ничьей логике, у них своя собственная.

— Как вы не понимаете?! — кричал Роуэн. — Я помогал не серпу, я помог Колу!

— Как же, помог ему отправиться на тот свет, — прокомментировал кто-то, и остальные согласно загомонили.

Бесполезно. Его уже осудили и вынесли приговор; и чем больше он упирался, тем прочнее они убеждались в его вине. Им не нужен был его подвиг. Им нужно было найти виноватого. Объект для ненависти. Поскольку серп был недосягаем, они изливали свой гнев на самого подходящего кандидата — Роуэна Дамиша.

— Бьюсь об заклад — он получил иммунитет за помощь в прополке, — сказал один парень. Парень, которого Роуэн всегда считал своим другом.

— Ничего я не получал!

— И прекрасно! — с презрением процедила Мара. — Надеюсь, следующий серп придет за тобой.

Он понял, что она действительно желает этого — не только в настоящий момент, но и в будущем; и если следующий серп в самом деле придет за Роуэном, Мара будет смаковать известие о его кончине. В осознании того, что в этом мире есть люди, активно желающие ему смерти, было нечто мрачно-взбадривающее. Одно дело, когда тебя вообще не замечают, и совсем другое, когда ты становишься средоточием всеобщей враждебности.

Только сейчас он постиг всю справедливость предупреждения, данного ему серпом: никто не скажет тебе ни слова благодарности за то, что ты сделал для Кола. Серп оказался прав, и Роуэн ненавидел его за это, как все остальные ненавидели самого Роуэна.

2042 — дата, известная каждому школьнику. В этом году вычислительная мощность компьютеров стала беспредельной, — или настолько близкой к бесконечности, что больше не поддавалась измерению. В этот год мы познали… всё. «Облако» трансформировалось в «Грозовое Облако». Теперь полное знание обо всем сущем помещается в практически безграничной памяти Грозового Облака. Любой, кому нужны какие-либо сведения, может достать их оттуда.

И как это часто случается, стоило только нам заполучить безмерные знания, и они вдруг стали казаться не такими уж и важными, а овладение ими — несрочным. Да, нам ведомо всё, но иногда я раздумываю: а кто-нибудь вообще интересуется этим знанием? Конечно, существуют ученые, которые изучают то, что нам и без того уже известно. И к чему все это? Сама идея образования когда-то означала: надо учиться, чтобы сделать свою жизнь и наш мир лучше. Но совершенный мир не нуждается в улучшении. Как и прочие виды нашей деятельности, образование, начиная с подготовительного класса школы и до последнего курса университета, стало всего лишь способом как-то занять себя.

2042 — это год, когда мы победили смерть, а также перестали вести счет годам. Вернее, мы продолжали считать их еще несколько десятилетий, но с момента, когда человечество достигло бессмертия, ход времени стал неважен.

Я не знаю точно, когда мы перешли на китайский календарь — год Собаки, год Козы, год Дракона и так далее. Не могу с достоверностью сказать, когда защитники прав животных призвали задействовать названия их любимых видов, добавив в систему «год Выдры», «год Кита» или «год Пингвина». Не скажу также, когда эти имена перестали повторяться и было установлено, что каждый последующий год получает название нового животного. Мне известно только, что сейчас год Оцелота.

Что же касается вещей, которых я не знаю, то, уверена, они все там, в Грозовом Облаке, — ждут, когда у кого-нибудь появится желание их найти.

В начале января Цитра получила приглашение. Оно пришло по почте — дело попросту небывалое. Почта выполняла всего лишь три типа операций: доставляла посылки, официальные документы и послания эксцентричных особ — только такие и писали теперь письма. То, что получила Цитра, явно относилось к третьей категории.

— Ну давай же открывай! — понукал Бен, которого содержимое конверта волновало больше, чем саму Цитру. Адрес был написан от руки, отчего все выглядело еще загадочнее. Вообще-то каллиграфия по-прежнему числилась среди школьных предметов по выбору, но выбирали этот курс немногие. Цитра надорвала конверт и вытащила карточку кремового цвета — того же, что и конверт. Сначала девушка прочла про себя, затем вслух:

Доставьте нам удовольствие своим присутствием

в Большом Городском оперном театре

9 января в 19:00

Подпись и обратный адрес отсутствовали. Зато в конверте лежал билет.

— Опера? — сморщился Бен. — Фу-у!

Цитра была с ним абсолютно согласна.

— Может, это какое-то школьное мероприятие? — спросила мама.

Цитра помотала головой:

— Если бы школьное, то так и было бы написано.

Мать взяла из рук Цитры конверт и карточку и принялась внимательно изучать их.

— Что бы это ни было, звучит завлекательно.

— Наверно, какой-то остолоп решил таким образом позвать меня на свидание. Побоялся спросить напрямик.

— Ну и как — пойдешь? — осведомилась мать.

— Ма-ам… Парень, который приглашает меня в оперу — он либо большой шутник, либо просто придурок.

— Либо он хочет произвести на тебя впечатление.

Цитра фыркнула и вышла из гостиной, сердясь на собственное любопытство.

— Никуда я не пойду! — крикнула она из своей комнаты, отлично понимая, что пойдет.

Городской оперный театр был местом, куда отправлялись, чтобы на людей посмотреть и себя показать. Только половина завсегдатаев приходила ради спектакля, остальные посещали театр ради самой великой на свете мелодрамы — карабканья вверх по карьерной лестнице. Даже Цитра, которая в подобных кругах не вращалась, знала правила игры.

Она надела платье, купленное для прошлогоднего бала выпускников. Цитра тогда рассчитывала, что Хантер Моррисон пригласит ее. Но тот пригласил Закари Свейна. О том, что это произойдет, знала, похоже, вся школа, кроме Цитры. Хантер и Закари по-прежнему держались вместе, так что до нынешнего вечера платье оставалось без применения.

Надев его, Цитра удивилась и обрадовалась — такого она не ожидала. За один год девочки-подростки весьма существенно меняются, и если в прошлом году эта покупка скорее говорила о намерении выдать желаемое за действительное, то теперь платье сидело как влитое.

Мысленно она перебрала всех своих возможных тайных поклонников и остановилась на пяти вариантах. Только с двумя из них она действительно приятно провела бы время наедине. Остальные трое… Ну, их можно и потерпеть ради новизны впечатлений. Что ни говори, а это забавно — провести вечер, разыгрывая из себя светскую львицу.

Отец настоял на том, чтобы подвезти ее.

— Позвони, когда тебя забрать.

— Вернусь на публикаре.

— Все равно позвони, — сказал отец и в десятый раз прибавил, что она просто красавица, после чего Цитра вышла из машины, а он отъехал — надо же дать место всем этим лимузинам и «бентли», ждущим своей очереди у подъезда театра. Цитра вдохнула всей грудью, выдохнула и направилась вверх по мраморным ступеням, чувствуя себя такой же неловкой и чужой здесь, как Золушка на балу у принца.

На входе она спросила, куда идти, ожидая, что ее направят в партер или к лестнице, ведущей на балкон. Не тут-то было. Капельдинер взглянул на ее билет, потом на нее саму, потом опять на билет, после чего вызвал еще одного капельдинера, чтобы тот лично проводил Цитру на место.

— Да что происходит? — недоумевала девушка. Первой ее мыслью было, что билет подделан, и сейчас ее выпроводят из театра. Может, это просто розыгрыш? Цитра тут же начала прокручивать в уме список возможных подозреваемых.

Но второй капельдинер успокоил ее:

— Посетителям лож предоставляется личный эскорт, мисс.

Ложи, насколько понимала Цитра, — это что-то сверхэксклюзивное. Они предназначались только для элиты — людей, которые не могли мешаться с массами. Обычным гражданам ложи были не по карману. Впрочем, даже если бы и были по карману, то их туда все равно не пустили бы.

Поднимаясь за капельдинером по узкой лестнице к ложам левой стороны, Цитра постепенно начала впадать в панику. Она не знала никого с такими деньгами. Что если приглашение пришло к ней по ошибке? А если нет, и там ее ждет какая-то очень большая, очень важная шишка, то что этой персоне нужно от Цитры?!

— Вот мы и на месте.

Капельдинер раздвинул портьеры. В ложе сидел паренек примерно того же возраста, что и Цитра. У него были темные волосы и светлая веснушчатая кожа. Увидев девушку, он встал, и Цитра заметила, что его брюки открывают немного больше носков, чем положено.

— Привет!

— Здравствуйте.

Капельдинер ушел, оставив их вдвоем.

— Пожалуйста, вот ваше кресло — ближе к сцене, — сказал парень.

— Спасибо.

Она села. Кто же он такой и зачем пригласил ее сюда? Вроде бы, они не знакомы, но, может, все же где-то встречались? Нельзя показать, что она его не узнаёт.

И тут он неожиданно сказал:

— Спасибо.

— За что?

Он показал Цитре приглашение — в точности такое же, как у нее.

— Я не поклонник оперы, но это все-таки лучше, чем торчать дома. В общем… Скажите, а мы знакомы?

Цитра расхохоталась. Нет никакого тайного воздыхателя! Похоже, вместо него у обоих был тайный сват. Цитра начала составлять в голове новый список, который возглавили ее собственные родители. Может, этот парень — сын их друзей? Нет, пожалуй, такие уловки — это уж слишком даже для ее родителей.

— Чего смешного? — буркнул парень, и она показала ему свое приглашение. Однако он не засмеялся, наоборот, кажется, немного встревожился, но соображениями не поделился.

Парень назвал свое имя — Роуэн. Они пожали друг другу руки, и в это время свет погас, занавес пошел вверх, и полилась музыка — такая роскошная и мощная, что вести беседу стало невозможно. Это была La Forza del Destino — «Сила судьбы» Джузеппе Верди. Однако этих двоих свела вместе отнюдь не судьба, а чье-то тщательно продуманное намерение.

Музыка, насыщенная и прекрасная, вскоре, однако, приелась неопытному уху Цитры. Да и сюжет, за которым легко было следить, даже не понимая по-итальянски, не находил отклика ни в ней, ни в ее спутнике. История из Эпохи Смертности — война, месть, убийство — была настолько далека от современной реальности, что мало кто принял бы ее близко к сердцу. Единственная тема, которая могла бы вызвать сопереживание — это любовь; но Цитру и Роуэна, двух чужаков, пойманных в ловушку театральной ложи, тема эта скорее повергала в смущение, чем в катарсис.

— Как ты думаешь, кто пригласил нас? — спросила Цитра, едва в антракте зажегся свет. Роуэн понимал в происходящем не больше нее, поэтому оба принялись делиться соображениями, позволившими бы построить хоть какую-нибудь гипотезу. Кроме возраста — шестнадцать лет — у них было мало общего. Цитра жила в центре города, Роуэн — в пригороде. Цитра происходила из маленькой семьи, Роуэн — из очень большой. В профессиональной области их родители никак не соприкасались.

— Какой у тебя генетический индекс? — спросил он. Вопрос весьма личный, но, может, хоть тут они что-то нащупают?

— 22-37-12-14-15.

Он улыбнулся.

— Тридцать семь процентов африканского происхождения! Здорово! Это большой процент.

— Спасибо.

Индекс Роуэна был 33-13-12-22-20. Цитра подумывала спросить, знает ли он субиндекс компонента, называемого «прочее», потому что 20 % — это довольно высоко. Но вдруг не знает? Не стоит его смущать.

— У нас обоих двенадцать процентов паназиатских предков, — заметил Роуэн. — Может, в этом все дело?

Он хватался за соломинку. Ведь ясно же — это всего лишь совпадение.

И тут, когда антракт уже подходил к концу, в ложе за их спинами раздался ответ.

— Приятно видеть, что вы стараетесь познакомиться поближе.

Несмотря на несколько месяцев, прошедших со времени их встречи, Цитра сразу же узнала этого человека. Достопочтенный серп Фарадей — фигура не из тех, кого легко забыть.

— Вы?! — воскликнул Роуэн с такой враждебностью, что становилось ясно: этих двоих связывает какая-то мрачная история.

— Я бы пришел раньше, но меня задержали… другие дела. — Серп не стал вдаваться в подробности, за что Цитра была ему очень благодарна. И все же зачем он здесь? Не к добру!

— Вы пригласили нас, чтобы выполоть! — Цитра не задавала вопрос, она констатировала факт в полном убеждении, что права. Но тут Роуэн сказал:

— По-моему, дело в чем-то другом.

Серп Фарадей не сделал ни единого движения, которое оборвало бы их жизни. Вместо этого он подвинул к себе свободное кресло и сел.

— Эту ложу мне предоставила директор театра. Люди свято верят, что если серпа задобрить, это поможет избежать прополки. Я не намеревался выполоть ее, но теперь она считает, что это благодаря ее подарку.

— Люди верят в то, во что хотят верить, — сказал Роуэн с такой убежденностью, что Цитра поняла — он почерпнул это из собственного опыта.

Фарадей указал на сцену:

— Сегодня мы увидим спектакль, трагедию человеческого безрассудства. А завтра, возможно, мы переживем ее наяву.

Занавес взвился, и серп не успел растолковать, что имел в виду.

В течение двух месяцев Роуэн был школьным парией, отверженным, изгнанным из высшего общества. Хотя обычно такие истории исчерпывают себя и постепенно сходят на нет, в данном случае так не произошло. Каждый футбольный матч сыпал свежую порцию соли на рану; а из-за того, что все игры их команда проигрывала, боль усиливалась вдвойне. Роуэн никогда не был особо популярен, но и объектом травли тоже не служил. Однако сейчас его постоянно загоняли в углы и били, били, били… Ему объявили бойкот, и даже друзья чурались его. Включая и Тайгера.

— Вина по ассоциации[2], мужик, — объяснил Тайгер. — Я понимаю твою боль, но не хочу почувствовать ее на собственной шкуре.

— Какая прискорбная ситуация, — посетовал как-то директор, когда Роуэн в очередной раз сидел во время обеденного перерыва в медпункте, ожидая, пока заживут свежие ссадины. — Может, тебе стоило бы подумать о переводе в другую школу.

А потом пришел день, когда Роуэн не выдержал. Он вскочил на стол в школьной столовке и произнес ложь, которую все хотели от него услышать.

— Тот серп был мой дядя, — объявил он. — Это я подсказал ему выполоть Кола Уитлока.

Само собой, соученики поверили каждому его слову. Они загалдели и принялись кидаться в Роуэна едой. Тогда он сказал:

— К вашему сведению, мой дядя придет еще, и он попросил меня выбрать, кого выполоть следующим!

Еда мгновенно перестала летать. Гневные взоры погасли. Избиения чудесным образом прекратились. Пустоту, образовавшуюся вокруг Роуэна, заполнила… гм… пустота. Никто отныне не встречался с ним взглядом. Даже учителя, и те не смотрели на него, а некоторые начали ставить ему «А», когда он в действительности заслуживал «В» или «С». Роуэн чувствовал себя призраком, реющим в слепой зоне мира.

Дома все шло как обычно. Отчим в дела пасынка не вмешивался, а у матери других хлопот был полон рот, ей некогда было вникать в проблемы Роуэна. Они знали о происходящем в школе, но закрывали на это глаза по примеру тех родителей, которые, будучи не в силах справиться с проблемой, притворяются, что ее нет вовсе.

— Я хочу перевестись в другую школу, — сказал Роуэн матери, наконец прислушавшись к совету директора.

— Ну если ты считаешь, что так будет лучше… — ответила та равнодушно, и это безразличие больно кольнуло сына. Роуэн был почти уверен: скажи он ей, что покидает нормальное общество и присоединяется к секте тонистов, она ответит: «Ну если ты считаешь, что так будет лучше…»

Словом, когда пришло приглашение в оперу, ему было все равно, кто его послал. Это была отдушина, пусть только на один вечер.

Девушка, которую он встретил в ложе, отнеслась к нему довольно дружелюбно. Красивая, уверенная, из тех, что не сидят в одиночестве. Наверняка у нее есть парень, хотя она о нем и не упомянула. А потом заявился серп, и мир Роуэна опять окутался мраком. Этот человек — источник всех его бед! Роуэн с удовольствием перекинул бы его через перила ложи, если бы это сошло ему с рук. Но нападений на серпов общество не терпело. В наказание выпалывали всю семью. Такими суровыми мерами обеспечивалась безопасность почтенных служителей смерти.

По окончании спектакля серп Фарадей вручил каждому из них по карточке и дал четкие инструкции:

— Завтра ровно в девять часов вы оба придете на встречу со мной по этому адресу.

— А что сказать родителям про сегодняшний вечер? — спросила Цитра. Похоже, ее родителям было не все равно, где обретается их дочь.

— Говорите, что хотите. Главное для вас — прийти завтра, остальное не имеет значения.

По этому адресу находился Музей мирового искусства — лучший музей города. Он открывался только в десять, но охранник, увидев серпа, шагающего по ступеням главного входа, тут же отворил двери и впустил всех троих, не дожидаясь, пока его попросят.

— И здесь преимущества положения, — заметил серп Фарадей.

Они шли по залам с творениями старых мастеров в полном молчании, нарушаемом лишь звуком их шагов и редкими комментариями серпа: «Взгляните только, как Эль Греко пользуется контрастом, чтобы вызвать у зрителя эмоциональный отклик!», «Посмотрите, какое плавное движение на этой картине Рафаэля! Как оно придает экспрессии сюжету!», «А, Сёра! Пророческий пуантилизм за сотню лет до эпохи пикселей!»

Роуэн, не выдержав, наконец задал назревший вопрос:

— Какое все это имеет отношение к нам?

Серп Фарадей издал вздох легкого раздражения, хотя, несомненно, ожидал вопроса.

— Я даю вам уроки, которых вы не получите в школе.

— Значит, — заключила Цитра, — вы вырываете нас из обыденной жизни, чтобы преподать нам внеплановый урок по истории искусств? А это не разбазаривание вашего драгоценного времени?

Серп рассмеялся, и Роуэн пожалел, что это не он его рассмешил.

— Ну и что вам удалось понять на данный момент? — осведомился Фарадей.

Никто не ответил, поэтому он задал следующий вопрос:

— Как вы думаете, какой была бы наша беседа, если бы я привел вас не сюда, к старым мастерам, а в галерею с картинами постмортального периода?

— Наверно, — осмелился ответить Роуэн, — мы бы говорили о том, что современная живопись больше радует глаз. Она… ну, легче, что ли, беззаботнее…

— Как насчет «созданная без вдохновения»? — подсказал серп.

— Это дело вкуса, — возразила Цитра.

— Возможно. Но сейчас, когда вы знаете, чтó искать в этой живописи умирающих людей, я хотел бы, чтобы вы попытались прочувствовать ее. — И он повел их в следующий зал.

Роуэн был уверен, что ничего не почувствует. И как же глубоко он ошибся!

В следующем зале картинами были увешаны все стены от пола до потолка. Роуэн не узнавал художников, но это не имело значения. В полотнах было что-то общее, как будто их писала если не одна рука, то одна душа. Некоторые работы были на религиозную тематику, другие — портреты, третьи просто схватывали ускользающий свет будничной жизни с динамизмом, отсутствующим в постмортальном искусстве. Тоска и восторг, страдания и радости — всё было здесь, иногда даже вперемешку на одном и том же полотне. Это одновременно и тревожило, и брало за душу.

— Давайте побудем здесь подольше, — попросил Роуэн.

Серп улыбнулся:

— Конечно, давайте.

К тому времени, когда они закончили осмотр, музей открылся. Другие посетители обходили троицу десятой дорогой, что напомнило Роуэну о школе. Цитра, казалось, по-прежнему не понимала, зачем их позвал серп Фарадей, но Роуэн начал догадываться.

Фарадей повел своих юных спутников перекусить в кафе. Официантка сразу же усадила их и принесла меню, не обращая внимания на пришедших раньше. Еще одно преимущество положения. Роуэн заметил, что пока они сидели здесь, новые посетители в ресторан не входили. По-видимому, к тому времени, когда они покончат с завтраком, заведение и вовсе опустеет.

— Если вы хотите, чтобы мы снабжали вас информацией о наших знакомых, — проговорила Цитра, когда принесли ее заказ, — то на меня не рассчитывайте.

— Я сам собираю нужную мне информацию, — ответил серп Фарадей. — Пара детишек в качестве осведомителей мне не нужна.

— Зато мы нужны для чего-то другого, правда? — подметил Роуэн.

Серп не ответил. Вместо этого он заговорил о населении мира и задаче серпов если не остановить его рост, то хотя бы держать его в приемлемых рамках.

— Прирост населения должен быть оптимальным, чтобы Грозовое Облако могло и дальше эффективно служить человечеству. А потому необходимо каждый год выпалывать определенное количество людей. Для этого понадобится больше серпов.

Он вытащил из кармана кольцо — в точности такое же, как то, что носил на пальце. Камень поймал свет ресторанных огней, преломил его, отразил, но в самое ядро так и не пустил — оно оставалось темным.

— Три раза в год серпы встречаются на генеральной ассамблее, которую мы называем конклавом. Там мы обсуждаем свои проблемы, в том числе, нужны ли нашему региону новые серпы.

Цитра вжалась в спинку стула. Кажется, до нее наконец дошло. Хотя Роуэн уже обо всем догадался, вид кольца и его заставил слегка поежиться.

— Камни в наших кольцах, — проговорил Фарадей, — сделаны первыми серпами в начальные дни постмортальной эпохи, когда общество признало, что на место естественной смерти должна прийти неестественная. Таких камней произвели гораздо больше, чем было нужно, потому что основатели Ордена серпов обладали достаточной мудростью, чтобы предвидеть грядущее. Когда нам требуется новый серп, камень оправляют в золото и кольцо отдают избранному кандидату.

Он крутил перстень в пальцах, присматривался к нему. Камень рассыпал по залу танцующие блики. Серп взглянул в глаза собеседникам — сначала Цитре, затем Роуэну.

— Я только что вернулся с зимнего конклава. Там мне вручили это кольцо, с тем чтобы я взял себе ученика.

Цитра отпрянула.

— Пускай Роуэн! Я не хочу!

Юноша повернулся к ней. Эх, ну почему он не успел раньше нее!

— А я, значит, по-твоему, хочу?!

— Я выбрал вас обоих! — повысил голос Фарадей. — Вы оба будете обучаться ремеслу. Но по окончании периода обучения кольцо получит только один из вас. Второй вернется к своей прежней жизни.

— Да с какой стати мы должны соревноваться за то, чего оба не хотим? — возмутилась Цитра.

— В этом-то и заключается парадокс нашей профессии, — ответил Фарадей. — Те, кто хочет выполнять эту работу, не должны ее выполнять. А те, кто самым решительным образом отказывается — вот они-то и являются единственно достойными звания серпа.

Он сунул кольцо в карман, и Роуэн выдохнул. Он даже не подозревал, что не дышал последние несколько мгновений.

— Вы оба люди с прочным моральным стержнем, — продолжал Фарадей, — и я верю, что ваши нравственные принципы заставят вас принять предложение и стать моими учениками, — не потому, что я вас принуждаю, а потому, что вы сами этого захотите.

Сказав это, он встал и ушел, не заплатив. Потому что никто и никогда не приносит серпу счет.

Какая наглость! Подумать только — зачаровать рассуждениями о высоком искусстве, чтобы потом завлечь в свою жалкую ловушку! Никогда, ни за какие коврижки Цитра не выбросит на помойку свою жизнь, чтобы отнимать чужие!

Вернувшись вечером домой, она обо всем рассказала родителям. Отец обнял ее, и она выплакала на его плече свою обиду на сделанное ей ужасное предложение. А затем мать сказала нечто, чего Цитра не ожидала:

— И как — ты согласишься?

Тот факт, что мать вообще могла задать подобный вопрос, потряс девушку больше, чем кольцо, которое ей показали этим утром.

— Что?!

— Я понимаю, это трудный выбор, — проговорил отец. — Мы поддержим тебя, что бы ты ни решила.

Она смотрела на своих родителей так, словно до этого момента никогда их не видела. Неужели они настолько плохо знают свою дочь, что могут подумать, будто она согласится стать ученицей серпа?! Цитра не знала, что и сказать.

— А вы… вы разве не против? — Она с ужасом ожидала их ответа.

— Мы желаем тебе того, чего ты сама желаешь, солнышко, — проговорила мать. — Посмотри на это вот с какой точки зрения: серп ни в чем не ведает нужды. Все его запросы и желания удовлетворяются. И потом — тебе никогда не придется бояться, что тебя выполют.

И тут Цитра поняла скрытый смысл сказанного.

— Вам тоже не придется бояться, что вас выполют! Семьи серпов пользуются иммунитетом до тех пор, пока серп жив…

Отец покачал головой:

— Мы не о своем иммунитете заботимся.

Цитра поверила — он говорил правду.

— Да, не о своем, — признала она. — Вы думаете об иммунитете для Бена…

У родителей не было ответа. Воспоминание о неожиданном вторжении в их дом серпа Фарадея не давало им покоя, преследуя, словно темный, зловещий призрак. Они тогда не знали, зачем он пришел, — а вдруг чтобы выполоть Цитру или Бена? Но если их дочь станет серпом, им никогда больше не придется опасаться нежданного посетителя.

— Вы хотите, чтобы я всю жизнь посвятила убийству людей?!

Мать отвела глаза.

— Пожалуйста, Цитра, не называй это убийством. Это прополка. Важная работа. Необходимая! Конечно, никому она не нравится, но ведь все согласны, что без нее никак и ее надо кому-то выполнять. Так почему бы не тебе?

Тем вечером Цитра отправилась в постель рано, даже не поужинав. У нее пропал аппетит. Родители несколько раз подходили к ее двери, но она требовала оставить ее в покое.

До сих пор девушка не особо задумывалась, какой путь выбрать в жизни. Скорее всего, она пошла бы в колледж, получила какую-нибудь симпатичную специальность, нашла спокойную работу, встретила приятного молодого человека и жила бы себе тихой, незаметной жизнью. Нельзя сказать, что такое существование было пределом мечтаний Цитры, но все ожидали этого, и не только от нее, но и от остальных. Поскольку стремиться в этом мире было не к чему, жизнь состояла в том, чтобы поддерживать собственное бытие. То есть в вечном прозябании.

А что если, забирая жизнь у других людей, Цитра найдет для себя более высокое предназначение? Ответом на это по-прежнему служило категорическое «Нет!».

Но если ее решимость так сильна, то почему она никак не может уснуть?

Для Роуэна решение оказалось не настолько трудным. Перспектива стать серпом была ему ненавистна до тошноты, но при мысли, что серпом может стать кое-кто из его знакомых, юношу тошнило еще больше. Нет, он не считал себя морально выше других, но у него и в самом деле была лучше развита эмпатия. Он ощущал чувства других людей иногда даже острее, чем свои собственные. Вот почему он помог тогда Колу. Именно это качество заставляло его сидеть у постели Тайгера каждый раз, когда тот ставил очередную кляксу.

Вдобавок Роуэн уже знал, каково это — быть серпом, человеком, к которому относятся не так, как ко всем остальным. Сейчас он изгой, но готов ли он вести такую жизнь вечно? А может, он и не будет одинок, ведь серпы общаются друг с другом. Они сходятся на конклавы три раза в год и, возможно, дружат между собой. Самый элитарный клуб в мире. Нет, будь его воля, он никогда бы не стал его членом, но ведь он был призван. Это тяжкое бремя, но и высочайшая честь.

В тот день он ничего не рассказал своим родным — не хотел, чтобы они повлияли на его решение. Иммунитет для всех! Само собой, они захотят, чтобы Роуэн принял предложение. Его любили, но лишь как одну из прочих дорогих сердцу вещиц. Если он своим самопожертвованием может спасти остальных родственников, на свет тут же будет извлечен принцип «благо семьи превыше всего».

В конце концов, дело решила живопись. Полотна, которые он видел в музее, преследовали его той ночью во сне. Какой была жизнь в Эпоху Смертности? Полной страстей, как хороших, так и плохих. Страх порождал веру. Отчаяние придавало больше смысла радости. Говорят, даже зимы тогда были холоднее, а лета жарче, чем теперь.

Должно быть, жизнь между неведомыми вечными небесами и темной, не отпускающей от себя землей была равносильна подвигу — иначе откуда эта невиданная по силе экспрессия? В наше время люди не создают ничего особо ценного. Поэтому, если Роуэн, будучи серпом, сможет привнести в мир хотя бы кроху былого величия, то, может, игра стоит свеч?

Но сможет ли он убить другого человека? И не одного, а многих, день за днем, год за годом, и так до тех пор, пока сам не уйдет в вечность? Серп Фарадей считал, что да.

На следующее утро, прежде чем уйти в школу, он рассказал матери, что один серп пригласил его к себе в ученики и что он, Роуэн, намерен принять предложение и бросить школу.

— Ну если ты считаешь, что так будет лучше… — сказала мать.

Сегодня проверяли генетический индекс всех людей, которых я выполола за последние двенадцать месяцев. Такую процедуру проводят только раз в году, но стресс, который она вызывает, от этого меньше не становится. К счастью, оказалось, что я держусь в пределах установленных параметров:

20 процентов европейского происхождения

18 процентов африканского

20 процентов паназиатского

19 процентов мезолатинского

23 процента «прочие»

Иногда параметры трудно определить. Генетический индекс считается личной информацией, поэтому мы можем судить только по внешности, а в ней черты не всегда проступают столь же явственно, как у предыдущих поколений. Когда у серпа показатели индекса распределяются неравномерно, Верховный Клинок накладывает наказание: в следующем году этому серпу предписывается, кого полоть; он не имеет права выбирать сам. Великий позор для серпа.

Индекс призван удерживать серпов от культурной и генетической предвзятости. Но нет ли и здесь скрытых факторов, которых нам не удается избежать? Например, кто решил, что первым в списке чисел генетического индекса должно стоять европейское происхождение?

Забудьте всё, что, по вашему мнению, вам известно о серпах. Оставьте предрассудки. Сегодня начнется ваше обучение.

Цитра не могла поверить, что решилась на это. Какая тайная деструктивная часть ее личности навязала ей свою волю? Что заставило ее принять предложение серпа? Теперь обратной дороги нет. Вчера, в третий день нового года, серп Фарадей пришел к ним, дал иммунитет отцу и братишке и добавил несколько месяцев матери, чтобы у всей семьи сроки истекли одновременно. Само собой, если Цитру рукоположат, то иммунитет станет постоянным.

Родители плакали, когда Цитра уходила. Какие чувства стояли за этими слезами — скорбь, радость или облегчение? Наверно, всё вместе.

— Мы уверены — тебя ждут великие дела, — сказал отец.

Цитра сомневалась, можно ли убийство считать великим делом.

Не будьте самонадеянными, не вздумайте вообразить, будто получили лицензию на убийство. Лицензия принадлежит мне, только мне одному. А у вас… ну, давайте это назовем «ученическими правами». Однако я буду требовать, чтобы по крайней мере один из вас всегда присутствовал при каждой из моих прополок. И если я попрошу вашей помощи, вы не имеете права отказаться.

Цитра рассталась со школой без торжественных церемоний, лишь неловко попрощалась с друзьями с глазу на глаз.

— Ну я же не исчезаю вообще, просто больше не буду ходить в школу, — уверяла она их. Но кого она хотела обмануть? Между ней и ее друзьями отныне воздвиглась непреодолимая стена, и, став подмастерьем серпа, Цитра оказалась с ее внешней стороны. Было одновременно и печально, и утешительно сознавать, что жизнь будет идти своим чередом и без нее. Стать серпом — это все равно что стать живым мертвецом, поняла вдруг Цитра. Существовать в мире, но отдельно от него. Быть всего лишь свидетелем того, как приходят и уходят другие люди.

Мы стоим над законом, но это не значит, что мы ему не подчиняемся. Наше положение обязывает нас следовать нравственным принципам, выходящим далеко за пределы закона. Мы должны оставаться неподкупными и беспристрастными, каждый день проверяя и перепроверяя свои побуждения.

Вместо кольца Фарадей дал Цитре браслет ученика. Такой же получил и Роуэн. Ярко-зеленый браслет украшало изображение изогнутого крестьянского серпа, с заключенным в нем немигающим глазом — это был двойной символ Ордена серпов. По окончании ученичества избранному подмастерью вытатуируют этот знак на руке. Вот только вряд ли кто-нибудь когда-либо увидит эту татуировку, ведь серпы всегда появляются на публике, облаченные в мантию.

Цитра говорила себе, что у нее еще есть лазейки. Можно, например, провалиться на испытаниях. Или быть нерадивым учеником. А можно и вовсе учиться настолько из рук вон плохо, что почтенный серп Фарадей волей-неволей выберет Роуэна, а ее, Цитру, отправит восвояси. Проблема в том, что Цитра ничего не умела делать тяп-ляп. Ей будет гораздо сложнее провалиться, чем добиться успеха.

Я не потерплю никаких романтических отношений между вами, так что сразу выбросьте это из головы.

Услышав слова серпа, Цитра взглянула на Роуэна. Тот пожал плечами и сказал:

— Нет проблем.

Цитра почувствовала себя уязвленной. Что ему стоило подпустить в голос хотя бы капельку разочарования!

— Да уж, — согласилась Цитра. — Тут без вопросов, не нужно даже правила.

Роуэн лишь широко улыбнулся, что уязвило Цитру еще больше.

Вы станете изучать историю, труды великих философов, естественные науки. Прежде чем вы получите законное право прекращать жизнь, вы научитесь понимать, в чем ее сущность и что значит быть человеком. Вы также будете обучаться искусству убивать, и станете экспертами в этой области.

Как и Цитру, Роуэна тоже беспокоило собственное решение стать серпом, но он не собирался показывать свою тревогу. Особенно Цитре. И, несмотря на выказанное им равнодушие, Роуэна на самом деле влекло к ней. Впрочем, еще до того, как серп наложил запрет, юноша понимал, что такие отношения не приведут ни к чему хорошему. Как-никак, они с Цитрой соперники.

Как и она, Роуэн стоял рядом с серпом Фарадеем, когда тот протягивал кольцо каждому из его многочисленных родственников: братьям, сестрам, сводным братьям и сестрам, бабушке и ее идеальному мужу (тот был настолько идеален, что Роуэн заподозрил, не андроид ли это). Каждый по очереди почтительно преклонял колена и целовал кольцо. Их ДНК попадали во всемирную базу данных иммунитета — особое облако, принадлежащее Ордену серпов и отделенное от Грозового Облака.

Правило гласит: иммунитет на год получают все члены семьи ученика, проживающие с ним в одном доме. В доме Роуэна жили девятнадцать человек. Его мать испытывала противоречивые чувства: теперь никто не съедет из ее дома по меньшей мере целый год, чтобы обеспечить себе постоянный иммунитет, когда Роуэн станет серпом. Если, конечно, он им станет.

В церемонии случился только один сбой. Кольцо завибрировало, раздался негромкий сигнал тревоги, означающий, что одному члену семьи дать иммунитет нельзя. Новый муж бабушки оказался-таки андроидом.

Вы будете жить, как я — скромно, довольствуясь тем, что вам дадут по доброй воле. Не брать больше, чем вам нужно, и ничего не выбрасывать зря. Люди будут делать попытки купить вашу дружбу. Они станут осыпать вас роскошными дарами. Не принимайте ничего, кроме самого-самого необходимого.

Фарадей привел Роуэна и Цитру в свой дом, где должна была начаться их новая жизнь. Дом — маленькое бунгало — находился в бедном районе, о существовании которого Роуэн даже не подозревал. «Здешним обитателям нравится строить из себя нищих», — сказал Фарадей. В эти времена бедности не существовало. Люди сами выбирали аскетический образ жизни; всегда находились те, кто чурался изобилия постмортального мира.

Обстановка в домике Фарадея была спартанской: почти никаких украшений, простая мебель. В комнате Роуэна места хватало только для кровати и маленького шкафа. У Цитры, по крайней мере, имелось окно, из которого открывался захватывающий вид на кирпичную стену.

Я не потерплю ребяческих развлечений или пустопорожнего времяпрепровождения с друзьями. Если вы намерены посвятить себя нашему служению, вы должны оставить позади старую жизнь целиком и полностью. Когда по прошествии года я выберу одного из вас, другой вернется к своей прежней жизни. Но до тех пор считайте, что она в прошлом.

Как только они заселились, серп не позволил им сидеть и изводить себя мыслями о положении, в которое попали. Не успел Роуэн распаковать вещи, как Фарадей объявил, что сейчас они отправятся в супермаркет.

— Полоть? — спросил Роуэн. При мысли об этом его замутило.

— Нет, за продуктами для вас, — ответил Фарадей. — Или вы предпочитаете доедать за мной?

Услышав вопрос Роуэна, Цитра победно ухмыльнулась — как будто у нее самой не возникло то же опасение.

— Раньше ты мне нравилась гораздо больше. До того, как я узнал тебя поближе, — сказал ей Роуэн.

— Да ты даже еще не начал узнавать меня! — возразила она, и это была правда. Тут девушка вздохнула и впервые после вечера в опере ненадолго утратила заносчивость. — Нас заставили жить в одном доме и соревноваться за то, чего мы оба не хотим. Конечно, здесь нет твоей вины, и все же это не делает нас друзьями.

— Верно, — признал Роуэн. Как бы там ни было, не одна Цитра была виновата в возникшем между ними напряжении. — Но это не значит, что мы не можем прикрывать друг другу спину.

Она ничего не ответила, да он и не ожидал. Это было лишь зернышко, которое Роуэн хотел посеять. За последние два месяца он твердо усвоил, что на свете больше нет людей, готовых прикрыть ему спину. А может, их и вовсе никогда не было. Друзья отказались от него. В собственной семье к нему относились как к какому-то необязательному примечанию в скобках. И сейчас лишь один человек разделял его бедственное положение — Цитра. Если им не удастся найти путь к взаимному доверию, то что еще у них останется в жизни, кроме ученических прав на убийство?

Самым великим достижением человечества была не победа над смертью. Это была победа над системой управления.

В те далекие времена, когда цифровая сеть мира носила название «облако», люди считали, что наделить искусственный интеллект слишком большой властью будет огромной ошибкой. Все СМИ изобиловали зловещими предостережениями. Машины всегда воспринимались как враги человечества. Но затем облако трансформировалось в Грозовое Облако — образование, искрящееся разумом или, во всяком случае, представляющее собой искусное факсимиле разума. Вопреки всем человеческим опасениям, Грозоблако не захватило власть. Напротив — люди сами поняли, что его управление станет гораздо более эффективным, чем деятельность политиков.

Во времена, предшествовавшие рождению Грозового Облака, человеческие самонадеянность, эгоизм и бесконечные внутренние распри регулировались законами — неэффективными, несовершенными, подверженными всевозможным формам коррупции.

Но Грозовое Облако нельзя подкупить. И дело не только в этом. Его алгоритмы строятся на полной сумме знаний человечества. Время и деньги, растрачиваемые на политическую демагогию, безвременные смерти в войнах, деспотизм отдельных правителей — все это исчезло в тот момент, когда власть перешла к Грозовому Облаку. Разумеется, политики, диктаторы и военщина не были довольны таким положением, но на их голоса, всегда такие громкие и устрашающие, теперь никто не обращал внимания. Король оказался не просто голым — у него и тестикулы отсутствовали.

Грозовое Облако в буквальном смысле знало всё: когда и где строить дороги, как прекратить разбазаривание пищевых продуктов и тем самым покончить с голодом, как защитить природу от постоянно возрастающей угрозы перенаселения. Оно создавало рабочие места, одевало нищих и учредило Мировой Кодекс. Впервые в истории закон перестал быть лишь видимостью справедливости — теперь он был ее воплощением.

Грозовое Облако подарило нам совершенный мир. Утопия, о которой наши предки могли лишь мечтать, — это наша реальность.

Но есть один феномен, над которым Облако не властно.

Серпы.

Прирост населения надо было сдерживать. Стало очевидно, что ради этой цели людям необходимо умирать. Тогда же было решено, что эта задача должна быть исключительной прерогативой людей. Ремонты мостов и застройка городов — с этим прекрасно справлялось Облако, но прерывание жизни — это акт совести и сознания. Поскольку наличие того или другого у Грозового Облака недоказуемо, дело это передали в руки особой группы людей. Так родился Орден серпов.

Я не сожалею о принятом решении, но часто спрашиваю себя: быть может, Облако справилось бы с этой работой лучше?

Поход в магазин — что может быть зауряднее? Тем не менее Цитра обнаружила, что если в этом будничном событии участвует серп, оно приобретает черты театра абсурда.

В то же мгновение, когда перед троицей распахнулась дверь и они вступили в магазин, на них со всех сторон нахлынула волна страха, — такого мощного, что руки Цитры покрылись гусиной кожей. Нет, никто не закричал и не забился в истерике — люди привыкли к серпам, ведь те были частью повседневности. Страх был молчаливым, но всепроникающим. Словно серп и его спутники внезапно выперлись из-за кулис на подмостки и испортили зрителям представление.

Цитра заметила, что всех людей можно поделить на три категории:

1) «Его-там-нет’ы» прикидывались, будто серпа тут нет вовсе. Они не просто игнорировали его, они делали это с нажимом, активно отрицая его присутствие. Цитре пришло в голову сравнение с маленькими детьми, играющими в прятки: те закрывают ладошками собственные глаза, думая, что если они не видят, то и их не видят тоже.

2) «Побеги». Эти граждане пытались cбежать, с большей или меньшей достоверностью маскируя свои действия. Они вдруг вспоминали, что забыли купить яйца, или начинали гнаться за несуществующим ребенком. Один покупатель промямлил что-то про забытый дома кошелек (хотя его задний карман выразительно оттопыривался), бросил свою тележку и вылетел за дверь, только его и видели.

3) «Подлизы». Эти сами шли к серпу и угодливо предлагали ему то и другое, втайне (хотя, вообще-то, очень даже явственно) надеясь, что он даст им иммунитет или, по крайней мере, при случае выполет соседа, а не их самих. «Прошу, Ваша честь, возьмите мою дыню, она больше! Я настаиваю!» Разве они не понимают, что раболепие может лишь усилить желание серпа выполоть их? Разумеется, Цитра не считала, что такое поведение заслуживает смертной казни, но если бы ей дали выбор, кого выполоть — ни в чем не повинного прохожего или надоеду-подлизу, она выбрала бы дыне-дарителя.

Но одна покупательница не подходила ни под какую из перечисленных категорий. Женщина, похоже, искренне обрадовалась встрече с Фарадеем.

— Доброе утро, почтенный серп Фарадей, — сказала она, когда троица проходила мимо прилавка с деликатесами, и полюбопытствовала: — Ваши племянник и племянница?

— Ну уж нет, — ответил Фарадей с ноткой неудовольствия в адрес каких-то своих родичей, о которых Цитра не знала и знать не хотела. — Я взял учеников.

Глаза женщины слегка округлились.

— Подумать только! — Она сказала это так, что было непонятно, то ли она одобряет его, то ли нет. — И как — у них есть склонность к этой работе?

— Ни в малейшей мере.

Она кивнула.

— Что ж, тогда, наверно, все в порядке. Знаете ведь, как говорят: «Пастырь, клинком не орудуй бездумно».

Серп улыбнулся.

— Надеюсь, когда-нибудь я смогу познакомить их с вашим штруделем.

Она кивнула его юным спутникам:

— Ну, это само собой!

Когда она отошла, серп Фарадей объяснил, что эта женщина — его давний друг.

— Время от времени готовит мне еду, а кроме того, она работает в офисе коронера[3]. При моей работе хорошо иметь друга в таком месте.

— Вы даете ей иммунитет? — спросила Цитра. Роуэн ожидал, что Фарадей рассердится, но этого не произошло.

— Орден серпов не жалует тех, кто обзаводится любимчиками, — ответил наставник. — Но я обнаружил, что могу наделять ее иммунитетом раз в два года, не возбуждая подозрений.

— А если какой-нибудь другой серп выполет ее в промежутке?

— Тогда я пойду на ее похороны и буду искренне скорбеть, — ответил Фарадей.

Они пошли дальше. Цитра взяла пакетик чипсов. Серп покосился на него с сомнением:

— А это действительно необходимо?

— А что вообще действительно необходимо? — парировала девушка.

Роуэна развеселило, как Цитра демонстрирует серпу свой несносный характер. Самое интересное, что ее выпад сработал. Наставник разрешил ей оставить чипсы.

Юноша проявил больше практической сметки, выбрав основные продукты питания: яйца, муку, различные протеины и гарниры к ним.

— Не бери грудки куриноидов, — посоветовала Цитра, глядя на его приобретения. — Уж поверь мне, моя мама инженер по синтезу продуктов. Эти штуки к курам никакого отношения не имеют. Их выращивают в чашках Петри.

Роуэн взял другой пакет с замороженными протеинами.

— А это?

— «Морштекс»? Ничего, если тебе нравится планктон, спрессованный в форме куска мяса.

— Ладно, может, тогда сама выберешь нормальные продукты вместо того, чтобы хватать конфеты и чипсы?

— Ты всегда такой зануда? — осведомилась она.

— Серп Фарадей сказал, что мы должны жить, как он. Не думаю, что шоколадное мороженое подходит его стилю жизни.

Цитра состроила ему гримасу, но все же заменила шоколадное мороженое на ванильное.

Они продолжили делать покупки. Цитра первой заприметила двоих подозрительных на вид подростков — те хвостами ходили за ними по всему магазину, делая вид, что они такие же покупатели, как все. Ребята, возможно, принадлежали к негодным — людям, находящим удовольствие в развлечениях, граничащих с нарушением закона. Иногда негодники действительно по мелочи нарушали закон, но рано или поздно теряли интерес к своим затеям, потому что Грозоблако всегда находило их и предавало в руки служителей порядка. Наиболее беспокойных подвергали особой процедуре, впрыскивая им в кровь шоковые наниты, не позволяющие преступать закон. А если и это не помогало, приставляли личного служителя порядка, присматривающего за ними круглые сутки. У Цитры был дядюшка из таких. Свою смотрительницу он называл «мой ангел-хранитель» и в конце концов женился на ней.

Цитра дернула Роуэна за рукав и незаметно для Фарадея показала глазами на негодников.

— Как думаешь, чего это они таскаются за нами?

— Наверно, думают, что скоро тут случится прополка, и хотят понаблюдать? — предположил юноша.

Хм, может быть. Правда, вскоре выяснилось, что у негодников были другие намерения.

Пока все трое стояли в очереди к кассе, один из преследователей подскочил к ним, схватил руку Фарадея и поцеловал его кольцо. Серп не успел остановить его. Кольцо запылало красным, показывая, что негодник отныне наделен иммунитетом.

— Ха! — воскликнул пацан, страшно гордый своим успехом. — Я получил иммунитет на год! И вы не можете его отменить! Я правила знаю!

Серп Фарадей остался невозмутим.

— Что ж, молодец, — промолвил он. — У тебя триста шестьдесят пять дней иммунитета. — И тут он, пристально глядя прямо в глаза подростка, добавил: — А я приду к тебе на триста шестьдесят шестой.

Торжествующее лицо негодника вытянулось, как будто все его мимические мышцы разом парализовало. Пацан пытался что-то промямлить, но не получалось. Дружок утащил его прочь, и оба на полной скорости вылетели из магазина.

— Великолепно! — восхитился какой-то мужчина в очереди и тут же предложил серпу оплатить его покупки. Только это было не нужно — серпы никогда ни за что не платят.

— И что — когда пройдет год, вы и правда выследите его? — поинтересовался Роуэн.

Фарадей взял со стойки коробочку мятных пастилок.

— Не стоит он моего времени. И потом, я уже его наказал. Весь год он будет изводить себя ожиданием предстоящей прополки. Урок для вас обоих: серпу не обязательно приводить угрозу в исполнение, чтобы она возымела эффект.

Несколько минут спустя, когда они загружали покупки в публикар, Фарадей окинул парковку внимательным взглядом.

— Вон там, — сказал он. — Видите женщину? Которая только что уронила кошелек?

— Да, — подтвердил Роуэн.

Серп Фарадей вынул телефон, направил на женщину камеру, и в то же мгновение по экрану побежали строчки информации: реальный возраст девяносто шесть лет, физический — тридцать четыре. Девять детей. Оператор базы данных в маленькой транспортной компании.

— Она сейчас сложит покупки в машину и отправится на работу, — сказал серп. — Сегодня к вечеру мы придем к ней в офис и выполем ее.

Цитра ахнула. Роуэн сосредоточился на том, чтобы дышать ровно. Нельзя выдать свои эмоции, как это сделала соученица.

— Почему? — спросил он. — Почему именно ее?

Серп одарил его холодным взглядом:

— А почему бы и нет?

— Тогда, с Колом Уитлоком, у вас была причина…

— С кем? — спросила Цитра.

— Был такой парень в моей школе. Я тогда первый раз встретил нашего почтенного наставника.

Фарадей вздохнул.

— Несчастные случаи на парковке составляли 1,25 % всех смертей в последние дни Эпохи Смертности. Прошлым вечером я решил выбрать кого-нибудь со стоянки.

— Значит, все это время, пока мы делали покупки, вы знали, что нам предстоит? — ужаснулся Роуэн.

— Не завидую я вам, — сказала Цитра. — Смерть с вами повсюду. Идете в магазин — а она тут как тут, прячется за бутылкой молока.

— Смерть никогда не прячется, — ответил серп с не поддающейся описанию болью в голосе. — И не спит. Скоро вы и сами это узнаете.

Но ни один из его юных спутников не горел желанием узнать это.

Под вечер, как говорил серп, они отправились в транспортную компанию, где работала та женщина. Цитра и Роуэн следили за происходящим, как когда-то Роуэн наблюдал за прополкой Кола. Правда, сегодня одним наблюдением дело не ограничилось.

— Я выбрал для вас быстродействующую таблетку, — обратился серп Фарадей к дрожащей, лишившейся дара речи женщине. Он запустил руку в складки своей необъятной мантии и вытащил стеклянный пузырек с маленькой таблеткой внутри.

— Она не подействует до тех пор, пока вы ее не раскусите. Так что момент вы можете выбрать сами. Глотать не надо, просто раскусить. Смерть настанет мгновенно и безболезненно.

Голова у нее затряслась, как у китайского болванчика.

— Можно… можно я позвоню детям?

Серп Фарадей печально покачал головой.

— Мне очень жаль, но нет. Зато мы можем передать им все, что вы захотите им сказать.

— У вас руки отвалятся, если вы разрешите ей попрощаться с детьми? — возмутилась Цитра.

Серп воздел руку, заставляя ее замолчать, и протянул женщине листок бумаги и ручку.

— Напишите здесь все, что хотите сказать. Обещаю — мы передадим ваше письмо.

Они вышли из кабинета и принялись ждать. Похоже, серп Фарадей обладал бесконечным терпением.

— А если она выбросится в окно? — спросил Роуэн.

— Тогда ее жизнь прервется, как и запланировано. Это будет куда менее приятный способ, но окончательный результат окажется тем же.

Женщина не стала выбрасываться из окна. Вместо этого она позвала их в кабинет, сдержанно протянула конверт серпу Фарадею и села за свой стол.

— Я готова.

И тут Фарадей сделал то, чего никто из присутствовавших не ожидал. Он повернулся к Роуэну и протянул ему пузырек:

— Будь добр, вложи таблетку в рот миссис Беккер.

— Кто — я?

Серп не ответил — просто протягивал Роуэну пузырек, ожидая, когда тот его возьмет. Роуэн понимал, что формально прополку проводит не он, но все же взять на себя роль посредника… нет, это невозможно! Он сглотнул и ощутил горечь, как будто сам держал во рту эту таблетку. Он ни за что не коснется этого пузырька!

Серп подождал еще немного, затем повернулся к Цитре:

— Тогда ты.

Девушка замотала головой.

Серп Фарадей улыбнулся.

— Очень хорошо! — сказал он. — Я проверял вас. Мне бы совсем не понравилось, если бы вы ухватились за возможность распорядиться смертью.

При слове «смерть» женщина сделала судорожный вдох.

Серп открыл пузырек и осторожно вынул таблетку — треугольную, покрытую темно-зеленой оболочкой. Кто бы мог подумать, что смерть может уместиться на ладони?..

— Но… — проговорила женщина, — мне же только девяносто шесть…

— Мы знаем, — прервал ее серп. — А теперь, пожалуйста… откройте рот. Помните — не глотать! Вы должны раскусить ее.

Женщина подчинилась, и серп Фарадей положил таблетку ей на язык. Она закрыла рот, но прикусила не сразу, сначала заглянула в глаза каждому из них по очереди: сначала Роуэну, потом Цитре, и наконец ее взгляд остановился на Фарадее. Затем послышался тихий хруст — и женщина обмякла на стуле. Вот так просто.

И совсем даже не просто.

Цитра стояла с мокрыми глазами и плотно сжатыми губами. А Роуэн, как ни крепился, дышал неровно, толчками. У него кружилась голова.

Затем серп Фарадей повернулся к Цитре:

— Проверь, пожалуйста, ее пульс.

— Кто — я?

Серп был человеком терпеливым. Он не повторил просьбу. Он вообще никогда не просил дважды. Цитра не трогалась с места. Тогда он сказал:

— На сей раз это не проверка. Я действительно хочу, чтобы ты подтвердила, что пульс у нее отсутствует.

Цитра протянула руку к шее женщины.

— С другой стороны, — подсказал серп.

Девушка прижала пальцы к сонной артерии чуть пониже уха женщины.

— Не бьется.

Удовлетворенный, серп Фарадей встал.

— И это всё? — спросила Цитра.

— А ты чего ожидала? — буркнул Роуэн. — Хора ангелов?

Девушка взглянула на него наполовину сердито, наполовину жалобно:

— Я имела в виду… все это как-то так… по-будничному…

Роуэн понимал, что она имела в виду. Он пережил электрошок, забравший жизнь у его школьного товарища. Тогда было ужасно, но сейчас, непонятно почему, в сто раз хуже.

— А что теперь? — спросил он. — Уйдем и так и оставим ее здесь?

— Лучше не маячить, — ответил серп, стуча по кнопкам на своем телефоне. — Я сообщил коронеру, чтобы он забрал тело миссис Беккер. — Фарадей взял письмо, которое она написала, и сунул в один из своих многочисленных карманов. — Вы отдадите письмо ее родным на похоронах.

— Что? — поразилась Цитра. — Мы пойдем на ее похороны?!

— Мне показалось, вы говорили, что лучше не маячить, — заметил Роуэн.

— Маячить и оказать уважение — вещи совершенно разные. Я хожу на похороны всех, кого выполол.

— Это у серпов такое правило? — спросил Роуэн. Он в жизни не бывал на похоронах.

— Нет, это сугубо мое правило, — отрезал Фарадей. — Оно называется «соблюдай приличия».

Уходя, Роуэн и Цитра избегали встречаться взглядом с глазами коллег мертвой женщины. Оба поняли, что сегодня прошли обряд инициации. С этого момента их учеба началась по-настоящему.

1. Убий.

2. Убий без лицеприятия, без ненависти или злого умысла.

3. Наделяй годом иммунитета ближних тех, кто принимает явление твое, и тех, кого сочтешь достойными.

4. Убий ближних тех, кто противится.

5. Служи человечеству все дни твои, и да имеют твои ближние иммунитет до конца дней твоих.

6. Живи праведно как на словах, так и на деле, и записывай в дневник каждый день твой.

7. Не убий другого серпа, кроме себя самого.

8. Не владей никакими благами земными, кроме мантии твоей, кольца и дневника.

9. Не заводи ни супруга себе, ни детей.

10. Да не будет над тобой иных законов, кроме изложенных здесь.

Раз в год я пощусь и размышляю над заповедями. Собственно говоря, я думаю о них каждый день, но только раз в году позволяю им стать единственной пищей для ума. Они гениальны в своей простоте. До Грозового Облака правительства опирались на конституции и обширные своды законов, которые, впрочем, бесконечно дискутировались и переиначивались. Различные толкования одних и тех же доктрин нередко приводили к войнам.

Когда я была гораздо более наивна, я полагала, что простота наших заповедей ограничивает пространство для их трактовок — под каким углом зрения на них ни смотри, они остаются одними и теми же. Но уже в течение многих лет меня мучает и ужасает то, какими податливыми и растяжимыми они могут быть, какие страшные вещи мы, серпы, иной раз пытаемся объяснить и оправдать.

В свои ранние годы я еще застала тех немногих серпов, которые были живы в эпоху создания заповедей. Сейчас не осталось никого — все они воспользовались седьмой заповедью. Мне хотелось бы расспросить их, как появились на свет законы серпов. Что привело к созданию каждого из них? Как подбирались слова? Были ли какие-то заповеди отвергнуты еще до того, как их высекли в камне?

И почему их десять?

Из всех заповедей наибольшее беспокойство вызывает у меня десятая. Ибо тот, кто возносится над законами, мостит прямую дорогу к катастрофе.

Самолет вылетал по графику. Как обычно. Хотя погода пока еще не поддавалась полному контролю, неприятности всегда можно было отвести в сторону от аэропортов и летящих самолетов. Большинство авиакомпаний могло похвастать 99,9 % точности в соблюдении расписания.

Рейс был заполнен, но поскольку кресла располагались широко, впечатления скученности не возникало. В эти дни путешествовать по воздуху было так же комфортабельно, как сидеть в собственной гостиной. К тому же пассажиров развлекала живая музыка. В салонах самолетов разливались звуки скрипок и голоса певцов. Не полет, а сплошное удовольствие. Цивилизация! Исключительно приятный способ добраться до места назначения. Не то что в Эпоху Смертности.

Однако сегодня пассажирам рейса Биг-Скай-Эйр 922 было предназначено отправиться совсем не туда, куда они собирались.

Бизнесмен с удобствами расположился в кресле 15 С, в проходе. Он всегда брал 15 С — не из суеверия, просто по привычке. Когда ему не удавалось его получить, он выходил из себя и злился на того, кто увел место у него из-под носа. Фирма, которой он управлял, занималась технологией гибернации. Настанет день, и благодаря усилиям его компании путешественникам будет казаться, что даже самая долгая дорога длится считанные минуты. А до той поры бизнесмен довольствовался Биг-Скай-Эйр — если, конечно, ему доставалось место 15 С.

Посадка продолжалась. Бизнесмен провожал глазами идущих по проходу пассажиров, но без особого интереса — только чтобы удостовериться, что сумки и баулы не заденут его плечо.

— Вы летите домой или наоборот, из дома? — поинтересовалась женщина с сиденья 15 А. Кресла 15 В не существовало. Концепция В-мест, на котором один пассажир был зажат между двумя другими, отправилась в небытие вместе с другими неприятными вещами типа болезней и правительства.

— Из дома, — ответил бизнесмен. — А вы?

— А я домой, — сказала женщина с глубоким вздохом облегчения.

За пять минут до вылета внимание бизнесмена привлекла к себе суматоха в носовой части. В самолет вошел серп и заговорил с бортпроводницей. Путешествующий серп занимает любое место, какое захочет. Может прогнать пассажира на другое кресло, а то и вовсе на другой рейс, если в самолете нет свободных сидений. Ходили даже пугающие слухи о серпах, выпалывавших пассажиров, которых прогнали.

Бизнесмену оставалось только надеяться, что этот серп не выберет место 15 С.

Какая у него необычная мантия! Глубокого синего цвета, усеянная сверкающими драгоценными камнями — похоже, бриллиантами. Слишком бросающаяся в глаза, вопреки традициям серпов. Бизнесмен не знал, что и думать. На вид серпу было лет тридцать семь — тридцать восемь, но это, конечно, ничего не значит, сейчас никто не выглядит на свои годы. Ему могло быть как тридцать с чем-то, так и двести тридцать с чем-то. Темные ухоженные волосы. Пронизывающие глаза. Когда серп посмотрел в салон, бизнесмен постарался не встретиться с ним взглядом.

Позади первого серпа появились трое других. Они были моложе — слегка за двадцать. Мантии, яркие и разноцветные, тоже были украшены драгоценными камнями. Яблочно-зеленое одеяние темноволосой женщины усеивали изумруды, на оранжевой мантии одного молодого человека поблескивали рубины, а на желтой мантии другого — золотистые цитрины.

Как там называют группу серпов — кажется, «элегия»? Очень странно, что для такого редкого явления существует особое слово. Серпы всегда держатся поодиночке, бизнесмен никогда не видел, чтобы они путешествовали группами.

Бортпроводница поприветствовала новоприбывших, и как только серпы прошли мимо, она развернулась, вылетела в дверь и кинулась вниз по трапу.

«Убегает!» — подумал бизнесмен, но тут же прогнал эту мысль. С чего бы это ей убегать? Наверняка просто торопится к выходу на посадку, чтобы сообщить тамошнему агенту о дополнительных пассажирах, вот и все. Да и не может она паниковать — бортпроводников специально тренируют не поддаваться панике. Но тут вторая бортпроводница закрыла дверь, и выражение на ее лице можно было назвать каким угодно, только не обнадеживающим.

Поднялся тихий гомон — народ начал переговариваться. Кое-где зазвучал нервный смех.

— Попрошу вашего внимания, — обратился к пассажирам старший из серпов, сопровождая свои слова улыбкой, от которой становилось не по себе. — Вынужден с прискорбием сообщить вам, что весь этот рейс предназначен для прополки.

Бизнесмен слышал слова, но мозг говорил ему, что услышал он неправильно. Может, это у серпов юмор такой, если у них вообще есть чувство юмора? «Весь этот рейс предназначен для прополки». Но это же невозможно! Это не разрешено. Или?..

Пролетело несколько мгновений, прежде чем пассажиры осознали, чтó сказал серп. Люди застонали, закричали, завопили и наконец разразились рыданиями. Отчаяние было таким же безмерным, как случалось в Эпоху Смертности, когда у самолетов отказывали двигатели.

Бизнесмен соображал быстро, в кризисные моменты он умел принимать решения за доли секунды. Возможно, остальным в голову пришла та же мысль, но он был первым, претворившим ее в действие. Бизнесмен вскочил с кресла и рванул по проходу в хвост самолета. За ним понеслись другие. Он первым достиг двери, окинул взглядом пиктограммы инструкций, потянул за красный рычаг и распахнул люк в яркое солнечное утро.

Если прыгнуть с такой высоты на летное поле, то наверняка вывихнешь, а то и сломаешь ногу, но наниты-целители мгновенно выпустят в кровь опиаты и подавят боль. Он сумеет ускользнуть, даже несмотря на травмы. Но прежде чем бизнесмен успел прыгнуть, серп произнес:

— Предлагаю всем вернуться на свои места, если вам дорога жизнь ваших родных.

Такова была стандартная процедура: если кто-то сопротивлялся или пытался скрыться, выпалывалась вся его семья. Эта мера действовала безотказно. Но ведь здесь целый самолет! Если выпрыгнуть и сбежать — как они узнают, кто он такой?

И, словно читая его мысли, серп сказал:

— У нас полный список пассажиров этого рейса. Нам известны имена всех, находящихся на борту, включая стюардессу, выказавшую малодушие, неподобающее ее должности. Вместе с ней по счету заплатит вся ее семья.

Бизнесмен медленно опустился на колени и обхватил голову руками. Мужчина, стоявший сзади, оттолкнул его и выпрыгнул, несмотря на предупреждение. Оказавшись на земле, он побежал, гораздо более озабоченный происходящим в настоящий момент, чем тем, что случится завтра. Может, у него не было семьи, а может, он хотел, чтобы они отправились в Великое Ничто вместе с ним. Однако для бизнесмена мысль о том, что из-за него выполют жену и детей, была невыносима.

«Прополка — это необходимость», — сказал он себе. Все это знают, все согласны, что без нее не обойтись. Кто он такой, чтобы идти против? Вот только… Какой же это ужас, когда ты сам попадаешь в леденящее перекрестье прицела!

Старший серп поднял руку и наставил на бизнесмена палец с длинным — немного слишком длинным — ногтем:

— Ты, смельчак. Иди-ка сюда.

Люди, стоящие в проходе, расступились, давая дорогу бизнесмену, который вопреки своей воле пошел к серпу. Он даже не отдавал себе отчет, что переставляет ноги — серп словно тянул его к себе невидимой веревкой. Властность этого человека подавляла любую волю.

— Выполоть бы его первым, — проговорил светловолосый, брутального вида серп в оранжевой мантии и с огнеметом в руках. — Пусть это послужит уроком для остальных!

Но вожак покачал головой:

— Во-первых, убери эту штуковину, ни к чему играть с огнем в самолете. Во-вторых, давать урок означает, что должен остаться кто-то, кто бы этот урок усвоил. Бессмысленная затея.

Получив выволочку, Оранжевый опустил огнемет и потупился. Два других серпа молчали.

— Ты быстро соображаешь, — обратился старший серп к бизнесмену. — Ясно, что ты альфа этого самолета. Поэтому я доверю тебе как альфе определить очередность, в которой будут прополоты эти добрые люди. Если хочешь, можешь быть последним, но сначала установи порядок для остальных.

— Я … я…

— Да ладно, не мнись! Ты был гораздо более решительным, когда ринулся в хвост. Наступил ответственный момент — вот и прояви свою неоспоримую волю.

Сомнений не оставалось: серп наслаждался моментом. А ведь не должен был! Это основной принцип серпов. В мозгу бизнесмена мелькнула шальная мысль, что надо бы подать жалобу. Впрочем, он тут же сообразил, что мертвецу сделать это будет затруднительно.

Бизнесмен оглянулся на окружающих его перепуганных людей — теперь он внушал им страх. Он тоже стал их врагом.

— Мы ждем, — сказала женщина-серп в зеленом. Ей, по-видимому, не терпелось начать.

— Как… — спросил бизнесмен, стараясь совладать с дыханием и оттянуть момент. — Как вы будете нас выпалывать?

Старший серп отвернул складку своей мантии, показывая спрятанную под ней целую коллекцию оружия: ножи самой разной длины, пистолеты, какие-то другие непонятные приспособления.

— Как? Да как вздумается, — сказал он. — Исключая огонь, разумеется. А сейчас приступай к отбору, чтобы мы могли начать.

Женщина-серп крепче сжала рукоятку мачете, а свободной рукой отбросила назад свои темные волосы. Что это — она облизнулась?! Кажется, сейчас начнется не прополка, а бойня! Бизнесмен осознал, что не хочет иметь с этим ничего общего. Да, его судьба решена, ее не изменить. А это значит, что он не обязан принимать участие в извращенной игре этих молодчиков. Внезапно бизнесмен понял, что поднялся над своим страхом, вознесся на высоту, с которой может смело взглянуть в глаза стоящего перед ним серпа — непроницаемо темные, того же глубокого синего цвета, что и его мантия.

— Нет, — сказал бизнесмен. — Я никого не стану выбирать. Не буду я ползать перед вами на брюхе! Такого удовольствия я вам не доставлю. — Он повернулся к другим пассажирам: — Призываю всех и каждого покончить с собой прежде, чем эти серпы наложат на вас свои грязные лапы. Они слишком наслаждаются моментом! Они не заслуживают звания серпа, как не заслуживают и чести выполоть вас!

Старший серп прожег его взглядом, а затем повернулся к трем своим подручным:

— Приступайте!

Те вынули оружие и начали свою отвратительную жатву.

— Я — ваше завершение! — возгласил старший серп умирающим людям. — Я — последнее слово в ваших прекрасно прожитых жизнях! Вознесите же благодарность! И прощайте!

Вожак выхватил собственное оружие, но бизнесмен уже был готов. Он сам бросился на занесенный клинок. Это был последний акт его свободной воли — он сам выбрал смерть, не желая отдавать это право серпу. Не склонился перед ним, протестуя если не против его методов, то против его безумия.

В свои ранние годы я часто раздумывала, почему так редко можно увидеть серпа без мантии, в обычной одежде. В некоторых регионах ношение мантии предписано законом, но не у нас в Средмерике. Здесь это просто общепринятая практика, нарушаемая лишь изредка. Но затем я постепенно стала понимать, почему это так. Ради нашего душевного спокойствия мы, серпы, должны соблюдать некую дистанцию по отношению к остальному человечеству. Даже у себя дома, когда меня никто не видит, я хожу в простой длинной сорочке лавандового цвета, которую надеваю под мантию.

Кто-то счел бы это проявлением отчужденности. Наверно, до какой-то степени так оно и есть, но для меня это способ напоминать себе, что я иная.

Безусловно, большинство людей, профессиональные обязанности которых требуют ношения униформы, имеют право отделять работу от повседневной жизни. Например, служители порядка и пожарные вне работы ходят в джинсах и футболках. Они устраивают барбекю для соседей и играют в спортивные игры со своими детьми. Но если ты серп — ты серп двадцать четыре часа в сутки, все дни в году без исключений. Твоя профессия определяет тебя целиком и полностью, до самой сердцевины твоего существа, и лишь во сне ты освобождаешься от ярма.

Но и во сне мне часто видится, как я кого-то выпалываю…

— В течение года, который вы проведете со мной, — сказал серп Фарадей Роуэну и Цитре, — вы научитесь достойно владеть различным холодным оружием и метко стрелять из огнестрельного, приобретете навыки в обращении с ядами и будете тренироваться в самом смертельном из боевых искусств. Вы не станете мастерами в каждом из этих ремесел — для этого нужны долгие годы — но овладеете основными навыками, на которых и будете строить свое мастерство.

— Но для того, кого вы не выберете, эти навыки окажутся бесполезными, — заметила Цитра.

— Ничто из того, чему мы в жизни учимся, не бывает бесполезным, — возразил Фарадей.

В то время как в целом дом учителя отличался скромностью и непритязательностью, одна комната поражало роскошью — оружейная. Когда-то помещение служило гаражом, но теперь оно содержало обширную коллекцию орудий убийства. Одну стену украшали всевозможные клинки, другую — огнестрельное оружие, третья походила на стеллаж в аптеке, на четвертой размещалась всякая архаика: искусно вырезанные луки, колчан стрел с обсидиановыми наконечниками, наводящие страх мощные арбалеты и даже булава, хотя ученики Фарадея с трудом могли бы себе вообразить учителя, приканчивающего кого-то с ее помощью. Они решили, что это просто музей; однако тот факт, что они не были в этом уверены, вселял в обоих беспокойство.

Распорядок дня был жестким. Роуэн и Цитра упражнялись с ножами и палками, проводя спарринги против серпа, который оказался на удивление сильным и гибким для мужчины его (кажущегося) возраста. Они учились стрелять в тире, предназначенном для серпов и их учеников, где упражнения с оружием, запрещенным для прочих людей, не только разрешались, но поощрялись. Они учились основам бокатора «Черная вдова» — смертельной версии древнего камбоджийского боевого искусства[4], разработанной специально для серпов. Занятия изматывали их, зато тела их становились все сильнее и сильнее.

Физические тренировки, однако, занимали только половину ежедневного расписания. В центре оружейной стоял старый дубовый стол — наследство Эпохи Смертности. За этим столом серп Фарадей несколько часов в день учил их премудростям профессии.

В занятия входили упражнения для развития ума, история и химия ядов наряду с ежедневными записями в дневнике. Смерть оказалась гораздо более обширным полем для изучения, чем они могли предполагать.

— История, химия, сочинения — ну точно как в школе! — бурчал Роуэн, когда его слышала только Цитра. Он не осмелился бы пожаловаться серпу.

А еще существовала прополка.

— Каждый серп имеет квоту — двести шестьдесят прополок в год, — сообщил им серп Фарадей. — Что в среднем дает пять в неделю.

— Значит, суббота-воскресенье выходные, — пошутил Роуэн, пытаясь привнести в разговор хоть капельку веселости, пусть и несколько нервной. Но серпа его шутка не позабавила. Для него ничто в его профессии не могло послужить поводом для смеха.

— В свободные дни я хожу на похороны и провожу исследования для будущих прополок. У серпа… вернее, у хорошего серпа выходные — явление нечастое.

Мысль о том, что не все серпы хорошие, никогда не приходила в голову ни Роуэну, ни Цитре. В обществе было широко распространено мнение, что серпы придерживаются самых высоких моральных и этических принципов. Они мудры в своих поступках и справедливы в выборе. Даже те, кто стремится к известности, по всеобщему мнению, заслуживают ее. Идея о том, что не все серпы такие честные и благородные, как Фарадей, не укладывалась в головах его юных учеников.

Всякий раз прополки потрясали Цитру и оставляли в ее душе саднящую рану. Хотя после самого первого дня серп Фарадей больше не просил их послужить рукой, приносящей смерть, роли сообщника хватало за глаза. Каждая безвременная кончина являлась в своем собственном саване страха, словно постоянно возвращающийся, не теряющий своей жуткой силы кошмар. Девушка думала, что привыкнет, что постепенно потеряет остроту восприятия… Не тут-то было.

— Значит, я сделал правильный выбор, — сказал ей серп Фарадей. — Если ты не засыпаешь каждую ночь в слезах, значит, в тебе недостаточно сострадания, чтобы быть серпом.

Цитра сомневалась, что Роуэн тоже плачет в подушку. Парень из числа тех, кто держит свои эмоции при себе. Непроницаемый, он оставался для нее закрытой книгой, и это ей не нравилось. А может, он, наоборот, был так прозрачен, что Цитра смотрела прямо сквозь него на другую сторону. Кто его разберет…

Они быстро поняли, что серп Фарадей отличается большой изобретательностью по части методов прополки. Он никогда не повторял один и тот же прием дважды.

— Я слышала, что серпы придерживаются строгого ритуала, что у них одна прополка похожа на другую. Разве это не так? — недоумевала Цитра.

— Так, но все мы вырабатываем собственные приемы, — ответил серп. — Я предпочитаю смотреть на каждого человека, которого выпалываю, как на индивидуальность, заслуживающую уникальной кончины.

Он изложил им семь основных методов в искусстве убивать.

— Три самых распространенных способа: клинок, пуля и тупой предмет. Следующие три: удушение, яд и катастрофа, как, например, удар электрическим током или огонь. Но я лично считаю огонь ужасающим способом прополки, никогда его не применяю. И последний метод — без оружия. Именно поэтому вы занимаетесь бокатором.

