Очень сложно объяснить, что чувствуешь в тот момент, когда прикасаешься к памяти человека. К тем маленьким частичкам воспоминаний, что как черно-белый ряд старого видеофильма проносятся перед глазами с огромной скоростью и улетают прочь, оставляя после себя легкое горьковатое послевкусие.

Это было подобно на протухшее желе, все еще эластичное, но уже давно потерявшее свой вкус и превратившееся в однородную бесформенную массу, где по иронии судьбы было заключено настоящее сокровище, неведомое никому, не дававшее раскрыть свои секреты, пока к его замку не подступали те, кому были подвластны любые хитроумные замки и память, раскрывшись в одночасье, выдавала все, что хранила многие годы. Увы, невозможно полностью описать словами происходящее, как нельзя увидеть шум, появляющийся в голове в момент контакта, как нельзя схватить руками те небольшие кусочки памяти, будто бабочки, вырвавшиеся из клетки, разлетались в стороны.

Я уже и не помню, что чувствовал в свой «первый сознательный раз». Каждый кто хоть немного представлял зачем он здесь и для чего нужны его знания и навыки, рано или поздно задавали себе подобные вопросы, но к сожалению, а может и к счастью, ответы на них чаще всего были далеки от той реальности, которую все мы старались воссоздать вокруг нас…

Его труп почти разложился. Части его некогда массивного тела превратились в мягкую, почти отслоившуюся от костей жижу, а по всей поверхности тела начали образовываться странные пузырчатые образования. Доктор был рядом. Он стоял немного поодаль от меня и, не выпуская сигарету из рук, смотрел на все происходящее с чувством полного безразличия, словно ему это все уже порядком поднадоело.

— Мне принесли его только вчера. — начал он, слегка покашливая, — Вызвали на работу почти в четыре утра и я так и не успел толком осмотреть его.

Он глубоко затянулся и сбил указательным пальцем сероватый пепел. Его лицо оставалось каменным почти все время, что он стоял возле меня. Морг, да и сама территория прибольничного комплекса, располагавшаяся на огромном пустыре площадью в несколько километров, была экспериментальным комплексом «Антей», где проходили стажировку молодые врачи и психологи-криминалисты.

— Вот, — свободной рукой он взял тоненький, почти прозрачный планшет и, пробежав пальцами по его поверхности, вызвал на дисплей подготовленный отчет о вскрытии, — Здесь есть все, если что-то покажется непонятным, я объясню.

Доктор обогнул белоснежный стол, на котором лежало тело и вышел за пределы комнаты, оставив после себя синевато-серую дымку тлевшей сигареты, поднимавшейся к самому потолку и разбегавшейся в стороны, стоило ей только соприкоснуться с поверхностью.

Отчет в общей сложности не представлял ничего особенного. Обычная рутина, заставлявшая докторов во всем Угольном Мешке штамповать однотипные документы меняя лишь имена погибших и причины смерти.

Дальше читать было бессмысленно. Я отложил планшет и яркий свет его тоненького дисплея сменился потемневшим контуром отчетного документа. Предстояло самое главное. То, ради чего я вообще сюда пришел. Выковыривать воспоминания из памяти людей, при жизни никогда не согласившихся на подобное, было мерзким занятием, но именно оно могло хоть как-то помочь в расследовании убийств, где обычные методы упирались в тупик и не могли продвинуться дальше.

Я приблизился к нему, потер руки и положил их на черно-алую поверхность лба, где кусочки кожи и свернутой крови тут же прилипли к моим пальцам.

Вспышка была яркой и тут же погасла. Боль и напряжение, появившиеся внутри моих глаз, заставили руки впиться в голову покойника и буквально провалиться вглубь его черепа. Воспоминания… их было много. Сотни, тысячи мгновений самых разных категорий и важности хлынули в мою голову и, как таран, ударили в меня. Детство, родители… школьная скамья… молодая девушка… кровь после драки… проводы в армию… Они разлетались в стороны, как стая черных ворон, испугавшихся неведомого путника, забредшего на давно заброшенное кладбище. Я старался остановить их, схватить за хвост, замедлить их полет и вырвать из цепких лап уже погибшего, но все еще хранившего тайны, мозга. Старался всеми силами, но они словно песок, просачивались между моих пальцев, впившихся в мягкую омертвевшую плоть.

Наконец все остановилось, прервалось. Точно так же, как у любого пути наступает конец, память тоже не бывает бесконечной. Я увидел его последние минуты, секунды до смерти, когда неведомая рука, вытянув перед собой широкое дуло пистолета, произвела несколько выстрелов, после чего наступил туман. Он хрипел, кричал и пытался спастись, но к тому моменту, когда остатки памяти вывернулись наружу, а глаза, схватив и закрепив внутри себя образ убийцы, закатились назад, его окровавленное тело погрузилось в черную воду канализации.

Конец.

Теперь можно было вернуться обратно.

Я долго мыл руки — все никак не мог отделаться от мерзкого запаха сгнившей плоти. Затем, убедившись, что дело сделано, направился к выходу. Врач находился в самом конце коридора и мирно беседовал с медсестрой, рядом с которой, паря в воздухе в нескольких сантиметрах от пола, крутился автономный медицинский модуль. Он был похож на грецкий орех-переросток, но помощь которую оказывало это устройство нельзя было переоценить. Взвизгнув, оно еще больше поднялось вверх и тут же уставило на меня свои огромные, похожие на глаза навозной мухи, линзы видеокамер.

Доктор вернулся через секунду. Узнав, что отчет не принес никакой существенной пользы, он слегка огорчился, хотя это вряд ли можно было назвать разочарованием, — он просто промолчал, но и радости по поводу того, что работа, которой он посвятил почти три часа с момента его вызова с работы, не дала никакого результата явно его не обрадовала.

— Что ж, — подытожил он, теребя в своих руках смятую сигарету, — Все равно рад был помочь.

Он вытянул руку в знак благодарности проделанной работы и тут же удалился обратно в конец коридора.

Странно было наблюдать за ним. Он так и не поинтересовался конечным результатом моей работы. Неужели ему не было интересно? Как он умер? Почему? И кто был тем самым? Но ответом видимо было безразличие. То самое, которое я видел на его лице, когда только-только вошел в морг.

Это была моя работа. Грязная, дурнопахнувшая и насквозь пропитанная кровью. Я будто погружался в кровавую ванну из воспоминаний. Нырял в этот почти бездонный бассейн и кружа вокруг бесконечно-конечного числа обрывочных картин из прошлого, пытался схватить то самое необходимое, что было нужно мне и моему руководству.

Дорога в офис пролетела перед глазами почти незаметно. Автомобиль пронес меня по узким улочкам старого города и выбросил, как гильзу, на широкую автостраду, где в бешеном ритме движущегося потока я слился в едином ритме с остальными машинами.

Меня встретили у входа, провели сквозь зал и, поднявшись на самый верх, ввели в кабинет руководителя Департамента Внутренний Безопасности. Мужчина сидел напротив меня и был знаком мне уже очень давно. Его лицо, узкое и вытянутое от природы, почти крысиное, сейчас смотрело куда-то в сторону. Он не обратил на меня внимания даже когда я приблизился к его столу почти вплотную и несколько раз наигранно прокашлял. В конце-концов его взгляд все же вернулся ко мне и разговор, каким бы неприятным он не был, все же начался с приветственной улыбки.

— Я ждал тебя, — начал он. — Есть результаты?

— Кое-что есть.

Он указал на кресло и в ту же секунду сел.

— Отчет о вскрытии читал?

— Да, но в нем нет ничего важного.

— Я знаю, — глава ДВБ ехидно заулыбался. — И все же мне хочется услышать от тебя результат.

— Его застрелил мужчина, примерно сорока-сорока пяти лет, высокий, здоровый, наверное шахтер, потом сбросил еще живое тело в канализацию.

— Память сохранила внешность преступника.

Собеседник наклонился вперед, отчего массивное кресло немного задралось.

— Да, — коротко ответил я, — я могу тебе его нарисовать.

Нас учили этому, искусству воспроизводить на клочке бумаги все, что выхватывали наши руки из памяти людей. Нельзя было надеяться или уповать на технологии, самое важное и ценное в нашей работе было именно то, что голова, каким бы крепким замком она не была закрыта, рано или поздно могла быть вскрыта такими же людьми как и мы. Нужно было уметь применять свои навыки на деле, даже если для этого требовалось лишь бумага и кусок угля.

— В эпоху далеких космических полетов и виртуальной жизни, писать картины углем на белой бумаге, такой же анархизм, как писать письма гелиевой ручкой.

Он улыбнулся. Я чувствовал это, хотя, не поднимая головы, уже несколько минут выводил на листе белоснежной бумаги очертания лица предполагаемого убийцы. Оно было грубым сбитым куском мяса, со сломанным носом и шрамом, пересекавшим почти пол-лица. С короткой стрижкой и толстой, как железобетонный столб, шеей. Правый глаз был более открыт чем левый, а глаза, широко открытые в ярости, вызывали настоящее отвращение.

Портрет был закончен и я сразу положил его на стол.

— Это он? — спросил глава ДВБ, заинтригованно пододвигая к себе лист бумаги.

— Это тот, кого запомнил покойник перед смертью.

— Значит это может быть и не он?

— Очень вероятно.

Собеседник недовольно фыркнул и свернул портрет в тоненькую трубочку.

— Ну хоть что-то, а то мы уже две недели как в глухом лесу, ни улик, ни зацепок, ничего, что могло бы вывести нас на убийц. — он снова развернул лист и посмотрел на портрет, — По крайней мере с такой рожей его будет не так уж сложно найти.

На этом разговор был закончен… почти закончен. Когда я встал с кресла уже был готов покинуть кабинет, меня остановили и попросили вернуться.

В такие моменты всегда чувствуешь себя неловко, особенно, будто ты совершил какой-то проступок и сейчас тебя будут отчитывать как маленького ребенка. Но все сложилось совершенно иначе. Он был мягок, даже удивительно добродушен. Говорил медленно, словно пытался подвести к чему-то такому, чего я вряд ли хотел услышать. Когда же момент был подобран, мужчина встал со своего кресла, вытянул вперед руку с документами и передал их мне.

— Твои документы. Завтра в полдень ты вылетаешь на Луну, там пересядешь на пристыкованный «Атлас» и отправишься на Эндлер.

— Зачем? — спросил я, забирая из его рук документы.

— Есть работа, — коротко ответил глава ДВБ, отворачиваясь и возвращаясь к столу. — Тебя введут в курс дела на месте. Не спрашивай меня об этом, я сам только получаю обрывки информации, но главное, что требуют «местные» — это скорейшее появление «видака». Не знаю точно, что там произошло, но видимо без твоей помощи там не обойтись.

«Видак».

Это слово было как клеймо для всех нас. И хоть оскорбления оно под собой не несло, те кто употреблял его в разговорах или просто изредка выкрикивал вдогонку, явно не чувствовали радости от общения с нами. Мы видели то, чего не могли видеть другие. Дар с которым можно было только родиться становился для таких как я настоящим проклятием. Никто не мог предсказать его появление. Пытались воссоздать его, обучить и даже синтезировать. Но как можно приблизиться к тому, создать условия для появления неизведанного, если сама природа «виденья» была покрыта тайной и даже сами носители этого дара не могли понять его полного происхождения. Да, мы видели… видел и я. Так ясно и четко, что порой не мог отличить реальность от сна. Сна воспоминаний. Чужих, страшных, иногда неприятных и очень противных. Когда копаешься в памяти незнакомого человека никогда не знаешь, что можешь увидеть там. Это как шкатулка. Красивая снаружи, но совершенно неприглядная внутри, покрытая паутиной и пылью. Я не выбирал каким родиться, но мое будущее было определенно с самого рождения.

День прошел. За ним наступило утро и всего через несколько часов я мчался к терминалу космопорта, чтобы успеть на свой рейс. До Луны совсем не спал — жутко болело в голове после очередного расследования. Доктор сказал, что такое будет случаться и с возрастом, который и так был ограничен для нас, такие боли могли лишь усиливаться. Я вытащил пилюлю и быстро закинул ее в рот. Вместе с ревом двигателей и ярким огнем турбин, скрывшихся за окном, я увидел как сильно уменьшились в размерах дома и дороги, как некогда крупные грузовики, носившиеся по автострадам, превратились в муравьев, маленьких и совсем неотличимых друг от друга. Мы взмыли в воздух и вскоре покинули пределы планеты Земля.

Я все думал над тем, что меня ждало впереди. Стюардесса ходила вдоль стройных рядов — разносила напитки, а я смотрел на нее как умалишенный, думая совершенно о другом. Она подошла незаметно и своим голосом заставила меня спуститься с небес и обратить на нее внимание. Ее красивые глаза, слегка прикрытые густыми ресницами смотрели на меня, а губы кротко шевелились выговаривая слова, которые я едва мог различить.

— Вы будете что-нибудь пить? — спросила она, красиво улыбнувшись.

— Нет, спасибо, — ответил я и полез в карман, нервно проверяя наличие таблеток.

Полеты всегда пугали меня. Фобия, от которой я так и не смог избавиться, всюду преследовала меня. Я боялся, что что-нибудь потеряю: деньги, таблетки, документы. Я постоянно держал руку в кармане, где потными пальцами сжимал свернутые документы, время от времени доставая их наружу и пересматривая на тот ли рейс я сел и на какое время назначено прибытие.

Вскоре закричал видеокон (прозрачная, не имевшая материальной оболочки подобие телевизора), пассажирам показывали выпуск новостей. Я встал со своего места и направился в туалет. Политика меня не интересовала, больше всего на свете я ненавидел именно ее, а точнее тех, кто так или иначе был связан с ней и сейчас, крича лоснившимися рожами со светящегося дисплея, призывали людей к очередным выборам.

Пройдя в хвостовое отделение и закрывшись от всего и вся, я подошел к умывальнику и опустил лицо в холодную, почти ледяную воду. Это всегда приводило меня в норму. Мысли быстро растворялись в воде и убегали за ней в сливной канал, оставляя меня почти девственно чистым перед новым погружением в чужую память. Вскоре вернулся на место. Началась подготовка ко сну.

Полет предстоял быть очень долгим. Всего то надо было пристегнуться и откинуть голову назад, пока стюардессы, ходившие по салону, как сестры милосердия, подготавливали людей к искусственному сну.

— Сейчас вы почувствуете небольшое давление в области затылка, — начала одна из них, черноволосая, — не волнуйтесь — это безопасно и вреда не принесет. Спустя десять-пятнадцать секунд каждый из вас заснет и мирным сном.

Она продолжала что-то говорить. Я слушал ее и следил за каждым движением. В этом красивом небесно-голубом костюме, она была подобна кусочку космоса, воплотившегося в нечто прекрасное и решившее остаться на борту, чтобы и дальше радовать пассажиров своей красотой. Говорила сначала быстро… потом все медленнее и медленнее, наконец, когда ее голос и вовсе превратился в нечто неразборчивое и тягучее, я понял, что нахожусь над пропастью, где внизу, в черноте неизвестности, меня ждал сон.

В мозгу что-то щелкнуло. Я попытался понять что это было, но не смог. Голова тяжело опрокинулась назад и завалилась слегка на бок, веки опустились и вскоре сон полностью овладел мной. Она не соврала — больно не было, даже немного приятно. Я летел вниз раскинув руки и всем своим телом впитывал в себя то прекрасное чувство, которое испытывает каждый, кто хотя бы раз возвращался домой после тяжелого рабочего дня и без сил, с чувством удовлетворения и предчувствия чего-то прекрасного, валился в раскрытую кровать, целуя и обнимая долгожданную подушку.

Тело ослабло — по всей поверхности пробежалась волна теплой энергии и все внутри стало безжизненным. Наступила завершающая стадия искусственного погружения в сон…

За свою непродолжительную, с точки зрения простого человека, жизнь я научился многим вещам: одни были важные и критически необходимые для нормального сосуществования в обществе таких же как и я, другие несли в себе лишь сиюминутную необходимость и вскоре терялись в многочисленных уголочках памяти, где вскоре покрывались изрядным слоем пыли и безразличия. Но один навык был для меня очень важен. Я мало спал. Точнее говоря я научился спать всего по четыре часа в день. Жизнь людей, родившихся с даром была коротка не только потому, что до недавнего времени нас просто считали ошибкой природы и убивали на каждом шагу, сколько из-за генетических дефектов, сокративших нашу жизнь почти вдвое. Мало кто доживал до пятидесяти лет. Чаще умирали раньше, гораздо раньше, и в такой ситуации сон был чуть ли не самым бесполезным занятием из всего, что могла предложить жизнь. Я мог бы научиться спать и меньше, сведя количество часов отдыха до двух, а то и до одного часа, но это могло вызвать дополнительные проблемы со здоровьем и еще сильнее сократить и без того непродолжительную жизнь подобных мне.

Я проснулся от крика. Не человеческого. Оно было глухим. Нечленораздельным, звуки в нем смешались в единый гул и были похожи на дутое «У-у-у», когда губы сворачиваются в трубочку и трубач в оркестре начинает свою партию. Но здесь все было иначе. Здесь не было людей, сон все еще владел мною, хотя оковы его слабли, я еще несколько минут находился в его власти, здесь была тишина и белая пелена, опустившаяся прямо перед моими глазами. Гул возник резко, возрастал, потом вновь стихал, чтоб через несколько секунд опять возникнуть у меня за спиной. Я знал кто это был, я помнил это, но всеми силами старался избежать погружения в свои воспоминания, от которых меня каждый раз бросало в холодный пот. Наконец, когда время полета подошло к концу и чья-то рука коснулась моего плеча, мое тело чуть было не подпрыгнуло на месте. Ремни удержали меня, а стюардесса, та самая черноволосая красавица, что погрузила меня в сон, вновь дотронулась до меня. Ее улыбка успокоила меня и я почувствовал облегчение. Как в детстве, когда видишь кошмарный сон, просыпаешься в окружении родителей, сбежавшихся на твой крик и успокаивавших тебя, говоря о том, что все это было не по-настоящему.

— Мы почти прибыли, — заговорила она, — Осталось два часа до космопорта Эндлера.

— Спасибо, — еле выдавил я из себя, потирая рукой вспотевший лоб.

— С вами все хорошо? У нас есть доктор на борту, он может помочь.

— Нет, — отрицательно качал головой, — Это все сон. Кошмар. Когда долго сплю, всегда снятся кошмары.

Она улыбнулась и немного подождав, спросила.

— Вам что-нибудь принести? Хороший кофе поможет вам взбодриться.

Я согласился. Не знаю почему, но после искусственного сна мое тело и организм буквально трясло и лихорадило. Кофеин должен был помочь, хотя я не был в этом уверен и вскоре с осторожностью отхлебнул принесенный в красивой чашке дымящийся кофе.

Мы прибывали к месту. Картина за окном огромного космического лайнера изменилась до неузнаваемости. Вместо привычных земных дорог и зданий, острыми копьями тянувшихся в самое небо, здесь я увидел нечто иное. Другой мир. Совершенно незнакомая инфраструктура, одно и двухэтажные здания, как раздавленные червяки, ползли по всей поверхности видимого мною пространства, а космопорт, единственный объект еще как-то напоминавший земные здания, мигал словно новогодняя елка. Облака рассеялись сразу как корабль начала снижение, и в эту секунду, с высоты мне удалось окинуть взглядом почти весь видимый Эндлер до самого горизонта. Время показывало половину первого ночи, город спал, но его важные части: космопорт, водоочистительная станция и другие, до сих пор жили своей жизнью, подмигивая подлетающему кораблю своими горящими дневным светом глазами.

— Вниманию пассажиров, мы подлетаем к космопорту с восточной стороны. Будьте готовы к небольшой тряске и дискомфорту. Возможны резкое повышение артериального давления и боли в груди, если почувствуете недомогание, сразу обратитесь к стюардессе и вам немедленно кажут помощь.

Голос командира лайнера смолк и люди, сидевшие впереди и позади меня оживленно засуетились. Кто-то сворачивал в карман электронную газету, светившуюся ярко зеленым светом, кому-то пришлось пересесть, попросив в этом помощи стюардессы. Все вдруг ожило и зашевелилось.

Корабль немного подался вперед — пошел на посадку. Крен становился больше и больше, а когда угол снижения оказался ощутим даже для меня, под корпусом громадной машины вдруг что-то гулко взорвалось. Мне показалось, что часть нашего корабля только что перестала существовать и отделилась от нас, но спустя мгновение скорость, нараставшая вот уже минуту подряд, вдруг резко упала и корпус лайнера быстро выровнялся относительно посадочной полосы.

Страх внутри меня пропал почти сразу как и появился. Я давно не летал на такие дальние расстояния и совершенно забыл, как происходит посадка столь массивных и неуклюжих на первый взгляд пассажирских машин. Взрывов, который как мне показалось, должен был разорвать все под корпусом космического корабля, оказался выброс энергии, заставивший почти мгновенно скинуть скорость перед самым космопортом и зайти на посадку почти в идеальных технических условиях.

Прозвучал сигнальный свист и над головами зажегся красный свет. Пассажиры несколько засуетились, прямо как в тот момент, когда должны были погрузиться в глубокий сон, и постепенно стали готовиться к выходу. Стюардессы выполняя свои обязанности, направились вдоль длинных черных рядом, успокаивая взволнованных таким резким и необычным снижением, пассажиров.

Наконец космический корабль завис над посадочной площадкой и поднимая взвихрения каменно-пустынной планеты, начала плавно опускаться на мигавшую по окружности точку посадки.

«… уважаемые пассажиры! Корабль прибыл к конечному пункту назначения Эндлер и в скором времени совершит посадку у терминала номер два. Соблюдайте осторожность во время процесса посадки и не вставайте со своих мест, пока корабль не коснется земли. Спасибо, что выбрали нашу компанию».

Голос смолк и под корпусом громадного космического корабля почувствовался очень сильный удар. Несмотря на то, что командир корабля всеми силами старался избежать «грубости» во время соприкосновения с землей, стыковочные механизмы скрепя и царапая посадочную поверхность, грузно ударились о посадочную площадку.

Вибрация распространилась по всему корпусу и больно отозвалась в мышцах ног. На мгновение все замерло, почувствовалось спокойствие, но спустя секунду, мощь работающих двигателей вновь дала о себе знать.

В общей сложности посадка заняла более трех минут и когда я смог встать со своего кресла и выбраться наружу, моим глазам предстала картина неба, переливавшегося в своей цветовой гамме всеми возможными красками и оттенками. По началу я так и не смог понять почему это происходит здесь, на планете, где в принципе такое не могло возникнуть из-за природных катаклизмов бушевавших на всей поверхности Эндлера уже много веков. Путеводитель (нагло всунутый мне в руки одним из проводников во время посадки) гласил, что такое явления стало результатом неудачного эксперимента ученых ранних экспедиционных эпох, пытавшихся быстрыми темпами привести атмосферу планеты в нужное, для жизни человека, состояние.