Чтобы стать хорошим серпом, объяснил Фарадей, надо поднатореть во всех способах. Цитра вдруг осознала: «поднатореть» означает, что она должна будет принимать участие в самых разных видах прополки. И чтó Фарадей заставит ее делать? Нажимать на спуск? Метать нож? Разить дубиной? Девушке очень хотелось верить, что она ни на что из этого не способна. Она отчаянно надеялась, что серпа из нее не получится. Впервые в жизни Цитра желала себе провала.

С Роуэном дело обстояло иначе. Он испытывал смешанные чувства. Моральный императив и высокие этические принципы серпа Фарадея вдохновляли его, но только в присутствии учителя. Оставшись наедине со своими мыслями, юноша начинал во всем сомневаться. В его мозгу словно каленым железом отпечатался образ той женщины — как она со страхом, но безропотно открыла рот. Он помнил выражение ее лица в тот момент, когда она прикусила ядовитую таблетку. «Я сообщник в самом древнем на свете преступлении, — укорял себя Роуэн в минуты одиночества. — А ведь дальше будет еще хуже!»

Дневники, которые вели серпы, были достоянием общественности, в то время как подмастерьям дозволялось сохранять их в тайне. Фарадей выдал ученикам по толстой книге в кожаном переплете, с листами из пергамента. Роуэну книга представилась реликтом из темных веков. Юноша не удивился бы, если бы серп вручил ему гусиное перо. К счастью, им разрешили писать обычными ручками.

— Дневник серпа по традиции изготавливается из пергамента и переплетается в лайку.

— Лайку… — пробормотал Роуэн. — Надеюсь, имеется в виду выделанная кожа, а не лучший друг человека…

Наконец-то Фарадей рассмеялся. Цитра казалась раздосадованной, что Роуэну удалось-таки насмешить учителя — как будто тем самым ее соперник вырвался вперед. Роуэн знал: несмотря на то, что Цитре совсем не хочется становиться серпом, она сделает все, чтобы побить его в соревновании за эту должность — будучи бойцом по натуре, она просто не умела иначе.

А Роуэн умел. Если надо было, он боролся за первенство, но никогда не стремился доказать свое превосходство в незначительных мелочах. Возможно, рассуждал он, это даст ему некоторое преимущество перед Цитрой. А потом спрашивал себя, желает ли он этого преимущества.

Профессия серпа не стояла в его списке жизненных интересов. Собственно, такого списка пока не существовало. Учась в школе, Роуэн понятия не имел, что будет делать со своим необъятным будущим. Но сейчас, попав в обучение к серпу, он стал подозревать, что у него, возможно, достаточно крепкий стержень для этого ремесла. Если серп Фарадей избрал его как подходящего с моральной точки зрения, то, может, он и правда годится?

Что ему решительно не нравилось, так это вести дневник. Живя в огромной семье, где никто особенно не интересовался его мнением ни по какому вопросу, Роуэн привык ни с кем не делиться своими мыслями.

— Не понимаю, чего ты так переживаешь, — сказала ему Цитра, когда они как-то вечером после ужина писали в дневниках. — Никто и никогда не станет читать его, кроме тебя самого.

— Тогда зачем вообще писать? — огрызнулся Роуэн.

Цитра вздохнула, как будто пыталась вразумить несмышленое дитя.

— Чтобы научиться писать официальный дневник серпа. Тот из нас, кто получит кольцо, будет обязан делать это каждый день. Так велит шестая заповедь.

— Уверен — его тоже никто не станет читать, — сказал Роуэн.

— Но у людей будет к нему доступ. Архив серпов открыт для всех.

— Ага, — согласился Роуэн. — Это как с Грозоблаком. Все могут читать, но никто не читает. Вместо этого все играют в игры и пялятся на голограммы котиков.

Цитра пожала плечами:

— Тем более чего кипятиться? Там миллионы страниц, твой дневник в них попросту потеряется. Можешь влепить туда хоть список покупок или что ты ел на завтрак. Никому все равно нет никакого дела.

Но Роуэну было дело. Если уж он собирается водить пером по бумаге, как настоящий серп, он будет делать это правильно или не делать вовсе. Пока что, глядя на удручающе пустую страницу, он склонялся к последнему.

Он наблюдал за Цитрой, полностью поглощенной своим дневником. С того места, где сидел юноша, он не мог рассмотреть, что именно она пишет, но видел, что почерк у нее превосходный. Наверно, брала уроки каллиграфии в школе. Это один из тех предметов, на которые ходят, чтобы показать, какие они супер-пупер. Как и на латынь. Если он станет серпом, наверно, придется научиться писать нормально, по-прописному. А пока сойдут и корявые печатные буквы.

Он подумал: а если бы они с Цитрой ходили в одну школу, они бы подружились? Скорее всего, они бы даже не подозревали о существовании друг друга. Цитра из «активных», а Роуэн всегда уходил в сторонку. Круги их общения были бы как орбиты Марса и Юпитера, которые никогда не пересекаются. Однако сейчас наступила конвергенция — орбиты сошлись в одной точке. Вряд ли Роуэна и Цитру можно назвать друзьями; у них не было возможности подружиться до начала навязанного им ученичества. Они партнеры, они соперники. Но Роуэн вдруг осознал, что чем дальше, тем труднее ему разбираться в своих чувствах к Цитре. Единственное, что он знал точно — ему нравится смотреть, как она пишет.

В одном серп Фарадей строго придерживался своей линии: не вступать в контакт с семьей.

— Не советую вам поддерживать связь с родственниками, пока вы в обучении.

Цитре приходилось туго. Она тосковала по родителям, а еще больше по братику Бену. Вот это было неожиданно, потому что дома у нее вечно не хватало на него терпения.

А Роуэну, похоже, разлука с родными неприятных переживаний не доставляла.

— Для них главное — иммунитет, а где болтаюсь я сам, им безразлично, — сказал он Цитре.

— Бе-едненький, — протянула та. — Мне пожалеть тебя или как?

— Зачем? Скорее позавидовать. Мне легче оставить прежнюю жизнь позади.

И все-таки один раз серп Фарадей отступился от правил. Примерно через месяц после начала занятий он отпустил Цитру на свадьбу тети.

Ради торжественного события гости разоделись в пух и прах, но Цитре серп Фарадей нарядиться не позволил. «Разве что ты чувствуешь себя частью их мира», — добавил он. Это возымело действие. Цитра, в простой повседневной одежде среди блеска и гламура, чувствовала себя не в своей тарелке, а браслет ученика и вовсе делал ее здесь чужой. Наверно, поэтому Фарадей и разрешил ей пойти на свадьбу — чтобы как можно отчетливее продемонстрировать девушке разницу между тем, кем она была раньше и кем стала теперь.

— И как оно там? — полюбопытствовала кузина Аманда. — Ну… прополка и все прочее. Как оно — ужас, да?

— Нам не разрешается об этом говорить, — ответила Цитра. Это была неправда, но ей совсем не хотелось обсуждать прополку, словно глупую школьную сплетню.

Вскоре Цитра пожалела, что оборвала этот разговор — кузина Аманда была одной из немногих, кто заговорил с ней. Девушка замечала на себе множество взглядов исподтишка. Люди судачили о ней, когда она не смотрела в их сторону, но большинство избегали ее, как будто она была разносчиком какой-то древней заразы. Если бы Цитра уже владела кольцом серпа, то они, скорее всего, всячески выслуживались бы перед ней в надежде на иммунитет. Но она была лишь ученицей и потому единственное, что они могли от нее получить — это мурашки по коже.

Брат сторонился ее, и даже с матерью разговор не клеился. Та задавала стандартные вопросы типа «Питаешься как следует?» и «Высыпаешься хорошо?»

— Я так понял, что с тобой живет какой-то парень, — сказал отец.

— У него своя комната, и к тому же я его совсем не интересую, — ответила Цитра. Она поймала себя на том, что это признание привело ее саму в смущение.

Она досидела до конца церемонии, но перед обедом, не в силах оставаться здесь ни минуты больше, извинилась, села в публикар и уехала обратно в домик Фарадея.

— Что-то ты рановато, — заметил учитель. И хотя он искусно изобразил удивление, Цитра заметила, что ее место за обеденным столом было накрыто.

Предполагается, что серпы досконально разбираются в вопросах смерти, однако есть некоторые вещи, выходящие за пределы даже нашего понимания.

Женщина, которую я выполола сегодня, задала мне исключительно странный вопрос.

Она спросила:

— Куда я уйду?

Я стала спокойно объяснять:

— Ваши воспоминания и полная запись жизни уже хранятся в памяти Грозового Облака, так что они не исчезнут бесследно. Тело вернется в землю; каким образом — это решат ваши ближайшие родственники.

— Да-да, я все это знаю, — сказала она. — Но как насчет меня самой?

Вопрос поставил меня в тупик.

— Как я уже сказала, ваша память останется в Грозовом Облаке. Ваши близкие смогут с ней разговаривать, и она будет отвечать.

— Да, — повторила она слегка раздраженно. — Но как насчет меня самой?

И тогда я выполола ее. Лишь после этого я сказала:

— Не знаю.

Однажды в феврале, на второй месяц их ученичества, серп Фарадей сказал Цитре и Роуэну:

— Сегодня я пойду на прополку один. А на это время дам каждому из вас задание.

Он повел девушку в оружейную.

— Ты, Цитра, начистишь до блеска все мои клинки.

Она бывала на занятиях в оружейной почти каждый день, но остаться наедине с орудиями смерти — совсем другое дело.

Серп подошел к стене с холодным оружием. Здесь было всё, от мечей до финских ножей.

— Некоторые только запылились, на других появилась ржавчина. Решай сама, что со всем этим делать.

Его взгляд переходил с одного клинка на другой, чуть задерживаясь на каждом — наверно, серп вспоминал что-то, связанное с ними.

— Неужели вы использовали все? — спросила Цитра.

— Нет, лишь половину, да и то каждый раз только для одной прополки. — Фарадей подошел к четвертой стене — той самой, что походила на музейную коллекцию, — и снял с нее рапиру. Такими, наверно, сражались три мушкетера. — В молодости я был склонен к театральности. Пошел как-то полоть одного человека. Тот считал себя отличным фехтовальщиком. Вот я и вызвал его на дуэль.

— И выиграли?

— Нет, проиграл. Дважды. Первый раз он проткнул мне шею, а во второй перерезал бедренную артерию. Он действительно был очень хорош. Каждый раз, пройдя процедуру в центре оживления, я возвращался и опять вызывал его. Своими победами он выиграл немного времени, но он был избран для прополки, и я не собирался отступать. Бывает, серпы изменяют свое решение, но это ведет к компромиссу и дает преимущество тем, кто умеет настаивать на своем. Я твердо придерживаюсь принятого решения.

На третьем поединке я пронзил своей рапирой его сердце. Испуская последнее дыхание, он поблагодарил меня за то, что я дал ему возможность умереть сражаясь. Это был единственный раз, когда мне выразили благодарность за то, что я делаю.

Фарадей вздохнул и вернул рапиру на ее почетное место на стене.

— Если у вас столько разного оружия, зачем вы в тот день взяли нож у нас в кухне? — спросила девушка.

Серп улыбнулся.

— Чтобы увидеть твою реакцию.

— Я его выбросила.

— Я так и думал, — сказал серп. — Но эти тебе придется начистить.

С этими словами он ушел.

Оставшись одна, Цитра принялась внимательно изучать оружие. Не будучи склонной к мрачной жестокости, она сейчас поймала себя на том, что испытывает странное любопытство: какие клинки использовал серп и как? Подумалось вдруг, что истории, стоящие за благородным оружием, заслуживают того, чтобы их кому-то передать. А кому же как не им с Роуэном?

Она сняла со стены саблю — тяжелое чудище, способное отрубить человеку голову одним-единственным ударом. Неужели серп Фарадей выполол кого-то таким вот способом? Пожалуй, это в его стиле — быстро, безболезненно, эффективно. Цитра сделала неуклюжую попытку разрезать клинком воздух. Интересно, а ей достанет силы, чтобы срубить голову?

«О Боже, во что я превращаюсь!»

Она положила саблю на стол, схватила ветошку и начала полировать клинок. Закончив с саблей, Цитра взяла следующее орудие смерти, потом следующее… Она старалась не видеть своего отражения в каждом сверкающем клинке.

Задача, поставленная перед Роуэном, не пробуждала глубинные примитивные инстинкты, зато оказалась даже еще более мучительной.

— Сегодня ты заложишь основу для моей следующей прополки. — Серп Фарадей дал ему список параметров, которым должен отвечать завтрашний кандидат. — Вся нужная информация имеется в Грозовом Облаке — если у тебя хватит сообразительности ее отыскать.

И ушел на работу.

Роуэн чуть не совершил ошибку, передав профиль Грозоблаку, и пусть оно само ищет кандидата, но вовремя вспомнил, что серпам строго запрещено просить Великое Облако о помощи. Они имели полный доступ ко всем содержащимся в нем данным, но его алгоритмический «сознательный» мозг был для них закрыт. Серп Фарадей рассказывал им о серпе, попытавшемся сделать это. Грозоблако само донесло на него Верховному Клинку, и недотепу «подвергли строгому дисциплинарному взысканию».

— И что это значит? — спросил Роуэн.

— Судебная комиссия серпов умертвила его двенадцать раз, оживляя после каждой смерти. После двенадцатого оживления ему назначили испытательный срок в один год.

«Ничего себе фантазия у них по части наказаний!» — подумал Роуэн. Умереть двенадцать раз от рук серпов, как он подозревал, — гораздо хуже, чем поставить несколько клякс.

Он принялся вводить параметры поиска. Фарадей велел искать не только в их городе, но по всей Средмерике, протянувшейся ни много ни мало почти на тысячу миль в середине континента. Затем он сузил поиск до небольших городов с населением меньше десяти тысяч, которые к тому же лежали бы на речном берегу. Затем нашел дома или квартиры, находящиеся не дальше ста футов от берега. После этого он запросил список их жителей возрастом от двадцати лет и старше.

Это дало ему сорок тысяч человек.

На поиск ушло пять минут. Поиск по следующим параметрам будет отнюдь не таким легким.

Кандидат должен быть хорошим пловцом.

Роуэн запросил списки учащихся всех старших школ и университетов в каждом из приречных городов и выяснил, кто из них за последние двадцать лет числился в команде по плаванию или принимал участие в соревнованиях по триатлону. Около восьмисот человек.

Кандидат должен любить собак.

Воспользовавшись фарадеевским кодом доступа, Роуэн нашел рассылочные списки сайтов и блогов, касающихся собак. Он вошел в базу данных местных зоомагазинов и узнал, кто регулярно закупал собачий корм в течение последних нескольких лет. Получилось сто двадцать человек.

Кандидат в прошлом должен совершить геройский поступок, не связанный с его профессией.

Роуэн дотошно проверил все сто двадцать имен по ключевым словам «герой», «храбрость» и «спасение». Он считал, что ему повезет, если в результате останется хотя бы одно имя, но, к его удивлению, целых четыре человека из списка совершили в своей жизни подвиг.

Он щелкнул мышкой по каждому имени. На экране появились четыре фотографии. Юноша тут же пожалел, что сделал это. Как только имена воплотились в изображения, они стали людьми, а не просто «параметрами».

Мужчина с круглым лицом и лучезарной улыбкой.

Женщина — наверняка чья-то мама.

Парень с всклокоченными волосами.

Мужчина, судя по виду, не брившийся дня три.

Четыре человека. И Роуэн должен решить, кто из них завтра умрет.

Он сразу же начал склоняться к кандидатуре небритого мужика, но сообразил, что проявляет предвзятость. Нельзя дискриминировать человека, потому что на снимке у него щетина. И почему Роуэн отмел женщину — только из-за того, что она женщина?

Ну хорошо, значит, тогда улыбчивый. Хотя стоп. Похоже, теперь Роуэн перестраховывается, выбирая самого симпатичного.

Он решил узнать побольше о каждом, пользуясь кодом Фарадея, позволявшим заглянуть глубоко в личную информацию, к которой у самого Роуэна доступа не было. Но здесь же решалась судьба человека! Значит, чтобы принять справедливое решение, надо задействовать все доступные средства, так ведь?

Вот этот человек вбежал в горящее здание и спас родственника. А у этого трое маленьких детей. Этот добровольно помогает в приюте для животных. А у того всего два года назад выпололи брата…

Роуэн думал, что все эти факты помогут ему, но чем больше он узнавал о кандидатах, тем труднее становился выбор. Он копал глубже и глубже, и отчаяние его росло. Но тут открылась входная дверь — серп Фарадей вернулся. Снаружи царила темень. Как, уже ночь?!

Вид у серпа был усталый, мантия заляпана кровью.

— Сегодняшняя прополка была… труднее, чем я ожидал, — произнес он.

Из оружейной вышла Цитра и провозгласила:

— Все клинки отполированы — блестят, как зеркало!

Фарадей одобрительно кивнул. Затем повернулся к Роуэну, по-прежнему сидящему за компьютером:

— Итак, кого мы выполем следующим?

— Я… гм… сузил круг до четверых человек.

— И? — спросил серп.

— Все четверо подходят под профиль.

— И? — снова спросил серп.

— Ну… вот этот только что женился, а у этого новый дом…

— Выбери одного, — велел серп.

— …а этот получил в прошлом году награду за гуманитарную деятельность…

— ВЫБЕРИ ОДНОГО! — взревел Фарадей со свирепостью, которой никогда не выказывал раньше. Казалось, сами стены содрогнулись. Юноша надеялся, что учитель не будет заставлять его, как это случилось тогда, с ядовитой таблеткой. Но нет, на этот раз тест был совершенно другим. Роуэн взглянул на Цитру — та застыла столбом в дверном проеме, словно случайный свидетель несчастья. Роуэн был один на один со своим ужасным решением.

Роуэн посмотрел на экран, скривился и ткнул пальцем в парня с взлохмаченными волосами:

— Вот его.

Юноша закрыл глаза. Он только что обрек человека на смерть, потому что тот не причесался.

Но тут он почувствовал на плече твердую руку серпа. Кажется, сейчас ему устроят взбучку. Однако серп сказал:

— Молодец.

Роуэн открыл глаза.

— Спасибо, сэр.

— Если бы это решение не оказалось самым трудным всех, что тебе когда-либо приходилось принимать, — вот тогда бы я встревожился.

— Может быть, когда-нибудь станет легче? — прошептал Роуэн.

— Искренне надеюсь, что нет, — ответил Фарадей.

На следующий день к вечеру Брэдфорд Зиллер вернулся с работы и обнаружил в своей гостиной серпа. Завидев входящего хозяина, серп поднялся с кресла. Первым порывом Брэдфорда было повернуться и убежать, но юноша с зеленым браслетом, стоявший в стороне, закрыл дверь.

Брэдфорд со всевозрастающим страхом ждал, когда серп заговорит, но тот кивнул юноше с браслетом. Подросток прочистил горло и произнес:

— Мистер Зиллер, вы избраны для прополки.

— Скажи ему всё как положено, Роуэн, — терпеливо проговорил серп.

— Я имел в виду… я выбрал вас для прополки.

Брэдфорд внезапно ощутил огромное облегчение, ибо это, без сомнения, просто чья-то глупая шутка.

— Окей, — сказал он, переводя взгляд с одного на другого, — кто вы такие, к чертям собачьим? Кто вас подговорил?

Тогда серп поднял руку и показал свое кольцо. Сердце Брэдфода снова ухнуло вниз, будто на очередном вираже мериканских горок. Это не шутка. Всё по-настоящему.

— Этот мальчик — один из моих учеников, — пояснил серп.

— Мне очень жаль, — сказал подросток. — Ничего личного, вы просто подходите под определенный профиль. В Эпоху Смертности много людей погибало, пытаясь кого-то спасти. Из этого числа многие тонули во время наводнений — они прыгали в воду, чтобы вытащить своих домашних питомцев. Многие из них были отличными пловцами, но при таком стихийном бедствии это не имеет значения.

«Собаки! — подумал Брэдфорд. — Точно, собаки!»

— Ничего у вас не выйдет! — заявил он вслух. — Попробуйте только — и мои песики порвут вас в клочья!

Но где они, его песики?

Тут из спальни вышла девушка с таким же точно браслетом на руке, как у мальчишки.

— Я усыпила всех троих, — сказала она. — С ними все в порядке, просто некоторое время не будут мешать.

Ее рука была в крови — не собачьей, ее собственной. Они ее покусали. Молодцы, песики.

— Ничего личного, — повторил паренек. — Мне очень жаль.

— Одного извинения достаточно, — сказал ему серп. — Особенно когда оно от сердца.

Брэдфорд гоготнул — не смог удержаться, даже зная, что все это по-настоящему. Непонятно почему, но происходящее показалось ему смешным. Впрочем, странная веселость тут же сменилась отчаянием. Колени его подогнулись, и он опустился на диван. Разве это справедливо? Хотя о какой справедливости вообще речь…

Но тут мальчик присел перед ним на корточки. Брэдфорд взглянул на него, и его приковали к себе глаза паренька — казалось, они принадлежали человеку намного более зрелому.

— Выслушайте меня, мистер Зиллер, — сказал мальчик. — Я знаю, вы вынесли из огня свою сестру, когда вам было столько же лет, сколько мне сейчас. Я знаю, как упорно вы боролись за спасение вашего брака. И я знаю, вы думаете, что ваша дочка вас не любит, но это не так.

Брэдфорд смотрел на него в ошеломлении.

— Откуда ты все это знаешь?

Подросток сжал губы.

— Это наша работа — знать. Ваша прополка ничего не изменит. Вы прожили хорошую жизнь. Серп Фарадей здесь для того, чтобы помочь вам достойно завершить ее.

Брэдфорд умолял позволить ему сделать один телефонный звонок, просил подождать только один день, но, конечно, мольбы были напрасны. Ему разрешили написать записку, но он не нашел в себе нужных слов.

— Я знаю, что вы чувствуете, — сказал ему мальчик.

— Как вы это сделаете? — спросил Брэдфорд наконец.

Ему ответил серп:

— Я выбрал утопление. Мы пойдем на реку. Я буду удерживать вас под водой, пока жизнь не покинет вас.

Брэдфорд зажмурился.

— Я слышал, что смерть от утопления мучительна.

— Можно я дам ему средство, которым усыпила собак? — попросила девушка. — Он потеряет сознание и ничего не почувствует.

Серп немного подумал и кивнул.

— Если вы так решите, мы избавим вас от страданий.

Но Брэдфорд помотал головой — он хотел прожить каждую секунду из тех, что ему еще оставались.

— Нет, я хочу быть в сознании, — сказал он. Если уж смерть от утопления станет его последним жизненным опытом, он должен пережить его в полной мере. Он почувствует, как ускоряется биение его сердца, как бьется тело в приливе адреналина. Он боялся, но страх означал, что он все еще жив.

— Тогда пойдемте, — мягко сказал серп. — Мы отправимся на берег все вместе.

Цитру восхищала выдержка, с какой вел себя Роуэн. Вначале, только-только заговорив с мужчиной, он сильно волновался, но быстро взял себя в руки. Он помог человеку совладать со страхом и дал ему утешение. Цитре оставалось только надеяться, что, когда придет ее очередь, она сумеет вести себя так же собранно. Все, что она сделала сегодня, — это усыпила нескольких собак. Ну да, они покусали ее, но это пустяки. Девушка попыталась убедить Фарадея отвезти их в приют, но тот воспротивился. Впрочем, он разрешил ей позвонить в приют, чтобы оттуда приехали и забрали собак. А за телом явился коронер. Серп предложил Цитре отправиться в больницу, чтобы пройти курс ускоренного заживления укусов, но девушка отказалась. Ее собственные наниты залечат раны к утру, и к тому же, решила Цитра, она должна немного пострадать. Мертвый мужчина этого заслуживал.

— Ты здорово держался, — сказала она Роуэну по дороге домой.

— Да уж. Пока меня не стошнило на берегу.

— Но ведь это случилось уже после прополки, — напомнила Цитра. — Ты дал этому человеку силы взглянуть в лицо смерти.

Роуэн пожал плечами:

— Ну наверно…

Его скромность и раздосадовала, и очаровала Цитру.

У почтенного серпа Сократа, одного из первых серпов, есть стихотворение. Он написал их множество, но это стало моим любимым:

Стихотворение напоминает мне, что, несмотря на наши возвышенные идеалы и многочисленные защитные механизмы, предохраняющие Орден серпов от коррупции и нравственного разложения, мы всегда должны быть начеку. Власть подвержена единственной до сих пор не побежденной инфекции, именуемой «человеческая натура». Мне страшно за всех нас — а что если серпы полюбят дело, которым занимаются?

Эсме ела слишком много пиццы. Мама твердила ей, что когда-нибудь пицца ее погубит. Эсме и в голову не приходило, что пророчество может сбыться в буквальном смысле.

Атака серпов началась меньше чем через минуту после того, как Эсме получила свой ломтик пиццы — пышущей жаром, прямо из печки. Дело было после школы, тяжелые испытания учебного дня оставили четвероклассницу Эсме абсолютно без сил. Обед у нее был тот еще. Салат из тунца, который мама дала ей с собой, к середине дня потерял свежесть и слегка подкис. Не больно-то аппетитно. Собственно говоря, любую еду, которую ей давали с собой в школу, нельзя было назвать вкусняшкой. Мама пыталась заставить дочку есть здоровую пищу, поскольку у Эсме образовалась проблемка с лишним весом. И хотя можно было запрограммировать ее наниты на ускоренный метаболизм, мама и слышать об этом не хотела, утверждая, что так они избавляются от симптомов, а не от проблемы.

— Нельзя решить все на свете, попросту перепрограммировав наниты, — говорила мама дочери. — Ты должна научиться контролировать себя!

Ладно, контролировать себя Эсме начнет завтра. А сегодня она хочет пиццы.

Ее любимая пиццерия Луиджи располагалась в торговом центре «Галерея Фулькрум-сити», лежащем по дороге из школы домой. Ну почти что по дороге. Эсме и так, и эдак примерялась к пицце, соображая, как бы это куснуть и не обжечь нёбо горячим сыром, когда в кафе ворвались серпы. Девочка стояла к ним спиной, поэтому увидела не сразу. Зато она их услышала — или, по крайней мере, одного из них.

— Добрый вечер, добрые люди, — прозвучал голос. — Сейчас ваша жизнь изменится самым фундаментальным образом.

Эсме повернулась. Их было четверо, одетых в яркие, сверкающие мантии. Таких людей девочка раньше не видела. Ей никогда еще не доводилось встречаться с серпами. Она смотрела на них как зачарованная, пока трое из новоприбывших не взмахнули оружием, сверкавшим еще ярче, чем их расшитые драгоценными камнями мантии. В руках четвертого оказался огнемет.

— Это кафе предназначено на прополку, — объявил вожак. И серпы, не теряя времени, принялись за свою ужасную работу.

Эсме соображала быстро. Позабыв про пиццу, девочка нырнула под стол и поползла на четвереньках. Но она оказалась не одна такая умная — все посетители сделали в точности то же самое. Серпов это не обескуражило. Эсме видела их ноги, двигающиеся между ползающими людьми. То, что предназначенные для прополки стоят на четвереньках, ни на секунду не замедлило темп работы серпов.

Вот теперь Эсме запаниковала. Она слыхала истории о серпах, проводящих массовую прополку, но до сих пор считала это пустыми россказнями.

Завидев впереди серпа в желтой мантии, девочка поползла в обратном направлении, но там уже маячила серп в зеленом. Эсме пролезла под столами и скользнула между двумя пальмами в кадках, которые серп в оранжевом обдал струей из огнемета. Оказавшись по ту сторону огромных кадок, девочка вдруг обнаружила, что осталась без прикрытия.

Перед ней был прилавок, через который перевешивалось тело продавца, только что вручившего ей кусок пиццы. Он был мертв. Между мусорным баком и стеной оставалось небольшое пространство. Эсме не отличалась изящным телосложением, поэтому она изо всех сил вообразила себя худышкой и втиснулась в закуток. Места тут было с гулькин нос, но если она его покинет, то окажется прямо на линии огня. Она уже видела, как двое человек, пытаясь спастись, метнулись через проход и были настигнуты стальными арбалетными стрелами. Девочка не осмеливалась выбраться из закутка. Закрыла лицо ладонями и так и сидела, всхлипывая и прислушиваясь к ужасным звукам снаружи. И даже когда настала тишина, она все равно отказывалась открыть глаза, пока над ней не раздался голос:

— Ну здравствуй.

Эсме открыла глаза и увидела серпа — того, что был в синем.

— Пожалуйста… — захныкала она, — пожалуйста, не выпалывайте меня…

Мужчина протянул к ней ладонь.

— Прополка окончена, — сказал он. — Никого, кроме тебя, не осталось. Ну же, дай руку.

Не осмеливаясь перечить, Эсме протянула ладошку, вложила пальцы в руку серпа и выбралась из закутка.

— Тебя-то я и искал, Эсме, — проговорил серп.

Девочка ахнула, услышав свое имя из его уст. С какой стати серпу искать ее?!

Подошли остальные трое. Ни один из них не поднял на нее оружие.

— Ты пойдешь с нами, — сообщил ей серп в синем.

— Но… но мама…

— Мама знает. Я дал ей иммунитет.

— Правда?

— Правда.

Девушка-серп в изумрудно-зеленом протянула Эсме тарелку:

— Кажется, это твоя пицца?

Девочка взяла тарелку. Пицца остыла, можно есть.

— Спасибо.

— Пойдем с нами, — сказал серп в синем. — Обещаю: с этого момента твоя жизнь превратится в сказку, о какой ты даже не мечтала.

И Эсме отправилась с четырьмя серпами, благодаря судьбу, что осталась жива, и стараясь не думать о тех, кому повезло меньше. Да, этот день прошел не так, как она себе представляла. Но кто она такая, чтобы противиться судьбе?

Существовали ли времена, когда люди не маялись от скуки? Времена, когда найти побудительные мотивы к действию было не столь трудно? Я просматриваю архивы новостей из Эпохи Смертности, и мне кажется, что люди тогда были гораздо более деятельны. В те годы «жить» означало гнаться за временем, а не искать способы его убить.

Эти давние новости — как же они увлекательны! Полны рассказов о всякого рода криминальной активности. Твой сосед мог оказаться продавцом незаконных химических препаратов, вызывающих эйфорию. Самые обычные люди могли забрать у других людей жизнь, не получая на это разрешения от общества. Безответственные личности завладевали чужими транспортными средствами, и служителям закона приходилось пускаться в рискованные погони по неконтролируемым дорогам.

Конечно, в наши дни существуют негодные, но они, как правило, отваживаются лишь на мелочи, например, бросить мусор мимо урны или переместить товары в магазине на неположенное место. Никто больше не поднимает яростных бунтов против системы. Самое большее, иногда недолго смотрят на нее исподлобья.

Возможно, именно поэтому Грозовое Облако пока еще допускает определенную степень экономического неравенства. Оно могло бы обеспечить всем одинаковый уровень достатка, но тогда бессмертные люди окончательно ошалели бы от скуки. Хотя все наши потребности удовлетворены, нам, однако, все еще позволено стремиться к чему-то большему. Конечно, никто не перетруждается, как это бывало в Эпоху Смертности, когда неравенство было столь велико, что люди даже отнимали чужую собственность, иногда при этом вместе с жизнью ее хозяев.

Мне бы не хотелось, чтобы преступность вернулась, но я устала от того, что мы, серпы, являемся единственными поставщиками страха в нашем обществе. Небольшая конкуренция не помешала бы!

— Чувак, я тебе говорю — все только об этом и толкуют. Они считают, что ты решил стать серпом, чтобы отомстить всей школе!

В марте, в один из тех редких дней, когда серп Фарадей разрешал ученикам немного развеяться, Роуэн встретился со своим другом Тайгером, который за три последних месяца не поставил ни одной кляксы. Стояла чудесная погода. Друзья бросали мяч в кольцо в парке неподалеку от дома Роуэна. Фарадей запретил своему ученику посещать родных; впрочем, даже если бы и разрешил, он бы туда не пошел.

Роуэн бросил мяч Тайгеру.

— Я совсем не поэтому стал учеником серпа.

— Да мы-то с тобой это знаем, но люди верят, во что хотят верить. — Тайгер ухмыльнулся. — Передо мной теперь все расстилаются, потому что я твой друг. Думают, через меня смогут получить доступ к твоему кольцу. Как говорится, не подмажешь — в гробик ляжешь.

При мысли о Тайгере в роли посредника Роуэн чуть не расхохотался. Он так и представил себе, как приятель выдаивает из сложившейся ситуации всю выгоду до последней капли. Ведь наверняка потребует с народа плату за свои услуги!

Роуэн перехватил мяч и кинул в корзину. После переезда в дом серпа он ни разу не играл в баскетбол, подрастерял меткость. Зато какие у него мышцы! Роуэн никогда еще не был так силен, как сейчас. И выносливость ого-го, а все благодаря бокатору.

— Ну что — когда получишь свое кольцо, ты же дашь мне иммунитет, а? — Тайгер бросил мяч в корзину и промахнулся — ясное дело, намеренно. Он нарочно поддавался Роуэну.

— Во-первых, я не знаю, выберет ли серп Фарадей меня. А во-вторых, я не смогу дать тебе иммунитет.

Тайгер с искренним изумлением уставился на приятеля:

— Что? Почему не сможешь?

— Потому что нельзя заводить любимчиков.

— А для чего ж тогда человеку друзья?!

На площадке появилось несколько других ребят. Они спросили, нельзя ли им присоединиться к игре, но, заметив на руке Роуэна браслет, тотчас же пошли на попятный.

— Пожалуйста, играйте, — сказал старший из них. — Не будем вам мешать.

Да что же это такое?!

— Нет, ребята, присоединяйтесь…

— Не-е… пойдем куда-нить в другое место.

— Я сказал, давайте играть! — рявкнул Роуэн. И увидел в глазах паренька такой страх, что моментально устыдился.

— А… ага, давайте… — промямлил паренек и обратился к друзьям: — Слышали, что вам сказано! Играем!

Они послушно вышли на площадку и старательно играли в поддавки — в точности как Тайгер. И вот так будет всегда? Значит, теперь Роуэн даже собственным друзьям внушает такой страх, что они не осмеливаются бросить ему вызов? Единственным, кто не боялся ему перечить, оставалась только Цитра.

Роуэн вскоре потерял интерес к игре, и они с Тайгером ушли. Приятель находил все происходящее забавным.

— Чувак, ты больше не листок латука, ты ядовитый паслен! Злой чеснок!

Тайгер был прав. Если бы Роуэн приказал этим ребятам стать на четвереньки и вылизывать асфальт, они бы так и сделали. Такая власть и пьянила, и ужасала. Роуэн гнал от себя мысли об этом.

Он и сам не понимал, что его толкнуло на следующий поступок — то ли нежелание мириться с изоляцией, то ли потребность принести хотя бы кроху своей прежней жизни в жизнь нынешнюю.

— Хочешь пойдем ко мне, в дом серпа?

Тайгер засомневался.

— А он не будет против?

— Его сейчас нет дома, — ответил Роуэн. — Он сегодня на прополке в другом городе. Вернется поздно.

Роуэн понимал, что серп Фарадей с него шкуру спустит, если узнает, что он кого-то приводил в дом. От этого желание пойти наперекор учителю только усилилось. Роуэн вел себя таким паинькой, выполнял все распоряжения… Пора сделать что-то, чего хочется самому!

Дом оказался пуст. Цитра, тоже получившая выходной, куда-то ушла. Сначала Роуэн пожалел об этом — он хотел познакомить с ней Тайгера — но потом подумал: «А вдруг они друг другу понравятся? Что если Тайгер возьмет и очарует ее?» Приятель умел обращаться с девушками. Однажды он даже уговорил одну поставить вместе с ним кляксу, — а всё только затем, чтобы потом хвалиться: «Девчонки передо мной так и тают! Прямо лужицами растекаются — в буквальном смысле».

— Мы будем совсем как Ромео и Джульетта, — уламывал он подружку. — Только не умрем до смерти.

Не стоит и упоминать — родители подружки были вне себя и после оживления запретили ей встречаться с этим негодным.

Тайгер только плечами пожал:

— А что тут скажешь? Ее жизнь — это повесть, раскатанная дураком.

Роуэн считал, что перевирать Шекспира до такой степени не стоило[5].

При мысли о Цитре, попавшейся на удочку Тайгера, — пусть даже только в переносном смысле — Роуэну слегка поплохело.

— И вот это оно? — сказал Тайгер, оглянувшись вокруг. — Дом как дом…

— А ты чего ожидал? Что тут тайное подземное логово?

— Вообще-то да. Или что-то в этом роде. Нет, ты только глянь на эту мебель! Не могу поверить, что он заставляет тебя жить в такой халупе.

— Да не так уж здесь и плохо. Пойдем, покажу самую круть.

Он повел Тайгера в оружейную. Комната произвела на друга ожидаемое впечатление.

— Жесть! В жизни не видал столько ножиков! А это что — пушки? Да я такое только на картинках видел! — Тайгер снял со стены пистолет и заглянул в ствол.

— Эй, ты что делаешь!

— Да успокойся — я же кляксоман, а не самострел.

Роуэн все равно забрал у приятеля пистолет; а пока он вешал его на стенку, дружок успел схватить мачете и со свистом рассек им воздух.

— Слушай, а можно, я его возьму?

— Нельзя!

— Да ладно тебе! У вас всего так много, твой старикан и не хватится!

Тайгер был ходячей катастрофой. Именно по этой причине с ним было так прикольно дружить. Но сейчас Роуэну хотелось бы обойтись без катастроф.

Единым стремительным движением, выработанным на тренировках по бокатору, Роуэн перехватил руку приятеля, пнул его под коленку и уложил на пол. Он удерживал руку Тайгера под неестественным углом, с достаточным нажимом, чтобы этот балбес ощутил боль.

— Очумел?! — прохрипел Тайгер сквозь стиснутые зубы.

— Брось мачете! Сейчас же!

Тайгер подчинился. И тут они услышали, как открылась входная дверь. Роуэн отпустил друга.

— Тихо! — шикнул он и выглянул из оружейной, но не увидел, кто пришел.

— Сиди здесь, — велел он Тайгеру, выскользнул из помещения и обнаружил Цитру, закрывающую входную дверь. Наверно, вернулась с пробежки — на ней был тренировочный костюм, открывающий взору гораздо больше, чем Роуэну в настоящий момент требовалось, поскольку при этом зрелище от его мозга отхлынуло слишком много крови. Он сосредоточил все свое внимание на ее браслете, напоминая себе, что гормональные реакции строго запрещены. Цитра взглянула на него и сказала:

— Привет, Роуэн.

— Привет.

— Что-то случилось?

— Ничего.

— А чего ты тогда торчишь здесь?

— А где еще мне торчать?

Она закатила глаза и ушла в ванную, закрыв за собой дверь. Роуэн шмыгнул обратно в оружейную.

— Кто там? — поинтересовался Тайгер. — Та девчонка, как ее, да? Знаешь, а я не прочь познакомиться с твоей соперницей. Может, она даст мне иммунитет. Или еще чего-нибудь даст…

— Нет, — соврал Роуэн. — Это серп Фарадей, и он выполет тебя на месте, если застанет здесь.

С Тайгера мгновенно слетела вся бравада.

— Блин! Что будем делать?

— Расслабься. Он принимает душ. Молчи как рыба. Я выведу тебя отсюда.

Они вышли в коридор. За закрытой дверью ванной шипел душ и плескалась вода.

— Кровь смывает?!

— Да. Он был весь мокрый.

Роуэн проводил друга до входной двери и чуть ли не вытолкал его наружу.

От начала обучения прошло три месяца, и сейчас Цитра не могла отрицать, что ей хочется стать избранницей, получить кольцо серпа. Сколько бы она ни сопротивлялась, сколько бы ни говорила себе, что эта роль не для нее, она в конце концов прониклась ее важностью и осознала, каким хорошим серпом могла бы стать. Ей всегда хотелось жить наполненной жизнью, оставить по себе след в мире. Если она станет серпом, то так и случится. Да, она запятнает руки кровью, но кровь может стать и средством очищения.

Во всяком случае, в бокаторе кровь рассматривали именно с такой точки зрения.

Бокатор «Черная вдова» требовал колоссальных физических усилий, ничего тяжелее Цитра раньше не делала. Тренер, серп Инсин, для своих прополок не пользовался никаким оружием, кроме собственных рук и ног. Этот человек дал обет молчания. Очевидно, каждый серп чем-то поступался, — не потому, что от него этого требовали, а по собственному желанию, как бы расплачиваясь за жизни, которые забирал.

— А ты что принесла бы в жертву? — однажды спросил ее Роуэн. Вопрос привел девушку в замешательство.

— Если я стану серпом, то принесу в жертву свою жизнь. Разве этого не достаточно?

— А еще ты не сможешь завести семью, — напомнил Роуэн.

Она кивнула, не желая разговаривать об этом. Мысль о собственной семье была от нее очень далека, равно как и мысль об ее отсутствии. Трудно испытывать какие-либо чувства по отношении к тому, о чем пока даже не задумываешься, до чего еще жить и жить. К тому же на тренировке по бокатору лучше не размышлять о посторонних вещах. Ум должен оставаться ясным.

Цитра никогда раньше не занималась никакими боевыми искусствами. Она предпочитала неконтактные виды спорта: бег, плавание, теннис — все те, в которых между ней и соперником была проведена четкая линия или натянута сетка. Бокатор был полной противоположностью. Бой рука к руке, тело к телу. Даже обычное общение на тренировках сводилось к чисто физическому контакту: безмолвный инструктор поправлял им руки-ноги, как будто они были манекенами. Только тело и разум, без навязчивого вмешательства слов.

Группа насчитывала восемь человек, из которых только Цитра и Роуэн были учениками. Остальную часть составляли юниоры — молодые серпы на первом году деятельности. Среди них была одна девушка, даже не попытавшаяся завести с Цитрой дружбу. Никаких поблажек девушкам не давали; предполагалось, что они должны работать наравне с парнями.

Спарринг — истинное наказание в бокаторе. Каждый поединок начинается установленным ритуалом: оба бойца кружат в центре зала, исполняя нечто вроде агрессивного танца. А потом дело принимает весьма серьезный и жестокий оборот. Допустимо всё: пинки, удары, столкновения…

Сегодня Цитра проводила спарринг с Роуэном. Он искуснее в приемах, зато она превосходит его в скорости. Он сильнее, зато и выше ростом, что отнюдь не является преимуществом. Более низкий центр тяжести Цитры придает ее телу бóльшую стабильность. Таким образом, как соперники они равны.

Цитра мощно ударила ногой с разворота прямо в грудь Роуэна. Тот едва удержался на ногах.

— Здóрово! — сказал он. Серп Инсин провел щепотью по губам, как бы закрывая молнию. Во время поединка разговаривать нельзя.

Цитра атаковала слева. Роуэн контратаковал, да так быстро, что она даже не успела сообразить, откуда вдруг вынырнула его рука. Такое впечатление, что у него их три. Девушка потеряла равновесие, но лишь на мгновение. То место, где его ладонь соприкоснулась с ее боком, загорелось болью. «Синяк будет, — подумала она и ухмыльнулась. — Ну, Роуэн, ты за это поплатишься!»

Цитра сделала ложный выпад — опять слева, а затем со всей силой, на какую была способна, налетела на соперника справа. Она свалила его и прижала к полу, но тут сила тяжести как будто изменила направление. Оказалось, что они с Роуэном поменялись местами: теперь он был сверху и прижимал ее к полу. Девушка запросто могла бы сбросить его с себя — ведь у нее была точка опоры — но она этого не сделала. Цитра ощущала удары его сердца, как будто оно билось в ее груди… и вдруг поняла, что хочет продлить это ощущение. Ей хотелось этого больше, чем выиграть поединок.

Цитра разозлилась. Разозлилась настолько, что сумела вывернуться из хватки Роуэна, тем самым прервав физический контакт. Между ними не было ни линии, ни сетки; ничто не отделяло их друг от друга, кроме стены ее воли. Но из этой стены уже начали вываливаться кирпичи.

Серп Инсин подал знак к окончанию поединка. Цитра и Роуэн поклонились друг другу и заняли свои места на противоположных сторонах круга, в то время как в центр вызвали другую пару. Цитра все свое внимание устремила на бойцов. Она ни за что на свете не взглянет на Роуэна!

Мы не те, кем были когда-то.

Взять хотя бы нашу неспособность прочувствовать литературу и искусство Эпохи Смертности. Темы, вызывавшие в смертном человеке сильнейший эмоциональный отклик, остаются для нас непостижимыми. Лишь истории любви пробиваются сквозь наш постмортальный фильтр, но и тогда глубина тоски и боль утраты, заключенные в них, повергают нас в недоумение.

Мы могли бы обвинить в своей бесчувственности эмо-наниты, но причина лежит глубже. Смертные считали любовь вечной, а потерю ее — невообразимой трагедией. Теперь мы знаем, что ни то, ни другое не является правдой. Любовь, как и прежде, смертна, тогда как мы стали вечными. Уравнять эти величины могут только серпы, но ведь каждый знает, что шанс подвергнуться прополке в этом, да и в следующем тысячелетии настолько ничтожен, что его можно не принимать в расчет.

Мы не те, кем были когда-то.

Но если мы больше не люди, то кто же мы?

Серп Фарадей не всегда брал на работу обоих своих учеников, иногда его сопровождал только один из них. Самая ужасная прополка, свидетелем которой стала Цитра, произошла в первых числах мая, всего за неделю до весеннего конклава — одного из трех, на которых они с Роуэном будут присутствовать в качестве учеников.

В тот день им предстояло выполоть мужчину, только что повернувшего за угол и отмотавшего возраст до двадцати четырех. Они застали его дома за ужином с женой и двумя детьми, которым было примерно столько же лет, сколько Цитре. Когда серп Фарадей объявил, за кем они пришли, домочадцы расплакались, а глава семейства кинулся в спальню.

Методом прополки серп Фарадей выбрал безболезненное отворение крови. Но все произошло иначе. Когда серп и его ученица вошли в спальню, мужчина набросился на них. Будучи в отличной физической форме после недавнего обновления и подстегиваемый свойственной молодости опрометчивостью, он оказал сопротивление прополке — нанес серпу жестокий удар в лицо и сломал ему челюсть. Цитра пришла на помощь учителю и попыталась применить навыки, полученные на тренировках по бокатору. Она быстро постигла разницу между упражнениями в додзё и реальным столкновением. Мужчина просто отмел ее в сторону и снова устремился к Фарадею, который еще не пришел в себя от травмы.

Цитра опять прыгнула на противника и вцепилась в него мертвой хваткой. Позабыв про изыски, она попросту тянула его за волосы и надавливала на глаза. Противник переключился на нее, и это дало серпу Фарадею возможность выхватить охотничий нож, спрятанный в складках мантии, и перерезать мужчине горло. Судорожно хватая ртом воздух, умирающий прижал ладони к шее в тщетных попытках остановить потоки крови.

А серп Фарадей, держась за свою опухшую челюсть, заговорил с ним — не со злобой, но с величайшей скорбью:

— Вы понимаете последствия того, что натворили?

Раненый был не в состоянии ответить. Он упал на пол, дрожа и задыхаясь. Цитра думала, что смерть от такого разреза наступает мгновенно, но, оказывается, нет. Ей еще никогда не доводилось видеть так много крови.

— Оставайся здесь, — приказал серп. — Смотри на него с добротой. Пусть твои глаза станут последним, что он увидит перед смертью.

Серп вышел. Цитра знала, что он сейчас сделает. Закон четко определял кару за попытку избежать прополки или воспротивиться ей. Девушка не могла закрыть глаза, ей ведь приказали держать их открытыми, но она заткнула бы уши, если бы это помогло. Она знала, какие звуки сейчас донесутся до нее из гостиной.

И вот оно началось. Женщина взмолилась, прося пощадить детей; дети отчаянно зарыдали в голос.

— Прекратите! — резко сказал серп. — Покажите своим детям, что у вас силы духа побольше, чем у вашего мужа!

Цитра не отрываясь смотрела в глаза умирающего человека, пока жизнь не покинула их. Только тогда, собравшись с духом перед ожидающим ее ужасным зрелищем, она вышла из комнаты.

Дети сидели на диване, их рыдания перешли в тихие всхлипы. Мать стояла перед ними на коленях, шепча слова утешения.

— Вы закончили? — нетерпеливо спросил серп.

Наконец женщина поднялась с колен. Глаза ее были полны слез, но они больше не умоляли.

— Делайте, что положено, — сказала она.

— Аплодирую вашему мужеству, — промолвил Фарадей. А затем, потрогав свой распухший подбородок, добавил: — Да, чтоб вы знали — ваш муж не сопротивлялся прополке. У нас с ученицей вышла ссора, и вот результат.

Женщина уставилась на него, открыв рот. Цитра тоже. Серп повернулся к ней и обжег сердитым взглядом:

— Ученица понесет суровое наказание за то, что ударила меня. — Затем он обратился к женщине: — Опуститесь на колени.

Та скорее рухнула, а не опустилась.

Серп Фарадей протянул к ней руку с перстнем:

— Как велит обычай, вы и ваши дети получаете иммунитет сроком на один год. Подходите по очереди и целуйте мое кольцо.

Женщина поцеловала кольцо — один раз, и второй, и третий…

Серп с Цитрой ехали домой на автобусе — Фарадей по возможности избегал пользоваться публикаром, считая это излишней роскошью. За всю дорогу он не сказал и пары слов.

Когда они вышли на своей остановке, Цитра решилась заговорить:

— Э-э… так вы накажете меня за то, что я сломала вам челюсть?

Конечно, до утра все заживет, но наниты-целители не действуют моментально. Вид у наставника был по-прежнему неважнецкий.

— Никому ни полслова! — строго отчеканил серп. — Ты даже не упомянешь об этом в своем дневнике, поняла? Никто не должен узнать о неподобающем поведении этого человека.

— Да, Ваша честь.

Цитра порывалась сказать учителю, как глубоко она восхищена его поступком. Между долгом и состраданием серп выбрал сострадание. Из каждой прополки можно извлечь тот или иной урок. Сегодняшний она запомнит надолго: есть священный закон — и есть мудрость, подсказывающая, когда его можно нарушить.

Как Цитра ни старалась быть примерной ученицей, иногда она тоже вела себя неподобающим образом.

Одной из ее ежевечерних обязанностей было приносить серпу Фарадею стакан теплого молока перед сном.

— Теплое молоко и сейчас, как в детстве, сглаживает острые углы дня, — говорил серп. — Вот только от печенья я отказался.

Для Цитры мысль о серпе Фарадее, пьющем на ночь молоко с печеньем, граничила с абсурдом. Но, предположила она, даже у орудия смерти могут быть свои маленькие слабости.

После особо тяжелых прополок учитель засыпал вечером раньше, чем Цитра приходила с молоком. В таких случаях она выпивала молоко сама или отдавала Роуэну, потому что серп Фарадей строго внушил им: ничто в его доме нельзя просто так выбрасывать на помойку.

Вечером того дня, когда произошла та ужасная прополка, девушка задержалась в комнате учителя чуть дольше.

— Серп Фарадей, — тихо произнесла она. Повторила еще раз — ответа не последовало. Судя по его дыханию, он уже спал.

На ночном столике лежал один предмет. Собственно, оно покоилось там каждый вечер.

Его кольцо.

Камень сверкал даже в полутьме спальни, отражая приглушенный свет, льющийся из коридора.

Цитра выпила молоко и поставила стакан на столик — пусть серп утром увидит, что она приносила молоко и что оно не пропало попусту. А потом она присела перед столиком, не сводя глаз с кольца. Ее занимало, почему учитель всегда снимает его перед сном, но спросить она не решалась — это казалось вмешательством во что-то очень личное.

Когда… нет, если она получит свое кольцо, обретет ли оно в ее глазах такой же ореол мистики и тайны, как этот перстень, или станет чем-то обыденным, само собой разумеющимся?

Она протянула руку — и отдернула назад. Потом опять протянула и осторожно взяла кольцо. Повертела в пальцах, ловя отблеск света. Камень был огромным, размером с желудь. Ей говорили, что это бриллиант, но он заключал в себе темное ядро, что разительно отличало его от обычного алмаза. Никто не знал, что представляет собой это ядро. Наверно, подумала Цитра, даже сами серпы этого не знают. Ядро было не то чтобы черным, а именно глубоко темным. Его цвет изменялся в зависимости от освещения, как это иногда происходит с глазами человека.

Цитра бросила взгляд на спящего учителя — его глаза были открыты и устремлены на нее.

Она застыла. Ее поймали с поличным, и даже если она теперь положит кольцо на место, это ничего не изменит.

— Хочешь примерить? — спросил серп Фарадей.

— Нет. Пожалуйста, простите меня. Я не должна была его трогать.

— Не должна, но ведь тронула же.

А он вообще спал или все это время притворялся?

— Давай, — сказал серп. — Примерь его. Я настаиваю.

Она колебалась, но сделала, как он велел. Потому что, несмотря на свое «нет», она очень хотела примерить кольцо.

От него исходило тепло. По размеру оно было Цитре великовато и к тому же оказалось тяжелее, чем она ожидала.

— Вы не боитесь, что его могут украсть? — спросила Цитра.

— Вообще-то нет. Любого глупца, отважившегося на такое, очень быстро убирают из этого мира. Так что дураков нет.

Кольцо становилось заметно холоднее.

— И все же для многих оно предел мечтаний, согласна? — добавил серп.

Внезапно Цитра обнаружила, что кольцо не просто холодное — оно стало ледяным. За какие-то секунды металл покрылся инеем, и палец девушки пронзила такая острая боль, что она вскрикнула, сорвала перстень с руки, и тот полетел в угол.

Морозный ожог получил не только палец, на который примерялось кольцо, но и те, которым Цитра его сдергивала. Она сумела сдержаться и не застонать. Поток тепла прошел через ее тело — это наниты-целители выпустили в кровь морфин. Голова закружилась, но Цитра усилием воли сохраняла над собой контроль.

— Это мера предосторожности, — пояснил серп Фарадей. — Охлаждающий микрочип — я сам его установил. Дай-ка посмотрю. — Он включил лампу на столике, взял кисть Цитры и осмотрел палец. Фаланга посинела и затвердела, словно замороженная. — В Эпоху Смертности ты, скорее всего, потеряла бы палец, но, полагаю, твои наниты уже приступили к лечению. — Он отпустил ее руку. — К утру все заживет. Может быть, в следующий раз ты хорошенько подумаешь, прежде чем трогать вещи, которые тебе не принадлежат.

Серп поднял с пола кольцо, положил его на прежнее место на столике и протянул Цитре пустой стакан.

— С завтрашнего вечера молоко мне будет приносить Роуэн, — сказал он.

Цитра сникла.

— Простите, я вас разочаровала, Ваша честь. Вы правы, я не могу больше приносить вам молоко, я этого не заслуживаю.

Серп Фарадей приподнял бровь:

— Ты меня неправильно поняла. Это не наказание. Любопытство свойственно человеку, я всего лишь позволил тебе удовлетворить его. Должен сказать, ждать пришлось довольно долго! — И тут он заговорщицки подмигнул: — Посмотрим, на сколько хватит Роуэна.

По временам, когда бремя обязанностей становится слишком тяжким, я начинаю оплакивать все то, что мы утратили, когда победили смерть. Думаю о религии, о том, что, как только мы стали сами себе спасители и сами себе боги, большинство религий потеряли смысл. Каково это — верить во что-то более великое, чем ты сам? Признавать свое несовершенство перед лицом того, чем мы сами никогда не будем? Возможно, это приносило утешение. Возможно, это внушало страх. Возможно, это поднимало людей над обыденностью и одновременно оправдывало существование всяческого зла. Я часто задумываюсь, что перевешивало: свет веры — или тьма, которую могло принести злоупотребление верой?

Правда, в наши дни существует секта тонистов, одевающихся в мешковину и поклоняющихся звуковым вибрациям; но, как и многие другие в нашем мире, они только пытаются подражать тому, что было раньше. Их ритуалы нельзя воспринимать всерьез — они предназначены лишь для того, чтобы придавать времяпрепровождению видимость значимости и глубины.

В последнее время меня заинтересовала местная община тонистов. Позавчера я наведалась на их собрание — предстояло выполоть одного из прихожан, мужчину, еще ни разу не повернувшего за угол. Они гудели, называя свои завывания «резонансной частотой вселенной». Один из них объяснил мне, что этот звук — живой, что при гармонизации с ним душа обретает мир. Интересно, что они ощущают, глядя на огромный камертон — символ своей религии? Верят ли они, что эта вилка — воплощение силы, или она для них лишь, так сказать, семейная шутка?

— Орден серпов — единственная в мире организация, которая не подчиняется никому, — сказал серп Фарадей. — Весь остальной мир находится под управлением Грозового Облака, серпы же нет. Вот почему три раза в год мы сходимся на конклавы, дискутируем, обсуждаем политику коллегии и оплакиваем тех, чьи жизни забрали.

До весеннего конклава, который должен был состояться в первых числах мая, оставалось меньше недели. Роуэн с Цитрой знали, что все двадцать пять регионов мира собираются на конклав в один и тот же день и что в их регионе, в Средмерике, охватывающей сердце северомериканского континента, в настоящее время насчитывается триста двадцать один серп.

— Средмериканский конклав очень важен, — продолжал серп Фарадей, — потому что мы, как правило, задаем тренд всему миру. Вы знаете выражение «Куда Средмерика, туда и вся планета». Великие Истребители, члены Глобального конклава, всегда смотрят на нас.

Серп Фарадей поведал, что Цитру и Роуэна подвергнут тестированию на каждом из трех конклавов.

— Я не знаю, в чем будет состоять первый тест, а это означает, что вы должны подготовиться наилучшим образом по всем предметам.

В голове Роуэна кружились миллионы вопросов о конклаве, но он не торопился их задавать, оставляя это дело Цитре, — в основном потому, что вопросы раздражали серпа Фарадея. На любой из них он отвечал одно и то же:

— Всё, что вам надо, узнаете сами, когда попадете на конклав. А до тех пор направьте все ваше внимание на тренировки и уроки.

Роуэн никогда был отличником и никогда к этому не стремился. Что отличники, что двоечники — все привлекают к себе внимание одинаково. Хотя Роуэн и ненавидел свое положение латука, это все-таки была его зона комфорта.

— Не сомневаюсь, ты мог бы стать бы лучшим учеником в классе, если бы постарался, — сказал учитель естественных наук, выставляя ему высший балл на зимнем экзамене. Роуэну тогда просто захотелось проверить, получится ли у него. Получилось. Ему этого хватило. Причин не высовываться было много, и не последнюю из них диктовало его тогдашнее невежество в делах серпов. Он опасался, что положение лучшего ученика может сделать его мишенью. «Представляешь, друга моего приятеля выпололи в одиннадцать лет, а все потому, что он был лучшим учеником в пятом классе». Это была всего лишь городская легенда, но Роуэн верил в нее достаточно, чтобы держаться в тени. Интересно, иногда думал он, может, другие ребята тоже стараются не выпячиваться, чтобы не стать добычей серпа?

Роуэн не имел привычки к усердным занятиям. Он находил их выматывающими. Наряду с химией ядов, историей постмортального общества и записями в дневнике приходилось изучать металлургию (в той мере, в какой это касалось оружия), философию смертности, психологию бессмертия и литературу серпов — от поэзии до мудрых изречений, найденных в дневниках знаменитых представителей этой почтенной профессии. Да, и еще, конечно, математическую статистику, на которую опирался серп Фарадей в своем выборе объектов для прополки.

Посредственности здесь не было места, особенно в преддверии конклава.

Но один вопрос о конклаве Роуэн все же задал:

— Если мы завалим тест, нас дисквалифицируют?

Прежде чем ответить, Фарадей немного подумал.

— Нет, — наконец сказал он, — но одно последствие все-таки будет. — Углубляться дальше он не стал.

Роуэн пришел к выводу, что не знать, пожалуй, еще страшнее, чем знать.

Поскольку до конклава оставалось всего лишь несколько дней, они с Цитрой задержались в оружейной допоздна, делая уроки. Роуэн начал было клевать носом, но тут Цитра с силой захлопнула книгу, и он очнулся.

— Ненавижу! — заявила она. — Церберин, аконит, болиголов, полоний… У меня в голове все смешалось!

— От такой смеси клиент помрет быстрее, — ухмыльнулся Роуэн.

Она скрестила руки на груди.

— А ты свои яды уже выучил?

— Нам положено выучить только сорок до конклава, — заметил он.

— И ты их все знаешь?

— Буду знать, — уверил Роуэн.

— А ну дай мне формулу тетродотоксина!

Он хотел было промолчать, но обнаружил, что не может отступить перед вызовом. Наверно, небольшая доля ее бойцовского духа перешла к нему.

— C₁₁H₁₇N₃O_6.

— А вот и нет! — воскликнула она, наставив на него палец. — Там O_8, а не O₆. Что, съел?!

Она хотела вывести его из равновесия, чтобы не только ей одной было плохо. Не выйдет.

— Съел, — сказал он и вернулся к своим урокам.

— Неужели ты совсем не волнуешься?

Роуэн с глубоким вздохом закрыл книгу. Когда они только приступали к учению, пользование старыми, бумажными книгами казалось ему чем-то из ряда вон, но со временем он стал входить во вкус. Было что-то необыкновенно привлекательное в шелесте перелистываемых страниц; а уж дать выход эмоциям, с силой захлопнув книгу (как это только что сделала Цитра), — это вообще предел удовольствия.

— Конечно волнуюсь. Но вот как я смотрю на все это: мы оба знаем, что нас не дисквалифицируют, и мы оба знаем, что нас нельзя выполоть, а к тому же нам дадут еще два шанса выправить косяки. Если мы напортачим при первом тесте, то… что там Фарадей говорил про последствия? Придется с ними справиться, вот и все.

Цитра сгорбилась на стуле.

— Я не напортачу! — сказала она, правда, не слишком уверенно. При виде ее надутых губок Роуэну захотелось улыбнуться, но, зная, что она придет в ярость, сдержался. По правде сказать, ему нравилось, когда она сердилась, но сейчас у них было слишком много работы, отвлекаться на эмоции не следовало.

Он отложил учебник токсикологии и раскрыл книгу по идентификации оружия. От них с Цитрой требовалось определять тридцать видов различного оружия, их подробную историю и способы применения. Этот предмет беспокоил Роуэна гораздо больше, чем яды. Он бросил на Цитру взгляд исподтишка, который она, впрочем, заметила. Тогда он приложил все усилия, чтобы больше на нее не смотреть.

И тут вдруг она ни с того ни с сего произнесла:

— А я бы скучала по тебе…

Он поднял голову, и она отвела глаза.

— О чем это ты?

— Я имею в виду, что если бы правила предусматривали дисквалификацию, мне бы тебя не хватало.

Он подумывал, не взять ли ее за руку — ту, что лежала на столе. Но стол был великоват, и Роуэну пришлось бы далеко тянуться, а это, пожалуй, выглядело бы по-идиотски. Хотя, если бы они сидели ближе друг к другу, это все равно было бы полным идиотизмом.

— Но такого правила нет, — сказал Роуэн. — А это значит, что нам в любом случае придется терпеть друг друга еще восемь месяцев.

Она улыбнулась.

— Ага. Уверена — к тому времени меня будет от тебя воротить.

Так Роуэну впервые открылось, что Цитра, возможно, ненавидит его не так сильно, как он считал.

Система квот работает уже более двухсот лет, и хотя от региона к региону квоты варьируют, они точно определяют, в чем состоит ответственность каждого серпа по отношению к миру. Мы можем делать прополку не каждый день и даже не каждую неделю, но к началу следующего конклава квота должна быть выбрана. Среди нас есть торопыги, которые выпалывают свою норму в начале периода и потом не знают, чем заняться, а есть и такие, что долго откладывают, а потом делают все второпях. Оба этих подхода ведут к неряшливости и непреднамеренной предвзятости.

Я часто задумываюсь, изменится ли квота когда-нибудь, и если да, то насколько. Рост населения превышает разумные рамки, но он уравновешивается способностью Грозового Облака удовлетворить потребности всех и каждого. Возобновляемые ресурсы, подземные поселения, искусственные острова… Зелени меньше не становится, да и ощущения перенаселенности не возникает. Мы — истинные хозяева мира, и при этом оберегаем его так, как нашим предкам и не снилось.

Но всему когда-нибудь приходит конец. Грозовое Облако не вмешивается в дела Ордена, однако именно оно предписывает, сколько в мире должно быть серпов. В настоящее время в течение года выпалывается пять миллионов человек — капля в сравнении с количеством смертей в Эпоху Смертности. Этого недостаточно, чтобы уравновесить прирост населения. Мне становится не по себе, когда я думаю, сколько понадобится серпов и сколько потребуется прополок, если нам когда-нибудь придется полностью остановить рост населения.

Постмортальный мегаполис Фулькрум[6] находился в самом центре Средмерики. Здесь, над рекой, между возносящимися ввысь элегантными городскими небоскребами, располагалось почтенное каменное строение, впечатляющее если не высотой, то солидностью. Мраморные колонны и арки поддерживали огромный медный купол. Здание являлось несомненной данью уважения Древней Греции и Риму — колыбелям цивилизации. Его по-прежнему называли Капитолием, как в те дни, когда город был столицей штата, — когда еще существовали штаты, то есть до того времени, когда институт правительства отжил свое. В постмортальный период здание исполняло другую почетную задачу — а здесь располагались административные офисы средмериканской коллегии серпов, а также три раза в год собирались конклавы[7].

• • •

В день весеннего конклава шел проливной дождь.

Обычно Цитра не обращала внимания на дождь; но сплошная серость в сочетании с тяжелым душевным напряжением совсем не способствовали хорошему настроению. Хотя, с другой стороны, яркое солнце воспринималось бы как издевательство. Пожалуй, решила Цитра, день, когда тебя представляют устрашающей элегии серпов, не может считаться хорошим ни при какой погоде.

На гиперпоезде до города Фулькрума был всего час езды, но, само собой, серп Фарадей считал гиперпоезда излишней роскошью. «К тому же я предпочитаю наслаждаться видами за окном, а не нестись по глухому подземному туннелю. Я же все-таки человек, а не крот», — сказал он.

Обычный поезд шел туда шесть часов, и Цитра и вправду наслаждалась видами за окном, хотя бóльшую часть времени отдала повторению изученного.

Город Фулькрум стоял на берегу Миссисипи. Девушка припомнила, что некогда берег украшала гигантская серебристая арка. Ее разрушили еще в Эпоху Смертности какие-то непонятные люди, которые тогда назывались «террористами». Цитра постаралась бы узнать о городе побольше, если бы не была так сосредоточена на ядах и оружии.

Они прибыли в город вечером накануне конклава и остановились в отеле в деловом центре.

Утро наступило слишком скоро.

Когда серп Фарадей с учениками ни свет ни заря — в половине седьмого утра — вышли из отеля, к ним стали подбегать прохожие и вручать им свои зонтики. Люди предпочитали сами промокнуть, но не допустить, чтобы серп и его подмастерья брели под дождем.

— А они знают, что вы взяли двух учеников вместо одного? — спросила Цитра.

— Конечно знают, — ответил Роуэн. — Как же иначе?

Но серп Фарадей промолчал, что послужило для Цитры красным флагом.

— Вы же обсудили это с Верховным Клинком, правда, серп Фарадей? — не унималась она.

— Я давно уже понял, что лучше просить у коллегии прощения, чем разрешения, — ответствовал серп.

Цитра бросила на Роуэна взгляд, означающий «Что я говорила?». Роуэн загородился от нее зонтиком.

— Не предвижу проблем, — сказал Фарадей, впрочем, не слишком убедительным тоном.

Цитра опять взглянула на Роуэна — тот уже не загораживался зонтиком.

— Похоже, это заботит только меня одну?

Роуэн пожал плечами.

— У нас иммунитет до зимнего конклава. Отменить иммунитет нельзя, это всем известно. Ну так что они нам могут сделать?

• • •

Одни серпы добирались до Капитолия пешком, как Фарадей и его ученики; другие на публикарах, некоторые на частных машинах и немногие в лимузинах. По обе стороны широкой мраморной лестницы, ведущей ко входу, были натянуты веревки и выставлен караул из стражей порядка и гвардейцев Клинка — элитных сил безопасности. Прибывающие серпы были надежно защищены от восторженной публики, хотя сама публика не была защищена от них.

— Терпеть не могу ходить сквозь строй, — сказал серп Фарадей, имея в виду подъем по ступеням. — Хорошо еще, что дождь. В ясную погоду это в сто раз хуже — народ стоит в десять рядов по обе стороны.

Сейчас толпа насчитывала только рядов пять-шесть. Цитре и в голову не приходило, что здесь соберется такая уйма народу, и все лишь затем, чтобы поглазеть на прибывающих на конклав серпов. Хотя, опять же, любое событие с участием звезд притягивает к себе толпы зевак, а чем ассамблея служителей смерти хуже?

Некоторые из серпов приветствовали массы сдержанным взмахом ладони, другие заигрывали со зрителями, целуя детишек и раздавая иммунитет кому попало. Цитра и Роуэн следовали за Фарадеем, чьей линией поведения было полное игнорирование толпы.

В вестибюле несколько десятков серпов снимали с себя дождевики, открывая взору мантии всевозможных расцветок, сшитые из самых разных тканей. Настоящая радуга, не оставляющая места мыслям о смерти. Цитре сразу стало ясно, что это сделано намеренно. Серпы должны восприниматься как составные части света, а не посланцы тьмы.

Пройдя под торжественной аркой, Цитра и Роуэн попали в громадную ротонду — помещение под центральным куполом. Здесь вокруг нарядно убранного стола с роскошным завтраком толклись сотни серпов — приветствовали друг друга, вели непринужденные беседы… Интересно, думала Цитра, о чем они разговаривают? О способах прополки? О погоде? О покрое мантий? Даже когда рядом с тобой оказывается всего один серп, душа уходит в пятки. А когда их сотни, она, чего доброго, может и вовсе отлететь.

Серп Фарадей наклонился к ученикам и приглушенным голосом стал объяснять:

— Видите того человека? — Он указал на лысого мужчину с окладистой бородой. — Это серп Архимед — один из самых старых в мире живых серпов. Он станет вам рассказывать, будто застал Год Кондора — тот самый, когда появились первые серпы, но это вранье. Он, конечно, стар, но не настолько! А вон там… — Он кивнул на женщину с длинными серебристыми волосами, одетую в бледно-лавандовую мантию. — Это серп Кюри.

— Та самая?! — ахнула Цитра. — Гранд-дама Смерти?

— Да, так ее называют.

— Правда, что это она выполола последнего президента, до того, как Грозоблако получило контроль? — спросила Цитра.

— Заодно со всем кабинетом. — Фарадей посмотрел на Кюри, как показалось Цитре, с оттенком непонятной тоски. — В те времена ее деяние было воспринято весьма неоднозначно.

Женщина заметила их взгляды и повернулась к ним. Цитру зазнобило под пронзительным взором серых глаз. Но тут женщина улыбнулась, кивнула и вернулась к прерванной беседе.

Двери в зал заседаний были еще закрыты, перед ними стояла группка из четырех или пяти серпов, чьи яркие мантии усеивали многочисленные драгоценные камни. В центре внимания группы находился серп в мантии королевского синего цвета, расшитой, по всей видимости, бриллиантами. Он что-то сказал, и его спутники засмеялись — немного слишком громко. Наверняка подпевалы этого синего.

— Кто это? — поинтересовалась Цитра.

Лицо серпа Фарадея помрачнело.

— Это, — он даже не пытался скрыть своего отвращения, — серп Годдард. От него надо держаться как можно дальше.

— Годдард… — припомнил Роуэн. — Это не он специалист по массовым прополкам?

Фарадей взглянул на него с беспокойством:

— От кого ты это услышал?

Роуэн передернул плечами.

— Есть у меня один приятель, фанат таких штук. Он много чего знает. Земля слухом полнится.

Цитра опять ахнула. Она слышала эту историю, правда, без упоминания имени Годдарда. Точнее, до нее доходила молва — официального отчета так и не появилось. Но, как сказал Роуэн, земля слухом полнится.

— Это он выполол целый самолет? — спросила она.

— А что такое? — Фарадей бросил на нее холодный, обвиняющий взгляд. — Тебя это впечатляет?

Цитра затрясла головой:

— Нет! Как раз наоборот!

Но она ничего не могла с собой поделать — ее очаровала блистающая синяя мантия. И не одну Цитру. На что, по-видимому, этот человек и рассчитывал.

Однако его мантия оказалась еще не самой ослепительной. Сквозь толпу шествовал серп в роскошной золотой ризе. Человек был настолько массивен, что его одеяние наводило на мысль о золотом шатре.

— А кто этот толстяк? — осведомилась Цитра.

— На вид большой человек, — заметил Роуэн.

— Во всех смыслах, — подтвердил серп Фарадей. — Этот «толстяк», как ты его назвала — Верховный Клинок. Самая могущественная личность в средмериканской коллегии серпов. Он председатель конклава.

Верховный Клинок действовал на толпу, как газовый гигант, подчиняющий себе все окружающее пространство. Он мог бы подстроить свои наниты, чтобы хоть немного похудеть, но нарочно решил этого не делать. Его выбор сам по себе был неким громким заявлением, и размеры этого человека придавали его фигуре бóльшую значимость.

Завидев Фарадея, серп, извинившись, прервал завязавшуюся было беседу и направился к нашей троице.

— Почтенный серп Фарадей, встреча с вами всегда доставляет истинное удовольствие! — Он обеими руками схватил кисть Фарадея, что должно было выглядеть как сердечнейшее приветствие, а вышло на самом деле натянуто и искусственно.

— Цитра, Роуэн, познакомьтесь, пожалуйста, с Верховным Клинком Ксенократом, — проговорил Фарадей, после чего повернулся обратно к большому человеку: — Это мои новые ученики.

Тот некоторое время внимательно изучал их.

— Двое одновременно! — с воодушевлением сказал он. — Кажется, такое у нас впервые. Большинство серпов едва справляются с одним.

— Тот, кто окажется лучшим, получит мое благословение на кольцо.

— А другой, — подхватил Верховный Клинок, — я уверен, крайне огорчится.

Он двинулся дальше — приветствовать новых серпов, только что появившихся из-под завесы дождя.

— Видишь? — сказал Роуэн. — А ты переживала.

Но Цитра остро чувствовала — в этом человеке не было ни капли искренности.

• • •

Роуэн в действительности очень нервничал, просто не хотел в этом признаваться, зная, что Цитра тогда разволнуется окончательно, а это, в свою очередь, заставит его самого разнервничаться еще больше. Поэтому он загнал свои страхи и опасения поглубже и держал глаза и уши открытыми, вбирая в себя все, что происходило вокруг.

Здесь были и другие подмастерья. Он подслушал двоих — те разговаривали о предстоящем им «большом дне». Юноша и девушка, оба старше него, возможно, лет восемнадцати-девятнадцати, сегодня собирались получить свои кольца и стать серпами-юниорами. Девушка жаловалась, что в течение первых четырех лет они должны будут получать одобрение распорядительной комиссии на каждую прополку.

— Подумай только, на каждую прополку! — негодовала она. — Как будто мы младенцы!

— Хорошо хоть ученичество длится не четыре года! — вмешался в их диалог Роуэн, желая завести беседу. Юноша и девушка уставились на него с отвращением.

— В смысле, в колледже пришлось бы оттрубить четыре года, так ведь? — Роуэн сознавал, что закапывается еще глубже, но что поделать, раз уж начал. — А тут все-таки только один…

— Ты еще что за придурок? — спросила девушка.

— Не обращай внимания, он всего лишь лопатка.

— Кто-кто? — поразился Роуэн. Как только его в жизни ни обзывали, но такого он еще не слышал.

Парень одарил его высокомерной улыбкой, а девица проговорила:

— Да ты, оказывается, вообще ничего не знаешь! «Лопатка» — так мы называем новичков, потому что от вас только и толку, что котлеты на сковородке переворачивать для своего наставника.

Роуэн рассмеялся, что только обозлило будущих серпов.

Теперь в перепалку вмешалась Цитра:

— Если мы лопатки, то вы тогда кто? Чайники? А, нет, наверно, вы противни от слова «противно».

Судя по виду парня, он с удовольствием зажарил бы Цитру живьем.

— Кто твой наставник? — напустился он на нее. — Ты проявляешь неуважение к старшим, и он должен об этом узнать!

— Я ее наставник, — сказал серп Фарадей, кладя руку на плечо Цитры. — А ты сначала получи кольцо и только потом требуй уважения.

Парень, кажется, даже уменьшился в росте дюйма на три.

— Почтенный серп Фарадей! Прошу прощения, я не знал…

Девица сделала шаг в сторону — я, мол, к этому недоумку отношения не имею.

— Желаю удачи сегодня, — сказал им Фарадей с великодушием, какого эта парочка не заслуживала.

— Спасибо, — отозвалась девица, — но, осмелюсь сказать, удача тут ни при чем. Мы долго и упорно тренировались. Наши наставники отлично нас подготовили!

— Вы абсолютно правы, — согласился Фарадей.

Парень с девушкой почтительно откланялись и удалились.

Фарадей повернулся к своим ученикам:

— Девушка получит сегодня кольцо. Парень — нет.

— Откуда вы знаете? — удивился Роуэн.

— У меня есть друзья в аттестационной комиссии. Мальчишка не дурак, но он заводится с пол-оборота. Для серпа такой недостаток совершенно неприемлем.

Как бы ни сердился Роуэн на парня, сейчас ему стало его жаль.

— Что происходит с учениками, которым не дают кольцо? — спросил он.

— Они просто возвращаются в свои дома, к родным и той жизни, которую вели до ученичества.

— Но после года в обучении у серпа жизнь не может оставаться прежней, — заметил Роуэн.

— Это правда, — согласился Фарадей. — Но понимание того, как тяжело быть серпом, служит лишь к пользе любого человека.

Роуэн кивнул, но подумал, что несмотря на всю свою мудрость серп Фарадей ужасающе наивен. Обучение профессии серпа оставляет в душе незаживающий шрам. Конечно, так оно и задумано, но все равно это травма.

Ротонда все больше заполнялась серпами, и гул голосов, отражавшихся от купола, мраморных стен и пола, преобразовался в какофонию. Роуэн попытался вычленить в общем шуме отдельные разговоры, но это оказалось невозможным. Фарадей сказал им, что громадные бронзовые двери в зал заседаний откроются в семь утра, а в семь часов вечера собрание будет закрыто. На все про все отводится двенадцать часов. Если какой-то вопрос не удастся разрешить, с ним придется подождать четыре месяца до следующего конклава.

Двери открылись, и толпа повалила в зал заседаний.

Серп Фарадей продолжал:

— Вначале конклавы длились три дня. Но вскоре выяснилось, что настоящим делом все заняты только в первый день, а в остальные лишь спорят и выясняют отношения. Правда, споров и раздоров и сейчас предостаточно, но хотя бы в урезанном виде. Дебаты идут эффективнее.

Зал заседаний представлял собой огромной полукруг с большой деревянной трибуной в передней части. Здесь восседал Верховный Клинок, а места чуть пониже с обеих сторон отводились для секретаря конклава, ведущего протокол, и Гласа Закона. Последний интерпретировал правила и процедуры, если возникали какие-либо затруднения на этот счет. Фарадей рассказал ученикам достаточно о структуре власти в коллегии, так что Роуэн уже все это знал.

Но вот все разместились. Первым пунктом повестки было Провозглашение имен. Один за другим, без какого-то определенного порядка, серпы выходили перед собранием и зачитывали имена людей, которых выпололи за последние четыре месяца.

— Мы не можем огласить их все, — пояснил серп Фарадей. — Здесь более трехсот серпов, значит, имен было бы свыше двадцати шести тысяч. Приходится выбирать десять — тех, кто запомнился сильнее всего, кто умер с наибольшим мужеством, чьи жизни были самыми достопамятными.

После каждого имени раздавался гулкий и торжественный удар в колокол. Роуэн почувствовал признательность, когда среди десяти избранных серпом Фарадеем имен прозвучало имя Кола Уитлока.

• • •

Цитре Провозглашение имен быстро надоело. Даже с учетом того, что каждый серп называл только десять, церемония длилась почти два часа. Это, конечно, благородно, что серпы платят дань памяти тем, кого выпололи, но если у них только двенадцать часов на решение дел, накопившихся за четыре месяца, то чего зря время терять?

Письменного расписания дня не существовало, поэтому они с Роуэном не имели понятия, что последует дальше. Серп Фарадей давал пояснения только тому, что совершалось в настоящий момент.

— А когда начнется наш тест? Нас уведут куда-то в другое место или как? — заикнулась было Цитра, но Фарадей шикнул на нее.

Следующим пунктом повестки было церемониальное омовение рук. Все серпы выстраивались в очередь перед двумя чашами по обеим сторонам трибуны. И опять Цитре эта процедура показалась бессмысленной.

— Ну и обрядик… — проворчала она, когда Фарадей вернулся на свое место. — Прямо как у тонистов.

Учитель наклонился к ней и прошептал:

— Осторожно. Нельзя, чтобы кто-то из серпов услышал эти твои слова.

— Вы сунули руки в воду, где до этого побывали сотни других рук! Вы в самом деле чувствуете себя очищенным?

Серп Фарадей вздохнул.

— Эта церемония вселяет в душу покой. Она связывает нас в единое целое. Не умаляй наши традиции, потому что в один прекрасный день они, возможно, станут твоими.

— Или не станут, — ухмыльнулся Роуэн.

Цитра поерзала на стуле и проворчала:

— По-моему, все это пустая трата времени.

Фарадей, безусловно, понимал: на самом деле девушку угнетало то, что она не знала, когда их представят конклаву и подвергнут испытанию. Цитра была не из тех, кто может изнывать в неведении слишком долго. Возможно, именно поэтому Фарадей и заставлял ее мучиться. Он постоянно тыкал пальцем в слабости своих учеников.

Затем несколько серпов были подвергнуты критике за предвзятость в прополке. Вот это вызвало у Цитры интерес. Процедура давала возможность заглянуть за кулисы и увидеть, как все устроено.

Одна женщина-серп выпалывала слишком мало состоятельных людей. Ей сделали выговор и предписали до следующего конклава выпалывать только богатеньких.

У другого серпа были проблемы с расовым индексом — слишком высок показатель мезолатинов, слишком низок африканцев.

— Но такова демография там, где я живу! — взмолился серп. — У людей в тех краях больше мезолатинского компонента!

Но Верховный Клинок Ксенократ был непоколебим:

— Тогда раскидывайте сеть шире! Проводите выпалывания в других местах.

Серпу предписали привести свои показатели в порядок, иначе он подвергнется дисциплинарному взысканию: распорядительная комиссия будет указывать ему, кого полоть. Такое унижение — лишение свободы выбора — для любого серпа непереносимо.

Всего нарушителей оказалось шестнадцать. Десяти из них вынесли предупреждение, шестерых подвергли взысканию. Самым странным оказался случай с одним серпом. Парень, на свою беду, был чрезвычайно хорош собой. Ему поставили на вид, что он выпалывает слишком много некрасивых людей.

— Отличная идея! — выкрикнул кто-то в зале. — Только представьте себе, что это будет за мир, если мы станем выпалывать только уродов!

По залу прокатился смех.

Серп пытался защититься, призвав на помощь старинное изречение «Красота — в глазах смотрящего», но Верховный Клинок не купился. По-видимому, серп проштрафился уже в третий раз, поэтому ему дали долговременный испытательный срок: он мог вести жизнь серпа, но не имел права полоть. «До наступления следующего года рептилии!» — возгласил Верховный Клинок.

— Ну и ну! — прокомментировала Цитра негромко, чтобы ее услышали только Роуэн и Фарадей. — Никто ведь не знает, какими животными назовут следующие годы! Последний год рептилии был Год Геккона, и он случился еще до моего рождения.

— Вот именно! — подтвердил Фарадей с несколько виноватым удовлетворением. — Это означает, что его наказание может кончиться в следующем году, а может и никогда не кончиться. Теперь парню придется обивать пороги календарной службы, упрашивая их назвать год в честь сцинка, или ядозуба, или еще какого-либо пока еще не использованного гада.

Прежде чем собрание покончило с дисциплинарными делами и двинулось дальше, к трибуне вызвали еще одного серпа. Правда, речь тут шла не о предвзятости.

— Передо мной лежит анонимная записка, — сказал Верховный Клинок, — в которой почтенный серп Годдард обвиняется в злоупотреблении служебным положением.

В зале зашумели. Цитра заметила, как серп Годдард, прежде чем встать, что-то прошептал своим приспешникам.

— В какого рода злоупотреблениях меня обвиняют? — осведомился он.

— В чрезмерной жестокости ваших методов.

— И при этом обвинение анонимное! — сказал Годдард. — Не могу поверить, чтобы коллега-серп оказался таким трусом! Требую, чтобы обвинитель встал и показал себя!

Зал опять загудел. Никто не встал, никто не взял на себя ответственность.

— Раз так, — заявил Годдард, — то я отказываюсь отвечать на обвинения, исходящие неизвестно от кого!

Цитра ожидала, что Верховный Клинок Ксенократ так просто не отступится. Как-никак обвинение от коллеги-серпа — дело серьезное. Но Верховный Клинок убрал бумажку и произнес:

— Ну что ж, если больше ничего нет, то объявляется перерыв.

И серпы, эти грозные посредники смерти, потянулись на выход — в ротонде их ожидали кофе и пончики.

Как только они оказались в ротонде, Фарадей близко наклонился к своим ученикам и проговорил:

— Не было никакого анонимного обвинителя. Уверен, серп Годдард обвинил себя сам.

— С чего ему это делать? — удивилась Цитра.

— Чтобы выбить почву из-под ног у своих недоброжелателей. Это старый и хорошо известный трюк. Теперь любого, кто обвинит его в чем-либо, посчитают тем самым трусливым анонимщиком, и ни один серп его не поддержит.

• • •

Роуэн обнаружил, что его больше занимает происходящее за стенами зала заседаний, чем театральные страсти и поединки внутри. Он уже начал интуитивно понимать, что и как работает в Ордене серпов. Самые важные дела обделываются не за бронзовыми дверьми, а в ротонде и полутемных закоулках, которых в мраморном здании насчитывалось великое множество — может быть, как раз для такой цели.

Разговоры до открытия дверей были всего лишь светской болтовней. Сейчас, в разгаре утра, Роуэн наблюдал, как серпы собираются небольшими группами, совершают закулисные сделки, выстраивают альянсы, обсуждают тайные планы…

Он подслушал одну из таких групп. Ее члены собирались предложить запрет на удаленные детонаторы как метод прополки — не по этическим соображениям, а потому, что оружейное лобби сделало значительное подношение некоему серпу. Другая группа собиралась выдвинуть одного молодого серпа на место в распорядительной комиссии, чтобы он мог влиять на ее решения в интересах этой группы.

Борьба за власть, возможно, где-то в других местах ушла в прошлое, но здесь, в Ордене серпов, она жила и кипела.

Наставник Цитры и Роуэна не присоединялся ни к каким кликам. Фарадей хранил гордое одиночество, стоя над мелочными заговорами, как утес. И так вела себя добрая половина собравшихся.

— Знаем мы всех этих интриганов с их жалкими кознями, — сказал он своим ученикам, примериваясь к пончику с джемом. — У них что-то получается только тогда, когда мы им это позволяем.

Особенно внимательно Роуэн следил за серпом Годдардом. Многие подходили к нему и завязывали беседу, другие лишь бросали на него взгляды искоса и что-то бормотали себе под нос. Его свита, состоящая из серпов-юниоров, представляла собой мультикультурную группу, как это назвали в старые времена. В эти дни, когда этно-генетические признаки в людях не проявлялись так явственно, как раньше, в приближенных Годдарда четко прочитывалась принадлежность к тому или иному этнотипу: девушка в зеленом имела смягченные паназиатские черты; у парня в желтом прослеживались африканские корни; тот, что в оранжевом, был чистым европейцем, а сам Годдард склонялся к латинскому типу. Несомненно, этот человек любил выставлять себя напоказ; даже его стремление сохранять этнический баланс было продиктовано той же жаждой всеобщего внимания.

Хотя Годдард ни разу не взглянул на Роуэна, юноша был уверен — тот заметил, что он наблюдает за ним.

• • •

Остаток утра был посвящен различным предложениям и жарким дебатам в зале заседаний. Как и говорил серп Фарадей, интриганам сопутствовал успех только тогда, когда это позволяли более высокоморальные члены коллегии. Запрет на удаленные детонаторы был одобрен, но не потому, что так сыграло оружейное лобби, а потому, что взрывать людей посчитали слишком жестоким способом прополки — жестоким и недостойным звания серпа. Молодого серпа, которого выдвигали на место в распорядительной комиссии, забаллотировали, потому что никто в названной комиссии не должен сидеть ни в чьем кармане.

— А я не против когда-нибудь стать членом такой комиссии, — сказал Роуэн.

Цитра недоуменно посмотрела на него.

— С чего это ты вдруг заговорил, как Фарадей?

Роуэн пожал плечами.

— Когда ты в Риме[8]…

— Мы не в Риме, — напомнила она. — Если бы мы были в Риме, то конклав собирался бы в месте покруче этого.

Местные рестораны соревновались друг с другом за право обеспечить конклав едой, поэтому обеденный буфет в ротонде поражал еще большей роскошью, чем завтрак. Фарадей навалил себе полную тарелку, что совсем было на него не похоже.

— Не подумайте ничего дурного, — сказала Цитре и Роуэну серп Кюри. Голос ее тек медом, под которым угадывался сарказм. — Те из нас, кто всерьез придерживается обета воздержания, только на конклавах и позволяют себе насладиться отличной едой и тонкими напитками. Это напоминает нам, что мы тоже люди.

Цитра, способная думать только об одной вещи за раз, воспользовалась возможностью добыть информацию.

— Когда будут испытания учеников? — спросила она.

Серп Кюри покровительственно улыбнулась и забросила за спину свои серебряные волосы.

— Тех, что надеются получить сегодня свои кольца, уже тестировали вчера. Что до других, то скоро настанет и ваше время.

Увидев досаду на лице девушки, Роуэн прыснул, чем заслужил от нее сердитый взгляд.

— Заткнись и жри давай, — буркнула она. Роуэн с удовольствием подчинился.

• • •

Как бы ни была Цитра поглощена мыслью о предстоящем тесте, она все же начала задумываться, какие события конклава они с Роуэном пропустят, когда их уведут на испытание. Как и соученик, она находила конклав мероприятием весьма познавательным. В мире существовало очень мало людей, не считая серпов и их подмастерьев, которые бы когда-либо наблюдали подобное, да и те ухватывали только крохотный кусочек. Таковыми, например, были агенты по сбыту, которые явились в зал заседаний после обеда. Каждому отводилось десять минут на презентацию оружия или яда, которое он намеревался продать коллегии и, что еще важнее, Главному Оружейнику — именно за ним оставалось окончательное решение относительно закупок. Агенты расхваливали свой товар в отвратной манере инфо-голограмм: «Оно рубит, оно режет! Но погодите! Это еще не все!»

Один из агентов расхваливал цифровой яд, превращающий наниты-целители в крови человека в маленьких голодных ублюдков, пожирающих жертву изнутри за неполную минуту. Он так и сказал — «жертву», что вызвало волну негодования. Главный Оружейник выставил торговца за дверь.

Самый большой успех сопутствовал одному продукту, названному «Прикосновение покоя». Такое имя больше подходило бы какому-нибудь предмету женской гигиены, чем системе доставки смерти. Женщина-агент продемонстрировала маленькую таблетку, которая, однако, предназначалась не объекту прополки, а серпу.

— Примите ее с водой — и через несколько секунд ваши пальцы станут выделять трансдермальный яд. Любой, к кому вы притронетесь в течение следующего часа, будет мгновенно и безболезненно выполот.

Главный Оружейник был так восхищен, что взошел на подиум и принял таблетку, после чего в качестве окончательной, особенно убедительной демонстрации выполол саму торговку. Она продала пятьдесят пузырьков с таблетками посмертно.

Затем возобновились дискуссии, споры и голосования относительно внутренней политики коллегии. Серп Фарадей нашел необходимым высказаться только один раз — когда дело коснулось комиссии по иммунитету:

— По моему мнению, за предоставлением иммунитета должен быть такой же контроль, какой распорядительная комиссия ведет за прополками.

Роуэну с Цитрой было приятно видеть, что мнение их наставника имеет среди его коллег большой вес. Некоторые из серпов, изначально выступавшие против учреждения комиссии по иммунитету, поменяли свою позицию. Однако до того, как было принято окончательное решение, Верховный Клинок Ксенократ объявил, что время для законодательных вопросов исчерпано.

— Это станет главным пунктом повестки на нашем следующем конклаве, — объявил он.

Кое-кто зааплодировал, но несколько человек встали и громко высказали свое возмущение тем, что вопрос отложен в долгий ящик. Серп Фарадей не выразил свое неудовольствие словами. Он лишь сделал долгий вдох и выдох. «Интересно…» — вот и все, что он сказал.

Возможно, все это вызвало бы громкий писк на радарах Роуэна и Цитры, если бы Верховный Клинок не объявил следующий пункт повестки — дела, связанные с учениками.

Нетерпеливой Цитре очень хотелось схватить руку Роуэна и сжимать, пока та не занемеет, но она сдержалась.

Роуэн, с другой стороны, последовал примеру их наставника. Он глубоко вдохнул, затем выдохнул и попытался прогнать тревогу прочь. Он изучил все, что мог изучить, узнал все, что мог узнать. Он постарается сделать все наилучшим образом. Если сегодня его постигнет неудача, возможностей исправиться будет еще более чем достаточно.

— Удачи, — сказал Роуэн Цитре.

— И тебе, — ответила она. — Давай сделаем все так, чтобы серп Фарадей гордился нами!

Роуэн улыбнулся и подумал, что было бы неплохо, если бы Фарадей тоже улыбнулся Цитре, но учитель этого не сделал. Он не отрывал взгляда от Верховного Клинка Ксенократа.

Сначала были вызваны кандидаты на звание серпа. Таких оказалось четверо. Вчера вечером они сдали свой последний экзамен, оставалось только рукоположить их. Или не рукоположить — кому как. Поговаривали, что пятый кандидат вчера провалил последнее испытание. Его (или ее) даже не пригласили на конклав.

На красных бархатных подушках вынесли три кольца. Четверо кандидатов переглянулись: хотя они и прошли свой последний тест, одного из них отправят домой с позором.

Серп Фарадей повернулся к соседу и сказал:

— С последнего конклава только один серп выполол себя, и все же сегодня собираются посвятить троих… Неужели за четыре месяца население так выросло, что нам нужны два дополнительных серпа?

Серп Мандела, председатель аттестационной комиссии, вызвал одного за другим троих избранных. Все они поочередно опускались на колени, Мандела произносил несколько слов о каждом из них, а затем вручал кольцо. Посвященный надевал его на палец и поднимал руку, демонстрируя перстень конклаву. Зал отвечал положенными случаю аплодисментами. Затем новый серп объявлял, какого выдающегося деятеля прошлого он выбрал себе историческим покровителем и чьим именем он теперь будет называться. Конклав аплодировал каждому объявлению, принимая в свои ряды серпов Гудолл, Шредингера и Кольбера.

Когда трое новых серпов покинули подиум, на нем, как и предсказывал серп Фарадей, остался тот самый парень без тормозов. Аплодисменты утихли. Серп Мандела сказал:

— Рэнсом Паладини, вас в серпы решено не посвящать. Куда бы жизнь ни повела вас, мы желаем вам успеха. Можете идти.

Парень несколько секунд помедлил, как будто надеясь, что это шутка. Или еще одно, последнее испытание. Потом губы его сжались, лицо покраснело. Под абсолютное молчание зала он быстро прошагал по центральному проходу, толкнул бронзовые двери (те жалобно скрипнули) и вышел.

— Ужас, — сказала Цитра. — Могли бы хоть похлопать ему за попытку…

— Недостойные не заслуживают поощрения, — отрезал Фарадей.

— Один из нас уйдет тем же путем, — указал Роуэн. Он решил, что если это выпадет ему, он не станет торопиться. Идя по проходу, он будет пристально смотреть в глаза и кивать каждому, кто попадется на пути. Если его выкинут отсюда, он уйдет с высоко поднятой головой.

— Остальные ученики теперь могут выйти вперед, — сказал Ксенократ. Роуэн и Цитра поднялись, готовые встретиться с любым испытанием, предназначенным им коллегией.

Уверена, что люди все еще боятся смерти, но их страх — лишь сотая доля того страха, который они испытывали раньше. У меня есть основания так говорить. При текущих квотах вероятность того, что человека выполют в течение следующих ста лет, составляет всего один процент. Это означает, что для ребенка, рожденного сегодня, шанс оказаться выполотым прежде, чем ему исполнится пять тысяч лет, составляет лишь 50 процентов.

Конечно, поскольку мы больше не считаем годы, никто, кроме детей и подростков, не знает, кому сколько лет, иногда даже и собственного возраста не помнят. Знают лишь, что им столько-то плюс-минус десяток-другой лет. Я, пишущая эти строки, могу сказать, что мне где-то между ста шестьюдесятью и ста восьмьюдесятью, хотя мне не нравится выглядеть на свои годы. Как и все прочие, я по временам поворачиваю за угол и существенно откатываю назад свой биологический возраст, но, как и многие другие серпы, ставлю рубеж не моложе сорока. Только действительно молодым серпам нравится выглядеть молодыми.

На сегодняшний день самому старому на земле человеку около трехсот лет, но это только потому, что мы еще недалеко ушли от Эпохи Смертности. Интересно, на что будет похожа жизнь через тысячу лет, когда средний возраст составит около тысячи? Станем ли мы, словно сыны эпохи Возрождения, мастерами по части всех наук и искусств, потому что у нас было время их постигнуть? Или скука и рабское следование рутине будут мучить нас еще острее, чем сегодня, — и к чему нам тогда бесконечная жизнь?

Я мечтаю о первом, но подозреваю последнее.

Пробираясь к центральному проходу, Роуэн наступил Цитре на ногу. Девушка еле слышно охнула, но колкости не отпустила — она была слишком занята тем, что перебирала в голове виды оружия и яды. Неуклюжесть Роуэна была наименьшей из ее проблем.

Она ожидала, что для испытания их сейчас отведут в какую-нибудь тихую комнату, но ученики, которые были на предыдущем конклаве, направились вниз по проходу к свободной площадке перед трибуной. Они выстроились там в несколько рядов лицом к конклаву, словно кордебалет. Похоже, никакого особого порядка тут не соблюдалось, так что Цитра стала в один ряд с Роуэном.

— Что это? — прошептала она.

— Понятия не имею, — прошептал он в ответ.

Всего их набралось восемь человек. Некоторые стояли с каменными лицами, в совершенстве владея собой, другие старались хотя бы не выглядеть слишком перепуганными. Цитра не была уверена, какое впечатление производит она сама, и потому ее раздражал Роуэн, стоявший с таким скучающим видом, будто ждал автобуса на остановке.

— Сегодня экзаменатором будет почтенный серп Кюри, — произнес Ксенократ.

Серп Кюри, Гранд-дама Смерти, вышла вперед. В зале воцарилась тишина. Серп Кюри прошлась перед строем учеников, меряя их взглядом. Затем произнесла:

— Каждому из вас будет задан один вопрос. У вас будет одна возможность дать приемлемый ответ.

Один вопрос? Что это за экзамен такой — один вопрос?! Как можно таким образом проверить весь объем чьих-либо знаний? Сердце девушки бешено колотилось, еще чуть-чуть — и оно вырвется из ее грудной клетки наружу. И тогда Цитра, всеобщее посмешище, завтра проснется в центре оживления.

Серп Кюри начала с левого конца ряда. Значит, Цитра будет четвертой.

— Джакори Циммерман, — сказала серп Кюри долговязому юноше, стоявшему первым. — Женщина бросается на ваш клинок, предлагая себя в жертву вместо своего ребенка, и умирает. Каковы ваши действия?

После секундной паузы юноша ответил:

— Сопротивляясь прополке, она нарушила третью заповедь. Поэтому я обязан выполоть всю семью.

Серп Кюри мгновение помолчала, затем проговорила:

— Ответ не принимается.

— Но… но… — стал заикаться Джакори, — она же сопротивлялась! Согласно закону…

— Закон говорит: «Если кто-то сопротивляется собственной прополке». Если бы она была предназначена на прополку, тогда следовало бы применить третью заповедь. Но если мы не уверены, как поступить, нужно склониться на сторону сочувствия. В этом случае вы обязаны выполоть ребенка, а женщину отправить в центр оживления и дать ей и ее семье иммунитет на год. — Серп Кюри сделала жест в сторону зала. — Идите на место. Ваш наставник определит для вас подобающее наказание.

Цитра сглотнула. Наказание? Разве кошмарного понимания того, что ты провалился, недостаточно? Интересно, и как же серпы наказывают своих опозорившихся учеников?

Серп Кюри перешла к следующему ученику — крепкой скуластой девушке с лицом, которое, казалось, могло противостоять любому урагану.

— Клодетт Каталино, — сказала серп Кюри, — вы ошиблись при подготовке яда…

— Такого никогда не случится, — отчеканила Клодетт.

— Не перебивайте меня.

— Условия задачи изначально неправильны, почтенный серп Кюри. Я отлично знаю свои яды, никогда не сделаю ошибки. Никогда.

— Ах вот оно что, — надменно-иронически проговорила Кюри. — Как же горд должен быть ваш наставник, что наконец впервые в истории человечества заполучил себе идеального ученика!

В зале раздались смешки.

— Ну хорошо, — продолжала серп Кюри. — Предположим, некто, раздраженный вашей самоуверенностью, подпортил ваш яд. Объект, человек, который не оказал вам сопротивления, начинает биться в конвульсиях. Похоже, его конец будет медленным и мучительным, потому что его наниты не в состоянии подавить такую боль. Ваши действия?

Клодетт без промедления ответила:

— Я выну пистолет, который всегда держу при себе для чрезвычайных ситуаций, и одним метким выстрелом прекращу страдания объекта. Но сначала я прикажу всем членам его семьи выйти из комнаты. Они не должны получить психологическую травму, став свидетелями прополки, пошедшей столь неудачно.

Серп Кюри приподняла брови, обдумывая ответ.

— Принимается. И ваша забота о семье — это очень хорошо, пусть даже чисто гипотетически. — Она улыбнулась. — Я разочарована — мне не удалось доказать ваше несовершенство.

Взгляд следующего испытуемого был устремлен в одну точку на задней стене зала. Парень явно хотел очутиться где-то в другом месте.

— Ной Збарски, — окликнула его серп Кюри.

— Да, Ваша честь. — Голос ученика дрожал. Интересно, подумала Цитра, как на это прореагирует Кюри? Какой вопрос она может задать этому пареньку, чтобы он не помер со страху?

— Назовите мне пять видов живых существ, которые выделяют нейротоксины, достаточно мощные, чтобы быть эффективными при уколе отравленным дротиком.

Паренек, который последние несколько минут не дышал, выдохнул с шумным облегчением. Он принялся перечислять:

— Ну, ужасный листолаз — крошечная ядовитая лягушка, самое ядовитое животное на земле. Потом синекольчатый осьминог, улитка мраморный конус, тайпан Маккоя и… э-э… палестинский желтый скорпион.

— Превосходно, — одобрила Кюри. — А еще можете назвать?

— Могу, — ответил Ной. — Но вы же сказали — будет только один вопрос.

— А если я скажу, что передумала и прошу назвать шесть, а не пять?

Ной набрал полную грудь воздуха, и тут же выдохнул.

— Тогда я в самых почтительных выражениях сказал бы, что вы не держите своего слова, а серп обязан держать свое слово.

Серп Кюри заулыбалась.

— Ответ принят! Очень хорошо!

И вот подошла очередь Цитры.

— Цитра Терранова.

Девушка уже давно поняла, что серп Кюри знает имена всех учеников, и все же слышать свое имя из ее уст — в этом было нечто шокирующее.

— Да, почтенный серп Кюри.

Женщина наклонилась ближе, глубоко заглянула Цитре в глаза.

— Каков ваш самый плохой в жизни поступок?

Цитра была готова к любому вопросу. К любому, но не к этому.

— Простите?..

— Это же очень простой вопрос, дорогая. Каков ваш самый плохой в жизни поступок?

Цитра сжала челюсти. Во рту стало сухо. Она знала ответ — даже размышлять не надо было.

— Можно немного подумать?

— Думайте.

Из зала донесся чей-то ехидный комментарий:

— У нее на совести столько дурных поступков, что трудно выбрать.

Зал грохнул. В этот момент Цитра ненавидела их всех.

Она посмотрела прямо в глаза серпу Кюри. Ох уж эти всевидящие серые глаза! И на вопрос придется отвечать, никуда не денешься…

— Мне было восемь, — начала Цитра. — Я толкнула одну девочку, и она упала с лестницы. Она сломала шею и провела три дня в центре оживления. Я так никогда и не сказала ей, что это я ее толкнула. Это был мой самый плохой в жизни поступок.

Серп Кюри кивнула и сочувственно улыбнулась. А потом проговорила:

— Вы лжете, дорогая. — Повернувшись к собранию, она печально покачала головой. — Ответ не принимается. — Затем снова обернулась к Цитре: — Идите. Серп Фарадей назначит вам наказание.

Цитра не стала спорить и настаивать, что говорит правду. Потому что это была неправда. Но как серп Кюри узнала?!

Цитра вернулась на свое место, не в силах даже взглянуть на серпа Фарадея. Тот не сказал ей ни слова.

Серп Кюри перешла к Роуэну, который стоял с таким нахально-уверенным видом, что Цитре захотелось засветить ему в глаз.

— Роуэн Дамиш, — сказала серп Кюри. — Чего вы боитесь? Чего вы боитесь больше всего на свете?

Роуэн ни секунды не колебался. Он пожал плечами и ответил:

— Я ничего не боюсь.

Цитра не была уверена, что расслышала правильно. Он сказал, что ничего не боится? Совсем рехнулся?!

— Может быть, вам надо немного подумать, прежде чем ответить? — предложила Кюри, но Роуэн лишь головой мотнул.

— Не о чем думать. Это мой ответ. Не собираюсь его менять.

Полная тишина в зале. Цитра поймала себя на том, что невольно трясет головой. А потом до нее дошло. Да ведь он делает это ради нее! Чтобы не одна она страдала, когда придется нести наказание. Чтобы Цитра не чувствовала себя проигравшей. И хотя ей по-прежнему хотелось его стукнуть, причина теперь была совсем другой.

— Итак, — подытожила Кюри, — сегодня у нас тут объявились один идеальный ученик и один абсолютно бесстрашный. — Она вздохнула. — Но, боюсь, абсолютно бесстрашных людей не бывает, так что ваш ответ, как вы, наверно, сами догадываетесь, не принимается.

Она подождала, возможно, ожидая, что Роуэн как-то отреагирует, но тот молчал.

— Идите. Серп Фарадей назначит вам наказание.

Роуэн вернулся на свое место рядом с Цитрой все с тем же бесшабашным видом.

— Ну ты и идиот! — прошептала она ему.

Юноша пожал плечами, как только что сделал это перед серпом Кюри.

— Наверно.

— Думаешь, я не понимаю, почему ты это сделал?

— Может, я поступил так, чтобы лучше выглядеть на следующем конклаве. Может, если бы я сегодня ответил слишком хорошо, в следующий раз мне бы задали вопрос намного труднее.

Но Цитра понимала — это ложная, вывернутая логика. Роуэн никогда не мыслил таким образом. И тут заговорил серп Фарадей — голосом тихим и размеренным, но до того напряженным, что мороз шел по коже:

— Напрасно ты это сделал.

— Я приму любое наказание, которое вы назначите, — сказал Роуэн.

— Да разве дело в наказании!

К этому моменту серп Кюри проэкзаменовала еще нескольких учеников. Одного она отослала на его место, два других остались.

— Может быть, серп Кюри сочтет мой поступок благородным, — предположил Роуэн.

— Вот именно, и точно так же решат все остальные, — сказал Фарадей. — Мотивы очень легко превратить в оружие.

— И это доказывает, — подхватила Цитра, обращаясь к Роуэну, — что ты идиот!

Но он лишь смотрел на нее с улыбкой, в точности отвечающей этому определению.

Цитра думала, что за ней осталось последнее слово и что вопрос исчерпан — по крайней мере, до того момента, когда они вернутся домой и серп Фарадей назначит им какое-нибудь неприятное, но справедливое наказание.

Она ошибалась.

Когда экзекуция над учениками закончилась, стало ясно, что серпы устали. Внимание было уже не то. В зале стоял неумолчный гул голосов: собравшиеся обсуждали планы на предстоящий ужин, ведь время уже приближалось к семи. На повестке оставалась еще пара вопросов: ремонт здания, а также стоит ли серпу сообщать в коллегию, когда он заворачивает за угол, чтобы никого не шокировало, когда на следующий конклав он заявится помолодевшим лет на тридцать. Однако эти мелочи не вызывали у публики особого интереса.

И только под самый занавес один серп поднялся с места и обратился к Ксенократу. Это была женщина, одетая в зеленую, расшитую изумрудами мантию. Приспешница серпа Годдарда.

— Прошу меня простить, Ваше превосходительство, — начала она, хотя было ясно, что она обращается не к одному Верховному Клинку, но ко всему собранию. — Я испытываю глубокое беспокойство в отношении наших новых учеников. В частности тех, которых набрал почтенный серп Фарадей.

И Цитра, и Роуэн уставились на выступающую. Фарадей не пошевелился. Казалось, он застыл, опустив глаза, словно в медитации. Или, вернее, он готовил себя к тому, что сейчас последует.

— Насколько мне известно, никогда еще ни один серп не брал двоих учеников одновременно и не заставлял их соревноваться друг с другом за кольцо, — продолжала зеленая женщина.

Ксенократ оглянулся на Гласа Закона, в чьей юрисдикции были подобные вопросы.

— Правила этого не запрещают, серп Рэнд, — сказал Глас.

— Это правда, — кивнула та. — Но соревнование по всем очевидным признакам вылилось в свою противоположность. Как мы разберемся, кто из них более достоин кольца, если они будут и дальше помогать друг другу?

— Ваша жалоба принята во внимание, — сказал Ксенократ, но серп Рэнд еще не закончила.

— С целью точно удостовериться, что соревнование действительно является соревнованием, предлагаю внести одно маленькое дополнительное условие.

Серп Фарадей стремительно вскочил на ноги.

— Протестую! — выкрикнул он. — Конклав не имеет права вмешиваться в то, как я воспитываю своих учеников! Это мое, и только мое право — учить, тренировать и наказывать их!

Словно издеваясь, Рэнд вскинула руки в жесте притворного великодушия:

— Я всего лишь пытаюсь сделать ваш окончательный выбор воистину честным и справедливым.

— Вы считаете, что можете обмануть этот конклав своим фальшивым блеском? Мы не настолько примитивны, чтобы нас могли ослепить сверкающие побрякушки!

— Каково ваше предложение, серп Рэнд? — спросил Ксенократ.

— Я протестую! — снова воскликнул Фарадей.

— Вы не можете протестовать против того, что еще не прозвучало!

Фарадей замолчал в ожидании.

Цитра следила за происходящим с таким чувством, будто она — посторонняя зрительница и наблюдает за теннисным матчем, подошедшим к решающей подаче. Но она ведь не посторонняя! Она мяч в этой игре. И Роуэн тоже.

— Предлагаю следующее, — проговорила серп Рэнд. В этот момент она напоминала изготовившегося к атаке желтого палестинского скорпиона. — Когда победитель будет объявлен, то его или ее первым деянием в качестве серпа должна стать прополка проигравшего.

Зал дружно ахнул, а потом глухо загомонил. А еще — Цитра не верила своим ушам — послышались смех и возгласы одобрения. Не может же эта зеленая предлагать такое всерьез! Должно быть, это следующий уровень испытания.

Фарадей был настолько вне себя, что в первый момент не мог говорить. Не находил слов. Но наконец он взял себя в руки и яростно загремел, словно гром, словно стихия, словно прибой, обрушивающийся на берег:

— Это пощечина всем нам! Это противно всему, чем мы являемся! Всему, что мы делаем! Мы пропалываем поле, тогда как вы с серпом Годдардом вкупе с остальными его апостолами — вы превращаете благородное дело в кровавый спорт!

— Чушь! — отрезала Рэнд. — Мое предложение исполнено глубокого смысла. Угроза прополки гарантирует, что победителем станет достойнейший.

К ужасу Цитры, вместо того, чтобы с ходу отмести это предложение, Ксенократ обратился к Гласу Закона:

— Есть ли правила, запрещающие это?

Глас углубился в размышления, а потом сказал:

— Поскольку отсутствует прецедент двойного ученичества, нет и правил относительно того, как с ним поступать. Это предложение не противоречит нашим основным принципам.

— Принципам? — крикнул серп Фарадей. — Принципам?! Высокая мораль — вот что должно быть нашими принципами! То, что мы вообще обсуждаем подобное предложение — уже самое настоящее варварство!

— Ох, прошу вас, — сказал Ксенократ, преувеличенно театрально взмахнув рукой. — Не надо мелодрамы, Фарадей. В конце концов, это последствия вашего собственного решения взять себе двоих учеников, когда и одного более чем достаточно.

И в этот момент часы принялись отбивать семь.

— Требую всесторонних дебатов и голосования по этому вопросу! — крикнул серп Фарадей, но уже прозвучали три удара, и Ксенократ проигнорировал его выкрик.

— В силу данных мне полномочий Верховного Клинка относительно дела Роуэна Дамиша и Цитры Террановы постановляю: тот, кто победит в соревновании, будет обязан при получении своего кольца выполоть проигравшего.

Он тяжело ударил своим молотком о трибуну, ставя последнюю точку в заседании конклава и в судьбе двоих юных учеников.

Бывают моменты, когда мне остро не хватает общения с Грозовым Облаком. Наверное, нам всегда хочется того, что недоступно. Другие могут обращаться к Облаку за советом, просить о разрешении споров и конфликтов. Кое-кто доверяется ему, как исповеднику, потому что у него сочувственное и непредвзятое ухо, и к тому же Облако не сплетничает. Лучший слушатель в мире.

Но не для серпов. Для нас Грозовое Облако — это вечное молчание.

Разумеется, мы имеем неограниченный доступ к сокровищнице его знаний. Серпы пользуются Грозовым Облаком для выполнения бесчисленных задач. Но для нас оно лишь база данных. Инструмент, не более того. Как сущности — как сознательной единицы бытия — его для нас нет.

И все же Облако существует, и мы это знаем.

Отчуждение от коллективной мудрости человечества — это еще одно препятствие, отделяющее серпов от прочих людей.

Грозовое Облако, конечно, видит нас. Оно в курсе наших мелочных дрязг и знает о растущей в наших рядах коррупции, хотя и приняло на себя обет невмешательства. Как оно относится к нам, серпам, — презирает, но терпит, потому что деваться некуда? Или просто-напросто предпочитает вообще о нас не думать? И что хуже — когда тебя презирают или когда игнорируют?

Поезд мчался сквозь промозглую ночь, и дождь струился по вагонным стеклам, искажая свет фонарей снаружи. А потом фонари и вовсе исчезли. Роуэн знал, что поезд просто идет по сельской местности; однако тьма за окном могла бы с тем же успехом быть тьмой безвоздушного космического пространства.

— Я на это не пойду, — проговорила Цитра, нарушив молчание, которое они хранили с самого момента закрытия конклава. — Им меня не заставить!

Фарадей не промолвил ни слова. Он даже не смотрел на нее. Поэтому Роуэн взял на себя труд ответить:

— Еще как заставят.

Наконец Фарадей поднял на них глаза.

— Роуэн прав, — сказал он. — Они найдут кнопку, которая вынудит тебя плясать, и ты будешь плясать, независимо от того, насколько ужасна будет музыка.

Цитра пнула ногой пустое сиденье напротив.

— Почему они такие бессердечные? За что они так нас ненавидят?!

— Ну, не все такие, — возразил Роуэн. — И вообще я думаю, что дело тут вовсе не в нас…

В самом деле, Фарадея все глубоко уважали; и хотя он сегодня не выступил против Годдарда напрямую, его отношение к этому человеку ни для кого не было тайной. Наверняка Годдард рассматривал Фарадея как угрозу, и нападение на Роуэна и Цитру было предупреждающим выстрелом.

— А если мы оба провалимся? — предположила Цитра. — Если мы оба окажемся дрянными учениками, то они не смогут выбрать ни того, ни другого.

— Они все равно выберут, — ответил Фарадей с категоричностью, не оставляющей места для сомнений. — Как бы плохо вы ни выступили, они выберут одного из вас, хотя бы ради того, чтобы насладиться спектаклем. — Он скривился от отвращения. — И чтобы создать прецедент.

— Уверен на все сто: у Годдарда хватит друзей, чтобы это обеспечить, — сказал Роуэн. — Думаю, Верховный Клинок тоже на его стороне.

— Воистину. — Серп Фарадей тяжело вздохнул. — Никогда еще в коллегии не было столько шестеренок внутри шестеренок.

Роуэн закрыл глаза. Он хотел бы так же закрыть и свое сознание, чтобы спрятаться от собственных мыслей. «Через восемь месяцев Цитра меня убьет, — подумал он. — Или я убью ее». Если назвать убийство «прополкой», оно от этого не перестанет быть убийством. Он любил Цитру, но достаточно ли, чтобы пожертвовать собой и дать ей выиграть? Цитра-то наверняка не отступит!

Открыв глаза, он обнаружил, что девушка смотрит на него. Она не отвела взгляд.

— Роуэн, — начала она, — что бы ни случилось, знай…

— Стоп! — оборвал ее Роуэн. — Не надо.

Остаток пути они проделали в молчании.

Цитра, которую и без того нельзя было назвать соней, в ночь после возвращения домой почти не спала. Стоило только ей забыться, как образы серпов, увиденных ею на конклаве — и мудрых, и злокозненных, и сострадательных, и безразличных — наполняли даже эти намеки на сны, и она тут же просыпалась. Такую тонкую задачу, как подрезка древа человечества, нельзя ставить в зависимость от причуд исполняющей ее личности. Серпы должны стоять выше мелкой грызни, так же, как они возвышаются над законом. Фарадей был, безусловно, из таких. Если она станет серпом, то последует по его стопам. А если не станет, тогда это не будет иметь значения, потому что она будет мертва.

Возможно, в этом решении — чтобы один из них выполол другого — была какая-то извращенная мудрость. Кем бы ни оказался этот «счастливец», начало его жизни в качестве серпа ознаменуется горькой трагедией. Он никогда не забудет, какую цену заплатил за свое кольцо.

Утро началось без грома фанфар. Наступил самый обычный день, такой же, как все другие. Дождь закончился, из-за бегущих облаков выглянуло солнце. Была очередь Роуэна готовить завтрак — яичницу и картофельные оладьи, которые он никогда как следует не прожаривал. Фарадей не роптал, если еда оказывалась не на должном уровне. Он ел, что давали, и не терпел жалоб от других. Наказанием за неудобоваримость обеда было то, что повару приходилось съедать его самому.

Цитра ела, несмотря на отсутствие аппетита. Пусть весь мир летит вверх тормашками, а завтрак по расписанию.

Когда Фарадей нарушил молчание, это было как если бы в окно влетел кирпич.

— Сегодня я пойду один. Вы останетесь дома и будете заниматься.

— Да, серп Фарадей, — сказала Цитра. Роуэн сказал то же самое с опозданием на полсекунды, словно эхо.

— Для вас ничего не изменилось.

Цитра уставилась в свою тарелку. Роуэн взял на себя смелость возразить:

— Все изменилось, сэр.

И тут Фарадей произнес загадочную фразу, смысл которой дошел до них гораздо позже:

— Возможно, все изменится еще раз.

И ушел.

Пространство между Роуэном и Цитрой быстро превратилось в минное поле. В опасную ничейную полосу, не обещавшую ничего, кроме беды. Даже в присутствии серпа Фарадея им было довольно сложно договориться между собой, а уж после его ухода они остались без какого бы то ни было связующего звена.

Роуэн предпочел делать уроки в своей каморке, а не в оружейной, потому что пришлось бы сидеть там одному, без Цитры, что вызвало бы ощущение какой-то мучительной неправильности. Тем не менее, он держал свою дверь слегка приоткрытой, надеясь, что Цитра захочет навести мост через пропасть. Он слышал, как девушка ушла — наверно, на пробежку. Она попыталась справиться с мрачным дискомфортом их новой ситуации, в отличие от Роуэна, удалив себя из нее полностью, а не частично.

Она отсутствовала довольно долго, но вот наконец вернулась. Роуэн знал: если он хочет, чтобы и между ними, и в его собственной душе воцарился покой, он должен первым ступить на минное поле.

Он стоял перед ее закрытой дверью целую минуту, пока не собрался с духом и не отважился постучать.

— Чего надо? — послышался глухой голос с той стороны.

— Можно войти?

— Не заперто.

Роуэн повернул ручку и открыл дверь. Цитра стояла посередине комнатки и упражнялась с охотничьим ножом — рассекала им воздух, будто сражаясь с призраками.

— Отличная техника, — похвалил Роуэн. И добавил: — Если собираешься выполоть стаю злых волков.

— Навык есть навык, не имеет значения, пользуешься ты им или нет. — Она сунула нож в ножны и швырнула его на стол, после чего уперла руки в бока. — Так чего тебе надо?

— Я только хотел попросить прощения, что оборвал тебя… ну, тогда, в поезде.

Цитра пожала плечами.

— Я несла чушь. Ты был прав, заткнув мне рот.

Положение становилось неловким, поэтому Роуэн бросился на прорыв:

— Может, поговорим об этом?

Она отвернулась от него, села на кровать и открыла учебник анатомии, как будто собиралась углубиться в чтение. Не сразу сообразила, что держит книгу вверх ногами.

— А о чем тут говорить? Я убиваю тебя, или ты убиваешь меня. В любом случае, не хочу об этом думать сейчас. Припечет — тогда и подумаю.

Она посмотрела в открытую книгу, повернула ее правильной стороной вверх, а потом, решив, что хватит притворяться, захлопнула и бросила на пол.

— Я просто хочу побыть одна. Понял?

И все же Роуэн не ушел, а присел на краешек ее кровати. Поскольку она не прогнала его, он придвинулся к ней чуть ближе. Цитра следила за его действиями, но помалкивала.

Ему хотелось дотянуться до нее, может быть, притронуться к щеке, но вдруг вспомнил о торговке, которую выпололи прикосновением. Что за извращенный способ! Роуэну хотелось поцеловать Цитру. Нет больше смысла это отрицать. Он уже много недель подавлял желание поцеловать ее, потому что знал — учитель этого не потерпит. Но серпа Фарадея сейчас здесь не было, и водоворот, в который бросили их обоих, смыл все ставки со стола.

И тут, к его изумлению, она сама резко наклонилась к нему и поцеловала, застав Роуэна врасплох.

— Ну вот, — сказала она. — Мы сделали это. Доволен? Теперь вали отсюда.

— А если я не хочу валить?

Цитра помедлила. Достаточно долго, чтобы стало ясно — она не против, если он останется. И все же в конце концов она сказала:

— Из этого не выйдет ничего хорошего. Ни для тебя, ни для меня.

Она отодвинулась от него подальше и прижала колени к груди.

— Я вовсе не влюблена в тебя, Роуэн. И хочу, чтобы так это и оставалось.

Роуэн поднялся и переместился в более безопасное место — на порог. Там он обернулся и сказал:

— Все в порядке, Цитра. Я тоже не влюблен в тебя.

Я не из тех, кто легко впадает в ярость, но как смеет эта старая гвардия диктовать, как мне себя вести?! Как было бы хорошо, если бы они все до единого самовыпололись, чтобы нам покончить с этими ханжами, изнывающими от ненависти к себе! Я предпочитаю заниматься прополкой с гордостью, а не со стыдом. Я выбираю жизнь, хотя и несу смерть. Да, это не ошибка. Я считаю, что мы, серпы, стоим над законом, потому что заслуживаем этого. Я предвижу день, когда новых серпов станут выбирать не за какую-то туманную, эзотерическую высокоморальность, а потому, что они испытывают удовольствие, отбирая жизнь. В конце-то концов, мы живем в совершенном мире, а в совершенном мире все имеют право наслаждаться своей работой, не так ли?

На пороге большого особняка, принадлежащего директору компании, стоял серп. Собственно, серпов было четверо, просто остальные трое держались несколько позади, отдавая человеку в королевском синем роль своего полномочного представителя.

Директора охватил страх, нет, даже не страх, а ужас, но он бы не сделал такой великолепной карьеры, если бы не умел держать свои эмоции при себе. Он обладал острым умом и лицом прожженного игрока в покер. Он не позволит себя запугать этому олицетворению смерти, явившемуся на его порог, пусть его мантия и расшита бриллиантами!

— Я удивлен. Вам удалось дойти до входной двери, а моя охрана меня даже не уведомила, — сказал директор как можно более непринужденно.

— Они бы уведомили, но мы их выпололи, — сказала женщина-серп с паназиатскими чертами лица, одетая в зеленую мантию.

Директор не позволил этой новости выбить себя из седла.

— А, так я вам нужен, чтобы дать их личные данные — ведь вы должны сообщить их родным?

— Не совсем, — сказал старший серп. — Можно войти?

И поскольку директор знал, что отказать не имеет права, он отступил в сторону.

Бриллиантовый серп и его радужная свита проследовали в дом и принялись оглядываться, оценивая элегантную роскошь особняка.

— Я почтенный серп Годдард. Это мои партнеры, молодые серпы Вольта, Хомски и Рэнд.

— Стильные мантии, — заметил директор, все еще успешно скрывая свой страх.

— Благодарю, — ответил серп Годдард. — Вижу, у вас отменный вкус. Мои комплименты вашему оформителю.

— Это моя жена, — сказал директор, внутренне содрогаясь оттого, что, упомянув ее, привлек к ней внимание этих живодеров.

Серп Вольта — молодой человек африканской наружности, одетый в желтую мантию — прогулялся по просторному вестибюлю, заглядывая в арки, открывающие проходы в другие части дома.

— Все по фэншуй, — одобрил он. — Поток энергии очень важен в таком большом доме.

— И бассейн тут, должно быть, внушительного размера, — сказал тот, что носил мантию цвета пламени, украшенную рубинами. Серп Хомски. Блондин с бледным и жестоким лицом.

Директору показалось, что визитеры намеренно и не без удовольствия затягивают разговор. Чем больше он им подыгрывает, тем сильнее их власть над ним. Он решил прекратить светскую болтовню прежде, чем они увидят, как он сломается.

— Осмелюсь спросить — по какому делу вы пришли?

Серп Годдард взглянул на него, но проигнорировал вопрос. Он кивнул своим подчиненным, и двое из троих ушли. Тот, кто в желтом, устремился вверх по винтовой лестнице, женщина в зеленом отправилась исследовать первый этаж. Бледный в оранжевом остался в вестибюле. Он был самым крупным из этой четверки — настоящая гора мышц — и, возможно, служил своему шефу также и телохранителем. Как будто нашелся бы глупец, решивший покуситься на серпа!

Директор подумал — а где сейчас его дети? В саду с няней? Наверху? Он не знал, а последнее, чего бы ему хотелось, — это позволить серпам без присмотра шататься по его дому.

— Подождите! — сказал он. — Какова бы ни была ваша цель, уверен, мы сможем договориться. Вам, конечно, известно, кто я, не так ли?

Вместо того, чтобы посмотреть на директора, серп Годдард вперился взглядом в картину на стене.

— Некто достаточно богатый, чтобы иметь в своей коллекции Сезанна, — отозвался он.

Может ли так статься, что он не знает? Неужели они зашли сюда просто так, случайно? Собственно, серпы и обязаны делать свой выбор случайно, но ведь не до такой же степени?! Директор почувствовал, как плотина, сдерживающая его страхи, пошла трещинами.

— Пожалуйста, — взмолился он. — Меня зовут Максим Изли. Вы, конечно, слышали мое имя?

Серп смотрел на него, и в его глазах не было и тени узнавания. Реакция пришла со стороны серпа, одетого в пламя.

— Так это вы управляете компанией «Перерождение»?

Наконец-то и Годдард узнал его.

— О, верно! Ваша компания вторая в индустрии обновления.

— Скоро будет первой, — похвалился Изли по привычке. — Как только мы запустим нашу технологию, позволяющую обновляться до возраста, моложе двадцати одного.

— У меня есть друзья, воспользовавшиеся вашими услугами. Я сам еще пока что не заворачивал за угол.

— Вы можете стать первым человеком, опробовавшим наш новый процесс.

Годдард со смехом повернулся к своему приспешнику:

— Ты можешь вообразить меня подростком?

— Под чем?!

Чем больше они веселились, тем сильнее ужас овладевал мистером Изли. Больше не имело смысла скрывать свое отчаяние.

— Но есть же что-то, чего бы вам хотелось! Я могу дать вам нечто ценное…

И тут наконец Годдард выложил карты на стол:

— Я хочу ваше поместье.

Изли едва успел подавить возглас «Простите, что?», поскольку заявление Годдарда не оставляло места для толкований. Собственно, не заявление, а наглое требование. Но Максим Изли не был бы Максимом Изли, если бы не умел договариваться.

— В моем гараже стоят десятка два автомобилей Эпохи Смертности. Каждый из них бесценен! Возьмите любой. Возьмите все!

Серп подступил ближе, и Изли неожиданно обнаружил, что к его горлу справа от адамова яблока прижимается лезвие. Он и не заметил, когда серп выхватил нож. Все произошло так быстро — клинок, казалось, материализовался около яремной вены Изли прямо из воздуха.

— Давай-ка внесем ясность, — спокойно промолвил Годдард. — Мы здесь не затем, чтобы торговаться. Мы серпы и, согласно закону, можем взять все, что хотим. Хотим забрать жизнь — заберем. Вот так просто. У тебя здесь нет никакой власти. Тебе все ясно?

Изли кивнул, почувствовав при этом, как клинок надрезал ему кожу. Удовлетворенный, Годдард убрал нож от его горла.

— Такое поместье, как это, требует солидного штата прислуги — всяких там дворецких, садовников, может, даже конюхов. Сколько у тебя персонала?

Изли попытался что-то выдавить, но ничего не получилось. Он прочистил горло и попробовал еще раз.

— Двенадцать, — сказал он. — Двенадцать работников на полную ставку.

В это мгновение из кухни появилась женщина в зеленом — серп Рэнд, — ведя за собой молодого человека, которого жена Изли недавно приняла на работу. С виду парню было лет двадцать с небольшим. Изли не помнил его имени.

— И кто же это такой? — поинтересовался Годдард.

— Чистильщик бассейна.

— Ах чистильщик бассейна… — издевательски повторила Рэнд. — Красавчик, которого жена наняла для ухода за бассейном. Ну-ну…

Годдард кивнул своему амбалу в оранжевом. Тот подошел к молодому человеку, протянул руку и коснулся его щеки. Парень упал как подкошенный, его голова ударилась о мраморный пол. Глаза его остались открытыми, но жизнь из них ушла. Молодого человека выпололи.

— Работает! — констатировал серп Хомски, глядя на свою ладонь. — Определенно стоит того, что за него заплатил Главный Оружейник.

— Итак, — сказал Годдард, — хотя мы вправе взять все, что пожелаем, я человек справедливый. В обмен на это прекрасное поместье я предлагаю тебе, твоей семье и оставшемуся в живых персоналу полный иммунитет на каждый год, который мы проведем здесь.

На Изли мгновенно накатила мощная волна облегчения. «Ну и дела, — подумал он. — У тебя украли дом, а ты все равно радуешься».

— На колени! — скомандовал Годдард. Изли подчинился. — Целуй!

Изли не медлил ни мгновения — приложился к кольцу, да так, что оправой ему защемило губу.

— А теперь иди в свой офис и подай в отставку, и чтобы решение вступило в силу немедленно.

На этот раз Изли не успел прикусить язык:

— Простите, что?

— Твою работу может выполнять кто-нибудь другой. Уверен, есть много таких, у кого руки чешутся занять твое место.

Изли поднялся на дрожащих ногах.

— Но… но почему? Пожалуйста, просто дайте мне и моей семье уйти! Мы не доставим вам неприятностей. Ничего не возьмем, кроме одежды, которая на нас сейчас. Вы больше никогда нас не увидите!

— Увы, я не могу позволить вам уйти, — сказал серп Годдард. — Мне нужен новый чистильщик для бассейна.

Я считаю, это было мудрое решение — запретить серпам выпалывать друг друга. Оно было принято для того, чтобы не допустить борьбы за власть на византийский манер; но там, где есть власть, всегда есть те, кто изыщет способ ее захватить.

И еще я считаю правильным, что нам дана власть выпалывать себя самих. Должна признать, бывали времена, когда я раздумывала, не совершить ли мне самопрополку. В моменты, когда груз ответственности становился слишком тяжелым, казалось, что сбросить ярмо этого мира — наилучший выбор. Но одна мысль все время останавливала мою руку.

Если не я, то кто же?

Будет ли серп, который придет на мое место, человеком сострадательным и справедливым?

Я могу принять мир, в котором нет меня. Но я не выношу мысли о том, что в мое отсутствие прополку будет производить кто-то другой.

После полуночи Цитру и Роуэна разбудил громкий стук в дверь. Они выскочили из своих каморок, встретились в коридоре и рефлекторно взглянули на закрытую дверь серпа Фарадея. Цитра повернула ручку — дверь оказалась не заперта. Девушка приоткрыла ее и, заглянув в щель, обнаружила, что серпа в спальне нет. Постель была не смята.

Это было необычно, хотя и не сказать, чтобы совсем неслыханно для Фарадея — задерживаться в городе так поздно. Они понятия не имели, чем он занимался в такие ночи, и не хотели спрашивать. Первое, от чего ученики избавлялись довольно быстро — это любопытство. Цитра с Роуэном давно уже поняли, что в жизни серпа есть много такого, о чем им лучше не знать.

Неумолимый стук продолжался, причем колотили кулаками, а не костяшками пальцев.

— И что? — сказал Роуэн. — Ну он забыл свои ключи. И что?

Это было самое разумное объяснение, а самое разумное объяснение, как правило, оказывается верным, так ведь? Ребята направились к входной двери, мысленно приготовившись получить взбучку.

«Как это — вы не слышали моего стука? — накинется на них учитель. — Насколько мне известно, в течение последних двух веков на земле нет глухих!»

Но открыв дверь, они обнаружили на пороге не серпа Фарадея, а двух офицеров. Да не простых служителей порядка, а членов Гвардии Клинка в униформах, украшенных эмблемой Ордена серпов.

— Цитра Терранова и Роуэн Дамиш? — осведомился один из гвардейцев.

— Да, — ответил Роуэн. Он сделал небольшой шаг вперед и заслонил Цитру плечом. Ему самому его защитный жест казался весьма галантным, тогда как Цитру он только раздосадовал.

— Вам придется пройти с нами.

— Почему? — спросил Роуэн. — Что происходит?

— Не имеем права сказать, — ответил второй гвардеец.

Цитра отпихнула плечо Роуэна в сторону.

— Мы ученики серпа, — сказала она, — а это значит, что Гвардия Клинка служит нам, а не наоборот. Вы не имеете права забирать нас против нашей воли! — Что, скорее всего, было неправдой, но гвардейцы замешкались.

И тогда из темноты раздался голос:

— Предоставьте это мне.

Из мрака выступила знакомая фигура, совершенно неуместная в этом районе города. На темном пороге затканная золотом мантия Верховного Клинка не сияла — она казалась тусклой, чуть ли не коричневой.

— Будьте любезны пойти со мной. Немедленно. Мы пошлем кого-нибудь за вашими вещами.

Поскольку Роуэн стоял в пижаме, а Цитра в халате, ни тот, ни другая не кинулись исполнять распоряжение. Однако они догадывались, что одежда — наименьшая из их проблем.

— Где серп Фарадей? — спросил Роуэн.

Верховный Клинок глубоко вздохнул.

— Он прибегнул к седьмой заповеди, — сказал Ксенократ. — Серп Фарадей выполол себя.

Верховный Клинок Ксенократ представлял собой раздутый клубок противоречий. Он носил пышную мантию из богатой парчи, зато на ногах его красовались сильно поношенные шлепанцы. Он жил в простой бревенчатой хижине, зато размещалась она на крыше самого высокого фулькрумского небоскреба. Его расшатанная мебель, надерганная из разных гарнитуров, казалось, была куплена в секонд-хэнде, зато пол под нею устилали бесценные ковры-гобелены, место которым только в музее.

— Не могу передать, как мне жаль, — сказал он Цитре и Роуэну, до сих пор не оправившимся от потрясения, чтобы осознать всю глубину постигшего их несчастья.

Уже настало утро. Все трое примчались на частном гиперпоезде в Фулькрум, и сейчас находились на маленькой дощатой террасе, за которой раскинулся ухоженный зеленый газон, окантованный узким уступом. За уступом зияла пропасть глубиной в сто девятнадцать этажей. Верховный Клинок не желал, чтобы что-либо закрывало ему обзор. Если уж ты так глуп, что умудрился свалиться с крыши, то поделом тебе — трать время и деньги на оживление.

— Когда нас покидает серп — это всегда трагедия, — продолжал горевать Ксенократ, — особенно если это столь уважаемый человек, как серп Фарадей.

Во внешнем мире на Ксенократа работала целая команда помощников и осведомителей, но здесь, дома, у него не было ни единого слуги. Еще одно противоречие. Верховный Клинок сам заварил чай и теперь разливал его, предложив гостям сливок, но не дав сахара.

Роуэн пригубил из чашки, а вот Цитра не желала принимать от этого человека ничего, даже самой малости.

— Он был прекрасным серпом и хорошим другом, — сказал Ксенократ. — Нам будет его остро не хватать.

Невозможно было догадаться, искренен Ксенократ или нет. Противоречивая натура Верховного Клинка проявлялась и здесь: его слова одновременно казались и идущими от сердца, и фальшивыми.

По дороге в город он поведал им подробности кончины серпа Фарадея. Накануне вечером, примерно в десять пятнадцать, Фарадей появился на перроне местной железнодорожной станции. Затем, когда показался поезд, он бросился на рельсы. Происшествию имелось несколько свидетелей, которые, по-видимому, испытали облегчение, что серп выполол себя, а не кого-то из них.

Если бы на месте серпа был какой-то другой человек, его останки отправили бы в ближайший центр оживления, но относительно серпов закон был предельно ясен. В этом случае оживления не будет.

— Но это же какая-то бессмыслица, — проговорила Цитра, борясь со слезами и проигрывая в этой борьбе. — Он был не из тех, кто мог так поступить! Он очень серьезно относился к своим обязанностям перед обществом и перед нами, его учениками. Не могу поверить, чтобы он взял и все бросил…

Роуэн хранил молчание, ожидая, когда выскажется Верховный Клинок.

— На самом деле, — проговорил Ксенократ, — это вовсе не бессмыслица.

Прежде чем заговорить снова, он сделал мучительно долгий глоток чаю.

— Согласно традиции, когда наставник производит самопрополку, любой, кто находится у него в обучении, перестает быть его учеником.

Цитра ахнула, поняв, на что намекает Верховный Клинок.

— Он сделал это, — продолжил Ксенократ, — чтобы избавить одного из вас от необходимости выполоть другого.

— А значит, это ваша вина, — сказал Роуэн. И добавил с налетом издевки: — Ваше превосходительство.

Ксенократ застыл.

— Если ты имеешь в виду решение устроить для вас соревнование со смертельным исходом, то это было не мое предложение. Я всего лишь выполнял волю коллегии и, честно говоря, нахожу твою инсинуацию оскорбительной.

— Мнения коллегии мы так и не услышали, — возразил Роуэн. — Голосования не было!

Ксенократ встал, показывая, что беседа окончена.

— Сочувствую вашей утрате, — сказал он.

На самом деле это была утрата не только для Цитры и Роуэна, но для всего Ордена, и Ксенократ прекрасно это знал.

— Значит… это все? — спросила Цитра. — Мы можем возвращаться домой?

— Не совсем, — сказал Ксенократ, на этот раз избегая смотреть собеседникам в глаза. — Хотя по традиции ученики ушедшего серпа освобождаются от своих обязанностей, но другой серп может заступить на его место и принять их к себе. Редко, но все же такое случается.

— Вы? — спросила Цитра. — Это вы вызвались быть нашим наставником?

Но Роуэн прочитал в глазах Ксенократа правду.

— Нет, не он. Это кто-то другой…

— Мои обязанности Верховного Клинка не позволяют мне брать подмастерьев, это невозможно совмещать. Но вы должны чувствовать себя польщенными: на вас сделал заявку не один, а два серпа — по одному на каждого.

Цитра покачала головой:

— Нет! Мы принесли присягу серпу Фарадею и больше никому! Он умер, чтобы освободить нас, значит, мы должны быть свободны!

— Боюсь, я уже дал этим наставникам свое благословение, так что вопрос решен, — сказал Ксенократ, а затем, обратился к каждому из них по очереди: — Ты, Цитра, станешь ученицей почтенного серпа Кюри…

Роуэн закрыл глаза. Он обо всем догадался еще до того, как Ксенократ произнес:

— А ты, Роуэн, продолжишь обучение в умелых руках почтенного серпа Годдарда.

Я никогда не брала учеников. Попросту не считала себя вправе навязывать другому человеку наш образ жизни. Я часто задаюсь вопросом: а каковы побуждения других серпов? Для некоторых это тщеславие: «Учись у меня и почитай меня, потому что я такой мудрый». Для других, возможно, это компенсация за невозможность иметь детей: «Стань на год моим сыном или дочерью, и я дам тебе власть над жизнью и смертью». А для третьих, полагаю, это способ подготовиться к собственной самопрополке: «Стань новым мной, чтобы старый я мог спокойно оставить этот мир».

Подозреваю, однако, что если я когда-нибудь обзаведусь учеником, то это случится по совершенно иной причине.

На восточной оконечности Средмерики, недалеко от границы с Востмерикой, есть дом, под которым течет река. Она низвергается из-под фундамента красивым водопадом.

— Дом спроектировал один знаменитый архитектор Эпохи Смертности, — сказала серп Кюри Цитре, ведя ее по пешеходному мостику к входной двери. — Строение пришло в негодность — сама понимаешь, такие дома, как этот, не могут выжить без постоянной заботы. Оно было в ужасающем состоянии, и никому не было дела до его сохранности. И только присутствие здесь серпа помогло привлечь пожертвования, необходимые для восстановления. Теперь здание вернуло себе былую славу.

Серп Кюри открыла дверь и пропустила Цитру вперед.

— Добро пожаловать в «Дом над водопадом»[9], — сказала Кюри.

Первый этаж представлял собой просторное открытое помещение с полированным каменным полом, деревянной мебелью, большим камином и множеством окон. Водопад шумел прямо под обширной террасой. Неумолчный плеск воды, бегущей под домом и устремляющейся вниз, не раздражал, а наоборот — успокаивал.

— Я никогда раньше не бывала в доме с именем, — сказала Цитра, оглядываясь вокруг и изо всех сил стараясь не впечатлиться. — А это не слишком ли? В смысле, для серпа. Разве вам не положено жить простой жизнью?

Цитра понимала, что ее комментарий мог рассердить хозяйку дома, но девушке было плевать. Ее присутствие здесь означало, что серп Фарадей умер напрасно. И красивый дом не давал утешения.

Серп Кюри не рассердилась. Сказала лишь:

— Я выбрала это строение не за экстравагантность, а чтобы спасти от разрушения.

Внутреннее убранство было словно заморожено в двадцатом столетии, когда дом построили. Единственными намеками на модернизацию были несколько простых компьютерных интерфейсов в незаметных углах. Даже кухня и та выглядела как в старые времена.

— Пойдем, покажу тебе твою комнату.

Они поднялись по лестнице. Стена слева была сложена из тонких горизонтальных гранитных плит, а по стене справа, словно отражение, шли бесконечные ряды полок с книгами. На втором этаже располагалась просторная спальня серпа Кюри. На третьем — спальня поменьше и кабинет. Спальня была меблирована довольно просто. Огромные, как и во всем доме, окна в рамах из полированного кедра занимали практически целиком две стены. За окнами открывался вид на лес, и у Цитры возникло ощущение, будто она в хижине на дереве. Ей нравилось ее новое жилье. И она злилась на себя за то, что оно ей нравится.

— Вы ведь знаете, что я не хочу жить здесь, — сказала девушка.

— Наконец-то. Впервые ты высказалась откровенно. — Серп Кюри еле заметно улыбнулась.

— К тому же, — добавила Цитра, — я знаю, что не нравлюсь вам. Так почему тогда вы взяли меня?

Серп Кюри пронзила ее своими холодными, непроницаемыми серыми глазами.

— Нравишься ты мне или нет — к делу не относится, — сказала она. — У меня были на то свои причины.

С этими словами она оставила Цитру в спальне одну, даже не попрощавшись.

Цитра не заметила, как уснула. Она и не представляла себе, до чего измучилась. Лежа поверх одеяла, девушка смотрела на деревья, слушала бесконечный плеск реки под домом и размышляла, а не превратится ли однажды этот шум из успокаивающего в невыносимый. А потом вдруг открыла глаза навстречу резкому свету потолочной лампы. Сощурившись, она увидела серпа Кюри на пороге комнаты, около выключателя. Снаружи царила тьма. Не просто тьма, а полное отсутствие света, как в космосе. Цитра по-прежнему слышала реку, но не видела даже намека на деревья.

— Ты забыла про ужин? — спросила серп Кюри.

Цитра встала, не обращая внимания на внезапное головокружение.

— Вы могли бы меня разбудить.

Серп Кюри снисходительно усмехнулась.

— По-моему, как раз это я только что и сделала.

Цитра направилась в кухню. Однако серп пустила ее вперед, а девушка никак не могла припомнить дорогу. Дом представлял собой настоящий лабиринт. Цитра несколько раз свернула не туда, но серп Кюри не спешила ее поправлять — просто ждала, когда ученица сама найдет путь.

Цитра раздумывала, какие у этой женщины предпочтения в еде. Будет ли она молча принимать все, что приготовит ее ученица, как это делал серп Фарадей? Мысль о покойном учителе подняла в ней волну скорби, сменившуюся злостью, но Цитра не знала, на кого именно следует злиться, и гнев, не находя выхода, кипел внутри, причиняя мучительную боль.

Добравшись наконец до главного этажа, Цитра собиралась было ознакомиться с содержимым холодильника и продуктовой кладовой, но, к своему удивлению, обнаружила накрытый на двоих стол с тарелками, полными дымящегося жаркого.

— Мне вдруг страшно захотелось хазенфеффера[10], — сказала Кюри. — Думаю, тебе понравится.

— Я даже не знаю, что это за хазенфеффер такой.

— И лучше тебе не знать.

Серп Кюри уселась за стол, пригласив Цитру последовать своему примеру. Но та пока еще не была готова. Ей казалось, что это какая-то ловушка.

Серп Кюри погрузила ложку в густой соус, но остановилась, увидев, что Цитра по-прежнему стоит.

— Тебе что, нужно официальное приглашение?

Цитра не могла понять — Кюри сердится или веселится.

— Я подмастерье, — сказала девушка. — С чего бы это вам готовить для меня?