Проходя через терминал, я вдруг увидел на небе вспышку. Среди многочисленных волнений и ярких огней, что как бисером были рассыпаны по небу, эта вспышка выделялась какой-то невообразимой яркостью и четкостью, будто кто-то вверху, увидев как новые люди прибыли на эту странную и страшную (так мне показалось на первый взгляд) планету, решил произвести салют в честь столь грандиозного события. Но спустя пару секунд, рассеявшись сотнями мелких частичек, за первой вспышкой последовала вторая, а за ней следующая и так до тех пор, пока все небо над головой не залилось яркой пеленой света. Я пытался сосчитать их, но к тому моменту, когда успел дойти до двадцати, меня остановила чья-то рука, схватив толстыми пальцами за плечо.

— Документы, — послышался грубый голос охранника, чье лицо было скрыто за бронированным шлемом, а в том месте, где располагались глаза, светился небольшой экран, явно указывавший на то, что передо мной стоял не живой человек. Среди почти живых интонаций и вибраций, точно копировавших человеческий голос я сразу услышал электронное «жужжание», а за ним и ломанные движения рук и ног. Истукан шагнул назад, затем повернулся и, просканировав документы, освободил путь для дальнейшего пути.

Космопорт не был похож на все то, что мне ранее доводилось видеть. Здесь не было широких посадочных полос, куда могли садиться многочисленные космические корабли, не было огромных зданий, принимавших в себя сотни пассажиров со всей системы, не было даже элементарных карбоновых переходов, дававших возможность переходить из одного терминала в другой не выходя на открытое поле и не подвергая свою жизнь опасности. Здесь все было по-другому, не иначе, а именно по-другому. Немного чуждо, немного враждебно, немного не по себе. Я шел вперед по вытоптанной дорожке и под моими ногами хрустел песок ярко-желтого цвета, рассыпанного словно ржавая стружка.

— Мистер МакКомли! — кто-то окликнул меня. — Ми-и-стер МакКомли!

На этот раз голос оказался совсем близко и чьи-то шаги начали приближаться со стороны выхода из терминала.

Молодой парень, лет двадцати пяти-шести, тяжело дыша и удерживая старую потрепанную сумку под боков, остановился прямо передо мной. Его кучерявые, словно измазанные сажей, волосы поднимались над его головой, а редкие порывы ветра, прорывавшиеся сквозь плотную завесу энергетического купола, наброшенного на космопорт и защищавшие жителей от безжалостной стихии планеты, подбрасывали их вверх, оголяя его высокий и блестящий, от выступившего пота, лоб.

— Вот… вы… где. — все еще тяжело дыша, он пытался выговорить слова. — Меня зовут Самюэль. Друзья называют Сэм, но я стараюсь не обращать на это внимание.

Наконец, когда дыхание мальчугана пришло в норму, он протянул свою худощавую руку и поздоровался, стараясь все еще держать сумку на весу.

— Вы ведь Макс МакКомли, так ведь? Правда? Как это здорово! Мы ждали вас. Знаете, это так удивительно видеть, что к нам прилетели с Земли. А вы знаете что у нас тут происходит? Какой год по местному календарю и как люди называют стряпню, которую готовит наш местный повар из выращенной на этой земле травы?

Он схватил меня за руку и повел сквозь столпившихся людей, стоявших возле терминала и ожидавших своей очереди на осмотр к врачу.

— Погодка сегодня не очень, но купол сдерживает ее, иначе тут была бы настоящая катастрофа. Видите те вихри? — он вытянул руку и, когда мы вышли на более просторную площадку, где прибывшие вместе со мной люди и постройки космопорта не мешали обзору, указал на настоящие торнадо, метавшиеся вдалеке и поднимавшие в небо целые скопления пыли и песка. — От нас бы тут ничего не осталось. Правда, не знаю как тут жилось первым поселенцам, но основать это место было настоящим подвигом.

Мальчик продолжал говорить. Его язык не умолкал даже тогда, когда была пройдена львиная доля пути от места посадки и до главного корпуса, откуда время от времени отходили поезда на дальние поселения, разбросанные по всей планете.

— Я видел вспышки на небе, — решил прервать его монолог, думая, что этим немного поубавлю его пыл, но лишь раззадорил говорливого мальчугана.

— О! Это наши ученые. Атмосфера здесь совсем не ахти — дышать снаружи, за куполом, практически невозможно без кислородных баллонов и специальной амуниции, поэтому мы вынуждены почти все свое время находиться здесь. Профессор Иванов, наш главный «головастый» ученый, как-то давно выдвинул гипотезу, что все планеты живые. Нет, не то, что бы они могли с нами разговаривать или давать советы, но по своей природе они могут понимать или осознавать происходящее вокруг. Старик сказал, что каждая планета развивается как и человек, проходя определенные этапы. Ну, сами знаете, младенец, ребенок, подросток, взрослый человек, старик и все в этом роде. И в зависимости от того на какой стадии развития находится планета, она может тем или иным образом контактировать с такими как мы. Говорят, когда первые люди только высадились сюда и попытались основать первые поселения и космопорт, атмосфера была такой, что один лишь вздох мог разъесть все внутренности человека. Но потом…

Он хитро прищурил глаза, смакуя момент, который по его мнению являлся самым знаковым в его научной лекции.

— Что потом? — спросил я, заходя внутрь главного корпуса, откуда начали доноситься звуки отъезжающих поездов.

— Планета начала меняться. Нет, конечно, на открытие мирового масштаба это не тянет, но тут вся соль в том, что меняться начала она не потому, что так было заложено природой, а потому, что этому способствовали люди, точнее их появление на поверхности этой планеты.

— Но ведь это естественно.

— А вот и нет! Вокруг нас, в этой системе есть десятки подобных планет, которые по возрасту примерно одинаковы и являются ровесниками нашей, но по какой-то причине не подошедшие под заселение. И знаете что? — он вновь остановился и хитро посмотрел на меня, — Они никак не изменились, в отличие от нашей, хотя влияние науки и жизнедеятельности нашего поселения здесь настолько минимально, что ими можно пренебречь.

— К чему ты все это говоришь?

— Она чувствует нас и старается всеми силами подстроить собственную атмосферу под нашу физиологию.

— Очень может быть, — решил согласиться я, чтобы просто отцепиться от назойливого парня.

— Вам следует поговорить с профессором Ивановом, он все вам расскажет подробно.

— Спасибо, — ответил я, — но куда мы идем?

И действительно, мы очень быстро оказались в незнакомом для меня месте. Воздух стал другим, вокруг появилась охрана, бродившая вдоль железнодорожных полотен, повторно проверявших вновь прибывших на наличие запрещенных вещей.

— Нам сюда.

Самюэль вновь схватил меня за руку и повел на этот раз куда-то в сторону. Пройдя немного влево и затем, спустившись по достаточно крутой лестнице вниз. где сейчас жужжала аппаратура и гудел сварочный аппарат, мы оказались возле длинной очереди других людей, толпившихся у входа в медицинский кабинет.

— Простите, извините!

Он громко произносил извинения, параллельно проталкиваясь сквозь стену из живых тел, матерившихся на худощавого мальчугана, вне очереди лезшего к заветному кабинету.

— У меня бронь! Вы все это знаете!

— К черту бронь, это уже ни в какие ворота не лезет!

Потом полились проклятия, когда же стоявшие увидели меня и то, что я следовал за ним с таким же упорством расталкивая людей, ругань стала просто невыносимой.

Наконец, двери кабинета распахнулись и вместе с глазами, уловившими яркий свет медпомещения, мой нос вдохнул резкий запах антисептика, чуть было не вывернувший мои внутренности наружу. Я хотел было отступить, выйти обратно наружу, чтобы только не чувствовать этого, но позади оказалась стена, а парень, буквально втолкнувший меня в это место, вдруг исчез, оставив после себя лишь едва уловимое «Я найду вас сразу после осмотра.»

Отступать было некуда и я сделал шаг вперед. Глаза до сих пор не могли ничего различить и как слепец, я двигался вперед, пока передо мной, хрипя, не появился взрослый мужской голос.

— Это пройдет. — начала он, — Закройте глаза и посмотрите сквозь веки на источник света — дайте глазам немного привыкнуть к нему.

Я сделал так как он и просил. Боль стала проходить. На смену черным кругам перед глазами и яркому блеску висящих над головой ламп, стало приходить нормальное изображение медицинского кабинета, где все в принципе было подчинено строгому аскетизму, царившему здесь видимо не один год.

Доктор сидел в углу кабинета возле многочисленных приборов, сверкавших только ему понятным светом и диаграмм. Что-то звенело, где-то у ног, проходила едва ощутимая волна вибраций, как после мне стало известно, от работы подземных роботов, рывших тоннели в поисках полезных ископаемых.

Он сидел уткнувшись в электронные документы и от света горевшего монитора его глаза словно сливались с компьютером в единое целое, превращая и без того безжизненное лицо в нечто среднее между человеческим и искусственным. Наконец, когда прошло почти две минуты он вдруг обратил на меня внимание и повернулся ко мне, снимая очки и поправляя оправу правой механической рукой.

— Так это вы, — начал он, хрипя нечеловеческим голосом. — Присаживайтесь, будем вас оформлять.

После этого он вновь отвернулся. Я сел на медицинское кресло справа от него и тут же почувствовал горьковатый запах тлеющей сигареты. Не знаю почему, но мне стало страшно. Как-то все здесь было неспокойно и неуютно. Вылет с Луны, искусственный сон, кошмар, явившийся мне во сне, дрянная планета, медицинский кабинет с врачом с железной рукой больше напоминавший палача в пыточной камере и этот запах сигарет.

Он заговорил со мной лишь после длительной паузы. Набрав какие-то данные на клавиатуре, доктор повернулся, встал со своего места и теперь громко, почти строго, как учитель ученику, стал задавать вопросы.

— Как долетели?

— Нормально.

— Нормально, — передразнивая, повторил он, — Самое плохое слово в нашем языке. Оно не означает ровным счетом ничего. Что значит нормально? Плохо, но не так, что бы совсем никак? Или хорошо, но могло быть и лучше?

— Я не знаю. Просто нормально, вот и все.

— Конечно.

Он улыбнулся. Из-под стекол его очков глаза стали блестеть каким-то необычным светом. — Что ж, — продолжил доктор, — давайте заполним анкету. Не бойтесь, это не представляет собой ничего сверхъестественного, обычная формальность, которая должна быть соблюдена даже в такой дыре как наша.

Мужчина прошел немного дальше и сел уже за другой, стационарный компьютер, мигавший до этого тускловато-бледным свечением.

— Итак, ваше полное имя, фамилия?

— Макс Джэймс МакКомли.

— Мак… ком…

— Через О.

— Спасибо, я понял.

Он продолжал вводить данные, пока перед ним не появилось надоедливое сообщение о входящем звонке. Экран перед его глазами стал неприятно мигать, требуя ответа на входящий звонок, но врач почему-то не спешил это делать, будучи явно недовольным что его отвлекают в самый разгар работы.

Вскоре он отложил документы и все же ответил.

— Он у тебя? — спросил женский голос.

— Да, Сэм привел его только что. Заполняю документы.

— Когда закончишь с ним, скажи пусть ждет у разъездного пути прямо на перроне, я встречу и дальше возьму его под свою опеку.

— Хорошо, а теперь с твоего позволения я доделаю работу.

Не дождавшись ответа, он вытянул металлическую руку и закрыл на широком виртуальном мониторе всплывающее переговорное окно.

— Возраст? — продолжил он, не оборачиваясь ко мне.

— Тридцать четыре.

— Молодой.

Дальше — больше. Это было похоже на допрос нежели медицинское обследование. Доктор продолжал задавать их, спрашивать кто я кем работал до этого, пока не спустился по трапу с космического корабля, которого «каким-то чертом занесло в эту глухомань». Не знаю каким он был на самом деле, но по одному лишь разговору мне стало понятно, что данный человек не просто не испытывает никакой радости по поводу своего пребывания в этом месте, но и искренне сочувствует всем, кого «нелегкая» занесла на эту планету.

— Ну что ж. — с чувством удовлетворения он встал из-за компьютера и направился ко мне. — Теперь осмотрим вас.

Взяв в руки несколько медицинских инструментов, он приблизился ко мне и стал осматривать, водя каким-то странным прибором вдоль всего тела.

— Как давно спали? — светя небольшим фонариком в мои глаза, спросил доктор.

— Совсем недавно, как летел сюда.

— Правда? А такое ощущение будто не спали целую вечность.

Может он и был прав. Несмотря на столь длительное пребывание в искусственном сне, я все равно чувствовал себя невыспавшимся. Глаза закрывались сами собой, но я все же держался подальше от этого, зная, что ничего хорошего объятья Морфея мне не предвещают.

— Странно, что вы сюда прилетели.

— Это так удивительно?

Он утвердительно кивнул головой.

— Там за дверью еще несколько десятков таких же как и я. А еще я видел как вместе с нашим кораблем сюда приземлился еще один и людей там было гораздо больше.

— А, вы об этих, — с явным презрением в голосе проговорил он, — Нет, они не новые здесь. Это вахтеры. Рабочие с соседней планеты Радлер. Они прилетают сюда раз в земной квартал, потом улетают и им на смену приходят другие. Я знаю каждого из тех, кто сейчас стоит там, — он вытянул свою металлическую руку и указал на дверь. — Уже по голосу узнаю. В нашей системе мы называем их «кротами», потому как единственное что можно делать на планетах в этом месте — это добывать метум.

— Метум?

— Яркий такой минерал. Я мало что понимаю в его строении и свойствах, спроси лучше у кротов, они расскажут тебе больше.

Он снова стал кружиться вокруг меня со своим прибором, то поднося его ко мне, то наоборот, отдаляя почти на вытянутую руку. Затем, когда все было готово, он отложил его в сторону и сел за компьютер, внося полученные данные в общую базу данных.

— Теперь все.

Сигарета задымилась в его зубах. Затягиваясь все сильнее и сильнее, он вскоре высосал из маленького белого свертка почти все живое. Оставив в своих сжатых металлических пальцах лишь желтенький обрубок, который вскоре благополучно утонул в цилиндрической мусорной корзине.

— Ваша рука? — вдруг спросил я, сам не понимая зачем.

Он поднял ее вверх, покрутил и тут же опустил.

— А что с ней не так.

— Потеряли на войне.

— Я? Нет. Это результат моей вредной привычки. Облитерация сосудов и прочее. Слишком много медицинских терминов — вы не поймете.

— И нельзя было никак ее спасти?

— Кто моменту, когда я почувствовал боль в пальце, а потом и во всей руке, ее спасти было невозможно. Пришлось ампутировать. Но как вы можете заметить, привычка оказалась сильнее здравого смысла.

Он ударил ногой о мусорку, где все еще дымились остатки сигареты.

— Ну а вы?

— Что я?

— Сказали зачем вы должны сюда прилететь?

— Требуется моя помощь, — ответил я не понимая к чему он клонит.

— И все? В таком случае думаю я не буду раскрывать все детали, пусть вам скажут это после.

Он сделал последние записи и попросил покинуть кабинет.

«Странный он» — подумал я, выходя из кабинета в коридор, где все еще толпилось более двадцати человек. Они косо смотрели на меня, кто-то даже толкнул в спину, но когда обернулся посмотреть на него, то не увидел ничего кроме широких спин повернутых ко мне и лиц, не обращавших на меня внимание.

Перрон был недалеко. Накрытое место находилось слегка внизу, почти у самого края громадного купола, за которым бушевала ненасытная природная стихия. С этого места, как паутина, во все стороны расходились многочисленные железнодорожные пути, по которым почти каждый час в разные концы планеты, по подземным путям, уезжали поезда с рабочими и учеными. Я смотрел на все это и не мог понять, как в таком месте, неприглядном и враждебном, вообще можно жить и не бояться за свою жизнь.

Вскоре ко мне подошла незнакомка. Одетая в короткую коричневую кожаную куртку с небольшими заплатками и в камуфляжных штанах, она походила скорее на бездомного, нежели на человека, с мнением которого считались если не все, то очень многие. Она подошла тихо, почти бесшумно и когда я смог ее заметить, она стояла почти вплотную ко мне, держа в руках электронные документы, оформленные на мое имя и карточку-пароль, готовую к использованию.

— Добрый день, — она приятно улыбнулась, — А может и вечер, у нас тут из-за облачности никогда не знаешь какое время суток в данный момент.

Я натянуто улыбнулся.

— Меня зовут Светлана Перова. Я старший научный сотрудник. Заведую планетарной лабораторией на Эндлере. В отсутствии профессора Иванова имею честь называться первым человеком-ученым на этой планете.

Наверное, это была одна из тех глупых и непонятных профессиональных шуток, которые представители разных социальных классов на этой планете любили рассказывать друг другу, в компании таких же как и они.

— Рад знакомству.

Я пожал ей руку и к собственному удивлению заметил, что ее руки, казавшиеся маленькими и хрупкими, на деле же обладали довольно крепкой хваткой, которой мог позавидовать даже мужчина.

— Куда теперь? — спросил я.

— Скоро наш поезд. Мы отправимся к восточной части нашего огромного комплекса.

— Я думал комплекс это где-то здесь?

— Нет. Мы разбросаны почти по всей планете, это и удобно и плохо одновременно. С одной стороны мы можем охватывать исследованиями всю поверхность и анализировать данные со всех концов, складывая общую картину воедино, но с другой, сбор таких данных очень сложен, не все станции успевают делать измерения вовремя: люди устают, погода порой мешает, аппаратура выходит из строя. Иногда нам приходиться носиться из одного края планеты в другой, чтобы получить сведения — это замедляет нашу работу. О, вот и наш поезд.

К перрону подъехало нечто, что при ближайшем рассмотрении можно было назвать пилюлей, увеличенной в тысячу раз, с прикрепленным двигателем и толстенными окнами, за которыми было невозможно хоть что-то рассмотреть. Внутри однако все было немного получше. Тепло, сухо. Мы сели прямо у входа и вскоре «таблетка», скрипя и шоркая о полотно, помчалась вперед. На поверхности наш путь был недолог — я так и не смог разглядеть ничего, что меня очень сильно интересовало, единственное, что смог уловить мой взгляд прежде чем поезд скрылся под землей, так это огромное торнадо, поднявшееся над горизонтом и уходившее далеко в небо.

Я был разочарован и это чувство мне не удалось скрыть от нее. Светлана сидела напротив и не спускала с меня взгляда. Поначалу меня это лишь забавляло, но уже к половине пути раздражение начало давать о себе знать все сильнее. Вскоре я не выдержал и обратился к ней.

— Вы смотрите на меня так, будто я неведомее существо, требующее срочного изучения. Неужели я так непохож на простого человека.

— Извините, — она на секунду опустила глаза, — Просто люди с Земли у нас нечастые гости. Точнее говоря за все время, что я здесь, я видела лишь одного, да и то он был тут с проверкой, на пару часов, и вскоре улетел отсюда, разумно заметив, что больше не собирается возвращаться сюда. Вы первый за пятьдесят один месяц землянин, который при мне посетил нашу мрачную планету, вот поэтому я смотрю на вас как дура и не могу отвести глаз.

— Интересно?

— Очень.

Поезд резко углубился в своем движении. Путь стал крутым и в некоторых местах, особенно слабоосвещенных, скорость падала почти до минимальных показателей, чтобы на крутом повороте не сойти с пути и не разбиться насмерть.

Мы сидели молча. В вагоне кроме нас не было никого и молчание, каким бы неуютным оно не казалось в первые минуты, сейчас было тем спасением от дурацкого и не очень приятного с ее стороны внимания.

Вагон слегка встряхнуло. На секунду мне показалось, что огромная таблетка-поезд, оторвавшись своей тушей от железнодорожной полосы, взлетела в воздух и была готова упорхнуть в самое небо, если бы над головой сейчас не находился почти десятиметровый слой породы.

Потом путь выровнялся — скорость нормализовалась и уже до самого конца практически не изменялась. Мы двигались ровно, даже стук колес и скрежет креплений о металлические опоры движущейся машины уже не так сильно донимали мой слух, что просто не могло меня не радовать.

Я посмотрел на нее, бросил всего лишь секундный взгляд на сидевшего напротив меня соседа, как этого стало достаточно, чтобы вновь возобновить ее неуемное и бушевавшее внутри любопытство. Она спрашивала о Земле, о том какая там погода и что нынче носят светские люди, чем питаются и бывают ли на поверхности такие же штормы и громадные торнадо как здесь. Я отвечал. Коротко. Нехотя. Даже с небольшой долей злобы, чтобы она наконец поняла, что я просто хочу добраться до нужного места, зайти в отведенную для меня комнату и побыть один, привести свои мысли в порядок, чтобы после, когда настанет время, приступить к выполнению своих обязанностей.

Но она не унималась. Каждый мой ответ лишь продуцировал ее вопросы и она все сильнее продолжала давить на меня, стараясь вытащить всю информацию о родной планете, о которой, как я потом понял, она узнавала лишь из сводок информационных программ.

— Ты никогда не была на Земле? — спросил я ее, когда понял на чем зиждилось ее неуемное любопытство.

— Нет, — ответила она, — было пару моментов в моей жизни, когда я имела возможность перебраться туда, но… что-то не сложилось.

Теперь стало любопытно мне.

— Как же так?

— Не знаю, — Светлана пожала плечами и вместе с ними зашевелились длинные белые волосы. — Сначала я думала, что все еще впереди, что время еще предоставит мне такую возможность, но, когда я очутилась здесь, то будто попала в трясину. Здесь вся моя жизнь. Она затянула меня полностью. Исследования, докторская работа, единомышленники, семья.

— Семья? — переспросил я.

— Да. Сэм — мой сын.

Я очень сильно удивился. Глядя в ее голубые глаза, на эти правильные, с точки зрения пропорций и красоты, черты лица и казалось хрупкий, почти хрустальный подбородок, она совсем не походила на мать своего кучерявого сына, который едва мог быть даже ее самым дальним родственником.

— Я знаю о чем вы сейчас думаете, — заулыбалась женщина. — у всех такая же реакция, когда они впервые слышать подобное. Да, он не мой родной сын, но после смерти его родителей я взяла на себя опеку над мальчиком.

— Благородно.

— Не совсем так, я просто понимала, что никто другой этого не сделает. Хотя признаюсь вам, что мне пришлось долго ждать, пока я полюбила его как родного. Наверное, это одно из самых нужных человеческих качеств: любить и привыкать к тому, что раньше нам казалось чуждым и неродным. Надеюсь когда-нибудь и эту планету мы полюбим как родную.

Поезд резко поднялся вверх. Мы стали подниматься так быстро, что всего за каких-то десять-пятнадцать секунду обстановка вокруг нашей движущейся таблетки изменилась практически до неузнаваемости. Мы вырвались, если можно так сказать, из плена черноты подземного туннеля и выпорхнули на поверхность словно струя горячего гейзера, буквально воткнувшись в перрон, где уже нашего приезда дожидались многочисленные пассажиры.

«Приехали». Коротко подытожила Светлана и быстро встала с места.

Я последовал за ней и выйдя наружу мы вскоре оказались в объятьях толпившихся у входа рабочих, чьи потные и грязные тела воняли так, что мне стало трудно дышать.

— Они только со смены, придется потерпеть.