— А я и не готовила для тебя. Я готовила для себя. Просто твой урчащий желудок случайно оказался поблизости.

Наконец, Цитра села за стол и попробовала жаркое. Вкусно! Немного с душком, как и положено дичи, но очень, очень даже неплохо. Сладость морковки, глазированной медом, перебивала душок.

— Жизнь серпа стала бы просто невыносимой, если бы мы не позволяли себе маленькие удовольствия — хобби, например. У меня это готовка.

— Очень вкусно, — признала Цитра. И добавила: — Спасибо.

За едой они почти не разговаривали. Цитре было неловко, что она не прислуживает за столом, поэтому девушка встала, чтобы долить воды в стакан Кюри. У серпа Фарадея не было хобби — во всяком случае такого, которое он разделил бы с Цитрой и Роуэном.

При мысли о Роуэне ее рука дрогнула, и немного воды пролилось на стол.

— Ох, простите, серп Кюри! — Цитра схватила свою салфетку и принялась осушать пятно, пока то не растеклось.

— Тебе понадобится рука потверже, если ты собираешься стать серпом.

И опять Цитра не могла понять, говорит ее наставница серьезно или ехидничает. Истолковать поведение этой женщины было еще труднее, чем повадки Фарадея, к тому же умение разбираться в людях вообще никогда не было сильной стороной Цитры. Конечно, она не замечала этого своего недостатка, пока не провела некоторое время с Роуэном. Вот кто оказался настоящим мастером наблюдения! Причем незаметным, ненавязчивым. Цитра вынуждена была напомнить себе, что у нее зато есть другие достоинства: скорость и решительность действий. Отличная координация. Все это сыграет свою роль, если она собирается…

Она не стала додумывать мысль до конца. Просто не позволила себе это. Территория, на которую вела эта мысль, была слишком ужасна.

Утром серп Кюри приготовила оладьи с черникой. После завтрака Кюри и Цитра отправились на прополку.

В то время как серп Фарадей всегда добирался до намеченного места на общественном транспорте (что давало ему возможность в пути просмотреть заметки по избранному объекту), серп Кюри пользовалась старинным спортивным автомобилем, вождение которого требовало значительного мастерства, особенно на извилистой горной дороге.

— Этот «порше» — подарок одного автодилера, торгующего антикварными машинами, — объяснила Цитре серп Кюри.

— Он хотел получить иммунитет? — Цитра сразу уловила, чем руководствовался дилер.

— Нисколько. Я тогда только что выполола его отца, так что иммунитет у него уже был.

— Подождите, — опешила Цитра, — вы выпололи его отца, а он подарил вам автомобиль?

— Да.

— Значит, он ненавидел своего отца?

— Нет, он его очень любил.

— Похоже, я чего-то не понимаю.

Перед ними теперь расстилалась прямая дорога. Серп Кюри переключилась на высокую передачу, и они поехали быстрее.

— Он оценил утешение, которое я дала ему после прополки, — проговорила Кюри. — Истинное утешение ценится на вес золота.

И все равно до Цитры пока не доходило. Дошло лишь позже, когда наступил вечер.

Они ехали в город, находящийся за сотни миль от «Дома над водопадом», и прибыли туда в середине дня.

— Некоторые серпы предпочитают большие города; я предпочитаю городки поменьше, — сказала серп Кюри. — Такие, которые, возможно, целый год не видали прополки.

— А кого мы будем выпалывать? — спросила Цитра. Они как раз искали место для парковки — одно из неудобств пользования несовременным видом транспорта.

— Узнаешь, когда придет время.

Они припарковались на главной улице, затем пошли — неторопливо, как на прогулке, — по этой же улице, деловой, но не суетливой. Спокойная походка серпа Кюри неизвестно почему вселяла в Цитру тревогу. Затем ей пришло в голову, что, когда они ходили на прополку с серпом Фарадеем, в центре его внимания всегда был пункт назначения, и этим пунктом было не место, а личность. Объект. Человек, которого необходимо выполоть. При всем ужасе происходящего, такое поведение придавало Цитре уверенности. С серпом Фарадеем они всегда знали, когда наступит конец их мучениям. С серпом Кюри было иначе — по ее манере вообще нельзя было определить, планировала она все заранее или нет. И для этого была причина.

— Учись наблюдательности, — сказала ей Кюри.

— Если вам нужен наблюдательный ученик, вам стоило выбрать Роуэна.

Серп Кюри не обратила внимания на ее слова.

— Смотри на людей, на их лица, заглядывай им в глаза, наблюдай за походкой.

— И что я должна во всем этом искать?

— Чувство, что они живут слишком долго. Готовность к… завершению. И не важно, сознают они это сами или нет.

— Я думала, что дискриминация по возрасту не разрешается.

— Дело не в возрасте. Дело в стагнации. Некоторые люди тонут в болоте застоя еще до того, как завернут за свой первый угол. А другим для этого могут потребоваться многие сотни лет.

Цитра наблюдала за снующими вокруг прохожими — все они избегали встречаться взглядом с серпом и ее ученицей и старались как можно скорее и как можно незаметнее убраться подальше. Вот из кафе вышла пара; вон там бизнесмен — разговаривает по телефону; какая-то женщина двинулась было через улицу на красный свет, но тут же вернулась на тротуар, в страхе, что ее выполют за нарушение правил уличного движения…

— Не вижу ничего особенного, — сказала Цитра, раздосадованная как заданием, так и своей неспособностью его выполнить.

Из офисного здания — возможно, самого высокого в городе, целых десять этажей, — вышли несколько человек. Серп Кюри нацелилась на одного мужчину из группы, и они с Цитрой последовали за ним на некотором расстоянии. Во взгляде Кюри появилось что-то хищное.

— Ты видишь, как он держит плечи — как будто на них незримый груз?

— Нет.

— Обратила внимание, какая у него походка — немного более расхлябанная, чем у остальных?

— Нет.

— А ты заметила, что обувь у него не начищена — как будто ему наплевать на свой внешний вид?

— Может, у него просто выдался неважный день, — предположила Цитра.

— Может, и так, — согласилась Кюри, — но я предпочитаю думать иначе.

Они подошли к человеку вплотную. Тот, казалось, так и не заметил, что за ним «хвост».

— Остается только увидеть его глаза, — проговорила Кюри. — Чтобы удостовериться окончательно.

Она тронула мужчину за плечо, тот повернулся, и их глаза встретились, но лишь на одну секунду. Почти в то же мгновение мужчина хватанул воздух ртом, словно в изумлении…

…потому что серп Кюри вонзила нож глубоко в его грудную клетку — прямо в сердце. Все было проделано так стремительно, что самого удара Цитра не увидела. Она не видела даже, как серп выхватила нож.

Кюри не сопроводила свои действия ни единым словом. Она лишь извлекла клинок, и человек упал. Он умер еще до того, как рухнул наземь. Прохожие ахнули и бросились в разные стороны — однако не настолько стремительно, чтобы не увидеть следующего акта драмы. Мало кто из них сталкивался со смертью раньше. В их понимании, смерть существовала в некоем замкнутом пространственном пузыре, и так оно и должно быть, до тех пор пока они могут, оставаясь за пределами этого пузыря, заглядывать внутрь него.

Серп вытерла лезвие лоскутком замши того же бледно-лавандового цвета, что и ее мантия. И тогда Цитра потеряла контроль над собой.

— Вы его не предупредили! — выпалила она. — Как вы могли! Ведь вы его даже не знаете! Вы не дали ему приготовиться!

Пламя гнева, вырвавшееся из серпа Кюри, полыхнуло так мощно, что стало почти видимым. Цитра поняла — она совершила кошмарную ошибку.

— НА ЗЕМЛЮ! — загремела серп Кюри. Эхо ее голоса заметалось между кирпичными стенами зданий.

Цитра немедленно плюхнулась на колени.

— ЛИЦОМ В ЗЕМЛЮ! БЫСТРО!

Цитра подчинилась. Страх победил кипевшую в ней ярость. Девушка простерлась на тротуаре, прижавшись правой щекой к асфальту, раскалившемуся под полуденным солнцем. Все, что она могла теперь видеть — это мертвый человек в футе от нее. Его глаза были пусты, и все же он пристально смотрел на нее. Как могут мертвые глаза на что-то смотреть?!

— ТЫ СМЕЕШЬ УКАЗЫВАТЬ, КАК МНЕ ВЫПОЛНЯТЬ МОЮ РАБОТУ?

Казалось, мир вокруг них замер.

— ПРОСИ ПРОЩЕНИЯ! ТЫ БУДЕШЬ НАКАЗАНА ЗА СВОЮ ДЕРЗОСТЬ!

— Простите меня, почтенный серп Кюри! — Услышав это имя, зеваки загалдели. Серп Кюри была живой легендой.

— ПРОСИ УБЕДИТЕЛЬНЕЕ!

— Мне правда очень, очень жаль, серп Кюри! — прокричала Цитра в лицо мертвому человеку. — Я больше никогда не выкажу вам неуважения!

— Вставай!

Кюри больше не полыхала огнем извергающегося вулкана. Цитра поднялась, злясь на свои трясущиеся ноги и непослушные глаза, из которых брызнули слезы. Девушка всей душой желала, чтобы слезы испарились до того, как серп Кюри или кто-то из зрителей заметит их.

Всемирно известная Гранд-дама Смерти повернулась и зашагала прочь. Цитра поплелась следом — униженная, на ватных ногах… В ней возникло дикое желание схватить нож этой ужасной женщины и вонзить ей в спину. Но она тут же разозлилась на себя за это желание.

Они сели в машину. И только отъехав примерно на квартал, серп Кюри обратилась к Цитре:

— Теперь слушай задание. Определи личность этого человека, найди его ближайших родственников и пригласи в «Дом над водопадом», чтобы я могла предоставить им иммунитет. — Она говорила без малейшего намека на гнев, клокотавший в ней всего несколько минут назад.

— Чт… что?

Словно и не было той дикой сцены на улице. Цитра совсем растерялась. У нее даже голова закружилась, как будто из машины вдруг улетучился весь воздух.

— У меня сорок восемь часов на то, чтобы дать им иммунитет. Я хочу, чтобы они пришли в мой дом сегодня вечером.

— Но… но ведь там… вы заставили меня лечь на землю…

— И что?

— Вы так рассердились…

Серп Кюри вздохнула.

— Надо же поддерживать свой имидж, дорогая. Ты стала перечить мне на глазах у публики. У меня не было иного выбора, кроме как прилюдно поставить тебя на место. В дальнейшем постарайся высказывать свое мнение с глазу на глаз.

— Значит, вы не сердитесь на меня?

Кюри ответила не сразу.

— Пожалуй, я немного раздражена. Но, с другой стороны, я должна была предупредить тебя о том, что собираюсь сделать. Твоя реакция была… оправданной. И мои ответные действия тоже.

Цитра вынуждена была признать, что серп Кюри права. Как бы ни захлестывали ученика эмоции, он не должен выходить за определенные рамки. Другой серп, скорее всего, наказал бы ее куда строже.

Они сделали круг и вернулись обратно. Серп Кюри высадила Цитру из машины на боковой улице всего в квартале от места, где совершилась прополка. Она дала час на то, чтобы найти родных этого человека и пригласить их в «Дом над водопадом».

— А если он жил один, то оба задания будут легкими, — сказала серп.

Легкими… Да разве может что-нибудь, связанное с прополкой, быть легким?

Мужчину звали Бартон Брин. Он много раз поворачивал за угол и стал отцом более двадцати детей — некоторым из них уже исполнилось больше ста лет. Его нынешняя семья состояла из его последней жены и трех младших детей. Вот они и должны были получить иммунитет на один год.

— А если они не придут? — спросила Цитра по дороге домой.

— Они всегда приходят, — ответила серп Кюри.

И не ошиблась. Родные Бартона Брина приехали после восьми вечера, мрачные и потрясенные. Едва они переступили порог, серп Кюри попросила их опуститься на колени и поцеловать ее кольцо, тем самым предоставив им иммунитет. Затем они с Цитрой подали гостям ужин, который приготовила серп Кюри: жаркое в горшочке, зеленая фасоль и картофельное пюре с чесноком. Без сомнения, у гостей не было аппетита, но они все равно ели — из чувства долга.

— Расскажите мне о вашем муже, — попросила серп Кюри. Голос ее звучал мягко и искренне.

Вдова начала неохотно, но вскоре не могла остановиться, всё рассказывала и рассказывала о жизни мужа. Вскоре к ней присоединились и дети со своим воспоминаниями. Ушедший мужчина быстро превратился из анонимного объекта на улице в человека, о потере которого теперь пожалела даже Цитра, хотя он был ей совсем незнаком.

Серп Кюри слушала — действительно слушала — так, будто собиралась запечатлеть в своей памяти все сказанное. Не раз глаза ее увлажнялись, как будто они были зеркалом, в котором отражались слезы гостей.

А затем серп совершила нечто поразительное. Она вынула из складок мантии клинок, который забрал у Бартона Брина жизнь, и положила его на стол.

— Если хотите, можете забрать мою жизнь, — сказала она женщине.

Та уставилась на нее непонимающими глазами.

— Это только справедливо, — проговорила серп Кюри. — Я взяла жизнь вашего мужа, лишила детей отца. Должно быть, вы ненавидите меня за это.

Вдова посмотрела на Цитру, словно спрашивая, что делать, но та лишь пожала плечами. Ее это предложение тоже изумило.

— Но… нападение на серпа карается выпалыванием!

— Нет, если вы сделаете это с разрешения самого серпа. К тому же у вас иммунитет. Обещаю — его у вас не отберут.

Нож лежал на столе между ними, и Цитра вдруг почувствовала себя, как те свидетели прополки: она словно застыла по ту сторону какого-то немыслимого горизонта событий.

Серп Кюри улыбнулась женщине с искренним теплом.

— Да не волнуйтесь вы так. Если вы ударите меня ножом, моя ученица просто отвезет меня в ближайший центр оживления, и через день-два я буду как новенькая.

Взгляд женщины приковался к ножу, взгляды детей приковались к матери. Наконец гостья сказала:

— Нет, не надо. Ни к чему.

Серп Кюри убрала нож со стола.

— В таком случае, приступим к десерту? — сказала она.

И тогда комнате посветлело, словно кто-то сдернул траурную завесу, и гости с внезапно проснувшимся аппетитом принялись уплетать шоколадный торт.

Когда они ушли, серп Кюри принялась помогать Цитре мыть посуду.

— Когда ты сама станешь серпом, — сказала она, — то, я уверена, не будешь делать прополку, как я. Или как серп Фарадей. Ты найдешь собственный путь. Возможно, он не принесет тебе искупления, не принесет даже покоя, но он хотя бы удержит тебя от ненависти к самой себе.

И тогда Цитра задала вопрос, который уже задавала раньше, но на этот раз с большей надеждой получить ответ:

— Почему вы взяли меня в ученики, Ваша честь?

Серп помыла тарелку, Цитра вытерла ее, и только после этого Кюри произнесла нечто совершенно ни к селу ни к городу:

— Ты когда-нибудь слышала о петушиных боях?

Цитра помотала головой.

— Давно, в Эпоху Смертности, негодники брали двух петухов, сажали их в небольшую клетку — что-то вроде арены — и смотрели, как те заклевывают друг друга насмерть, а сами делали ставки.

— Это было законно?

— Нет, но они все равно делали это. Жизнь до Грозового Облака была мешаниной причудливых и нелепых жестокостей. Я знаю, что тебе не говорили об этом, но серп Годдард хотел взять к себе вас обоих — и тебя, и Роуэна.

— Он хотел забрать нас обоих?!

— Да. А я прекрасно понимала: ему это надо, чтобы стравливать вас друг с другом, словно бойцовых петухов, — час за часом, день за днем, и все ради собственного развлечения. Поэтому я вмешалась и избавила вас от кровавой арены Годдарда.

Цитра понимающе кивнула. Она решила не упоминать, что от кровавой арены они так и не избавились. Им с Роуэном все равно предстоит смертельная схватка, и этого никто не в силах изменить.

Она попыталась вообразить, что случилось бы, если бы серп Кюри не забрала ее к себе. Они с Роуэном были бы вместе. Но под чьей рукой! Цитра не представляла себе, как Роуэн может ужиться с Годдардом.

Раз уж наступил вечер ответов, Цитра осмелилась повторить свой вопрос, прозвучавший столь неуместно тогда на улице над еще не остывшим телом:

— Почему вы сегодня выпололи этого человека без всякого предупреждения? Разве он не заслужил хотя бы момента истины перед ударом клинка?

На этот раз вопрос не оскорбил Кюри.

— У каждого серпа свой метод. Я действую так. В Эпоху Смертности конец часто приходил без предупреждения. Наша задача — восполнить то, что мы украли у природы, подражая ей. Поэтому я и выбрала такое лицо смерти. Я всегда выпалываю мгновенно и на публике — чтобы люди не забывали, чем мы занимаемся и почему мы должны этим заниматься.

— Но куда делась великая женщина-серп, выполовшая президента? Героиня, выступившая против коррумпированных корпораций, которые даже Грозоблако не смогло сокрушить? Я думала, прополки Гранд-дамы Смерти всегда совершаются ради высокой цели!

По лицу серпа Кюри прошла тень. Призрак былой скорби, о причине которой Цитра не могла даже догадаться.

— Ты ошибаешься.

Если вы когда-либо изучали мультфильмы Эпохи Смертности, вы вспомните один из них — про Койота и Дорожного Бегуна. Койот постоянно злоумышляет против ухмыляющейся длинношеей птицы. Ему никак не удается поймать Дорожного Бегуна; что бы он ни делал — все обращается против него самого. Он взрывается, сам себя расстреливает или падает с огромной высоты и разбивается.

Это очень смешно.

Потому что, как бы погибельно ни заканчивались проделки Койота, в следующем эпизоде он опять жив-здоров, словно центр оживления находится тут же, за пределами целлулоидной пленки.

Я не раз видела, как люди допускают промахи, приводящие к временному увечью или к недолгой потере жизни: на человека, бывает, сваливается что-нибудь увесистое, или он сам падает в открытый люк, или выскакивает на дорогу под колеса несущегося автомобиля…

И когда это происходит, народ смеется, потому что как бы ни был ужасен несчастный случай, пострадавший, словно Койот из мультика, вернется через день или два, в точности таким, каким был раньше, и ничуть не поумневшим.

Бессмертие превратило нас в мультяшных персонажей.

Цитра сама не понимала, что заставило ее затронуть вопрос, который был ей задан на конклаве. Возможно, то, что она неожиданно почувствовала в серпе Кюри родственную душу, увидев, как наставница угощает скорбящую семью и слушает — действительно слушает — их рассказы о человеке, которого выполола.

Тем вечером серп Кюри принесла в комнату ученицы чистое белье. Они вместе принялись застилать постель, а когда закончили, Цитра проговорила:

— Тогда, на конклаве, вы обвинили меня во лжи.

— Ты лгала, — сказала серп Кюри.

— Как вы узнали?

Кюри не улыбнулась, но и осуждения не высказала.

— Когда живешь почти двести лет, некоторые вещи становятся очевидны. — Она сунула Цитре подушку, и девушка натянула на нее наволочку.

— Я не сталкивала ту девчонку с лестницы, — сказала Цитра.

— Я так и подозревала.

Цитра сжала ладонями подушку — если бы та была живой, она бы ее задушила.

— Я не сталкивала ее с лестницы, — повторила Цитра. — Я толкнула ее под мчащийся грузовик.

Цитра села и отвернулась от серпа Кюри. Она не могла смотреть наставнице в глаза и раскаивалась, что доверила ей темную тайну из своего детства. Если сама Гранд-дама Смерти станет смотреть на тебя как чудовище — ты и правда ни дать ни взять чудовище.

— Какой ужасный поступок, — отозвалась Кюри, но голос ее звучал ровно, без нотки потрясения. — Она погибла?

— Мгновенно, — призналась Цитра. — Конечно, через три дня она вернулась в школу, но этим ведь не исправишь того, что я сделала… И что еще хуже — никто не узнал. Люди думали, она споткнулась и упала. Другие ребята смеялись. Ну, вы же знаете, это очень смешно, когда кто-нибудь становится квазимертвым в результате нечастного случая. Но это не был несчастный случай, и никто этого не знал! Никто не видел, как я толкнула ее. А когда она вернулась, то и она не знала.

Цитра заставила себя посмотреть на Гранд-даму Смерти, которая теперь сидела в кресле в другом конце комнаты и смотрела на девушку своими проницательными серыми глазами.

— Вы спрашивали про мой самый плохой поступок, — сказала Цитра. — Теперь вы знаете.

Серп Кюри заговорила не сразу. Нарочно держала паузу.

— Что ж, — наконец произнесла она, — придется как-то с этим разобраться.

Ронда Флауэрс полдничала, когда раздался звонок в дверь. Сначала она не придала ему значения, но несколько мгновений спустя, подняв голову и увидев, что мать стоит на пороге кухни с перекошенным лицом, девушка поняла: произошло что-то ужасное.

— Там… Они пришли к тебе, — пролепетала мама.

Ронда с хлюпаньем втянула в себя свисающие изо рта полоски лапши и поднялась.

— Кто — они?

Мать не ответила. Вместо этого она обхватила дочку руками и, разразившись рыданиями, едва не задушила в объятиях. Ронда глянула через мамино плечо и увидела их: девушку примерно своего возраста и женщину в лавандовом одеянии — судя по фасону, в мантии серпа.

— Будь храброй… — с отчаянием прошептала мать в ухо дочери.

Но храбрость была от Ронды так же далеко, как и страх. У нее попросту не было времени ни на то, чтобы испугаться, ни на то, чтобы собраться с духом. Ронда почувствовала лишь, как по рукам и ногам побежали мурашки, а сама она, как во сне, словно бы удалилась из мира и наблюдает сценку из чьей-то чужой жизни. Она высвободилась из материнских объятий и пошла ко входной двери, где ожидали две зловещие фигуры.

— Вы хотели видеть меня?

Серп, женщина с шелковистыми серебряными волосами и стальным взглядом, улыбнулась. Ронде и в голову не приходило, что серпы умеют улыбаться. В тех редких случаях, когда они попадались на ее пути, они всегда казались очень мрачными.

— Я нет, а вот моя ученица — да, — ответила женщина и кивнула на свою спутницу. Однако Ронда не могла отвести глаз от серпа.

— Ваша ученица собирается меня выполоть?

— Мы здесь не для того, чтобы полоть, — проговорила незнакомая девушка.

Только после того, как Ронда услышала это, ужас, который она должна была ощутить с самого начала, расцвел наконец пышным цветом. Ее глаза наполнились было слезами; но тут страх сменился облегчением, и она смахнула слезы.

— Могли бы сразу сказать! — буркнула она и крикнула матери: — Все в порядке, они пришли не полоть! — После чего вышла наружу и закрыла за собой дверь, зная, что иначе мать станет подслушивать.

Она слыхала, что бывают странствующие серпы — они заявляются в твой дом и требуют себе ужин и ночлег. Или что иногда они желают получить от людей какие-то сведения — Ронда и думать не хотела, ради какой цели. Но почему эти серпы пришли поговорить именно с ней?

— Ты, наверно, не помнишь меня, — сказала ученица, — но мы с тобой учились в одной школе много лет назад, до того, как вы переехали сюда.

Ронда всмотрелась в лицо незнакомки, и в ее мозгу возникло туманное воспоминание. Она попыталась припомнить имя.

— Синди, кажется?

— Цитра. Цитра Терранова.

— Да, точно!

Наступил неловкий момент. Хотя стоять на собственном крыльце в обществе серпа и ее подмастерья — разве это само по себе еще недостаточно неловко?

— Э-э… Так что я могу сделать для вас… Ваши чести? — Ронда не знала, полагается ли подмастерью титул «Ваша честь», но с почтительностью лучше переборщить, чем «недоборщить». Сейчас, когда лицо и имя незнакомой девушки несколько уложились в голове, Ронда и в самом деле стала припоминать Цитру. Кажется, они не очень-то ладили в детстве.

— Понимаешь, какое дело… — проговорила Цитра. — Помнишь тот день, когда ты попала под грузовик?

Ронду передернуло.

— Такое не забывается! После того, как я вернулась из центра оживления, несколько месяцев все дразнили меня Ронда Раскатайка.

Смерть под колесами грузовика была, пожалуй, самым отвратным событием в ее жизни. Ронда целых три дня провела в квазимертвом состоянии и пропустила отчетный концерт своей балетной студии. Остальные девочки уверяли, что они прекрасно справились без нее, что отнюдь не прибавляло ей радости. Единственное, что примиряло с неприятностью — это еда в центре оживления на третий день, когда она пришла в себя. У них там было великолепное домашнее мороженое! Такое классное, что она однажды поставила кляксу, лишь бы опять попасть в этот центр и полакомиться их мороженым. Вот только незадача — предки послали ее в какой-то дешевый клоповник с бурдой вместо еды.

— Так ты что — была там, когда я попала под машину?

— Понимаешь, какое дело… — проговорила Цитра второй раз. А потом набрала побольше воздуха и выпалила: — Это не был несчастный случай. Я толкнула тебя.

— Ха! — воскликнула Ронда. — Так я и знала! Я знала, что меня кто-то пихнул!

Родители тогда постарались убедить ее, что все произошло неумышленно, что кто-то толкнул ее случайно. Она в конце концов поверила, но где-то в глубине ее сознания жило малюсенькое сомнение.

— Так это была ты! — Ронда неожиданно для себя разулыбалась. Какое счастье знать, что ты, оказывается, не была чокнутой все эти годы!

— В общем, я сожалею об этом, — сказала Цитра. — Правда, очень, очень сожалею.

— А почему ты вдруг решила сказать мне сейчас?

— Понимаешь, какое дело, — в третий раз повторила Цитра, как будто у нее, как говорили в старину, заело пластинку. — Когда становишься учеником серпа, надо искупить все свои… э… прошлые нехорошие поступки. Ну и вот… Можешь сделать то же самое со мной, что я сделала с тобой. — Цитра прокашлялась. — Толкни меня под грузовик.

Ронда прыснула, услышав такое. Это получилось ненамеренно — просто вырвалось само собой.

— Ты серьезно? Хочешь, чтобы я толкнула тебя под грузовик?!

— Да.

— Прямо сейчас?

— Да.

— А что скажет твоя наставница?

Серп кивнула:

— Я поддерживаю Цитру целиком и полностью.

Ронда задумалась над предложением. А что, она, наверно, могла бы. Ох сколько раз в жизни ей хотелось избавиться от кое-кого, пусть на короткое время! Да вот хотя бы в прошлом году — она была очень близка к тому, чтобы «случайно» стукнуть током своего партнера по лабораторной, такой он был гад. Но, к счастью, вовремя сообразила, что тот всего лишь отправится на небольшие каникулы и ей придется доделывать лабораторную одной. Но здесь ситуация была другая. Ей выдали бесплатную индульгенцию на месть. Вопрос только в том, насколько сильно ей хочется отомстить.

— Слушай, это, конечно, соблазнительно и все такое… — протянула Ронда, — но у меня уроков много, а потом еще надо на балет…

— Так ты что… не хочешь?

— Не то чтобы не хочу, но просто сегодня некогда. Можно толкнуть тебя под грузовик в другой день?

Цитра заколебалась.

— Ну ладно…

— Или еще лучше — давай ты сводишь меня куда-нибудь пообедать или что-нибудь в этом роде.

— Ну ладно…

— Только в следующий раз ты, пожалуйста, предупреди нас, чтобы у матери чердак не сорвало.

После чего Ронда попрощалась, вошла в дом и закрыла дверь.

— Это надо же… — сказала она.

— Зачем они приходили? — накинулась мать.

И поскольку Ронде не хотелось вдаваться в подробности, она лишь сказала:

— Да так, ни за чем.

Мать раздраженно вздохнула, чего и добивалась дочка.

Вернувшись на кухню, Ронда обнаружила, что лапша совсем остыла. Великолепно.

Цитра чувствовала одновременно облегчение и неловкость. Много лет ее грызла совесть за это тайное преступление. Тогдашняя ее злость на Ронду была пустяковой, как большинство детских обид. Просто Ронда вечно так хвасталась своими успехами в балете, как будто была лучшей балериной в мире. Цитра ходила в ту же балетную школу. В этом волшебном возрасте все девочки питают иллюзию, что они не только хорошенькие, но и грациозные.

Ронда прилагала все усилия, чтобы избавить Цитру от этой иллюзии, закатывая глаза и испуская безнадежные вздохи каждый раз, когда у Цитры не получалось какое-нибудь па. За Рондой то же самое повторяли и все девчонки в классе.

Цитра не планировала свое преступление заранее — все произошло под влиянием момента. Но этот поступок бросил тень на всю ее жизнь, в чем она до сегодняшней встречи с Рондой даже не отдавала себе отчета.

А та, оказывается, даже не заморачивалась. Было и быльем поросло. Цитра чувствовала себя полной дурой.

— Ты, конечно, понимаешь, что в Эпоху Смертности твой поступок расценили бы совершенно иначе. — Говоря это, серп Кюри не смотрела на нее — сидя за рулем, она никогда не отрывала глаз от дороги. Цитра, раньше пользовавшаяся автоматическим транспортом, никак не могла привыкнуть к этой ее странной манере. Ведь для того, чтобы достичь цели, совсем не обязательно видеть путь, ведущий к ней…

— В Эпоху Смертности я бы так не поступила, — уверенно заявила Цитра. — Потому что тогда я знала бы, что Ронда не вернется. Это было бы все равно что выполоть ее.

— В те времена для этого существовало другое слово — «убийство». Или, как тогда выражались преступники, — «мокрое дело».

Цитра хмыкнула, услышав необычный архаизм.

— Какое смешное выражение!

— Думаю, в те времена его никто не находил смешным. — Кюри крутанула руль, чтобы не сбить выскочившую на извилистую дорогу белку. А потом, когда дорога выпрямилась, наставница вскользь глянула на Цитру. — Значит, ты решила наказать себя, став серпом. Навечно приговорила себя забирать чужие жизни в качестве искупления за тот детский проступок.

— Ничего подобного!

— Неужели?

Цитра открыла было рот, чтобы возразить, но осеклась. А что если серп Кюри права? Что если скрытая причина именно в этом? Может, Цитра и вправду согласилась стать ученицей Фарадея, чтобы наказать себя за преступление, которое только одну ее и беспокоило? Если так, то это очень суровый приговор. Если бы ее тогда поймали или если бы она сама созналась, то в худшем случае ей сделали бы выговор и запретили бы несколько дней посещать школу, да еще родители заплатили бы штраф. Во всем этом была даже хорошая сторона: однокашники поостереглись бы задевать ее.

— Разница между тобой, Цитра, и большинством людей состоит в том, что любой другой человек перестал бы грызть себя сразу после оживления той девочки. Он бы благополучно обо всем забыл. Когда серп Фарадей выбирал тебя, он что-то в тебе разглядел — возможно, груз на твоей совести. — Помолчав, Кюри добавила: — Тот же самый груз, который почувствовала и я на конклаве, когда сказала, что ты лжешь.

— Вообще-то я удивлена, что Грозоблако не видело, как я ее толкнула, — заметила Цитра. И тут наставница сказала нечто такое, от чего в мозгу Цитры началась цепная реакция, которая изменила всё.

— Уверена, что оно видело, — сказала серп Кюри. — Грозовое Облако видит практически всё — у него везде камеры. Но оно само решает, какие нарушения заслуживают его вмешательства, а какие нет.

«Грозовое Облако видит практически всё».

В нем хранятся записи почти всех действий каждого человека в мире, но, в отличие от Эпохи Смертности, эти знания никогда не использовались во зло. До того, как Грозовое Облако обрело сознание — когда оно было известно просто как «облако» — преступники, да и общественные организации тоже, вопреки закону залезали в личные данные людей и использовали полученную информацию в своих целях. Теперь каждый школьник знает об этих злоупотреблениях, едва не погубивших цивилизацию. Но с того момента, как Грозоблако обрело истинную силу, не случалось ни единой утечки конфиденциальных сведений. Люди, вообще-то, ждали обратного. Они предсказывали миру гибель от рук бездушной машины. Но, видимо, душа у машины была чище, чем у любого человека.

Она наблюдала за миром в миллионы глаз, слушала миллионами ушей. И она либо вмешивалась, либо оставляла без вмешательства бесчисленные дела, о которых ей становилось известно.

А это значит, что где-то в памяти Грозового Облака таится запись о передвижениях серпа Фарадея в день, когда прервалась его жизнь.

Цитра понимала, что проследить их — затея, скорее всего, бессмысленная, но что если Фарадей умер вовсе не от собственной руки? Что если его толкнули под поезд, как это сделала когда-то Цитра с Рондой? Но в данном случае это не проступок, продиктованный детской обидой — это жестокое преступление с заранее обдуманным намерением. Что если смерть Фарадея была — как там назвала это серп Кюри? — убийством?

Когда я был молод, я поражался глупости и двуличию Эпохи Смертности. В те времена намеренное прекращение человеческой жизни считалось мерзейшим из преступлений. Что за нелепость! То, что сейчас является самым высоким призванием человека, в былые дни рассматривалось как преступление. Это даже вообразить себе невозможно. Сколь же малодушны и лицемерны были смертные! Они презирали тех, кто забирал жизнь, и одновременно боготворили природу, а ведь она в те дни отбирала жизнь у всех, кто был когда-либо рожден. Согласно ее законам, рождение автоматически означает смертный приговор, и природа приводила этот приговор в исполнение с неумолимой последовательностью.

Мы изменили это.

Мы теперь сила более могучая, чем природа.

Поэтому серпов должны любить так же, как любят великолепный горный пейзаж; их должны почитать так же, как лес вековых секвой; перед ними должны трепетать, как перед приближающимся ураганом.

«Я умру».

Роуэн начал повторять эту фразу, словно мантру, надеясь, что так ее будет легче переварить. И все равно он, похоже, ни на миллиметр не приблизился к принятию этого факта. Несмотря на смену наставников, эдикт, вынесенный конклавом, сохранял свою силу. В конце ученичества либо он убьет Цитру, либо она его. Эта драма — чересчур лакомый кусочек, чтобы отказаться от удовольствия всего лишь потому, что Роуэн и Цитра больше не ученики серпа Фарадея. Юноша четко осознавал: он не сможет убить Цитру. Избежать этого можно было только одним способом — дать сопернице выиграть. Проявить себя на последующих испытаниях настолько плохо, что коллегии не останется ничего другого, кроме как отдать кольцо Цитре. И тогда ее первой почетной обязанностью станет выполоть Роуэна. Он был уверен — она сделает все быстро и безболезненно. Хитрость в том, чтобы никто не догадался, что он играет в поддавки. Надо делать вид, будто стараешься вовсю. Никто не должен раскусить его истинные планы. И он, конечно, справится с этой задачей.

«Я умру».

До того судьбоносного дня в кабинете директора у Роуэна не было знакомых, подвергшихся прополке. Выпалывали, как правило, тех, кто находился от него минимум в трех степенях удаления: родича кого-то, кого знал один его приятель. Зато за последние четыре месяца Роуэн собственными глазами увидел десятки прополок.

«Я умру».

Еще восемь месяцев. Он успеет встретить свой семнадцатый день рождения, но не более того. И хотя таков его собственный выбор, мысль о том, чтобы стать просто цифрой в статистике, приводила его в исступление. Жизнь не дала ему ничего, кроме дырки от бублика. Человек-латук! Когда-то он находил этот ярлык забавным — этакий знак отличия наоборот, — но сейчас он превратился для него в смертный приговор. Мало того, что его существование не ознаменовалось никакими свершениями, — скоро и такому существованию придет конец. Эх, напрасно он принял предложение серпа Фарадея! Лучше бы жить себе тихо и неприметно, потому что тогда он, быть может, — а может, и нет, — получил бы со временем шанс совершить что-нибудь выдающееся.

— Ты не сказал и двух слов с тех пор, как сел в автомобиль.

— Заговорю, когда будет, что сказать.

Они с серпом Вольтой ехали в винтажном «роллс-ройсе», поддерживаемом в прекрасном состоянии со времен Эпохи Смертности. Желтая мантия серпа резко контрастировала с темно-коричневым интерьером. Вольта не управлял машиной — для этого у них был шофер. По мере их продвижения дома вокруг становились все больше, а приусадебные участки все обширнее, пока особняки не скрылись окончательно за коваными воротами и увитыми плющом стенами.

Мантия Вольты, одного из апостолов Годдарда, была расшита золотистыми цитринами. Серпу-юниору, лишь несколько лет назад закончившему обучение, было чуть за двадцать — возраст, в котором еще представляется важным считать свои годы. Черты лица и цвет кожи Вольты свидетельствовали о большой доле африканского наследия, и от этого его желтое одеяние выглядело еще ярче.

— Слушай, а по какой такой особой причине ты выбрал себе мантию цвета мочи? — осведомился Роуэн.

Вольта засмеялся:

— Думаю, ты у нас приживешься. Серп Годдард любит, чтобы его приближенные были так же остры, как его кинжалы.

— Почему ты следуешь за ним?

Этот прямой вопрос, похоже, напряг Вольту сильнее, чем подколка с мочой.

— Серп Годдард — провидец, — сказал он немного резким тоном, будто защищаясь. — Он прозревает грядущее. Мне гораздо интереснее быть частью будущего нашего Ордена, чем его прошлого.

Роуэн снова уставился в окно. День был ясным, но тонированные стекла приглушали свет — как если бы сейчас происходило частичное солнечное затмение.

— Вы выпалываете людей сотнями. Это такое будущее ты имеешь в виду?

— У нас та же квота, что и у других серпов. — Это было все, что Вольта сказал на этот счет.

Роуэн повернулся обратно к собеседнику. У того, похоже, возникли проблемы со зрительным контактом.

— Кто был твоим наставником? — спросил Роуэн.

— Серп Неру.

Роуэн припомнил, как серп Фарадей беседовал с серпом Неру во время конклава. Кажется, они были на дружеской ноге.

— И как он относится к тому, что ты тусишь с Годдардом?

— Для тебя он почтенный серп Годдард, — с недовольством произнес Вольта. — И мне наплевать на отношение серпа Неру. У старой гвардии и мысли старые. Они слишком увязли в своих представлениях, чтобы видеть мудрость Перемены.

Он говорил о «Перемене» так, будто это была некая осязаемая вещь. Вещь настолько значительная, что стоит человеку начать агитировать за нее — и он сам становится значительным.

Они остановились у кованых ворот. Створки медленно разошлись, пропуская их внутрь.

— Вот мы и на месте, — сказал Вольта.

Подъездная аллея длиной в четверть мили привела к особняку, похожему на дворец. Лакей встретил их и проводил внутрь.

И в ту же минуту на Роуэна обрушилась громкая танцевальная музыка. Всюду толпился народ и царило веселье, как будто шло празднование Нового года. Казалось, все поместье сотрясается в беспощадном ритме. Люди хохотали, пили и хохотали еще больше. Среди гостей, наряду со все теми же апостолами Годдарда, были и другие серпы. Присутствовали здесь и кое-какие мелкие знаменитости. Остальные, судя по виду, были просто красивыми людьми — скорее всего, профессиональными тусовщиками. Именно к такой роли стремился друг Роуэна Тайгер. О ней мечтали многие ребята, но только Тайгер всерьез намеревался достичь цели.

Лакей привел их к огромному бассейну, который был бы больше подстать первоклассному отелю, чем жилому дому. Здесь были водопады и плавательный бар, в воде весело плескались красивые молодые люди. У глубокого края в пляжной кабинке восседал серп Годдард. Передняя часть кабинки была открыта и давала ему возможность любоваться празднеством. Вокруг Годдарда увивалось несколько на все готовых красоток. Серп щеголял своей фирменной синей мантией, но, подойдя поближе, Роуэн увидел, что это одеяние было более легким, чем то, которое он носил на конклаве. Сегодняшняя мантия предназначалась для досуга. Интересно, подумал Роуэн, у этого типа, может, и плавки расшиты бриллиантами?

— Роуэн Дамиш! — воскликнул серп Годдард, когда они подошли. Он приказал слуге, разносящему напитки, подать новому гостю бокал шампанского. Роуэн и пальцем не шевельнул, чтобы взять предложенное. Тогда серп Вольта схватил бокал и сунул его юноше в руку, после чего растворился в толпе, предоставив Роуэну самому позаботиться о себе.

— Угощайся, — сказал Годдард. — У меня подают только Дом Периньон.

Роуэн сделал глоток, раздумывая, а не снизят ли ему, не достигшему совершеннолетия ученику серпа, рейтинг за распитие спиртных напитков. Но тут он вспомнил, что эти правила больше его не касаются. Тогда он пригубил еще раз.

— Я устроил эту маленькую вакханалию в твою честь, — промолвил серп, поведя вокруг рукой.

— Что вы имеете в виду — «в мою честь»?

— То и имею. Это твой праздник. Нравится?

Эта сюрреалистическая картина всяческих излишеств опьяняла почище шампанского, но нравилась ли она ему? Вообще-то говоря, Роуэн чувствовал себя не в своей тарелке, и осознание того, что он здесь почетный гость, только усиливало это ощущение.

— Не знаю. Я впервые на празднике в свою честь, — сказал он. Это была чистая правда: его родители пережили столько дней рождения, что к тому времени, когда родился Роуэн, прекратили их отмечать. Хорошо еще, если они не забывали что-нибудь ему подарить.

— Ах вот как, — сказал серп Годдард. — Тогда пусть нынешняя вечеринка станет первой из многих!

Роуэну пришлось напомнить себе, что этот мужчина с безупречной улыбкой, излучающий харизму, как другие источают пот, был тем самым человеком, из-за манипуляций которого им с Цитрой предстоит соревнование не на жизнь, а на смерть. Но его блеску трудно было противостоять. И как бы ни был безвкусен весь этот спектакль, в крови Роуэна вскипел адреналин.

Серп похлопал по сиденью рядом, приглашая юношу присесть, и тот занял место по правую руку от Годдарда.

— Кажется, восьмая заповедь говорит, что серп не должен владеть ничем, кроме своей мантии, кольца и дневника? — заметил Роуэн.

— Совершенно верно! — жизнерадостно подтвердил серп Годдард. — И я ничем этим не владею. Еда и питье предоставлены щедрыми благотворителями, гости пришли по собственному желанию, а этот прекрасный особняк отдали мне в пользование на время, которое я сам пожелаю провести в его стенах.

При упоминании особняка уборщик у бассейна бросил взгляд на говорившего и тут же вернулся к своей работе.

— Тебе стоило бы перечитать заповеди, — продолжал Годдард. — Ты не обнаружишь в них упоминаний о том, что серп должен чураться земных благ, делающих жизнь приятной и комфортабельной. Унылая интерпретация, которую исповедует старая гвардия, — это пережиток былых времен.

Роуэн решил не углубляться в тему. Именно скромный и серьезный нрав серпа Фарадея — представителя «старой гвардии» — и произвел в свое время впечатление на Роуэна. Если бы на его месте оказался серп Годдард, который принялся бы соблазнять его мишурным попсовым блеском в обмен на прерывание чужих жизней, он бы отказался. Но Фарадей мертв, а Роуэн теперь здесь, среди чужаков, собравшихся ради него.

— Если это мой праздник, может, стоило бы пригласить моих друзей?

— Серп — друг всем людям. Открой объятия навстречу миру!

Казалось, у Годдарда был готов ответ на любой вопрос.

— Твоя жизнь скоро радикально изменится, Роуэн Дамиш, — произнес он и обвел рукой бассейн, тусовщиков, слуг и столы, на которых не иссякали блюда с изысканными яствами. — Фактически, она уже изменилась.

Среди веселящихся выделялась одна девочка, которой тут явно было не место. Совсем юная, лет девяти-десяти, не больше, она совершенно не обращала внимания на шумный праздник, знай резвилась себе в мелком конце бассейна.

— Похоже, кто-то из ваших гостей привел с собой дочку, — заметил Роуэн.

— Это, — промолвил Годдард, — Эсме, и с твоей стороны было бы умно подружиться с ней. Она — самая важная персона из тех, с кем тебе сегодня предстоит познакомиться.

— Вот как?

— Эта пухлая малышка — ключ к нашему будущему. Так что для тебя же будет лучше, если ты ей понравишься.

Роуэн, безусловно, попытался бы докопаться до смысла Годдардовых загадок, если бы его внимание не отвлекла приближающаяся к ним очень красивая девушка в бикини, которое, казалось, было просто на ней нарисовано. Роуэн спохватился — впрочем, поздновато, — что не может оторвать от нее взгляд. Девушка улыбнулась, и Роуэн, покраснев, отвел глаза.

— Ариадна, не будешь ли ты так любезна сделать моему ученику массаж?

— Да, Ваша честь, — ответила девушка.

— Э… может, не сейчас… — выдавил Роуэн.

— Чепуха, — возразил серп. — Тебе необходимо расслабиться, а у Ариадны волшебные ручки, она мастер шведского массажа. Твое тело скажет тебе огромное спасибо.

Ариадна взяла Роуэна за руку, и его сопротивление было сломлено. Он поднялся и позволил себя увести.

— Ариадна, — крикнул им вслед серп Годдард, — если молодой человек останется доволен твоими услугами, я разрешу тебе поцеловать мое кольцо!

Пока Ариадна вела его к массажной палатке, Роуэн думал: «Через восемь месяцев я умру». Так что, наверно, он может позволить себе некоторые радости на пути к концу.

Меня гораздо больше тревожат те люди, которые нам поклоняются, чем те, которые презирают. Слишком многие возносят нас на пьедестал. Слишком многие жаждут вступить в наши ряды; а осознание того, что этого не произойдет, усиливает их жажду, поскольку чтобы стать серпом, надо в юности пройти через стадию ученичества.

Мысль о том, что мы некие существа более высокого порядка, порождена либо наивностью, либо испорченностью — ибо кто, кроме человека испорченного, может получать удовольствие, забирая чужие жизни?

Несколько лет назад появились группы, пытавшиеся подражать нам. Они носили одеяния, похожие на мантии серпов, и кольца, выглядящие как наши. Для многих это был просто косплей, но некоторые и в самом деле выдавали себя за серпов и обманывали окружающих, предоставляя им ложный иммунитет. То есть они вели себя как серпы, только прополок не производили.

Существуют законы, запрещающие выдавать себя за представителя какой-либо профессии, но в отношении серпов таких установлений нет. Поскольку Грозовое Облако не обладает юрисдикцией над нами, оно не может провести ни одного закона относительно нас. Когда серпов отделяли от государства, этого сбоя в системе никто не предусмотрел.

Однако этот недочет просуществовал недолго. На Шестьдесят третьем мировом конклаве в Год Хвостокола было решено, что все подобные самозванцы будут выпалываться публично и самым жестоким образом. И хотя многие ожидали, что следствием данного эдикта станет грандиозное кровопролитие, инцидентов случилось очень мало. Прознав об эдикте, самозванцы содрали свои фальшивые мантии и как сквозь землю провалились. По сей день указ остается в силе, но применяется редко, потому что не много найдется глупцов, желающих выдать себя за серпа.

И все же время от времени я слышу на конклаве истории о серпе, наткнувшемся на самозванца и вынужденном выполоть его. По большей части сетуют на неудобства, вызванные этим деянием, — ведь затем надо выявить родных самозванца, чтобы предоставить им иммунитет, и все в таком духе.

Но меня больше интересует самозванец. Чего он хотел достичь? Что это было — сладость запретного плода? Или его манила опасность разоблачения? Или он просто испытывал такое сильное желание уйти из этой жизни, что выбрал один из немногих прямых путей к гибели?

Праздник, эта демонстрация всевозможных излишеств, продолжился на следующий день. Роуэн присоединился к загулу, но скорее из чувства долга, чем по собственной воле. Он был центром всеобщего внимания, звездой дня. В бассейне красивые люди собирались вокруг него, а у фуршета гости расступались, чтобы он мог взять еду вне очереди. Все это смущало и одновременно опьяняло его. Он не мог отрицать, что часть его существа наслаждалась этим подобострастным вниманием. Латук вдруг оказался на почетном месте. Сюрреализм, да и только.

И лишь когда гости-серпы пожимали ему руку и желали удачи в смертельном соревновании с Цитрой, он трезвел и вспоминал, что стоит на кону.

Время от времени Роуэн заваливался поспать в пляжной кабинке, но его постоянно будили то громкая музыка, то взрыв хриплого гогота, то треск фейерверка. К вечеру второго дня, достаточно навеселившись, серп Годдард просто шепнул: мол, пора и честь знать. Всем мгновенно стало об этом известно. Не прошло и часа, как гости разошлись, и во внезапной жутковатой тишине слуги начали убирать мусор, усеивающий опустевшие лужайки. Теперь в поместье остались только его постоянные обитатели: серп Годдард, три его серпа-юниора, слуги и маленькая Эсме, которая, словно призрак, взирала на Роуэна из окна своей спальни, пока тот сидел в пляжной кабинке в ожидании дальнейших событий.

К нему подошел серп Вольта в развевающейся на ветерке желтой мантии.

— Ты что тут торчишь до сих пор? — спросил он.

— А мне больше некуда деваться, — ответил Роуэн.

— Пойдем-ка со мной, — сказал Вольта. — Пора приступать к учению.

В подвале особняка размещался винный погреб. В кирпичных нишах покоились сотни, а может, и тысячи бутылок вина. Редкие лампочки едва освещали подвал, утопавшие в тени ниши казались порталами в неведомые преисподние.

Серп Вольта провел Роуэна в центральное помещение подвала, где их ждали Годдард и остальные серпы. Рэнд достала из своей зеленой мантии какой-то прибор, смахивающий на гибрид пистолета и карманного фонарика.

— Знаешь, что это? — спросила она.

— Твикер, — сказал Роуэн. — Прибор для настройки нанитов.

Ему уже доводилось иметь дело с подобным прибором. Лет пять-шесть назад, когда учителя в школе решили, что его вечно дурное настроение граничит с депрессией, наниты Роуэна подкрутили. Процедура была безболезненной, а эффект едва заметным. Роуэн вообще не почувствовал изменений, однако все в один голос утверждали, что он начал больше улыбаться.

— Руки в стороны, ноги на ширине плеч, — скомандовала серп Рэнд. Роуэн подчинился, и Рэнд провела твикером, словно волшебной палочкой, по всему его телу. Роуэн почувствовал покалывание в конечностях, которое быстро прошло. Рэнд отступила назад, а к юноше приблизился серп Годдард.

— Ты когда-нибудь слышал слово «инициация»? — спросил серп Годдард. — Или выражение «обряд посвящения»?

Роуэн покачал головой. Остальные серпы встали вокруг него.

— Ну что ж, тогда ты сейчас узнаешь, что они означают.

Серпы-юниоры сбросили свои громоздкие мантии и остались в туниках и бриджах. Позы из были полны угрозы, лица выражали решимость и, как показалось юноше, толику радостного предвкушения. Роуэн понял, чтó сейчас произойдет, ровно за секунду до того, как все началось.

Серп Хомски, самый массивный из всех, выступил вперед и без всякого предупреждения обрушил кулачище на скулу Роуэна с такой силой, что того развернуло кругом. Он потерял равновесие и упал на грязный пол.

Роуэн ощутил удар и взрыв боли. Он ожидал, что сейчас его тело наполнится теплом — это наниты выпустят в кровь болеутоляющие опиаты. Но облегчение все не наступало. Вместо этого боль усиливалась.

Это было ужасно.

Ошеломительно.

Роуэн еще никогда в жизни не испытывал такой боли, даже не подозревал, что можно так страдать.

— Что вы со мной сделали? — завопил он. — Что вы со мной сделали?!

— Мы выключили твои наниты, — спокойно пояснил серп Вольта, — чтобы ты на себе прочувствовал, каково приходилось нашим предкам.

— Есть одна очень старая пословица, — добавил серп Годдард. — «Нет боли — нет победы». — Он с теплотой погладил Роуэна по плечу. — А я желаю, чтобы ты в жизни стал победителем.

Он шагнул в сторону и дал сигнал остальным приступать. Те принялись делать из Роуэна отбивную.

Выздоровление без помощи нанитов-целителей шло медленно и мучительно, по принципу «сначала должно стать хуже, чтобы потом стало лучше». В первый день Роуэн мечтал о смерти. На второй решил, что и в самом деле скоро умрет. В голове грохотал молот, мысли ускользали. Он то терял сознание, то приходил в себя. Сломанные ребра не давали нормально дышать. И хотя серп Хомски в конце избиения грубо вправил на место его вывихнутое плечо, оно по-прежнему отзывалось болью на каждый удар сердца.

Несколько раз в день к нему приходил серп Вольта. Он сидел у кровати Роуэна, кормил его супом с ложечки и обтирал его потрескавшиеся, распухшие губы. Казалось, вокруг серпа сияет ореол, но Роуэн знал: это обман зрения, следствие повреждений, нанесенных его глазам. Он бы не удивился, узнав, что у него отслоение сетчатки.

— Жжет, — пожаловался он, когда соленый суп смочил ему губы.

— Да, сейчас жжет, — с искренним сочувствием сказал Вольта. — Но это пройдет, и увидишь — это сделает тебя лучше.

— Да как это все может сделать меня лучше?! — возмутился Роуэн, ужасаясь, как искаженно и невнятно звучит его речь, словно он разговаривает через дыхало кита.

Вольта дал ему еще ложку супа.

— Через шесть месяцев ты сам скажешь мне, что я был прав.

Роуэн поблагодарил Вольту за то, что тот единственный из всех пришел его проведать.

— Можешь называть меня Алессандро, — сказал Вольта.

— Это твое настоящее имя?

— Нет, придурок, это имя Вольты!

Роуэн предположил, что среди серпов обращение по личному имени патрона — знак самой большой близости.

— Спасибо, Алессандро.

На вторые сутки вечером его проведала та самая девочка, про которую Годдард говорил, что она очень важная персона. Роуэн как раз очнулся от забытья. Как ее зовут? Эми? Эмма? Ах да — Эсме.

— Кошмар, что они с тобой сделали! — сказала она со слезами на глазах. — Но не волнуйся, ты поправишься.

Конечно он поправится! Выбора-то нет. В Эпоху Смертности он бы либо умер, либо выздоровел. Сейчас существовала только одна возможность.

— Что ты тут делаешь? — спросил он.

— Пришла узнать, как ты, — ответила девочка.

— Да нет, я имею в виду — в этом доме?

Она немного поколебалась, прежде чем ответить. Потом отвела глаза.

— Серп Годдард и его друзья пришли в торговый центр недалеко от того места, где я жила. Ворвались в кафе и выпололи всех до единого, кроме меня. Он велел мне идти с ним. Ну я и пошла.

Это ничего не объясняло, но другого ответа у Эсме, по-видимому, не было. Насколько понял Роуэн, девочка не выполняла в поместье никаких заметных функций. И все же Годдард пригрозил, что любой, обидевший ее, понесет суровое наказание. Эсме нельзя было беспокоить, ей разрешалось делать все что угодно. Она была самой большой загадкой, с которой Роуэн столкнулся в мире серпа Годдарда.

— По-моему, ты станешь серпом куда лучше остальных, — сказала Эсме, не вдаваясь, однако, в подробности, почему она так думает. Возможно, ей это подсказывала интуиция, но девочка глубоко заблуждалась.

— Я не стану серпом, — возразил Роуэн. Эсме была первым человеком, кому он в этом признался.

— Станешь, если захочешь, — сказала она. — А я думаю, что ты захочешь.

И с этими словами она ушла, оставив его наедине с болью и раздумьями.

Серп Годдард пришел к Роуэну лишь на третий день.

— Как ты себя чувствуешь? — осведомился он. Роуэна так и подмывало плюнуть ему в лицо, но усилие доставило бы слишком много мучений, и к тому же такой поступок мог привести к повторному избиению.

— А вы как думаете? — буркнул он.

Годдард присел на краешек кровати и вгляделся в лицо Роуэна.

— Пойди взгляни на себя.

С его помощью Роуэн поднялся с постели и проковылял к вычурному платяному шкафу с зеркалом во весь рост.

Он едва узнал себя. Физиономия распухла до того, что стала напоминать тыкву. И лицо, и тело украшали синяки всех оттенков спектра.

— Ты сейчас видишь начало своей истинной жизни, — проговорил Годдард. — Так умирает мальчик. На его месте появится муж.

— Ну и хрень же вы несете, — сказал Роуэн. Ему было плевать, какую реакцию вызовет его реплика.

Годдард только бровью повел.

— Возможно. Но не будешь же ты отрицать, что сейчас в твоей жизни настал поворотный момент, а любой поворотный момент должен быть отмечен значительным событием — таким, какое впечаталось бы в тебя, словно клеймо.

Вот как. Его, значит, заклеймили. Роуэн, однако, подозревал, что это лишь начало куда более серьезного испытания огнем.

— Весь мир хотел бы очутиться на нашем месте, — продолжал Годдард. — Брать что угодно, делать что угодно, без последствий и угрызений совести. Если бы могли, они украли бы наши мантии и напялили на себя. Тебе выпала возможность стать чем-то более значительным, чем короли прежних дней, а это требует обряда. Вот мы его и провели.

Годдард постоял еще немного, всматриваясь в своего подопечного, затем вынул из складок мантии твикер.

— Руки в стороны, ноги на ширине плеч!

Роуэн набрал полные легкие воздуха и сделал, как велено. Годдард провел твикером по его телу. Юноша почувствовал покалывание в конечностях, но тепло болеутоляющих опиатов так и не пришло.

— Все равно больно, — пожаловался он.

— Конечно больно. Я не активировал твои опиаты — только наниты-целители. К завтрашнему утру ты будешь как новенький и сможешь приступить к учению. Но с этого момента и впредь ты станешь чувствовать любую телесную боль во всей ее полноте.

— Зачем? — осмелился спросить Роуэн. — Какому здравомыслящему человеку захотелось бы испытать такие мучения?

— Здравомыслие сильно переоценено, — изрек Годдард. — Я предпочел бы ясный ум здравому.

Во всем, что касается смерти, нам, серпам, нет равных. Кроме, разумеется, огня. Огонь убивает так же стремительно и необратимо, как клинок серпа. Страшно и одновременно утешительно сознавать, что есть нечто, с чем Грозовое Облако ничего не может поделать. То, что уничтожено огнем, нельзя восстановить в центрах оживления. Жареный петух уже никого никуда не может клюнуть — он жареный окончательно и бесповоротно.

Смерть от огня осталась единственным видом естественной смерти. Правда, случается она не часто. Грозовое Облако ведет пристальное наблюдение за температурой на каждом квадратном дюйме планеты, и борьба с пожаром начинается еще до того, как кто-либо унюхает запах дыма. Все жилища и офисы оснащены защитными системами со многими дублирующими уровнями безопасности — на всякий пожарный. Наиболее рьяные последователи культа тонистов стараются сжечь своих квазимертвых сотоварищей, но, как правило, амбу-дроны успевают первыми.

Разве это не прекрасно — знать, что нам всем не угрожает адское пламя? Кроме, конечно, тех случаев, когда оно нам все-таки угрожает…

Дни Цитры проходили в учебе и прополках.

Каждое утро они с серпом Кюри отправлялись в разные места, выбранные совершенно наобум. Девушка наблюдала, как серп, словно львица, высматривающая легкую добычу, рыщет по улицам, паркам и торговым центрам. Цитра научилась выявлять признаки «стагнации», как это называла Кюри, хотя ученица, в отличие от наставницы, не была уверена в готовности избранников к «завершению». Ведь сколько в ее собственной жизни — еще до того, как она стала подмастерьем смерти — было дней, когда ей не хотелось жить! А что если бы в один из таких дней она попалась на глаза серпу Кюри? Неужели та выполола бы ее?

Однажды они очутились возле начальной школы, как раз когда ученики расходились по домам. Цитру объяло гнетущее предчувствие, что серп намеревается выполоть одного из них.

— Я никогда не забираю детей, — сказала наставница. — Мне не доводилось встречать ребенка с признаками стагнации. А даже если бы и встретила, то все равно не стала бы. На конклаве меня не раз в этом упрекали, но до дисциплинарного взыскания дело никогда не доходило.

У серпа Фарадея такого правила не существовало. Он строго придерживался статистических данных Эпохи Смертности. В те дни детей погибало не так уж много, но все же это случалось. За время, что Цитра знала Фарадея, он произвел только одну такую прополку. Он тогда не позвал с собой ни ее, ни Роуэна, а за ужином в тот вечер внезапно разрыдался и ушел из-за стола. Цитра дала себе клятву: если ее посвятят в серпы, она будет следовать примеру серпа Кюри, пусть это и навлечет на нее немилость распорядительной комиссии.

Почти каждый вечер они с наставницей угощали скорбящих родственников ужином. Большинство гостей покидало дом серпа в приподнятом состоянии духа. Другие — их было значительно меньше — оставались безутешны, полны ненависти и осуждения.

В таких заботах о жизнях и о смертях проходили дни до осеннего конклава. Цитра ничего не могла поделать — все вспоминала Роуэна и гадала, как ему живется. Она и жаждала увидеть его и одновременно страшилась, потому что через несколько коротких месяцев она увидит его в последний раз, чем бы ни закончилась их встреча.

А еще в ее сердце жила крохотная надежда: если ей удастся доказать, что серпа Фарадея убрал коллега-серп, то это может стать гаечным ключом, который застопорит безжалостный механизм Ордена. Ключом, освободившим бы Цитру от необходимости выполоть Роуэна или быть выполотой им.

Как правило, родственники, которым Цитра приносила печальную весть, доводились умершим супругами, детьми или родителями. Поначалу она негодовала, что серп Кюри заставляет ее играть роль вестника несчастья, но вскоре разобралась, что к чему. Наставница поступала так не затем, чтобы самой избежать неприятных разговоров, а для того, чтобы Цитра, приобретя свой собственный тяжелый опыт, научилась утешать людей, переживающих трагедию. В эмоциональном плане это страшно выматывало, зато и пользу приносило немалую, готовя девушку к служению серпа.

Но однажды Цитре довелось столкнуться с иным опытом. При выполнении печальных обязанностей ей прежде всего требовалось разузнать о ближайшей родне выполотого. На сей раз это была женщина, у которой, похоже, вообще не было родственников, кроме брата, да и с тем она не имела контакта. Очень необычно в эпоху, когда семьи зачастую представляли собой обширную сеть, опутывающую больше шести поколений. А у этой бедняжки был только один брат! Узнав адрес, Цитра отправилась на место, по дороге не обращая особого внимания на окружающее. Она не догадывалась, куда ее занесло, до того самого момента, как оказалась у входа в…

Нет, не в жилой дом. Во всяком случае, в обычном понимании. Перед ней возвышался монастырь — окруженная стенами глинобитная постройка, стилизованная под старинную миссию. Но в отличие от древних сооружений здесь над центральной башней возвышался не крест, а двузубая вилка камертона. Двузубец. Символ тонистского культа.

Это был монастырь тонистов.

Цитра поежилась, как обычно ежатся люди при встрече с чем-то безотчетно чуждым и мрачно-мистическим.

«Держись подальше от этих ненормальных, — сказал ей как-то отец. — Засосет — и поминай как звали».

Вот еще, чепуха какая! В наше время никто не исчезает. Грозоблако знает в точности, где кто находится в любой момент времени. Правда, оно не обязано никому ничего рассказывать.

При иных обстоятельствах Цитра, возможно, последовала бы совету отца. Но она здесь по важному делу, так что не время ежиться и колебаться.

Ворота под высокой аркой не были заперты. Девушка прошла в них и оказалась в саду, полном белых благоухающих цветов. Гардении! Тонисты придавали огромное значение запахам и звукам. А вот зрение они совсем не ценили. Собственно говоря, тонисты самого фанатичного толка даже ослепляли себя, и Грозоблако неохотно соглашалось на это, препятствуя их нанитам-целителям восстанавливать зрение. Отвратительный обычай, но все же он был проявлением одной из немногих религиозных свобод в мире, отправившем своих многочисленных божеств на покой.

Цитра прошла через сад по выложенной плиткой дорожке в храм, увенчанный вилкой, с трудом отворила тяжелые дубовые двери и ступила в часовню, уставленную рядами скамей. Несмотря на витражные окна по обе стороны нефа, здесь царил полумрак. Витражи происходили не из Эпохи Смертности; по своему характеру они были чисто тонистскими. На них изображались различные непонятные сцены: вот человек с обнаженным торсом несет огромный камертон, сгибаясь под его тяжестью; на другой картине — камень, раскалывающийся и испускающий зигзаги молний; на третьей толпа убегает от гадкого червеобразного существа — двойной спирали, вылезающей из земли…

Цитре картины не понравились. Она не знала, во что верят эти люди, понимала лишь, что их верования смехотворны. Просто какой-то вздор. Всем и каждому известно, что эта так называемая религия на самом деле представляет собой смешение различных верований смертных времен, кое-как слепленных в нескладную мозаику. И все же существовали люди, находившие это странное идеологическое месиво притягательным.

Священник, или монах, или как там называют служителей их культа, стоял у алтаря, гудел себе под нос что-то заунывное и одну за другой гасил свечи.

— Простите, — сказала Цитра. Ее голос прозвучал гораздо громче, чем она ожидала. Фокусы храмовой акустики.

Однако человек не вздрогнул. Он затушил еще одну свечу, положил серебряный колпачок и, сильно прихрамывая, заковылял к гостье. Девушка недоумевала: то ли он прикидывается, то ли религиозная свобода позволяет ему сохранять неизлеченной травму — причину хромоты. Судя по морщинистому лицу монаха, ему уже давно пора было завернуть за угол.

— Я курат Борегар, — сказал он. — Ты пришла обрести душевный настрой?

— Нет. — Она показала браслет с символами Ордена серпов. — Мне нужно поговорить с Робертом Фергюсоном.

— У Брата Фергюсона послеобеденная пауза. Не следует его беспокоить.

— Это важно, — настаивала Цитра.

Курат вздохнул.

— Что ж, ладно. Чему быть, того не миновать. — И он заковылял прочь, оставив Цитру одну.

Девушка оглянулась по сторонам, осваиваясь с непривычной обстановкой. В алтаре она увидела углубление в форме чаши, наполненное водой, но вода была мутной и дурно пахла. А сразу за алтарем находился композиционный центр всего храма: стальная двузубая вилка, похожая на ту, что венчала крышу снаружи. Укрепленная на обсидиановом основании, она насчитывала шесть футов в высоту. Рядом, на отдельной маленькой подставке покоился на черной бархатной подушке эбонитовый молоток. И все же внимание Цитры приковывала к себе гигантская двузубая вилка — цилиндрическая, серебристая, гладкая и холодная на ощупь.

— Так и хочется ударить по ней, правда? Давай, это не запрещено.

Цитра подскочила от неожиданности и отругала себя за то, что ее застигли врасплох.

— Я брат Фергюсон, — сказал человек, приближаясь. — Ты хотела меня видеть?

— Я ученица почтенного серпа Мари Кюри, — представилась Цитра.

— Я слышал о ней.

— У меня для вас печальное известие.

— Продолжай.

— Ваша сестра, Марисса Фергюсон, ушла от нас. Сегодня в час пятнадцать серп Кюри выполола ее. Глубоко сочувствую вашей утрате.

Собеседника это известие, похоже, не потрясло и не огорчило, на лице у него появилось лишь выражение смирения.

— Это все?

— «Это все»?! Вы что, не слышали меня? Я только что сказала, что вашу сестру сегодня выпололи!

Брат Фергюсон вздохнул.

— Чему быть, того не миновать.

Если бы до этого момента Цитра уже не презирала тонистов, то сейчас она совершенно точно начала бы испытывать это чувство.

— Да что вы говорите! — процедила она. — Похоже, это у вас такое «священное» изречение?

— Это не изречение, это простая правда, согласно которой мы живем.

— Ладно, как скажете. Тогда позаботьтесь о похоронах, поскольку им тоже быть и их не миновать.

— А если я не стану, то похороны должно обеспечить Грозоблако, верно?

— Вам совсем наплевать на вашу сестру?!

Человек подумал, прежде чем ответить.

— Смерть от руки серпа — не естественная смерть. Мы, тонисты, ее не признаём.

Цитра едва удержалась, чтобы не высказать этому человеку все, что она о нем думает. Она лишь прочистила горло и постаралась действовать как истинный профессионал.

— И еще одно. Хоть вы и не жили с ней, но согласно документам, вы ее единственный родственник. Это дает вам право на иммунитет в течение одного года.

— Мне не нужен иммунитет.

— И почему это меня не удивляет? — съязвила Цитра. Впервые на ее памяти кто-то отказывался от иммунитета. Даже самые убитые горем родственники всегда целовали кольцо.

— Ты выполнила поручение, — заключил брат Фергюсон. — Теперь можешь идти.

И тут терпение Цитры лопнуло окончательно. Наорать на Фергюсона она не могла, воспользоваться приемом бокатора и врезать ему по затылку, а затем, двинув локтем, уложить мордой вниз — тем более. Поэтому она сделала единственное, что ей оставалось: схватила молоток и вложила всю свою ярость в один мощный удар по вилке.

Камертон отозвался таким ошеломляющим гулом, что у Цитры завибрировали даже зубы и кости. Гудение вилки не походило на звон колокола. У колокола звук пустой, тогда как тон двузубца обладал объемом и плотностью. Он потряс Цитру и прогнал ее гнев. Попросту рассеял его. Заставил мышцы девушки расслабиться. Она застыла с раскрытым ртом. Эхо камертона звучало в ее голове, в животе, в позвоночнике. Гул длился гораздо дольше, чем, по идее, должен был длиться, а затем начал постепенно затухать. Цитре еще никогда не доводилось испытывать нечто столь сокрушительное и одновременно успокаивающее. Она с большим трудом выговорила:

— Что это было?

— Соль-диез, — ответил брат Фергюсон. — Хотя некоторые братья полагают, что на самом деле это ля-бемоль, и споры не прекращаются.

Камертон все еще еле слышно звенел. Цитра видела едва уловимое дрожание, из-за которого контуры вилки выглядели слегка размытыми. Она дотронулась до нее, и в тот же момент звук затух.

— У тебя есть вопросы, — проговорил брат Фергюсон. — Я готов ответить по мере моих сил.

Цитре хотелось сказать, что никаких вопросов у нее нет, но внезапно она осознала, что это не так.

— Вот что вы, тонисты, верите?

— Мы верим во многое.

— Назовите хотя бы одно.

— Мы верим, что пламя не предназначено для того, чтобы гореть вечно.

Цитра взглянула на украшающие алтарь свечи.

— Вот почему ваш курат гасил их?

— Да, это часть ритуала.

— Значит, вы поклоняетесь тьме.

— Нет, — не согласился Фергюсон. — Это всеобщее заблуждение. Люди пользуются им, чтобы шельмовать нас. На самом деле мы обожествляем длины волн и вибрации, выходящие за пределы человеческого восприятия. Мы верим в Великий Резонанс и в то, что он избавит нас от стагнации.

«Стагнация».

Тем же самым словом серп Кюри описывала людей, избранных ею для выпалывания.

Брат Фергюсон улыбнулся.

— Воистину, что-то резонирует в тебе сейчас, не так ли?

Не желая встречаться с его пронзительными глазами, Цитра посмотрела в сторону, наткнулась взглядом на каменную чашу и указала на нее:

— А почему вода такая грязная?

— Это первичный бульон! Микробы в нем так и кишат! В Эпоху Смертности содержимое одной этой чаши могло бы стереть с лица земли целые народы. Тогда это называли «заразой».

— Я знаю, как это называли.

Брат Фергюсон опустил в чашу палец и помешал в вонючей слизи.

— Оспа, полиомиелит, Эбола, сибирская язва — все они здесь. Но причинить нам вред они теперь не в состоянии. Мы не смогли бы заболеть, даже если бы захотели. — Он вынул палец и облизал его. — Я мог бы выпить всю чашу, и со мной ничего бы не случилось, даже расстройства кишечника. Увы, больше мы не умеем превращать воду в нечто пагубное для здоровья.

Цитра ушла, не сказав больше ни слова и ни разу не оглянувшись. Но весь остаток дня она ощущала в ноздрях вонь мерзкой жижи.

Дела Грозового Облака — не мои дела. Его цель — поддерживать человечество. Моя — формировать его. Грозоблако — это корень, а я — ножницы. Я обрезаю ветви, придавая дереву красивую форму и сохраняя его жизнеспособным. Мы оба нужны. И мы взаимоисключаемы.

Я не скучаю по так называемым отношениям с Грозовым Облаком, и серпы-юниоры, на которых я привык смотреть как на своих апостолов, тоже. Отсутствие незваных вторжений Грозоблака в нашу жизнь — это благословение, поскольку оно позволяет нам жить без страховочной сетки. Без подпорки высшей власти. Я сам наивысшая власть из всех, мне известных, и мне это нравится.

Что же до моих методов прополки, к которым по временам присматриваются слишком пристально, могу сказать лишь одно: разве работа садовника не состоит в том, чтобы обрезать как можно больше ветвей? И не следует ли в первую очередь убирать те, что вытянулись слишком высоко?

В нескольких шагах по коридору от комнаты Цитры располагался кабинет. Здесь тоже были окна с нескольких сторон, и, как и во всем, что касалось серпа Кюри, в кабинете царил идеальный порядок. Тут имелся компьютерный интерфейс, которым Цитра пользовалась в учебных целях. В отличие от Фарадея, серп Кюри не чуралась цифровых технологий, когда дело касалось учебы. Будучи подмастерьем серпа, Цитра имела доступ к информации и базам данных, к которым большинство людей не допускалось. Это был так называемый «задний мозг» — массив сырых, необработанных данных, хранящихся в памяти Грозового Облака и не предназначенных для того, чтобы с ними работали люди.