Женщина видела мою реакцию и постаралась как-то скрасить это, но было поздно. Я чувствовал как к моему горлу стал подкатывать комок, готовые вырваться наружу и извергнуться прямо на перрон. Секунда. Другая. Я прижал ладонь ко рту, протискиваясь сквозь шатавшуюся потную массу и лишь неимоверным усилием воли заставил рвотному позыву ослабить свою хватку, дав мне время добежать до туалета. Вот там то я и дал себе волю. Сколько это продолжалось я не мог сказать даже приблизительно. Может минуту, а может и все десять, но когда я смог оторвать голову от заржавевшего ободка унитаза и кое-как осмотреть то место, куда вывалилась не самое приятное, что было в моем желудке, возле меня уже стояло несколько людей. Светлана и доктор, дежуривший на перроне в момент нашего приезда были тут как тут. Помощь не понадобилась — я сам отказался от нее, отмахнувшись от предложения сухопарого врача пройти к нему в кабинет на обследование.

— Нет, спасибо. Со мной все хорошо. Я уже был у вашего коллеги, когда спустился с трапа корабля.

Он сразу понял про кого шла речь, демонстративно показав на руку и наигранно согнув на ней пальцы, как бы указывая на искусственность конечности.

— Да, вы говорите именно про него.

Я вышел на улицу. Глубоко и нервно дышал. Нет, это место было совсем не тем, что я хотел увидеть по прилету сюда. Здесь все было по-другому. И хотя картина за энергетическим куполом практически не отличалась от того, что я видел возле космопорта, я был рад, что наконец смогу узнать зачем я вообще прибыл сюда.

Дальнейший наш путь составила пешая прогулка. Света специально не вызвала дорожный транспорт, желая самой показать как вообще здесь живут люди. И что сказать, ее навыкам гида могли позавидовать даже матерые ребята из туристических компаний. Она вела меня вперед и подробно, насколько женщина могла себе позволить, рассказывала о всем, на что падал мой взгляд.

— Здесь мы проводим большую часть времени, — она указала на двухэтажное здание, похожее на сплюснутый гриб, расположившийся у самой кромки огромной траншеи, тянувшейся за пределы купола и которая когда-то видимо была руслом реки или чего-то в этом роде. — Проводим исследования почвы, атмосферы, работаем над улучшением климата и всячески пытаемся стабилизировать почвенный состав планеты, чтобы на ней можно было хоть что-то вырастить. А вот тут… — теперь она указывала на маленькие домики, сплошными линиями, как капиллярами, разрезавшими весь этот небольшой «район» по всей его площади, — жилые кварталы. Мы их так называем, хотя многие здесь только ночуют, а все остальное время проводят либо за рабочими местами, либо вообще селятся друг к другу.

Она говорила, но теперь уже без энтузиазма. И тому была причина. Одного лишь взгляда на эти полумертвые строения, которые наверное едва ли заполнялись наполовину, было достаточно чтобы впасть в уныние. Затем она указала на здание побольше. Оно стояло аппендиксом, поодаль от других, и было необычайно крупнее. Свет там, по словам Светланы, никогда не тух, а сам его хозяин был человеком закрытым и очень строгим, хотя его знаниям и упорству мог позавидовать любой.

— Профессор не любит, когда его беспокоят по пустякам, а пустяками он считает все, что не входит в круг его интересов. Я как-нибудь попытаюсь вас с ним познакомить, но ничего обещать не буду, сами знаете люди здесь разные.

Потом был корпус администрации. Главное здание в этом отдаленном от космопорта районе размещалось в центре и всем своим видом говорила «Я здесь главный». Тут было все: охрана, камеры, ограждение по периметру обозначенном красной пунктирной линией, переход за которую карался арестом. Здесь царила строгость и все решения, так или иначе менявшие жизнь в районе и на планете в целом, принимались именно тут.

— Вот мы и пришли. — Светлана указала на темную дверь такого же темного одноэтажного здания. — Здесь есть все, но без излишеств, мы ведь не на Курт-Рагиле, так что о бассейне и джакузи можете даже не спрашивать.

Я улыбнулся. Для галочки. Потом открыл дверь и шагнул во тьму. Она не последовала за мной и как тот молоденький паренек Сэм, втолкнувший меня в медицинский кабинет доктора с железной рукой, она быстро исчезла, сказав лишь то, что на следующее утро сама найдет меня и добудет пропуск в здание администрации, где мне все расскажут более подробно.

Прозвучал щелчок. Замок закрылся и я опять остался один на один с самим собой. Может это даже было и лучше. Люди утомили меня. Я не привык к такому вниманию и быстро уставал, теряя контроль над собой. Мои ноги становились слабыми, я буквально валился на землю, но все же смог дойти до кровати и присесть на ее край. Женщина не обманула — здесь действительно царила спартанская обстановка. Кровать, шкаф, небольшое отделение для санузла и кабинки для душа, кухня или что-то в этом роде здесь отсутствовала напрочь.

«Наверное боятся возгорания»- подумал я и не раздевшись завалился на бок.

Я хотел спать. Точнее не я, а мой организм. Полет в искусственном сне не дал никаких результатов. Он был подобен алкогольному угару, когда человек, пьяный вдрызг, проваливался в нечто, что нельзя было назвать сном. Скорее это был наркоз или стадия между наркозом и принудительным сном, гипнозом, когда тело больше не подчинялось его хозяину, а разум все еще мог работать.

Но здесь я был уже бессилен. Когда я почувствовал под собой мягкое одеяло, а голова невольно закатилась на квадратную серую подушку, мои силы были уже на исходе. Я уснул. Как ребенок. Тихо и спокойно.

В этот день светило яркое солнце. Его желтый, почти белый, диск вращался над моей головой и любые попытки прищурив глаза посмотреть на него, заканчивались временной слепотой. Черные круги наполняли мой взгляд, я отшатывался в сторону и назад, как вампир, на которого случайно упало солнечное прикосновение, и с силой, почти до боли в веках, стал растирать своими маленькими ручками голубые глаза.

Мать была рядом. Она всегда была рядом. Куда бы я не пошел, где бы не пытался скрыться от этой вездесущей матушки, она всегда была рядом.

Ее голос был мягок и приятен на слух. Даже когда она кричала во всю силу, пытаясь окликнуть меня убегающего прочь в высокие шеренги длинной, как копья, кукурузы, ее голосок никогда не переходил на хрип. Он струной звенел у нее в груди и, вырываясь наружу, пролетал над полем, добираясь до меня куда бы я не скрылся.

Я пытался убежать от него. Убегал все дальше и дальше. Порой расстояние было таким, что самого дома и людей, с такого расстояния превратившихся в едва заметные черные точки, было уже не видать, но мой слух все равно улавливал это звонкие и такие приятные нотки ее голоска.

Сегодня был вторник. Самый страшный день в недели, когда я проклинал все и даже не пытался убегать из дома. Дверь всегда была открыта — так любил мой отец, который с самого утра, вставая ни свет ни заря, направлялся на юг в скотобойню, где работал всю свою сознательную жизнь. Этот маленький бизнес, как он сам говорил неоднократно, был той единственной опорой для семьи, которая позволяла нам хоть как-то сводить концы с концами, отбиваясь от настырных кредиторов, закладывая каждый вторник по одному — двух телят.

«Мы вложили сюда гораздо больше, чем несколько десятков тысяч, мой сын. Мы вложили собственный труд и время. Вещи, которые в отличие от денег невозможно вернуть. Здесь все и ты должен меня понять.»

Я пытался, но так и не смог. Я не мог переносить один лишь вид алой крови, а от криков умирающих телят меня буквально выворачивало наружу. Сколько их было я уже не помню. Мне говорили, что я привыкну, что такое бывает со всеми и все, кто так или иначе работал на скотобойне тоже проходил через этот период полного отвращения. Но время шло. Проходил вторник за вторником, а меня все так же воротило от одного лишь вида огромного здания. Стоило мне только переступить порог и увидеть пятна засохшей крови у самого входа, как внутри меня все менялось. Желудок отчетливо становился тугим, уменьшался в размерах. Где-то у самого дна моего маленького живота начинался процесс, который всегда приводил к одному и тому же результату. Я бежал. Быстро как только мог. И схватившись за ржавый поручень водонапорной башни, склонялся над уже приготовленной ямкой, вырытой мной загодя еще с прошлого визиту сюда.

Весь мой завтрак всегда оказывался там. Каждый вторник я ел так мало как только мог. Матушка ругалась. Иногда кричала на меня, что я плохо кушаю и что не буду расти. если сейчас же не начну поглощать пищу. Грозила отвезти меня к врачу на обследование из-за плохого аппетита. Но я не мог. Я был здоров, у меня никогда ничего не болело, но вторник действовал на меня как проклятье. Стоило моим глазам увидеть как лист календаря перекидывался на другую сторону, а под ним, как зловещее знамение, появлялся вторник я тут же терял веру во все.

В этот вторник все случилось точно так же. Мы с оцтом сели в его старый грузовик, работавши солнечной энергии, выехали за пределы фермы и направились прямиком к скотобойне. Я знал этот путь наизусть. Каждую кочку, каждую яму и выбоину на нашем пути. По одному лишь движению колес мне вскоре стало понятно на каком участке пути мы находимся и как далеко отъехали от дома. Все это стало частью моей жизни, которую я, к большому сожалению, не мог изменить… не мог до сегодняшнего вторника.

Все было готово, впрочем как и всегда.

На пороге нас встретил Боб. Старый Боб, похожий на маньяка из голливудских фильмов ужасов, был одет в потрепанные джинсы и толстые, как у Гулливера, сапоги. Улыбнувшись нам, он подошел к грузовичку и вытянул оттуда нечто, завернутое в серую плотную материю, одним своим видом наводившее ужас на меня. Боб знал мой страх, он вообще знал мою ненависть ко всему, что происходило здесь и каждый раз, видя мое отвращение, шутил надо мной, рассказывая старые «мясницкие» байки о том, как любит свою работу.

Отец молчал. Он вообще был человеком молчаливыми говорил лишь тогда, когда необходимость была сильнее простого молчания. В этот раз он поступил как и всегда. Как и в любой вторник до этого и поступит так же в следующие миллионы вторников в будущем. Выпрыгнул из грузовика и прямо направился ко входу.

Говорили с Бобом. Обсуждали политику, экономику, будущее кредита. Мы почти расплатились и оставалось совсем чуть-чуть, но почему-то отец решил не останавливаться на достигнутом и расширить дело.

Старина Боб лишь одобрительно закивал головой. Больше работы. БОЛЬШЕ МЯСА! Он был так рад, так широко улыбался, что из-под его толстенных губ выскочили все его желтые зубы. Он курил. Дымил как паровоз на старом перроне, отчего в самые напряженные рабочие дни от него несло дымом аж за несколько метров.

Отец позвал меня и мы все направились вперед.

Наше стадо насчитывало почти сто пятьдесят голов и оно стремительно таяло. До того как проценты по кредитам стали расти словно снежный ком, их было больше. Намного больше. Сколько я даже сказать не могу, но теперь все немного изменилось.

Внутри стояла настоящая жара. Я вспотел так быстро, что даже не заметил как рубашка прилипла к телу и стала похожа на мокрую губку. В длинном коридоре, по бокам которого были сооружены загоны для скота, находились взрослые особи, немного дальше — молодняк. Те, что родились совсем недавно были привязаны к своим матерям и больше всех начали мычать, завидев как знакомые люди медленным шагом продвигаются вперед.

Это было похоже на отбор. Кому жить, а кому умереть. Боб шел рядом с отцом постоянно улыбаясь. Он вообще был человеком веселым и подобный отбор приводил его в неописуемый восторг. В такие минуты он чувствовал себя выше других. Судьей, от решения которого зависела жизнь обвиняемого. Вытянув толстенную руку вперед, он то выпрямлял ее, указывая на животное, подлежащее на «вывод», то сгибал, отбраковывая и сладко причмокивая одновременно.

Наконец, коридор закончился. Выбор был сделан и толстяк Боб направился к закрытому загону. Все было решено и в следующие несколько минут, находясь за перегородкой отделявшей это помещение от «эшафота», я слышал гулкое и протяжное мычание. Боб не спешил. Он вообще не любил спешить. Говорил, что животное очень чутко ощущает намерения стоящего рядом человека. Если идти к ней напрямую и делать все слишком быстро, то мясо получается слишком сухим и больше похожим на мертвечину, но если сделать все как надо, то оно будет красным, сочным и ни один покупатель не сможет устоять перед таким товаром.

Он не любил спешить. Я знал это и стоял за стенкой, закрыв уши, чтобы не слышать как животное кричит и пытается вырваться из механизма, напрочь сковывавшее движение бедного животного. Крик продолжался, а я никак не мог скрыться от него. Я прижимал руки к ушам все сильнее, старался отвернуться, спрятаться, убежать от всего этого, но это животное мычанье все не пропадало. Оно влетало в мои уши и сдавливало мой мозг. Било в самый его центр настоящим колокольным звоном.

Ноги подвернулись и я упал. Вместе с силами, державшими мое маленькое и хрупкое тело, закончился и крик. Животное больше не кричало. Оно уже не могло это сделать и спустя минуту, весь в крови и с широкой улыбкой на губах, в коридор вошел Боб. Он посмотрел на меня, облизнул губы и вытер о фартук окровавленный нож, тот самый, который был завернут в плотную серую материю и лежал в багажнике грузовика.

— Чего ты, Макс, это же просто животное.

Я не помню точно, плакал ли я в тот момент или нет, но руки мои стали солеными и мокрыми от жидкости, которая скопилась на моих ладонях. Отец пришел следом. Он взял меня за руку и отвел туда, где все и произошло. Тело лежало посреди комнаты в огромной луже крови. Она стекала в специальный стек и пропадала в черной дыре специального слива, куда попадало все, что выливалось из туши убитого животного.

— Я сейчас, — сказал отец и вышел вместе с Бобом через боковую дверь на улицу. Потянуло сигаретным дымом.

Я остался один с огромной тушей наедине. Она все еще дышала… или мне просто казалось это, но глаза, такие большие, такие мокрые, будто от слез, смотрели прямо на меня. Меня вырвало. И на этот раз прямо на тушу. Я упал на колени и обеими руками пытаясь схватиться за воздух чтобы не рухнуть плашмя, прикоснулся к рогатой голове.

В эту секунду я увидел все. Всю ее жизнь от начала и до конца. Как лента черно-белых кадров, прокручиваемых огромным проекционным аппаратом, она пролетела прямо у меня перед глазами. Каждый день, каждый час, каждая минута и секунда ее короткой жизни сейчас стояли перед моими глазами. И я видел ее конец. Видел толстое тело Боба и его дьявольскую ухмылку человека, готовящегося сделать свое кровавое дело. Потом был крик. Пронзительный, хотя снаружи, там, за большой стеной, закрывавшей меня от всей этой казни, он был глухим и не таким сильным, но здесь, внутри ее воспоминаний, я увидел и услышал все так отчетливо и ясно, что на мгновение внутри меня что-то переменилось.

Кадры становились все бледнее — животное тихо умирало. Оно сделало еще несколько коротких вздохов, прежде чем окончательно испустило свой животный дух. А затем, где-то в глубине ее чернеющей памяти, мой слух уловил слова, который так и остались со мной до конца жизни.

— Чего ты, Макс, это же просто животные.

Самое страшное время на Эндлере — это время с восьми утра до десяти по земному исчислению. В этот самый период, всего за каких-то два часа на поверхности планеты происходят вещи, которые сложно назвать одним словом или попытаться описать в пару предложений. Светлана говорит, что данное явление еще плохо изучено и пока они (Лаборатория) заняты совсем другим делом, чтобы полностью сконцентрироваться на этом катаклизме.

По правде говоря, он застал меня в тот самый момент, когда сон, а вместе с ним и кошмар уже начали отступать, уступая место бодрствованию. Я научился контролировать свой сон, но сегодня почему-то проспал. Наверное, это мог сказаться на мне искусственный сон на борту космического корабля, — подумал я и вновь обратил внимание на странный гул, доносившийся из открытого кем-то окна. Я поднялся с кровати, подошел почти вплотную и увидел как черное облако, словно гигантский жук-навозник, толкающий вперед своими маленькими лапками кусок навозной кучи, двигал прямо на нас грозовой шторм невиданных масштабов.

Энергетический купол, защищавший все живое в этом месте, вибрировал и искажался под напором стихии. Вокруг в одночасье все вымерло. Свет нигде не горел, людей тоже не было видно, а единственное место, где хоть как-то можно было разглядеть жизнь, было здание администрации. На предпоследнем этаже суетились люди. Кто-то бегал из стороны в сторону, перетаскивая ящики, кто-то стоял молча, всматриваясь в прибор похожий на древний телескоп. Одним словом все замерло и выжидало. Ждал и я. Мне просто ничего не оставалось делать как истуканом стоять у самого подоконника и глядеть в небо, закрытое от меня золотисто-желтой пеленой энергетического щита, переливавшегося всеми возможными оттенками своего цвета.

Ударил гром, а за ним на горизонте появились первые очертания двух небольших торнадо.

Света вошла неожиданно. Она уже откуда-то знала, что я не сплю и уверенным шагом направилась ко мне. Угрюмо заметила, что я спал в одежде, а это запрещено правилами безопасности, хотя мне, как редкому гостю с Земли, она, так и быть, простит это маленькое нарушение.

— Вы, наверное, проголодались, — сказала она, услышав как внутри моего желудка забурлило, — Там уже все готово. Пойдемте.

— А как же это? — я указал на чернеющее небо и торнадо, увеличивающиеся с каждой секундой.

— Это? — она безразлично махнула рукой, — Не бойтесь, такое здесь почти каждое утро. Вы привыкните.

И правда, когда мы вышли за дверь и немного прошли вперед, так, что порывы ветра, пробивавшиеся сквозь барьер, настигли нас у разграничительной в двадцати метрах от дома, я увидел как люди начали потихоньку выбираться из своих убежищ и словно тени, направлялись к своим местам работы. Страха не было, а может и был, я точно не мог сказать, но привыкнуть к такому зрелищу, когда нерукотворное чудовище брело прямо в нашем направлении, тяжело перекидывая лапы, как древний дракон, испугаться было немудрено. Но люди не обращали на это внимание и до самого конца пути, когда я и женщина уперлись в двери небольшого здания, откуда тянуло приятным ароматом свежеиспеченного хлеба и корицей, это было наибольшим удивлением, что довелось мне испытать.

Здесь пахло хлебом.

Таким знакомым и аппетитным, что слюна так и норовила скатиться изо рта.

— Прямо как на Земле, — заметил я, входя все глубже в столовую, где в такую рань (по местным меркам) было всего четыре человека.

Мы сели у самого края, почти у окна, откуда открывался красивый вид на горный хребет, тянувшийся вдоль всего горизонта, оскалившись на нас громадными зубами-вершинами. Заказали еду.

— Как спалось? — спросила она, глядя на то, как я ковыряю вилкой принесенный стэйк.

— Так себе. Я вообще мало сплю, а сегодня что-то проспал больше обычного.

— Вы не едите.

— Что, простите?

— Вы не едите, — Света указала своей вилкой на кусок жареного мяса, который никак не хотел оседать в моем желудке. — У вас нет аппетита или вы не привыкли к такой еде?

— Да нет, все не так. Она прекрасно пожарена.

Прошла минута неловкого молчания, а я так и не притронулся к еде, хотя пытался всеми силами протолкнуть в горло еще дымившийся кусочек стэйка. Наконец, когда пересилить себя я так и не смог, мне пришлось признаться, что говядину я не ем уже очень давно, да и мясо в целом тоже.

— Вы вегетарианец?

— Нет-нет. Я ем мясо, только несколько в ином виде. Знаете такие тюбики с желеобразной жидкостью, — я вы выпрямил руку и согнул большой и указательный палец до размера, примерно напоминавшего тюбик зубной пасты, — в них есть все, что надо организму. Белки, в том числе и животные, жиры, углеводы, клетчатка и прочее. Мне хватает.

Мясо вскоре полностью остыло и превратилось в кусок красно-черного кирпича.

— Что насчет пропуска? — заговорил я вновь, пытаясь сменить тему разговора, — вы сказали, что добудете пропуск.

Женщина кивала головой, прожевывая и проглатывая остатки своего завтрака.

— Все сделано, — говорила она, — вот сейчас и пойдем. Нас кстати там ждут и вы все узнаете подробнее.

Когда трапеза была окончена, мы вышли наружу тем же путем. Я так и не притронулся к еде. Поднос с завтраком забрали практически сразу, стоило нам встать из-за стола и сделать несколько шагов в сторону выхода. Здесь все шло в переработку, говорила Света, указывая как моя порция опускается в специальную печь, где зыбило ярко-синее пламя.

— Оно сгорит?

— Не совсем, — мы вышли за пределы столовой, — процесс автоматический, система сама отделить еду по категориям и переработает в соответствии с установленным алгоритмом. Ваш стэйк вернется в прежнем виде, еще более сочный и вкусный, но уже чуть позже, когда из расплавленных белков, жиров и углеводов, его соберут как детский конструктор.

— Безотходно.

— Именно.

На улице зрелище уже было другим. Тучи, которые всего полчаса назад казались таким далекими, теперь подошли почти вплотную к куполу и всей своей массой давили на него, заставляя энергетические потоки, питавшие его от двух бесперебойных станций, искриться и пульсировать. Вся эта огромная конструкция над нашими головами напоминала живую ткань, натянутую на город и жившую по каким-то своим, только ему известным законам. Люди под ним, вышедшие на улицу и колонной направлявшиеся к перрону, откуда через несколько минут отправлялся очередной поезд к Эндлеровскому месторождению метума, даже не обращали на него внимания, словно его никогда и не существовало.

— Воздух снаружи за куполом ядовит. Можно находиться только в специальном костюме и с баллонами сжатого кислорода. — говорила Светлана почти повторяя слова Сэма.

— Я знаю, ваш… сын рассказывал мне об этом, когда встретил меня.

Она улыбнулась.

— Он такой, да. Сэм вообще любознательный парень. Если бы ему удалось выбраться отсюда и поступить в какой-нибудь престижный университет, бьюсь об заклад, он стал бы там одним из лучших. А так ему приходится довольствоваться лишь лекциями профессора Иванова.

— Об этом он тоже говорил.

Профессор был человеком замкнутым, хотя и не лишенным чувства общей ответственности за проделанную работу. Его считали гением, по крайней мере в словах Светланы ощущалось благоговейное трепетание при одном лишь упоминании имени профессора.

— Он прибыл сюда в числе первых и прожил почти всю сознательную жизнь внутри своей лаборатории, где изучал поведение планеты. Знаете, — она немного сбавила ход, хотя до здания администрации оставалось всего пара сотен метров, — мне бы очень хотелось, чтобы вы увидели его, поговорили, глядишь может будет какой-нибудь положительный результат.

— Почему вы так решили? — спросил я.

Света пожала плечами.

— Не знаю. Обычно симбиоз дело почти непредсказуемое, но в вашем случае все может быть только в лучшую сторону.

Мы говорили о нем, о привычках странного профессора, о том, что ему, как и любому гению, свойственны причуды, непонятные простым смертным и вызывающие доволи угрюмую улыбку, стоит только увидеть все это в деле.