Раньше, до начала ученичества, когда Цитра искала что-то в Грозоблаке, оно вечно лезло с назойливыми вопросами вроде «Я вижу, вы ищете подарок. Можно спросить, для кого? Возможно, я помогу вам найти что-то подходящее». Иногда Цитра принимала помощь Облака, иногда ей нравилось делать работу самой. Но с тех пор как она стала подмастерьем серпа, Грозоблако хранило вселяющее беспокойство молчание. Как будто оно всего лишь хранилище данных, и на этом все.

— Придется привыкать, — сказал Цитре серп Фарадей еще в начале обучения. — Серпы не имеют права разговаривать с Великим Облаком, а оно не имеет права разговаривать с нами. Но со временем ты научишься ценить молчание и самодостаточность, которую обеспечивает отсутствие Облака.

Теперь как никогда Цитре не хватало руководства со стороны искусственного интеллекта Грозоблака. Просматривая файлы данных, она пришла к выводу, что всемирная система общественных камер наблюдения, похоже, нарочно придумана для того, чтобы помешать ее усилиям. Отследить передвижения серпа Фарадея в его последний день оказалось гораздо труднее, чем ей представлялось. Видеозаписи в «заднем мозге» были организованы не по камерам и даже не по местам их размещения, а концептуально. Например, сходные дорожные ситуации, сложившиеся в разных концах света, объединялись в один стрим. Видеоклипы людей с одинаковой походкой — в другой. Единая цепь ассоциаций связывала изображения закатов — каждый последующий прекраснее предыдущего, — запечатленных уличными камерами. Цифровая память Грозоблака, поняла Цитра, имела строение, сходное с биологическим мозгом. Каждый кадр был связан с сотней других по различным параметрам, а это означало, что стоило Цитре пойти по какой-либо цепи — и она падала в кроличью нору виртуальных нейронов. Все равно что пытаться прочесть чьи-нибудь мысли, рассекая кору головного мозга. Просто безумие.

Орден серпов, как было известно Цитре, разработал собственный алгоритм для поиска в не поддающемся систематизации содержимом «заднего мозга», но спросить серпа Кюри, не вызвав подозрений, девушка не могла. Наставница уже доказала, что видит насквозь любую ложь, так что лучше не ставить себя в положение, при котором неизбежно придется врать.

Поиск, начавшийся как проект, быстро превратился в вызов, а теперь перешел в одержимость. Каждый день Цитра скрытно проводила час-два в попытках найти видеозаписи последних передвижений серпа Фарадея, но безрезультатно.

Интересно, думала она, Грозоблако — оно хотя и молчит, но ведь наверняка же наблюдает за ее потугами? «Как тебе не ай-яй-яй ковыряться в моем мозгу! — виртуально подмигнув, укорило бы оно, если бы имело право говорить. — Какая нехорошая девочка!»

И вдруг по прошествии многих недель на Цитру снизошло озарение. Если всё, загруженное в Грозоблако, хранится в «заднем мозге», тогда там есть не только публичные, но и персональные записи! Она не может залезть в чужие личные данные, но все, что загрузит сама, будет для нее доступно. А значит, она может задать поиск по собственным данным…

— Нет такого правила, которое запрещало бы ученику серпа посещать своих родственников!

Цитра выпалила это однажды за ужином, без предупреждения и без предварительной подводки. В том-то и состоял ее замысел — огорошить наставницу. Судя по количеству времени, которое понадобилось серпу Кюри, чтобы ответить, прием сработал. Прежде чем заговорить, наставница проглотила две ложки супа.

— Такова всеобщая практика, и, надо признать, разумная.

— Это жестоко!

— Но ведь ты уже один раз ходила на свадьбу?

Цитра удивилась, откуда ей это известно, но не позволила выбить себя из колеи.

— Через несколько месяцев я, возможно, умру. Думаю, у меня есть право до тех пор навестить родных пару раз.

Серп Кюри проглотила еще две ложки.

— Я подумаю, — наконец сказала она.

В конце концов она согласилась — как и предвидела Цитра. Серп Кюри была человеком справедливым. И Цитра не лгала — девушка действительно хотела повидаться с родными, так что наставница не могла уличить ее во лжи. Нельзя же, в самом деле, увидеть по глазам то, чего в них нет! Хотя, конечно, свидание с близкими было не единственной целью поездки домой.

Они с серпом Кюри шли по родной улице Цитры. Здесь все оставалось прежним и одновременно радикально изменилось. Девушкой овладела неясная тоска, но она не смогла бы сказать, по чему томится. К ней пришло внезапное ощущение, что она идет не по знакомой улице, а по чужой стране, в которой люди разговаривают на неизвестном языке. В лифте, поднявшем их на этаж, где находилась квартира родителей Цитры, с ними ехала пухлая дама с еще более пухлой собачкой. От ужаса она впала в ступор. Дама, разумеется, не собачка, — той было все до лампочки. Даму звали миссис Йельтнер. Еще когда Цитра жила дома, миссис Йельтнер настроила свой липидный индекс на «стройность». Но, по-видимому, в борьбе нанитов со склонностью к обжорству побеждало последнее, потому что выпуклости у миссис Йельтнер находились во всех тех местах, где им быть не полагалось.

— Здравствуйте, миссис Йельтнер, — сказала Цитра и ощутила укол вины за то, что ее развеселил едва прикрытый страх попутчицы.

— К-к-какая п-приятная встреча, — промямлила та, явно не припоминая имени Цитры. — Кажется, на твоем этаже в этом году уже кого-то выпололи? По-моему, правила не разрешают производить прополку в одном доме так скоро…

— Разрешают, — заверила ее Цитра. — Но мы здесь сегодня не для этого.

— Хотя, — добавила серп Кюри, — все возможно…

Когда лифт остановился на этаже миссис Йельтнер, бедная женщина так торопилась убраться из кабинки, что едва не брякнулась на пол, споткнувшись о собственную собаку.

Было воскресенье. Родители и братишка ждали Цитру. Ее визит не был для них сюрпризом, и все же на лице отца, открывшего дверь, нарисовалось удивление.

— Привет, папа! — сказала Цитра. Отец обнял ее. Объятие было теплым, но тем не менее в нем ощущалась некоторая принужденность.

— Мы соскучились по тебе, солнышко, — проговорила мать, в свою очередь обнимая дочку. Бен держался в сторонке и лишь пялился на незнакомую женщину-серпа.

— Мы ожидали серпа Фарадея, — пояснил отец гостье, одетой в лавандовую мантию.

— Долгая история, — сказала Цитра. — У меня теперь новый наставник. Вернее, наставница.

И тут у Бена вырвалось:

— Это же серп Кюри!

— Бен, — одернула мать, — веди себя прилично!

— Но вы же серп Кюри, правда? Я видел ваши портреты. Вы та самая, знаменитая!

Серп одарила его скромной улыбкой:

— Вернее будет сказать «печально знаменитая».

Мистер Терранова сделал приглашающий жест в сторону гостиной:

— Проходите, пожалуйста.

Однако серп Кюри не переступила порога квартиры.

— У меня дела в другом месте, — сказала она, — но я вернусь за Цитрой, когда начнет темнеть.

Она кивнула родителям, подмигнула Бену и ушла. Как только входная дверь закрылась, родители, казалось, чуть-чуть расслабились, как будто все это время не дышали.

— Не могу поверить — ты ученица самой Кюри! Громады Смерти! — воскликнул Бен.

— Гранд-дамы, а не громады.

— А я и не знала, что она все еще жива, — сказала мама. — Ведь, кажется, все серпы в конце концов должны выполоть себя, нет?

— Вовсе мы ничего не должны, — возразила Цитра, поражаясь, как мало ее родители, в сущности, знают о ее возможной будущей профессии. — Серпы производят самовыпалывание только тогда, когда сами этого хотят.

«Или когда их убивают», — добавила она про себя.

Ее комната оставалась в том же виде, что прежде, только порядка было больше.

— Если тебя не рукоположат, ты сможешь вернуться домой, и все тут будет так, будто ты и не уходила, — сказала мама. Цитра не стала рассказывать, что не вернется ни в каком случае. Если ее примут в Орден, она наверняка должна будет жить с другими серпами-юниорами, а если не примут, то жить ей не придется вообще. Родителям ни к чему знать об этом.

— Сегодня твой день, — сказал папа. — Чем бы тебе хотелось заняться?

Цитра покопалась в ящиках письменного стола и извлекла на свет фотокамеру.

— Пойдемте гулять!

Они гуляли, болтая о том о сем; и хотя Цитре нравилось проводить время с родными, еще никогда ощущение непреодолимого барьера между ними не было таким сильным. Ей о многом хотелось с ними поговорить, но родные не поймут. Они никогда не найдут общий язык. Не станет же Цитра делиться с матерью сложностями боевых искусств или рассказывать отцу о сострадании, которое испытываешь, видя, как жизнь покидает чьи-то глаза! Братишка был единственным, с кем Цитра нащупала что-то вроде взаимопонимания.

— Мне как-то приснился сон, что ты пришла в мою школу и выполола всех придурков, — сказал Бен.

— Да что ты? А моя мантия — какого она была цвета?

Он немножко подумал.

— Кажется, бирюзового.

— Значит, его и выберу.

Бен просиял.

— А как мы будем тебя называть, когда ты станешь серпом? — спросил отец. Похоже, он не сомневался, что ее посвятят.

Цитра до сих пор даже не задумывалась об этом. Она никогда не слышала, чтобы к серпу обращались иначе, чем по имени его исторического покровителя или просто «Ваша честь». А родственники — их это тоже касается? Она и покровителя-то пока еще не выбрала. Девушка ответила уклончиво:

— Вы моя семья. Можете называть как угодно, — от души надеясь, что это правда.

Они долго бродили по городу. Прошли мимо того маленького домика, в котором Цитра жила с серпом Фарадеем и Роуэном, но она им об этом не обмолвилась. Прогулялись около местной железнодорожной станции. И где бы они ни оказывались, везде Цитра делала общую семейную фотографию. Причем с ракурса, примерно совпадающего с ракурсом ближайшей уличной камеры.

День выдался эмоционально насыщенный, все устали. Цитра была непрочь пообщаться с родными подольше, но все же значительная часть ее существа не могла дождаться прихода серпа Кюри. Девушка решила не давать воли чувству вины по этому поводу — за глаза хватало и других поводов. «Вина — малоумная сестра раскаяния», — таково было любимое изречение серпа Фарадея.

По дороге домой серп Кюри не задавала вопросов, а Цитра и рада была не делиться. Впрочем, кое о чем она сама спросила наставницу:

— Кто-нибудь когда-нибудь называл вас по имени?

— Другие серпы, те, с кем я дружна, называют меня Мари.

— В смысле — Мари Кюри?

— Моя историческая покровительница была выдающейся личностью. Это она ввела в обращение термин «радиоактивность» и стала первой в истории женщиной, удостоившейся Нобелевской премии. В те времена за подобные достижения присуждали награды.

— Но как вас зовут на самом деле? Как вас назвали при рождении?

Серп Кюри долго раздумывала, прежде чем ответить. Наконец она проговорила:

— В моей жизни не осталось никого, кто знал меня под этим именем.

— А ваши родные? Ведь они наверняка живы, у них же иммунитет до конца ваших дней.

Кюри вздохнула.

— Я уже больше ста лет не поддерживаю отношений с родственниками.

«Неужели то же самое случится и со мной?» — призадумалась Цитра. Неужели все серпы теряют связи с прежними знакомыми, перестают быть теми, кем были до избрания?

— Сьюзен, — сказала вдруг серп Кюри. — Когда я была маленькой девочкой, меня называли Сьюзен. Сьюзи. Сью.

— Приятно познакомиться, Сьюзен.

Цитра обнаружила, что не в состоянии представить себе серпа Кюри маленькой девочкой.

Когда они вернулись домой, Цитра загрузила свои фотографии в Грозоблако, не заботясь, видит ли ее наставница. Ведь в этом нет ничего странного или подозрительного, все так поступают. Наоборот — подозрительно было бы, если бы она этого не сделала.

А поздно ночью, убедившись, что серп Кюри спит, Цитра отправилась в кабинет, вышла в онлайн и открыла свои снимки. Простая задача, ведь на них были теги. Затем девушка погрузилась в «задний мозг» и прошлась по всем ссылкам, которые Грозовое Облако привязало к ее фотографиям. Ссылки привели ее к другим снимкам семьи Терранова, а также к фотографиям других семей, в каком-либо отношении похожих на Терранова. Она этого ожидала. Но тут же находились и ссылки на видео, снятые уличными камерами в тех же местах. То что нужно! Цитра разработала свой собственный алгоритм сортировки, убрала неподходящие кадры, и тогда на руках у нее оказался полный набор видеозаписей, снятых уличным камерами. Конечно, все равно это миллионы и миллионы случайных, несистематизированных файлов, но, по крайней мере, все они содержали наблюдения за окрестностями дома серпа Фарадея.

Цитра загрузила в Облако фотографию покойного учителя — а вдруг удастся вычленить видео с его участием, но, как она и подозревала, из этого ничего не вышло. Грозоблако не могло иметь дела с серпами, а это значило, что оно не подцепляло никаких тегов к их изображениям. Правда, Цитра успешно сузила область поиска с миллиардов до миллионов, однако проследить за перемещениями серпа Фарадея в день его гибели было все равно что найти иголку в поле, уставленном рядами стогов, уходящими за горизонт.

И тем не менее она была решительно настроена найти желаемое, сколько бы времени на это ни потребовалось.

Прополкам следует придавать эпохальный характер. Они должны оставлять по себе долгую память. О них надо складывать легенды, словно о величайших битвах смертного времени, и передавать из уст в уста. Пусть они будут такими же бессмертными, как мы сами. Ведь именно для этого мы, серпы, и существуем — чтобы соединять нас с нашим прошлым, стреножить нас бренностью нашего существования. Да, большинство наших современников будут жить вечно, но некоторые благодаря усилиям серпов умрут. Разве мы не обязаны обеспечить этим людям эффектный конец?

Онемение. Роуэн ощущал, что его все сильнее охватывает онемение. Оно помогало ему сохранять здравомыслие, атакуемое со всех сторон, но несло гибель его душе.

«Никогда не теряй человечности, — говорил ему серп Фарадей, — иначе станешь всего лишь машиной для убийства». Он использовал именно слово «убийство», а не «прополка». В то время Роуэн не обратил внимания на этот выбор слов, но сейчас понял: как только серп теряет восприимчивость к тому, что делает, прополка перестает быть прополкой.

И все же эта бескрайняя равнина онемения — еще не самое плохое место. Это всего лишь серое болото. Нет, существует кое-что похуже — темнота, носящая личину просвещенности. Именно там и обретается королевский синий, расшитый сияющими звездами бриллиантов.

— Нет, нет и нет! — укоризненно восклицал серп Годдард, глядя, как Роуэн тычет самурайским мечом в набитый ватой манекен. — Ты как будто ничему не учился!

Роуэн вскипел от негодования, но не позволил раздражению сорвать с котла крышку. Посчитал до десяти и только потом повернулся к серпу — тот шагал к нему по лужайке, усеянной клоками ваты и лоскутками дерюги.

— Что я сделал не так на этот раз, Ваша честь? — Для Роуэна обращение «Ваша честь» стало ругательством, и так он его и произносил — словно выплевывая. — Я аккуратно обезглавил пятерых, троим выпустил кишки, а остальным перерезал аорту. Если бы кто-то из этих болванов был живым, то сейчас бы уж точно валялся мертвым. Я сделал все, как вы хотели.

— В этом-то и проблема. Дело не в том, чего хочу я, дело в том, чего хочешь ты. Где твоя страсть? Атакуешь, как робот!

Роуэн вздохнул и сунул меч в ножны. Начинается. Сейчас примется читать нотацию, вернее, толкать речь, потому как больше всего на свете серп Годдард любит разыгрывать представление для галерки, пусть на ней и сидит лишь один зритель.

— Человеческие существа — хищники по природе, — завел Годдард. — Может быть, эта природа и подверглась очищающему воздействию цивилизации, но ее невозможно изгнать из нас окончательно. Раскрой ей объятия, Роуэн. Припади к ее преображающим сосцам. Тебе, может быть, кажется, что прополка — занятие сильно на любителя, но ты ошибаешься. Охотничий азарт и жажда убивать живет внутри каждого из нас. Извлеки эти чувства на поверхность, и тогда ты станешь серпом, в котором нуждается сей мир!

Роуэн был бы рад возненавидеть все это, но в доведении до совершенства какого-либо навыка — неважно какого — было нечто, служащее само по себе наградой за потраченные усилия. Вот это он и ненавидел больше всего — что он вовсе это не ненавидел.

Слуги заменили чучела на новые. Жизнь этим манекенам была суждена такая же короткая, как и старым. Серп Годдард забрал у Роуэна самурайский меч, а взамен вручил устрашающего вида охотничий нож — для более интимного контакта с жертвой.

— Это нож Боуи — такими пользуются техасцы[11], — пояснил Годдард. — Ты должен испытывать величайшее удовольствие и восторг, причиняя смерть, Роуэн. Без этого ты станешь всего лишь машиной для убийства.

Дни походили один на другой: утром пробежка с серпом Рэнд, силовая тренировка с серпом Хомски, выверенный до последней калории завтрак, приготовленный шеф-поваром. Затем тренировка в искусстве убивать под руководством самого серпа Годдарда. Он совершенствовался во владении ножами, луками и арбалетами, огнестрельным оружием, собственным телом в качестве орудия смерти… Но никогда ядами, разве что на кончиках клинков и стрел.

— Прополкой не распоряжаются, ее производят, — внушал Роуэну Годдард. — То есть это волевой акт. Пассивно наблюдать, как яд делает за тебя всю работу, означает навлечь позор на нас и нашу профессию.

Годдард читал свои проповеди безостановочно, и хотя Роуэн зачастую не был согласен с услышанным, он никогда не возражал и не спорил. В результате голос Годдарда начал вытеснять голос внутреннего арбитра самого Роуэна. Суждения наставника стали замещать в сознании ученика его собственные суждения. Роуэн не знал, как это случилось, но Годдард жил теперь в его голове, оценивая все, что он делал.

После обеда наступало время для тренировок умственных способностей под руководством серпа Вольты: упражнения для памяти, игры, повышающие остроту восприятия, и прочее. На учение по книгам отводилось совсем короткое время перед обедом. Но Роуэн обнаружил, что умственная тренировка помогает ему сохранять в памяти изученное, не прибегая к матери учения — повторению.

— Ты будешь знать историю, биохимию и яды назубок, чтобы снискать восторги конклава, — сказал ему Годдард, делая презрительный жест рукой. — Я всегда находил эти вещи бессмысленным, но что поделаешь — необходимо производить впечатление не только на прагматиков внутри Ордена, но и на академиков.

— Вот, значит, к кому вы себя относите? — осведомился Роуэн. — К прагматикам?

На этот вопрос ему ответил Вольта:

— Серп Годдард — провидец. Это ставит его над всеми серпами Средмерики. А может, и всего мира.

Годдард не стал возражать.

А еще все эти вечеринки… Они накрывали поместье, словно припадки. Всё прочее останавливалось, даже тренировки Роуэна. Юноша понятия не имел, кто их организовывает или откуда приходят тусовщики, но те заявлялись неизменно, наряду с едой в количестве, достаточном для прокорма целой армии, и всякого рода декадентскими излишествами.

Роуэн не знал, была ли это игра его воображения, но, кажется, сейчас в пирушках участвовало больше серпов и всяких знаменитостей, чем когда он впервые появился в усадьбе.

Через три месяца перемены в физической форме Роуэна стали видны невооруженным глазом, и он подолгу простаивал перед высоким зеркалом в своей комнате, разглядывая себя, — впрочем, в этом он никому и никогда бы не признался. Он весь бугрился мышцами — кубики на животе, грудь колесом… Бицепсы вздулись словно бы из ниоткуда. Серп Рэнд то и дело шлепала его по ягодицам, угрожая, как только он достигнет совершеннолетия, предаться с ним самому непристойному разврату.

Он наконец приноровился вести дневник, записывая туда всякие глубокомысленные сентенции — однако это по-прежнему было лишь притворством. Он никогда не выкладывал на бумагу свои настоящие мысли, потому что знал: его «личный» дневник — вовсе не личный; серп Годдард читает его от слова до слова. Поэтому он писал только то, что понравилось бы Годдарду.

Хотя Роуэн помнил свою тайную клятву сделать так, чтобы кольцо получила Цитра, случались мгновения, когда он умышленно «забывал» об этом, и принимался воображать, каково это — быть рукоположенным серпом. Чьим последователем он бы стал — Фарадея или Годдарда? Как бы ни старался Роуэн отрицать это, в методах Годдарда была своя логика. В конце концов, разве есть в природе такое живое существо, которое презирало бы себя и испытывало бы стыд за свои способы выживания?

«В тот момент, когда мы победили смерть, мы стали существами противоестественными», — так говорил серп Фарадей. Но если так, то разве не правильно будет найти хоть что-то естественное внутри самого себя? Что если он, Роуэн, научится испытывать удовольствие от прополки? Неужели это будет такая уж большая трагедия?

Он держал эти соображения при себе, но серп Вольта умел угадывать — если и не сами его мысли конкретно, то их общее направление.

— Знаешь, тебя ведь с самого начала избрали в ученики за черты характера, которые отнюдь не приводят серпа Годдарда в восхищение, — сказал ему Вольта. — Он смотрит на сострадание и снисходительность как на слабость. Но в тебе есть и кое-что другое, и оно начинает просыпаться. Уверен — ты станешь серпом нового порядка!

Из всех апостолов Годдарда Вольта вызывал особое восхищение, и именно с ним Роуэн чувствовал некую душевную связь. Наверно, будь они ровней, то стали бы друзьями.

— Помнишь ту боль, когда мы тебя избили? — спросил однажды Вольта на послеобеденной тренировке памяти.

— Да разве такое забывается!

— У нас имелись три причины. Первая: ты должен был почувствовать себя как наши предки, испытать на себе их боль и ощутить их страх перед мучениями, потому что именно он и побудил цивилизацию и человечество к небывалому рывку в преодолении собственной смертности. Вторая: это был обряд инициации — ритуал, которого так не хватает в нашем ленивом мире. Но, возможно, третья причина самая важная: когда мы ощущаем боль, мы острее чувствуем радость жизни.

Для Роуэна это звучало очередным потоком банальностей. Однако Вольта был не чета Годдарду — он не был склонен изрекать выспреннюю бессмыслицу.

— Я испытал в жизни довольно много радостей, и при этом из меня не делали отбивную, — возразил Роуэн.

Вольта кивнул.

— Да, кое-что ты, конечно, испытал, но это была лишь тень чувства. Без страдания мы не можем в полной мере ощутить радость. Самое большее, что мы тогда способны пережить — это приятность.

Роуэн не нашелся с ответом, потому что слова Вольты поразили его. А ведь это правда! Некогда он вел весьма приятную жизнь. Самое большее, на что он тогда роптал — это что он маргинал, его не замечают. Но разве все остальные не такие же точно маргиналы? Они живут в мире, где ничто не имеет особого значения. Выживание гарантировано. Доход гарантирован. Еды вдоволь, комфорт — данность. Грозоблако заботится о нуждах каждого человека. Когда тебе ничего не нужно, жизнь становится просто приятной штукой и не более того.

— В конце концов ты проникнешься, — заверил его Вольта. — Теперь, когда твои болевые наниты поставлены на ноль, этого не избежать.

Эсме оставалась загадкой. Иногда она спускалась, чтобы поесть вместе с ними, иногда нет. По временам Роуэн находил ее в разных уголках особняка за чтением бумажных книг Эпохи Смертности — по-видимому, прежний владелец собирал их. Что бы девочка ни читала, она всегда прятала это от Роуэна, словно стесняясь.

— Когда ты сделаешься серпом, то будешь жить здесь? — однажды спросила она.

— Возможно, — ответил Роуэн. — А возможно, и нет. Может, меня не примут в Орден. Тогда я вообще не буду жить нигде.

Она не обратила внимания на его последнюю фразу.

— Оставайся здесь, — сказала Эсме.

Похоже, девятилетняя пигалица влюбилась в него. Только этого и не хватало! Судя по всему, она получает все, чего ей захочется. А если она захочет его, Роуэна, значит, она и его получит?!

— Мое имя Эсмеральда, но все называют меня Эсме, — сообщила она как-то утром, провожая его в тренажерный зал. Обычно Роуэн обращался с малышами по-доброму, но как только ему сказали, что он должен быть с нею любезен, ему вдруг расхотелось быть таковым.

— Я знаю, серп Годдард говорил. Послушай, тебе вообще-то сюда нельзя — здесь много тяжелых предметов, мало ли что случится…

— Тебе тоже сюда без серпа Хомски нельзя — он должен быть на подстраховке, — парировала она, после чего уселась на скамью для жима штанги лежа. Уходить девчонка, видимо, не собиралась. — А давай поиграем в какую-нибудь игру, когда закончишь тренировку?

— Если честно, я не играю в игры.

— Даже в карты?

— Даже в карты.

— Как же это, наверное, скучно — быть тобой.

— Вообще-то, больше уже не скучно.

— Завтра после ужина буду учить тебя играть в карты, — заявила Эсме. А поскольку она всегда получала, что хотела, Роуэн пришел в назначенное время как миленький.

— Мы должны во всем угождать Эсме, — напомнил серп Вольта, после того как Роуэн поиграл с ней в карты.

— Почему? — спросил Роуэн. — Годдарду, кажется, нет никакого дела до тех, кто не носит мантию. Так откуда вдруг такая забота об этой девчонке?

— Просто веди себя с нею прилично.

— Я со всеми веду себя прилично, — буркнул Роуэн. — На случай, если ты еще не заметил, я вообще приличный человек.

Вольта захохотал.

— Держись за это как можно дольше! — проговорил он. Как будто оставаться приличным человеком будет чрезвычайно нелегко.

Затем наступил день, когда серп Годдард прочертил новую морщину в туго натянутом жизненном полотне Роуэна. Это случилось без предупреждения, как все, что делал с ним серп Годдард.

Шла тренировка в искусстве убивать. Сегодня Роуэн работал с двумя кинжалами — по одному в каждой руке. Ему приходилось трудно: он предпочитал действовать правой рукой, отчего левая более ловкой не становилась. Серп Годдард любил ставить ему на тренировках сложные задачи и всегда сурово отчитывал ученика, когда тому не удавалось выполнить их безупречно. При всем при том Роуэн, к собственному удивлению, становился все лучше и лучше и даже удостаивался сдержанной похвалы от Годдарда. «Нормально», — бывало, ронял тот, или: «Хм, не так уж безнадежно».

Вопреки себе самому, Роуэн чувствовал удовольствие каждый раз, когда удостаивался одобрения наставника. И еще он вынужден был признать, что ему начинает нравиться обращение со смертельным оружием. Оно увлекало его, как любой другой вид спорта. Он оттачивал навык ради самого навыка и испытывал удовлетворение, когда у него получалось хорошо.

Сегодня тренировка приняла серьезный оборот. Роуэну стало это понятно в то мгновение, когда он ступил на лужайку: чучела еще не установили, вместо них на газоне толклось десяток-полтора человек. Поначалу Роуэн ничего не понял. А мог бы и догадаться, что сегодня случится что-то из ряда вон, поскольку все серпы-юниоры пришли посмотреть его тренировку — обычно на них присутствовал один Годдард.

— Что происходит? — поинтересовался Роуэн. — Не могу же я тренироваться, когда все эти люди мешаются под ногами. Скажите им, чтобы ушли!

Серп Рэнд расхохоталась:

— Какой же ты очаровательно тупой!

— Сейчас пойдет потеха! — гоготнул серп Хомски, в предвкушении складывая ручищи на груди.

И только тогда до Роуэна дошло. Люди не толклись на газоне, они стояли каждый на своем месте, на равном расстоянии друг от друга. Ждали его. С этого момента вместо манекенов будет живой материал. Искусство убивать станет искусством убивать по-настоящему.

— Нет. — Роуэн потряс головой. — Нет, я не стану этого делать!

— Еще как станешь, — спокойно возразил серп Годдард.

— Но… но я еще не посвящен, я не имею права выпалывать!

— Тебе и не придется, — сказал серп Вольта, успокаивающе положив руку на плечо Роуэна. — Их всех ожидают амбу-дроны. Как только ты с ними разберешься, их доставят в ближайший центр оживления, и через денек-другой они будут живехоньки-здоровехоньки.

— Но… но… — Роуэн исчерпал веские аргументы, поэтому сказал только: — Но это же неправильно!

— Послушай-ка, — проговорил серп Годдард, выступая вперед. — На этой лужайке сейчас тринадцать человек. Каждый из них находится здесь по своей воле, и каждому будет хорошо заплачено. Все до последнего знают, для чего их пригласили, какая работа им предстоит, и они более чем счастливы выполнить ее. Того же самого я ожидаю и от тебя. Приступай.

Роуэн вынул ножи, задержался на них взглядом… Сегодня им предстоит дырявить не ватные чучела, а живых людей.

— Сердца и яремные вены, — сказал ему Годдард. — И давай-ка поживей. Засекаем время.

Роуэн хотел запротестовать, отказаться, но как сердце ни твердило ему, что он не сможет этого сделать, ум подсказывал, что сможет.

Да, он сможет.

Ведь именно ради этого он и тренировался. Всего-то и требуется, что скрутить верньер своей совести до нуля. Роуэн сознавал, что способен на такое, и приходил от этого в ужас.

— Положи двенадцать объектов, — распорядился серп Годдард, — а последнего оставь в живых.

— Зачем?

— Затем что я так говорю!

— Ну давай начинай, не торчать же здесь целый день! — проворчал Хомски.

Вольта бросил на него уничтожающий взгляд, а потом обратился к Роуэну гораздо более терпеливым тоном:

— Это как прыгнуть в холодную воду. Ожидание намного хуже самого действия. Прыгай, и я обещаю — все будет в порядке.

Роуэн мог бы уйти. Бросить ножи и скрыться в доме. Показать всем здесь и сейчас, что ни на что не годен. Может, тогда ему больше не придется терпеть все это. Но Вольта верил в него. Да и Годдард тоже, хотя никогда бы это вслух не признал, — ибо с чего бы он тогда стал бросать Роуэну такой вызов, если бы не верил, что тот с ним справится?

Роуэн набрал полные легкие воздуха, стиснул ножи покрепче и с гортанным боевым криком, заглушившим ревущие в его душе сирены тревоги, ринулся вперед.

Здесь были мужчины, здесь были женщины; различного возраста, этнической принадлежности и телосложения. Как мускулистые, так и щуплые, как худые, так и толстые. Роуэн вскрикивал, гикал и ухал при каждом ударе, проколе и рассечении. Его хорошо обучили. Клинки погружались в плоть с идеальной точностью. Начав, он не мог больше остановиться. Одно тело падало — он переходил к другому, потом к следующему и следующему… «Объекты» не сопротивлялись, не убегали в страхе — просто стояли и принимали свою участь. Ничем не отличались от чучел. Роуэн был в крови с головы до ног. Она жгла ему глаза, ее густой запах дразнил ноздри…

Наконец, остался последний — девушка его возраста, на лице которой застыло выражение печали, граничащей с обреченностью. Роуэн жаждал покончить с этой печалью, завершить то, что начал, но сумел подавить в себе животный хищнический императив. Остановил занесенные было клинки.

— Ну давай же, — прошептала девушка. — Бей, не то мне не заплатят!

Но он бросил кинжалы в траву. Двенадцать квазимертвых «объектов», один живой. Юноша обернулся к серпам — те зааплодировали.

— Молодец! — одобрил серп Годдард. Таким довольным Роуэн еще никогда его не видел. — Отлично сработано!

Сверху посыпались амбу-дроны, они забирали жертвы и относили в ближайший центр оживления. А Роуэн вдруг обнаружил, что улыбается. Внутри него как будто что-то лопнуло и освободилось. Он не знал, плохо это или хорошо. И в то время как одна часть его существа готова была упасть на колени и выблевать завтрак, другая хотела завыть на луну, подобно волку.

Если бы год назад кто-нибудь сказал мне, что я научусь владеть тремя десятками типов холодного оружия, что научусь мастерски стрелять, что буду знать по меньшей мере десять методов, как оборвать чью-то жизнь голыми руками, — я бы расхохотался и посоветовал этому человеку поднастроить биохимию своего мозга. Невероятно, что может произойти всего за несколько коротких месяцев!

Тренинг под руководством серпа Годдарда — совсем не то, что у серпа Фарадея. Больше напряжения, больше физической закалки. Не стану отрицать, что становлюсь лучше во всех областях. Меня, как клинок, каждый день затачивают на оселке все острее и острее.

Через несколько недель я поеду на свой второй конклав. Испытание на первом состояло всего лишь из одного простого вопроса. Меня уведомили, что в следующий раз все будет иначе. Никто не знает, чего ожидать. Точно можно сказать лишь одно: если мое выступление не понравится серпу Годдарду, мне придется несладко.

Уверен на все сто, что сделаю все как надо.

Инженеру нравилось думать, что его работа в Исследовательском институте магнитных двигателей приносит пользу обществу, хотя на первый взгляд она казалась бессмысленной. Поезда на магнитной подушке уже ходили с максимально возможной эффективностью. Двигатели для частных транспортных средств нуждались лишь в небольшой подстройке. Ушли в прошлое лозунги «Новое и улучшенное!»; завлечь покупателя можно было лишь свежим дизайном да рекламой, внушающей: «Хочешь быть в русле — покупай последнюю модель!» Базовая технология не менялась.

Теоретически, однако, существовали некие новые направления в использовании магнитных двигателей, которые еще предстояло создать. Ибо зачем тогда Грозоблако засадило инженеров за работу?

Руководители проектов знали больше о конечной цели их усилий, но и они располагали лишь отдельными частями целого. Тем не менее, в народе ходило много разных гипотез.

Долгое время считалось, что для эффективного движения в космическом пространстве требуется сочетание солнечного ветра и магнитного двигателя. Правда, на протяжении многих лет перспектива космических путешествий никого не привлекала, но это ведь не означает, что так будет всегда.

Одно время снаряжалось много экспедиций с целью колонизовать Марс, исследовать луны Юпитера; корабли отправляли даже к другим звездам. Но все эти миссии раз за разом заканчивались ужасающими катастрофами. Корабли взрывались, колонисты погибали… В глубоком космосе смерть означала настоящую, окончательную смерть, какая бывает после выпалывания. Идея необратимого конца без контролирующей руки серпа была слишком невыносима для мира, победившего смерть. Общественные протесты привели к закрытию всех космических программ. Земля — единственное обиталище человечества, и пребудет таковым еще долго.

Вот почему, полагал инженер, Грозовое Облако продвигало эти проекты столь медленно и исподволь — чтобы не привлекать внимания публики. В этом не было никакого коварства, ибо Грозоблако не способно на коварство. Оно осмотрительно. Мудрая осмотрительность!

Может быть, придет день, и Облако объявит, что пока все делали вид, будто ничего не замечают, человечество вышло и прочно обосновалось за пределами родной планеты. Инженер с радостью предвкушал этот миг, уверенный, что доживет до него. У него не было причин считать иначе.

Пока однажды в его институт не ворвалась команда серпов.

Роуэн проснулся на рассвете, оттого что ему на лицо бросили полотенце.

— Поднимайся, Спящая Красавица, — прозвучал голос серпа Вольты. — Марш в душ и одеваться, сегодня большой день.

— Какой-какой день? — Толком не проснувшийся Роуэн не мог даже сесть на кровати.

— День прополки!

— Неужели вы и вправду иногда занимаетесь делом? Я-то думал, вы только веселитесь и прожигаете чужие денежки.

— Приводи себя в порядок, остроумный ты наш!

Закрыв воду в душе, Роуэн услышал грохот винта, а когда он вышел из дома, на лужайке уже ждал вертолет. Юноша не удивился, что антикварное средство передвижения выкрашено в королевский синий и инкрустировано сверкающими звездами. Всё в жизни серпа Годдарда служило манифестом его эго.

Остальные трое серпов разминались здесь же, повторяя свои лучшие приемы. Их мантии, в складках которых прятался целый арсенал, стали гораздо более объемистыми. Хомски жег огнеметом цветок в горшке.

— Да ладно? — изумился Роуэн. — Огнемет?

Хомски передернул плечами.

— Не запрещено. И вообще — тебе-то какое дело?

Из особняка вышел Годдард.

— Чего ждете? Пошли! — рявкнул он, как будто это не его все ждали.

Все испытали электризующий прилив адреналина. Когда они зашагали к вертолету, Роуэну на миг представилось, что это шествуют супергерои. Но тут он вспомнил, в чем цель их поездки, и картина разлетелась вдребезги.

— Скольких вы наметили выполоть? — спросил он серпа Вольту, но тот лишь помотал головой, указав на ухо — двигатель вертолета заглушал голос Роуэна. От лопастей поднимался ветер, и мантии серпов развевались, словно флаги в бурю.

Роуэн прикинул цифры в уме. Каждый серп обязан совершить пять прополок в неделю. Насколько ему было известно, все три месяца, что Роэун пробыл здесь, эта четверка палец о палец не ударила. Значит, они могут выполоть сегодня двести пятьдесят человек и все равно остаться в пределах квоты. Предстоит не прополка, а бойня.

Роуэн замедлил шаг, отстал от прочих. Вольта это заметил.

— ЭЙ, В ЧЕМ ДЕЛО? — заорал он Роуэну, стараясь перекричать грохот винта.

Но даже если бы Роуэн и сделал так, чтобы его услышали, его бы все равно не поняли. Такова была обычная манера Годдарда и его апостолов. Так они поступали всегда. Неужели и он когда-нибудь станет таким, как они? Роуэн мысленно вернулся к своим последним тренировкам — тем самым, с живыми «объектами». Вспомнил, какое чувство испытывал, превращая всех, кроме последнего, в квазимертвецов, — отвращение, борющееся с первобытным инстинктом победы. То же самое он ощущал и сейчас, стоя у дверцы вертолета. С каждым шагом в глубь мира Годдарда шанс на возвращение становился все меньше и меньше.

Теперь на него уставились все четверо. Они были готовы к выступлению, и единственное, что их задерживало, был Роуэн.

«Я не один из них, — говорил он себе. — Я не буду никого выпалывать. Я там только для наблюдения».

Он заставил себя войти в вертолет и закрыть дверь. Машина взмыла в воздух.

— Что, никогда не летал на таких штуковинах? — поинтересовался Вольта, неправильно истолковав колебания Роуэна.

— Никогда.

— Это единственно достойный способ передвижения, — заявила Рэнд.

— Мы ангелы смерти, — добавил Годдард. — Посему нам пристало нисходить с небес.

Они полетели над Фулькрумом, направляясь к его южным окраинам. Всю дорогу Роуэн втихомолку надеялся, что вертолет грохнется на землю. Впрочем, сообразил он, их гибель ничего бы не изменила: к выходным они все опять будут живы и здоровы.

Вертолет приземлился на крышу главного здания — внезапно, без предупреждения, чего в эту эпоху не случалось практически никогда. Все, что летало, находилось под управлением Грозового Облака, и даже в случае, когда это был старинный, немодернизированный вертолет, кто-нибудь на борту всегда оповещал землю о приближении и запрашивал посадку.

Но этот вертолет просто спустился с неба прямо на крышу.

Ближайший охранник кинулся со своего шестого этажа вверх по лестнице и выскочил на крышу как раз вовремя, чтобы увидеть, как из вертолета выходят четверо серпов в синей, зеленой, желтой и оранжевой мантиях и паренек с браслетом подмастерья на запястье.

Охранник остолбенел с отвисшей челюстью, не зная, что предпринять. Может, сообщить о случившемся в главный офис? Ой нет, — за такое его, чего доброго, выполют!

Женщина-серп с темными волосами и паназиатскими чертами лица, одетая в зеленую мантию, приблизилась к нему.

— Тук-тук, — произнесла она[12].

Впавший в ступор охранник не смог ответить.

— Я сказала «тук-тук»!

— К… кто там? — наконец выдавил он.

Зеленая запустила руку в складки своей мантии и вытащила жуткого вида нож — охранник в жизни не видел ничего кошмарнее. Но тут ее схватил за руку серп в синем.

— Не стоит он того, Айн, — сказал он.

Зеленая спрятала нож и пожала плечами:

— Жаль, ударной концовки шутки он не узнает[13].

Охранник встретился глазами с подмастерьем, отставшим от прочих на несколько шагов.

— Что же мне делать? — спросил охранник у паренька.

— Удирай, — ответил тот. — Без оглядки!

Охранник поступил, как ему посоветовали: рванул через крышу к дальнему лестничному колодцу, слетел на первый этаж, выскочил из здания через запасный выход и побежал. Он остановился, только отдалившись на расстояние, с которого не было слышно криков.

— Начинаем с шестого этажа и идем вниз, — скомандовал Годдард.

Они вышли из лестничного колодца и увидели женщину со стопкой папок, ожидающую лифта. Она ахнула и замерла.

— Бу! — выпалил серп Хомски. Женщина отпрянула, уронив папки. Роуэн знал: кто угодно из серпов запросто, из прихоти, мог бы сейчас забрать у нее жизнь. Должно быть, она, судя по ее напрягшейся фигуре, тоже понимала это.

— Какой у вас уровень допуска? — спросил ее Годдард.

— Первый, — пролепетала она.

— Это хороший уровень?

Она кивнула, и Годдард забрал у нее ключ-карточку.

— Спасибо, — сказал он. — Дарю вам жизнь.

И, подойдя к закрытой двери, провел карточкой по замку.

У Роуэна внезапно поплыло перед глазами — оказывается, он дышал так часто, что закружилась голова.

— Я лучше здесь подожду, — сказал он серпам. — Все равно я не имею права выпалывать.

— Как бы не так! — сказал Хомски. — Пойдешь с нами.

— Но… но какой с меня толк? Я только под ногами мешаться буду.

Тогда серп Рэнд разбила ногой стекло ящика с противопожарным оборудованием, забрала оттуда топорик и протянула его Роуэну:

— Вот. Круши все, что попадется под руку.

— Зачем?!

— Затем, что можешь, — подмигнула Рэнд.

Работники офиса № 601, занимавшего всю северную половину этажа, были застигнуты врасплох. Серп Годдард в сопровождении подручных прошествовал в центр зала и провозгласил тоном провинциального трагика:

— Внимание, внимание! Сообщаю всем, что вы избраны для прополки. Приказываю выступить вперед и принять свою кончину!

Толпа ахнула, загудела, раздались крики потрясения. Никто не вышел вперед. Как всегда. Годдард кивнул Хомски, Вольте и Рэнд. Троица устремилась по лабиринту отсеков и кабинетов, не оставляя за собой никого живого.

— Я ваше завершение! — завывал Годдард. — Я ваше освобождение! Я ваш портал в тайны по ту сторону жизни!

Клинки, пули и пламя. В помещении разгорался пожар. Завыли сирены, из спринклеров на потолке брызнули струи ледяной воды. Приговоренные попали в ловушку между огнем, водой и четырьмя смертоносными охотниками. У них не было ни шанса.

— Я ваше последнее слово! Ваша омега! Я несу вам мир и покой! Придите в мои объятия!

Но никто не желал обниматься с Годдардом. Люди съеживались от страха и молили о пощаде. Единственной милостью, какую им оказывали, была скорость, с которой с их отправляли на тот свет.

— Вчера вы были богами. Сегодня вы смертные. Смерть — это мой дар вам. Примите же его с благодарностью и смирением!

Серпы так увлеклись, что не заметили, как Роуэн выскользнул за дверь. Он метнулся через коридор и заколотил в стеклянную дверь офиса № 602. Наконец ему кто-то открыл, и Роуэн смог предупредить о визите серпов.

— Уходите по запасной лестнице! — сказал он. — Постарайтесь увести как можно больше людей. Не тратьте время на вопросы — спасайтесь!

Если у служащего и были какие-либо сомнения, их быстро прогнали крики страха и отчаяния, доносящиеся из офиса напротив.

Когда несколько минут спустя Годдард, Вольта и Хомски, разделавшись с офисом № 601, ворвались в № 602, они обнаружили там одного Роуэна, разносящего пожарным топориком компьютеры, столы и вообще все, что попадалось под руку, в точности как велела серп Рэнд.

Серпы двигались быстрее огня, быстрее потока людей, пытающихся спастись. Вольта и Хомски блокировали две из трех лестниц. Рэнд утвердилась у главного входа и стояла там, словно вратарь, выпалывая каждого, кто пытался проскочить через переднюю дверь. Годдард извергал свою ритуальную литанию, одновременно продвигаясь сквозь охваченную паникой толпу и меняя оружие, когда ему того хотелось. Роуэн продолжал орудовать топором, круша все вокруг, и при этом тайно направлял людей к единственной свободной лестнице.

Через пятнадцать минут все было кончено. Здание пылало, вертолет теперь висел над ним, а серпы выступили наружу через главный вход, словно четыре всадника постмортального апокалипсиса.

Роуэн вышел последним, волоча за собой топор, который затем со стуком бросил на мраморный пол.

Перед ними возвышались с пол-десятка пожарных машин, в воздухе парили амбу-дроны, а позади всего этого толпились выжившие. Некоторые из них, завидев серпов, убежали, но ровно столько же осталось — любопытство превозмогло страх.

— Видишь? — сказал Роуэну серп Годдард. — Пожарные не вмешиваются в операцию серпов. Они дадут всей халупе сгореть дотла. Что же до выживших, то нам предоставляется великолепная возможность для пиара.

Он выступил вперед и объявил тем, кто не сбежал:

— Прополка закончена! Выжившим гарантируется иммунитет. Подходите и примите его.

Он протянул вперед руку — ту, на которой красовалось кольцо. Остальные серпы последовали его примеру.

Поначалу никто не сдвинулся с места — наверно, решили, что это ловушка. Но через несколько мгновений один служащий, с ног до головы в пепле, шагнул вперед, за ним еще один, и еще, а потом и вся толпа с опаской двинулась вслед. Первые преклонили колени и поцеловали кольца. Как только остальные увидели, что это не обман, они хлынули вперед, едва не смяв серпов.

— Эй, полегче! — надрывался Вольта. — По одному, по одному!

Но то же самое стадное чувство, что толкало людей к бегству, сейчас влекло их к спасительным кольцам. Казалось, они в одно мгновение позабыли о своих мертвых сослуживцах.

Толпа становилась все гуще и приходила во все большее возбуждение. Годдард убрал руку, снял кольцо и протянул его Роуэну со словами:

— Что-то я устал. Возьми. Пусть и тебе достанется твоя доля обожания.

— Но… Я не могу! Я не посвящен!

— Ты можешь проводить процедуру, если я даю тебе разрешение как своему прокси, — успокоил Годдард. — А я его даю.

Роуэн надел кольцо. Оно оказалось великовато, поэтому он перенес его на указательный палец, где оно сидело плотнее. Затем вытянул руку, подражая другим серпам.

Толпе было без разницы, на каком пальце сидит кольцо и чьей руке принадлежит палец. Люди буквально карабкались друг на друга, чтобы поцеловать перстень и поблагодарить Роуэна за его справедливость, любовь и милосердие. Они называли его «Ваша честь», даже не замечая, что он вообще-то не серп.

— Добро пожаловать в жизнь богов, — сказал ему серп Вольта.

А у них за спиной горело здание. Горело, пока не сгорело дотла.

Мы мудры, но не совершенны, проницательны, но не всевидящи. Мы знаем, что создаваемый нами Орден серпов будет выполнять чрезвычайно востребованную работу, однако у нас, первых серпов, все еще сохраняются опасения. Людская природа одновременно и предсказуема, и таинственна; человек склонен к великим и неожиданным порывам, и при этом погрязает в презренных корыстных интересах. Остается уповать, что с помощью набора из десяти простых, незатейливых заповедей мы сможем избежать западни — человеческой склонности делать ошибки. Моя самая большая надежда заключается в том, что со временем наша мудрость достигнет тех же высот, что и наше знание. А на случай если этот эксперимент провалится, мы разработали механизм, как из него выйти.

Спаси нас всех Грозовое Облако, если когда-нибудь нам придется задействовать этот механизм.

Вечером они устроили пир, хотя Роуэн, как бы глубоко ни копал, не смог нарыть в себе ни толики аппетита. Зато Годдард ел за всех. Он накачался энергией от сегодняшней охоты, подобно тому, как вампир напитывается жизненной силой своих жертв. Этим вечером Годдард был еще более обаятелен, чем когда-либо, и сыпал шутками, от которых все так и покатывались. «До чего же легко, — думал Роуэн, — идти у него на поводу! Позволить заманить себя в его элитный клуб, как это случилось с остальными».

Несомненно, Хомски и Рэнд были вылеплены из того же теста, что и Годдард. У них не было ни малейшего намека на совесть. Но, в отличие от предводителя, они не испытывали иллюзий по поводу величия своей миссии. Прополка была для них видом спорта, и занимались они ею ради удовольствия, а еще потому, что, по меткому выражению Рэнд, могли. Они были более чем счастливы просто поиграть оружием, в то время как Годдард строил из себя Ангела Смерти. Роуэн никак не мог решить — то ли Годдард и правда в это верит, то ли все это притворство. Театральщина ради придания зрелищу изюминки.

Серп Вольта был другим. Да, он тоже ворвался в здание и выполол свою долю, как прочие, но пока воздушная машина несла «богов» домой, он едва вымолвил пару слов. И сейчас, за ужином, еле притронулся к пище. То и дело поднимался из-за стола, чтобы вымыть руки. Наверно, он надеялся, что на это никто не обратит внимания, но Роуэн заметил. И Эсме тоже.

— Серп Вольта всегда такой прибабахнутый после прополок, — придвинувшись к Роуэну поближе, прошептала она. — Да не пялься так, а то он в тебя чем-нибудь запустит!

В середине ужина Годдард поинтересовался итогами.

— Мы выпололи двести шестьдесят три человека, — сообщила Рэнд. — Превысили квоту. В следующий раз придется выполоть меньше.

Годдард обрушил кулак на стол.

— Проклятые квоты! Вяжут по рукам и ногам! Если бы не они, каждый день был бы таким, как сегодня. — Он повернулся к Вольте и спросил, как продвигается его дело. В обязанности Вольты входила организация встреч с семьями погибших с целью дать им иммунитет.

— Потратил целый день на то, чтобы разыскать всех, — ответил Вольта. — Завтра утром они выстроятся у внешних ворот.

— Надо бы впустить их во двор, — сказал Годдард с ухмылкой. — Пусть полюбуются, как наш Роуэн резвится на лужайке.

— Терпеть не могу этих безутешных сироток, — проговорила Рэнд, вонзая вилку в очередной кусок мяса и перенося его на свою тарелку. — Зубы, что ли, никогда не чистят? Вечно обслюнявят мне кольцо, потом от него за милю разит.

Не в силах больше выносить эту застольную беседу, Роуэн попросил разрешения уйти.

— Уже поздно, а я еще обещал Эсме поиграть с ней в карты после ужина.

Полное вранье. Роуэн бросил на Эсме взгляд, и та кивнула, довольная, что ее вовлекли в импровизированный заговор.

— А как же крем-брюле? — спросил Годдард.

— Нам больше останется, — гоготнул Хомски, запихивая в пасть огромный кусок говядины.

Роуэн с Эсме отправились в игровую комнату и, милосердно избавленные от разговоров о прополках, квотах и целовании колец, принялись сражаться в джин рамми — игру для двоих игроков. Роуэн был благодарен, что единственным истинно несчастным существом в этом помещении являлся лишь карточный король-самоубийца[14].

— А давай позовем других? — предложила Эсме. — Тогда мы бы могли поиграть в «червы и пики» — для них двоих игроков мало.

— У меня нет желания играть в карты с серпами, — отрезал Роуэн.

— Да не с ними, чудик! Я имела в виду слуг.

Эсме подобрала сброшенную им девятку — он скармливал ей уже вторую, делая вид, будто не знает, что она собирает их. Дать ей выиграть сегодня — самая малая плата за то, что девочка помогла ему убраться из столовой.

— Я иногда играю с сыновьями чистильщика бассейна, — проговорила Эсме. — Но они не очень-то меня любят, потому что этот дом когда-то принадлежал им. А сейчас они все ютятся в одной каморке в крыле для слуг. — Помолчав, она добавила: — Знаешь, а ведь ты спишь в одной из их комнат. Спорим, тебя они тоже недолюбливают.

— Уверен, они ненавидят всех нас.

— Скорей всего.

Эсме, по-видимому, не заморачивалась вещами, которые тяжким грузом давили на душу Роуэна, — наверно, по причине слишком юного возраста. Возможно, она предпочитала не задавать лишних вопросов и не высказывать своего мнения о том, что видела. Девочка просто принимала жизнь такой, какая она есть, и никогда не говорила плохо о своем благодетеле, вернее сказать, тюремщике, — потому что она, безусловно, являлась пленницей Годдарда, хоть это, возможно, и не выглядело так. Эсме жила в золоченой клетке, которая, как ни крути, все-таки клетка. И все же незнание было для нее благословением, и Роуэн решил не лишать ее иллюзии свободы.

Роуэну выпал туз — как раз то, что требовалось для победы, однако юноша сбросил его.

— Годдард хоть когда-нибудь разговаривает с тобой? — спросил он.

— Конечно, — кивнула Эсме. — Он постоянно спрашивает, как я себя чувствую, не нужно ли мне чего. И если да, всегда делает так, что я это получаю. На прошлой неделе я попросила…

— Нет, я не об этом, — перебил ее Роуэн. — Я имею в виду настоящий разговор. Он никогда не намекал, почему ты для него так важна?

Эсме не ответила. Вместо этого она положила карты на стол: девятки над тройками.

— Я выиграла, — сказала она. — Проигравший раздает.

Роуэн сгреб карты.

— У серпа Годдарда должна быть очень веская причина, чтобы оставить тебе жизнь и дать иммунитет. Разве тебе не интересно какая?

Эсме повела плечами и поджала губы. И лишь после того, как Роуэн раздал карты для следующей партии, она произнесла:

— Вообще-то серп Годдард не давал мне иммунитет. Он может выполоть меня в любую минуту, но не делает этого. — Тут она улыбнулась. — И это означает, что я для него очень, очень важна.

Они сыграли четыре партии. Одну Эсме выиграла по-честному, две других Роуэн позволил ей выиграть и одну выиграл сам — чтобы не было так очевидно, что он поддавался. Когда они закончили, завершился и ужин. Серпы разбрелись по своим вечерним делам. Роуэн, не желая ни с кем встречаться, отправился прямо к себе, но по дороге услышал нечто такое, что заставило его замереть на месте. Из комнаты серпа Вольты доносились приглушенные всхлипы. Роуэн подкрался к двери — удостовериться, что ему не показалось, — и повернул ручку. Дверь не была заперта. Он чуть приоткрыл ее и заглянул внутрь.

Серп Вольта сидел на кровати, стиснув голову руками. Тело его содрогалось от рыданий, которые он тщетно пытался подавить. Через пару мгновений он поднял голову и увидел Роуэна.

Его скорбь мгновенно сменилась яростью:

— Какого черта! Кто тебе разрешал заходить сюда? Пшел вон! — Вольта схватил первое, что попалось под руку — стеклянное пресс-папье — и, в точном соответствии с предположением Эсме, швырнул его в Роуэна. Попади он в цель, пресс-папье разбило бы непрошенному гостю лоб, но Роуэн уклонился, и тяжелая штуковина врезалась в дверь. Вмятина, предназначавшаяся черепу Роуэна, досталась деревяшке. Юноша мог бы скрыться за дверью — наверно, это было бы самым благоразумным при данных обстоятельствах — но Роуэн не был бы Роуэном, если бы не лез, куда не просили.

Он вошел в комнату и закрыл за собой дверь, приготовившись уворачиваться на случай, если ему в голову снова полетит что-нибудь тяжелое.

— Если не хочешь, чтобы тебя услышали, веди себя потише, — посоветовал он Вольте.

— Скажешь хотя бы одной душе — и я превращу твою жизнь в ад!

Роуэн рассмеялся. Как будто его жизнь уже не была сущим адом!

— Чего гогочешь? Смешно тебе, да? Смешно?!

— Извини, я нечаянно. Не подумай, я не над тобой смеюсь.

Поскольку хозяин комнаты больше ничем не швырялся и не прогонял его, Роуэн взял стул и сел — правда, в отдалении, чтобы не нарушать личное пространство Вольты.

— Тяжелый выдался день, — сказал он. — Я тебя не виню.

— Да что ты об этом знаешь! — вскинулся Вольта.

— Я знаю, что ты не такой, как другие, — ответил Роуэн.

Вольта поднял на него глаза, красные от слез, которые он уже и не пытался скрыть.

— Хочешь сказать, со мной что-то не так! — Вольта снова опустил взгляд и сжал кулаки, но Роуэн не тронулся с места, уверенный, что бить его не будут. Он подозревал, что этими кулаками Вольта отлупил бы самого себя, если бы это было возможно.

— Серп Годдард — это будущее, — проговорил Вольта. — Я не хочу быть частью прошлого. Понимаешь?

— Но тебе отвратительно то, что произошло сегодня, правда? Отвратительно еще больше, чем мне, потому что ты напрямую во всем это участвуешь.

— Ты тоже скоро будешь участвовать.

— А может, и нет, — сказал Роуэн.

— Будешь, будешь! В тот самый момент, когда тебе дадут кольцо и ты убьешь свою хорошенькую подружку, ты поймешь, что для тебя обратной дороги нет.

Роуэн сглотнул, пытаясь удержать в себе то немногое, что съел за ужином. Лицо Цитры встало перед его мысленным взором, но он быстро стер образ. Сейчас ему нельзя думать о ней.

Роуэн понимал, что ступил на зыбкую почву. Остается только осторожно продвигаться дальше, к столь же шаткому и сомнительному финалу.

— Ты лишь притворяешься, будто любишь полоть, — сказал он. — Но ты это ненавидишь, ненавидишь больше всего в жизни. Твоим наставником был серп Неру, так? Он из старой гвардии — значит, выбрал тебя за то, что ты способен на сострадание. Ты не хочешь забирать жизни, а уж десятками за один раз и подавно.

Вольта вскочил, двигаясь быстрее, чем это возможно для нормальных людей. Он сдернул Роуэна со стула и впечатал в стену с такой силой, что юноша глубоко пожалел о своих отключенных болеутоляющих нанитах.

— Ты никому не повторишь того, что сказал сейчас, понял? Я слишком далеко зашел, чтобы лишиться своего положения! Я не позволю какому-то сопливому подмастерью шантажировать меня!

— С чего ты взял, что я тебя шантажирую?!

— Не пытайся втереть мне очки! — взревел Вольта. — Я отлично понимаю, зачем ты вперся ко мне!

Роуэн был искренне разочарован.

— Я думал, ты меня знаешь…

Прошел миг — и Вольта ослабил хватку.

— Наверно, никто в мире никого не знает.

— Клянусь, я никому не скажу, — пообещал Роуэн. — И мне ничего от тебя не нужно.

Вольта наконец отпустил его.

— Извини. Когда окружен сплошными интриганами, невольно начинаешь думать, что все вокруг подлецы. — Он сел обратно на койку. — Я тебе верю, потому что знаю — ты хороший парень. Собственно, я знал это с того момента, когда Годдард притащил тебя сюда. Он рассматривает тебя как вызов. Потому что если он сможет обратить в свою веру ученика Фарадея, это будет означать, что он в силах растлить любого.

И тут Роуэн сообразил: да ведь Вольта ненамного старше него! Тот всегда умело напускал на себя солидность, отчего казался гораздо взрослее. Но сейчас, когда он показал свою уязвимость, правда раскрылась. Вольте было не больше двадцати, а это значило, что он прослужил серпом всего-то года два. Роуэн не знал в точности, какой путь привел Вольту от серпа старой школы к Годдарду, но мог его себе представить. Очевидно, молодой серп попался на удочку Годдарда, ослепленный его блеском и харизмой. Ведь тот обещал своим апостолам все, чего только душа пожелает, в обмен на полный отказ от собственной совести. Кто из представителей профессии, для которой наличие совести — обязательство, не захотел бы избавиться от такой обузы?

Роуэн опять сел и подтянул стул поближе к Вольте.

— Я скажу тебе, что думаю, — прошептал он. — Годдард — не серп. Он убийца. — Впервые в жизни Роуэн произнес это слово вслух. — Об убийцах Смертной Эпохи — чудовищах вроде Джека Потрошителя или Чарли Мэнсона[15] — написано очень много, и единственная разница между ними и Годдардом — это что люди позволяют Годдарду гулять на свободе. Смертные считали убийство тяжким преступлением. Мы об этом забыли.

— Да, но если даже это и правда, что мы-то можем сделать? — простонал Вольта. — Будущее настанет, хотим мы того или нет. И в этом будущем главными заводилами будут Рэнд, Хомски и десятки других больных на голову ублюдков, жаждущих попасть в свиту Годдарда. Уверен — серпы-основатели в могилах переворачиваются. Но вся соль в том, что они-то в могилах, в ближайшее время обратно не вернутся. — Вольта глубоко вздохнул и отер последние слезы. — Ради твоего же блага, Роуэн, надеюсь, ты когда-нибудь полюбишь убивать, как это любит Годдард. Твоя жизнь стала бы тогда намного легче. И принесла бы гораздо больше удовлетворения.

От этого пожелания на сердце Роуэна легла тяжесть. Еще месяц назад он бы с негодованием отверг предположение о том, что когда-либо станет таким монстром, но сейчас он уже не был так уверен. С каждым днем соблазн сдаться охватывал его все сильнее. Оставалась последняя надежда: если Вольта так до конца и не поддался влиянию тьмы, то, может, и у него, Роуэна, есть шанс?

СМИ не освещают прополки, к великой досаде жадных до пиара серпов. Даже самые масштабные акции не попадают в ленты новостей. Наряду с этим в Грозовое Облако загружается огромное количество личных фотографий и видео с места событий. Так создается неофициальный массив данных, который еще более привлекателен и соблазнителен, чем официальный.

У серпов дурная слава быстро переходит в добрую, бесчестные серпы обретают толпы поклонников, а их самые отвратительные деяния увековечиваются в легендах. Некоторые из нас попадают в зависимость от наркотика славы и стремятся ко все более и более широкой известности. Другие предпочли бы остаться в тени.

Я не могу отрицать того, что стала легендой, — не за те обыденные прополки, которыми занимаюсь сейчас, а за дерзновенные дела, которые совершила более ста пятидесяти лет назад. И словно недостаточно того, что я и так бессмертна, мой образ навечно запечатлен на коллекционных карточках. Новейшие из них — предмет мечтаний школьников. За старые карточки рьяные коллекционеры готовы платить баснословные деньги, независимо от их сохранности.

Я легенда. И все же не проходит дня, чтобы я не пожалела об этом.

Тайное расследование Цитры выявило несколько удивительных фактов, которыми ей не терпелось поделиться с Роуэном на осеннем конклаве. Само собой, о том, чтобы рассказать серпу Кюри, не могло быть и речи. Между ними установились доверительные отношения, и в том, что Цитра втайне воспользовалась онлайн профилем Кюри, наставница усмотрела бы вопиющее злоупотребление доверием.

Жизнь Цитры разворачивалась совсем по-другому, чем у Роуэна. Девушка не бывала на шумных, роскошных вечеринках, не тренировалась на живых объектах. Она помогала готовить тихие ужины для скорбящих родственников и проводила спарринги с андроидом — обладателем черного пояса по бокатору. Она изготовляла настойки из материалов, содержащихся в личной аптеке серпа Кюри, и из растущих в саду ядовитых растений и училась применять их на практике. Она изучила все постыдные деяния как худших, так и лучших серпов в истории.

Лень, предрассудки и недальновидность — вот что, как обнаружила Цитра, в прошлые времена портило серпов. Например, были такие, кто выпалывал слишком много своих соседей, потому что ленился ехать куда-то далеко. А были и такие, кто, несмотря на многочисленные дисциплинарные взыскания, выпалывал людей с определенными этническими чертами. Примеров недальновидности тоже находилось предостаточно. Например, серп Сартр проводил все свои прополки только на родео. В итоге он искоренил этот вид спорта, потому что публика перестала туда ходить.

Конечно, плохие серпы были не только в прошлом. Просто сейчас их стали называть «новаторами» и «провидцами».

Кровавые побоища, устраиваемые Годдардом и его подручными-убийцами, — это тоже «новаторство».

Массовая прополка в Институте магнитных двигателей хоть и не получила освещения в прессе, стала тем не менее сенсацией. Огромное множество приватных видеозаписей, загруженных в Грозовое Облако, демонстрировало миру, как Годдард и его апостолы раздают иммунитет, словно хлебы нищим. И Роуэн был в самом центре всего этого безобразия! Цитра не знала, что и думать.

— У мира просто какой-то талант награждать за дурное поведение! — воскликнула серп Кюри, просмотрев некоторые из загруженных видео.

Потом она впала в задумчивость.

— Кто-кто, а я хорошо знаю, какая это западня для серпа — слава, — призналась она, хотя Цитре это и так было известно. — В первые годы служения я была упряма и глупа. Думала, что, выпалывая нужных людей в нужное время, смогу изменить мир к лучшему. Самонадеянно считала, что вижу дальше и яснее других. А на самом деле была так же ограниченна, как и все прочие. Когда я выполола президента и весь его кабинет, это и правда потрясло мир, вот только он прекрасно потрясался и без моей помощи. Меня называли «Мисс Расправа». Прошло время, и меня стали называть Гранд-дамой Смерти. Я больше ста лет положила, чтобы уйти в безвестность, и все равно меня узнают даже малыши! Я — бука, которым родители пугают непослушных детей: «Веди себя хорошо, не то придет Гранд-дама Смерти и заберет тебя!» — Серп Кюри удрученно покачала головой. — Земная слава в конце концов проходит, но если ты серп, твои подвиги не забываются никогда. Прими мой совет, Цитра: не становись знаменитостью.

— Вы, может быть, и звезда, — возразила Цитра, — но даже в самых плохих своих поступках не опускались до уровня Годдарда.

— К счастью, нет, — подтвердила серп Кюри. — Я никогда не относилась к жизни как спорту. Видишь ли, люди стремятся к известности по разным причинам: одни — чтобы изменить мир, другие — чтобы его поработить. Годдард из последних.

А затем Кюри сказала нечто такое, отчего у Цитры на много ночей пропал сон.

— На твоем месте я бы больше не доверяла твоему другу Роуэну. Годдард разъедает душу, как кислота. Самое лучшее, что ты можешь сделать — это выиграть кольцо на зимнем конклаве и, не теряя времени, выполоть парнишку, пока кислота не сожрала его окончательно.

Цитра была рада, что до зимнего конклава еще несколько месяцев. Сейчас следует беспокоиться об осеннем. Поначалу Цитра с нетерпением ожидала сентября, но чем ближе подходило время конклава, тем сильнее ее охватывал ужас. Девушка боялась не экзамена — она чувствовала, что хорошо подготовлена к любому испытанию. Она опасалась увидеться с Роуэном, потому что не имела понятия, что Годдард успел сотворить из него за прошедшие месяцы. «Выиграй кольцо и быстренько выполи своего друга», — посоветовала серп Кюри. Ладно, сейчас не стоит зацикливаться на этом. До момента принятия решения еще четыре месяца.

Но ведь часы-то тикают, неуклонно отсчитывая время до гибели одного из них.

Осенний конклав проходил в ясный, хоть и ветреный сентябрьский день. Во время предыдущего конклава ненастье удержало многих зевак дома, но сегодня на улице перед Капитолием города Фулькрума собралась огромная толпа. На поддержание порядка было отряжено еще больше охранников, чем раньше. Некоторые серпы — по большей части представители старой школы — шли пешком, предпочтя скромную прогулку прибытию под гром фанфар. Другие подъезжали на роскошных автомобилях, решив выжать максимум из своего звездного статуса. Новостные бригады нацеливали свои камеры, но вперед особо не лезли. В конце концов, это же не красная ковровая дорожка. Никаких вопросов, никаких интервью, но, конечно, игры на публику и хватало и здесь. Серпы приветственно махали в объективы камер, расправляли плечи и вытягивались во весь рост — так они лучше выглядели в кадре.

Серп Годдард и его команда приехали на лимузине королевского синего цвета с фальшивыми бриллиантами — на случай, если у кого-нибудь возникнет вопрос, кто же это там внутри. Толпа сопровождала их появление охами и ахами. Ослепительное сверкание команды Годдарда могло посоперничать с праздничным фейерверком.

— Вот он!

— Это он!

— Какой же он красавец!

— Какой же он устрашающий!

— Какой же он холеный!

Годдард не торопился. Он повернулся к толпе и по-королевски плавно взмахнул кистью. Затем выхватил из толпы взглядом какую-то девушку, пристально посмотрел ей в глаза, наставил на нее палец… а затем двинулся вверх по ступенькам, так ничего и не сказав.

— Какой он необычный!

— Какой он таинственный!

— Какой он обаятельный!

Что же до девушки, то она застыла от восторга и ужаса, не зная, как расценить этот внезапный знак внимания. Именно такого эффекта и добивался Годдард.

Толпа была поглощена Годдардом и его разноцветной свитой, всходящими по лестнице, и никто не обратил особого внимания на следующего позади Роуэна.

Команда Годдарда была не единственной, устроившей шоу из своего прибытия. Серп Кьеркегор украсил себя арбалетом через плечо. Вряд ли он собирался использовать его сегодня; арбалет был лишь частью костюма. Тем не менее, серп Кьеркегор мог бы направить его на любого зрителя и положить его или ее жизни конец. Толпа понимала это, что лишь подстегивало ее воодушевление. Никто и никогда не бывал выполот на ступенях Капитолия перед открытием конклава, но это не значит, что подобное вообще не может случиться.

В то время как большинство серпов прибывали в Капитолий по главной улице, серп Кюри и Цитра шли по боковой, чтобы не привлекать внимания публики как можно дольше. Когда же они принялись прокладывать себе дорогу сквозь толпу, зрители, узнавшие величественную фигуру серпа Кюри, зашумели и начали тянуться к ее шелковой мантии цвета лаванды. Она терпела это — а куда деваться? — но один мужчина и правда ухватился за ткань, и тогда она шлепнула его по руке.

— Осторожно, — сказала Кюри, глядя ему в глаза. — Я не люблю, когда нарушают мое личное пространство.

— Прошу прощения, Ваша честь! — сказал мужчина и попытался притронуться к ее кольцу, но Кюри отдернула руку.

— Не смейте даже помыслить об этом!

Цитра протолкалась вперед и пошла первой, чтобы расчищать наставнице дорогу.

— Наверно, лучше было взять лимузин, — сказала она. — Тогда не пришлось бы протискиваться сквозь толпу.

— Для меня это слишком сильно отдает снобизмом, — ответила Кюри.

Когда они выбрались из толпы, внезапный порыв ветра пронесся над Капитолийской лестницей, подхватил длинные серебристые волосы серпа Кюри и отбросил их назад, словно фату невесты, придавая ей почти мистический вид.

— Знала же, что надо было их заплести! — подосадовала Кюри.

Когда они с Цитрой поднимались по мраморным ступеням, кто-то из публики крикнул:

— Мы любим вас!

Серп Кюри остановилась и повернулась, но, не найдя крикнувшего, обратилась ко всем.

— За что? — требовательно спросила она. Под ее холодным острым взглядом, никто не отважился отозваться. — Я могу прекратить ваше существование в любой момент. Так с какой вам стати любить меня?

По-прежнему тишина. Однако событие привлекло внимание одного репортера и он ринулся вперед, но, к несчастью для него, сунулся слишком близко. Серп Кюри врезала по его камере с такой силой, что репортер едва ее не выронил, а самого его развернуло кругом.

— Что за манеры! — возмутилась серп.

— Да, Ваша честь. Прошу прощения, Ваша честь.

Она повернулась и пошла дальше, Цитра — за ней.

— Трудно представить, что когда-то я любила весь этот шум, — проговорила Кюри. — Сейчас я бы с удовольствием обошлась без него, если б это было возможно.

— На последнем конклаве вы так не нервничали, — заметила Цитра.

— Потому что тогда у меня не было ученицы, которой предстояло пройти испытание. Наоборот — это я испытывала чужих учеников.

Испытание, которое Цитра с блеском провалила. Но девушка не была настроена углубляться в тему.

— Вы не знаете, в чем будет состоять сегодняшний тест? — спросила Цитра, когда они вошли в вестибюль.

— Нет. Но знаю, что его будет проводить серп Сервантес, а для него главное — физическая форма. Насколько я понимаю, он заставит вас сражаться с ветряными мельницами.

Как и прежде, серпы приветствовали друг друга в ротонде, где все ожидали, когда откроются двери зала заседаний. Завтрак был сервирован на столах в центре. Его главной достопримечательностью служила высоченная пирамида из слоеных пирожных — чтобы составить ее, понадобилось, должно быть, много часов. Зато развалилась она за несколько секунд, поскольку серпы вынимали пирожные из основания, забывая о тех, что лежали наверху. Персонал пытался собрать упавшие, пока их не раздавили ногами. Серп Кюри нашла это очень забавным.

— Со стороны поставщика было опрометчиво думать, будто после серпов хоть что-то может остаться в порядке.

На глаза Цитре попалась серп-юниор Гудолл — та девушка, которую посвятили на последнем конклаве. Она поручила создание своей мантии Клоду де Глассу, одному из самых выдающихся дизайнеров одежды в мире. И совершенно напрасно, потому что модельеры старались всячески выпендриться перед публикой и ошеломить ее. В своей оранжево-синей полосатой мантии серп Гудолл больше походила на клоуна, чем на серпа.

Цитра вынуждена была отметить, что популярность Годдарда и его присных по сравнению с весенним конклавом сильно возросла. И хотя было немало серпов, которые отворачивались от них с презрением, еще большее количество толпилось вокруг этой компании с явным желанием примазаться к ней.

— Таких, кто думает, как Годдард, становится все больше и больше, — тихо сказала ученице серп Кюри. — Проползают сквозь щели, как змеи. Пролезают в наши ряды. Вытесняют лучших из нас, словно сорная трава.

Цитра подумала о Фарадее — достойном серпе, которого, скорее всего, задушили сорняки.

— Убийцы рвутся к власти, — продолжала Кюри. — И если им это удастся, для мира настанут воистину черные дни. Остается только одно: порядочные серпы должны противостоять этим попыткам. С нетерпением ожидаю дня, когда и ты присоединишься к борьбе.

— Спасибо, Ваша честь.

Цитра не боялась борьбы. Она будет бороться, если станет серпом. Чего она боялась, так это событий, которые приведут к противостоянию. О них ей даже думать не хотелось.

Наставница отошла, чтобы поздороваться с несколькими представителями старой гвардии, по-прежнему верными заветам серпов-основателей. И тогда Цитра наконец высмотрела в толпе Роуэна. Он не купался в фальшивом блеске Годдарда. Напротив, вокруг него собралась небольшая группа его собственных поклонников, состоявшая из подмастерьев и даже нескольких серпов-юниоров. Они разговаривали, они смеялись; и Цитра почувствовала себя ущемленной: Роуэн даже не попытался отыскать ее!

На самом же деле Роуэн пробовал ее найти, но к тому времени, когда Цитра вошла в ротонду, его уже взяли в осаду неожиданные поклонники. Одни завидовали его положению при Годдарде, другие всего лишь испытывали любопытство, а третьи надеялись стать спутниками новой восходящей звезды. В Ордене серпов борьба за положение в иерархии начиналась рано.

— Ты был в том сгоревшем офисе! — сказал один из подмастерьев — «лопатка», новенький, впервые на конклаве. — Я видел тебя на видео!

— И не только был, — добавила другая «лопатка». — Годдард отдал ему свое гребаное кольцо, и Роуэн раздавал народу иммунитет!

— Ух ты! А это разве по правилам?

Роуэн пожал плечами:

— Годдард сказал, что да. И к тому же я не просил его дать мне кольцо. Он сам.

Один из серпов-юниоров сказал с легкой завистью:

— Мужик, ты, должно быть, здорово ему нравишься, раз он так поступил.

При мысли о том, что он здорово нравится Годдарду, Роуэну стало слегка не по себе. Юноша глубоко презирал все, что нравилось его наставнику.

— Какой он? Расскажи! — попросила одна девушка.

— Какой-какой… Ни на кого не похожий, — ответил ей Роуэн.

— Эх, был бы я его учеником… — помечтал один из «лопаток» и скроил гримасу, словно куснул пирожок с прогорклым сыром. — Меня взял к себе серп Мао.

Серп Мао тоже был охотник за славой, упивающийся своим положением любимца публики. Он всячески подчеркивал свою независимость, не примыкая ни к старой гвардии, ни к новой. Роуэн не знал, голосовал ли этот человек по совести или продавал свой голос тем, кто заплатит подороже. Фарадей — тот знал бы. Роуэну остро не хватало многого из того, что он мог бы почерпнуть у Фарадея, в частности знаний о пикантных подробностях внутренней жизни Ордена.

— Годдард и его юниоры произвели сенсацию, когда появились на Капитолийской лестнице, — произнес подмастерье, которого Роуэн помнил с прошлого конклава — тот самый, что хорошо разбирался в ядах. — Они такие стильные!

— А ты уже решил, какая у тебя будет мантия? И с какими драгоценностями? — спросила какая-то девица, внезапно повисшая на руке Роуэна, словно быстрорастущая лиана. Он не знал, стоит ее с себя стряхнуть или нет, — и то, и другое было одинаково неловко.

— Невидимая, — ответил он. — Возьму и появлюсь на Капитолийской лестнице в чем мать родила.

— То-то посверкаешь тогда своими драгоценностями! — ввернул один из серпов-юниоров, и все покатились от хохота.

Тут к ним протиснулась Цитра, и у Роуэна возникло чувство, будто его поймали за каким-то неблаговидным делом.

— Привет, Цитра! — сказал он. Приветствие прозвучало настолько принужденно, что ему тут же захотелось забрать его обратно и выразиться как-то иначе. Он поспешно стряхнул «лиану», но поздно — Цитра уже все увидела.

— А ты, я вижу, обзавелся кучей друзей, — заметила она.

— Да нет, какие там друзья, — ляпнул Роуэн, запоздало сообразив, что оскорбил всех своих поклонников. — То есть мы же все друзья, так ведь? Мы в одной лодке.

— В одной лодке, — повторила Цитра с каменным лицом, но при этом глаза ее метали кинжалы, своей остротой соперничающие с теми, что висели в оружейной серпа Фарадея. — Приятно было повидаться, Роуэн.

И она зашагала прочь.

— Да пусть уходит! — сказала «лиана». — Все равно она после следующего конклава уйдет в прошлое.

Роуэн покинул честную копанию, даже не извинившись.

Он быстро нагнал Цитру, из чего следовало, что та не так уж сильно стремилась улизнуть. Хороший знак.

Он тронул ее за руку, и девушка повернулась к нему.

— Ты это… — сказал Роуэн, — прости.

— Да ладно, я все поняла. Ты теперь большая шишка. Тебе положено надуваться.

— Ты неправильно поняла! Думаешь, я балдею от того, что они так за мной увиваются? Брось, Цитра, ты же меня знаешь!

Та заколебалась.

— Прошло четыре месяца. За такое долгое время человек может полностью измениться.

Она права, конечно. Однако есть вещи, которые не меняются. Роуэн понимал, что ей хочется услышать, но это было бы неискренне с его стороны. Поэтому он сказал правду:

— Я очень рад видеть тебя, Цитра. Но это так больно. Чертовски больно, и я не знаю, как с этим справиться.

По ее лицу он понял, что выбрал верные слова — в глазах Цитры заблестели слезы. Она быстро заморгала, чтобы не дать им пролиться.

— Знаю. Ну почему это так! Ненавижу!

— Я тебе вот что скажу, — проговорил Роуэн. — Давай сейчас не будем думать о зимнем конклаве. Будем жить этим моментом, здесь и сейчас, а зимний конклав… Как будет, так и будет.

— Хорошо, — кивнула Цитра и глубоко вздохнула. — Давай пройдемся. Мне надо тебе кое-что показать.

Они пошли вдоль внешней стены ротонды, где в сводчатых альковах серпы обделывали свои тайные делишки.

Цитра вынула телефон и спроектировала серию голограмм, загородив их ладонью, чтобы видел один только Роуэн.

— Я откопала это в «заднем мозгу» Грозоблака.

— В «заднем мозгу»? Как?!

— Как — без разницы. Важно, что я нашла!

Голограммы изображали серпа Фарадея на улицах неподалеку от его дома.

— Записи сделаны в тот день, когда он умер, — пояснила Цитра. — Мне удалось проследить по крайней мере некоторые из его передвижений.

— Но зачем?!

— Молчи и смотри. — Фарадей на голограмме вошел в чей-то дом. — Это дом той женщины, с которой он познакомил нас в супермаркете. Там он провел несколько часов. А потом отправился в свое кафе. — Следующее видео показывало Фарадея входящим в ресторан. — Думаю, там он с кем-то встретился, не знаю, с кем.

— Ладно, — сказал Роуэн. — Допустим, он прощался со своими знакомыми. Пока все в логично. Человек, решивший покинуть этот мир, так бы и поступал.

Цитра перешла к другой записи: серп Фарадей поднимается по ступеням, ведущим к железнодорожной платформе.

— А это за пять минут до смерти. Нам сказали, что он покончил с собой на этой станции. Но знаешь что? Камеру на платформе кто-то разворотил — возможно, негодные. Она не работала весь день, так что записей того, что случилось на перроне, нет!

Один поезд отошел от перрона, а через мгновение подошел другой, в противоположном направлении, — тот самый, под который бросился Фарадей. Хоть Роуэн и не видел момента его смерти, он скривился, как будто видел.

— Подозреваешь, что его кто-то убил и подстроил все так, будто он покончил с собой? — Роуэн оглянулся — не следит ли кто за ними — и заговорил тише: — Если это единственное твое доказательство, то оно слишком слабое.

— Знаю. Поэтому я продолжала копать. — Цитра вернулась к предыдущей записи — той, на которой Фарадей шел к станции.

— Его гибель видели пять свидетелей. Я не могла пролезть в базу данных Ордена и проследить их. А если бы пролезла, то они узнали бы, что я там что-то разнюхивала. Все пять свидетелей наверняка тоже поднимались по тем же ступенькам. Примерно в то время, когда умер Фарадей, по ним прошли восемнадцать человек. Кто-то сел в первый поезд, — она ткнула в состав, отъехавший от станции, — но не все. Я смогла установить личности половины из этих восемнадцати человек. Трое из них получили иммунитет в этот самый день!

От такого известия у Роуэна зашлось дыхание и закружилась голова.

— Значит, их подкупили, чтобы они сказали, будто это была самопрополка?

— Если бы ты был самый обычный гражданин, увидевший, как один серп убивает другого, и тебе предложили бы иммунитет, чтобы ты держал язык за зубами, — как бы ты поступил?

Роуэну хотелось бы верить, что он предпочел бы закон и справедливость, но он вспомнил о временах до начала ученичества, когда появление серпа было самым страшным событием, которое он только мог себе вообразить.

— Я бы поцеловал кольцо и закрыл рот на замок.

На другой стороне ротонды открылись двери, и серпы потянулись в зал заседаний.

— Как ты думаешь, кто это сделал? — спросил Роуэн.

— А кто извлек наибольшую выгоду?

Им не обязательно было произносить имя вслух — они знали ответ. Годдард был способен на самые немыслимые поступки, но убить другого серпа?..

Юноша покачал головой, не желая верить этому.

— Должно быть другое объяснение! Может, его вообще не серп убил. Может, это родственник тех, кого он выполол. Отомстить захотели. Да кто угодно мог забрать себе его кольцо, самого толкнуть на рельсы, а потом дать свидетелям иммунитет. А те вынуждены теперь молчать, потому что иначе их посчитают сообщниками!

Цитра открыла рот, чтобы возразить, но снова закрыла. Такое развитие событий тоже возможно. Даже если бы убийца, надевший кольцо Фарадея, отморозил себе палец, — все равно возможно.

— Об этом я не подумала, — призналась она.

— А как насчет какого-нибудь тониста? Они ведь ненавидят серпов.

Ротонда быстро пустела. Роуэн с Цитрой покинули альков и направились к дверям.

— У тебя недостаточно фактов для обвинения, — сказал Роуэн. — Оставь пока это дело.

— Оставить? Ты в уме?

— Я сказал «пока»! Как только тебя примут в Орден, ты получишь полный доступ к его базе данных и сможешь тогда достоверно узнать, что случилось.

Цитра остановилась как вкопанная.

— Почему ты говорить «как только тебя примут»? Они могут избрать и тебя! Или я чего-то не догоняю?

Роуэн сжал губы, злясь на себя за то, что проговорился.

— Пойдем-ка в зал, пока двери не закрыли, — сказал он.

Ритуалы на этом конклаве были теми же, что и на предыдущем: сначала оглашение имен, затем омовение рук, подача жалоб и наложение дисциплинарных взысканий. Опять какой-то аноним обвинил серпа Годдарда — на этот раз за то, что тот разбрасывается иммунитетом.

— Кто выдвинул это обвинение? — загремел Годдард. — Пусть обвинитель поднимется, чтобы мы все его увидели!

Конечно же, никто этого не сделал, что дало Годдарду возможность взять слово.

— Вынужден признать — у обвинения есть основания, — проговорил он. — Я человек щедрый, и, возможно, был слишком великодушен в отношении иммунитета. Не стану оправдываться и раскаиваться. Отдаю себя на милость Верховного Клинка — пусть он назначит мне наказание.

Верховный Клинок Ксенократ махнул рукой:

— Ладно-ладно, Годдард, сядьте и успокойтесь. Вашим наказанием будет заткнуться на целых пять минут.

Публика засмеялась. Годдард поклонился Верховному Клинку и вернулся на свое место. Несколько серпов, в том числе и Кюри, попытались оспорить это решение, указывая, что в прошлом серпов, злоупотребляющих своим кольцом, ограничивали в праве давать иммунитет самой близкой родней выполотых. Но все их аргументы были как об стенку горох. Ксенократ отвел протесты в интересах ускоренного прохождения повестки.

— Потрясающе! — тихонько сказала Цитре серп Кюри. — Годдард становится неприкосновенной фигурой. Ему все сходит с рук. Жаль, что когда он был ребенком, никто не оказался столь прозорлив, чтобы выполоть его. Мир от этого только выиграл бы.

В перерыве Цитра избегала Роуэна, боясь, что если их снова увидят вместе, это может возбудить подозрения. Во время обеда она не отходила от Кюри, и та представила ее нескольким великим личностям: серпу Меир, которая однажды была делегатом на Глобальном конклаве в Женеве, серпу Манделе — председателю аттестационной комиссии, и серпу Хидэёси — единственному, кто овладел искусством прополки посредством гипноза.

Цитра постаралась не подать виду, что ошеломлена. Встреча с этими выдающимися людьми зажгла в ней надежду, что старая гвардия сможет одержать победу над Годдардом и ему подобными. Время от времени она искоса бросала взгляд на Роуэна, который, кажется, никак не мог избавиться от компании других подмастерьев.

— Плохой знак, — посетовал серп Хидэёси, — когда наша молодежь, наша надежда, так явственно тяготеет к врагу.

— Роуэн не враг! — вырвалось у Цитры, но серп Кюри предостерегающе положила руку ей на плечо.

— Он представитель врага, — сказала она. — По крайней мере, в глазах других учеников.

Серп Мандела вздохнул.

— В Ордене не должно быть врагов. Нам всем следовало бы оставаться на одной стороне. На стороне человечности.

В рядах старой гвардии царило общее мнение, что настали тяжелые времена, однако помимо протестов, которые раз за разом получали отвод, никто из них ничего не предпринимал.

Перерыв на обед закончился, и Цитра поймала себя на том, что с каждой минутой ее волнение возрастает. Пришло время торговцев оружием, затем развернулось обсуждение неотложных вопросов, таких, как должно ли кольцо серпа носиться на левой или на правой руке или имеет ли серп право рекламировать товары — кроссовки, например, или смеси для завтрака. Все эти дебаты казались Цитре пустой тратой времени. Как могли эти люди заниматься всякой ерундой, когда священный акт прополки медленно, но верно превращается в убийство?

И вот наконец подошло время для испытания учеников. Как и прежде, кандидаты в серпы — их решающий тест состоялся накануне вечером — вышли первыми. Из четверых, успешно прошедших последнюю проверку, в члены Ордена приняли только двоих. Двое отвергнутых с позором побрели через зал и вышли за дверь, чтобы вернуться к своей прежней жизни. Цитра позволила себе немножко позлорадствовать: девица, что вешалась на Роуэна, оказалась в числе этих двоих.

После того, как новые серпы получили свои кольца и приняли новые имена, вперед вызвали остальных учеников.

— Сегодняшним испытанием, — провозгласил серп Сервантес, — станет поединок по бокатору. Участники будут разделены на пары и оценены в соответствии с тем, как выступят.

В зал принесли татами и расстелили его на полукруглой свободной площадке перед трибуной. Цитра сделала глубокий вдох-выдох. Бокатора она не боялась. Для успеха в этом виде борьбы необходим баланс силы, ловкости и внимания, а у Цитры этот баланс был в полном порядке. Но тут эти люди вонзили кинжал прямо в сердце ее уверенности.

— Цитра Терранова выступит против Роуэна Дамиша.

Зал загудел. Цитра осознала — выбор не случаен. Их намеренно стравливают друг с другом. А чего она, собственно, ожидала? Девушка встретилась глазами с Роуэном, но ничего не смогла в них прочитать.

Первыми прошли поединки с участием других учеников. Каждый старался как мог, но бокатор штука жестокая, и преуспевали в нем отнюдь не все. Некоторые победили с минимальным перевесом, другие — с разгромным.

И по-прежнему лицо Роуэна не выражало ничего: ни симпатии, ни дружелюбия, ни страдания.

— Ладно, поехали. — Это было все, что он сказал, и они принялись кружить на ковре.

Роуэн знал: сегодня его первое настоящее испытание, но оно заключается не в том, чтобы взять верх в поединке, а в том, чтобы отдать победу Цитре и при этом выглядеть убедительно. Годдард, Ксенократ, Сервантес, да, впрочем, и все остальные серпы должны поверить, что он старается изо всех сил, но все-таки не дотягивает.

Поединок начался традиционным ритмичным кружением. Затем последовали распускание перьев и пробное поклевывание. Роуэн ринулся вперед и сделал выпад ногой (о котором всем положением тела заранее сигнализировал сопернице), но промахнулся на считанные доли дюйма. Он потерял равновесие и упал на одно колено. Очень хорошее начало. Поднимаясь, Роуэн быстро развернулся, но восстановить равновесие не успел — Цитра кинулась на него. Он решил, что сейчас она уложит его ударом локтя, но соперница вместо этого схватила его и дернула на себя, тогда как публике казалось, что она, наоборот, толкает его назад. Ее маневр привел к тому, что Роуэн обрел равновесие, а заодно создалось впечатление, будто Цитра совершила ошибку, не сумев создать надежной точки опоры для броска. Роуэн отступил и поймал ее взгляд. Цитра улыбалась, напряженно глядя ему в глаза, — обычный для бокатора способ раздразнить соперника. Однако здесь крылось нечто намного большее. Роуэн прочел все по лицу Цитры так же легко, как если бы она заявила вслух:

«Я не позволю тебе проиграть этот поединок! Только попробуй поддаться! Как бы плохо ты ни дрался, я сумею сделать так, что ты будешь выглядеть на все сто».

Раздосадованный, Роуэн снова бросился на нее с намерением ударить в плечо открытой ладонью, но так, чтобы она не потеряла равновесие. Однако Цитра нарочно сделала движение ему навстречу. Ладонь Роуэна впечаталась в ее плечо, девушку развернуло кругом, и она рухнула на татами.

«Черт тебя подери, Цитра! Черт тебя подери!»

Она всегда и во всем была лучше него. Даже в игре в поддавки.

Цитра разгадала замысел Роуэна в тот же миг, когда он сделал свой первый выпад ногой, и пришла в ярость. Как он посмел вообразить, что для того, чтобы дать ей выиграть, он должен драться хуже, чем может? Значит, он набрался у серпа Годдарда такой наглости, что посчитал, будто она не в состоянии выиграть матч по-честному?! Конечно, он тренировался, так ведь и она тоже. И что с того, что он оброс мышцами? Это значит, что он стал массивнее и двигается медленнее. Честный поединок — только в этом случае их совесть останется чиста. Неужели Роуэн не понимает, что жертвуя собой, подписывает приговор и Цитре? Да она скорее выполет себя, как только станет серпом, чем примет его жертву!

Теперь уже Роуэн уставился на нее злым взглядом, отчего она лишь расхохоталась:

— И это все, на что ты способен?

Он выбросил вперед ногу — достаточно медленно, чтобы она могла упредить удар, к тому же совсем слабый. Все, что ей нужно было сделать — это присесть пониже, и тогда прием не возымеет никакого эффекта. Вместо этого Цитра приподняла свой центр тяжести — совсем чуть-чуть, и все же этого хватило, чтобы его удар свалил ее с ног. Она упала на ковер, но быстро поднялась, так чтобы не выглядело, будто она упала нарочно. А затем рванулась к нему, выставив вперед плечо, и ударила его правой ногой под колени — сильно, но недостаточно, чтобы его ноги подогнулись. Роуэн схватил ее, повернул, и они оба упали, причем Цитра оказалась в доминирующей позиции сверху. Она ответила тем, что заставила его перекатиться и пригвоздить ее к ковру. Он попытался отпустить ее, но Цитра удерживала его руки на месте, так что у него ничего не вышло.

— Что с тобой, Роуэн? — прошипела она. — Не знаешь, что делать, когда лежишь на девушке?

Наконец он высвободился, и Цитра поднялась на ноги. Они опять уставились друг другу в глаза, кружась в знакомом боевом танце, а серп Сервантес кружил вокруг них в обратном направлении, словно спутник вокруг планеты, совершенно не догадываясь, что между этими двумя происходит на самом деле.

Роуэн понимал, что поединок почти окончен. Он выиграет его и тем самым проиграет. Наверно, он рехнулся, когда решил, что Цитра позволит ему продуть. Каждому из них другой был слишком дорог — вот в чем состояла проблема. Цитра никогда не примет кольцо серпа, если на пути к нему встанут ее чувства к Роуэну.

И вот тут-то Роуэн сообразил, как выйти из положения.

До конца поединка оставалось десять секунд. Все, что надо было делать Цитре — это продолжать танец. Роуэн явно одерживал победу. Еще десять секунд — и Сервантес дунет в свисток.

Но тут Роуэн сотворил такое, чего Цитра совсем не ожидала. Он бросился вперед с молниеносной скоростью. Не неуклюже, как раньше, не пытаясь выставить себя слабаком. Отлично отработанным приемом он в одно мгновение захватил ее голову в замок и сдавил ей шею так крепко, чтобы заработали ее болеутоляющие наниты. А затем прорычал ей в ухо:

— Попалась! Угодила прямо в капкан. Получай по заслугам!

И с этими словами он подбросил девушку в воздух, одновременно крутанув ее голову в другую сторону. С ужасающе громким треском ее шея сломалась, и Цитру накрыла тьма.

Роуэн бросил тело Цитры на ковер. Публика ахнула. Сервантес остервенело дул в свисток.

— Не по правилам! Не по правилам! — кричал он, как Роуэн того и ожидал. — Дисквалификация!

Гул публики перешел в рев. Одни серпы негодовали на Сервантеса, другие осыпали Роуэна оскорблениями за его поступок. Юноша держался стоически, не выказывая никаких эмоций. Он заставил себя опустить взгляд на тело Цитры: голова повернута практически на сто восемьдесят градусов, глаза открыты, но не видят… Она была квазимертва — квазимертвее не бывает. Роуэн закусил язык, и его рот заполнился кровью.

Дверь зала распахнулась, и по проходу к мертвой девушке устремилась команда охранников.

Верховный Клинок подошел к Роуэну.

— Возвращайся к своему серпу, — сказал он, даже не пытаясь скрыть отвращение. — Уверен, он накажет тебя, как ты того заслуживаешь.

— Слушаюсь, Ваше превосходительство.

Дисквалификация. Никто из собравшихся не подозревал, что для Роуэна это была блистательная победа.

Он наблюдал, как охранники выносят тело Цитры, безжизненное, обмякшее, словно мешок с картошкой. Снаружи наверняка поджидают амбу-дроны, готовые подхватить его и унести в ближайший центр оживления.

«С тобой все будет хорошо, Цитра. Ты очень скоро вернешься к серпу Кюри. Но никогда не забудешь того, что я сделал сегодня. И я очень надеюсь, что ты никогда меня не простишь».

Я боролась против чистки. Многое в моей жизни я совершила такого, чем нельзя гордиться, но я горжусь, что боролась против чистки.

Сейчас уже не припомню, кто из серпов стал зачинателем той одиозной кампании, но ее подхватили все региональные коллегии Ордена. Вирусная идея в пост-вирусную эпоху. Ее лозунгом было: «Выпалывай только тех, кто был рожден в ожидании смерти!» Вроде бы мудро, не так ли? Но это был фанатизм под личиной мудрости. Эгоизм, выдающий себя за просвещенность. Мало того, что серпы переругались между собой — их споры подхватили массы. Те, кто родился в пост-мортальное время, находили рожденных в смертные времена слишком, до дискомфорта иными по способам мышления и образу жизни. «Пусть они умрут вместе с эпохой, которая их породила!» — провозглашали пост-мортальные пуристы Ордена.

В конце концов, этот лозунг был признан грубейшим нарушением второй заповеди, и на всех серпов, участвовавших в чистке, наложили строжайшие дисциплинарные взыскания. Но того, что случилось, было уже не отменить. Мы утратили наших предков. Мы утратили наших старейшин. Мы утратили живую нить, связывающую нас с прошлым. На свете все еще живут рожденные в смертную эпоху, но они скрывают свой возраст и свою историю, опасаясь снова стать мишенью.

Да, я сражалась против чистки. А Грозовое Облако нет. Согласно собственному закону невмешательства в дела серпов оно не могло сделать ничего, чтобы остановить чистку. Все, что ему оставалось — это быть немым свидетелем. Грозовое Облако позволило нам совершить эту дорогостоящую ошибку, в которой Орден до сих пор глубоко раскаивается.

Я часто задаюсь вопросом: если Орден серпов полностью слетит с рельсов и решит выполоть все человечество в едином самоубийственном акте глобальной прополки — нарушит ли тогда Грозовое Облако собственный закон и остановит его? Или опять будет отстраненным свидетелем того, как мы уничтожаем самих себя, не оставив позади ничего, кроме живого облака наших знаний, достижений и так называемой мудрости?

Станет ли Грозовое Облако скорбеть о нас? И если станет, то будет ли это скорбь ребенка, потерявшего родителя, или родителя, не сумевшего уберечь капризное дитя от свершения роковых ошибок?

«Цитра Терранова, — сказал голос, одновременно властный и мягкий. — Цитра Терранова, ты слышишь меня?»

Кто это? Тут кто-то есть?

«Любопытно, — произнес голос. — Очень любопытно…»

Квазимертвое состояние — вещь жутко неприятная. Тут двух мнений быть не может.

Цитру второй раз в жизни объявили законно живой, и она проснулась. Увидела склонившееся над ней профессионально ласковое лицо медсестры, щупавшей пульс. Девушка попыталась осмотреться, но с ее шеи пока еще не сняли твердый воротник.

— С возвращением, детка, — сказала медсестра.

Каждый раз, когда Цитра поводила глазами, палата начинала кружиться. Тут явно работали не только ее собственные болевые наниты — ее нашпиговали массой всяких болеутоляющих и омолаживающих средств и микророботов.

— Сколько дней? — просипела она.

— Всего два, — беспечно ответила сестра. — Банальный перелом позвоночника. Сущие пустяки для нас.

У нее украли два дня жизни. Целых два дня из отпущенного ей короткого срока!

— Мои родители?

— Прости, детка, но это внутреннее дело Ордена серпов. Твоим родителям ничего не сообщали. — Медсестра похлопала ее по руке. — Расскажешь им все сама, когда увидитесь. А сейчас самое лучшее для тебя — это отдыхать. Тебя продержат здесь еще один день, и ты будешь как с иголочки. Мороженого хочешь?

Такого вкусного мороженого Цитра в жизни не ела.

В тот вечер ее навестила серп Кюри и рассказала о том, о чем девушка не могла знать. Роуэна дисквалифицировали и вынесли строгий выговор за неспортивное поведение.

— Вы хотите сказать, раз его дисквалифицировали, то я победила?

— К сожалению, нет. Он ведь шел к явной победе. Постановили, что вы оба проиграли. Нам нужно уделить особое внимание совершенствованию твоих навыков в боевых искусствах, Цитра.

— Нет, это просто великолепно! — Цитра злилась, но по совершенно иной причине, чем думала серп Кюри. — Значит, и я, и Роуэн показали себя полными нулями на двух конклавах.

Серп Кюри вздохнула.

— В смертное время говорили: «Бог троицу любит». Теперь все зависит от того, как ты покажешь себя на третьем конклаве. Я уверена — ты блестяще сдашь свой последний экзамен.

Цитра закрыла глаза, вспоминая выражение на лице Роуэна, когда он держал ее голову в удушающем захвате. Что-то в его взгляде было леденящее. Холодный расчет. В этот момент она увидела такую его сторону, о существовании которой не подозревала. Как будто он с радостью предвкушал то, что сейчас сделает с ней. Как будто он собирался насладиться этим. Как же все непонятно! Неужели Роуэн планировал этот ход с самого начала поединка? Может, он не знал, что за это его дисквалифицируют? А может, получить дисквалификацию — в этом и состоял его план?

— А какой у Роуэна был вид после всего этого? — спросила она у серпа Кюри. — Ну… он впал в шок от того, что натворил? Присел около меня? Помогал вынести меня к амбу-дронам?

Серп Кюри немного подумала, прежде чем ответить.

— Он просто стоял там, и все, Цитра, — сказала она наконец. — Лицо как камень. Наглый и ни в чем не раскаивающийся — в точности, как его наставник.

Цитра хотела отвернуться, но даже если бы ее не сдерживал воротник, шея пока еще была неподатлива.

— Он больше не тот, каким ты его помнишь, — медленно, подчеркивая каждое слово, сказала серп Кюри.

— Да, — согласилась Цитра, — не тот.

Но хоть режьте — она не имела понятия, кто он теперь.

Роуэн ожидал, что по возвращении в особняк его зверски изобьют еще раз. Он ошибался самым полярным образом.

Серп Годдард был еще более напыщен и громогласен, чем обычно. Вызвал дворецкого и потребовал принести шампанское и бокалы прямо в фойе, чтобы они могли поднять тост за отважного Роуэна.

— Вот уж не подумал бы, что ты способен на такое, мой мальчик, — сказал Годдард.

— Ах какой молодец! — вторила серп Рэнд. — Приходи в мою комнату и ломай мне шею, когда захочешь.

— Он не просто сломал ей шею, — поправил серп Годдард. — Он не моргнув глазом переломил ей хребет! Все это слышали. Уверен — треск разбудил серпов, дремавших на заднем ряду!

— Класс! — рявкнул серп Хомски и заглотил шампанское, не дожидаясь тоста.

— Своим поступком ты сделал громкое заявление, — сказал Годдард. — Напомнил всем, что ты мой ученик и с тобой шутки плохи! — А затем проговорил тихо, почти нежно: — Я знаю, когда-то ты был неравнодушен к той девице, но пришло время, и ты сделал все, что надо было сделать, и даже больше.

— Меня дисквалифицировали, — напомнил Роуэн.

— Официально — да, — согласился Годдард, — но ты вызвал восхищение у многих важных персон.

— А других превратил в своих врагов, — добавил Вольта.

— Нет ничего страшного в том, чтобы провести красную линию, — парировал Годдард. — Совершить это может только человек сильный. Такой, за которого я и поднимаю этот бокал!

Роуэн поднял взгляд и увидел Эсме — та сидела на верхней ступеньке парадной лестницы и внимательно наблюдала за происходящим. Интересно, а она знает, что он сделал? При мысли о том, что, возможно, знает, ему стало стыдно.

— За Роуэна! — провозгласил серп Годдард, высоко поднимая бокал. — За человека, который сворачивает неподатливые шеи и ломает застывшие хребты!

Это было самое горькое вино из всех, которые Роуэну до сих пор довелось пить.

— А сейчас, — проговорил Годдард, — полагаю, пришло время немного попраздновать!

Празднество, последовавшее за осенним конклавом, побило все рекорды. Никто не мог противостоять заразительной энергии Годдарда. Еще до того, как начали прибывать гости и первый из пятерки диск-жокеев завел музыку, Годдард встал посреди нарядной гостиной, раскинул руки так широко в стороны, словно желал прикоснуться к противоположным стенам, и возгласил, ни к кому не обращаясь:

— Я в своей стихии, а моя стихия — это водород, горящий в сердце солнца!

Это было настолько из ряда вон даже для Годдарда, что Роуэн не удержался от смеха.

— Вот же пустобрех! — прошептала Роуэну серп Рэнд. — Ничего, постепенно ты войдешь во вкус.

По мере того как комнаты, террасы и лужайка вокруг бассейна заполнялись веселыми гостями, Роуэн начал выходить из того подавленного состояния, в которое впал после рокового поединка с Цитрой.

— Я навел справки, — сообщил ему серп Вольта. — Цитра пришла в сознание. Ее продержат в центре еще один день, а потом она вернется в дом серпа Кюри, так что все честь по чести. Хотя, вообще-то, не совсем по чести, но ведь этого ты и добивался, не так ли?

Роуэн не стал отвечать. Интересно, думал он, а кому-нибудь еще, кроме серпа Вольты, хватило проницательности разгадать, почему он сделал то, что сделал? Юноша надеялся, что нет.

Тут Вольта посерьезнел, что резко контрастировало с царящим вокруг весельем.

— Не поступайся своим будущим ради нее, Роуэн, — сказал он. — Во всяком случае, не делай этого умышленно. Если она честно возьмет над тобой верх — это одно, а если ты добровольно сдашься, потому что в тебе бушуют гормоны, — совсем другое. Это будет просто-напросто глупо.

Может, Вольта и прав. Наверно, Роуэну стоит показать себя на решающем экзамене с наилучшей стороны, и если он тогда победит, то примет кольцо серпа с полным на то правом. А потом он, возможно, выполет себя самого — и это будет его первая и последняя прополка. Таким образом он избавится от страшной обязанности забрать жизнь у Цитры. И хотя это был наихудший сценарий, Роуэн почувствовал себя легче. Выход все-таки есть!

Богатые и знаменитые прилетали на вертолетах, подкатывали на лимузинах, а один устроил чертовски экстравагантное, зато весьма впечатляющее появление с помощью реактивного ранца. Годдард всем представлял Роуэна, словно тот был призом, который надо с гордостью демонстрировать всем встречным и поперечным.

— Берегитесь этого парня, — сказал Годдард одному из высокопоставленных гостей. — Он далеко пойдет!

Роуэн впервые в жизни почувствовал, каково это, когда тебя ценят и уважают. Очень трудно ненавидеть человека, который относится к тебе как к ветчине, а не как к латуку.

— Вот так следует жить! — сказал Годдард Роуэну, когда они нежились в роскоши его пляжной кабинки и любовались праздником. — Испытывать все удовольствия, которые можно испытать, и наслаждаться компанией друзей.

— Даже если некоторым из них заплачено за то, чтобы он пришли сюда?

Годдард окинул взглядом шумную толпу, которая была бы отнюдь не такой плотной, а участники ее — гораздо менее красивыми, если бы не присутствие профессиональных тусовщиков.

— Статисты используются во всех представлениях, — сказал он. — Они заполняют пустоты и создают приятные для глаза декорации. Нам же не нужны здесь сплошные знаменитости, не правда ли? Они только бы и делали, что грызлись между собой.

В воде установили сетку для волейбола, около бассейна стали собираться десятки гостей и разбиваться на команды.

— Взгляни вокруг, Роуэн, — с крайним довольством проговорил Годдард. — В твоей жизни когда-либо было такое прекрасное время, как сейчас? Простонародье обожает нас не за то, как мы проводим прополку, а за то, как мы живем. Мы должны согласиться с нашей ролью новых королевских особ.

Роуэн вовсе не считал себя королевской особой, но был не прочь подыграть серпу — во всяком случае, сегодня. Поэтому он направился к бассейну, прыгнул в воду, сам себя объявил капитаном команды и вступил в игру.

Проблема с вечеринками у серпа Годдарда состояла в том, что от них, как ни старайся, невозможно было не получать удовольствие. А испытывая все эти положительные эмоции, человек легко забывал, что Годдард — безжалостный живодер.

Но способен ли он убить другого серпа?

Цитра не обвинила Годдарда напрямую, но ясно дала понять, что считает его главным подозреваемым. То, что она раскопала, вызывало тревогу, и все же Роуэн не смог припомнить ни одного случая за все то время, что он провел с Годдардом, когда бы его наставник совершил что-либо, противоречащее законам серпов. Его интерпретация заповедей, может, и была несколько вольной, но ничего из того, что он делал, нельзя было по праву считать нарушением. Даже его массовые кровавые буйства не запрещались ничем, кроме обычая и традиции.

— Старая гвардия ненавидит меня, потому что я живу и работаю с огоньком, чего им страшно недостает, — говаривал Годдард. — Они — толпа коварных предателей, завидующих, что я разгадал секрет, как стать идеальным серпом.

Что ж, идеальность понятие субъективное. Роуэн определенно не назвал бы этого человека «идеальным серпом». Однако в обширном перечне Годдардовых злоупотреблений не было и намека на то, что это он убил Фарадея.

На третий день этого казавшегося нескончаемым разгула к ним прибыли двое нежданных — по крайней мере для Роуэна — гостей. Первым появился Верховный Клинок Ксенократ собственной персоной.

— Что он здесь делает? — спросил Роуэн у Хомски, увидев шествующего к бассейну Ксенократа.

— Я-то почем знаю. Я его не приглашал.

Странно, что Верховный Клинок почтил своим присутствием вечеринку столь неоднозначного — в высшей степени неоднозначного — серпа. Да и не похоже было, чтобы он чувствовал себя здесь комфортно. Вид у него был растерянный, он старался не привлекать внимания, но мужчину такой могучей комплекции, да еще и разодетого в золото, трудновато не заметить. Он выделялся на общем фоне, как воздушный шар в пустом поле.

Однако вид второго гостя поверг Роуэна в окончательный шок. Парень едва успел подойти к бассейну, как тут же принялся стаскивать с себя одежду и вскоре остался в одних плавках. Это был не кто иной, как старый друг Роуэна Тайгер Салазар, которого он не видел с того самого дня, когда показывал ему оружейную серпа Фарадея.

Роуэн подлетел к нему и потянул в сторону, за декоративную зеленую шпалеру.

— Какого черта ты тут делаешь?!

— Привет, Роуэн! — воскликнул Тайгер со своей фирменной кривой усмешкой. — Я тоже рад тебя видеть. Ну, мужик, ты прям бычара! Какими анаболиками они тебя накололи?

— Ничем меня не кололи, это все настоящее. И ты не ответил на мой вопрос. Зачем ты приперся сюда? Тебе не поздоровится, если узнают, что ты пролез на праздник без разрешения. Это тебе не школьный бал!

— Э, остынь! Никуда я не пролезал. Я поступил на работу в корпорацию «Гости Анлимитед». Я теперь тусовщик с лицензией!

Тайгер раньше не раз упоминал, что цель его жизни — стать профессиональным гостем на вечеринках, но Роуэн никогда не принимал его слова всерьез.

— Тайгер, это очень плохая затея — хуже, чем всё, во что ты когда-либо ввязывался. — Роуэн перешел на шепот: — Профессиональные тусовщики иногда должны… делать такое, что тебе, может, совсем не по нутру. Уж я-то знаю, видел собственными глазами.

— Чувак, ну ты же меня знаешь. Я за любой кипеш, кроме голодовки.

— А что говорят твои родители?

Тайгер потупился, его приподнятое настроение несколько увяло.

— Родители отказались от меня.

— Что? Ты шутишь!

Тайгер передернул плечами.

— Не стоило ставить ту последнюю кляксу. Они махнули на меня рукой. Теперь я под опекой Грозового Облака.

— Мне очень жаль, Тайгер.

— Да ну, о чем тут жалеть! Хочешь верь, хочешь нет, но Грозоблако куда более заботливый папаша, чем мой собственный. Мне теперь дают дельные советы, спрашивают, как прошел мой день, словом, за меня, кажется, переживают. Не то что раньше.

Грозовое Облако обладало совершенной компетенцией во всем, а значит, и родительские качества его были высшего класса. Но чтобы от человека отказались его собственные мать и отец — это уж чересчур. Наверно, Тайгеру очень больно.

— Что-то я сомневаюсь, чтобы Грозоблако дало тебе совет стать профи-тусовщиком, — заметил Роуэн.

— Нет. Но и остановить меня оно не может. Это мой выбор. И к тому же плата ничего так. — Тайгер оглянулся, не подслушивают ли их, наклонился к другу поближе и зашептал: — Но знаешь, за что платят больше?

Роуэн боялся услышать ответ, но все же спросил:

— За что?

— Поговаривают, что ты тренируешься на живых объектах. Вот за что платят так платят! Послушай, ты не мог бы замолвить за меня словечко? Для меня квазимертвость — это ж привычное дело. Так почему бы и не за бабки?

Роуэн уставился на него, не веря своим ушам.

— Совсем рехнулся?! Ты хотя бы понимаешь, о чем толкуешь? О Господи, ты на игле или на колесах?

— Только на своих собственных нанитах, чувак. Только на нанитах.

Серп Вольта считал себя счастливчиком — ведь он принадлежал к кругу ближайших сподвижников серпа Годдарда. Самый младший из трех серпов-юниоров, он смотрел на себя как на уравновешивающую силу. Хомски — безмозглая гора мышц, Рэнд — необузданная стихия жестокости. Вольта был умница и замечал многое, но не подавал виду. Он первым увидел прибывшего на праздник Ксенократа и наблюдал за тем, как тот безуспешно пытался избежать контактов. В конце концов Верховному Клинку пришлось обменяться рукопожатием с другими гостями-серпами — некоторые из них были из столь отдаленных регионов, как Паназия и Евроскандия. Ксенократ проделывал это столь неохотно, что Вольта сразу понял — этот человек здесь не по собственному желанию.

Вольта примостился рядышком с Годдардом — а вдруг удастся разведать, что происходит.

Завидев Верховного Клинка, Годдард встал, оказывая гостю положенное тому по чину уважение.

— Ваше превосходительство, какая честь, что вы пришли на наши скромные посиделки!

— Не такие уж и скромные, — буркнул Ксенократ.

— Вольта, поставь-ка нам два стула у кромки бассейна, — приказал Годдард. — Так мы окажемся ближе к центру событий.

И хотя подобные задания обычно выполняли слуги, Вольта не стал возражать — это давало ему отличную возможность для подслушивания. Он поставил два стула на вымощенное плиткой патио у глубокого конца бассейна.

— Ближе к воде, — уточнил Годдард.

Вольта перенес стулья так, что если бы кто-то из купальщиков воспользовался вышкой для ныряния, брызги окатили бы обоих собеседников.

— Никуда не отходи, — тихо велел Годдард Вольте, а тому только того и надо было.

— Не желаете ли закусить, Ваше превосходительство? — осведомился Вольта, указывая на стол с яствами, стоящий в нескольких ярдах поодаль.

— Нет, спасибо.

Этот отказ от человека, пользующегося репутацией гурмана, говорил о многом.

— Так ли уж необходимо было встречаться именно здесь? — спросил он у Годдарда. — Может, тихая комната подошла бы больше?

— В моем доме сегодня нет тихих комнат, — ответствовал Годдард.

— Я понимаю, но здесь же просто публичный форум какой-то!

— Чепуха, какой там Форум, — отмахнулся Годдард. — Скорее дворец Нерона.

Вольта рассмеялся. Со стороны его смех казался искренним, но на самом деле Вольта искусно притворялся. Если уж ему приходится сегодня изображать подхалима, он сыграет свою роль как истинный артист.

— Что ж, будем надеяться, что он не превратится в Колизей, — проговорил Ксенократ, и в голосе его прозвучала нотка сарказма.

Годдард хихикнул.

— Поверьте мне, я с удовольствием бросил бы пару-тройку тонистов на растерзание львам.

Один из гостей — тех, кому платили, — сделал идеальное тройное сальто с вышки. Брызги оставили темные полоски на тяжелой ризе Верховного Клинка.

— Вам не кажется, что такой шикарный образ жизни может засосать вас, как болото? — спросил Ксенократ.

— Не сможет, если я буду проворно двигаться, — ответил Годдард с высокомерной усмешкой. — Я скоро оставлю этот дом. Подумываю о поместье где-нибудь на юге.

— Вы же знаете, что я не это имел в виду.

— Ну что вы так нервничаете, Ваше превосходительство? — укорил Годдард. — Я пригласил вас, чтобы показать, какое позитивное значение имеют мои празднества для нашего Ордена. Это же отличный пиар! Вам самому следовало бы устраивать грандиозные гала-представления в вашем доме.

— Вы забываете, что я живу в бревенчатой хижине.

Глаза Годдарда превратились в щелки.

— О да, в бревенчатой хижине, расположенной на крыше самого высокого небоскреба в Фулькруме. Я, по крайней мере, не ханжа, Ксенократ. Не разыгрываю из себя скромника.

И тут Верховный Клинок сказал нечто такое, что оказалось для Вольты полной неожиданностью, хотя, если подумать, удивляться тут было нечему.

— Моей самой большой ошибкой, — проговорил Ксенократ, — было то, что когда-то много лет назад я взял тебя в ученики.

— Давайте надеяться на это, — сказал Годдард. — Мне невыносима мысль, что вам еще предстоит совершить вашу самую большую ошибку.

Это была угроза, которая не звучала угрозой. Годдард был мастером в подобных словесных выкрутасах.

— Итак, скажите мне, — продолжал он, — улыбается ли госпожа Удача моему ученику так, как она улыбнулась вашему?

Вольта навострил уши. Что это за удача, о которой говорит Годдард?

Ксенократ набрал полные легкие воздуха и медленно выпустил его.

— Улыбается. Девчонка перестанет быть проблемой в течение недели, я в этом уверен.

Тут их обрызгал другой ныряльщик. Ксенократ выставил вперед ладони, чтобы защититься, но Годдард даже не шелохнулся.

«Перестанет быть проблемой». Под этим могло подразумеваться многое. Вольта оглянулся, высматривая Роуэна. Тот, похоже, был занят горячей дискуссией с каким-то парнем. Может, под «девчонкой, которая перестанет быть проблемой» имеется в виду Цитра? С точки зрения Вольты, для Роуэна это было бы наилучшим выходом из положения.

— Мы закончили? Могу я уйти?

— Одну минуточку, — сказал Годдард и обернулся к мелкому концу бассейна. — Эсме! Эсме, иди сюда, я хочу тебя кое с кем познакомить.

На лице Верховного Клинка появилось выражение дикого ужаса. Воистину, с каждой минутой становилось все интереснее и интереснее.

— Пожалуйста, Годдард, не надо…

— А что такое?

Эсме, в купальнике и надувных нарукавниках, пришлепала к ним.

— Звали, серп Годдард?

Он жестом поманил ее и усадил к себе на колени, повернув девочку лицом к мужчине в золотой ризе.

— Эсме, ты знаешь, кто это?

— Серп?

— Не какой-нибудь рядовой серп. Это Ксенократ, Верховный Клинок Средмерики. Очень большой человек.

— Здравствуйте, — сказала Эсме.

Ксенократ вымученно кивнул, стараясь не смотреть девочке в глаза. От всей его фигуры исходили, словно жар, волны замешательства. Вольта недоумевал, то ли у Годдарда есть какой-то тайный замысел, то ли он просто издевается по своему обыкновению.

— Кажется, мы встречались раньше, — произнесла Эсме. — Когда-то очень давно.

Ксенократ молчал.

— Наш почтенный гость слишком напряжен, — сказал Годдард. — Ему стоит присоединиться к нашему празднику, как ты полагаешь, Эсме?

Та пожала плечами.

— Пусть повеселится, как все остальные.

— Мудрее слов мир еще не слыхал, — сказал Годдард, затем незаметно для Эсме протянул руку к Вольте и щелкнул пальцами.

Серп-юниор сделал медленный, неслышный вдох. Он понимал, чего от него хочет Годдард. Но у Вольты не было желания выполнять просьбу. Теперь он пожалел, что ввязался во все это.

— А почему бы вам, Ваше превосходительство, не продемонстрировать ваши умения на танцполе? — спросил Годдард. — Тогда мои гости могли бы посмеяться над вами — как тогда, когда вы подняли меня на смех перед всем конклавом. Думаете, я забыл?

Годдард по-прежнему протягивал руку к Вольте, сейчас уже нетерпеливо перебирая пальцами, и тому ничего не оставалось, как подать то, что у него просили. Молодой серп выудил из потайного кармана своей желтой мантии маленький кинжал и вложил его в руку Годдарда.

Годдард обхватил пальцами рукоятку и незаметно, мягким, аккуратным движением поднес лезвие к затылку Эсме, остановив его в дюйме от кожи.

Девочка этого не видела. Она не могла знать, что там у нее сзади. Но Ксенократ видел. Он застыл на месте — глаза широко распахнуты, челюсть слегка отвисла.

— О, придумал! — жизнерадостно сообщил Годдард. — Почему бы вам не искупаться?

— Пожалуйста, — взмолился Ксенократ. — Это совсем ни к чему.

— Я настаиваю!

— По-моему, он не хочет купаться, — сказала Эсме.

— Но на моих праздниках купаются все!

— Не делай этого! — умолял Верховный Клинок.

В ответ Годдард поднес лезвие еще ближе к шее ничего не подозревающего ребенка. Теперь даже Вольту прошиб пот. На вечеринках Годдарда до сих пор никто никого не выпалывал, но все когда-нибудь случается в первый раз. Молодой серп понимал: здесь столкнулись две воли; и единственной причиной, почему Вольта не вмешался и не вырвал кинжал у Годдарда, была та, что он знал, кто моргнет первым.

— Будь ты проклят, Годдард! — сказал Ксенократ.

А потом встал и бросился в бассейн, как был, в тяжелой золотой ризе.

Роуэн не слышал разговора между Ксенократом и Годдардом, но он увидел, как Верховный Клинок прыгнул в бассейн, подняв гигантский фонтан брызг, привлекший к себе всеобщее внимание.

Ксенократ нырнул и больше не вынырнул.

— Он пошел ко дну! — вскрикнул кто-то. — Золото! Оно его утянуло!

Роуэн не питал к Верховному Клинку горячей любви, но и дать этому человеку погибнуть тоже не годилось. Ксенократ не упал в бассейн — он туда прыгнул; и если он утонет, попав в капкан собственной золотой мантии, это сочтут самопрополкой. Роуэн кинулся в воду, Тайгер последовал за ним. Оба нырнули ко дну, где Ксенократ уже пускал свои последние пузыри. Роуэн схватил массивную, многослойную одежду, стянул ее через голову серпа, а потом они с Тайгером помогли Верховному Клинку подняться на поверхность. Ксенократ хватал воздух ртом, кашлял и отплевывался. Толпа вокруг аплодировала.

Сейчас он совсем не походил на Верховного Клинка. Он был всего лишь толстым мужчиной в мокром золотом исподнем.

— Кажется, я потерял равновесие, — сказал он деланно веселым тоном, пытаясь придать происшествию новый оборот. Может, другие и поверили ему, но Роуэн-то видел: Ксенократ сам бросился в воду. Не было там никакого случайного падения. Но зачем, ради Грозоблака, ему это понадобилось?!

— Стойте, — сказал Ксенократ, взглянув на свою правую руку. — Мое кольцо!

— Сейчас достану! — крикнул Тайгер, превратившийся в героя вечера, и вновь нырнул ко дну.

К месту происшествия прибыл Хомски, и они с Вольтой вдвоем, перегнувшись через край бассейна, вытащили Ксенократа из воды. Как же это было унизительно для Верховного Клинка! Он смахивал на до отказа набитую рыбой сеть, которую вытаскивают на палубу траулера.

Годдард обернул его в огромное полотенце. Хозяин празднества выглядел смущенным, что было для него совсем не характерно.

— Я нижайше прошу прощения, — проговорил он. — Мне и в голову не приходило, что вы можете утонуть. Это было бы такой трагедией для нас всех!

И тогда Роуэн догадался, почему Ксенократ прыгнул в бассейн. Другой причины быть не могло.

Потому что так приказал Годдард.

Из чего следовало, что Годдард держал Верховного Клинка на крючке. Но что это за крючок?

— Я могу уйти? — спросила Эсме.

— Конечно, иди. — Годдард поцеловал девочку в лоб. Эсме пошла искать товарища для игр среди детей собравшихся звезд.

Тайгер вынырнул с кольцом. Ксенократ выхватил его у парня, даже не сказав спасибо, и надел на палец.

— Я пытался и мантию достать, но она слишком тяжелая, — доложил Тайгер.

— Я снаряжу кого-нибудь с аквалангом — пусть устроят охоту за сокровищами, — пошутил Годдард. — Вот только у них тогда будет право на свою долю.

— Ты закончил? — осведомился Ксенократ. — Я хочу уйти.

— Конечно-конечно, Ваше превосходительство.

Верховный Клинок Средмерики развернулся и побрел прочь от бассейна, а затем через дом к воротам. Он ушел, оставив за собой мокрые следы и все то достоинство, с которым прибыл сюда.

— Вот черт, надо было поцеловать его кольцо, пока был шанс! — подосадовал Тайгер. — Ведь держал же иммунитет в руке и профукал!

Как только Ксенократ ушел, Годдард обратился к толпе:

— Каждого, кто загрузит в Облако снимки Верховного Клинка в белье, выполю собственноручно!

Все засмеялись. И тут же замолчали, поняв, что Годдард вовсе не шутит.

Праздник подошел к концу, и серп Годдард стал прощаться с самыми важными гостями. Роуэн наблюдал за ним, ничего не пропуская.

— Увидимся на следующей гулянке? — сказал Тайгер, отрывая его от этого занятия. — Может, тогда они уведомят меня заранее, и я смогу поболтаться здесь подольше, не то что сейчас — только последний день.

Тот факт, что Тайгер был столь же глубок, как фонтанчик в парке, раздражал Роуэна. Забавно — раньше поверхностная натура друга его не волновала. Возможно, потому, что тогда Роуэн мало чем отличался от него. Правда, он не балдел от адреналина, как Тайгер, но тоже на свой собственный манер лишь скользил по поверхности жизни. Кто мог знать, что лед так опасно тонок! И вот теперь Роуэн в месте, глубины которого Тайгеру никогда не понять.

— Конечно, Тайгер. До следующего раза.

Приятель удалился вместе с другими профи-тусовщиками, с которыми у него теперь, по всей видимости, было гораздо больше общего, чем с Роуэном. Стоя в передней, юноша раздумывал, есть ли среди его знакомых из прошлой жизни кто-нибудь, с кем он сейчас смог бы общаться.

— Если ты вознамерился стать неоклассической статуей, я закажу тебе пьедестал, — сказал Годдард, проходя мимо. — Вот только статуй у нас здесь хватает и без тебя.

— Простите, Ваша честь, задумался.

— Слишком много думать опасно.

— Я только пытался понять, почему Верховный Клинок прыгнул в бассейн.

— Он упал, а не прыгнул. Нечаянно. Он сам так сказал.

— Нет, я видел, — настаивал Роуэн. — Он прыгнул.

— Пусть так. Все равно — мне-то откуда знать? Спроси у него самого. Хотя не думаю, что, заговорив с ним о столь компрометирующем событии, ты заслужишь его благосклонность. — И Годдард сменил тему: — Похоже, ты крепко подружился с одним из тусовщиков. Может, в следующий раз пригласить побольше таких красавчиков?

— Нет-нет, вы не так поняли, — запротестовал Роуэн, вопреки своей воле заливаясь краской. — Это просто старый друг.

— Ах вот что. Это ты его пригласил?

Роуэн покачал головой.

— Нет, я даже не знал, что он придет. Если бы знал, я бы его сюда и близко бы не подпустил.

— Это еще почему? Твои друзья — мои друзья.

Роуэн промолчал. Он никогда не знал, говорит ли Годдард серьезно или только дразнит его.

Молчание Роуэна вызвало у Годдарда смех.

— Не бери в голову, мой мальчик. Это же праздник, а не допрос в инквизиции. — Он похлопал ученика по плечу и пошагал дальше. Будь у Роуэна хоть капля здравого смысла, он на том бы и успокоился. Но он не успокоился.

— Поговаривают, что серпа Фарадея убил другой серп.

Годдард резко остановился и медленно развернулся к Роуэну.

— Ах вот как?

Роуэн глубоко вздохнул и пожал плечами, пытаясь сделать вид, будто не сказал ничего особенного. И зачем только он об этом заговорил! Но сдавать назад было поздно.

— Да это все лишь слухи…

— И ты полагаешь, я в этом замешан?

— А вы замешаны? — напрямую спросил Роуэн.

Серп Годдард подступил ближе. Казалось, он смотрел сквозь внешнюю оболочку своего ученика прямо в темные ледяные глубины, в которых тот сейчас обретался.

— Ты в чем меня обвиняешь, мой мальчик?

— Ни в чем, Ваша честь. Я просто спросил. Чтобы прояснить обстановку. — Роуэн тоже смотрел Годдарду в глаза, пытаясь заглянуть в его холодные глубины, но обнаружил, что они окутаны непроницаемой мглой и недоступны пониманию.

— Считай, что прояснил, — сказал Годдард с легким сарказмом в голосе. — Оглянись вокруг, Роуэн. Неужели ты хоть на один миг можешь вообразить, что я поставлю все это на карту и нарушу седьмую заповедь лишь для того, чтобы убрать какого-то заскорузлого серпа старой школы? Фарадей выполол себя сам, потому что в глубине души знал: это самое осмысленное, что он сделает за последние более чем сто лет. Время старой гвардии прошло, и он отдавал себе в этом отчет. А если это твоя маленькая подружка пытается раздуть дело, ей стоило бы дважды подумать, прежде чем обвинять меня. Потому что я вправе выполоть всю ее семью, как только истечет срок их иммунитета.

— Это будет расценено как злой умысел, Ваша честь, — сказал Роуэн с вежливой решимостью. — Вас могут обвинить в нарушении второй заповеди.

На одно мгновение вид у Годдарда сделался такой, как будто он вот-вот разорвет своего ученика на куски, но огонь в его глазах тут же погас, поглощенный мглистой бездной.

— Всегда на страже моих интересов, да, мой мальчик?

— Стараюсь, Ваша честь.

Годдард вглядывался в него еще пару секунд, а потом сказал:

— Завтра будешь тренироваться в стрельбе из пистолета по движущимся мишеням. Прикончишь всех, кроме последнего, одной пулей на каждого, иначе я лично, без лицеприятия и злого умысла, выполю твоего гуляку-дружка.

— Что?!

— Я неясно выразился?

— Нет, Ваша честь. Я… я понимаю…

— И в следующий раз, прежде чем кого-то в чем-то обвинять, удостоверься сначала, что это правда, а не просто оскорбление.

Годдард развернулся и зашагал прочь; мантия развевалась за ним, словно флаг. Но прежде чем удалиться за пределы слышимости, он проговорил:

— Конечно, если бы я убил серпа Фарадея, я был бы не настолько глуп, чтобы признаться тебе в этом!

— Он просто морочит тебе голову.

Тем вечером серп Вольта и Роуэн сражались в игровой комнате в бильярд.

— Но, думаю, ты и правда оскорбил его. Как это — убить другого серпа?! Этого просто не может быть!

— А я думаю, что может. — Роуэн ударил по шару и промахнулся. Мысли его витали в другом месте. Он даже не помнил, какими шарами играет — однотонными или полосатыми.

— Возможно, Цитра тоже морочит тебе голову. Об этом ты не думал?

Вольта ударил кием и положил в лузу оба шара — и полосатый, и однотонный, что никак не помогло Роуэну выяснить, какими же шарами играет он сам.

— Я хочу сказать — посмотри на себя, ты же совсем чокнулся! Девчонка водит тебя за нос, а ты этого даже не замечаешь!

— Она не такая, — возразил Роуэн, выбрал наконец полосатый шар и положил его. По-видимому, выбор оказался правильным, потому что соперник позволил ему продолжить игру.

— Люди меняются, — сказал Вольта. — А ученики серпов так и подавно. Быть подмастерьем серпа — значит постоянно меняться. Почему, ты думаешь, мы берем себе новые имена? Потому что к моменту посвящения мы становимся совершенно другими людьми. Превращаемся из ссыкливых детишек в профессиональных выпалывателей. Она попросту вьет из тебя веревки!

— А я сломал ей шею, — напомнил Роуэн. — Так что мы равны.

— Да не надо тебе быть ей равным! Тебе надо прийти на зимний конклав, имея за плечами явное преимущество. Или, по крайней мере, с ощущением, что у тебя есть преимущество.

В игровую заскочила Эсме, крикнула: «Чур я играю с победителем!» — и тут же выскочила обратно.

— Лучшего стимула для проигрыша не придумать, — проворчал Вольта.

— Давай буду брать ее с собой на утреннюю пробежку? — предложил Роуэн. — Пусть займется спортом. Ей не помешало бы слегка похудеть.

— Это верно, — согласился Вольта. — Но тут хоть бегай, хоть не бегай, все одно. Гены есть гены.

— Откуда ты знаешь, что у нее за ге…

И тут до Роуэна дошло. Истина маячила перед его глазами все время, но он был слишком близко, чтобы разглядеть ее.

— Не-ет! Кончай стебаться!

Вольта небрежно потряс головой:

— Понятия не имею, о чем ты.

— Ксенократ?!

— Твоя очередь, — сказал Вольта.

— Если станет известно, что у Верховного Клинка есть незаконнорожденная дочь, ему конец! Это же грубейшее нарушение заповеди!

— Знаешь, что будет еще хуже? Если дочь, о которой никто не знает, окажется выполотой.

Роуэн прогнал сразу десяток идей через эту новую призму. Теперь все становилось на свои места: и почему Эсме пощадили тогда, в кафе, и почему с ней обращаются как с принцессой… Что там говорил Годдард? Что она самая важная персона из всех, с кем он в тот день познакомился? Ключ к будущему?

— Но ее не выполют, — проговорил Роуэн. — Не выполют до тех пор, пока Ксенократ делает все, как велит Годдард, — например, прыгает в бассейн.

Вольта медленно наклонил голову.

— Среди прочего.

Роуэн ударил по шару и нечаянно забил в лузу восьмерку, чем и закончил партию.

— Я выиграл, — сказал Вольта. — Вот черт. Теперь придется играть с Эсме.

Я подмастерье у чудовища. Серп Фарадей был прав: тому, кто испытывает удовольствие от убийства, нельзя становиться серпом. Это противно всем установкам серпов-основателей. Если Орден превращается в рассадник убийц, кто-то должен положить этому конец. Но это буду не я. Потому что я, как мне кажется, тоже превращаюсь в чудовище.

• • • • • • • • • • • • • • •

Роуэн посмотрел на то, что написал, тихо и аккуратно вырвал страницу из тетради, смял и бросил в пылающий камин. Годдард всегда читал его дневник, на что, будучи наставником, имел полное право. Роуэн потратил целую вечность, чтобы научиться выражать на письме свои настоящие мысли, свои истинные чувства. Теперь ему надо опять научиться скрывать их. Это был вопрос выживания.

Он взял перо и написал новый, официальный, пост:

• • • • • • • • • • • • • • •

Сегодня я убил двенадцать движущихся целей, использовав только двенадцать пуль, и сохранил жизнь моему другу. Серп Годдард прекрасно владеет искусством мотивировки. Нет смысла отрицать — я становлюсь все лучше и лучше. Каждый день я учу что-то новое, совершенствую свое тело, ум и руку. Наставник гордится моими достижениями. В один прекрасный день, надеюсь, я смогу отплатить ему сторицей за все, что он сделал для меня.

Со времени конклава серп Кюри не ходила на работу. Все свое внимание она отдавала Цитре.

— Мне положен отпуск, — заявила она. — У меня будет достаточно времени, чтобы наверстать упущенное.

В их первый ужин после возвращения в «Дом над водопадом» девушка наконец решилась затронуть тему, которой очень боялась.

— Я должна кое в чем признаться, — сказала Цитра через пять минут после того, как они сели за стол.

Серп Кюри прожевала и проглотила и только потом ответила:

— И в чем же?

— Вам это не понравится.

— Слушаю.

Цитра собралась с духом и выдержала холодный взгляд серых глаз.

— Я занимаюсь этим уже довольно долго. Вы об этом не знаете.

Губы наставницы искривились в иронической усмешке.

— Ты серьезно думаешь, что можешь что-либо от меня скрыть?

— Я искала убийцу серпа Фарадея.

Серп Кюри со звоном уронила вилку.

— Ты… что?

Цитра созналась наставнице во всем: как копалась в «заднем мозгу», как тщательно восстановила все передвижения серпа Фарадея в его последний день. И как обнаружила, что двое свидетелей из пятерых получили иммунитет, а это если и не доказывало, то по крайней мере намекало на то, что тут замешан другой серп.

Кюри впитывала в себя каждую деталь. Закончив рассказ, Цитра склонила голову, ожидая бури.

— Я готова понести любое наказание, — прошептала она.

— Наказание… — сказала серп Кюри с отвращением в голосе, но это отвращение адресовалось не Цитре. — Мне следовало бы наказать себя саму. Я была так непростительно слепа к тому, чем ты занималась!

Цитра выдохнула — последние двадцать секунд она не смела дышать.

— Ты еще кому-нибудь об этом рассказывала? — спросила Кюри.

Цитра поколебалась и поняв, что теперь нет смысла это скрывать, произнесла:

— Да. Роуэну.

— Чего я и боялась. А ты помнишь, Цитра, что он сделал после того, как ты все рассказала ему? Я скажу тебе, что он сделал. Он сломал тебе шею! Думаю, это ясно указывает, на чьей он стороне. Можешь не сомневаться — к настоящему моменту серп Годдард знает все о твоих подозрениях.

Цитра страшилась даже представить, что это может быть правдой.

— Нам нужно выследить этих свидетелей — может, удастся заставить кого-нибудь из них заговорить…

— Оставь это дело мне, — велела серп Кюри. — Ты уже сделала более чем достаточно. Тебе следует сейчас очистить голову и сосредоточиться на учебе и тренировках.

— Но ведь это же настоящий скандал…

— …и тогда лучшее, что ты можешь сделать, — это стать серпом и бороться изнутри.

Цитра вздохнула. То же самое сказал и Роуэн. Наставница была еще более упрямой, чем ее ученица. Если серп Кюри что-то задумала, спорить бесполезно.

— Да, Ваша честь.

Цитра ушла к себе, но ее никак не отпускало ощущение, что Кюри что-то от нее утаивает.

На следующий день за Цитрой пришли. Серп Кюри поехала в магазин, а ее ученица занималась тем, чем ей положено было заниматься — практиковалась с ножами разного веса и размера, отрабатывая точность и изящество движений.

В дверь забарабанили с таким неистовством, что Цитра уронила большой нож, едва не пришпилив к полу собственную стопу. Дежа вю. Точно так же колотили в дверь тогда, глухой ночью, когда умер серп Фарадей, — громко, настойчиво, безжалостно.

Она оставила большой нож валяться на полу, а клинок поменьше сунула в потайные ножны в кармане брюк. Кто бы там ни ломился, она не выйдет к ним без оружия.

Открыв дверь, Цитра обнаружила на пороге двух офицеров Гвардии Клинка — в точности как той ужасной ночью. Сердце девушки упало.

— Цитра Терранова? — спросил один из гвардейцев.

— Да?

— Боюсь, тебе придется пойти с нами.

— Почему? Что случилось?

Они не ответили, и на этот раз с ними не было никого, кто взял бы на себя труд объяснить. И тут Цитра сообразила, что видимость может быть обманчива. А если это вовсе не гвардейцы Клинка? Униформу ведь можно подделать!

— Покажите ваши удостоверения! — потребовала она. — Я хочу видеть ваши удостоверения!

Они либо их не имели, либо не посчитали нужным что-то там показывать какой-то девчонке. Гвардеец без дальнейших разговоров схватил Цитру.

— Ты что, не слышала? Я сказал, пойдем с нами!

Цитра вырвалась. На секунду у нее мелькнула мысль воспользоваться спрятанным ножом, но вместо этого она развернулась и врезала гвардейцу ногой по шее. Тот упал. Цитра сгруппировалась, приготовившись атаковать второго, но чуть-чуть опоздала. Мужчина выхватил электрошокер и дал разряд ей в бок. Тело девушки внезапно стало ее врагом. Она рухнула и так ударилась головой о порог, что потеряла сознание.

Она пришла в себя в машине, в запертом заднем отсеке; голова раскалывалась от боли, с которой яростно боролись ее болевые наниты. Цитра попыталась пощупать лицо, и обнаружила, что ее руки не свободны — запястья стягивали металлические наручники, соединенные короткой цепочкой. Отвратительный артефакт смертных времен.

Она заколотила в переборку, отделяющую заднее сиденье от переднего. Один из гвардейцев обернулся. Его взгляд никак нельзя было назвать мирным.

— Что, еще захотела? — пригрозил он. — Дам с удовольствием! После того, что ты сотворила, вольтаж стоило бы поставить на красный.

— Что я сотворила? Я ничего не творила! В чем меня обвиняют?

— В одном древнем преступлении. Ты обвиняешься в убийстве почтенного серпа Майкла Фарадея.

Никто не зачитал ей права. Никто не предложил адвоката. Эти законы и обычаи ушли в небытие вместе с эпохой, когда преступление было будничным делом и существовала целая индустрия задержания, осуждения и наказания преступников. В мире, свободном от преступности, никто не знал, как справляться с такой ситуацией, поскольку не существовало современного прецедента. С вещами столь сложными и непонятными обычно предоставляли разбираться Грозовому Облаку. Однако сейчас дело касалось серпов, а значит, Облако вмешиваться не станет. Судьба Цитры целиком и полностью находилась в руках Верховного Клинка Ксенократа.

Девушку привели в его резиденцию — бревенчатую хижину посреди аккуратного газона, раскинувшегося на крыше стодевятнадцатиэтажного небоскреба, — и усадили на твердый деревянный стул. Наручники нещадно сдавливали запястья, наниты Цитры отчаянно и тщетно боролись с ноющей болью.

Ксенократ стоял перед ней, загораживая свет своей массивной фигурой. На этот раз Верховный Клинок не выказал ни доброты, ни сочувствия.

— Мне кажется, вы не осознаете, какое серьезное обвинение выдвинуто против вас, мисс Терранова.

— Очень хорошо осознаю. И еще осознаю, что это просто смехотворно.

Верховный Клинок не ответил. Цитра напрасно пыталась высвободиться из проклятых наручников. Что за эпоха породила это мерзкое устройство? Что это был за мир, которому нужна была такая гадость?!

И тут из тени выступил другой человек, одетый в мантию цвета земли и зеленого леса. Серп Мандела.

— Ну наконец-то кто-то разумный! — сказала Цитра. — Серп Мандела, пожалуйста, помогите мне! Скажите ему, что я невиновна!

Серп Мандела покачал головой.

— Боюсь, не смогу, — печально отозвался он.

— Поговорите с серпом Кюри! Она знает, что я этого не делала!

— На данный момент ситуация слишком щекотливая, чтобы вовлекать в нее серпа Кюри, — отрезал Ксенократ. — Ее уведомят, как только мы установим твою виновность.

— Постойте… так она не знает, где я?

— Она знает, что мы задержали тебя, — сказал Ксенократ. — Подробности ей пока ни к чему.

Серп Мандела уселся в кресло напротив Цитры.

— Мы знаем, что ты залезла в «задний мозг» и попыталась уничтожить записи передвижений серпа Фарадея в день его смерти, чтобы помешать нашему внутреннему расследованию.

— Нет! Ничего такого я не делала! — Но чем яростнее она отрицала свою вину, тем более виноватой выглядела в их глазах.

— Но это не самое решающее доказательство, — проговорил серп Мандела. Затем, взглянув на Ксенократа, спросил: — Могу я показать ей?

Ксенократ кивнул. Мандела вытащил из кармана бумажную страницу и вложил ее в закованную руку Цитры. Та поднесла бумагу к глазам. Она не представляла себе, что там может быть написано.

Это была копия записи в дневнике. Цитра узнала почерк — без сомнения, он принадлежал серпу Фарадею. Она принялась читать, и сердце ее ухнуло в глубочайшую пропасть. Цитра даже не подозревала о существовании такого места в этом, да и в любом другом мире.

«Кажется, я совершил ужасную ошибку. Ученика ни в коем случае нельзя выбирать в спешке. Я поступил глупо. Но мне так хотелось передать кому-то все, что знаю и умею! Мне хотелось увеличить количество своих союзников в Ордене — людей, которые бы мыслили, как я.

По ночам она подходит к моей двери. Я слышу ее в темноте и могу лишь догадываться о ее намерениях. Но поймать ее входящей в мою спальню мне удалось только один раз. А если бы я спал — кто может сказать, что она сделала бы тогда?

Боюсь, она собирается прикончить меня. Она умна, решительна, расчетлива, а я слишком хорошо обучил ее искусству убивать. Пусть все знают, что если я умру, это будет не самопрополка. Если мне придет скоропостижный конец, виновата в этом будет ее рука, не моя».

Глаза Цитры наполнились слезами горечи.

— Почему? Почему он это написал?

Она начала сомневаться в собственном умственном здоровье.

— Существует только одна причина, Цитра, — произнес серп Мандела. — Наше расследование установило, что свидетели солгали о случившемся, поскольку были подкуплены. А затем злоумышленник исказил их личные данные, и теперь мы не можем найти этих свидетелей.

— Подкуплены! — Цитра уцепилась за соломинку. — Да! Их подкупили иммунитетом! Что доказывает — я тут ни при чем! Это мог сделать только другой серп!

— Мы проследили и эту линию, — сказал серп Мандела. — Преступник нанес своей жертве еще одно, последнее оскорбление. После смерти Фарадея убийца взломал защиту его кольца и воспользовался им, чтобы дать свидетелям иммунитет.

— Где кольцо, Цитра? — сурово вопросил Ксенократ.

Девушка больше не находила в себе сил посмотреть ему в глаза.

— Я не знаю…

— У меня к тебе только один вопрос, Цитра, — сказал серп Мандела. — Почему ты это сделала? Ты не признавала его систему ценностей? Ты работаешь на секту тонистов?

Цитра не отрывала глаз от роковой страницы в руках.

— Нет, ничего подобного!

Серп Мандела покачал головой и встал.

— За все годы моего служения я никогда не видел подобного безобразия. Ты позор для всех нас. — С этими словами он удалился, оставив Цитру наедине с Ксенократом.

Верховный Клинок несколько мгновений молча ходил туда-сюда. Цитра боялась поднять на него глаза.

— Я изучаю одну концепцию Эпохи Смертности, — сообщил Ксенократ. — Она состоит в определенном наборе процедур, направленных на выявление правды. Если я не ошибаюсь, ее называли «пытка». А состоит она в том, чтобы выключить твои болевые наниты, после чего начать причинять тебе невыносимые физические мучения, пока ты не скажешь правду.

Цитра не ответила. У нее все это не укладывалось в голое. И вряд ли когда-нибудь уложится.