— Поговаривают, — продолжала она, — что он держит у себя в клетке таракана длиной почти в пятнадцать сантиметров, вскормленного им при помощи модифицированной в местных условиях пищи. Хотя… — женщина на секунду замолчала, — я думаю, что все это байки.

Наконец, мы подошли к разграничительной линии. Солдаты, охранявшие вход сразу вышли вперед и, потряхивая автоматами, принялись досматривать.

— Пропуск, — пробормотал один.

На этот раз голос был живым, человеческим. И хоть лицо его скрывал такой же шлем как и на роботе у выхода из космопорта, я был уверен, что передо мной настоящий человек.

Все заняло несколько минут. Говоря о том, почему были предприняты таки меры безопасности, ведь кроме стихии местному персоналу здесь ничто не угрожало, Светлана отказалась отвечать, сославшись на то, что «не время и не место…»

Мы шагали вперед и под ногами звенел металлический пол, он сменился не сразу, лишь тогда, когда мы поднялись на этаж, где утром, во время наступающей бури, я видел как суетились многочисленные люди, перенося коробки с вещами с одной стороны в другую.

Нас встретили в двери, опять осмотрели и только после пропустили вперед. Света осталась ждать в холле или в том месте, которое так называли. Дальше я пошел сам.

Он был совершенно не похож на тех людей, что я встретил здесь по пути в здание администрации. Довольно упитан, свеж, от него даже пахло духами, хотя на столе я увидел наполненную наполовину пепельницу и догоравший кусочек сигаретной бумаги. Мое появление сюда не застало его врасплох. Когда я сделал шаг вперед, он резко окликнул меня, назвав полное имя и фамилию, а затем перечислив все мои «земные» достижения.

— Я ждал вас, Макс Джэймс МакКомли. И чего греха таить — я чертовски рад, что вы наконец прибыли в наше прекрасное местечко под названием Эндлер.

Он повернулся ко мне и улыбнулся всеми своими блестящими, неестественно белыми зубами.

— Может сигарету или, быть может, вы хотите выпить? У меня есть прекрасная коллекция вин с Земли.

— Нет, спасибо, — я остался стоять на месте, ожидая что он скажет дальше.

— Ах, да, — он провел рукой по опавшим на лоб волосам и указал на кресло перед ним, — Совсем забыл. И да, кстати, меня зовут Фалькон. Просто так и никаких фамилий, званий, регалий и прочей ерунды. У нас тут не курорт как вы могли заметить, поэтому будем лаконичны. Вы знаете зачем сюда прибыли?

Его волосы были зачесаны на затылок, а на лбу, словно вырытые сотнями червей, имелись возрастные морщины. Несмотря на первое впечатление, голос его был строг и намерения быстрыми, почти стахановскими темпами, решить возникшую проблему, навели меня на мысль, что имею дело с обычным безжалостным карьеристом.

— Нет, подробности мне обещали на месте, но сказали, что требуется моя помощь.

— Требуется? Не-е-т. Мы катастрофически нуждаемся в вашей помощи и в ваших навыках! Вы ведь этот, как его, «видак».

Он замолчал и на лбу выступили первые капельки пота. Кондиционеры работали здесь исправно, даже более чем надо, но все равно в воздухе витало напряжение трансформировавшееся в температуру внутри тела. Было жарко. Действительно очень жарко. Но последнее слово как клином вонзившееся в наш диалог, не давало продолжить его.

— Да, — ответил я, глядя как меняется физиономия Фалькона, — Иногда нас так называют.

— О, я многое о вас слышал, — он тут же оживился. — Всякие байки о вас ходят. А правда, что вы можете на расстоянии читать мысли? Ну или подчинять волю постороннего человека своим желаниям? Или внушить кому-то мысль, которая не будет давать покоя. пока не будет исполнена?

Он говорил, пока я его не остановил.

«Нет» — ответил я ему. «Все это глупости».

Но Фалькон не унимался. Брызжа слюной он хотел вытащить из меня все, что только приходило ему на ум. А как то? А как это? А почему все так, а не иначе? Проклятье! В один миг я хотел было плюнуть на все и просто начать соглашаться со всем, что он говорил, даже если это будет откровенная чепуха.

— Ну и какие они на вкус, эти ваши воспоминания, человеческие мозги. Как вы их чувствуете?

— Не знаю, — ответил я, — Я не людоед, мне не знаком вкус мозгов.

— Да бросьте, Макс, вы не на допросе с пристрастием, а я не журналист. Все сказанное здесь останется только между нами, давайте будем откровенны друг перед другом.

«Откровенны», подумал я. Хорошо, раз ты так захотел.

— Нет, мистер Фалькон, все, что вы слышали о нас — это просто бред сумасшедшего. Я не колдун и мертвых поднимать из земли не могу. Я такой же человек как и вы, просто с другими врожденными способностями. Вот и все.

Он был расстроен. Как ребенок, которому стукнуло восемь лет и узнавшего, что никакого Деда Мороза не существует, а подарки вовсе не падают с небес, а покупаются родителями за пару дней до «волшебной» ночи. «Все так и никак иначе», повторил я ему, вбивая последний гвоздь в гроб его сомнений.

— Ладно, — Фалькон вернулся за стол, — значит сразу перейдем к делу.

Он начал копошиться в столе как крот, выбравшийся наружу и не понимавший где же тот выход или вход, откуда он только что пришел. Бумаги вынимались и снова отправлялись в полку, какие-то документы, отчеты, многочисленные папки с личными делами, место которым уже давным-давно в музее истории, а не в столе в главном здании этой богом забытой планеты.

Вскоре он нашел то, что ему было нужно.

«Вот», он кинул кипу бумаг, рассыпавшись как игральные карты передо мной. «Здесь все, что тебе нужно».

Я наклонился вперед и увидел несколько снимком тел, лежавших в странной позе.

— Что это? — спросил я, не понимая к чему он меня подводит.

— Это ваша работа, МакКомли, — он сделал паузу и вскоре закурил. Дым стал медленно подниматься к потолку, — У нас умирают люди, уважаемый, умирают уже очень давно и с периодичностью в две-три недели.

— Убийство?

— Нет. Это не похоже на классическую смерть с кровью и пулевыми ранениями. Тут все иначе. — Фалькон глубоко затянулся и из ноздрей повалил густой сероватый дымок. — Их тела нетронуты, но внутренности… точнее сердце, оно разорвано. В клочья. Как грязная тряпка. Мы проводили внутреннее расследование, но оно не дало никаких результатов. Более того, после вскрытия вопросы стали лишь множиться, а ответы, как вы понимаете, никто дать не мог. Здесь нужны иные навыки, мистер МакКомли, ваши навыки. Нам нужно знать, что видели и что запомнили перед смертью все эти парни. Солдаты, рабочие, шахтеры и ученые. Все они умерли одной и той же смертью, при этом тела их оставались целыми и невредимыми даже за куполом, где все собственно и происходило. Тела в морге, Светла Перова проводит вас туда и вы сможете все увидеть сами.

— Сколько их?

— Простите? — переспросил Фалькон.

— Сколько тел?

— На данный момент сто двенадцать.

— Сто двенадцать!? — чуть было не подскочив со стула, прокричал я. — Но как такое возможно и… и почему мне никто не сказал заранее.

— Видимо потому, что вы просто бы отказались от этой затеи, верно? Ваш начальник тоже это знал, хотя я готов поспорить, что не раскрыл всех карт. — он натянуто улыбнулся, — Поэтому прошу вас, займитесь этим делом и постарайтесь решить его как можно быстрее. Правила требуют от нас хранить тела до окончательного выяснения причин, но морг не черная дыра, он имеет свой лимит, и если в скором времени трупов станет больше чем надо, меня могут вышвырнуть с этого места, чего конечно я не очень хочу. Надеюсь, вы понимаете ту озабоченность, которую я ощущаю по отношению к этому деликатному вопросу.

Все было ясно.

Фалькон говорил быстро и очень кратко. Только важные детали и никакой воды. Когда же я вышел из кабинета и Света встретила меня у двери, первое, что она сделала — это извинилась за то, что не рассказала об этих смертях раньше.

— Прости, — говорила она, — Нам всем приказали держать язык за зубами.

— И почему же?

— Понимаешь, мы находимся здесь можно сказать на птичьих правах. Финансирование лаборатории два года назад урезали почти на половину и если в ближайшем будущем мы не предъявим серьезных причин на то, что бы продолжать свою работу, нас просто-напросто сократят, а потом расформируют. Иванова хватит удар, если это произойдет, ведь он отдал все свои силы на исследование Эндлера. Поэтому информация о погибших не выходит за пределы этой планеты. Рабочие это тоже понимают, ведь Эндлер для них хлеб насущный и закрытие исследовательской станции и лаборатории приведет к обнищанию и без того не богатого народа.

За пределами административного здания стало гораздо холоднее. Несмотря на все усилия, предпринятые учеными, климат планеты все же влиял на то, что происходило внутри энергетических куполов. Если температура на поверхности планеты падала ниже средней нормы, холод пробивался и сквозь барьер, делая жизнь рабочего персонала и ученых очень неприятной и затруднительной. Сейчас был как раз тот самый момент.

— Вам повезло, — сказала женщина, скребя подошвой черного сапога по небольшой снежной прослойке, покрывшей всю территорию под куполом. — Сейчас у нас наступает зима.

— И долго это продлится? — поинтересовался я.

— Обычно «минусовка» держится почти три недели. Поговаривали, что лет пятнадцать назад тут были настоящие сугробы, но климат стал меняться.

— Я видел взрывы ракет, когда спускался с трапа космического корабля.

Она ускорила шаг.

— Сэм сказал, что это ученые таким образом испытывают способы ускорить изменение климата до более «человеческих» показателей. Значит, испытания не прошли даром.

— Кто-то в это верит, я же склонна соглашаться с профессором Ивановым. Его гипотеза может показаться бредом сумасшедшего, но… но в ней есть нечто, что объясняет почти все, что мы видим на планете. Ее поведение, ее реакция на наше присутствие, ее изменение под нас.

— Вы говорите так, будто она живая.

— Иванов верит в это.

— А вы? — я посмотрел прямо ей в глаза.

— А я верю ему.

В морге было холодно. Особенно в той его части, где хранились тела погибших перед тем как отправиться в крематорий для дальнейшей кремации. Нас встретил небольшого роста мужчина с залысиной. Прямо у входа, он крутился возле стола на котором лежал труп, обследованием которого он занимался все утро.

Взгляд был пуст. Точнее безразличен. Складывалось такое ощущение, что все для него было «ничем и никем», и что его царство, где он был полноправным королем, только что было осквернено пришельцами с другой планеты.

Дружбы не получилось. Даже улыбку у смотрителя морга нам так и не удалось выдавить, вместо этого, он стал еще более серьезным, отвечая на наши вопросы лишь короткими «да» или «нет», изредка разбавляя их более внятными ответами.

— Меня зовут Макс МакКомли, я прибыл с Земли для выяснения причин смерти.

— Хорошо, — коротко ответил он, не отрывая взгляда от бледного тела с явными следами химических ожогов.

— Где я могу взглянуть на тело? — вновь спросил, но уже громче, стараясь достучаться до смотрителя.

Но он в ответ просто вытянул руку и провел ею по окружности.

Сам морг был почти идеальной круглой формы. Два с половиной этажа холодильной камеры, не имевшей окон и продуваемой холодным кондиционированным воздухом со всех сторон. По всей его окружности, словно патроны в старом дисковом магазине пулемета находились ячейки с телами. Подойдя к любой из них и нажав на кнопку «выпуская», из стены тут же показывались ступни, прикрытые белым покрывалось, а за ними и все тело, завернутое, как в паутине, до самой головы.

Смотритель так и не поднял головы. Мы были ему не интересны.

— Давай посмотрим хотя бы на одного. — сказала Света, указывая вперед и делая шаг вперед.

Я все еще не спускал взгляда с этого странного мужчины. Здесь все было странно. Доктор с железной рукой, сумасшедший профессор, люди, потные как гончие собаки, вся эта планета, жившая каким-то странным образом отдельно от всего мира. Даже в морге, где царила мертвая тишина и холод, мне было не по себе.

Мы выбрали первого кто попался нам на пути. Имя на его бирке почти не читалось из-за осевшего на черные буквы толстой корки льда и инея. Лишь несколько корявых строчек со стандартной фразой для всех таких жертв «случайных стечений обстоятельств».

Мужчина, взрослый, сорока двух лет как значилось в его небольшой сопроводительной записке, прикрепленной к трупу у самого изголовья, рабочий с планеты Икар-2.

— Это рядом, — заговорила Света, — в нашей системе. Оттуда в принципе все рабочие прибывают.

Женат. Имеет двух детей.

Я глубоко вздохнул. Стало немного страшно.

— Мне придется сделать это здесь.

— Нужна какая-то помощь?

— Нет. Я сам. Тут ты ничего не можешь сделать.

— Хорошо, — ответила женщина, — я буду рядом.

Она отошла в сторону почти на десять шагов и вскоре вернулась почти к самому выходу, остановившись у смотрителя, который все так же корпел над телом погибшего.

Я прикоснулся к его замороженному лбу. Холод проник в меня. как сотни тысяч мелких осколков, шрапнелью ударившие в мягкие, теплые и очень чувствительные пальцы. В мозгу резко закололо. Глаза закатились и внутри меня все начало меняться. Я приник в его память. Влетел в нее словно реактивный автомобиль на всей своей скоростью, и перед глазами, видевшими до этого лишь черноту собственных век, вдруг начали проявляться обрывки его жизни. Все началось с самого детства. Огромный каменный город. Мегаполис. Яркие вывески. Мигающие билборды. Женщина идущая рядом с ним. Она что-то ему говорит, потом берет его руку и переводит через шумную дорогу по которой секунду назад проносились десятки машин. Темнота. Это его мать? Может быть мачеха? А может просто старшая сестра, провожавшая младшего брата до школы? Но ответа не было. Через провал в памяти, образовавшиеся между этим осколком воспоминаний и тем, что я увидел потом, было расстояние почти в двадцать лет… Его руки были все в саже. Он крутился возле громадного колеса сборщика руды и громко ругался. Рядом стояли несколько человек и помогали ему. То поднося инструмент, то забирая его из руку, вытягивая из-под стального брюха машины наружу. Потом боль. Я отчетливо ее почувствовал. Что-то тяжелое упало ему на руку и придавило ее, сломав кость, чей треск пролетел у меня в голове, как выстрел из тяжелого орудия. Потом тишина. Много тишины и молчания. Я блуждал в его памяти, но везде находил лишь части ненужной мне информации. Отрезки жизни, которые так или иначе повлияли на жизнь бедолаги и так и остались лежать в его замерзшей голове, словно в заброшенном архиве, покрываясь солидным слоем пыли и льда. Наконец, я нашел его. Последние минуты жизни… Они мигали вдалеке светом догоравшей свечки. Я подошел к ним, взял в руки и поднял над собой, превратившись в часть его жизни и пережив в одночасье все то, что чувствовал и ощущал он сам в тот миг, когда жизнь его перешла последнюю границу.

Все кругом заволокло странным дымом. Зеленым, может слегка бирюзовым, появившимся из ниоткуда и накрывшим местность, где он и еще несколько человек работали над добычей полезных ископаемых. Дыхание стало спертым, в груди защемило и стук сердца внутри него стал таким ощутимым и натужным, что он уже не мог сделать ни одного шага. Затем боль достигла своего апогея. Он увидел перед собой громадного змея. Шипя и извиваясь своим блестящим телом, оно ползло прямо на него, высовывая раздвоенный язык и шипя, желая проглотить несчастного. Мужчина крикнул. Вдохнул глубоко и помчался назад со всех ног. Горы. Чернота. Снова горы. Снова чернота. Он бежал очень быстро, не обращая внимания на крики коллег, стихавшие за его спиной. Бежал прямо на встречу буре, бушевавшей вдалеке. Бежал до тех пор, пока шипение позади него не догнало его и он не упал, раскинув руки и прекратив дышать окончательно. Тишина и Чернота.

Боль в голове всегда настигала меня после таких процедур. Я вышел из его памяти и не мог отдышаться, будто это я, а не он только что бежали со всех ног, прочь от огромного змея, крутясь, подползавшего к нему. Усталость начала заполнять меня.

— Это было удивительно, — Светлана подошла ко мне сзади и дотронулась до вспотевшего лба. — Ты будто был в другом мире, будто тебя не было здесь.

Я продолжал глубоко и тяжело дышать.

— Выяснилось что-нибудь?

— Не знаю. — ответил я, — Не знаю даже как это описать. Нет, я видел его кончину, но… там что-то было другое.

— Другое?

— Да. Там была огромная змея. Она напала на них.

— Что? Это невозможно!

— Я видел ее. Очень отчетливо. Он бросился убегать от нее, но она догнала и убила мужчину.

Вскоре стало легче. Дыхание пришло в норму и сердце, бившееся до этого как сумасшедшее, успокоилось.

Мы продолжили говорить. Я рассказывал все, что увидел его памяти. Встречу с женщиной, перелом руки, во время ремонта горнодобывающей техники, последние минуты его жизни. Рассказ был похож на бред, но ничего другого в распоряжении этой женщины просто не было. Расследование уже давно зашло в тупик и даже такая, пусть и похожая не небылицу, информация, была хоть каким-то результатом.

— Думаешь стоит говорить об этом Фалькону? — спросила женщина.

— Пока нет. Он сочтет меня психом. Мне нужно отдохнуть. Потом примусь за второго погибшего. Если обрывки памяти будут совпадать, то тогда можно будет идти к Фалькону с отчетом.

Холод стал пробирать до костей. Мы вышли из морга. Очень быстро, миновав смотрителя, который за все время так и не поднял головы от стола.

Внутри все перемешалось. И хоть я уже несколько минут был вне памяти незнакомца, его осколки продолжали блуждать внутри моего мозга, заставляя боль внутри меня все сильнее давить на мое сознание.

Это был вторник. Очередной из плеяды миллионов вторников, когда я ненавидел все, что так или иначе было связано с этим днем.

Мы должны были ехать на скотобойню. В очередной раз. Боб был здесь — он не стал дожидаться пока мы с отцом приедем на место и сам вызвался стать водителем грузовика, на котором уже многие недели я отправлялся в самое ненавистное путешествие.

Но в этот раз все внезапно изменилось. Неожиданность прокралась в стройный ряд спланированных событий и внесла свои маленькие, но такие далеко идущие, коррективы.

Мне не было известно откуда они узнали об этом, но мать рыдала почти все утро, а отец, стоя на крыльце нашего дома и дымя вместе со здоровяком Бобом сигарету за сигаретой, говорили о том, что привычная жизнь подошла к концу. И в этом действительно было нечто, что изменило все: меня, моих родителей, их отношение ко мне и к жизни, которая с этой самой секунды уже никогда не станет прежней.

Они сделали так как и велели правила. Подняли телефонную трубку, набрали нужный номер и через полчаса к дверям нашего дома подъехал автомобиль, появление которого никогда не предвещало ничего хорошего. Из него вышло двое. Два одинакового роста мужчины не останавливаясь прошли через крыльцо, отворили дверь и шагнули на встречу отцу. Здоровяк Боб отступил назад и был буквально изгнан одним из приехавших, после чего пропал где-то вдалеке за дворовым ограждением.

Они о чем-то беседовали. Сидя у себя в комнате, я слышал как сквозь открытое окно доносились обрывки вопросов незнакомца и оправдания собственного отца. Потом они исчезли и появились уже возле дверей моей комнаты.

Он вошел, за ним закрылась дверь и незнакомец, опустившись на одно колено, взял мою руку.

— Я знаю кто ты, — сказал он. — Знаю, потому что сам такой. Вот, — он потянул мою ладонь к своему лбу и легонько приложил ее, — скажи мне о чем я сейчас думаю?

Произошло то, что случилось тогда, на скотобойне. Вспышка и яркий свет, вонзившийся в мои глаза, как стрелы. Мой мозг словно подключился к его мозгу и начал впитывать каждое мгновение его жизни, запечатленное в памяти незнакомца и следовавшее строго в обозначенном порядке. Видел детство, отрочество, взросление вплоть до сегодняшнего дня. Я слышал как он шептал мне, хотя губы его оставались на месте, а глаза были закрыты. «Ты один из нас, ты такой же как и мы. С нами твое будущее».

Он говорил, говорил и говорил.

Продолжать разговаривать со мной все быстрее, а я впитывал эти слова как губка, не смотря на то, что боль в моей голове росла пропорционально тому времени, что он тратил со мной на контакт.

Затем вспышка исчезла. Рука вернулась в свое прежнее положение, а он спокойно улыбнулся.

Открыл входную дверь, окликнул кого-то. За вторым незнакомцем вошли и мои родители. Они молчали. Молча провели меня со второго этажа на первый и остались стоять на пороге, когда незнакомец, держа меня за руку, вел к машине.

Моя жизнь действительно изменилась. Во вторник той самой недели. Я не знал как реагировать. Я так привык ненавидеть этот день, что в тот миг, когда дом, в котором я провел все свое детство, исчез за горизонтом, утонув в пыли проселочной дороги, мне пришлось принять для себя одну простую истину — жизнь изменилась кардинально, хотел я этого или нет.

Больше я их не видел. Ни дом, ни родителей, ни Боба, с его вечно улыбающейся физиономией. Никого из тех, кто так или иначе напоминал мне о прошлом. Теперь моя жизнь двигалась вперед и только вперед.

Капитолий стал моим новым домом. Своего рода инкубатор для «не таких как все».

Я был в группе из двадцати человек. Нас обучали, наполняли знаниями и умениями невиданными доселе. Управлять человеком, читать его мысли, видеть обрывки памяти умершего, всего лишь дотронувшись до его лба. Это были лишь крохи того, что так сильно и упорно охранялось людьми, отдавшими жизнь за Капитолий.

Нас готовили к другой жизни. Подневольной. Никому из тех, кто пересекал гранитную ступеньку, отделявшую «тот» старый мир от нового, уже никогда не могли стать прежними. Подчинения не было, в нас воспитывали ответственность. Каждого буквально фаршировали этой идеологией, где место личному просто не оставалось. Служба на благо планеты! Знания на пользу Единому Государству!

Над нами корпели десятки учителей и наставников, прежде чем алмаз неограненный превращался в бриллиант. Затем, после шести лет обучения и четырех в резервации, где мы испытывали на других все наработки и навыки полученные в Капитолии, каждый из нас отправлялся на свое место.

Мне выпала честь (если можно так назвать), работать в корпусе внутренних дел, отдел нераскрытых убийств, где я всматривался в разложившиеся тела давно убитых людей и вытаскивал из памяти осколки их некогда яркой жизни, складывавшиеся в моем мозгу в один цельных пазл, после чего имя и фамилия убийцы уже были делом техники. Моя карьера была подобна стремительному взлету космического истребителя, поднимавшегося из шахты вертикально вверх и улетавшего в небо с невероятной скоростью. Всего каких-то пару лет и весь отдел был в моем подчинении, а каждый, кто хоть немного знал о нас и был в курсе того, чем мы владеем и какими инструментами способны оперировать в поимке особо опасных преступников, уже не относились ко мне с прежним презрением, а проявляли всяческое уважение.

Однако не все шло гладко. Были промахи, было отчаяние. Чужая память никогда не покидала меня целиком. Что-то всегда оставалось. Кадр семейного прошлого, воспоминания из детства, вкус сладкой ваты, прилипшей к губам и щекотавшая ноздри своим легким прикосновением, все это было во мне и со временем стало скапливаться, все сильнее давя на меня.

Нас предупреждали, что мы живем слишком короткую жизнь. Короткую даже в сравнении с простым человеком, чья жизнь может спокойно закончиться в районе шестидесяти лет, мы были им даже не ровня, ведь смерть приходила к нам гораздо раньше и никогда не спрашивала хотим мы этого или нет.

«Феномен ваш еще не изучен, но одно известно наверняка — еще никому из таких как вы не удавалось прожить больше сорока.»

Я пришел в Капитолий, когда мне не было и десяти и тогда. Сидя за лекционным столом в помещении, больше похожим на высеченную в громадной горе пещеру, эти сорок лет казались для меня целой вечностью, но сейчас, по прошествии почти трех десятков лет, находясь на границе между жизнью и смертью, чувствуя дыхание своего грядущего конца, я стал ясно понимать, что нельзя относиться к времени так невежественно и легкомысленно, ведь оно имеет свойство бежать быстрее, чем мы этого хотим.

Он умер. Спустя год, как сказал эти слова. Не дожив и до тридцати девяти его тело нашли в кабинете, лежавшее на столе с опрокинутой чашкой чая и сигаретой, все еще дымившейся у него в руке.

Мы не живем как хотим — это не наш выбор, но в нашем праве прожить остаток жизни так, чтобы потом, глядя на ее впавшие бледные глазницы, не жалеть ни секунду о прожитой жизни.

Я не сразу, но все таки согласился. Светлана настаивала и в конце-концов я с ломался и дал свое согласие.

— Вы будете очень удивлены, когда узнаете его поближе.

Не знаю. Может да, а может и нет, но голова моя в то пасмурное и такое привычное утро буквально лопалась на части. Я плохо спал, сомкнул глаза всего на пару часов и в этой дремоте, где-то между сном и явью, я пробыл все время до самого звонка, когда раздавшись пронзительным визгом, он влетел в мои уши и заставил подняться с кровати.

Женщина находилась перед дверью и явно была в напряжении. Ей все таки удалось добиться разрешения от профессора на личную аудиенцию в его скромную обитель.

Там никогда не гас свет, а жизнь шла каким-то своим особенным путем.

Мы вышли из дома — на небе как обычно чернели тучи и вихри, как личные охранники, сопровождали их в своем бесконечном путешествии.

Мне не хотелось идти — я думал о вчерашнем. Первый раз за много лет мне было не по себе от того, что я увидел в памяти того мертвого человека. Змея была огромной. Ее шипение было со мной даже тогда, когда я спал, когда бодрствовал, даже сейчас, идя по бетонной дорожке вдоль черных улиц «спальной» части этого научного района, я продолжал слышать это мерзкое шипение.

Света молчала. Ее распирала гордость от того, что наконец, она сможет познакомить меня с ним. С этим идолом и авторитетом одновременно. Его уважали и ему поклонялись как божеству. Его мнение всегда была основополагающим, а решения никогда не принимались без его участия.

Мы подходили все ближе к его лаборатории и с каждым шагом свет в окне становился все ярче, как маяк, к которому в чернеющую бурю подплывали корабли, мы двигались с такой же осторожностью, чтобы не дай бог не разбиться о прибрежные скалы, и не утонуть у самого берега.

Здесь было тепло и очень тесно. Когда дверь перед нами распахнулась и мы смогли шагнуть в обитель этого странного профессора, я увидел настоящую жизнь, бурлившую в лаборатории и искрившуюся почти бирюзовым светом от растений, выращенных в этих тепличных условиях.

Он стоял в углу, согнувшись с пинцетом над стеклянным аквариумом и сбрасывавшим туда кусочки корма для многочисленных рыбок, плававших у самой кромки стеклянной емкости.

Волос на голове почти не было. Очки, похожие на два огромных коровьих глаза, внимательно исследовали все, что попадалось им под фокус. Невысокого роста, он немного смахивал на гнома, потерявшего в своих штольнях кирку и теперь искавшего ее здесь, среди цветов и зеленеющих растений.

— Профессор. — окликнула она его.

Мужчина обернулся почти мгновенно. Человеческий голос в его лаборатории всегда был редким гостем и такое появление аж двух представителей хомо сапиенс в его обители вызвали у старика небывалое удивление.

— Это он. Я вам о нем рассказывала пару дней назад.

Он медленно подошел ко мне. Внимательно осмотрел с ног до головы, будто я был вовсе не человек, а очередной образец внеземной жизни, требовавший срочного помещения в стеклянную колбу и самого пристального изучения.

— Да, — коротко ответил профессор, — вижу его. Похож. Даже пахнешь Землей.

Я ничего не ответил и профессор спокойно вернулся обратно к аквариуму.

Света перевела на меня взгляд и пожала плечами.

— Он всегда такой. Нужно подождать — шепнула она мне, раздвигая нависшие на ее пути листья растений, подошла к старому ученому.

Они о чем-то шептались, переговаривались. Я видел. Что с ней он ведет себя иначе, более свободно и раскрепощенно. Он не доверял? Быть может считал за очередного политикана, залетевшего сюда проездом для пустой болтовни и отчетности перед начальством. Я не знал. И если честно — не хотел. Я смотрел на все эти стеллажи с бесконечным строем растений самых различных размеров и видом. Такого разнообразия и дивности, что концентрировалась в одном этом маленьком месте, я не видел даже на Земле, о чем не смог молчать.

— Так много, — вдруг вырвалось у меня из груди и шептавшиеся до этого между собой женщина и мужчина, вдруг обратили на меня внимание.

— Простите? — переспросил профессор.

— Растения. Их очень много. Все это выращено здесь или завезено с других планет?

Иванов посмотрел на женщину и, взяв своей рукой за ее плечо, указал в мою сторону. Я думал она вернутся ко мне и встанет рядом, но к собственному удивлению, Света молча прошла за мою спину и скрылась за дверью, где ее шаги исчезли почти сразу.

Старик внимательно смотрел на меня. Он ждал дальнейших слов с моей стороны, ждал, когда я покажу ему, что мне действительно нужно от него и чего я стою на самом деле.

— Я не видел здесь на планете ничего подобного. Один бетон и стальные конструкции.

— Человеческая рациональность вкупе с безвкусицей. — вдруг резко ответил он. — Мы всегда стараемся привнести что-то свое во все вещи, места и ситуации в которые только можем попасть. Даже здесь, на планете, абсолютно не нуждающейся в нашей помощи, мы вот уже многие годы пытаемся бить ее своим кнутом, требуя скорейшего повиновения, называя это терроформированием.

— Вас это не устраивает? — спросил я, чем вызвал настоящий гогот со стороны профессора.

Он снял свои огромные очки и под ними я увидел голубые глаза, прямо и с толикой презрения смотрящие на меня.

— Я был о вас лучшего мнения, товарищ МакКомли.

— Что я такого сказал?

— Задали глупый вопрос.

— В нем нет ничего глупого.

— Это вам так кажется. — голос Иванова стал грубее, — Рационализм, друг мой, может приносить пользу лишь тогда, когда учитывает интересы всех сторон без исключения. Терроформирование, или говоря проще, в нашем случае изменение планеты до пригодных для человеческого проживания условий, это насилие над планетой. По крайней мере в том виде, в каком оно происходит сейчас.

— Разве не вы и не ваши ученые начали это дело? — спросил я.

— Нет, однако стоит признаться, что мои коллеги совершили много ошибок. Расхлебывать которые приходится нам и по сей день.

Он внезапно замолчал и повернулся к аквариуму. Прозвучал легкий щелчок и вода, в которой находились рыбки, вдруг забурлила от поступавшего в нее кислорода.

— Все это тема не для сегодняшней встречи, товарищ МакКомли. Может быть, когда я буду уверен в вас гораздо больше, то смогу рассказать поподробнее о всем том, что твориться на этой планете. Однако мне хотелось бы узнать, зачем «видак» проделал огромный путь от самой Земли и осел в этом месте.

— Я прилетел по просьбе вашей администрации. Нужно провести внутреннее расследование.

— Ах, вот оно что. — он закинул голову. Словно только что услышал нечто необычное, — Трон под Фальконом начинается шататься все сильнее и он решил попросить помощи.

— О чем вы говорите?

Иванов несколько секунд внимательно изучал мою реакцию на свои слова. Словно пытаясь прочитать на мне, стоит ли говорить дальше или закончить разговор прямо сейчас.

— Ни о чем. Это так, мысли в слух. — профессор улыбнулся и вернулся к своим рыбкам.

— Мне нужно кое-что спросить у вас. — я подошел к нему ближе и тут же почувствовал приятный аромат распустившихся цветом, — Это может показаться немного странным, но…

— Но вы пришли к сумасшедшему ученому, чтобы самому не прослыть таким же психом. Я прав? Не волнуйтесь. Я прекрасно знаю, что обо мне говорят и какую репутацию мне здесь создали. Говорите же, я выслушаю. Даже если вы скажите откровенную чушь, я не буду смеяться над вашими словами.

В такие минуты мне не хотелось говорить вообще. Но к кому обратиться если не к Иванову. Он был горой. Монолитной. И если существовал ответ на то, что я увидел в голове погибшего мужчины, то он был здесь.

— Память погибшего человека сохранила образ огромной змеи, напавшей на него и убившей во время преследования. Я бы мог рассказать об этом сразу, но размеры этой рептилии превышали все нормальные для природы стандарты. Это вообще возможно на этой планете?

— Нет, — коротко ответил Иванов. — Исключено. Климат не тот, состав атмосферы, отсутствие достаточного количества воды и минералов, необходимых для развития крупной жизни. Нет, — еще раз подытожил он, — Это невозможно. Вы что-то напутали.

Я не был святым и как любой человек, пусть и наделенный некоторыми способностями, мог ошибаться. Однако память являла собой гораздо более сложный механизм, как могли считать другие. Она никогда не сохраняла в себе бред или информацию, ценность которой была весьма сомнительной. Я четко видел огромную рептилию, и предсмертный крик человека, убегавшего от своей судьбы, был тоже неподдельным. Она была там и тоже самое я сказал профессору.

Дослушав, он лишь улыбнулся. Ему нравилось мое упорство и желание доказать то, чего по сути не могло существовать.

— В вас есть что-то от ученых древности, ступавших на путь изучения явлений, которые в те времена считались проявлением божьей воли. Не боитесь, что вас сочтут сумасшедшим еретиком, посягнувшим на самое святое, а потом сожгут на костре в назидание другим?

— Нет, — ответил я.

— Это очень хорошо. История и великие открытия всегда делались теми, кто не боялся ставить под сомнение сформированные законы мироздания, кто стремился заглянуть немного вперед, за черту, которая порой стоила им жизни. Сейчас все стало иначе. Мы пришли к тому моменту, когда опровергать практически нечего. Мы просто идем на место, сопоставляем полученную информацию с тем, что заложено в базах данных и получаем результат. Труд ученого перестал быть продуктивным. Все стало решаться слишком быстро. Пропало чувство интриги, неизвестности, ощущение чуда или провала. Мы больше никогда не станем великими и знаете почему? Потому что открытия больше никому не интересны. Я проработал на этой планете всю свою сознательную жизнь, провел более тридцати серьезных научных изысканий, в том числе доказав наличие разума у планеты, за что на меня повесили ярлык чудака и сумасшедшего. Не было никакого прогресса, товарищ МакКомли, как и в те далекие времена нас до сих пор клеймят за открытия, которые рушат привычное понимание мира и поэтому я никогда не стану великим. Я умру на этой планете и мои труды умрут вместе со мной. Я знаю это, поэтому ничего не требую от других людей. Те, кто что-то хотят понять, чему-то научиться в этой жизни сами приходят ко мне, как вы вот сейчас. Они похожи на неотесанный кусок мрамора, который я, как великий скульптор начинаю обрабатывать, отсекая все лишнее и оставляя лишь то, что действительно надо и необходимо человеку. Мы на этой планете, товарищ МакКомли, для того, чтобы не дать ей сгинуть в огне промышленного вампира, нашедшего себе очередную жертву и впившегося в ее тело своими стальными клыками. Эта планета живая, она чувствует боль, каждый раз, когда наши машины вгрызаются в ее плоть, выкидывая обработанную породу на поверхность, а затем собирают комбайнами. Я пытаюсь остановить все это, пытаюсь всеми силами воспрепятствовать этому, но мои силы не вечны, да и нет у меня уже той прыти, что раньше. Планета не всегда была такой агрессивной, она стала такой всего пару десятков лет назад, когда добыча метума вышла на по-настоящему промышленные масштабы. Она защищается, Макс! Слышишь меня! Она защищается! Все эти бури, торнадо, свинцовые тучи, изрыгающие на наши головы яркие молнии, все это ответная реакция планеты на наше пагубное воздействие. Мы вши на ее теле и мы не приносим никакой пользы. С каждым днем ей становится все хуже и хуже, а ее реакция все более агрессивной. Только вчера пришла информация с северо-западной станции, откуда мы берем метеорологические данные, что за горным хребтом Эмануэль наблюдается необычайное свечение и шквалистый ветер. Никто толком даже не знает, что это такое, но понятно одно — у нее заканчивается терпение, МакКомли, и если не прекратить все это, то вскоре мы ощутим на себе самый настоящий гнев Эндлера.

Рыбки в аквариуме стали медленно подниматься к верху. Кислород иссяк, работа баллонов прекратилась. Профессор вернулся к своему обычному делу, склонив голову, как смотритель в морге, над своими колбами, продолжая колдовать не обращая на меня внимания.

Я стоял как вкопанный на том самом месте. Голова внезапно заболела — память воскресила внутри меня то страшное шипение, что я слышал с самого утра и был вынужден присесть на ближайший стул.

Воздух был наполнен ароматом цветов, а на голову опускались многочисленные веточки невесть откуда взявшегося папоротника.

— Что же мне сказать Фалькону?

— Мм? — не поворачиваясь, промычал Сергей.

— Он же сочтет меня спятившим.

— Иногда людям этого не хватает — на секунду стать сумасшедшими, может быть только тогда нас начнут воспринимать всерьез. Сделайте то, что должны, а затем продолжайте работу. Сто с лишним человек, погибших при невыясненных обстоятельствах, это колоссальный труд даже для «видака». Я много читал о вас, — продолжал Иванов, — знаю каким трудом вам дается проникновение в память человека, который явно не хотел, чтобы кто-то копался в его воспоминаниях, как в грязном белье, выискивая секреты давно минувших дней. Но, увы, это ваша работа. Сделайте это, а потом, завтра, а может после завтра или через неделю, когда картина происшествий станет более понятной, я снова с вами встречусь и кое о чем поведаю.

Я встал со своего места сразу как боль в голове позволила мне сделать это. По пути к двери он еще раз окликнул меня и попросил ни в коем случае не упоминать об этой встрече при разговоре с Фальконом, ссылаясь на их старую неприязнь друг к другу.

Я вышел за дверь и аромат цветов тут же покинул меня.

— Ну как? — спросила Света, сидевшая на небольшом «дутом» кресле в углу возле окна.

— Нужно идти к Фалькону и все ему рассказать.

— Хорошо.

Обратный путь до здания администрации занял немногим больше пятнадцати минут. Охрана все так же стояла на своих местах и, несмотря на пропуск, тщательно проверила нас, вывернув все карманы наружу.

Администратор сидел у себя на кресле, закинув ноги на край стола и дымя толстой сигарой. Увидев наше присутствие еще на камерах видеонаблюдения, он нисколько не удивился и встретил молчаливым взмахом руки, обычным, для такого рода, приветствием.

Я выложил все, что увидел в памяти человека. Он слушал внимательно, ловил каждое слово и по окончании моего доклада раздавил окончание сигары о дно хрустальной пепельницы.

— Вы меня за идиота принимаете, мистер МакКомли?

Это не было для меня удивлением. Такая реакция была, по крайней мере, предсказуемой и по дороге к его кабинету, поднимаясь по высокой лестнице, я уже обдумывал, что буду говорить после его очевидной реакции.

— Ни коим образом, но это то, что было в его мозгу.

— Может быть вы не то посмотрели, ну, знаете как это бывает, ищешь старую бумажную записку среди кучи таких же и не можешь найти, а потом просто берешь первую попавшуюся. Может, и вы так поступили?

— Нет, — ответил я, — ошибки быть не может. Там была огромная рептилия, гнавшаяся за ним сквозь плотный туман или смог. Он кричал, бежал со всех ног, но не успел добраться до безопасного места.

Фалькон встал со своего места, глубоко вдохнул, отчего его грудь раздулась до небывалых размеров, а после указал своей рукой на вид из окна.

— Посмотрите туда, мистер МакКомли, прямо в сердце этой черной, как смерть, бури, посмотрите на доклады ученых, если вы не верите собственным глазам и отказываетесь принимать простую истину — там, за пределами защитного купола, не может даже теоретически зародиться хоть какая-то жизнь, не говоря уже про рептилии размером с корову. Не может по определению. И вот сейчас, вы приходите ко мне и говорите, что виной всему, всем этим смертям, является нечто, отчего в страхе убегал человек? Не городите чепухи, МакКомли, я здесь не первый день и даже не первый год, уж кому-кому, а мне прекрасно известно, что и как тут может происходить, и если бы моих сил было бы достаточно, чтобы решить и эту проблему, я бы ни в коме случае не стал нуждаться в ваших услугах. Будьте добры, делайте свою работу и делайте ее хорошо, иначе мне придется отослать отчет на Землю с ни самыми лестными отзывами о проделанной вами работе.

Нет, он кричал. В его голосе не было слышно даже капельки раздражения. Скорее всего это напоминало простой холодный вывод, который он сумел сделать и вылил его мне на голову, словно холодный душ.

Фалькона можно было понять. Он боялся. Боялся потерять собственное место, боялся, что однажды его, вот как меня сейчас, будут отчитывать за плохую работу, говорить о его бездарности как руководителя, а потом, после всей словесной экзекуции, уволят, отправив доживать свой век на какую-нибудь богом забытую железную шахту.

— Эта планета — все, что у меня есть, мистер МакКомли. Я не могу ее потерять. Не могу! Просто поймите это. Она мне как дом, как старый автомобиль, который уже до боли осточертел, но все еще вызывает приступы ностальгии по былым временам, когда я, молодой и полный сил, давил на педаль газа и мчался вперед по дороге собственной жизни.

— Я лишь делаю свою работу, только и всего. — ответил я.

— Мне не известно как вы проникаете в головы людей и что при этом происходит у вас внутри, но сейчас это имеет посредственное значение — на кону моя работа на этой планете и я не хочу ее терять.

Он на секунду замолчал, но вскоре добавил.

— Мой отчет начальству должен быть направлен через неделю. И за это время мне необходимо выявить основную причину гибели всех этих людей и она не должна состоять из бреда и домыслов на тему существования гигантских рептилий. Поэтому будьте добры, приступайте к работе немедленно.

Самое страшное в моей работе было то, что воспоминания других людей никогда полностью не выветривались из мозга. Их частички, отдельные куски памяти так и оставались висеть внутри меня мертвым грузом, все сильнее скапливаясь и формируя некую форму завала, отравлявшего все внутри меня и медленно убивавшего.

Мой инструктор так однажды и сказал.

«… Наша короткая жизнь обусловлена вовсе не тем, что мы живем не по природным законам, о нет. Это просто недоразумение. Природа сама создала нас. Зачем? Наверное, в этом созрела определенная необходимость, нужда, понадобилось критическое и очень резкое изменение сознания и возможностей человека, чтобы будущее могло сформироваться и начать жить по новым законам. Мы живем слишком короткую жизнь не потому, что платим таким образом дань за врожденные способности — нас убивают воспоминания. Чужая память, как отравляющий снаряд, а мы — отряды химзащиты, влезающие в самую гущу вонючей субстанции, давно потерявшей свой блеск, и роемся в ней, дабы отыскать последнюю ценнейшую информацию. И как бы защита не была организованна и не применялась нами в подобных ситуациях, нет-нет, а капельки этой „радиации“ остаются на нашей коже. Потом их становится больше, больше, концентрация начинает постепенно превышать все допустимые нормы, пока в конце-концов не становится губительной для нашего организма. Мы умираем в объятии чужих воспоминаний не в силах что-то им противопоставить. Вот наша судьба и от нее нельзя уйти.»

Всем нам свойственно чувство неизбежного, но еще более каждому из нас присуще желание уйти от неминуемого рока. Постараться спастись, не дав судьбе исполнить задуманное.

Было множество способов избавляться от негативных последствий проникновения в память чужого человека. Кто-то читал молитвы, кто-то использовал химические средства, дабы отчиститься от них, были различные методики, медицинские препараты и многое другое, но эффект их варьировался от двадцати до сорока процентов, не давая желаемого очищения. Они копились внутри нас. Мы видели их наяву, они мерещились нам в обычной жизни, прорываясь сквозь невидимый барьер и как лишний и чужой кадр из постороннего фильма, появлялись перед глазами. Но больше всего их сила проявлялась во сне. Там царил другой мир, их мир. Жизнь сотен людей кошмарами проходила перед моими глазами. Они никогда не давали покоя, не оставляли меня наедине, входя бесцеремонно в мои сновидения так, как когда-то я входил в память их бывших владельцев.

С тех пор ровным счетом ничего не поменялось. Усилилось лишь воздействие этих остатков на мое сознание. Я плохо спал, практически сведя на нет отдых до двух часов в день, проводя его в полусознательном состоянии — так они не могли до мен добраться. Но время от времени моя защита давала сбой и я проваливался в глубокую сонную яму, где меня ждали они. Набрасываясь на мой истощенной и ослабший после «процедуры» мозг, они, как голодные шакалы, терзали его, заставляя прокручивать все, что когда-то было вынуто мной из голов сотен людей, имен которых я толком никогда и не знал.

Я вскочил с кровати в тот самый момент, когда предсмертный крик одной из них вонзился мне в уши. Вскочил на ноги и не заметил, что передо мной стояла чья-то фигура, скрытая черной вуалью, пропавшей лишь после нескольких минут.

Света ничего не могла сказать. Ее взгляд был испуган от увиденного, а тело, хрупкое женское тело, тряслось, готовясь броситься наутек.

Потом я понял, что кричал во сне я сам.

Не знаю как мне удалось все объяснить, но прошло время, чтобы она и я наконец заговорили друг с другом. Мы сели за один стол (точнее за единственный, что был поставлен в моей маленькой комнатушке) и стал пить принесенный женщиной чай. Разлитый из термоса (боже, какой же это старый способ сохранения тепла!), он все еще был довольно горяч, хотя порядком остыл для того, чтобы его можно было пить без опасений обжечься.

— У тебя всегда так? — осторожно спросила Света.

— Да. К сожалению.

Странно, что ей вообще стало интересно подобное, но, когда годами живешь в одном месте, где даже лица местных вахтовых рабочих почти никогда не меняются, тебе становится интересно практически все, даже вещи, наполняющие тебя страхом.