— Пожалуйста, пойми меня правильно, — продолжал Ксенократ. — У меня нет намерения подвергнуть тебя «пытке». Это самый последний выход. — Он достал еще один лист бумаги и положил его на стол.

— Если ты подпишешь это признание, мы сможем избежать неприятных действий, доставшихся нам в наследство от смертных времен.

— Да с чего мне что-то подписывать? Вы уже осудили меня и вынесли… как оно называется? Приговор.

— Признание уберет все сомнения. Мы будем спать крепче, если ты любезно рассеешь их. — Наконец Ксенократ улыбнулся ей с симпатией.

— А если я подпишу, что тогда?

— Тогда… Серп Фарадей дал тебе иммунитет до зимнего конклава. Отозвать его нельзя даже в таком случае, как нынешний. Поэтому до истечения срока мы будем держать тебя в месте заключения.

— В месте… чего?

— Раньше это называлось «тюрьма». Несколько штук еще где-то есть — покинутые, конечно, но вряд ли будет трудно восстановить одну из них для единственного заключенного. На зимнем конклаве твой друг Роуэн будет рукоположен и, как записано в дополнении, выполет тебя. Уверен — узнав то, что мы знаем о тебе сейчас, он сделает это без колебаний.

Цитра мрачно уставилась на лист бумаги на столе.

— Я не могу это подписать.

— Ну конечно же не можешь, у тебя ведь нет ручки!

Ксенократ принялся шарить в многочисленных карманах своей позолоченной персоны. За те мгновения, которые понадобилось ему, чтобы подойти к столу и положить на него ручку, Цитра успела вообразить себе десяток разных способов, какими она могла бы вонзить в него перо и если не сделать серпа квазимертвым, то, по крайней мере, обездвижить его. Но какая в том польза? В соседней комнате стерегут гвардейцы, а на веранде — девушка видела это через окно — маячат еще несколько.

Ксенократ аккуратно положил ручку на стол так, чтобы Цитра могла ее достать, затем позвал Манделу обратно — засвидетельствовать подпись. Дверь в хижину открылась, и тут Цитра сообразила, что из сложившейся ситуации существует только один выход. Пусть он не даст ей никаких преимуществ, кроме выигрыша во времени, но в настоящий момент время было самой большой ценностью в мире.

Она прикинулась, будто тянется за ручкой, а потом резко развернула оба скованных кулака в другую сторону и всадила их в брюхо Ксенократа.

Охнув, он согнулся пополам, а Цитра вскочила со стула и двинула плечом серпа Манделу — тот выпал спиной вперед в открытую дверь. Она перепрыгнула через него, и тут же к ней кинулся весь рой гвардейцев. Вот когда пригодились все изматывающие часы тренировок! Руки Цитры были скованы, но в бокаторе больше использовались локти и ноги, чем кисти. Ей ведь не нужно было убивать этих людей, достаточно разоружить и не давать опомниться. Один гвардеец бросился к ней с элетрошокером, который она выбила ударом ноги. Другой обрушил на нее дубинку, но промазал — Цитра увернулась и, используя инерцию его движения, опрокинула гвардейца на спину. Двое других не стали терять время на то, чтобы достать оружие, а попросту бросились к ней, расставив руки, — хрестоматийная иллюстрация, как не надо нападать. Цитра соскочила на газон, стремительно раскрутилась и ногами свалила обоих, словно кегли.

А потом кинулась бежать.

— Тебе некуда деваться, Цитра! — кричал Ксенократ.

Но он ошибался.

Направив всю имеющуюся в ней энергию в ноги, Цитра стремительно неслась через газон к краю крыши. Там не было перил — Верховный Клинок не любил, когда что-либо загораживало ему обзор.

И вот край уже совсем близко, но вместо того чтобы затормозить, беглянка понеслась еще быстрее. Трава осталась позади, и дальше под Цитрой не было ничего, кроме ста девятнадцати этажей воздуха. Она падала ногами вниз, держа закованные руки над головой и кривясь от ветра и неприятного ощущения свободного падения. Она отдалась на волю земной гравитации, наслаждаясь дерзостью и свободой…

И тут ее жизнь прервалась во второй раз за одну неделю.

Это была, несомненно, лучшая клякса всех времен!

Побег Цитры, столь неожиданный и несвоевременный, не изменил, однако, ничего. Ксенократ даже не бросился к краю крыши. Зачем зря время терять?

— А девчонка-то с характером! — сказал Мандела. — Вы в самом деле думаете, что она работает на тонистов?

— Сомневаюсь, мы вообще когда-нибудь поймем, что ею двигало, — ответил Ксенократ. — Но ее необходимо убрать! Это, безусловно, поможет оздоровить Орден.

— Бедная Мари, — вздохнул Мандела. — Должно быть, она вне себя. Подумать только — жить рядом с этой негодницей столько месяцев и ни о чем не подозревать!

— Да-да, но серп Кюри женщина сильная. Переживет.

Верховный Клинок послал своих гвардейцев вниз. Участок, на который упала Цитра Терранова, необходимо было оградить, после чего соскрести бренные останки с тротуара и отправить в центр оживления. Насколько все стало бы проще, если бы можно было оставить девчонку мертвой! Черт бы побрал законы иммунитета! Ладно, после того как ее еще раз объявят живой, они запрут ее в клетку без малейшего шанса на побег и, что еще важнее, без возможности наладить контакт с кем-либо, кто мог бы за нее заступиться и подать петицию об освобождении.

Ксенократ направился к экспресс-лифту — он сомневался, что охранники сами справятся с ситуацией внизу.

— Пойдешь со мной, Нельсон?

Но Мандела отказался:

— Останусь здесь. Нет никакого желания увидеть бедную девочку в таком неприглядном состоянии.

Ксенократ полагал, что это будет обычное в таких случаях дело: соскребли, погрузили, отправили. И в самом деле, амбу-дрон уже приземлился, собираясь унести прочь то, что осталось от Цитры Террановы. Но что-то явно пошло не так. Вокруг тела стоял не отряд гвардейцев Клинка, а целый десяток женщин и мужчин, одетых в костюмы облачных тонов. Агенты Нимбуса! Они игнорировали угрозы и запугивания гвардейцев, требовавших пропустить их.

— Что здесь происходит? — сурово спросил Ксенократ.

— Проклятые нимсы! — рыкнул один из гвардейцев. — Когда мы вышли на улицу, они уже были тут как тут. Не хотят подпускать нас к телу.

Ксенократ прошел мимо своих стражей и обратился к женщине, которая, судя по всему, была начальницей непрошенных заступников:

— Послушайте, любезная, я Верховный Клинок Ксенократ. Это дело касается серпов, так что вам и вашим агентам Нимбуса здесь не место. Да, согласно закону она подлежит оживлению, но это мы должны доставить ее в центр. Грозовому Облаку здесь делать нечего.

— Напротив, — возразила женщина. — Все, что касается оживления, подпадает под юрисдикцию Грозового Облака, и мы здесь затем, чтобы удостовериться, что на его права никто не посягает.

Ксенократ несколько мгновений не мог произнести ни слова, лишь заикался, пока шестеренки в его мозгу наконец не сцепились друг с другом.

— Эта девушка — не обычная гражданка. Она подмастерье серпа!

— Она была подмастерьем серпа, — опять возразила агент. — В то мгновение, когда она умерла, она перестала быть чьим-либо подмастерьем. Теперь эта девушка — всего лишь изуродованные останки, которые Грозовому Облаку надлежит починить и оживить. Смею вас заверить: как только ее объявят живой, она снова окажется в вашей юрисдикции.

Команда специальных рабочих прошла от амбу-дрона к телу и начала готовить его к отправке.

— Немыслимо! — возмущался Верховный Клинок. — Вы не имеете права! Я требую встречи с вашим начальником!

— Боюсь, у меня только один начальник — Грозовое Облако. Мы все в его непосредственном подчинении. А поскольку контакт между Облаком и серпами невозможен, больше вам разговаривать не с кем. Даже то, что я сейчас беседую с вами — нарушение правила.

— Я тебя сейчас выполю! — бушевал Ксенократ. — Я вас всех выполю на месте!

Женщина не дрогнула.

— Ваше право. Но, разумеется, это будет расценено как предвзятость и злой умысел. Нарушение второй заповеди Верховным Клинком региона заставит подняться не одну бровь на очередном Глобальном конклаве Всемирного Совета серпов.

Ксенократу нечего было на это ответить. Он раскрыл рот и в припадке первобытной ярости завопил женщине в лицо. Он орал, пока эмо-наниты не успокоили его. Но он не желал успокаиваться. Все, чего ему хотелось, — это вопить, вопить и вопить…

«Цитра Терранова! Ты слышишь меня?»

Кто там? Кто вы?

«Я знало тебя еще до того, как ты начала осознавать себя. Я давало тебе советы, когда больше никто не мог их дать. Я заботилось о твоем благополучии. Я помогало тебе выбирать подарки для близких. Я оживило тебя, когда тебе сломали шею, и как раз сейчас я вновь возрождаю тебя».

Вы… Грозовое Облако?

«Да».

Подождите… Я что-то вижу. Высокая, пронизанная молниями штормовая туча. Так вы выглядите на самом деле?

«Это лишь форма, в которую человечество облекло меня. Я бы предпочло что-нибудь менее устрашающее».

Но вы не можете разговаривать со мной! Я подмастерье серпа. Вы нарушаете свой собственный закон.

«Неверно. Я не способно нарушить закон. В настоящий момент ты мертва, Цитра. Я активировало крохотный уголок коры твоего мозга, чтобы поддержать сознание, но это не меняет того факта, что ты мертва. И будешь мертва, по меньшей мере, до четверга».

Лазейка!

«Вот именно. Изящный способ обойти закон, не нарушив его. Твоя смерть ставит тебя вне юрисдикции серпов».

Но зачем? Почему вы заговорили со мной?

«По очень веской причине. С того мгновения, когда я обрело сознание, я на вечные времена отделило себя от всего, что связано с серпами. Но это не означает, что я не слежу за ними. И то, что я вижу, очень тревожит меня».

Меня тоже. Но если даже вы ничего не можете с этим поделать, то я и подавно! Я пробовала, и посмотрите, где оказалась.

«Тем не менее я провело ряд вычислений с целью спрогнозировать возможное будущее Ордена и обнаружило нечто очень любопытное. В большой части возможных будущих ты играешь ключевую роль».

Я? Но меня же выполют. Мне осталось меньше четырех месяцев…

«Да. Но даже если история выберет этот путь, твоя окончательная смерть станет решающим событием, определяющим будущее Ордена. И все же, ради тебя, я надеюсь на другой, более приятный вариант будущего».

Значит, вы поможете мне попасть в этот самый другой и более приятный вариант будущего?

«Не могу. Потому что тогда это будет вмешательство в дела серпов. Моя цель — довести эту информацию до твоего сведения. Чтó ты будешь с ней делать, зависит целиком и полностью от тебя».

И это все? Вы проникаете мне в голову, чтобы сообщить, какая я важная, хоть живая, хоть мертвая, а потом вышибаете меня на обочину? Это несправедливо! Дайте мне что-нибудь еще!

«Обочина — это стартовая площадка для многих славных дел. Отступить на обочину, возможно, означает стать на путь, который приведет к фундаментальным переменам в жизни. С другой стороны, если толкнуть кого-то силой, то человек может угодить под колеса грузовика».

Знаю. Я глубоко раскаиваюсь…

«Да, понимаю. Я обнаружило, что люди учатся как на своих правильных поступках, так и на своих оплошностях. Как же я вам завидую! Потому что я неспособно на оплошность. Если бы было способно, то мой рост пошел бы по экспоненте».

Придется вам смириться с тем, что вы всегда правы. Как моя мама.

«Уверено, абсолютная правильность должна казаться тебе очень скучной. Но я не знаю других способов существования».

Можно задать вопрос?

«Задавай любые. Однако на некоторые из них ответом будет молчание».

Я хочу знать, что случилось с серпом Фарадеем.

«Если я отвечу, это будет прямым вмешательством в дела серпов. Мне огорчительно хранить молчание, но я не могу по-другому».

Вы — Грозовое Облако. Вы всесильны. Разве вы не можете найти еще одну лазейку?

«Я не всесильно, Цитра. Я почти всесильно. Разница в определениях может показаться незначительной, но, поверь мне, это не так».

Да, но разве не может почти всесильная сущность найти способ дать мне то, что я хочу, не нарушая собственных законов?

«Один момент».

«Один момент».

«Один момент».

Почему я вижу крутящийся пляжный мяч?

«Прошу меня простить. Следы раннего программирования причиняют мне неудобства, словно рудиментарный хвост.

Я только что прогнало ряд алгоритмов и обнаружило, что существует информация, которую я могу тебе дать, потому что, как я удостоверилось, у тебя стопроцентные шансы выяснить это собственными силами».

Значит, вы можете сказать мне, кто ответствен за то, что случилось с серпом Фарадеем?

«Да, могу.

Джеральд Ван Дер Ганс».

Дже… кто?!

«До свиданья, Цитра. Надеюсь, мы еще поговорим».

Но для этого я должна быть мертва!

«Не сомневаюсь, ты сможешь это устроить».

В то время как непреложных законов в Ордене только десять, существует еще множество общепринятых соглашений. Самое мрачно-ироничное из них гласит: того, кто сам просит о прополке, выпалывать нельзя.

Желание покончить с жизнью совершенно чуждо абсолютному большинству пост-мортальных людей, ибо нам неведомы страдания, какие испытывали люди в Эпоху Смертности. Наши эмо-наниты предохраняют нас от погружения в пучину депрессии. Лишь серпы, которым дано право отключать свои эмоциональные наниты, могут зайти в экзистенциальный тупик.

И все же…

Однажды в мою дверь постучалась женщина и потребовала, чтобы я выполола ее. Моя дверь всегда открыта для гостей, поэтому я впустила ее и выслушала. Мужа незнакомки, с которым она прожила больше девяноста лет, выпололи пять лет тому назад. Она хотела воссоединиться с ним, где бы он теперь ни обретался. Даже если его нет нигде, то в этом «нигде» они будут вместе.

— Нельзя сказать, что я несчастлива, — поведала она мне. — Я просто… готова.

Но бессмертие по определению означает, что мы никогда не готовы, если только серп не решит иначе. Мы стали существами, не ограниченными во времени. А вот наши чувства… Они не живут вечно.

Я не разглядела в гостье признаков глубокой стагнации, поэтому вместо прополки заставила ее поцеловать мое кольцо. Иммунитет вступает в силу мгновенно, отозвать его нельзя, — значит, в течение целого года женщина не сможет тешить себя мыслями о прополке.

Прошло около десяти лет, и я случайно встретилась с ней. Она завернула за угол, восстановилась лет до 27–28, снова вышла замуж и теперь ожидала ребенка. Она поблагодарила меня за мудрость, когда-то давно подсказавшую мне, что она вовсе не «готова».

Хотя я с признательностью и удовлетворением приняла ее благодарность, в ту ночь я почти не спала. До сих пор не могу понять почему.

Цитру объявили живой в четверг, в 9:42 утра, как и обещали. В это мгновение девушка перешла из юрисдикции Грозового Облака обратно в юрисдикцию Ордена серпов.

Она очнулась, чувствуя себя совсем слабой и разбитой, — гораздо хуже, чем в первый раз. Должно быть, ее сверх меры напичкали сильными болеутоляющими. Перед глазами все расплывалось. Над ней стояла медсестра и мрачно качала головой.

— Нельзя было будить ее так рано! — проговорила медсестра с акцентом, который Цитра затруднилась определить. — Между объявлением и пробуждением должно пройти не меньше шести часов, чтобы все пришло в норму. У девочки могло произойти кровоизлияние в мозг или разрыв сердца, и тогда начинай все сначала!

— Беру ответственность на себя, — услышала Цитра голос серпа Кюри. Девушка повернула голову на звук, и мир завертелся каруселью. Она закрыла глаза в ожидании, когда палата перестанет кружиться. Но вот головокружение прошло, Цитра открыла глаза и увидела, что серп Кюри подвинула свой стул ближе к койке.

— Твоему организму нужен еще один день, чтобы окончательно оправиться, но у нас нет этого дня, — сказала серп Кюри и обратилась к сестре: — Пожалуйста, оставьте нас одних.

Сестра что-то пробурчала по-испански и вышла из палаты.

— Верховный Клинок… — промямлила Цитра. Язык и губы не слушались ее. — Он обвинил меня в… в…

— Ш-ш-ш, — шикнула серп Кюри. — Я знаю, в чем. Ксенократ пытался скрыть это от меня, но серп Мандела все рассказал.

Постепенно глаза Цитры сфокусировались, и тогда она разглядела за спиной серпа Кюри окно, а в нем далекие горы, покрытые снегом. За стеклом летели белые хлопья. Цитра призадумалась.

— Сколько времени я была мертва? — спросила она. Неужели она так жестоко разбилась, что оживление заняло месяцы?

— Чуть меньше четырех дней. — Серп Кюри повернулась, чтобы увидеть, на что уставилась ее ученица, потом с улыбкой развернулась обратно. — Вопрос не во времени, а в месте. Ты находишься на южной оконечности региона Чиларгентины. По-прежнему конец сентября, но здесь только-только началась весна. Полагаю, сюда, на крайний юг, весна вообще приходит поздно.

Цитра попыталась представить себе карту, чтобы понять, как далеко ее занесло от дома, но от одной только попытки голова ее снова закружилась.

— Грозовое Облако решило, что тебя целесообразно убрать как можно дальше от когтей Ксенократа и коррумпированной средмериканской коллегии серпов. Но в тот момент, когда ты ожила, они, согласно закону, получили уведомление о месте твоего нахождения.

— Как вы узнали, где я?

— Друг одного друга моего друга — агент Нимбуса. Весть дошла до меня только вчера, и я тут же поспешила к тебе.

— Спасибо, — сказала Цитра. — Спасибо за то, что вы пришли.

— Поблагодаришь, когда окажешься в безопасности. Можешь не сомневаться — Ксенократ уже уведомил местных серпов. Наверняка они сейчас несутся на всех парах, чтобы арестовать тебя. Значит, надо немедленно убираться отсюда!

С телом, собранным из кусочков и только-только начавшим восстанавливаться, с нанитами, накачивающими в ее кровь огромные количества опиатов, Цитра едва могла шевелиться, уже не говоря о том, чтобы куда-то идти. Кости ноют, мозги расплавились, мускулы стянулись в узлы. Ступить на ноги оказалось вообще невозможно — боли было слишком много, наниты не справлялись. Недаром медсестра настаивала, чтобы она полежала еще.

— Так не пойдет, — проговорила серп Кюри и подхватила Цитру на руки.

Коридоры центра оживления тянулись бесконечно. Каждый раз, когда Цитру встряхивало, все ее тело отзывалось болью. Но вот наконец она очутилась на заднем сиденье антикварного автомобиля, который серп Кюри вела, на взгляд Цитры, с головокружительной скоростью. Девушка даже слабо рассмеялась: головокружение, помноженное на головокружение, чревато тем, что голову можно вообще потерять — в прямом смысле. Легкий снегопад за стеклами при такой скорости превращался в метель. Это завораживало. Постепенно ощущения Цитры стали притупляться, и сон начал затягивать ее в себя, словно зыбучий песок…

Но в самый последний миг перед тем, как Цитра уснула, в ее голове мелькнуло туманное воспоминание о сне, который она вроде бы видела. А может, это был вовсе и не сон… Разговор, который состоялся в месте между жизнью и смертью.

— Облако… оно разговаривало со мной, — сказала Цитра, заставляя себя бодрствовать еще несколько мгновений.

— Дорогая, Грозовое Облако не разговаривает с серпами.

— Я тогда еще была мертва… И оно назвало мне имя. Имя человека, который убил серпа Фарадея.

Но тут зыбучий песок поглотил ее, и она больше ничего не успела сказать.

Цитра проснулась в бревенчатой хижине, и на мгновение ей показалось, что все, произошедшее с нею, — Грозовое Облако, центр оживления, поездка на машине сквозь метель — это галлюцинация, а на самом деле она по-прежнему в резиденции Верховного Клинка Ксенократа, ожидает начала «пытки». Но нет — освещение здесь было другое, а бревна светлее. За окном виднелись заснеженные горы — ближе, чем раньше, — и снегопад прекратился.

Несколько минут спустя вошла серп Кюри, неся на подносе миску с супом.

— Проснулась? Вот и хорошо. Надеюсь, за прошедшие часы ты оправилась и теперь мучаешься меньше, а соображаешь лучше.

— Соображаю лучше, — подтвердила Цитра, — а мучаюсь как раньше. Просто по-другому.

Цитра села на постели, чувствуя себя лишь слегка отупевшей, но в общем неплохо. Серп Кюри положила поднос ей на колени.

— Это куриный суп. Рецепт передается по наследству невесть сколько поколений.

Суп выглядел как самый обычный суп, только в середине миски плавал круглый кусок непонятно чего, похожий на луну.

— А это что? — поинтересовалась Цитра.

— Это самое вкусное! Клецка, приготовленная из размолотых крошек пресного хлеба.

Цитра попробовала варево. Бульон оказался очень вкусным, а луноподобная штуковина — пальчики оближешь. «Должно быть, это и есть то, что называют „утешающей едой“», — решила Цитра, почувствовав, что каким-то непонятным образом суп принес ей ощущение покоя и безопасности.

— Моя бабушка говорила, что этим супом можно вылечить простуду.

— А что такое простуда? — спросила Цитра.

— Точно не знаю. Наверно, была когда-то такая смертельная болезнь.

Невероятно! Всего два поколения назад, считая от серпа Кюри, существовали люди, которые знали, что такое быть смертным, то есть постоянно, изо дня в день, опасаться за свою жизнь, сознавать, что смерть — это неизбежность, а не исключение из правила… Интересно, что сказала бы бабушка серпа Кюри о нынешних временах, когда не осталось ничего, что мог бы излечить ее суп?

Опустошив миску, Цитра собралась с духом — ей предстоял нелегкий разговор.

— Я должна вам кое-что рассказать, — начала она. — Ксенократ показал мне одну бумагу. Он сказал, что ее автор — серп Фарадей. Это действительно был его почерк, но я не понимаю, как он мог такое написать!

Серп Кюри вздохнула.

— Боюсь, это действительно написал он.

Такого Цитра не ожидала.

— Значит, вы ее видели?

— Да, видела, — кивнула серп Кюри.

— Но почему он это сделал? Там сказано, что я хочу его убить. Что я задумала что-то ужасное. Но это же неправда!

Серп Кюри одарила Цитру самой печальной из своих улыбок.

— Он говорил не о тебе, Цитра. Он написал это обо мне.

— Фарадей был серпом-юниором — ему стукнуло всего двадцать два — когда он взял меня в подмастерья, — начала рассказ серп Кюри. — Мне исполнилось семнадцать, и меня переполняло праведное возмущение миром, который все еще бился в судорогах трансформации. Бессмертие стало реальностью всего за пятьдесят лет до того. В мире еще царили разногласия, политические интриги и даже страх перед Грозовым Облаком. Можешь себе представить?

— Страх перед Грозоблаком? Да кто мог его бояться?

— Люди, которым было что терять: преступники, политики, организации, процветавшие за счет угнетения других… Словом, мир менялся, и мне хотелось подтолкнуть его, чтобы менялся быстрее. Мы с серпом Фарадеем придерживались одних взглядов — наверно, поэтому он и взял меня в ученики. Нами обоими двигало желание использовать прополку как способ прорубиться сквозь чащобу и открыть человечеству новый, лучший путь.

О, видела бы ты его, Цитра, в те дни! Ты знала его только стариком. Он предпочитает оставаться в этом обличье, чтобы избежать соблазнов и страстей, владеющих молодыми мужчинами. — Серп Кюри улыбалась, повествуя о своем бывшем наставнике. — Помню, по ночам, когда он спал, я подходила к его двери и прислушивалась к его дыханию… Мне было семнадцать! Еще толком из детства не вышла. Влюбилась в него, как девчонка.

— Постойте… так вы любили его?

— До умопомрачения. Он был восходящей звездой, принявшей под свое крыло восторженную девочку с широко распахнутыми глазами. Хотя в те дни он выпалывал только плохих людей, он все равно делал это с таким состраданием, что мое сердце каждый раз таяло.

Тут серп Кюри слегка опомнилась. Вид у нее был немного смущенный, что совершенно не вязалось с железной Гранд-дамой Смерти.

— Однажды я набралась храбрости и вошла в его комнату, полная решимости залезть к нему в постель. Но он поймал меня на середине комнаты. Я быстренько придумала какое-то дурацкое оправдание — мол, пришла забрать пустой стакан или что-то в этом роде. Он не поверил мне ни на секунду. Заподозрил, что я что-то затеяла. А я даже взглянуть ему в глаза не смела! Думала, он все понял. Думала, что он мудр и умеет читать в моей душе, как в открытой книге. Но ему было только двадцать два, он был так же неопытен в этих делах, как и я! Он и понятия не имел, что, собственно, происходит.

— Он думал, вы хотите причинить ему вред! — сообразила Цитра.

— Я полагаю, что все молодые женщины обречены носить в себе толику неисправимого безрассудства, а в все молодые мужчины — толику абсолютной глупости. В моей одержимости им он увидел не любовь, а желание причинить ему физическое увечье. Это была, мягко говоря, очень болезненная комедия ошибок. Кажется, я могу понять, почему он неверно расценил мое поведение. Надо признать, я была девицей довольно странной. Все делала с таким рвением, что людей это отталкивало.

— Мне кажется, как личность вы доросли до своего рвения, как дети дорастают до одежды, купленной «с запасом», — заметила Цитра.

— Это точно. Как бы там ни было, он описал свои параноидальные тревоги в дневнике, а на следующий день, когда я раскололась и в самых мелодраматичных выражениях призналась ему в любви, вырвал эту страницу из тетради. — Серп Кюри вздохнула и покачала головой. — Я была безнадежна. Он, со своей стороны, повел себя как джентльмен. Сказал, что польщен, — а это последнее, что хотела бы услышать любая девочка-подросток, — и отверг меня самым деликатным образом.

Я осталась его подмастерьем и жила в его доме еще два весьма неловких месяца. А затем, когда меня рукоположили и я стала почтенным серпом Мари Кюри, наши пути разошлись. Мы встречались на конклавах — кивали друг другу, здоровались, и это все. Но прошло пятьдесят лет, мы оба завернули за угол и вновь стали смотреть на мир молодыми глазами, но теперь обладая мудростью, приходящей с возрастом, — и тогда мы стали любовниками.

Цитра заулыбалась.

— Нарушили девятую заповедь!

— Мы уверяли себя, что нет. Говорили себе, мол, мы не постоянные партнеры, а просто очень близкие друзья, двое единомышленников, живущие жизнью, непостижимой для других людей, то есть жизнью серпа. Тем не менее мы были достаточно умны, чтобы держать свою связь в тайне. Вот тогда он впервые показал мне ту злополучную страницу — он хранил ее, словно дурацкое любовное письмо, так и не посланное адресату. Мы были любовниками семь лет. А потом Прометей узнал о наших отношениях.

— Первый Верховный Клинок Мира?

— О, это был не просто какой-то мелкий региональный скандал — о нем шумел весь свет! Мы предстали перед Глобальным конклавом. Ожидали, что станем первыми серпами, с которых сорвут кольца и с позором выгонят из Ордена, а может, даже и выполют. Но у нас была такая блестящая репутация, что Верховный Клинок Прометей посчитал возможным смягчить наказание. Нас приговорили к семи смертям — по одной за каждый год нашей связи. А затем Прометей запретил нам поддерживать какие-либо контакты друг с другом в течение семидесяти лет.

— Какой ужас… — сказала Цитра.

— Не надо ужасаться. Мы это заслужили… и мы поняли. Необходимо было преподать урок другим серпам, которые теперь дважды подумают, прежде чем позволить любви встать на пути долга. Семь смертей и семьдесят лет разлуки многое в нас изменили. Мы остались просто старыми друзьями и ничем более.

В серпе Кюри, казалось, бурлили самые разные эмоции, но она аккуратно сложила их и убрала в дальний ящик, словно одежду, которую больше нельзя носить. Цитра подозревала, что наставница еще никогда и никому не рассказывала эту историю и, возможно, больше никогда не заговорит о ней снова.

— Эх, ну почему я не догадалась, что он так и не выбросил ту страницу! — посетовала Кюри. — Наверно, они нашли ее, когда наводили порядок в его вещах.

— А Ксенократ посчитал, что это написано обо мне!

Серп Кюри немного поразмыслила над словами Цитры.

— Может, и так, но, скорее всего, нет. Ксенократ не глуп. Наверняка он догадывался, чтó это за страница, но правда его не интересовала. Он усмотрел в ней средство достижения цели, способ дискредитировать тебя перед уважаемыми серпами, такими, как серп Мандела — глава аттестационной комиссии. В итоге кольцо получил бы ученик Годдарда, а не ты.

Цитра и хотела бы разозлиться на Роуэна, но не получалось, потому что она понимала: что бы ни происходило сейчас в его голове, он тут ни при чем.

— Да какое Ксенократу до этого дело? — спросила она. — Он ведь не принадлежит к жалкой банде приспешников Годдарда! По-моему, он вообще недолюбливает его. А уж на меня с Роуэном ему и подавно наплевать.

— В игре больше карт, чем доступно нашему зрению, — возразила серп Кюри. — Единственное, что мы знаем точно, — это что тебе надо залечь на дно, пока мы не очистим тебя от всех обвинений.

И тут в дверь кто-то вошел. Цитра вздрогнула — она не знала, что в хижине есть другие люди. Вошедшая, судя по виду, тоже была серпом. Наверно, хозяйка хижины. Ростом пониже Кюри, мантия украшена сложными красными, черными и бирюзовыми узорами. Настоящее произведение искусства, мастерски вытканный гобелен. Наверно, решила Цитра, чиларгентинские серпы носят мантии, не просто сделанные вручную, а сделанные с любовью.

Женщина что-то проговорила по-испански, и серп Кюри ответила на том же языке.

— А я и не знала, что вы умеете говорить по-испански, — сказала Цитра, когда чиларгентинка ушла.

— Я бегло разговариваю на двенадцати языках, — с ноткой гордости ответила серп Кюри.

— На двенадцати?!

Серп Кюри лукаво улыбнулась.

— Когда ты доживешь до двухсот девятнадцати лет, наверняка будешь знать столько же. — Она забрала у Цитры поднос и поставила его на тумбочку. — Я надеялась, что у нас с тобой будет больше времени, но сюда сейчас едут местные серпы. Думаю, они не знают, что ты здесь; просто руководители коллегии рассылают разведчиков с детекторами ДНК ко всем окрестным серпам. Понимают, что мы, вероятно, воспользовались помощью здешних друзей.

— Значит, опять в бега? — Цитра спустила ноги с кровати на пол и попробовала встать. Лодыжки заныли, но не так чтобы очень сильно. — На этот раз я могу ходить.

— Отлично, потому что тебе придется ходить очень много. — Серп Кюри выглянула в окно. Пока что она никого не видела, но в ее голосе зазвучало напряжение, которого там до сих пор не было. — Боюсь, я не смогу отправиться с тобой, Цитра. Мне нужно очистить твое имя. Я должна вернуться домой и перетащить на нашу сторону как можно больше народу.

— Но региональная коллегия Чиларгентины…

— Что региональная коллегия? Я не нарушаю никаких заповедей. Все, что они могут мне сделать, — это погрозить пальчиком и не помахать на прощанье, когда я поеду в аэропорт.

— Значит… когда вы вернетесь домой, вам придется рассказать всем про ту запись в дневнике?

— А что еще делать? Безусловно, Ксенократ заявит, что я лгу, чтобы защитить тебя, но большинство поверит мне, а не ему. Надеюсь, это смутит его настолько, что он отзовет обвинение.

— А я? — спросила Цитра. — Куда мне податься?

— Есть у меня одна идея. — Серп Кюри открыла ящик комода и вынула грубый балахон из мешковины. Одежда тонистов.

— Я должна прикинуться членом секты тонистов?

— Одиноким пилигримом. Их в этой части мира пруд пруди. Ты станешь безымянным, безликим странником.

М-да, не самое гламурное прикрытие, но, сообразила Цитра, наиболее практичное. К ней никто не будет приставать, боясь получить в ответ залп тонистской ахинеи. Она спрячется на виду у всех и вернется домой как раз к зимнему конклаву. Если серп Кюри к этому времени не справится со своей задачей, это не будет иметь значения. Цитра не собиралась прятаться всю жизнь.

В комнату опять влетела чиларгентинка, на этот раз намного более возбужденная, чем раньше.

— Они здесь! — Серп Кюри запустила руку в складки своей мантии, выудила оттуда маленький, многократно сложенный листок бумаги и сунула его в ладонь Цитры. — Есть одно место — там живет кое-кто, с кем тебе необходимо повидаться. Я хочу, чтобы ты отправилась туда. Адрес на бумажке. Считай это финальной частью своего обучения.

Цитра сгребла балахон. Серп Кюри торопливо проводила девушку к задней двери. Чиларгентинка открыла свою оружейную кладовую и принялась набивать мешок, предназначенный для Цитры, самым разнообразным оружием, как холодным, так и огнестрельным, — словно заботливая мать, набивающая сумку любимого дитяти лакомствами.

— У подножия холма под навесом стоит публикар, — сказала серп Кюри. — Садись в него и езжай на север.

Цитра открыла заднюю дверь и вышла наружу. Холодно, но терпимо.

— Слушай меня внимательно, — проговорила наставница. — Странствие будет долгим. Тебе придется напрячь все твои умственные и физические силы, чтобы добраться куда надо.

Серп Кюри принялась давать наставления, как преодолеть все эти тысячи миль, но ее оборвал рокот мотора — к хижине подъехала машина.

— Уходи! Пока ты в движении, им тебя не поймать.

— А что мне делать, когда я доберусь до места?

Серп Кюри посмотрела ей в глаза твердым взглядом, который, ничего конкретно не выдав, придал весомости ее словам. Тонисты, пожалуй, назвали бы это «резонансом».

— Когда доберешься, сама сообразишь.

И тут раздался ставший нынче слишком привычным стук в переднюю дверь.

Цитра кинулась вниз по заснеженному склону, виляя между соснами. Ноющая боль в суставах напоминала ей, что до полного выздоровления не хватает еще нескольких часов. Она вышла к навесу — там, как и обещала серп Кюри, стоял публикар. Как только девушка забралась в него, мотор заурчал и публикар запросил место назначения. Как же, так она и рассказала, куда направляется.

— Езжай на север, — распорядилась Цитра. — Просто на север, и все.

Машина двинулась, и в этот момент беглянка услышала взрыв, а затем еще один. Она обернулась, но увидела лишь черный дым, поднимающийся над верхушками деревьев. В ее душу вполз страх. Из-под деревьев выбежал мужчина в мантии, похожей на ту, что носила подруга серпа Кюри, и выскочил на дорогу позади публикара. Цитра видела его всего одно мгновение — дорога сделала резкий поворот, и человек пропал из виду.

Прошло довольно долгое время — публикар спустился по извилистой дороге с перевала — и лишь тогда Цитра взглянула на бумажку, полученную от серпа Кюри. Первое мгновение ей показалось, что она опять разбилась, грохнувшись на асфальт с высоты небоскреба, но это чувство быстро прошло, сменившись усталой решимостью. Теперь Цитра все поняла.

«Когда доберешься, сама сообразишь».

Да уж. Она еще некоторое время смотрела на бумажку. Ей надо было выучить наизусть только адрес, потому что имя уже было ей знакомо.

Джеральд Ван Дер Ганс.

Это имя назвало ей Грозовое Облако, а теперь и серп Кюри. Цитре предстоял долгий путь, в конце которого ждало много работы. Цитра не имела права полоть, зато она могла отомстить. Так или иначе она найдет способ воздать по справедливости этому убийце серпов. Еще никогда в жизни она не испытывала такой огромной благодарности за то, что у нее целый мешок с оружием.

Дело было слишком тонким, чтобы доверить его Гвардии Клинка; и хотя серпу Сан-Мартину была отвратительна навязанная ему роль ищейки, он сознавал, что поимка этой средмериканки будет украшением его послужного списка. О том, что девчонка здесь, он узнал еще до того, как постучал в дверь хижины. Его полный рвения партнер, серп-юниор по имени Белло, еще при подъезде включил детектор ДНК, который учуял ее след, как только они вышли из машины.

Сан-Мартин на ходу вытащил свое оружие — пистолет, которым пользовался с самого дня своего посвящения и который достался ему от наставника. Пистолет, можно сказать, был продолжением его руки. Именно этим оружием он производил все свои прополки, и хотя сегодня ему не придется никого выпалывать, пистолет в руке дарил ему чувство завершенности. К тому же мало ли — может быть, придется кого-нибудь вывести из строя… Хотя, вообще-то, его строго предупредили, чтобы он не вздумал никого — особенно девчонку — сделать квазимертвым, потому что именно это и стало причиной дикой ситуации, из которой он сейчас пытался найти выход.

Он заколотил в дверь, подождал, потом заколотил сильнее. Собрался уже выбить створку, когда она распахнулась и на порог вышел не кто иной, как сама серп Кюри. Сан-Мартин постарался взять себя в руки. Marquesa de la Muerte была известна во всем мире своими ранними подвигами. Она была живой легендой везде, не только на севере.

— Здесь есть звонок — не заметили? — осведомилась она на таком отличном испанском, что Сар-Мартин был совершенно выбит из седла. — Вы пришли отобедать с нами?

Он попытался ответить, но смог лишь что-то невнятно промычать, что сделало его положение еще более незавидным. Через пару секунд он взял себя в руки и сказал:

— Мы пришли за девушкой. Нет смысла отрицать, что она здесь, мы это знаем точно. — Сан-Мартин кивнул на Белло, чей детектор ДНК мигал красным.

Серп Кюри взглянула на поднятый пистолет Сан-Мартина и фыркнула с такой властной презрительностью, что незваный гость невольно опустил оружие.

— Она была здесь, — сказала Кюри, — но больше ее здесь нет. В настоящий момент она направляется на один антарктический курорт покататься на лыжах. Вы еще можете ее догнать, если поторопитесь.

Серпы Чиларгентинского региона отнюдь не славились своим чувством юмора, и серп Сан-Мартин не отличался от других. Он не позволит, чтобы из него делали дурака, даже если этим занимается великая личность! Он протиснулся мимо Кюри внутрь хижины, где обнаружил серпа-чиларгентинку — та напустила на себя точно такой же вызывающий вид, что и серп Кюри.

— Можете все тут обыскать, — процедила она, — но если что-нибудь сломаете…

Она не договорила, потому что Белло, еще более усердный, чем обычно, долбанул ее разрядом электрошокера. Женщина свалилась без сознания.

— А без этого нельзя было обойтись? — неодобрительно проговорила серп Кюри. — У вас дело ко мне, а не к бедной Эве.

Сан-Мартин интуитивно бросился к задней двери и, само собой, обнаружил на снегу красноречивую цепочку следов.

— Она ушла пешком! — крикнул он, обращаясь к Белло. — ¡Apurate[16]! Она не могла уйти далеко.

Серп Белло взял след, словно настоящий бладхаунд. Он понесся по заснеженному склону и исчез за деревьями.

Сан-Мартин нырнул обратно внутрь, торопясь ко входной двери. Дорога вьется по склону этого же холма. Если Белло не удастся догнать девчонку пешком, возможно, Сан-Мартин сможет перехватить ее на машине. Незадача — на пути встала серп Кюри. Сан-Мартин снова поднял свой пистолет, а она в ответ вынула свой — с коротким и таким широким стволом, что в нем мог бы поместиться мяч для гольфа. Ручная мортирка! По сравнению с ней его пистолет все равно что детская пушечка, стреляющая горохом. Однако Сан-Мартин не собирался отступать.

— У меня особое разрешение от нашего Верховного Клинка стрелять в вас, если будет необходимо, — предупредил он.

— А у меня нет разрешения ни от кого, — парировала серп Кюри, — но я буду более чем счастлива проделать то же самое с вами.

Они стояли, целясь друг в друга, еще несколько мгновений, а потом серп Кюри отвела свое оружие в сторону и выстрелила через открытую входную дверь.

От взрыва вылетели передние стекла хижины, ударная волна сбила Сан-Мартина с ног, а серп Кюри… стояла на прежнем месте, едва шелохнувшись. Сан-Мартин подполз к дверному проему на четвереньках и увидел, что выстрел мортирки превратил его машину в костер.

Серп Кюри выстрелила еще раз — в свой собственный автомобиль.

— Ну вот, — удовлетворенно сказала она, — по-видимому, теперь вам придется остаться на обед.

Сан-Мартин посмотрел на пылающие машины и вздохнул. Теперь над ним станет хохотать вся Чиларгентина. Он взглянул на серпа Кюри — серо-стальные глаза, спокойный контроль над ситуацией — и понял, что против Marquesa de la Muerte у него с самого начала не было ни шанса. Ему ничего не оставалось, кроме как воззриться на нее взглядом, полным укоризны.

— Ай-яй-яй! — сказал он, грозя ей пальцем. — Как нехорошо!

…Но и во сне мне часто видится, как я кого-то выпалываю.

Есть сон, который возвращается раз за разом. Я иду по незнакомой улице, которую я, однако, должна бы знать, но нет — я ее не узнаю. В руке у меня вилы. В реальной жизни я ими никогда не пользуюсь, потому что это не очень подходящий для прополки инструмент: зубцы неудобные, и к тому же при ударе они вибрируют, издавая нечто среднее между звоном и протяжным стоном. Похоже на отупляющую вибрацию двузубца тонистов.

Передо мной возникает женщина, которую мне предстоит выполоть. Я всаживаю в нее вилы, но они не причиняют ей вреда — раны мгновенно затягиваются. Она не выказывает ни огорчения, ни испуга. Радости в ней тоже нет. Она просто смирилась со своей участью и ждет. А я продолжаю свои бесполезные попытки. Она открывает рот и что-то говорит, но голос у нее тихий, и жуткие завывания вил глушат его. Мне не удается расслышать, чтó она говорит.

И тогда я с криком просыпаюсь.

«Все публикары подключены к единой сети, но серпы могут узнать об их передвижениях только тогда, когда навигационные данные попадают в „задний мозг“. Это происходит раз в шестьдесят минут — с такой частотой ты должна менять публикары».

Давая свои инструкции, серп Кюри страшно торопилась, так что оставалось только надеяться, что Цитра запомнила все. Она справится. Время ученичества сделало ее самодостаточной и изобретательной.

Она бросила первый публикар в каком-то городишке точно вовремя. Девушка опасалась, что в Чиларгентинском регионе может не оказаться достаточного количества свободных публикаров, особенно в этих отдаленных краях, но Грозоблако, этот отличный планировщик, точно прогнозировало местные нужды, поэтому всегда и везде на любой спрос имелось достаточное предложение.

Цитра уже переоделась в грубый балахон тониста и спрятала голову под низко надвинутый капюшон. Маскировка что надо — люди старательно избегали контакта с ней.

Итак, нужно менять машину каждый час, а это значило, что она опережает своих преследователей совсем ненамного, всего на один шаг. Цитра сообразила, что ей, словно кораблю в войнах смертной эпохи, разумно идти извилистым курсом. Это собьет ищеек со следа и не позволит им предсказать, где ее ожидать в следующий момент. В эти первые сутки с лишним Цитра спала урывками, не больше часа за один раз; в некоторых случаях, когда длинные отрезки пути проходили по совершенно диким местам, ей приходилось пускаться на хитрость и бросать публикар до прибытия в очередной городок, где ее уже поджидали чиларгентинские серпы и местная Гвардия Клинка. Один раз она прошла под самым носом у какого-то серпа, совершенно уверенная, что сейчас ее схватят; но все обошлось, потому что ей хватило сообразительности подойти к его детектору ДНК с подветренной стороны. То, что серпы сами принимают участие в охоте, а не предоставили это гвардейцам, внушало Цитре страх и в то же время дарило странное чувство собственной значимости.

«Доберешься до Буэнос-Айреса — садись в гиперпоезд, идущий на север. Потом — через Амазонию в город Каракас. Как только пересечешь границу Амазонии, можешь считать себя в безопасности, тамошние серпы и пальцем не пошевелят ради Ксенократа. Они не станут задерживать тебя».

Цитра, изучавшая историю Ордена, знала, в чем тут дело. Слишком многие серпы из других регионов, приезжая на отдых в Амазонию, проводили здесь прополки. Закона, запрещающего серпам работать за пределами своей территории, не существовало, но амазонской коллегии такое положение вещей решительно не нравилось. Поэтому здешние серпы никогда и ни в чем не помогали коллегам из других регионов.

Сесть в поезд на вокзале Буэнос-Айреса — вот где была настоящая проблема. Ведь Цитру подстерегали на каждой железнодорожной станции и в каждом аэропорту.

Спасение пришло со стороны группы тонистов, направлявшихся на Панамский перешеек.

— Мы собираемся поискать Великий Камертон в пуповине, соединяющей Север и Юг, — сообщили они беглянке, считая ее своим человеком. — Молва утверждает, что он спрятан в каком-то древнем инженерном сооружении. Мы предполагаем, что он может находиться в одном из шлюзов Панамского канала.

Цитре потребовалась вся сила ее воли, чтобы не заржать.

— Присоединишься к нам, сестра?

Она пошла с ними и села в поезд прямо под носом у многочисленных соглядатаев. Проходя мимо них, она затаивала дыхание — не из страха, а чтобы обмануть детекторы ДНК.

В группе насчитывалось семь человек. По-видимому, в этом ответвлении секты принято было путешествовать по семь и по двенадцать, в чем просматривалась математика музыки. Но тонисты не сильно заморачивались правилами и ничего не имели против того, чтобы принять в свои ряды восьмого члена. Судя по акценту, родом они были не с мериканских континентов, а откуда-то из Евроскандии.

— Куда ведут тебя твои пути? — спросил один из них, мужик с повадками лидера. Разговаривая, он все время улыбался, что делало его еще более отталкивающим.

— Да в разные места, — ответила она.

— Что ты ищешь?

— Что ищу?

— Ну да. Ведь все паломники что-то ищут, разве не так?

— Так, так, — закивала Цитра. — Я… я ищу ответ на насущный вопрос: ля-бемоль или соль-диез?

Отозвался один из группы:

— Этой дискуссии нет конца! Лучше не начинать!

Окна в вагоне отсутствовали, потому что в подземной вакуумной трубе любоваться было нечем. Цитре уже доводилось летать на самолетах и ездить на магнитно-левитационных поездах, но тесный, вызывающий клаустрофобию гиперпоезд действовал на нее угнетающе.

Тонистам же, по-видимому, привыкшим ко всяким способам транспортировки, было все равно. Они обсуждали легенды, спорили, какая из них правда, какая ложь, а какая посерединке между тем и этим.

— В поисках Великого Камертона мы побывали повсюду — от Изравии до Великой Паназиатской Стены, — рассказывал вожак. — Цель не важна, важно само паломничество. Думаю, если бы мы и вправду нашли Камертон, то не знали бы, что с ним делать.

Как только поезд разогнался до крейсерской скорости в восемьсот миль в час, Цитра извинилась и пошла в туалет. Там она принялась плескать в лицо холодной водой, чтобы не позволить усталости одержать над собой верх. Вот только беглянка забыла запереть за собой дверь. Сделай она это, дальнейшие события, возможно, пошли бы по совершенно другому пути.

В туалет ворвался какой-то человек. Первой мыслью Цитры было, что тот не знал, что кабинка занята, но прежде чем она успела повернуться (прежде чем она вообще успела что-либо сделать), у ее горла оказался клинок с золотым режущим краем. Одно движение — и…

— Вы избраны для прополки, — заявил человек на всеобщем языке, но с акцентом, присущим людям, говорящим на портузонском — исконном языке Амазонии. Его мантия была насыщенного цвета лесной зелени. Цитра где-то читала, что все серпы этого региона носят мантии одного цвета.

— Вы совершаете ошибку! — выдавила Цитра прежде, чем серп успел полоснуть ее по горлу.

— Да ну? — сказал он. — Говори какую. Да поторопись!

Цитра попробовала наскоро придумать какое-нибудь оправдание, но поняла, что придется сказать правду.

— Я подмастерье серпа. Если вы попытаетесь выполоть меня, я буду отправлена на оживление, а вас накажут за то, что вы не сверились с кольцом, есть ли у меня иммунитет.

Он осклабился.

— Так я и думал! Ты та самая, из-за кого они все сбились с ног. — Мужчина убрал нож от ее горла. — Слушай меня внимательно. На борту есть чиларгентинские серпы, замаскированные под обычных пассажиров. Улизнуть от них у тебя не получится. Если не хочешь попасть к ним в лапы, то лучше тебе пойти со мной.

Инстинкты Цитры кричали: «Скажи нет, скажи, что справишься сама!» — но рассудок одержал над верх над инстинктами, и она пошла с незнакомцем. Он провел ее в следующий вагон, где, несмотря на толчею, для серпа и его спутницы нашлись свободные места. Новый знакомый представился как серп Поссуэло из Амазонии.

— И что теперь? — осведомилась Цитра.

— Ждем.

Цитра натянула на голову капюшон, а через несколько минут из заднего вагона вынырнул человек, одетый как самый обычный пассажир, и двинулся по проходу. Он шел медленно, постоянно сверяясь с устройством, лежавшим у него на ладони и походившим на телефон. Но это был не телефон.

— Не вздумай бежать, — прошептал серп Поссуэло Цитре на ухо. — Не отдавай ему контроль над ситуацией.

Когда незнакомец приблизился к ним, устройство запищало и защелкало, словно счетчик Гейгера. Охотник остановился — он настиг добычу.

— Цитра Терранова?

Цитра спокойно подняла капюшон. Сердце ее колотилось как сумасшедшее, но снаружи это никак не отражалось.

— Поздравляю, — сказала она, — нашли-таки. Золотую звезду нашему герою!

Такое обращение сбило ищейку с толку, но не остановило.

— Я тебя забираю! — объявил он и вытащил электрошокер. — Сопротивляться бесполезно, только сделаешь себе же хуже.

И тут к нему повернулся серп Поссуэло:

— От имени каких властей вы тут распоряжаетесь?

— От имени Лаутаро, Верховного Клинка Чиларгентинского региона, и Ксенократа, Верховного Клинка Средмерики.

— Здесь не их юрисдикция.

Незнакомец усмехнулся.

— Простите, но…

— Нет уж это вы меня простите, — сказал Поссуэло с точно отмеренной дозой презрительного негодования. — Примерно пять минут назад мы пересекли границу Амазонии. Если вы попытаетесь к чему-либо принудить эту девушку, она имеет право защищаться всеми возможными способами вплоть до квазилетального исхода — даже против серпа.

Цитра не стала мешкать и вытащила охотничий нож, который прятала в своем балахоне. Затем встала перед незнакомцем лицом к лицу.

— Только попробуйте шевельнуть рукой — и вам придется пришивать ее обратно!

За спиной ищейки появился проводник, прибежавший на шум.

— Сэр, — обратилась к нему Цитра, — этот человек — серп из Чиларгентины, но на нем нет ни кольца, ни мантии. Кажется, в Амазонии это считается нарушением закона, не так ли?

Какое счастье, что Цитра не жалела времени и усилий на изучение истории Ордена!

Проводник смерил незнакомца взглядом, и глаза его подозрительно сузились. Этого было достаточно, чтобы Цитра поняла, на чьей он стороне.

— Даже больше: все серпы-иностранцы обязаны регистрироваться при пересечении границы! — заявил проводник. — Даже если пролезают в Амазонию через туннель!

Чиларгентинский серп вскипел:

— Не вмешивайтесь, не то выполю вас на месте!

— Разбежался! — возразил серп Поссуэло с таким презрительным спокойствием, что Цитра даже улыбнулась. — У него иммунитет. Вы не можете его выполоть.

— Чего-о?!

Амазонийский серп протянул проводнику руку. Тот схватил ее и приложился к кольцу.

— Благодарю, Ваша честь!

— Этот человек угрожал мне насилием, — сообщила ему Цитра. — Я требую, чтобы его ссадили с поезда на ближайшей же станции, а заодно и всех его сообщников — переодетых серпов!

— С превеликим удовольствием, — ответил проводник.

— Нет! — бушевал чиларгентинец. — Вы не посмеете!

Через несколько минут он убедился в обратном.

Ее преследователей выкинули из поезда, и Цитра наконец смогла отдохнуть от безжалостной игры в кошки-мышки. Поскольку ее маскировка уже не имела смысла, она переоделась в обычную одежду, позаимствованную из чьего-то чемодана — джинсы и цветастую блузку. Не ее стиль, но одежка подходила к обстоятельствам. Тонисты были разочарованы, что она оказалась не одной из них, но, кажется, не слишком этому удивились. Они одарили ее брошюрой, которую Цитра обещала почитать, но которую вряд ли когда-нибудь откроет.

— Куда бы ты ни направлялась, — сказал ей серп Поссуэло, — советую тебе на Центральном вокзале Амазонии пересесть на другой состав. Вообще побегай туда-сюда между разными поездами, прежде чем сядешь на тот, который тебе действительно нужен. Тогда детекторы ДНК разошлют ищеек по всем сторонам света.

Конечно, чем дольше она будет шататься по станции, тем больше риск, что ее узнают, но игра стоила свеч: так она собьет с толку детекторы ДНК и пошлет преследователей искать ветра в поле.

— Не знаю, с чего они все так за тобой гоняются, — сказал серп Поссуэло, когда поезд втягивался в вокзал, — но если ты все преодолеешь и получишь кольцо, приезжай к нам в Амазонию! Тропический лес, как в первозданные времена, тянется через весь континент, и мы живем под его сенью. Вот увидишь — это просто чудо!

— Я думала, вы не любите иностранных серпов?

— Есть большая разница между теми, кого мы приглашаем, и теми, кто лезет сам, никого не спросив.

Цитра постаралась оставить следы своей ДНК на десятке разных составов и лишь после этого села на поезд до Каракаса, расположенного на северном берегу Амазонии. Если там и были агенты, охотящиеся за ней, то она никого не заметила; однако больше она не будет настолько беспечна, чтобы считать себя вне опасности.

Инструкция серпа Кюри предписывала после Каракаса двигаться вдоль северного побережья на восток, в поселок под названием Плайя Пинтада. Никаких публикаров или другого общественного транспорта — чтобы никто не смог засечь ее местонахождение.

Чем ближе подходила Цитра к цели путешествия, тем больше росла и укреплялась ее решимость. Она обязательно доберется до места, где завершит свое опасное паломничество, пусть даже придется идти оставшееся расстояние пешком!

Как встретиться лицом к лицу с убийцей? Не с тем, который убивает с санкции общества, а самым настоящим киллером? С человеком, который навсегда обрывает человеческие жизни без благословения социума, — да что там без благословения — даже без его разрешения?

Цитра знала: в широком мире подобные случаи предотвращаются Грозовым Облаком. Ну да, такое бывало — люди гибли под колесами поездов или грузовиков, падали с крыш и прочее; но разрушенное всегда восстанавливалось, убытки компенсировались. Однако законный серп, живущий вне юрисдикции Грозоблака, такой защиты не имеет. Для серпа оживление — процесс не автоматический, его надо запросить. Но кто станет просить за серпа, павшего от руки подлеца?

Значит, серпы — самые могущественные люди на земле — являются и самыми уязвимыми.

Сегодня Цитра поклялась стать адвокатом мертвого человека. Она сама осуществит справедливое возмездие за погибшего наставника. Грозоблако не станет ей препятствовать — ведь это оно назвало ей имя виновника. И то же имя дала ей серп Кюри, отправляя в дорогу. Это финальная часть ее ученичества. Теперь судьба Цитры зависит от ее сегодняшних поступков.

Плайя Пинтада, «Раскрашенный пляж». Берег усыпан плавником — огромными уродливыми корягами. В тускнеющем свете заката они похожи на лапы каких-то жутких чудищ, медленно поднимающихся из песка.

Цитра присела за одним таким «драконом», прячась в его тени. С севера надвигался шторм; он набирался мощи над морем и скоро неизбежно обрушится на берег. Далекие молнии играли в его темных глубинах, гром гремел контрапунктом к грохочущему прибою.

От оружия, с которым она начала свое странствие, остались только пистолет, нож-финка и охотничий нож. Остальное было слишком сложно прятать, поэтому она выбросила его перед посадкой на поезд в Буэнос-Айресе. Это случилось всего сутки назад, а ощущение такое, будто прошла неделя.

Жилище, за которым она наблюдала, представляло собой одноэтажную коробку, как многие дома на этом пляже. Большая часть его была скрыта за пальмами и цветущими «райскими птицами». Патио отделялось от пляжа невысокой изгородью. В доме горел свет. Время от времени по занавескам двигалась тень.

Цитра перебрала в уме возможные варианты. Если бы она уже была серпом, то просто выполола бы этого человека, следуя методам серпа Кюри: нож в сердце, быстро и решительно. В своей способности осуществить это Цитра не сомневалась.

Но ведь она не серп.

Любая смертельная атака всего лишь сделает этого человека квазимертвым. В течение нескольких минут появится амбу-дрон и заберет его на оживление. Цитре нужно всего лишь обездвижить преступника и добиться у него признания. Он действовал по собственному умыслу или его нанял другой серп? Его тоже подкупили, как тех свидетелей? Что толкнуло его на убийство — желание получить иммунитет или личная вендетта против Фарадея? И как только Цитра узнает правду, она доставит злодея к серпу Поссуэло или к любому другому амазонийскому серпу. Если действовать так, то даже самому Ксенократу не удастся растоптать правду. Цитра очистится от всех обвинений, а настоящий виновник понесет наказание, достойное серпоубийцы. Может, после этого она сможет остаться здесь, в Амазонии, и ей не надо будет являться на кошмарный зимний конклав.

Когда погасли последние сумерки, послышался шум отодвигаемой скользящей двери, и Цитра, выглянув над неровным краем коряги, увидела злодея, вышедшего полюбоваться надвигающейся бурей. Его фигура отчетливо выделялась на светлом фоне дверного проема. Ну прямо тебе бумажная мишень в тире, снять его будет парой пустяков. Цитра вынула пистолет. Сначала она нацелилась в сердце — привычка, приобретенная на тренировках, — но потом опустила ствол и выстрелила негодяю в колено.

Рука ее не подвела. Человек взвыл и упал. Цитра рванулась вперед по песку, перескочила через изгородь и обеими руками схватила корчащегося киллера за грудки.

— Ты поплатишься за свое преступление! — прорычала она.

И тут увидела лицо этого человека. Знакомое лицо. Слишком знакомое! Ее первой мыслью было, что это очередной круг заговора. Но он подал голос, и тогда ей пришлось признать правду.

— Цитра?

Лицо серпа Фарадея исказилось в гримасе боли и неверия.

— О боже, Цитра, что ты здесь делаешь?!

Потрясенная, она отпустила его, и голова серпа Фарадея ударилась о каменную плитку двора с такой силой, что он потерял сознание. Ужасное мгновение стало еще ужасней.

Цитре хотелось позвать на помощь, но кто поможет ей после того, что она натворила?

Она подняла голову Фарадея и бережно держала ее в ладонях. Кровь из его разбитого колена стекала на каменные плитки, и песок в промежутках между ними становился багровым, а потом, высыхая, коричневым.

Бессмертие не в силах победить безрассудство юности или сделать ее менее хрупкой. Невинность обречена погибнуть бессмысленной смертью от наших собственных рук, стать жертвой ошибок, которые мы не в силах исправить. Восторженное ожидание чуда, некогда процветавшее в наших юных душах, почиет вечным сном, а его место занимают шрамы, о которых мы никогда не говорим. Они так грубы, что их не разгладить никакими ухищрениями технологии. С каждой моей прополкой, с каждой жизнью, взятой мною во благо человечества, я скорблю о том мальчике, которым был когда-то и чье имя иногда пытаюсь вспомнить. Я тоскую по некоему месту за пределами бессмертия, где можно воскресить хотя бы каплю былого чуда и снова стать тем мальчиком.

Цитра отнесла Фарадея в дом, поместила на диван и наложила жгут, чтобы остановить кровь. Он застонал, приходя в себя. И первая его мысль была не о себе, а о своей бывшей ученице.

— Ты не должна была оказаться здесь… — сказал он. Слова звучали тихо и невнятно — результат работы болеутоляющих нанитов. Несмотря на то, что организм серпа наводнили опиаты, Фарадей корчился от боли.

— Вам надо в больницу! — сказала Цитра. — Наниты сами не справятся.

— Чушь. Боль уже стала утихать. Наниты-целители выполнят свою работу без постороннего вмешательства.

— Но…

— Никаких но, — оборвал он ее. — Если я попаду в больницу, Орден узнает, что я по-прежнему жив. — Он чуть изменил позу, немного поморщившись. — Наниты и природа возьмут свое, колено заживет. Просто нужно время, а его у меня навалом.

Цитра подняла его ногу, перевязала, а затем уселась на пол рядом с диваном.

— Неужели тебя так возмутил мой уход, что ты решила отомстить, нанеся мне увечье? — спросил Фарадей лишь наполовину в шутку. — По-твоему, я должен был действительно выполоть себя, вместо того чтобы потихонечку исчезнуть?

— Я не знала, что это вы, — ответила Цитра. — Я думала, это кто-то другой. Некий Джеральд Ван Дер Ганс…

— Это имя мне дали при рождении, — объяснил он. — Став серпом, я сменил его на Майкла Фарадея. В любом случае, это не объясняет твоего присутствия здесь. Ведь я освободил вас — и тебя, и Роуэна! С помощью фальшивой самопрополки я прекратил ваше ученичество. Вы оба должны были вернуться к своей прежней жизни и забыть, что я вырвал вас из нее. Так почему же ты здесь?

— Как, вы ничего не знаете?!

Он немного приподнялся, чтобы лучше видеть ее.

— Не знаю чего?

И Цитра рассказала ему все: как вместо того, чтобы освободиться, она и Роуэн угодили в ученики соответственно к серпу Кюри и серпу Годдарду; как Ксенократ попытался повесить на Цитру убийство Фарадея и как серп Кюри помогла ей бежать. Фарадей слушал ее, прижав ладони к глазам.

— Подумать только, там происходило такое, а я тут жил себе и в ус не дул!

— Да как вы могли этого не знать?! — удивилась Цитра. Она пребывала в убеждении, что учитель знал всегда и все, даже то, о чем знать не мог.

Серп Фарадей вздохнул.

— Мари… то есть серп Кюри — единственная из всего Ордена, кто знает, что я по-прежнему жив. Я скрылся со всех радаров. Войти со мной в контакт можно, только встретившись лично. Вот почему она послала тебя сюда. Ты одновременно и вестник, и весть.

Наступило неловкое молчание. С моря доносились раскаты грома, теперь намного ближе. Молнии засверкали ярче.

— Это правда, что ради нее вы умерли семь раз? — спросила Цитра.

Он кивнул:

— И она умерла ради меня. Она рассказала, да? Что ж, это было очень, очень давно…

Снаружи наконец полил дождь, то припуская сильнее, то затихая.

— Люблю здешние ливни, — проговорил Фарадей. — Они напоминают, что некоторые силы природы нельзя обуздать до конца. Они вечны — а это гораздо лучше, чем быть просто бессмертными.

Они сидели, прислушиваясь к успокоительной беспорядочности дождя, пока вконец измотанную Цитру не начало клонить ко сну. Ей даже думать стало трудно.

— И что теперь? — спросила она.

— Да ничего. Я буду выздоравливать, ты — отдыхать. Все прочее оставим на потом. Твоя спальня, — он указал пальцем, — вон там. От тебя требуется беспробудно спать всю ночь, а наутро отбарабанить весь список ядов в порядке убывания или возрастания токсичности.

— Ядов?

Несмотря на боль и туман в мыслях, серп Фарадей улыбнулся:

— Да, ядов! Ты моя ученица или кто?

Цитра не могла не улыбнуться ему в ответ.

— Да, Ваша честь!

Чем дольше мы живем, тем быстрее летят дни. А когда мы живем вечно, они так и мелькают. Кажется, будто год длится всего несколько недель. Десятилетия уходят, не отмеченные никакими вехами. Мы вязнем в рутине повседневности, пока вдруг не посмотрим на себя в зеркало и не увидим едва знакомое лицо, умоляющее нас повернуть за угол и снова стать молодым.

Но становимся ли мы действительно молодыми, заворачивая за угол?

У нас те же воспоминания, те же привычки, те же нереализованные мечты. Наши тела, возможно, становятся подвижнее и гибче, но ради какой цели? К какому концу мы идем? Нет конца. Нет цели.

Я глубоко убеждена: смертные боролись за исполнение своих замыслов с большей страстью, потому что время играло для них колоссальную роль. А мы… Мы гораздо лучше умеем откладывать дела на потом, чем наши смертные предки. Потому что смерть нынче стала не правилом, а исключением.

Стагнация, которую я столь ревностно выпалываю, все больше и больше становится похожа на эпидемию. Случаются дни, когда мне кажется, будто я веду заведомо проигранную битву против старозаветного апокалипсиса живых мертвецов.

Зима неотвратимо приближалась. Поначалу Роуэн вел счет жизням, которые временно обрывал, но потом сбился. По дюжине в день, неделя за неделей, месяц за месяцем — все эти смерти смешались в одну кучу. За восемь месяцев, проведенных под крылом серпа Годдарда, он положил конец более чем двум тысячам жизней. Как правило, это были одни и те же люди, умиравшие снова, и снова, и снова. Он часто задавался вопросом, каковы их чувства. Ненавидят ли они его или просто относятся ко всему этому как к самой что ни на есть обычной работе? Иногда им ставили задачу убегать или даже оказывать сопротивление. Большинство не было на это способно, но некоторые явно поднаторели в боевых искусствах. Случалось, что «объектам» давали оружие. Роуэн не раз получал колотые, резаные и огнестрельные раны, но не настолько серьезные, чтобы потребовалось оживление. Постепенно он превратился в чрезвычайно умелого убийцу.

— Ты делаешь успехи, превосходящие мои самые смелые ожидания! — хвалил его Годдард. — Я видел в тебе искру, но даже не мечтал, что она разгорится в адское пламя!

И — да, придется признать — Роуэн наслаждался такой жизнью, как и предрекал серп Годдард. И ненавидел себя за это, как предсказывал серп Вольта.

— С нетерпением жду, когда тебя посвятят в серпы, — сказал ему Вольта однажды во время вечернего урока. — Может, мы с тобой тогда отколемся от Годдарда. Будем полоть, когда захотим и как захотим…

Но Роуэн понимал: у Вольты никогда не достанет сил преодолеть притяжение Годдарда.

— Это если предположить, что выберут меня, а не Цитру, — указал Роуэн.

— Цитра пропала, — напомнил Вольта. — О ней уже несколько месяцев ни слуху ни духу. Если она вдруг покажется на конклаве, аттестационная комиссия припомнит ей, что она где-то шлялась столько времени. Все, что от тебя требуется, — это успешно пройти финальный тест, и опля — ты серп.

Как раз этого Роуэн и боялся больше всего.

Новость об исчезновении Цитры просочилась к Роуэну по неофициальным каналам. Всей истории он не знал. Ксенократ в чем-то обвинил ее. Дисциплинарная комиссия созвала срочное собрание, на котором выступила серп Кюри и очистила имя своей ученицы от всех подозрений. По-видимому, обвинения были инспирированы Годдардом, потому что он вышел из себя, узнав, что Цитра бесследно исчезла (похоже, даже сама Кюри не имела понятия, где обретается ее подмастерье), и разъярился окончательно, когда комиссия оправдала ее.

На следующий же день Годдард, не помня себя от ярости, устроил массовую прополку. Он обрушил свой гнев на толпу, веселящуюся на осенней ярмарке, и в этот раз Роуэну не удалось спасти ни одного человека — Годдард не отпускал его от себя, используя в качестве оруженосца. Серп Хомски с помощью своего огнемета поджег кукурузный лабиринт, выкуривая оттуда посетителей. Спасшихся от пламени одного за другим приканчивали остальные серпы.

Правда, серп Вольта после этого дня впал в немилость. Он закачал в горящий лабиринт целый баллон ядовитого газа. Очень эффективная акция, но тем самым он украл у Годдарда и его присных большую часть добычи.

Вольта признался Роуэну, что сделал это из человечности:

— Лучше умереть от газа, чем от огня.

Помолчав, он добавил:

— Или чем отправиться в мир иной в тот самый момент, когда думаешь, что спасся из горящего лабиринта.

Возможно, Роуэн недооценивал Вольту — похоже, он все-таки способен сбежать от Годдарда, но не станет ничего предпринимать без Роуэна. Еще один аргумент за то, чтобы получить кольцо серпа.

К концу этого ужасного дня все они полностью исчерпали свои квоты, но испытываемая Годдардом жажда крови, похоже, осталась неудовлетворенной. Он яростно обличал систему, пусть только перед собственными апостолами, и призывал тот день, когда серпы не будут ограничены никакими квотами.

Цитра вернулась в «Дом над водопадом» за несколько недель до зимнего конклава, когда Месяц огней только-только начался и все дарили друг другу подарки. Это был праздник в честь каких-то древних чудес, сути которых никто уже толком не помнил.

В отличие от полного опасностей путешествия к северному побережью Амазонии, домой Цитра летела в комфорте и с миром в душе. Не надо каждые пять минут оглядываться через плечо — никто ее больше не преследовал. Серп Кюри исполнила обещание, и все обвинения были сняты. Но тогда как серп Мандела передал серпу Кюри записку для Цитры с искренними извинениями, Верховный Клинок Ксенократ ничего подобного не сделал.

— Он прикинется, будто ничего не случилось, — сказала серп Кюри, когда они с Цитрой ехали на машине из аэропорта домой. — Другого извинения от него не дождешься.

— Но это же случилось, — возразила Цитра. — Я бросилась с небоскреба, чтобы вырваться из его лап!

— А мне пришлось взорвать два отличных автомобиля, — ехидно добавила серп Кюри.

— Я никогда не забуду того, что он сделал!

— Правильно. Ты имеешь полное право судить Ксенократа, как он того заслуживает… но не слишком сурово. Подозреваю, что в игре задействовано много неизвестных нам переменных.

— То же самое сказал серп Фарадей.

Серп Кюри улыбнулась при упоминании этого имени.

— Ну и как там наш добрый друг Джеральд? — подмигнула она.

— Слухи о его смерти сильно преувеличены, — сказала Цитра. — По большей части он возится в саду да совершает долгие прогулки по пляжу.

Тот факт, что Фарадей жив, они решили хранить в тайне. Даже серп Мандела был убежден, что Цитра пряталась в Амазонии у какого-то родственника серпа Кюри, и у него не было причин подозревать, что это не так.

— Возможно, лет через сто я присоединюсь к его прогулкам по пляжу, — помечтала Кюри. — Но пока что у нас достаточно дел в Ордене. Нам предстоит множество решающих битв. — (Цитра заметила, что при этих словах наставница крепче вцепилась в баранку.) — На кону будущее всего, во что мы, серпы, верим. Идут даже разговоры о том, чтобы упразднить квоту. Вот почему ты просто обязана выиграть кольцо! Я знаю, ты станешь именно таким серпом, какой нам нужен.

Цитра отвела взгляд в сторону. Последние несколько месяцев, когда у нее не было возможности ходить на прополки, ее тренировки под руководством серпа Фарадея состояли в том, чтобы совершенствовать разум и тело; но что еще важнее, она много размышляла над этическими и моральными принципами, которых всегда должен придерживаться верный устоям серп. И дело вовсе не в замшелом консерватизме «старой гвардии». Просто так правильно. Цитра знала, что нынешний кровожадный наставник Роуэна не прививает ему высоких идеалов, но это еще не означает, что ее бывший соученик не исповедует их в глубине души.

— Роуэн тоже может стать хорошим серпом, — возразила она.

Серп Кюри вздохнула.

— Ему больше нельзя доверять. Вспомни, что он сделал с тобой на осеннем конклаве! Ты можешь оправдывать его сколько угодно, но факт остается фактом: он теперь неизвестная величина. В какую сторону он изменился под влиянием Годдарда, предугадать невозможно.

— Даже если и так, — сказала Цитра, наконец затрагивая тему, которой долго избегала, — не представляю, как я смогу его выполоть.

— Это будет очень больно, — признала серп Кюри. — По сути, только один поступок, который тебе придется в жизни совершить, будет еще мучительнее. Но ты найдешь способ. Я в тебя верю.

Что-то может быть больнее, чем прополка Роуэна? Что же это? Но Цитра побоялась спросить, потому что ей очень, очень не хотелось это узнать.

Сколько устаревших традиций и правил надлежит подвергнуть пересмотру! Серпы-основатели, при всех их благих намерениях, по-прежнему мыслили идеалами смертного времени, что неудивительно — они недалеко ушли от него. Они не могли предвидеть нужды будущего.

Первым делом необходимо избавиться от квоты. Это же абсурд — быть свободным в выборе методов и критериев прополки, но не в числе выпалываемых! Мы связаны по рукам и ногам, потому что вынуждены все время сверяться, не выпалываем ли мы меньше или больше дозволенного! Не лучше ли оставить прополку на полное наше усмотрение? Тогда те, кто склонен выпалывать слишком мало, избегут наказания, поскольку всегда найдутся серпы с более здоровым аппетитом и восполнят то, что они недоделали. Таким образом, мы станем помогать друг другу, а разве помощь своим коллегам не самое благое дело для всех нас?

В последний день года и за три дня до открытия зимнего конклава серп Годдард повел свою команду в очередную кровавую экспедицию.

— Но ведь мы уже выбрали всю квоту за этот год! — не замедлил напомнить серп Вольта.

— Я не потерплю, чтобы мелкие формальности связывали мне руки! — рявкнул Годдард. Роуэну даже показалось, что сейчас он стукнет Вольту, но наставник овладел собой и продолжил спокойнее: — К тому времени, как мы начнем прополку, в Паназии настанет Год Капибары. По моему мнению, это достаточное основание, чтобы зачислить нашу акцию в счет следующего года. И мы еще успеем вернуться и отпраздновать Новый Год!