— Это, как говорили нам в Капитолии, побочные эффекты нашей профессии, если, конечно, ее можно вообще назвать профессией. Ведь мы ее не выбирали, это она нас выбрала.

— Ты жалеешь об этом?

Я пожал плечами.

— Не знаю, мне сложно сказать. У меня просто не было выбора. Сначала меня это сильно бесило — меня ни о чем не спрашивали, а потом я смирился. Нельзя вырвать из себя то, что заложено природой. Это же не прыщ и не какая-то там бородавка, от которой можно избавиться. Тут все намного сложнее, гораздо сложнее, чем могут подумать простые люди.

Я обхватил горячую чашку ладонями и тут же почувствовал приятное тепло в руках.

— От этого никак нельзя избавиться?

— Частично — да, но полностью это не выводится. Мы копим в себе воспоминания других людей годами. И порой за один год их может быть до полутора сотен. Представляешь? Крупица за крупицей они оседают в моем мозгу и вскоре вытесняют мои собственные. Уже сейчас я едва могу вспомнить лица своих родителей. Остались лишь общие черты, но детали бесследно исчезли. Это страшно. Особенно, когда не можешь вспомнить даже самые яркие моменты из собственного детства.

— А оно было? — она отхлебнула немного чая и опять перевела взгляд на меня. — Я слышала, что узнав о наличии таких возможностей вас сразу забирают из семьи и происходит это в раннем детстве.

— Да, такая практика существует.

— И все же.

Продолжала спрашивать Светлана.

— Мое детство было обычным, если не считать, что каждый день был расписан почти по минутам.

— Семья?

— Отец работал, мать — занималась хозяйством.

— Братья? Сестры?

— Я был единственным ребенком в семье.

— И как же все произошло?

Я улыбнулся.

— Ты действительно хочешь узнать это?

Женщина кивнула головой и снова отпила из кружки.

— В своей жизни я мало что ненавидел так сильно как вторник. Этот день был для меня адом, настоящим проклятием и мучением, которое никогда не заканчивалось и с новой неделей начиналось вновь. Отец владел скотобойней и огромным стадом крупного рогатого скота. Каждый вторник он приезжал в это место, чтобы пустить на мясо одного или двух телят. Поначалу это происходил в первый и последний вторник месяца, но когда наступили тяжелые времена и старик принял решение залезть в долги, нам пришлось «валить» их каждую неделю. Под ножи шло все: старые и немощные, молодые и здоровые. Продажа мяса помогала нам постепенно расплачиваться по кредитам и отец всячески старался приобщить меня к этому, искренне веря, что я продолжу его дело после его смерти. По правде говоря, я ненавидел все это всем своим сердцем. Один только вид крови и предсмертных криков животных повергал меня страх и я терял любое желание вообще прикасаться к ножу. Уговоры не действовали, приобщение пошло не потому пути, которого хотели мои родители, и вскоре у нас в семье появился Боб. Вечно улыбающийся мужичок, которому смерть и кровь доставляли настоящее удовольствие. Он делал это так легко и непринужденно, словно находился не в залитой кровью скотобойне, а на концерте, и в руках у него не нож, а дирижерская палочка. В тот день все было в принципе как и всегда, с той лишь разницей, что я остался ждать окончания в соседней комнате и собственными ушами слышал как всхлипывало животное в свои последние мгновения. Я прошел внутрь — увидел, что Боб и отец вышли на улицу и от увиденного там, меня просто вывернуло прямо на эту тушу. Я упал и совершенно случайно коснулся своей рукой ее головы. Тогда-то все и произошло. Ее память и жизнь, похожие на короткий видеофильм, пронеслись у меня перед глазами. Света, я видел как они плачут, видел собственными глазами как вот сейчас я вижу тебя. Это нельзя передать словами, нельзя как-то попытаться воспроизвести, чтобы было понятно простому человеку, но это было так сильно и отчетливо, что меня буквально вывернуло наизнанку.

— Наверное, это чертовски страшно?

— Конечно. Ты даже не представляешь как.

Мы продолжили говорить, а чай в моей чашке так и остался нетронут. Я не прикоснулся к нему, хотя хотел пить и был готов проглотить все содержимое.

«Это бывает» — подумал я и отодвинул ее в сторону, дав понять Свете, что жидкость в меня сегодня не лезет.

— Что сказал Фалькон?

Женщина постаралась сменить тему.

— Сказал, что ему чертовски не хочется терять это место. Приказал во что бы то ни стало выяснить причину смертей и уложиться в семь дней сроку.

— Но ведь там сто с лишним человек! Как ты сможешь все это сделать?

— Не знаю, — я пожал плечами, — надо подумать. Для меня столько тел слишком большая нагрузка. Я умру Света, если проглочу такое количество воспоминаний за семь дней. Нужно нечто иное. Другой план.

Наступило молчание. Тяжелое и приятное одновременно. Мне хотелось почувствовать его, принять в себя и больше не думать ни о чем. Эндлер оказался совсем не той планетой, о которой я читал, когда подлетал к его орбите. Здесь жизнь и смерть была на одной линии, здесь даже мертвые до сих пор жили во мне, а живые наоборот, никак не касались меня. Словно все перевернулось с ног на голову и начало говорить, что так нормально, что по-другому просто не бывает и я должен принять эту действительность.

Потом она заговорила. Так, словно ничего и не было. Ее лицо вновь окрасилось приятной улыбкой, а глаза заискрились необычным светом.

— Я тут подумала, — начала она, — может тебе стоит поговорить с Сэмом.

— Зачем?

— Ну он все это время спрашивает меня, когда сможет увидится с тобой. Ваша первая встреча очень сильно повлияла на него и он из кожи вон лезет, чтобы добиться своего. Я скоро не смогу его отговаривать.

— Это действительно необходимо?

Мой вопрос несколько обидел ее и я постарался смягчить тон, однако вернуть слов уже не смог.

— Я понимаю, что вы не привыкли к такому вниманию, простите, но вы такой редкий и интересный гость, что упустить с вами встречу будет грубой ошибкой. Кто знает когда к нам еще наведаются с Земли.

Мне пришлось согласиться на встречу. Я, правда, не хотел, но видел, что если отвечу резким нет, то окончательно оттолкну от себя последнего лояльного ко мне человека.

Парень был не в счет. Он слишком молод и вспыльчив, максималист и неразумно распределяет свою энергию и знания. Старается понять и узнать все, даже то, что ему просто не нужно.

— Вы когда-нибудь знали как сильно наше впечатление может сказываться на ауре наших собеседников?

Спросил он, стоило мне только перешагнуть порог его комнаты, разделенной по середине небольшой перегородкой, отделявшей «жилую» часть от места, где он проводил свои научные изыскания.

— Нет, — ответил я.

Света прошла немного вперед и набросилась на сына, ругая за беспорядок и разбросанные вещи вокруг.

— Он не всегда такой, — спешила прибраться в комнате Света, — Обычно все держит в чистоте и порядке, но сегодня видимо магнитные бури или еще какая-то дребедень, которую любит придумывать Сэм, чтобы не убираться.

— Все хорошо, — я прошел следом.

— Вы не представляете как я рад вас снова видеть.

Он протянул свою ладонь и крепко сжал мою руку.

— Это большая честь. Правда, — он так сильно тряс своей головой, пытаясь произвести на меня впечатление, что черные кудри начали двигаться в такт его дерганьям, портя прилежно созданную прическу.

— Не стоит. Светлана сказала, что вы хотели встретиться со мной и поговорить о чем-то интересном. Что ж, пока у меня есть время я могу с вами что-нибудь обсудить.

Сэм чуть было не подпрыгнул на месте от радости. Выбежав за пределы жилой части своей комнаты, он скрылся за перегородкой и спустя пару секунд вернулся уже с неким странным минералом, помещенным в вакуумную сверху и болтавшимся там в свободном полете.

— Знаете что это? — спросил паренек, поднеся кусочек минерала почти к самому моему лицу. — Мне потребовалось много сил и времени, чтобы добыть его в обход нашего всевидящего контроля. Это метум — наш самый драгоценный минерал на всей планете. Залежи его расположены вдоль так называемых «Маршалловых линий», говоря проще трещины в коре планетарной поверхности, наполненные застывшей магмой и ставшие настоящей колыбелью для минерала. Там он чувствует себя как дома.

Сэм вдруг отдернул вакуумную сферу и начал гладить ее как ребенка.

— Это просто кусок камня, чем он отличается от угля или железной руды.

Я присел на стул возле импровизированного шкафа, сложенного из частей странной конструкции больше напоминавшей стойки покореженного шасси и продолжил слушать мальчугана.

— Вы не понимаете! — возмутился он, — Это не просто порода, в ней скрыто нечто большее, чем может показаться на первый взгляд.

— Он светится, — парировал я, — Это пока все, что я могу в нем увидеть.

— Но ведь вы тоже лишь снаружи похожи на нас, а внутри совсем другой.

Услышав это Света вмешалась в разговор. По ее мнению он коснулся слишком сложной для мальчика темы, но я не стал уходить от разговора и продолжил говорить.

— Да, это так. Но я живой. Я чувствую боль, страх, ненависть. Я могу дышать и видеть своими глазами, у меня есть обоняние, осязание. Одним словом я человек. Камень этого лишен. Каким бы красивым и загадочным он не казался, не надо придавать большого значения куску породы, выдранного машинами из недр планеты. Наделять волшебными свойствами то, что по определению обладать ими не может — верх дикости.

— Значит вы не верите в гипотезу Иванова? — обижено спросил парень. — Что планета живая.

— Я этого не говорил.

— Но ваши слова. Если планета живая, если она чувствует присутствие других существ на своей поверхности, то и все, что мы видим под ногами, каждый камень, каждую песчинку тоже можно назвать ее частью, а значит и наделенную неким подобием разума.

Ухмылка невольно родилась на моем лице.

— Я не ученый Сэм. У меня несколько иные обязанности и интересы. Планета для меня не более чем небесное тело из песка и камня, на котором каким-то образом зародилась или в скором времени зародится жизнь. Земля через это тоже прошла.

— Но вы же…. Говорили… с профессором.

Мальчик заплакал и в этот момент я стал противен сам себе. Я не умел говорить с подростками. Да и вообще с людьми в целом. Я всегда разговаривал с мертвыми и в их молчаливой беседе черпал информацию о всем, что касалось меня и моей работы. Разрушив невольно мечты этого славного парня, чьи черные кудри, как растянувшиеся по небу продолговатые тучи, падали ему на лоб, а под ними, в глазах начали скапливаться слезы, я каким-то странным образом нашел для себя ответ, почему эти люди все еще не сошли с ума в этом неприветливом и очень опасном месте.

Наши мечты порой могут на многое. И если следовать им до самого конца, рано или поздно мы находим то, ради чего совершили такое длительное путешествие. Наверное, и Сэм мог его совершить не встреть я его сегодня и всего парой предложений утопив мечту и растоптав ее, не оставив даже мокрого места.

Он ушел за перегородку и с той части помещения стали доноситься звуки сваливавшихся в мусорное ведро десятков бумажных страниц с многочисленными чертежами и теориями.

— Может это было зря? — тихо спросила Света, обойдя меня сбоку и шепнув на ухо.

— Может… наверное. Я перегнул палку.

Я встал со своего места и направился к выходу. Женщина несколько раз окликнула мальчугана, чтобы тот вышел и проводил меня до дома, но в ответ доносились лишь скрежетания мусоросжигателя, где в беспощадном и ненасытном огне тонули тетради и альбомы с исследованиями.

— Это было зря, — сказал я себе и направился вниз.

На улице никого не было. Лишь небо вновь вспыхнуло ярким блеском размашистых молний, то появлявшихся среди черных туч, то пропадавших, скрываясь за плотным слоем грозовых облаков.

Когда я был еще молод и учеба в Капитолии находилась в самом разгаре, каждое занятие до нас пытались донести одну простую, но очень важную истину: Память человека очень хрупкая вещь, она может как сохранять даже самые мельчайшие подробности жизни бывшего хозяина, так и очень быстро истираться, превращаясь в ненужную белую бумагу.

От нас, как от людей способных работать со столь непостоянным и хрупким материалом, требовалось как можно быстрее взять в руки этот хрустальный шар и постараться рассмотреть в нем все только самое важное, а остальное безжалостно выбросить на помойку судьбы.

Сегодня был один из тех случаев, когда в моих руках буквально находилась судьба всех тех, кто работает и живет в этом отдаленном районе, исследуя планету всеми доступными средствами.

Голова покойника была очень сильно повреждена, ее правая часть почти полностью отсутствовала, а вместе с ним и кусок мозга, где как мне было известно хранилось очень многое, что могло помочь мне в моих поисках.

Прикоснувшись к нему, я увидел яркую вспышку. Опять этот плотный туман или смог, появившийся из-под земли и начавший обволакивать бедолагу, пока его тело полностью не погрузилось в него.

Затем эти воспоминания иссякли, а на смену им пришли кадры из детства, женский голос, звавший его к себе, отцовские нравоучения. Я видел огромные дома, какой-то город, ревущий от сотен машин, проносившихся рядом с ним по автостраде, шум ветра. Потом опять провал. Я проникал в его мозг все глубже и глубже, тянулся своими руками к самому скрытому и заветному, что было припрятано в дальних уголках его разума, пока наконец не напоролся на последнее, что еще могло натолкнуть меня на цель.

Собаки. Много собак выскочило прямо из тумана и бросились в его сторону. Лай наполнил всю округу и, вскрикнув от страха, он бросился прочь, вскарабкиваясь почти по отвесной стене из горного камня. Вот он оторвался от земли и внизу собаки залаяли еще сильнее, вот он поднялась на восемь метров, а лай все не прекращался. Он карабкался все выше и выше, стараясь убежать от ненавистных собак, но когда сделал последнее движение, в надежде подняться на кромку отвесной стены, сорвался. Пролетев почти двадцать метров, он рухнул головой вниз аккурат в то место, где должны были находиться собаки. Но их не было. Последние остатки памяти смогли захватить лишь пустырь, сплошную гору из камней и песка, где вокруг не было ни единой живой души. Чернота.

Я отпустил руки, помял их слегка и отошел в сторону. На мгновение ощутил на своем теле холодное прикосновение прорывавшихся из кондиционеров и системы контроля прохладного ветра, метавшегося в этом проклятом помещении, как загнанное животное.

Смотрителя не было. Он ушел, оставив меня наедине с погибшими, предусмотрительно не закрыв дверь, считая, что это поможет мне быть в курсе если кто-то войдет.

Голова разболелась сильнее обычного. Он был уже четвертым за последний час, а я так и не нашел что сказать Фалькону. Он будет в ярости.

Все у всех было одинаково.

Не в силах больше продолжать работу, я вышел наружу и направился к нему. Он внимательно выслушал, ну или пытался сделать вид, что слушает меня, ведь когда я заговорил с ним про увиденных собак, он разразился громким смехом.

Он корил меня за то, что я тяну резину, не пытаясь по-настоящему найти причину смертей. Но как я мог?! Я делал все ровным счетом так же как и всегда. Я видел эту гигантскую змею, слышал лай собак, мчавшихся за рабочим, видел как он упал, размозжив себе голову о каменный грунт. Что еще ему было надо?

— РЕЗУЛЬТАТ! Результат, мистер МакКомли! Вот что! При всем уважении к вам и вашим способностям, но я не могу включить в отчет то. о чем вы мне только что сказали. Это бред, откровенно говоря. Вы думаете я пытаюсь оскорбить вас? Пытаюсь поставить под сомнения ваш дар или как он там называется? Нет. Я просто хочу донести до вас простую информацию: на этой планете нет живых существ. Нет змей, собак и прочей живности. Это нонсенс! Абсурд! Хотите я организую вам полет в ту зону. Отлично! Вы увидите все сами и думаю после этого начнете работать более тщательно.

Он схватился за трубку прибора вызова и начала верещать в него как сумасшедший.

— Да… Да я сказал! Сейчас же организовать вылет в «мертвую зону». Нет, это вынужденно. Сейчас же! Чтоб через пятнадцать минут транспорт был готов к вылету. Все и точка!

Он хлопнул трубкой и чуть ли не вбил ее в стол. Затем сел на кресло и начал вращаться то в одну сторону, то в другую, явно нервничая и не знаю что сказать.

— Вы вынуждаете меня нарушать правила, Макс. Но чтобы доказать вам свою правоту я пойду на явные нарушения.

— Что за «мертвая зона», — спросил я его.

— То самое место, где все и происходило. У вас будет примерно полчаса, больше выкроить для вас не могу — указ свыше — но этого времени будет достаточно, чтобы вы все увидели. И да, не забудьте одеть защитный костюм, дышать там особо нечем.

К транспорту меня вывели несколько охранников из личной гвардии Фалькона. Двое здоровенных детин сопроводили меня сначала до перрона, где меня ждал поезд, а затем, прибыв в самое начало, почти к зданию космопорта, стал ожидать второго экспресса до взлетной площадки.

В это время на центральном перроне почти не было людей. Если не считать нескольких рабочих, занимавшихся привычной для себя ремонтно-профилактической деятельностью на путях, я заметил еще лишь пару человек, стоявших поодаль от меня и куривших сигареты.

Погода, впрочем как и всегда, была очень плохой. Как я понял из разговора светы, тут вообще редко пробивались солнечные лучи и фонари, предусмотрительно расставленные в самых важных местах, были чуть ли не единственным источником света по всей округе.

На втором поезде я выехал спустя три минуты и уже к половине второго по земному времени сидел на борту небольшого транспорта, проворачивая кислородный клапан, стараясь подогнать его таким образом, чтоб фильтрующая коробка не билась мне в грудь при наклоне головы.

— Такое со всеми случается, по каждый не найдет оптимальный наклон для коробки. Лучше сделайте это сейчас, так вам будет менее дискомфортно работать и дышать.

Пилот был одет почти как и я. Такая же черная броня с прожилками светоотражающих элементов, позволявших увидеть человека даже на большом расстоянии, широкое стекло в области лица, именуемое местными как «циклоп». В целом все было более чем, однако когда дыхание перешло «на фильтр» я явно почувствовал тяжесть в груди во время интенсивного дыхания.

Транспорт стал подниматься. Я бросил последний взгляд на отдалявшуюся земли и с высоту заметил, что сам космопорт был не таким уж и большим, просто слегка вытянутым, для посадки особо больших грузовых машин, но ширина его едва достигала четырехсот метров.

— Мы летим в мертвую зону. Я чертовски не хочу этого делать, но приказ есть приказ.

Его голос постоянно был в моих ушах. Связь по его заверениям всегда была настроена на частоту пилота — это помогало избежать неурядиц, когда кто-то оставался за бортом в то время как остальные благополучно грузились на борт.

— Мы будем лететь с северной стороны, обогнем его по часовой стрелке и сядем в южной части. У вас будет полчаса, а потом все, обратно на борт.

Он рассмеялся, хотя в голосе чувствовался страх.

— Что в этом месте такого? — спросил я, пока транспорт набирал скорость и высоту.

— Шутите? Там погибло невесть сколько людей. Настоящее кладбище. Там даже машины не работают, хотя залежи такие, что хватило бы еще лет на триста.

— Сто двенадцать человек?

— Что?

— Говорю сто двенадцать человек погибло там, — пытаясь прорваться сквозь шум работавших двигателей, я кричал в микрофон.

— О, нет, — громко ответил пилот, — это только те, чьи тела смогли найти и вернуть обратно. Тут их больше, гораздо больше. Мои коллеги, работавшие здесь еще с начала разработки месторождений, называют цифры и двести, кто-то говорит и о трехсот. Просто люди в панике убегали прочь. Непонятно почему, но срывались с места и бросались кто куда. Помню мы отлавливали их как цыплят, а потом сажали на борт. Видели бы вы их лица. Испуганные, будто увидевшие приведения.

Машина выровнялась в своем полете и ускорилась. Позади осталось все, что видел я прежде. Пролетев сквозь энергетический барьер, транспорт тут же попал под действие планетарных стихий. Качка усилилась и любой резкий порыв ветра, налетавший с приличной частотой, сразу отзывался в вибрациях по всей поверхности космического корабля.

Впереди появились гору. Отсюда, с огромной высоты я видел как на поверхности, словно вздувшиеся волдыри, ярким огнем своих защитных полей, светились разбросанные исследовательские и рабочие районы. Малые и большие, они были своего рода маяками, светившими в этом круглосуточном мраке и дававшее ориентиры для полетов в самые непогодные моменты на этой планете.

— Здесь всегда так, — заговорил пилот, — Стоит немного отвлечься и ветер может прижать тебя к земле стерев в порошок.

Я посмотрел в небольшое окошко, откуда были видны вдалеке зарождавшиеся воронки будущих торнадо.

— Мы стараемся облетать их, — будто читая мои мысли, продолжал пилот, — Здесь они посильнее всех тех, что я видел ранее. Крупные, диаметр может достигать почти полутора сотен метров и это не предел, что уже говорить про то, если попасть под его воздействие.

Машина слегка наклонилась вперед и начала снижаться. Под брюхом мелькали небольшие горы, перемежевывающиеся с равнинами сравнительно небольшой площади, затем опять плавно переходившие в горы. Здесь все было похоже на то, будто некий подземный зверь перекопал каждый сантиметр этой земли, образовав на ее поверхности волнообразные холмы и горы. Но дело обстояло в другом — мы просто не знали природу этой планеты. Никто не знал. Пилот монотонно рассказывал о всем, что было известно ему, о тех случаях и домыслах, больше напоминавших байки и легенды старых солдат, и при этом продолжал пилотировать, старательно обходя самые приближавшийся грозовой фронт.

Связавшись с ближайшей метеорологической станцией, он выяснил, что время для полета мягко говоря не самое удачное, и что время пребывания в мертвой зоне придется сократить до минимума, ведь если нас накроет, то взлететь будет очень проблематично.

— Вас понял МС-2, будем снижаться.

В это мгновение двигатели заревели еще сильнее.

— Советую пристегнуться, будем садиться.

— Что говорят?

— Все внезапно изменилось. Торнадо, за которым следили со станции вдруг повернуло в нашу сторону. Будет здесь через двадцать, может быть тридцать минут. Я думал зайти с более удачной траектории, но по всей видимости придется действовать как есть.

Он замолчал и повел машину на снижение. Крен резко увеличился и мое тело почувствовало резкое изменение в полете космического корабля. Мы заходили очень быстро. В груди все защемило, а голова стала наполняться напряжением, которое вскоре переросло в небольшую кровавую струйку, потекшую из ноздри и упавшую на губы.

Корпус трясло. Где-то внизу ощущалась очень неприятная вибрация, но постепенно, по мере снижения и ухода из зоны влияния воздушных масс, ее влияние сходило на нет, пока полностью не исчезло.

Машина опустилась в небольшой кратер, образовавшийся видимо после падения метеорита или мощной бомбы. Здесь было тихо. Пилот выдохнул и, расстегнув ремни, вышел из кабины и прошел ко мне. Помог справиться с ремнями, после чего, подойдя к хвостовой части транспортного корабля, нажал на кнопку открытия. Трап стал опускаться.

Впервые я оказался за пределами не только исследовательского района, закрытого от природных стихий энергетическим защитным полем, но и за пределами корабля. Я увидел планету такой, какая она была на самом деле, во всей ее неприятной красоте и уродстве. Здесь не было ничего, что давало возможности любоваться ею, только страшный порывистый ветер, густые облака и торнадо, чью воронку я мог наблюдать вдалеке невооруженным взглядом.

— Десять минут, — кричал пилот, указывая на то место, где происходили странные события, — это потолок, больше ждать не буду. Рисковать машиной не в моих обязанностях.

Он махнул рукой и тут же скрылся за поднимающимся трапом.

Впереди меня ждала пустыня из камня и песка. Он был везде. Куда бы не упал мой взгляд я видел почти одно и тоже. Слегка менялся лишь рельеф, да и то лишь до момента, когда я смог выбраться на верх из дна кратера, я увидел, что в принципе, на протяжении почти десятков километров, всюду были сплошные нагромождения кроваво-алого камня. Я прошел вперед. Зашел за булыжник и осмотрел место, где по словам пилота и произошел несчастный случай.

«Ничего такого».

Я ударил металлическим носком о землю и пыль, взвившаяся в воздух, тут же осела мне на ботинок, оставшись там до момента моего следующего шага. Обошел небольшую территорию вдоль кромки кратера, прошел почти весь путь от начала и до конца, но так и ничего не обнаружил.

Фалькон был прав. Здесь не было ничего живого и не могло быть, а датчик воздушного состава, прикрепленный к плечу и торчавший из него как антенна, ясно показывал мне об этом.

— Воздух ядовит, — пронесся в ухе голос пилота. Не вздумай трогать во время вылазок на поверхность кислородный клапан, можешь вглотнуть самую малость и тут же откинуть копыта. Если почувствуешь тяжесть в груди. Немедленно двигайся к транспорту… — затем немного помолчав, добавил, — хотя тебе и так пора, время на исходе, пока дойдешь будет самое то.

Я сделал еще несколько шагов по направлению в к торнадо, видневшемуся уже на довольно близком расстоянии и превратившимся в настоящее воздушное чудовище, мои ноги понесли меня обратно. Вернувшись к машине (уже прогревавшейся к моменту моего появления), я вскочил внутрь и упал на место. ремни прижали мое тело к спинке металлического кресла, воздух в баллоне стал заканчиваться, но я боялся отключать дыхательный клапан и переходить на внутренний «машинный» кислород.

Машина взвизгнула, оторвалась от поверхности, на секунду зависла в воздухе и лишь после, начала набираться высоту. Вынырнув из кратера, она повернулась на сто восемьдесят градусов по направлению движения и рванула вперед. оставив после себя едва заметный воздушный след.

— Можешь снять клапан, здесь безопасно дышать.

Позади погода лишь ухудшалась. Если это вообще можно было назвать погодой и тем, что приходит первым на ум, когда слышишь это слово. В отражающем обстановку позади кормовой части корабля экране, я видел как грозовой фронт в купе с небывалого вида торнадо накрыло то самое место, где всего несколько минут назад был посажен корабль. Пилот не без удовлетворения заметил это, дав понять мне, что больше на подобную авантюру не согласится даже под страхом увольнения.

Дверка кабины пилота открылась и мужчина, с задранным на затылок забралом шлема, вышел в пассажирскую часть корабля.

— Во время убрались.

Его лицо было сморщенным и очень старым, ходя по голосу было практически невозможно сказать, что это говорил именно он.

— Нашел что-нибудь? — спросил пилот.

Я отрицательно покачал головой и указал пальцем на мелькавшие под брюхом корабля маленькие горящие точки.

— Районы разбросаны повсюду. Это делает исследования более масштабными что ли. Не знаю, я не ученый, но мы раз в месяц облетаем их все: развозим оборудование, медикаменты, рабочих и персонал.

— Но ведь есть подземные туннели.

— У них очень маленькая пропускная способность, да и тоннажность некоторого оборудования не позволяет грузить его на платформу — можно повредить полотно.

— Так все же, что ты искал там?

Он сел рядом и, положив полностью снятый шлем себе на колени, посмотрел на меня. Машина летела на автопилоте и можно было не беспокоиться за курс.

— Зацепки, может какие улики или хоть что-нибудь, что могло бы меня навести на причины смерти всех этих людей.

— И ты искал это там, среди камней и булыжников?

— Мне сказали, что все произошло здесь.

— Это так, но люди гибли не только в этом месте. Они умирали и в восточной шахте и возле каньона Глэк, да по всей этой чертовой планете. Тут куда ни ткни везде можно найти место, где кто-нибудь погиб очень странным образом. Знаешь что…

Пилот замолчал, а потом, словно подозревая что его могут подслушать, отложил шлем в сторону и прошептал мне на ухо.

— Есть человек, которого я очень хорошо знаю, он был в одной из групп, из которой никто не вернулся. Тогда этот случай замяли, а ему приказали заткнуть рот и никому ничего не говорить. Он рассказывал странные вещи, о каких-то призраках, видениях, о том, что он видел чудовищ размером в целый корабль. Он спятил, но все еще может о чем-то поведать. Если хочешь, — он неопределенно пожал плечами, — я могу познакомить вас, может это поможет тебе в твоих поисках, но предупреждаю сразу — он реально не в себе и может нагородить откровенной ерунды.

Я ничего не ответил. Промолчал, но по моему взгляду пилот понял, что встретиться этим двум не помешает. Затем он скрылся за дверью кабины пилота и в полете больше уже не появлялся.

Мы приземлились у самого края светящейся площадки не с первого раза — налетел страшный ветер. И хоть энергетический щит был включен на полную мощность, порыв стихи остановить ему не удалось.

На перроне меня ждала Света, она говорила о профессоре и о том, что он срочно хочет встретиться со мной и поговорить, но прежде чем я сел в поезд уезжавший в противоположную сторону от исследовательского района сторону, она вложила в мой карман сверток с твердым предметом, который я открыл лишь по приезду в ремонтные ангары.

Поезд вынес меня из-под земли прямо на бетонную коробку, которой оказалось жилое здание, где расквартировывались пилоты рабочих машин. Слева от нее, в несколько рядом в шахматном порядке, стояли многочисленные ангары. Маленькие и большие, они вмещали в себя такие же по размеру корабли, цели и задачи которых разнились от укомплектованного на их борту оборудования.

Пилот проводил меня. Всегда держался возле, стараясь говорить лишь по существу и указывая только на те здания, о которых мы могли говорить только шепотом.

— Истребители почти не используются. Раньше мы взлетали почти в верхние слои, чтобы начать «обстрел» метеорологическими ракетами, которые как нам говорили ускорят изменение климата, но после установки зенитных орудий и их последующей модификации под эти нужды, в истребителях отпала почти вся необходимость.

— И что, климат меняется? — спросил я его, когда мы завернули за большой ангар и начали отдаляться от основного корпуса вглубь технических строений.

— А черт его знает, — он пожал плечами, — когда сидишь в кабине большую часть времени, то о том какая температура за бортом и дует ли там ветер, думаешь не в самую первую очередь. Нет, это важно конечно, но меня это волнует скорее с технической стороны, нежели бы мне хотелось, чтоб тут начали цвести розы.

Купол над нашими головами стал слегка мерцать.

«Второй генератор барахлит», сказал пилот и ускорил шаг.

— Как долго еще?

— Мы почти пришли. Он живет в отдельном доме. Раньше это была диспетчерская, но после, когда тяжелые машины улетели отсюда и в подобных услугах больше никто не нуждался, он поселился там.

— А доктор? Что говорят он?

— Ты о том с железной рукой? Куряга. Ему отрезали руку, а он до сих пор продолжает дымить как паровоз. Чудак, — пилот усмехнулся, — Мы проходим предполетный осмотр, но мой друг уже давно не летает — сам понимаешь. Его обязанности таковы, что он занимается всякой ненужной ерундой, по факту которая на работу важных систем никак не влияющая. Нам безопасно и он чувствует хоть какую-то причастность к общему делу.

Далее появилось то самое здание. Издали оно напоминало обычную будку, но чем ближе мы подходили, тем сильнее она обретала вполне человеческий вид. Загорелся свет — нас наверняка увидели.

— Он очень чутко спит, да и датчики, расположенные вдоль взлетной полосы до сих пор работают.

Мы остановились в двадцати метрах от диспетчерской. Свет горел лишь во входной части, а жилая, если можно было ее так назвать, оставалось темной как ночь.

Пилот вышел вперед, поднял руки и начал громко говорить.

— Стэн, это я, Гибонс. Я привел к тебе гостя, он хочет с тобой поговорить.

Молчание.

— Стэн, — повторил пилот, — Я знаю, что ты там, можешь не притворяться, ты всегда сидишь в этом месте и никуда не уходишь. Брось дурачиться, вылазь из своей норы.

Опять молчание. Когда же пилот решил развернуться и уйти, из окошка показались чьи-то худые руки. Все бы ничего, но в пальцах этих рук была зажата винтовка явно направленная в нашу сторону.

Гибонс замер на месте. Я остался стоять и молча наблюдал за происходящим. Неизвестный, живший в этом месте, не торопился развивать события, оставляя каждое следующее действие нам на откуп.

— Послушай, — вновь начал пилот, — я привел к тебе гостя. Он прилетел с Земли и очень хочет поговорить с тобой о тех случаях в…

Прозвучал выстрел. Короткий и очень мощный, его свет ярко вспыхнул в том самом месте откуда тянулись руки и улетел вперед, устремив за собой небольшую пуля, расшившую воздух и впившуюся в бетонную стену позади нас всех.

— Ты знаешь, Гиб, что я не желаю никого видеть! Проваливай отсюда!

— Он просто хочет с тобой поговорить.

Откуда-то издалека послышался звук перезаряжающегося оружия.

— Если ты ему поможешь, то вполне возможно, что я смогу поговорить с доктором, чтобы тебя допустили до полетов.

Наступила тишина. Руки незнакомца исчезли из проема и вскоре в нем появилась лысая голова смотревшая на нас через громадный бинокль еще старых времен.

— Назови мне цифры, Гиб. — крикнул он, не спуская с нас взгляда.

— Опять ты за старое.

— Назови цифры или я буду хранить радиомолчание.

Пилот опустил свои поднятые и уже порядком затекшие руки. Посмотрел на меня и едва слышимым голос проговорил. — Как он мне надоел.

— Что за цифры? — тихо спросил я его.

— Это показания альтиметра, прибора измеряющего высоту в его корабле. Когда он падал, сбитый одним из резко возникших бурь в районе «мертвой зоны», ему удалось запомнить их в такой последовательности, что в сумме совпадают с бортовым номером его машины, которые теперь являются паролем для разговора с ним.

— Цифры! — прорычал кто-то из диспетчерской.

— Начни ты, а я продолжу.

Гибонс сделал несколько шагов вперед, чтобы свет от горевшего фонаря падал прямо в лицо и старик отчетливо видел его.

— 440.

— 320… 205… 115… 60. Бортовой номер твоей машины 11/40. Доволен?

Что-то вдалеке заскрежетало. Свет в окне стал усиливаться и гул от включенного генератора разнесся по всей округе.

«Можно» кивнул пилот и зашагал вперед. Я последовал за ним, хотя и с опаской оглядывался по сторонам. Никто не мог гарантировать, что у этого чудака может произойти в мозгу в следующие несколько секунд.

Внезапно под ногами я обнаружил ржавый капкан. Огромный, с ощетинившимися зубцами, готовыми впиться в ногу хищника стоит ему только наступить на него. Следом были еще, немного впереди Гибонс обнаружил свежевырытую яму, на дне которой виднелись зарезанные металлические штыри.

— Только один, — крикнул старик и вынул ствол ружья из проема, — Ты, Гиб, можешь уходить, только в яму не провались, а то спугнешь их.

— Кого их? — переспросил пилот.

— Чудовищ, — ответил он и начал вдыхать носом холодный воздух, — Я чую их, они здесь.

Пилот отступил.

«Я буду в главном корпусе. Спросишь меня на первом этаже у держурного».

С этими словами он развернулся и затопал в обратном направлении. Входная дверь этого странного жилища так и оставалось запертой, пока темнота не скрыла уходящий силуэт Гибонса и за моей спиной не послышалось движение.

Он стоял в парадной форме боевого пилота, рукава которой оказались завернуты и слегка испачканы. На груди висели медали, одну из которых я так и не смог разглядеть.

Мужчина приоткрыл дверь. Держа в одной руке заряженное ружье, он смотрел на меня настороженным взглядом и слегка поглядывал по сторонам. Затем поднял подбородок, закинул нос к самому верху как только мог и глубоко вдохнул его, выпустив следующем выдохе солидную порцию углекислого газа.

— Они ушли, — плавно произнес он, — но скоро вернутся. Они всегда возвращаются в это место. Но я буду их ждать. Стэн всегда дождется.

Внутри пахло резаным металлом. В углу от двери стоял сварочный аппарат, на подоконнике — упаковка электродов. Всюду куда я не смотрел царил настоящий технический хаос, в центре которого, как паук, находился он. Кровать скромно ютилась в противоположной стороне где-то между второй и третьей четвертью самого помещение. Я прошел вглубь, посмотрел сквозь окно, которое больше напоминало бойницу и заприметил на его поверхности явные отпечатки пальцев.

— Кто ты? И зачем хотел поговорить со мной?

Голос не был дружелюбен, но мне пришлось совладать с этим, хотя страх внутри меня стал слишком ощутим даже для этого человека.

— Я прилетел сюда, чтобы попытаться раскрыть смерти людей, погибавших в «мертвой зоне».

— Ах это… — он опять закинул голову назад. — Помню… помню… помню. Я все помню. До самой последней детали. Ты… ты пытаешься меня обмануть?

— Нет, ни в коем случае. Мне нужна твоя помощь.

— Они здесь. Они уже близко. — продолжал он словно не слыша моих слов. — Каждую ночь я охочусь на них. Мне уже удавалось убивать их однажды. Прямо там, за пределами купола, в нежилой территории на поверхности Эндлера. Чудовища, виверны, василиски. Они все там и я буду охотиться на них пока не перебью всех до единого.

Я настороженно посмотрел на его маленькие зрачки, сузившиеся до такой степени, что остались лишь потрескавшиеся красными капиллярами белки.

— Там нет никого. Я только что прибыл оттуда.

— Вранье! — он крикнул так сильно, что оружие в его руках залязгало, а он сам бросился к единственному окну. — Они здесь, я видел их. Они рядом, Бродят как хищники вдоль моих владений ожидая момента чтобы наброситься на меня. Но Стэн подготовился. Он всегда готов к их встрече. Теперь он не позволит застать себя врасплох как в тот раз когда мою малышку сбила огромная валькирия.

— О чем ты вообще говоришь? — я так и не понял что он мне пытался донести.

Старик повернул голову, посмотрел на меня своими обезумевшими глазами и подошел почти вплотную.

— Я уничтожу их, а шкуры натяну на корпус своего истребителя. Ко мне им не подобраться. Капканы расставлены, ловушки приготовлены, а я здесь, пусть приходят, меня никому не взять живьем.

— Ты был в той группе, которая погибла.

— Да, — он резко закивал головой.

— Что их убило?

— Чудовища!

— Брось городить чепуху! — не сдержался я, — Я был в том месте, там нет ничего кроме камней и песка. Ни единого живого существа, способного погубить целую группу.

— Ты не веришь мне. Мне никто не верит, но я видел их. Они здесь, — он прикоснулся указательным пальцем к своему виску, — Все-е-е здесь, до последней капельки.

— Тогда дай мне увидеть это.

Я встал напротив него и поднял руки. Старик отшатнулся, выпрямил согнутую спину и поднес палец к спусковому крючку своего заряженного оружия.

— Не смей меня трогать, ты. Я тебя не знаю.

— Ты должен мне позволить! Должен!

Мои тело само подалось к нему, а руки, как у зомби, выпрямились, готовые схватиться ими за его голову. Он отступал до тех пор, пока позади не оказалась стена. Оружие поднялось и стало смотреть прямо на меня. Не знаю, что это было и как такое вообще могло быть возможно, но несмотря на явную опасность, я продолжал идти и страха внутри меня не было. Когда же до обезумевшего старика оставался ровно один шаг, я бросился на него и вцепился в голову мертвой хваткой. Прозвучал выстрел.

Память его не сразу, но раскрылась перед моими глазами. Я бежал по ней, словно испуганный ребенок, хватая все, что ни попадя. Его отрезки жизненного пути оказались разбиты на миллионы маленьких осколков и сверкали, как звезды на небе. Подбегая то к одному, то к другому, я всматривался в них, ища то, что хоть как-то напоминало эту планету и те события о которых он говорил. Минута. За ней другая. Потом пятая. Все бесполезно. События юношества и детства все время мешали мне пройти к намеченной цели. Вдалеке что-то заблестело. Я остановился. Сделал рывок и как будто паря в невесомости, подобрался к странному кусочку сверкающей структуры, внутри которой на меня смотрело чудище с разинутой пастью, а за ней, как в картине апокалипсиса, среди кроваво-алой каменистой поверхности, метались из стороны в сторону те самые члены погибшей группы.

Я схватил это кусок и бросился обратно к выходу. Времени не совсем не оставалось на дальнейшие поиски, а внутри меня уже зрела слабость, подкашивавшая мои ноги тянувшая на пол.

Выбраться удалось не сразу. Мой разум вновь оказался в этом. Реальном мире. Обезумевшие глаза, белые, почти с отсутствующими зрачками, смотрели на меня. Я сделал шаг назад — боль уколола меня за живот. Рука автоматически коснулась источника неприятного ощущения и вскоре окрасилась в красный цвет.

Выстрел не прошел мимо. Шаг за шагом я пятился к двери, чтобы убежать, но силы постепенно иссякали. Он что-то кричал. Размахивал руками и грозил мне оружием. Но звуки в мои уши уже не долетали. Я выбрался наружу, Распахнул двери последними силами и побежал вперед. Не знаю сколько бы это еще продолжалось, но далеко скрыться не удалось. Капкан прочно обхватил мою ногу и хруст костей, перемалываемых зубами механического чудовища заставил меня остановиться. Я упал. От бессилия и потери крови. Покатился на бок и закричал во все горло. Это было последнее, что я запомнил.

— Давай поторапливайся, у нас скоро вылет!

Голос из широкого динамика разлетался по жилому помещению, заставляя всех находящихся внутри спешить снарядиться за оставшиеся несколько минут.

Он был среди них. Стоял в самом углу, возле приоткрытой двери и смотрел с ухмылкой на то, как вся эта хаотичная человеческая масса, пытается привести себя в порядок перед важным заданием.

— Что у нас сегодня? — спросил Сергей, второй пилот, подойдя к Стэну.

— Очередная поисковая операция. Пропали люди в четвертом квадрате — говорят опять никто не выходит на связь.

— Ладно, — пробормотал слегка небритый мужчина на носу которого виднелось родимое пятно. — Пойду к транспорту, проверю еще раз.

«Перфекционист», друг пронеслось у Стэна и он взглянул на уходящего пилота, пока тот не спустился по лестнице к главному выходу.

Все приготовления закончились через десять минут с небольшим опозданием по графику. Диспетчер был зол — ему никогда не нравилось корректировать полетный график из-за расхлябанности персонала.

— Больше ждать не буду! — прокричал он через микрофон и гнев его разнесся по огромному и просторному ангару. — Ты знаешь правила Стэн, никому не позволено задерживать график вылетов, кроме тебя тут же несколько экспедиций намечалось.

Он ничего не ответил. Да и что пилот мог сказать, когда вина его и команды была очевидной. Из динамика прозвучало что-то еще, но он уже никак не обращал на это внимание, целиком сконцентрировавшись на приборной панели гудевшего на разогреве космического корабля.

— Что с давлением? — спросил Сергей, вытянув руку из-под крыла и держав в нем прибор на котором ярким красным огнем сверкали несколько чисел.

— Все как и у тебя. — Стэн безразлично выдохнул. — Хватит, Сергей! Брось заниматься ненужной работой! Я проверил машину два раза, ты — уже три, и снова лезешь туда. С пташкой все в порядке.

Второй пилот, выполнявший иногда функции и обязанности бортового механика, был человеком суеверным и всегда перед вылетом, даже если этого не требовалось вовсе, проводил поверхностный, но прилежный осмотр важнейших узлов машины.

Вынырнув из-под крыла и протерев куском чистой материи, вынутой из кармана, вспотевший лоб, он посмотрел в лобовое стекло машины, где виднелось расплывшееся в улыбке лицо Стэна.

— Все в порядке, — подытожил он, — можно грузиться и лететь.

— Я же тебе говорил.

Люди колонной взбежали по трапу. Усевшись на приготовленные места, они остались в таком положении, пока позади них, скрепя и грохоча, не ожил подъемный механизм и последний выход оказался полностью закрыт. Готовность приближалась к стопроцентной.

Сергей сел в кресло. Стэн продолжал шутить по поводу его лишней суеверности, параллельно нажимая на копки управления и зажигая многочисленные индикаторы, заигравшие во время взлета небывалым диапазоном красок и оттенков.

— Диспетчерская… диспетчерская… это сокол-1, разрешите вылет из второго ангарного помещения.

Сергей монотонно проговаривал эту фразу, пока из далекого центра управления ему не ответил звонкий мужской голос.

— Взлет разрешаю, сокол-1, дождитесь открытия верхнего люка.

Над головами заскрипели разводные и две громадных плиты, закрывавших ангары от стихии и редких, но очень разрушительных ледяных дождей, начали раздвигаться в стороны, открывая глазам небывало черно небо с едва заметными прослойками белесых облачков.

Неспешно железная птица начала подниматься вверх. Сначала робко, потом более уверенно, затем, когда под брюхом корабля осталось все, что могло мешать взлету, Сергей выпрямил машину, задал курс в компьютер и дернул рычаг газа так сильно, что сам того не ожидая ударился спиной о спинку кресла — так сильно рванула вперед многотонная машина.

— Полегче, мы тут на задании, — Стэн потер затылок. И хоть на голове был одет защитный шлем, удар оказался довольно сильным, за что тот успел укорить первого в неосторожности по отношению к чувствительному рычагу газа.

Путь лежал в отдаленную часть планеты, где только-только начали разрабатывать одно из крупных месторождение метума. За последние несколько лет это было самым большим открытием геологов, после которого интенсивность добычи редкого минерала увеличилась почти в два с половиной раза.

В пассажирском отделении было тихо. Сергей пару раз переключался на камеры, чтобы видеть обстановку, но люди сидели спокойно, лишь иногда обмениваясь парой-тройкой слов.

— Слышал ты собираешься расторгать контракт, я прав?

Стэн перевел свое управление в автоматический режим. Расстегнув и отбросив в сторону ремни безопасности, мужчина повернулся к своему коллеге и продолжил допытываться того, относительно вопросов контракта.

— Ты это серьезно? — опять спрашивал Стэн.

Сергей молчал.

— Я думаю, ты совершаешь ошибку. Где ты еще найдешь такую работу. Непыльная сменная работенка, два вылета в неделю максимум, ну три, если вдруг нештатная ситуация, хороший паек, бесплатное медобслуживание, неплохие привилегии. Где ты такое найдешь?