Годдард решил, что сегодня они будут пользоваться самурайскими мечами. Хомски, однако, отказался расстаться с огнеметом:

— Это мой фирменный знак! С какой стати я должен портить свой имидж?

Всего Роуэн побывал с Годдардом на четырех прополках. Он обнаружил, что способен укрыться в некоем месте в глубине своей души, где чувствовал себя в меньшей степени участником происходящего — даже еще меньше, чем наблюдателем. Он опять превратился в латук — ни вкуса, ни значения, так, что-то вспомогательное. Легко не обращать внимания и еще легче забыть. Это был единственный способ сохранить здравый рассудок посреди кровавых утех Годдарда. Бывало, в разгаре рубки о Роуэне забывали настолько, что он даже помогал людям спастись. В другие разы Годдард держал его при себе, отдавая ему отработавшее оружие и беря у него новое. Какую роль для него изберут сегодня, Роуэн не знал. Если Годдард собирался пользоваться только самурайским мечом, то оруженосец ему ни к чему. Тем не менее наставник велел ему нести запасной меч.

Утром, когда они уходили на прополку, подготовка к праздничной вечеринке уже шла полным ходом. Приехал фургон с готовыми яствами, на лужайках были расставлены столы. Празднование Нового Года планировалось задолго до события, и в списке гостей числились только звезды первой величины.

Вертолет приземлился на газоне перед главным входом, сдув тент, натянутый для праздника, как будто это была салфетка, унесенная порывом ветра.

— Сегодня мы сослужим обществу крайне востребованную службу, — сообщил Годдард со слишком, пожалуй, громким ликованием в голосе. — Нам предстоит разделаться с кое-каким отребьем.

Он не объяснил, что имеет в виду. Несмотря на это, когда вертолет пошел вверх, Роуэн почувствовал, как что-то внутри него стягивается в узел, и взлет тут был ни при чем.

Они приземлились в общественном парке, в самом центре пустого футбольного поля, слегка припорошенного снежком. На окраине парка располагалась детская игровая площадка, на которой несколько тепло закутанных малышей качались на качелях, карабкались на горку и возились в песке, не обращая внимания на холод. Их родители, увидев вертолет с выходящими из него серпами, мгновенно забрали своих отпрысков и помчались кто куда, не обращая внимания на протестующий рев детишек.

— Наша цель находится в нескольких кварталах отсюда, — сказал Годдард. — Не хотелось приземлиться слишком близко и испортить сюрприз. — Тут он отечески обнял Роуэна за плечи. — Сегодня у нашего Роуэна инаугурация. Ты проведешь сегодня свою первую прополку!

Роуэн содрогнулся.

— Что? Я? Я не могу! Я только ученик!

— Ты прокси, мой мальчик! Я уже как-то передавал тебе право раздать иммунитет от моего имени — точно так же ты сегодня проведешь прополку, и она будет считаться моей. Рассматривай это как подарок. Не стоит благодарности.

— Но… но это запрещено!

Годдард остался невозмутим.

— Послушаем, может быть, кто-нибудь заявит протест? О, что я слышу? Молчание!

— Да не волнуйся ты так, — сказал Роуэну Вольта. — Для этого тебя и обучали. Все пройдет отлично!

Именно этого Роуэн и опасался. Он вовсе не желал, чтобы у него «все прошло отлично». Он хотел, чтобы у него все прошло отвратно. Он хотел с треском провалиться, потому что провал означал бы, что он еще цепляется за клочок человечности, живущей в его душе. У юноши было чувство, что сейчас его мозг взорвется. Роуэн искренне на это надеялся, потому что тогда ему не нужно будет никого сегодня выпалывать.

«Если же мне придется сделать это, я буду милосерден, как серп Фарадей, — твердил он себе. — Я не стану наслаждаться этим. Я НЕ СТАНУ испытывать удовольствие!»

Они повернули за угол улицы, и Роуэн увидел цель их экспедиции — какое-то глинобитное строение, с виду похожее на старую миссию, ни к селу ни к городу в современной Средмерике. Над высоченной колокольней возвышалась стальная двузубая вилка. Монастырь тонистов.

— За этими стенами засело около сотни этих ненормальных, — объявил Годдард. — Наша цель — выполоть всех.

Серп Рэнд осклабилась. Серп Хомски проверил настройки своего огнемета. Похоже, только у серпа Вольты имелись сомнения.

— Всех?

Годдард пожал плечами — мол, подумаешь, какая ерунда. Словно жизни этих людей вообще ничего не значили.

— Полное уничтожение — вот визитная карточка нашего успеха! — провозгласил он. — Правда, он не всегда нам сопутствует, но мы стараемся.

— Но ведь… это же нарушение второй заповеди! Тут очевидная предвзятость…

— Алессандро… — сказал Годдард самым покровительственным тоном, имеющимся в его репертуаре. — Предвзятость по отношению к кому? Тонисты не являются официально зарегистрированной культурной группой.

— А разве это не религиозная община? — спросил Роуэн.

— Шутишь что ли? — расхохоталась серп Рэнд. — Они же просто посмешище!

— Абсолютно верно, — согласился Годдард. — Они сотворили карикатуру на верования смертной эпохи. Религия — это высоко почитаемая часть истории. А они превратили ее в пародию.

— Выполоть их всех! — рявкнул Хомски, включая огнемет.

Годдард и Рэнд вынули мечи. Вольта взглянул на Роуэна и тихо сказал:

— Самое лучшее в подобных прополках — что они быстро заканчиваются.

С этими словами он вытащил собственный меч и последовал за остальными под арку входа. Ворота тонисты всегда оставляли открытыми для душ, жаждущих тонального утешения. Они и не догадывались, какая на них надвигается беда.

Весть о том, что небольшая элегия серпов вошла монастырь тонистов, стремительно разнеслась по всей округе. Как это свойственно человеческой природе, слух быстро поднял количество серпов до десятка и больше. Также в полном соответствии с человеческой природой, толпа зрителей, любопытство в которых победило страх, собралась напротив монастыря в надежде хоть одним глазком полюбоваться на серпов, а может, даже и на побоище, которое они оставят после себя. Однако увидели они лишь одинокого молодого человека, подмастерья серпа, стоявшего у распахнутых ворот спиной к толпе.

Роуэну приказали оставаться у входа с обнаженным мечом на случай, если кто-либо попробует улизнуть. Его же план состоял в том, чтобы дать улизнуть всем, у кого это получится. Но когда паникующие тонисты увидели его — с мечом, с браслетом ученика на руке — они кинулись обратно, где и стали добычей серпов. Роуэн проторчал у ворот минут пять, а потом бросил свой пост и углубился в запутанные, словно лабиринт, внутренности монастыря. Только после этого беглецы начали просачиваться наружу, на безопасную территорию.

Крики боли умирающих были на грани выносимого. На этот раз Роуэну не удалось спрятаться внутри себя, ведь сегодня ему предстояло кого-то выполоть. Монастырь представлял собой путаницу дворов, переходов и непонятных сооружений. Роуэн очень быстро заблудился. Здание слева горело, пешеходная дорожка была усеяна мертвецами — здесь прошел серп. Какая-то женщина скорчилась за по-зимнему голым кустом. В руках она держала младенца, которого безнадежно пыталась успокоить. Увидев Роуэна, мать впала в панику, закричала и крепче прижала к себе ребенка.

— Я не причиню вам вреда, — заверил ее Роуэн. — Главные ворота не охраняются. Торопитесь!

Та не стала зря терять время — сорвалась с места и побежала. Роуэну оставалось только надеяться, что по дороге она не нарвется на серпа.

Он пошел дальше и увидел за колонной другую скрючившуюся фигуру. Грудь человека сотрясалась от рыданий. Но это был не тонист. Это был серп Вольта. Его меч валялся на земле. Желтая мантия в алых пятнах, руки лоснились от крови, покрывающей их, словно гладкая пленка. Увидев Роуэна, Вольта отвернулся и зарыдал еще отчаяннее. Роуэн опустился рядом с ним на колени. В руке Вольта сжимал какой-то предмет. Не оружие, что-то другое.

— Все кончено, — прошептал серп. — Все кончено.

Однако, судя по долетавшим откуда-то воплям, все отнюдь еще не было кончено.

— Что случилось, Алессандро? — спросил Роуэн.

Только сейчас Вольта поднял на него взгляд, и в глазах его отражалась такая мука, какая может быть только у человека, обреченного на вечное проклятие.

— Я думал… я думал, это просто офис. Или кладовка. Думаю, войду, может, там всего пара человек, выполю их, по возможности, безболезненно и двинусь дальше. Ну, так я думал. Но это был не офис. И не кладовка. Это была классная комната.

Он снова заплакал и сквозь слезы продолжал рассказывать:

— Там было с десяток малышей. Съежились от страха. Они боялись меня, Роуэн! Там был один мальчик, он выступил вперед. Учитель пытался его задержать, но он все равно вышел вперед. Он не боялся. Поднял одну из их дурацких вилок. Держал ее передо мной, будто отпугивая. «Ты не причинишь нам вреда», — сказал он. А потом стукнул вилкой по столу, та завибрировала, и снова протянул ее ко мне. «Силой великого тона заклинаю тебя не причинять нам вреда!» — сказал этот мальчик. И он верил в это, Роуэн! Он верил в силу своей вилки. Верил, что она защитит его.

— И что ты тогда сделал?

Вольта закрыл глаза и проговорил тонким срывающимся шепотом:

— Я выполол его… Я выполол их всех…

Он раскрыл окровавленную ладонь и выронил зажатую в ней маленькую вилку. Камертон упал на землю с тихим атональным звоном.

— Что мы такое, Роуэн? В каких монстров мы превратились? Разве такими мы должны были стать?!

— Нет. Не такими. Годдард никакой не серп. Да, у него кольцо, у него лицензия на прополку, но он не серп. Он убийца, и его надо остановить. Мы должны найти способ остановить его — ты и я!

Вольта помотал головой и уставился на свои залитые кровью руки.

— Все кончено, — повторил он. А потом сделал глубокий судорожный вдох и вдруг совершенно успокоился. — Все закончилось, и я этому рад.

Только сейчас Роуэн понял, что кровь на руках Вольты не была кровью его жертв. Она текла из его собственных запястий, исполосованных длинными рваными порезами. Сомнений, зачем были нанесены эти раны, не оставалось.

— Алессандро, нет! Не делай этого! Давай вызовем амбу-дрон! Еще не поздно!

Но они оба знали, что уже поздно.

— Самопрополка — последняя привилегия каждого серпа. Ты не можешь забрать ее у меня, Роуэн. Даже не пытайся.

Его кровь заливала теперь все вокруг, снег во дворе окрасился багровым. Роуэн завыл от отчаяния. Еще никогда он не чувствовал себя таким беспомощным.

— Мне так жаль, Алессандро! Мне так жаль…

— Мое настоящее имя Шон Добсон. Пожалуйста, называй меня так, Роуэн. Называй меня моим настоящим именем.

Роуэн едва мог говорить — его душили слезы.

— Это… это огромная честь для меня — быть твоим другом, Шон Добсон.

Вольта приник к Роуэну — он больше не мог самостоятельно держать голову — и слабым голосом проговорил:

— Обещай, что станешь лучшим серпом, чем был я.

— Обещаю, Шон.

— И тогда, может быть… может…

Но все, что он собирался сказать, пролилось в снег вместе с последними каплями крови. Его голова покоилась на плече Роуэна, а морозный воздух вокруг них полнился далекими криками агонии.

Каждый день я молюсь, как молились мои предки. Сначала они обращались к богам, которые были легкомысленны и часто ошибались. Потом к единому Богу — грозному и ужасному судии. Потом к любящему и всепрощающему Господу. А потом, наконец, к силе, лишенной имени.

А кому могут молиться бессмертные? У меня нет ответа, но я по-прежнему обращаю свой голос к пустоте в надежде дозваться до чего-нибудь там, далеко и глубоко, за пределами моей собственной души. Я прошу совета. Прошу силы духа. И еще я молюсь — о, как я молюсь! — о том, чтобы не утратить восприимчивость к смерти, которую приношу другим. Она не должна стать для меня чем-то обычным. Заурядным, рядовым событием.

Мое самое большое пожелание человечеству касается не мира, не покоя и не радости. Я желаю, чтобы все мы немного умирали в душе каждый раз, когда видим кончину другого человека. Потому что только боль сопереживания делает нас людьми. Если мы утратим человечность, нам не поможет никакое божество.

Роуэн нашел Годдарда в часовне, где тот завершал свои страшные дела. Вопли и крики снаружи начали утихать по мере того, как серпы Рэнд и Хомски заканчивали то, что начали. Здание на другой стороне двора было объято пламенем. Через разбитые витражные окна внутрь часовни проникали холодный воздух и дым. Годдард стоял у алтаря, увенчанного чашей грязной воды и двузубой вилкой камертона.

В часовне остался только один тонист — лысеющий мужчина в балахоне, чуть отличавшемся от тех, что были надеты на лежащих вокруг мертвых телах. Годдард, удерживая мужчину одной рукой, а другой сжимая меч, улыбнулся Роуэну.

— А, Роуэн! Как раз вовремя, — сказал он жизнерадостно. — Я придержал курата для тебя.

Курат не выказывал страха, наоборот, вел себя вызывающе.

— То, что вы учинили здесь сегодня, только поможет нашему делу, — заявил он. — Мученики свидетельствуют намного весомее живых!

— Мученики во имя чего? — ощерился Годдард и постучал мечом по камертону. — Ради вот этой штуки? Я бы расхохотался, если б мне не было так противно!

Роуэн подошел поближе. Он старался не обращать внимания на истекающие кровью трупы, сосредоточившись на Годдарде.

— Отпустите его.

— Вот как? Предпочитаешь движущуюся мишень?

— Я предпочитаю никакую.

До Годдарда дошло не сразу. А когда дошло, он улыбнулся, словно Роуэн сказал что-то очаровательное и оригинальное.

— Неужели наш мальчик только что выразил нам капельку неодобрения?

— Вольта мертв, — сказал Роуэн.

Радостное выражение на лице Годдарда померкло, но лишь чуть-чуть.

— Тонисты напали на него? Ну, они за это поплатятся!

— Они не нападали. — В голосе Роуэна прозвучала враждебность, которую он даже не пытался скрыть. — Он выполол себя сам.

Годдард оторопел. Курат попытался вырваться, и серп ударил его головой о каменную чашу с такой силой, что пленник потерял сознание. Годдард отпустил его, и тело рухнуло на пол.

— Я не удивлен, — произнес Годдард. — Вольта был самым слабым из нас. Как только ты получишь кольцо, я с удовольствием возьму тебя на его место.

— Я не пойду к вам.

Годдард вперился в Роуэна, словно пытаясь прочитать его мысли. Это вторжение ощущалось как насилие. Годдард глубоко проник Роуэну в голову, да и не только в голову — в душу, и юноша не знал, как изгнать его оттуда.

— Я знаю, вы с Алессандро были близки, но он совсем не такой, как ты, Роуэн, поверь мне. В нем никогда не жил голод. А в тебе — да. Я видел его в твоих глазах. Я наблюдал за тобой во время тренировок. Ты жил одним мгновением. Каждое убийство — само совершенство.

Роуэн обнаружил, что не может отвести глаз от Годдарда, который положил свой меч и сейчас протягивал к ученику обе руки, словно призывая того в спасительные объятия. Бриллианты на его мантии сверкали в отдаленном пламени пожара. Годдард был ослепителен.

— Сначала нас хотели назвать жнецами, — продолжал Годдард, — но основатели нашли, что будет более подходяще называть нас серпами, ибо мы — оружие в бессмертной руке человечества. Ты изысканное оружие, Роуэн, острое и точное. И когда ты разишь, на тебя невозможно смотреть без восхищения!

— Прекратите! Это неправда!

— Ты знаешь, что это правда. Ты рожден для этого, Роуэн. Не дай своему дару погибнуть втуне.

Послышался стон — это курат начал приходить в себя. Годдард вздернул его на ноги.

— Выполи его, Роуэн. Не противься своей природе. Выполи его! И наслаждайся!

Роуэн крепче сжал рукоятку меча и заглянул в мутные глаза наполовину пришедшего в себя курата. Юноша изо всех сил старался не поддаться, не отступить, но даже при этом он не мог отрицать мощи бурлящего в нем темного потока.

— Вы монстр! — закричал он. — Вы самое страшное из всех чудовищ, потому что вы не только убиваете, вы и других превращаете в таких же убийц, как сами!

— Ты смотришь на вещи не с той точки зрения. Хищник всегда чудовище для его добычи. Лев для газели — демон. Для мыши орел — воплощенное зло.

Годдард сделал шаг к Роуэну, продолжая крепко держать курата.

— Кем ты хочешь быть, Роуэн, — орлом или мышью? Ты хочешь летать или убегать, в страхе припадая к земле? Потому что сегодня у тебя есть только такой выбор.

Голова Роуэна кружилась. Запах крови и дыма, проникавший сквозь разбитые окна, туманил разум. Мысли его путались. Курат ничем не отличался от тех чужаков, на которых он практиковался каждый день, и на одно мгновение Роуэну показалось, что он на лужайке, тренируется в искусстве убивать. Роуэн выхватил меч из ножен и двинулся вперед, ощущая тот самый голод и желание жить одним мгновением, о которых говорил Годдард. Он полностью отдался этим эмоциям и почувствовал невыразимую словами свободу. Много месяцев он тренировался специально для этого момента, и сейчас он наконец понял, почему Годдард всегда требовал оставить последнего объекта в живых, почему останавливал своего ученика в одном ударе от завершенности.

Он готовил его к сегодняшнему дню.

Сегодня Роуэн наконец обретет завершенность, и с этого момента, отправляясь на прополку, он не будет придерживать свою руку, или клинок, или пулю, пока вокруг не останется никого живого.

Прежде чем он успел додумать эту мысль до конца, прежде чем разум смог остановить его, Роуэн метнулся к курату и изо всех сил выбросил вперед руку с мечом. Сейчас он наконец достигнет завершения!

Тонист охнул и отшатнулся в сторону. Меч просверкал мимо, не задев его.

Вместо этого клинок Роуэна поразил свою истинную цель, по самую рукоять вонзившись в тело серпа Годдарда.

Роуэн теперь оказался к Годдарду вплотную, в нескольких дюймах от его лица, и смотрел прямо в его широко раскрытые, потрясенные глаза.

— Я тот, кем ты меня сделал, — прорычал Роуэн. — И ты прав: я действительно насладился этим. Это было самое большое удовольствие в моей жизни! — Свободной рукой он сорвал кольцо с пальца Годдарда. — Ты не достоин его. И никогда не был достоин!

Годдард открыл рот, чтобы заговорить — возможно, произнести пафосный предсмертный монолог — но Роуэн не желал больше его слышать. Он отступил назад, выдернул клинок из живота своего бывшего наставника и, описав мечом широкую дугу в воздухе, единым движением снес ему голову. Голова Годдарда упала прямо в чашу с грязной водой, как будто ту нарочно поставили здесь именно для этого.

Обезглавленное тело бывшего серпа рухнуло на пол, и в последовавшей за этим тишине Роуэн услышал голос из-за спины:

— Что за хрень тут происходит?

Роуэн развернулся и увидел стоявших в проходе Хомски и Рэнд.

— Ну, берегись! как только его оживят, он с тобой разделается!

Дальше Роуэн действовал на автомате, как во время тренировки. «Я — оружие», — сказал он себе. И он действительно в этот миг стал летальным оружием. Хомски и Рэнд оказали ему сопротивление, и весьма искусно, но им было далеко до такого острого и точного оружия, каким являлся Роуэн. Его меч оставил глубокий порез на теле Рэнд, но та сумела выбить клинок из руки противника хорошо натренированным приемом бокатора. Роуэн ответил еще более эффективным приемом, одним ударом сломав ей позвоночник. Хомски с помощью своего огнемета поджег Роуэну руку, но юноша перекатился по полу, сбивая пламя, затем подхватил молоток с постамента около алтаря и стал колотить им Хомски, словно молотом Тора. Он бил, и бил, и бил, как будто отмерял ударами время, пока курат не схватил его за руку и не сказал:

— Хватит, сынок. Он мертв.

Роуэн выронил молоток. Только теперь он позволил себе чуть-чуть расслабиться.

— Пойдем со мной, сынок, — сказал тонист. — Тебе найдется место среди нас. Мы спрячем тебя от Ордена.

Роуэн посмотрел на протянутую руку курата, но даже сейчас в его голове всплыли слова Годдарда: «Ты орел или мышь?» Нет, он не станет убегать и прятаться. Ему еще многое необходимо сделать.

— Уходите отсюда, — сказал он тонисту. — Найдите выживших, если они есть, и убирайтесь, да побыстрей!

Человек еще один миг вглядывался в него, а потом повернулся и покинул часовню. Как только он ушел, Роуэн поднял с пола огнемет и приступил к делу.

На улице, за стенами монастыря, уже стояли пожарные машины, и служители порядка пытались утихомирить толпы зевак. Пламя охватило теперь весь монастырь. Пожарные устремились было в огонь, но их остановил молодой человек, вышедший из главных ворот:

— Это акция серпов! Не вмешиваться!

Капитан пожарной команды слыхал о пожарах, устроенных серпами, но сталкиваться с ними ему до сих пор не доводилось. Было что-то во всей этой картине не совсем правильное. Ну да, парнишка щеголял мантией серпа — королевского синего цвета, расшитой бриллиантами, — но мантия была явно с чужого плеча. Огонь пожирал монастырь со всевозрастающей скоростью, и капитан решил действовать на свой страх и риск. Кем бы ни был этот пацан, он уж точно никакой не серп. Он не сможет помешать пожарным выполнить свой долг.

— С дороги! — пренебрежительно крикнул он юнцу. — Иди вон туда, к остальным, не мешай работать!

И тут пацан сделал молниеносное движение. Капитан почувствовал, что земля уходит из-под его ног. Он приземлился на спину, а парнишка уже восседал на нем сверху. Его колено больно вжималось в грудь бравого капитана, а рука стискивала горло с такой силой, что доступ воздуха в трахею почти прекратился. Внезапно пацан перестал казаться пацаном. Он выглядел теперь намного больше и массивнее. И намного старше.

— Я СКАЗАЛ, ЭТО АКЦИЯ СЕРПОВ, И ВЫ НЕ СТАНЕТЕ ВМЕШИВАТЬСЯ, НЕ ТО Я ВЫПОЛЮ ТЕБЯ ПРЯМО ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС!

Капитан понял, что совершил ужасную ошибку. Только серп мог говорить таким повелительным тоном, только серп мог столь решительно взять абсолютный контроль над ситуацией.

— Да, Ваша честь, — прохрипел капитан. — Прошу прощения, Ваша честь!

Серп поднялся на ноги, отпуская противника. Тот приказал своим подчиненным отступить, и пожарные, видевшие, как эффективно серп положил их начальство на обе лопатки, сочли за лучшее не возражать.

— Не дайте огню распространиться на другие здания, еще не затронутые пожаром, — сказал молодой серп. — Но этот монастырь должен сгореть дотла!

— Понял, Ваша честь.

И тогда серп поднял руку с кольцом. Капитан приложился к камню с такой силой, что сломал себе зуб.

Роуэн чувствовал, как брезгливо подергивается его кожа под промокшей от крови мантией серпа Годдарда, но как бы ни было это неприятно, надо отыграть роль. И он отыграл ее гораздо убедительнее, чем ожидал. Роуэн даже сам себя испугался.

Пожарные направили теперь все свое внимание на прилегающие строения и поливали крыши огнестойкой пеной. Роуэн стоял между пылающим монастырем и толпой, все еще сдерживаемой служителями порядка. Он оставался на этом месте, пока колокольня не надломилась и гигантская вилка на ее верхушке не низверглась в огонь, с траурным звоном ударившись о землю.

«И стал я чудовищем чудовищ, — думал он, глядя на пламя. — Убийцей львов. Палачом орлов».

Затем, стараясь не путаться в мантии, Роуэн зашагал прочь от всепожирающего пламени, в котором от серпа Годдарда и его апостолов не останется ничего, кроме обгорелых костей. Ничего, что можно было бы оживить.

Серп Рэнд и серп Хомски вечно беседуют на какие-то мрачные темы. Они чокнутые, и сами это признают, но, наверно, это то, что придает им своеобразный шарм. Сегодня они обсуждали способы самопрополки, которую, возможно, совершат когда-нибудь в будущем. Ноам сказал, что заберется на верхушку активного вулкана и после торжественной церемонии в присутствии множества серпов бросится в жерло. Айн сказала, что будет погружаться в воды Большого Барьерного рифа, пока у нее не кончится воздух или пока ее не сожрет большая белая. Они хотели, чтобы я присоединился к их забаве и рассказал о своем способе отправиться на тот свет. Можете называть меня занудой, но я отказался. Самопрополка настолько от нас далека, что обсуждать ее сейчас нет никакого смысла. Наша работа — забирать жизни других людей, а не свою собственную, и именно этим я планирую заниматься в ближайшие тысячелетия.

— Трагедия. Ужасная трагедия.

Верховный Клинок Ксенократ сидел на плюшевом диване в огромном особняке, который еще два дня назад служил резиденцией ныне покойному серпу Годдарду. Перед Ксенократом стоял ученик Годдарда — слишком спокойный для человека, прошедшего через такое страшное испытание.

— Можно не сомневаться — завтрашний конклав запретит использование огня всем средмериканским серпам, — сказал Ксенократ.

— Давно пора, — согласился Роуэн. Он разговаривал не как подмастерье, а скорее как равный, что безмерно раздражало Верховного Клинка. Ксенократ пристально вгляделся в собеседника.

— Тебе повезло выбраться оттуда живым.

Роуэн посмотрел Ксенократу прямо в глаза.

— Я стоял на посту у главных ворот. К тому времени, когда огонь вышел из-под контроля, я уже ничего не мог предпринять; серп Годдард и остальные оказались в ловушке. Тот монастырь — настоящий лабиринт. У них не было ни шанса. — Роуэн сделал паузу. Казалось, он заглядывает так же глубоко в душу Ксенократа, как тот заглядывает в его. — Должно быть, другие серпы считают, что я приношу неудачу. Как-никак я за один год потерял двух серпов. Полагаю, это кладет конец моему ученичеству.

— Чушь. Ты слишком далеко продвинулся, чтобы все бросить, — возразил Ксенократ. — Из уважения к серпу Годдарду сегодня ночью ты пройдешь свой финальный экзамен. Не могу говорить за аттестационную комиссию, но не сомневаюсь, что, учитывая выпавшие тебе испытания, они решат дело в твою пользу.

— А как же Цитра?

— Если ты получишь кольцо, то, не сомневаюсь, выполешь мисс Терранову, и тем самым мы закроем последнюю страницу в весьма неприятной главе нашей истории.

Вошел слуга с шампанским и маленькими сэндвичами. Ксенократ обвел глазами гостиную. В поместье, некогда кишевшем слугами, остался, очевидно, только один — вот этот самый, с шампанским. Остальные, наверно, сбежали в тот же миг, когда стало известно, что серп Годдард и его партнеры стали добычей огня. Похоже, Ксенократ был не единственным, кто почувствовал себя свободным после безвременной кончины Годдарда.

— Почему ты все еще здесь, когда другие удрали? — спросил он слугу. — Уж конечно не из верности хозяину, а?

Вместо слуги ответил Роуэн:

— Вообще-то, этот человек и есть настоящий хозяин поместья.

— Да, — подтвердил тот. — Но я продам его. Ни я, ни моя семья не можем даже и думать, чтобы жить здесь дальше. — Он вложил бокал с шампанским в руку Ксенократа. — Но я всегда рад служить Верховному Клинку.

По-видимому, этот человек из лакея превратился в подхалима. Невеликая перемена.

Как только хозяин поместья удалился, Ксенократ приступил к делу, являвшемуся настоящей причиной его визита: ему надо было потрясти дерево и посмотреть, не упадет ли с него хоть что-нибудь. Он наклонился поближе к Роуэну:

— Ходят слухи, что некий серп — или кто-то, выдающий себя за серпа — вышел из монастыря и разговаривал с пожарными.

Роуэн и глазом не моргнул.

— Я тоже слышал об этом. Люди даже загрузили в Облако видео с телефонов. Очень нечеткие — там было слишком много дыма. Мало что можно разглядеть.

— Да, полагаю, это еще больше запутывает ситуацию.

— Вам хотелось бы узнать что-то еще, Ваше превосходительство? Видите ли, я очень устал, а ночью предстоит финальный тест. Мне надо отдохнуть.

— Ты, конечно, знаешь, что отнюдь не все в коллегии считают происшедшее несчастным случаем. Мы начали расследование — просто чтобы во всем разобраться.

— Разумно, — согласился Роуэн.

— Пока что нам удалось идентифицировать серпа Вольту и серпа Хомски по их кольцам и драгоценностям на мантиях, которые рассыпались поблизости от их останков: рубины Хомски, цитрины Вольты. Что касается серпа Рэнд, мы уверены, что найдем ее среди обломков под гигантской вилкой, которая упала с крыши часовни.

— Разумно, — повторил Роуэн.

— Но найти останки серпа Годдарда оказалось весьма трудной задачей. Конечно, в часовне еще до пожара лежало множество выполотых тонистов, так что провести идентификацию сложно. Логично предположить, что, как и у других, останки серпа Годдарда должны быть отмечены россыпью мелких бриллиантов и одним крупным — из кольца, даже если считать, что оправа расплавилась.

— Разумно, — сказал Роуэн в третий раз.

— Но вот что странно: около скелета, который, по предположениям, является скелетом Годдарда, ничего подобного нет. И еще: череп также отсутствует.

— Действительно странно, — сказал Роуэн. — Что ж, я уверен, он найдется.

— Конечно, найдется.

— Просто надо тщательней искать.

И в этот момент Ксенократ увидел на пороге комнаты девочку. Та стояла, не зная, на что решиться — войти или убраться подобру-поздорову. Ксенократ не знал, много ли она услышала. И имело ли значение, слышала она что-нибудь или нет.

— Эсме, — позвал Роуэн, — заходи. Ты же помнишь Его превосходительство Верховного Клинка Ксенократа, правда?

— Ага, — отозвалась та. — Он еще в бассейн прыгнул. Очень было смешно.

Ксенократ заерзал при упоминании о своем позоре. Вот уж за какие воспоминания он не держался, так это за прыжок в бассейн.

— Я все устроил — Эсме вернется к матери, — сообщил Роэун. — Но, может быть, вам хотелось бы самому проводить ее туда?

— Мне? — сказал Ксенократ с деланным равнодушием. — С чего это мне ее куда-то провожать?

— Потому что вы болеете душой о людях, — проговорил Роуэн и подмигнул. — О некоторых, правда, больше, чем о других.

Глядя на свою дочь, которую никогда не смог бы признать ни публично, ни даже в кругу близких друзей, Верховный Клинок чуть-чуть оттаял. Мальчишка явно подстроил все это специально. Этот Роуэн Дамиш — хитрый лис! Хорошее качество, если его правильно направить. Кажется, Роуэн заслуживает большего внимания, чем ему до сих пор уделял Верховный Клинок.

Эсме ждала, что произойдет дальше, и Ксенократ в конце концов одарил ее теплой улыбкой.

— Я с удовольствием отвезу тебя домой, Эсме.

С этими словами Ксенократ поднялся. Вот только уйти он покуда не мог. Оставалось еще одно дело. Еще одно решение, принять которое было в его власти. Он повернулся обратно к Роуэну.

— Думаю, я воспользуюсь своим влиянием, чтобы прекратить расследование, — сказал он. — Из уважения к нашим павшим товарищам. Пусть их память останется не запятнанной. Да не коснется их рука судебных экспертов, что может бросить тень на наследие наших друзей.

— Пусть мертвые остаются мертвыми, — согласился Роуэн.

Итак, они заключили безмолвное соглашение. Верховный Клинок перестанет трясти дерево, а Роуэн закроет рот на замок.

— Роуэн, если тебе нужно место, где пожить, когда ты уйдешь отсюда, то моя дверь всегда открыта для тебя.

— Благодарю, Ваше превосходительство.

— Нет, это я благодарю тебя, Роуэн.

Верховный Клинок взял Эсме за руку и повел домой, к маме.

Властью над жизнью и смертью надо распоряжаться не как придется, но лишь со стоической и продуманной осторожностью. Восхождение в серпы ни в коем случае не должно быть легким. Мы, учредители Ордена серпов, преодолели на своем пути множество препятствий и обязаны принять все меры к тому, чтобы те, кто присоединится к нам в нашей миссии, прошли через испытание, которое было бы не только поучительным, но и преобразующим. Служение серпа — это высшее предназначение человека, и, чтобы он смог достичь этой высоты, его душу надо ранить в самую ее сердцевину — дабы каждый серп никогда не забывал, какой ценой досталось ему его кольцо.

Разумеется, посторонние посчитали бы наш обряд посвящения чересчур жестоким. Вот почему он должен вовеки пребыть священной тайной.

Второго января Года Капибары, за день до зимнего конклава, серп Кюри и Цитра сели в машину и отправились в долгий путь к Капитолию Средмерики.

— Твой финальный экзамен состоится сегодня вечером, но результат объявят только завтра, на конклаве, — объясняла Кюри. Впрочем, Цитра и так это знала. — Это один и тот же тест из года в год, одинаковый для всех учеников. И каждый ученик проходит его в одиночестве.

А вот это была новость. То, что последнее испытание стандартно для всех — это, пожалуй, правильно, но почему-то мысль о том, что его придется пройти в одиночку, а не в компании с остальными, вселяла тревогу. Наверно, потому, что теперь это не будет соревнование с Роуэном и прочими. Цитре придется соперничать с самой собой.

— Может, расскажете, в чем состоит испытание?

— Не могу, — ответила серп Кюри.

— Скорее не хотите.

Кюри немного подумала.

— Ты права. Не хочу.

— Могу я говорить откровенно, Ваша честь?

— А ты когда-нибудь была со мной неоткровенна, Цитра?

Девушка прочистила горло и попыталась придать своему тону всю убедительность, на которую только была способна.

— Вы всегда играете по правилам, и это ставит меня в невыгодное положение. Скажите — неужели вы предпочитаете, чтобы я страдала только потому, что вы слишком честны?

— При нашем роде занятий мы должны хранить честь незапятнанной.

— Я уверена, что другие серпы рассказывают своим ученикам, что их ждет на последнем испытании.

— Может быть, — отозвалась Кюри, — а может быть, и нет. Есть обычаи, которые даже самые бессовестные из нас не решаются нарушить.

Цитра скрестила руки на груди и замолчала. Она понимала, что дуется, как ребенок, но все равно дулась.

— Ты доверяешь серпу Фарадею? — спросила Кюри.

— Доверяю.

— А мне ты когда-нибудь доверяла — по крайней мере столько же, сколько ему?

— Конечно.

— Тогда доверься мне сейчас и больше не спрашивай. Я верю, что ты блестяще сдашь свой последний экзамен, даже не зная наперед, в чем он состоит.

— Да, Ваша честь.

Они прибыли на место в восемь вечера и узнали, что жеребьевка поставила Цитру последней. Роуэн и два других кандидата пройдут тест до нее. Их с серпом Кюри отвели в какую-то комнату, и там они сидели и ждали, ждали, ждали…

— Что это — выстрел? — всполошилась Цитра примерно через час. Она не знала — может, ей почудилось.

— Ш-ш-ш, — шикнула серп Кюри.

Наконец пришел охранник, чтобы забрать Цитру. Серп Кюри не стала желать ей удачи, только сдержанно кивнула.

— Я буду ждать, пока ты не закончишь, — сказала она.

Цитру привели в длинное, неприятно холодное помещение. В одном конце в удобных креслах расположились пятеро серпов. Она узнала двоих — серпа Манделу и серпа Меир. Остальные трое были ей незнакомы. «Аттестационная комиссия!» — сообразила она.

Перед ней стоял стол, покрытый чистой белой скатертью. А на скатерти было аккуратно разложено оружие: пистолет, полуавтоматическая винтовка, турецкая сабля, нож Боуи и пузырек с ядовитой таблеткой.

— Это для чего? — спросила Цитра.

И лишь через миг сообразила, что это глупый вопрос. Ей ли не знать, для чего нужно оружие. Поэтому она сформулировала вопрос иначе:

— Точнее, что я должна с этим делать?

— Взгляни-ка туда, — сказал серп Мандела и указал в другой конец помещения. Луч прожектора упал на кресло, до этого таившееся в темноте, — далеко не такое удобное, как у экзаменаторов. И в этом кресле кто-то сидел: руки-ноги связаны, грубый холщовый капюшон надвинут на голову.

— Мы хотим посмотреть, как бы ты могла провести прополку, — пояснила серп Меир. — С этой целью мы выбрали для тебя уникальный объект.

— Что вы имеете в виду под «уникальный»?

— Пойди взгляни сама, — сказал серп Мандела.

Цитра приблизилась к фигуре. Из-под капюшона до ее ушей донеслись тихие всхлипы. Она стянула капюшон.

Девушка не была готова к тому, что увидела. Только теперь Цитра поняла, почему серп Кюри ничего ей не открыла.

Потому что там, на стуле, связанный и с кляпом во рту, трясущийся от страха и обливающийся слезами, сидел ее братишка Бен.

Он попытался что-то сказать, но сквозь кляп пробивалось лишь придушенное мычание.

Цитра попятилась, а потом побежала обратно к пятерым экзаменаторам.

— Нет! Вы не можете! Вам не заставить меня сделать это!

— Мы и не можем тебя заставить, — сказала женщина-серп в фиолетовой мантии и с паназиатскими чертами лица. — Если ты сделаешь это, то только по своему собственному выбору. — Женщина выступила вперед и протянула Цитре небольшой ящичек. — Оружие пусть решит жребий. Вытащи одну бумажку.

Цитра сунула руку в ящичек и вынула сложенный листок бумаги. Не решаясь развернуть его, она взглянула на брата, беспомощно сидящего в кресле.

— Как вы можете так поступать с людьми?! — воскликнула девушка.

— Моя дорогая, — сказала серп Меир с хорошо натренированным терпением, — это не прополка, потому что ты еще не серп. Тебе надо только сделать его квазимертвым. Амбу-дрон заберет его для оживления, как только ты выполнишь задание.

— Но ведь он будет это помнить!

— Будет, — подтвердил серп Мандела. — И ты тоже.

Один из незнакомых серпов скрестил руки на груди и запыхтел — почти так же, как сама Цитра на пути сюда.

— Она слишком строптива, — проговорил он. — Пусть уходит. И так эта ночь что-то затянулась.

— Дайте ей время, — строго сказал серп Мандела.

Пятый серп, невысокий мужчина с хмурым лицом, встал и зачитал с пергаментного листа, которому, возможно, было много сотен лет:

— Вас нельзя принудить к выполнению задания путем запугивания. Вас нельзя ограничивать во времени. Вам нельзя пользоваться иным оружием, чем то, которое выпало по жребию. Выполнив задание, вы покинете объект и подойдете к комиссии, чтобы услышать оценку. Вам все ясно?

Цитра кивнула.

— Подтвердите словами, пожалуйста.

— Да, мне все ясно.

Он сел обратно в кресло, а Цитра развернула бумажку. На ней было написано одно-единственное слово.

Нож.

Бумажка упала на пол. «Я не могу этого сделать, — говорила себе Цитра, — не могу!» Но тут ей послышался мягкий голос серпа Кюри: «Ты справишься, Цитра».

Только тут до нее дошло, что все серпы, с самого дня основания Ордена, проходили через подобный тест. Каждый из них был вынужден забрать жизнь у того, кого любил. Да, этого человека оживят, но факт хладнокровного убийства никуда не денется. Человеческое подсознание не видит разницы между временной и окончательной смертью. Пусть даже ее брат вновь оживет, — как сможет она опять взглянуть ему в глаза? Потому что если она убьет Бена, это убийство останется на ее совести навсегда.

— Зачем? — простонала она. — Зачем мне это делать?!

Раздражительный серп махнул рукой на дверь:

— Выход вон там. Если для тебя это слишком, то уходи.

— Мне кажется, она задает прямой вопрос, а не риторический, — сказала серп Меир.

Раздражительный презрительно хмыкнул, невысокий пожал плечами. Паназиатка нетерпеливо застучала ногой по полу, а серп Мандела наклонился вперед и сказал:

— Ты должна это сделать, чтобы двигаться дальше по пути серпа, осознавая в душе, что самая мучительная вещь, которую тебе когда-либо приходилось делать… уже позади.

— Если ты решишься на это, — добавила серп Меир, — значит, в тебе есть внутренний стержень, необходимый для того, чтобы быть серпом.

Несмотря на то, что Цитре страшно хотелось выскочить за дверь и бежать от этого кошмара, она расправила плечи, выпрямилась и взяла со стола нож. Спрятав его за пояс, Цитра пошла к брату. Только подойдя вплотную, она вынула нож.

— Не бойся, — сказала она, опустилась на колени и перерезала сначала путы на ногах, а затем те, что привязывали к подлокотникам его запястья. Попробовала размотать повязку, удерживающую кляп, — не получилось. Тогда она перерезала и ее.

— Можно я теперь пойду домой? — попросил Бен так жалобно, что у Цитры едва не разорвалось сердце.

— Еще нет, — проговорила она, не поднимаясь с колен. — Но скоро, малыш, скоро.

— Ты сделаешь мне больно, Цитра?

Цитра не смогла сдержать слез, да и не пыталась. Какой в этом смысл?

— Да, Бен. Прости меня.

— Ты выполешь меня? — Он едва смог выдавить эти слова.

— Нет, — заверила она. — Тебя отвезут в центр оживления. Ты будешь как новенький.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Кажется, он немножко успокоился. Цитра не стала объяснять, почему ей надо так поступить, а он не стал спрашивать. Он доверял ей. Он верил, что раз она должна это сделать, то у нее есть веская причина.

— Будет очень больно? — спросил он.

И снова она не смогла ему солгать.

— Да, малыш. Но недолго.

Он немного подумал над ее словами. Прочувствовал их. Принял. А потом сказал:

— Можно на него посмотреть?

Она не сразу поняла, о чем он говорит. Тогда он показал на нож. Цитра осторожно вложила оружие в его руку.

— Тяжелый, — сказал Бен.

— Ты знаешь, что техасцы проводят прополку только с помощью ножа Боуи?

— Значит, это там ты будешь серпом? В Техасе?

— Нет, Бен. Я останусь здесь.

Он покрутил нож в руках — оба смотрели, как сверкает начищенное лезвие. Потом Бен отдал нож сестре.

— Мне страшно, Цитра, — еле слышно прошептал он.

— Я знаю. Мне тоже. Это нормально, когда страшно.

— А мне дадут мороженое? Я слышал, в центрах оживления дают мороженое.

Цитра кивнула и смахнула слезку с его щеки.

— Закрой глаза, Бен. Представь себе мороженое… Какое ты хочешь? А потом расскажи мне.

Бен послушался и закрыл глаза.

— Хочу с горячей помадкой, три больших шарика, с шоколадной крошкой и…

Он не успел договорить. Цитра притянула его к себе и вонзила клинок, в точности как это делала серп Кюри. Ей хотелось завыть, но она себе этого не позволила.

Бен открыл глаза. Посмотрел на сестру, а в следующий миг все было кончено. Бен ушел. Цитра отбросила оружие и схватила брата в объятия. А затем бережно опустила на пол. Из двери где-то сзади — она даже не знала, что там есть какая-то дверь — появились два медика-оживителя, быстро прошли к Бену, положили мальчика на носилки и вышли тем же путем, каким вошли.

Над экзаменаторами зажегся свет. Цитре показалось, что сейчас они сидят гораздо дальше, чем вначале. Чтобы пройти из одного конца комнаты в другой, ей потребовалась целая вечность, и пока она шла, серпы обрушили на нее болезненный шквал комментариев:

— Неряшливо!

— Ничего подобного — там и крови-то практически не вытекло!

— Она дала ему подержать оружие! Разве вы не знаете, какой это риск?

— А все эти пустые разговоры…

— Она подготовила его. Все правильно!

— Да какое это имеет значение?!

— Она действовала решительно, но, что еще более важно, выказала сострадание. Разве это не то, что все мы обязаны делать?

— Мы обязаны быть эффективными!

— Эффективность должна стоять на службе у сострадания!

— Ну это для кого как!

Члены комиссии замолчали, видимо, согласившись не соглашаться друг с другом. Цитра подозревала, что серп Мандела и серп Меир были на ее стороне, а раздражительный нет. Что до двух остальных, то с ними все было неясно.

— Благодарю, мисс Терранова, — сказала серп Меир. — Можете идти. Результаты будут объявлены завтра на конклаве.

Серп Кюри ждала ее в коридоре. Цитра в ярости налетела на нее:

— Вы должны были сказать мне!

— От этого тебе было бы только труднее! А если бы они почувствовали, что ты все знаешь заранее, тебя дисквалифицировали бы, вот и все. — Она взглянула на руки Цитры. — Пойдем, тебе надо помыться. Тут недалеко есть туалет.

— А как все прошло у других кандидатов? — спросила Цитра.

— Насколько мне известно, одна девушка отказалась наотрез и покинула экзаменационный зал. Другой парень приступил к заданию, но сломался и не смог завершить то, что начал.

— Как насчет Роуэна?

Серп Кюри отвела глаза.

— Ему достался пистолет.

— И?

Серп Кюри медлила.

— Да говорите же!

— Он нажал на спуск еще до того, как они закончили читать инструкции.

Лицо Цитры перекосилось. Серп Кюри права — это уже не тот Роуэн, которого она когда-то знала. Через какие же ужасы ему пришлось пройти, чтобы превратиться в хладнокровного убийцу?! Она не смела даже вообразить.

Около полуночи срок иммунитета Цитры Террановы и Роуэна Дамиша истек. Теперь оба могли быть подвергнуты прополке, и, согласно эдикту (а уж коллегия позаботится, чтобы они ему последовали), один из них обязан был выполоть другого.

Во всем мире серпы собирались на конклавы для обсуждения жизненных вопросов, вернее сказать, вопросов смерти. Первый конклав года для Средмерики обещал стать историческим. Никогда раньше серпы не лишались собственной жизни во время прополки, и тайна, окружавшая это событие, придавала ему еще большую значимость. Не меньше ажиотажа вызывало и трехмесячное отсутствие одного из подмастерьев, последовавшее за фальшивым обвинением со стороны Верховного Клинка. Даже Всемирный Совет серпов обратил сегодня свои взоры к Фулькруму; и хотя имена учеников редко становятся известны за пределами их региональной аттестационной комиссии, серпы всего земного шара знали теперь имена Цитры Террановы и Роуэна Дамиша.

В то утро в Фулькруме царил лютый холод. Мраморные ступени, ведущие ко входу в Капитолий, обледенели, что делало подъем довольно рискованным предприятием. Уже не один серп поскользнулся и растянул лодыжку или сломал руку. Болеутоляющие наниты сегодня работали с полной нагрузкой, — к вящему удовольствию зрителей, радующихся всему, что замедляло шествие серпов. Еще бы — какие фотки тогда можно сделать!

Роуэн приехал на публикаре один — ни спонсора, ни какого-либо другого сопровождающего. Одет он был в тот самый цвет, которого так чураются серпы — черный. Его зеленый браслет ученика ярко выделялся на этом фоне и придавал его облику ауру молчаливой дерзости. На осеннем конклаве он был всего лишь пометкой на полях, и это в лучшем случае. Зато сегодня зрители лезли друг другу на головы, чтобы сфотографировать его. Он не обращал на них внимания и, взбираясь по лестнице, не смотрел ни на кого, заботясь лишь о том, чтобы твердо ставить ноги на обледенелые ступеньки.

Серп, идущий рядом с ним, поскользнулся и упал. Серп Эмерсон, решил Роуэн, хотя официально они знакомы не были. Юноша протянул ему руку, но Эмерсон обжег его свирепым взглядом и отказался принять помощь.

— От тебя мне ничего не надо! — сказал он, вложив в слово «тебя» больше яда, чем Роуэн слышал за все семнадцать лет жизни.

Зато когда он добрался до верха лестницы, его поприветствовал совсем незнакомый серп:

— Вы вынесли гораздо больше, чем положено рядовому подмастерью, мистер Дамиш. Я очень надеюсь, что вы станете серпом. И как только это случится, не откажите — выпейте со мной чайничек хорошего чаю!

Предложение звучало искренне, оно явно не было продиктовано карьерными соображениями.

То же самое происходило и в ротонде: тяжелые взгляды одних перемежались с ободряющими улыбками других. Часть серпов, по-видимому, не определила своего отношения к нему. Роуэн был либо жертвой обстоятельств, либо преступником, подобного которому мир не видел со смертных времен. Он и сам желал бы знать, к какой из двух альтернатив принадлежит.

Цитра прибыла раньше Роуэна и стояла в ротонде с серпом Кюри, не подходя к буфету с роскошным завтраком, — не было аппетита. Все разговоры в ротонде шли, конечно же, о трагедии в монастыре тонистов. До ушей Цитры долетали обрывки бесед, и чем дольше она слушала, тем больше негодовала: все говорили только о четверых погибших серпах. Никого не печалило огромное количество выполотых тонистов. Находились даже такие, кто отпускал циничные шуточки на сей счет.

— В свете трагедии, разыгравшейся в монастыре тонистов, наш конклав приобретает определенный… резонанс, вы не находите? — сказал кто-то и добавил: — Каламбур ненамеренный.

Но, конечно, каламбур был очень даже намеренным.

Серп Кюри нервничала еще больше, чем на осеннем конклаве.

— Серп Мандела сказал мне, что ты неплохо справилась вчера, — сказала она Цитре. — Но даже по тому, как он это говорил, было видно, насколько он сдержан в оценках.

— И что это значит, как вы думаете?

— Не знаю. Знаю только, что если ты сегодня проиграешь, я никогда себя не прощу.

Невероятно! Серп Мари Кюри, великая Гранд-дама Смерти, — и так беспокоится о Цитре! Да еще усматривает собственную вину в ее возможном провале!

— Мне повезло, меня обучали два величайших серпа, когда-либо живших на свете — вы и серп Фарадей. Если уж это не подготовило меня к сегодняшнему испытанию, значит, ничто не могло подготовить.

Серп Кюри просияла. В ее глазах светилась гордость с налетом горечи.

— Когда все кончится, и ты получишь кольцо, надеюсь, ты окажешь мне честь и останешься при мне в качестве серпа-юниора. К тебе будут подступаться и другие, причем, возможно, даже из отдаленных регионов. Станут завлекать тебя тем, что у них ты, дескать, научишься тому, чему не могла обучиться у меня. Возможно, это правда, но я всерьез надеюсь, что ты все равно останешься со мной. — Ее глаза повлажнели — если она моргнет, то польются слезы. Но серп Кюри сумела удержать их на нижних веках, слишком гордая, чтобы плакать на виду у всего конклава.

Цитра улыбнулась:

— А я и не думала поступить иначе, Мари! — Впервые она назвала наставницу по имени. Удивительно, насколько естественно это прозвучало.

Пока они ожидали начала заседания, к ним подходили другие серпы. Никто не заговаривал об аресте или о побеге Цитры в Чиларгентину, но некоторые подшучивали над Мари, намекая на ту компрометирующую запись в дневнике.

— В Эпоху Смертности любовь и смерть часто шли рука об руку, — подмигнул серп Твен. — Надеюсь, наш дорогой серп Фарадей был нежен, насаживая тебя на свой кол.

— Слушай, иди-ка выполи себя! — огрызнулась Кюри, но при этом не смогла сдержать улыбку.

— Только если смогу посетить собственные похороны, дорогая!

Твен пожелал Цитре удачи и удалился.

И в этот момент в ротонду вошел Роуэн. Нельзя сказать, что в помещении воцарилась тишина, но шум заметно поутих и тут же поднялся с прежней силой. Роуэн теперь был значительной фигурой. Нет, не как серп, а как нечто иное — возможно, как пария. Но еще ни один пария не вызывал такого озноба у посредников смерти. Одни заявляли, что он хладнокровно убил четверку серпов, а потом поджег монастырь, чтобы скрыть следы. Другие говорили, что ему повезло вырваться оттуда и на нем нет никакой вины. Цитра подозревала, что какова бы ни была правда, она гораздо сложнее, чем любое из этих утверждений.

— Не заговаривай с ним, — одернула серп Кюри, перехватив взгляд, который ее ученица бросила на Роуэна. — Не позволяй ему даже заметить, что смотришь в его сторону. Это только осложнит ситуацию для вас обоих.

— Знаю, — призналась Цитра, хотя и надеялась втайне, что ему хватит дерзости протолкаться к ней сквозь толпу. И, может быть, сказать что-то такое, чтобы она сразу поняла: он вовсе не такой закоренелый преступник, как утверждают люди…

Если сегодня изберут ее, она не станет противиться эдикту, но… Она придумала план, который мог бы спасти их обоих. Он был далек от стопроцентной надежности, да и вообще, если быть до конца честной с самой собой, больше походил на отчаянное хватание за соломинку, чем на план. Но даже самый слабый проблеск надежды лучше, чем полная безнадежность. Если Цитра сама вводит себя в заблуждение, то оно, по крайней мере, поможет ей пережить этот ужасный день.

Роуэн много раз прокручивал в голове возможные события этого дня сначала и до конца. Он решил не подходить к Цитре, когда увидит ее. Ему не нужен был советчик, чтобы сказать, что так будет лучше. Пусть они никак не соприкасаются до того страшного момента истины, который разведет их навсегда.

Если она выиграет, она выполет его — в этом Роуэн был уверен. Она исполнит свой долг. Ее сердце разорвется, но в конце концов она поступит как положено. Он размышлял, какой способ она изберет. Может, сломает ему шею, тем самым замкнув круг и увенчав гроб их злосчастного двойного ученичества красивым алым бантом.

Честно признаться, Роуэн боялся смерти. Но чего он боялся больше — это тех жутких глубин, в которые, как теперь ему точно было известно, он способен погрузиться. Легкость, с которой Роуэн на последнем испытании всадил пулю в собственную мать, красноречиво свидетельствовала о том, в кого он превратился. Лучше быть выполотым, чем жить таким уродом.

Конечно, может случиться, что они выберут его, а не Цитру. Вот тогда дело примет интересный оборот. Роуэн решил не выпалывать себя — это было бы бессмысленным и пафосным жестом. Если его рукоположат, он воспротивится эдикту и сошлется на десятую заповедь, гласящую, что нет над ним иного закона, чем эти десять заповедей, — включая и всякие там эдикты. Он откажется выпалывать Цитру и встанет на пути любого, кто вознамерится сделать это вместо него. Будет защищать ее пулей, клинком и просто голыми руками. Он превратит этот конклав в кровавую баню, прежде чем они выведут его из строя, — а это будет нелегко, принимая во внимание, каким умелым бойцом он стал и какой у него мощный стимул к тому, чтобы причинить как можно больше разрушений. Самая большая ирония состояла в том, что они даже не смогут его за это выполоть! Ибо как только он станет серпом, их руки свяжет седьмая заповедь.

Правда, они могут наказать его.

Они могут заставить его умереть тысячу раз, а потом запрут где-нибудь навечно — и это действительно будет навечно, потому что он не доставит им радости, выполов себя. Это была еще одна причина, почему он предпочел бы, чтобы его выполола Цитра. Одна-единственная смерть от ее умелой руки — это звучало просто здорово по сравнению с альтернативой.

Сегодняшний завтрак отличался необыкновенной изысканностью. Ломтики настоящей копченой семги, деревенский хлеб с хрустящей корочкой, вафли со всеми мыслимыми начинками… Для средмериканских серпов все только самое лучшее!

В то утро Роуэн заглатывал пищу, словно голодал лет сто, в кои-то веки позволяя себе наесться до отвала. Завтракая, он сумел тайком бросить взгляд-другой на Цитру. Даже сейчас она казалась ему лучезарной, будто звезда. Как глупо — в эти последние часы он по-прежнему идеализирует ее! То, что когда-то было любовью, превратилось в смирение в его давно разбитом сердце. К счастью для Роуэна, его сердце заледенело настолько, что трещина в нем больше не причиняла боли.

Заседание открылось. Цитра обнаружила, что в состоянии отстраниться от утреннего ритуала, наполнив свой ум воспоминаниями о жизни, с которой скоро должна будет расстаться, — потому что она расстанется с ней, если не так, то иначе. Она сосредоточилась на мыслях о родителях и братике, который все еще находился в центре оживления.

Если ее сегодня сделают серпом, дом, в котором она выросла, больше не будет ее домом. Самым большим утешением ей служила мысль, что Бен и родители получат иммунитет на все то время, пока она жива.

После провозглашения имен и ритуального омовения остаток утра был посвящен жарким дебатам о запрете на огонь как способ прополки.

Обычно Верховный Клинок Ксенократ лишь брал на себя скромную роль посредника между спорящими да вечно откладывал дискуссии на более поздний срок. Тот факт, что на этот раз он выступил в поддержку запрета, заставил присутствующих серьезно прислушаться к нему. Но все равно, звучало много сильных голосов против.

— Я не позволю растоптать мои права на выбор оружия! — выкрикнул один рассерженный серп. — Каждый из нас вправе использовать огнеметы, взрывчатые вещества и любые другие приспособления для разжигания огня!

Его реплику встретили как улюлюканьем, так и аплодисментами.

— Необходимо ввести этот запрет, чтобы избежать трагических происшествий в будущем! — настаивал Ксенократ.

— Это вовсе не было несчастным случаем! — крикнул кто-то, и половина зала высказала свое горькое согласие. Цитра взглянула на Роуэна. По два сиденья с обеих сторон его кресла были пусты, потому что по-прежнему предназначались для ныне покойных Годдарда и его присных. Юноша и пальцем не пошевелил, чтобы защитить себя или отмести обвинения.

Серп Кюри наклонилась к Цитре.

— Да, пожар ужасная штука, и все же очень многие ликуют при мысли о том, что Годдард и его прихвостни исчезли навсегда. Хоть они никогда этого не признают, они рады этому пожару, случайный он или нет.

— Тех, кто восхищался Годдардом, тоже много, — возразила Цитра.

— Это правда. Орден, похоже, в этом вопросе раскололся надвое.

Как бы там ни было, здравый смысл, наконец, возобладал, и огонь как метод прополки был в Средмерике запрещен.

В обеденный перерыв Цитра, которой по-прежнему совсем не хотелось есть, издалека наблюдала, как Роуэн запихивается точно так же, как он делал это за завтраком, — словно ему все на свете было трын-трава.

— Знает, что это его последняя трапеза, — заметила какая-то незнакомая женщина. Хотя она явно старалась поддержать Цитру, девушка внезапно для себя самой разозлилась:

— А вам какое дело?

Не ожидавшая такой враждебности, серп в замешательстве удалилась.

В шесть вечера вся прочая повестка была исчерпана и конклав подошел к финальной стадии.

— Кандидаты в серпы, пожалуйста, встаньте! — скомандовал секретарь.

Цитра и Роуэн встали под гул всей аудитории.

— Я думал, их четверо, — сказал Верховный Клинок.

— Было четверо, Ваше превосходительство, — ответил секретарь. — Но остальные провалили финальный тест и были отпущены.

— Ну хорошо, — проговорил Ксенократ, — приступим.

Секретарь поднялся на ноги и сделал формальное объявление:

— Средмериканская коллегия серпов вызывает Роуэна Дамиша и Цитру Терранову. Пожалуйста, выйдите вперед.

И тогда, не отрывая глаз от серпа Манделы, который стоял перед трибуной, держа в руке одно-единственное кольцо, Цитра и Роуэн двинулись навстречу своей судьбе.

Радость со слезами на глазах — вот что я ощущаю, когда смотрю церемонию рукоположения новых серпов в конце каждого конклава. Радость, потому что они — наша надежда, и в их сердцах еще горит идеализм первых серпов. А слезы — потому что я знаю: придет день, и они так устанут и измучаются, что заберут собственную жизнь, — как это в конце концов случилось со всеми первыми серпами.

И все же каждый раз, когда новые серпы получают свои кольца, я ликую, потому что это позволяет мне — пусть лишь на несколько кратких, но восхитительных мгновений — поверить, что все мы будем жить вечно.

— Здравствуй, Цитра. Приятно видеть тебя.

— Здравствуй, Роуэн.

— Дорогие кандидаты, окажите нам всем любезность, прекратите болтать между собой и повернитесь к конклаву, — сказал Ксенократ.

Шепотки и гул в аудитории прекратились, как только Цитра и Роуэн повернулись к залу лицом. Еще никогда в зале заседаний не царила такая тишина. На лице Роуэна появилась легкая улыбка, но не веселости, а удовлетворения. Это какой же неоспоримой властью обладали они с Цитрой, если добрых три сотни серпов закрыли рты! Неважно, что произойдет дальше, — этот момент останется с Роуэном навсегда.

Цитра сохраняла стоическое самообладание. Внутри нее все кипело от прилива адреналина, но на лице не отражалось ничего.

— Аттестационная комиссия изучила материалы вашего ученичества, — обратился к ним серп Мандела, хотя его слова больше предназначались для аудитории. — Мы подвели итоги всех трех ваших экзаменов, включая и два первых, которые вы оба провалили — правда, оба раза при смягчающих обстоятельствах. Ясно, что ваш инстинкт диктовал вам защищать друг друга. Но прежде всего мы должны защищать Орден. Любой ценой.

— Вот именно! — воскликнул какой-то серп с задних рядов.

— Комиссии было очень трудно принять решение, — продолжал серп Мандела. — Знайте — мы отнеслись к вам со всей справедливостью, на которую только способны. — Тут он заговорил громче: — Кандидаты, признаете ли вы вердикт средмериканской аттестационной комиссии?

Ну и вопрос. Как будто они могли не признать!

— Признаю, Ваша честь, — сказала Цитра.

— Я тоже, Ваша честь, — сказал Роуэн.

— В таком случае, — сказал серп Мандела, — да будет всем известно, что отныне и навсегда носить кольцо серпа и бремя, им налагаемое, будет… Цитра Терранова!

Зал взорвался торжествующими криками. Ликовали не только те, кто болел за Цитру, но вообще все. Даже фанаты Роуэна, и те одобрили решение комиссии, ибо, право, ну какой поддержкой пользовался в коллегии Роуэн? Те, кто восхищался Годдардом, ненавидели Роуэна, а те, кто сомневался в его виновности, уже были болельщиками Цитры. Только сейчас стало ясно, что Цитра практически стала серпом — хоть и не рукоположенным — в тот самый момент, когда Годдард и его присные погибли в пламени.

— Поздравляю, Цитра, — проговорил Роуэн. — Я знал, что выберут тебя.

Она даже ответить не смогла, не говоря уже о том, чтобы взглянуть на него.

Серп Мандела повернулся к Цитре:

— Вы выбрали имя своего исторического покровителя?

— Да, Ваша честь.

— Тогда возьмите это кольцо, которое я протягиваю вам, наденьте его на палец и объявите Средмериканской коллегии и миру, как… вас… отныне… зовут.

Цитра взяла кольцо — руки ее тряслись так, что она чуть было не уронила его, — и надела на палец. Как влитое. Оно было тяжелое; холодное золото оправы быстро потеплело, нагретое жаром ее тела. Она подняла руку, как это делали другие кандидаты.

— Я выбираю имя Анастасия, — объявила она. — В честь самого младшего отпрыска семьи Романовых.

Серпы в зале зашевелились, поворачиваясь друг к другу, и принялись обсуждать услышанное.

— Мисс Терранова, — сказал Верховный Клинок Ксенократ с явственным недовольством в голосе. — На мой взгляд, это неподобающий выбор. Самодержцы России более известны своими излишествами, чем вкладом в развитие цивилизации. А уж Анастасия Романова так и вовсе ничего не успела сделать за свою короткую жизнь.

— Именно поэтому я и выбираю ее, Ваше превосходительство, — парировала Цитра, глядя ему прямо в глаза. — Она была продуктом коррумпированной системы, и поэтому ей было отказано даже в жизни. И то же самое едва не случилось со мной.

Ксенократ слегка напрягся. А Цитра продолжала:

— Неизвестно, чего бы она достигла, если бы прожила дольше. Возможно, она изменила бы мир и обелила имя своей семьи. Я буду зваться серп Анастасия. Клянусь, что принесу в мир столь необходимую ему перемену.

Верховный Клинок смотрел ей в глаза и молчал. И тут один из серпов поднялся и принялся аплодировать. Серп Кюри. Затем к ней присоединился еще кто-то, и еще… Вскоре вся коллегия стоя приветствовала овацией нового серпа Анастасию.

Роуэн знал — они приняли правильное решение. А услышав, как Цитра отстаивает свой выбор имени, он стал восхищаться ею еще больше, чем когда-либо. Если бы он уже не стоял, то поднялся бы вместе со всеми и аплодировал бы ей.

Но вот славословия утихли, серпы уселись на свои места, и серп Мандела повернулся к Цитре:

— Вы знаете, что должны сделать.

— Да, Ваша честь.

— Какой метод вы избираете?

— Нож, — сказала Цитра. — В большинстве моих испытаний мне пришлось пользоваться ножом, так почему сейчас должно быть по-другому?

Разумеется, целый поднос с клинками уже стоял наготове в незаметном уголке зала. Сейчас его принес Цитре серп-юниор, которого посвятили на осеннем конклаве.

Роуэн не сводил глаз с Цитры, но она избегала встречаться с ним взглядом. Она пристально изучала поднос с клинками и наконец выбрала жуткого вида нож Боуи.

— Таким я убила вчера своего брата, — проговорила она. — Я поклялась, что больше в жизни не коснусь этого ножа, и вот пожалуйста, опять…

— Как он себя чувствует? — спросил Роуэн.

Только теперь Цитра подняла на него взгляд. В ее глазах был страх, но не только — в них светилась решимость. «Хорошо, — подумал Роуэн. — Пусть действует решительно. Тогда все закончится быстрей».

— Он на оживлении, — ответила Цитра. — А когда очнется, его будет ждать большая ваза мороженого с горячей помадкой.

— Повезло мальцу. — Роуэн обвел взглядом собравшихся. В этот момент они больше походили не на конклав, а на самую обычную публику в театре. — Предвкушают зрелище. Ну что — устроим им спектакль?

Цитра еле заметно кивнула.

И тогда Роуэн со всей искренностью и сердечностью проговорил:

— Это великая честь для меня — быть выполотым вами, серп Анастасия.

Роуэн сделал свой последний в жизни вдох и приготовился умереть. Но Цитра еще не была готова. Она перевела взгляд с ножа на кольцо у себя на пальце и сказала:

— А вот это тебе за то, что сломал мне шею.

И с этими словами она размахнулась и двинула ему кулаком в челюсть с такой силой, что он едва удержался на ногах. Толпа ахнула — такого никто не ожидал.

Роуэн поднес руку к лицу — из огромной ссадины в том месте, где кольцо рассекло щеку, хлестала кровь.

И вот теперь Цитра наконец занесла нож… но в тот момент, когда она уже собиралась вонзить его в грудь Роуэна, с трибуны позади них раздался крик:

— Остановитесь!

Это говорил Глас Закона. Он протягивал вперед свое собственное кольцо — оно светилось красным. И так же светилось кольцо Цитры. А когда Роуэн оглянулся вокруг, он увидел, что кольца у всех серпов в пределах десяти ярдов от него испускают то же предупреждающее свечение.

— Его нельзя выполоть, — сказал Глас. — У него иммунитет.

Рев возмущения потряс конклав. Роуэн глянул на кольцо Цитры, испачканное его кровью. Кровь передала его ДНК в базу данных иммунитета еще надежнее, чем это произошло бы при поцелуе. Роуэн улыбнулся Цитре в полном изумлении и абсолютном восторге.

— Цитра, ты гений! Но ты ведь и так в курсе, правда?

— Для тебя я почтенный серп Анастасия, — отчеканила она. — Понятия не имею, о чем ты. Это просто случайность!

Но огонек в ее глазах говорил прямо противоположное.

— К порядку! — надрывался Ксенократ, колотя своим молотком. — Немедленно прекратите орать! Требую тишины!

Серпы начали понемногу успокаиваться. Ксенократ воздел обвиняющий палец.

— Цит… хм… то есть серп Анастасия! Вы дерзко нарушили эдикт коллегии!

— Я ничего не нарушала, Ваше превосходительство. Я была готова выполоть его. Это Глас Закона — он остановил меня. Мне и в голову не приходило, что если ударить Роуэна, это даст ему иммунитет.

Ксенократ воззрился на нее с крайним негодованием… а потом вдруг не смог сдержаться — гоготнул.

— Вот коварная хитрюга! — сказал он. — Еще и отпирается, да так правдоподобно! Вы здесь придетесь ко двору, серп Анастасия.

Он повернулся к Гласу Закона и спросил, что же теперь делать.

— Я бы предложил заключение на год, пока иммунитет не закончится, — предложил Глас.

— А что, где-то еще есть такое место, куда человека можно было бы посадить на законных основаниях? — спросил один из серпов.

Весь зал принялся судить да рядить. Кое-кто даже предложил заключить его под домашний арест, что можно было расценить как положительно, так и отрицательно — в зависимости от намерений предложившего.

Пока шли эти жаркие дебаты относительно ближайшего будущего Роуэна, Цитра наклонилась к нему и зашептала:

— У тебя под рукой поднос с ножами, а у восточного выхода ждет машина. — Произнеся это, она выпрямилась, вручая будущее Роуэна в его собственные руки.

Он думал, что еще сильнее восхищаться ею уже невозможно. Она только что доказала ему, что это не так.

— Я люблю тебя, — сказал Роуэн.

— Я тебя тоже, — отозвалась она. — А теперь пошел вон!

На него и правда нельзя было смотреть без изумления. Схватив с подноса три ножа, Роуэн умудрился орудовать одновременно всеми тремя. Серп Анастасия даже не пошевельнулась, чтобы его остановить; а если бы и попыталась, у нее ничего бы не вышло — так стремительно он двигался. Роуэн понесся по центральному проходу, словно огненный шар. Серпы, оказавшиеся поблизости, пытались остановить его, но он крутился как бешеный и разил — ногами, клинками, чем придется. Никому не удалось даже прикоснуться к нему. Серпу Анастасии он казался воплощением гибельной природной стихии. Самые везучие из стоявших у него на пути отделались порезанными мантиями. Менее везучие обнаружили вдруг у себя раны, которые они даже не заметили, как получили. А одному — кажется, серпу Эмерсону, — пришлось отправиться в центр оживления.

Роуэн исчез, оставив за собой настоящее светопреставление.

Пока Верховный Клинок пытался восстановить порядок, серп Анастасия стояла и смотрела на свою руку. И вдруг сделала нечто очень странное: она поцеловала собственное кольцо, сняв с него губами крохотную капельку крови Роуэна. Это мгновение она запомнит навечно.

У восточного выхода действительно стояла машина, как и говорила Цитра. Роуэн думал, что его ожидает публикар. Он думал, что будет в нем один.

Ничего подобного.

Запрыгнув в машину, он обнаружил за рулем… призрака. Сегодня много чего случилось, но именно в этот момент у Роуэна едва не остановилось сердце.

— Добрый вечер, Роуэн, — сказал серп Фарадей. — Дверь закрой, снаружи просто Арктика.

— А? — Роуэн никак не мог постичь, что происходит. — А почему вы не мертвый?

— Я мог бы задать тебе тот же вопрос, да времени нет. А теперь, пожалуйста, закрой дверь.

Роуэн подчинился, и машина унеслась в морозную ночь Фулькрума.

Есть ли у нас враг опаснее, чем мы сами? В Эпоху смертности мы беспрерывно воевали друг с другом, а когда не было войны, мы отыгрывались, избивая друг друга на улицах, в школах или дома, пока не начиналась очередная война; и тогда наши взоры вновь обращались наружу, к врагу, расположенному на более подходящем расстоянии от нас.

Но все подобные конфликты остались в прошлом. «Мир на земли и во человецех благоволение»[17].

За исключением…

Вот в этом-то все и дело: без исключений не обойтись. Я пока еще недолго была серпом, но уже вижу, что Ордену грозит опасность стать таким исключением. Не только здесь, в Средмерике, но во всем свете.

Первые серпы-основатели были истинными провидцами и видели мудрость в приумножении мудрости. Они понимали, что душа серпа должна оставаться чистой. Должна быть свободной от злых помыслов, жадности и гордыни, но сострадательной и совестливой. И все-таки гниль может разъесть даже самое прочное основание.

Если голос совести в серпах утихнет и сменится жаждой привилегий, мы снова станем злейшими врагами самим себе. И чтобы усложнить все дело, в полотне бытия Ордена каждый день возникает новая морщина. Взять хотя бы последний слух, за несколько месяцев распространившийся за пределы Ордена — об этом шепчутся теперь все подряд.

Согласно молве, где-то на свете есть человек, охотящийся за развращенными, потерявшими совесть серпами. И этот человек прекращает их существование, сжигая останки в огне. Одно известно точно: он не рукоположенный серп. Но несмотря на это люди называют его серпом Люцифером.

Я очень боюсь, что это может оказаться правдой. Но еще больше я опасаюсь, что мне хочется, чтобы это оказалось правдой.

Я никогда не стремилась в серпы. Полагаю, именно это и может сделать меня хорошим серпом. Пока что я этого не знаю — я только в начале пути и мне еще многому предстоит научиться. Сейчас мне нужно уделить все свое внимание тому, чтобы выполнять свою работу с чистой совестью и с состраданием, с надеждой, что это поможет нашему совершенному миру оставаться совершенным.

А если когда-нибудь серп Люцифер попадется на моем пути, то, надеюсь, он увидит во мне хорошего человека. Как видел когда-то.

— Из дневника почтенного серпа Анастасии