Второй пилот продолжал хранить молчание, устремив взгляд вперед и крепко сжимая штурвал корабля.

— Мне вот честно говоря, здесь нравится. Что еще надо, чтоб чувствовать себя прекрасно? Ну разве что хорошего публичного дома здесь не хватает, однако, когда добыча метума выйдет на приличные объемы, то можно будет с Фальконом поговорить на эту тему.

Впервые за время вылета Сергей оторвал взгляд и повернул голову. Чтобы посмотреть на первого пилота.

— Я знал, что эта тема для тебя не чужда. — он улыбнулся, — Будем откровенны, здесь мало чем можно развеселить себя самого, а вот поводов погрустить — хоть отбавляй. Надо как-то разнообразить жизнь.

Теперь улыбнулся Сергей. Это так сильно раззадорило весельчака Стэна, что тот не заметил как приборная панель замигала в тревоге, вещая о приближении к месту посадки.

— Мы подлетаем, будь готов.

Голос Сергея внезапно сменился и стал холодным как сталь. Улыбка исчезла и на лице воцарилась привычная каменная физиономия.

— Ты неисправим, Сергей, когда ты уже начнешь улыбаться искренне, я ведь почти поверил тебе.

Стэн раздосадовано повернулся обратно к лобовому стеклу.

— Штурвал возьми, — проговорил Сергей.

— Не командуй. Первый пилот все таки, а не ты.

Последние минуты перед посадкой прошли в полной тишине. Диалога не получилось и все на что еще мог надеяться Стэн так это сугубо сухой доклад о состоянии узлов машины и «погоде» за бортом корабля.

— Ну что там? — прозвучал голос в шлемном динамике. Вызов шел из пассажирского отделения, — Можно работать?

Второй пилот немного наклонился и пробежал пальцами по нескольким черным кнопкам, вызвав тем самым на небольшом мониторе полную информацию о забортовой «погоде».

— Ничего такого, что могло бы вас удивить. Правда немного штормит, скорость ветра приличная, но вам ли привыкать.

— Тогда садимся, нам предстоит много работы.

Машина заревела и пронеслась над тремя острыми вершинами, трезубцем торчавшими в нескольких километрах от последнего места, где был зафиксирован сигнал пропавшей группы. Сделал небольшой вираж, сбавил скорость и по спирали принялся планомерно снижаться к назначенному месту.

Процесс посадки был таких условиях не самым приятным моментом полета. Кабину трясло так, словно с той, внешней стороны, ее поднимали на руки несколько сотен человек и подбрасывали вверх, затем ловили и повторяли все заново. Чем ниже космический корабль снижался, тем более ощутимо становилась эта встряска. В конце концов она стала такой сильной, что почти у самой поверхности, когда до прикосновения с землей оставались считанные метры, машина внезапно накренилась и крылом задела небольшой каменный выступ, уничтожив сигнальный маяк на конце крыла и изрядно повредив обшивку.

Удар — стыковочные механизмы впились в поверхность и утонули в ней как в раскаленном масле. Осколки камня, пыли и почерневшей от работавших двигателей грязи, тут же поднялись в воздух и через несколько секунд плотным одеялом легли на обшивку транспортного корабля.

— Что с тобой, Сергей? — возмущенно спросил Стэн, пытаясь выбраться из кресла пилота, — раньше ты пилотировал лучше. Мог и угробить всех нас.

Он продолжал возмущаться, но второй пилот не обращал на него внимание, оно было направленно на два высоких конусообразных воздушных образования, рождавшихся в небе и постепенно опускавшихся к земле.

— Торнадо — тихо проговорил он.

— Что? — спросил первый пилот, открывая дверь в пассажирский отдел, — О чем ты?

Сергей не вставая с места вытянул руку и указал вперед.

— Подумаешь, мало ли их тут.

С этими словами он пропал из виду.

Внутри группа ученых, геологов и исследователей уже начала подходить к трапу, ожидая его спуска и начала работы. Первостепенно стоило выяснить причины внезапного исчезновения людей. Никто из присутствующих толком не знал и даже не предполагал с чем или с кем они могу столкнуться, когда начнут поиски в заданном районе, поэтому обсуждение различных теорий и гипотез заняла у них оставшееся время.

Вокруг было спокойно — ветер дул гораздо выше, примерно в двадцати-тридцати метрах над головами, а снизу проносился лишь небольшой ветерок, являвшийся той малой частью бури, бушевавшей намного выше.

Группа распределилась и стала рассыпаться в стороны. Каждая малая группка, в которую входило по два, а кое-где и по три человека, определила маршрут, согласно которому, они намеревались прочесать все место и найти хоть что-нибудь, что могло указать на причины внезапного исчезновения людей, а может даже, и отыскать тела погибших.

Пилоты остались в транспорте.

Стэн что-то бормотал. Говорил про зарплату, местный быт, который ему порядком надоел и он очень хотел бы его поменять, но собеседник всячески игнорировал эти дурацкие разговоры, все сильнее уходя в себя, чем злил первого пилота пуще прежнего.

— Нам торчать тут еще черт знает сколько. Ты можешь хоть слово произнести, Сергей!

Он легонько ударил по плечу второго пилота, на что тот пригрозил ответить еще большим ударом, если тот не прекратит донимать его.

— Да ну тебя! — прорычал Стэн, встал с кресла и ушел в пустующий пассажирский отдел.

— Первая группа, идем заданным маршрутом, пока никаких следов.

Послышался мужской голос из включенного на полную громкость передатчика.

— Вас понял, первая группа. Мы так же углубились на двести метров севернее, ничего не обнаружено. Кажется здесь просто все стерто в порошок. Посмотри на эти камни — они отполированы песчаными ветрами до совершенного гладкого состояния. Поверхность почти идеальная.

Ученый, попавший во вторую группу продолжал свой доклад, пока его не перебил кто-то из своих, попросив на секунду радиомолчание, а потом заявив, что слышит в наушниках посторонний звук.

— Вы тоже это слышите? — спросил кто-то из группы.

— Не понимаю о чем ты. — ответили ему.

— Просто остановитесь и прислушайтесь.

Наступила тишина. Молчание повисло в динамике передатчика, где действительно доносилось нечто странное, какие-то звуки или шипение, похожее на приближавшийся свист или выпуск газа из разбитого баллона.

Он становилась все отчетливее и сильнее. Кто-то даже передал, что датчики в его костюме фиксируют источник прямо у него под ногами, после чего голос ученого пропал, а на его смену пришло шипение более громкое и сильное, чем было ранее. Оно буквально заполнило эфир и стало доминирующим во всей этой звуковой вакханалии.

Голоса людей стихли. Любые попытки связаться с ушедшими отрядами напарывался на все тот же проклятый шум, а остатки времени, пришлось потратить на усиление сигнала.

Сергей бил пальцами по панели, нажимая выпуклые кнопки и изрыгая из своих легких проклятья и нецензурная брань. На его голос прибежал из пассажирского отделения и Стэн. Он схватился за микрофон, несколько раз покричал в него позывной, но ответа не последовало, после чего было принято решение действовать согласно установленному протоколу.

Маленькая бумажка, регламентирующая и описывающая все самые известные и возможные нештатные ситуации, а также меры, которые стоило предпринять в случае их появления, четко указывала на то, что кто-то из них должен был отправиться к последнему месту радиосвязи и передать увиденное второму пилоту, оставшемуся в кабине, готовый взлететь в любую минуту.

— Нужно идти, — Сергей выпалил, — с ними что-то стряслось.

— С ума сошел! Мы оставим машину пустой?

Но Сергей будто не слышал его сов. Он расстегнул на своей груди ремни безопасности, надел гермошлем, и вытащив из оружейного ящичка небольшой пистолет, выпрыгнул из кабины.

Стэн провожал его взглядом, пока фигура второго пилота не исчезла в густом тумане, что своими клубами заполнил почти все пространство вокруг. Он тянулся густой пеленой и уже был всего в каких-то считанных метрах от приземлившегося транспорта, когда во встроенных наушниках не послышался крик пилота вперемежку со стрельбой. Где-то вдалеке появились искры взлетающих вверх трассирующих пуль. Они рассекали воздух, выныривая из густого тумана, и улетали вверх, оставляя после себя вздувшиеся клубы необычного тумана.

Потом тишина. Стэн посчитал количество выстрелов и понял, что патронов у второго пилота просто не осталось.

Что делать? Уходить нельзя, а ждать неизвестно сколько. В наушниках продолжалось шипение и человеческих голосов там было не слыхать. Страх постепенно наполнял его и поддавшись этому древнему чувству, он перевел частоту радиосвязи и стал истошно кричать вызывая диспетчерскую космической базы.

Сквозь шум и помехи он услышал знакомый молодой голос и чуть не прыгая от радости стал докладывать все, что увидел, попутно оглядываясь по сторонам, ведь туман, остановившийся в нескольких метрах от машины, уже вовсю обволакивал корпус космического корабля.

— Прошу разрешения вернуться на базу без экипажа!

— Вы с ума сошли, пилот, — пришел ответ из базы. — Не городи чепухи, Стэн, там целая группа ученых, как ты улетишь без них?

Но ему уже было нельзя объяснить. Страх стал настолько сильным и осязаемым, что его руки вспотели, а лоб стал мокрым будто он только что окунул его в емкость с водой. За корпусом послышалось чье-то движение.

— Кто-то рядом с машиной. Кто-то очень огромный.

Молчание. Диспетчерская молчала.

— Он ходит вокруг транспорта. Я слышу как трясется земля от его шагов.

— Ты спятил Стэн! — наконец отозвался диспетчер и голос его поменялся. — Ты находишься в каменной пустыне, где нет ничего живого.

— Я слышу как он шагает вокруг корпуса.

После этих слов он отключил связь и стал внимательно прислушиваться. Действительно, нечто огромное и массивное двигалось вокруг него и вскоре было готово пройти мимо лобового стекла, где он был готов увидеть это странное существо. На удивление, когда время пришло и существо должно было появиться перед его глазами, ничего не произошло. Шаги прекратились и за бортом все окончательно стихло.

Он выдохнул. Так страшно ему не было уже очень давно и руки автоматически потянулись к микрофону. Пилот вновь набрал частоту ушедшей группы, постарался вызвать ее, затем, не получив ответа, принялся звать второго пилота.

— Сергей, это Стэн. Брось, старина, это уже не смешно. Я видел несколько выстрелов, возвращайся обратно к машине. Мне чертовски страшно.

Тишина. Пропал даже шум из эфира, после чего корпус машины резко встряхнуло и что-то очень мощное и крупное начало толкать его вперед. Стэн крикнул. Лихорадочно схватившись за штурвал, мужчина принялся заводить двигатели и как можно быстрее приводит все системы в полетное состояние. Лязг продолжался. Опоры не выдержали и треснули, обрушив корпус корабля брюхом на землю. Удары, толчки, мощь с которым нечто странное и крупное толкало машину к обрыву, была такой огромной, что наплевав на все и не дав двигателям набрать необходимую мощность, Стэн дернул ручку газа на себя, заставив сопла раскалиться и выплюнуть наружу колоссальный сгусток энергии. Корабль подскочил. Оторвавшись от поверхности планеты, он подлетел вверх, задержался на небольшой высоте, прокрутившись вокруг своей оси, как юла, но через секунду, потеряв управление, накренился и ударился крылом о землю. Пилот не сдавался. Не желая погибнуть, он еще раз дернул рычаг и вся мощь, что была накоплена нутрии двух огромных двигателей, вырвалась наружу.

Резкий взлет. Поднявшись над землей на высоту почти сорока метров, корабль попал прямо во внутрь гигантской воздушной воронки. Торнадо, что в самом начале их прилета в это место, казалось таким далеким и не опасным, вдруг оказалось прямо перед его глазами. Как хищное животное, выскочившее из засады, оно в мгновение ока поглотило маленький транспортный корабль, закрутив его в своих объятиях.

То, что произошло дальше навсегда врезалось в его память. Приборная панель заискрилась целым веером огней. Цифры альтиметра начали резко падать прямо у него на глазах, а вместе с ними и транспортный корабль: 440… 320… 205… 115… 60… удар.

Нет ничего противнее, чем сигаретный дым. Эта приторно-горькая вонь, похожая на смесь жженой резины и отходов целлюлозной фабрики, лезла мне прямо в ноздри. Я пытался отвернуться от нее, закрыть нос и перестать дышать, но чтобы я не делал, какие бы ухищрения не предпринимал, она все равно проникала мне в легкие, провоцируя сухой кашель внутри меня.

Я попытался открыть глаза — яркий свет ударил откуда-то сверху и чей-то голос, знакомый до боли, вдруг рассмеялся и громко заговорил.

— Проснулся? Ну вот и хорошо.

Тело жутко болело, особенно в области живота, где все еще ныла рана, которую, я как понял, получил после встречи с бывшим пилотом.

Дым не прекращал витать вокруг меня. Когда мне все такие удалось слегка приоткрыть глаза и посмотреть перед собой, то все, что смог увидеть сквозь синевато-серую дымку, это металлическую руку, державшую тлеющую сигарету и раскрытый в ясной улыбке рот врача, чей вид был больше напоминал ожившего покойника, чем человека медицинской службы.

— Где я?

Банальный вопрос, но мне пришлось перестраховаться. Я помнил, что произошло. Не совсем ясно, не совсем четко, но главное, что случилось, твердо въелось в мою память и перемешалось с тем куском воспоминаний, что я смог вытащить из головы обезумевшего пилота корабля.

— Ты в лазарете. — коротко ответил доктор и поднес сигарету к своему рту.

— С ним что-нибудь случилось? — спросил я совершенно не ожидая каких-либо откровений, но к большому удивлению получившего исчерпывающий ответ.

— Ты про этого психа, — он выдохнул тонкую струйку дыма, — он мертв. Бедолагу изрешетила служба безопасности, прибежавшая на твои вопли и выстрелы. Знаешь, таких случаев за все время было не очень много и твой поступок, дурацкий, чего греха таить, очень сильно повлиял на некоторые организационные моменты в размеренной жизни нашей прекрасной планеты.

— Я не понимаю, — едва ответил, как по ноге от самой ступни до бедра электрическим уколом пробежала боль.

— Не дергай ногой, — разумно заметил доктор, — мне пришлось хорошенько постараться чтобы сложить ее нормально да и сохранить в целом.

— Все было так плохо?

— Еще бы. Ты наступил в огромный капкан, который чуть было не отгрыз тебе ногу до самого колена. Этот псих расставил такие штуки по всему периметру диспетчерской — службе безопасности пришлось изрядно попотеть, чтобы «разминировать» эту территорию.

Доктор наконец встал с кресла, поставленного возле моей койки, отошел в сторону и мерзкий табачный дым перестал лезть в легкие. Однако старик вскоре вернулся. В руках были данные о моих ранах, анализы, степень повреждений тканей и прочее медицинское барахло. Бросив это все мне на грудь, так, что часть бумажных документов рассыпалась и сползла вниз на пол, он затянулся последний раз и выбросил все еще дымящийся окурок в корзину.

— Фалькон в бешенстве, мой милый земной друг.

— Сколько я уже здесь нахожусь?

— Три дня, — ответил доктор. — Он был здесь, кричал как истеричка и требовал, чтобы я поднял тебя на ноги как можно быстрее. Видно сроки очень сильно пожимают, раз такая спешка была оправдана солидной прибавкой к моему жалованию.

В общей сложности прошло четыре дня из отведенной мне Фальконом недели. А я так до сих пор не приблизился к ответу на свои вопросы. Все было очень сложно. Память каждого из погибших была наполнена абсурдом, небылицами и бредом, которые ну никак не могли сойти за железобетонные доказательства. Я знал, что когда выйду мне придется вернуться к нему в кабинет, придется рассказать все и грустно подытожить, что я не справился со своим заданием и провалил его, навсегда запятнав себя собственным бессилием.

Старею. Наверное.

— Долго я еще буду здесь?

Доктор пожал плечами.

— Сложно сказать. В тебя разрядили ружье, мой друг, с очень близкого расстояния. Стоит помолиться Стэну и поблагодарить его, что он предварительно не вставил в ствол патрон с картечью, иначе тебя пришлось бы собирать как детский конструктор.

— Мне нужно встать сегодня. — потребовал я от него и немного приподнялся на локтях. Боль была и очень сильной, но это уже никак меня не останавливало.

— О-го, старина, не гони лошадей. Не надо делать резких движений, ты можешь рассыпаться в любое мгновение. Ладно, — он поднял свою металлическую руку, вытянул ее и взял с соседнего стола шприц в котором болталась странная синеватая жидкость. — когда я работал военным врачом, нам перед особо жаркими боями всегда выдавали определенное количество медицинских спецсредств. Это набор препаратов, способных прямо на поле боя в самых отвратительных санитарных условиях вернуть полумертвого бойца с того света и сделать его практически невосприимчивым ни к какому урону. Страх, боль, жалость, усталость и физические перегрузки, все это отходило на второй план. Они превращались в сгусток напряженного мяса, способного выполнить любую задачу. Теперь вот я здесь и кое-что, кроме воспоминаний, я тоже прикарманил после увольнения.

— Ты вколешь это мне?

Вид шприца и его содержимого был не очень приятен.

— Конечно, это не больно. Ты ведь хочешь встать с койки? Я ведь могу и попридержать это до более важного случая.

Я колебался. Кто знает чем был напичкан этот шприц и какой эффект оно произведет после инъекции. Нет, сказал я сам себе, и отвел рукой уже приготовленный к уколу шприц. Доктор пожал плечами. Черт с ним! Время еще есть. Даже если мне придется проваляться здесь еще сутки или двое, у меня будет время сделать свое дело.

Когда он вышел, мне все же удалось приподнять покрывало и посмотреть что же творилось у меня на месте огнестрельного ранения. В обмотанной бинтом и скрепленный миниатюрными скобами тампоне угадывалось очертание вздувшегося прямо у меня на животе пузыря. Не знаю что это было, но любое движение, которое требовало усилий мышц брюшной полости так или иначе смягчалось этим странным образованием у меня на теле. С ногой все было несколько хуже. Она оказалась намертво скреплена и зафиксирована, чтобы никакое лишнее движение не свело на нет усилия врача. Пальцы едва слушались, стопа так и вовсе никак не реагировала. Быть может она была совсем омертвевшей и странный доктор готовил мою ногу к ампутации? Ответа не было. И я вскоре провалился в сон, который до сегодняшнего дня был для меня неуместным времяпрепровождением.

Я видел картины прошлого, видел обрывки памяти всех тех, кто жил у меня в мозгу уже многие годы. Их воспоминания являлись ко мне сразу, как только веки опускались на глаза и мое пространство сменялись грезами, разными, страшными и добрыми, глупыми и явно несущими в себе какой-то смысл. Но больше всего меня пугало мое личное прошлое. Тот день, проклятый вторник, улыбка Боба, никогда не знавшего пощады и ликовавшего каждый раз, когда туша поверженного его громадными руками, сжимавшими длиннющий нож, падали на пол и отправлялись куда-то в другой мир. Может он не был похож на человеческий рай. Да и кто в нем был? Кто оттуда возвращался, чтобы поведать нам каково оно быть там. Но жалость, которую я чувствовал в тот момент по отношению к издыхавшему животному, навсегда вклеилась в мою память и приходила каждый раз, когда сон овладевал мной и силы контролировавшие меня, уступали ему место.

Он мычал, когда я пытался подойти к нему. Всего в каких-то паре метров от меня, теленок стоял в густой траве, почти скрывавшей его грузную тушу. Лишь часть головы и глаза были видны мне и вся эта ненависть, все мое отношение к тому, что происходило на отцовской скотобойне внезапно возросло так сильно и резко, что я бросился к нему, надежде схватить его и увезти прочь, подальше от этого места. Я бежал за ним, а он стоял на месте. Кричал ему своим детским голосом, чтобы он скорее покинул это место, ведь позади меня уже слышался рев двигателя и скрежет колес о песчаную дорогу, где за рулем проржавевшего грузовика, улыбаясь и предвкушая встречу, сидел Боб. Этот чертов жирдяй, не знавший ничего в своей жизни, кроме крови и ножа, с которым  он никогда не расставался. Вот оно момент! Машина остановилась. Хлопнула дверь и на улице послышались мужские голоса. Топот тяжелых сапог перебил мой крик и чья-то рука опустилась мне на плечо. Я обернулся, посмотрел вверх и в этот момент животное вскрикнуло, а земля под моими ногами затряслась от веса рухнувшего тела.

— Это же просто животные.

Я бросился вперед. Сквозь кусты, стоявшие передо мной сплошной стеной, я бежал не замечая как лицо, руки и ноги, открытые и незащищенные одеждой, стали красными и кровавыми. Оно лежало. Прямо у самых ног и плакало. Как человек, только сильнее и искреннее, просто не могло сказать об этом.

Все было как наяву. Так четко и правдиво, что когда я проснулся и вскрикнул, доктор, находившийся в этот момент в лазарете, удивленно посмотрел на меня. его реакция была неожиданной и чем-то напоминала мою, с той лишь разницей, что мы видели мир с разных сторон и оценивали его по разным критериям.

Оказалось, что прошел уже целый день. Как оно мгновение стрелки часов, висевших на противоположной стене у самого потолка, они вдруг провернулись и сделали два полных оборота, чем открыто сказали мне, что скоро наступит момент истины, когда мне придется оправдываться как маленькому ребенку.

И вскоре он настал. Фалькон сам пришел ко мне в палату и буквально накинулся на меня, крича и изрыгая пламя, требуя объяснений моего «необдуманного и глупого решения заговорить с бывшим пилотом». Я не знал что ему сказать и просто выложил все то, что говорил до этого. Про собак, про громадного животного, тащившего транспортный корабль по засохшей земле Эндлера, про крики пропавшей группы, про выстрелы в небо и про смог, накрывший все место посадки и утопившего в себе любые улики и следы пребывания людей.

Фалькон кипел. Ходил по лазарету, как лев в клетке, ожидая нападения. Смотрел то на меня, то на доктора, смалившего очередную сигарету, зажатую в железных тисках своей металлической руки. Пытался что-то говорить.

Мне было жаль его, хотя симпатии я к нему так и не смог испытать за все время пребывания на планете. Говорили, что «погода» на поверхности планеты вопреки ожиданиям ученых, ухудшалась, что участились торнадо и шквалистый ветер. Не знаю было ли это проявлением стихии или планета действительно сопротивлялась той насильственной экспансии и безмерной добычи тех ископаемых, что хранила она в своих недрах, но работы на поверхности были свернуты почти на четверть. Наступал момент, когда нужно было отправлять отчет руководству.

Док выписал меня через день. Недельный срок, выделенный мне Фальконом, подходил к концу. Радовало лишь то, что говорить мне теперь с ним не было никакой необходимости — я все сказал в лазарете. Ковыляя на одну ногу и придерживая рукой еще не до конца зажившую рану в животе, я вышел через черный вход лазарета и тут же встретил кучерявого мальчугана, дожидавшегося меня недалеко от генераторной установки.

Он встретил меня радостными криками. Побежал и обнял, так сильно, что внутри меня заболело казалось все, что вообще могло болеть. Говорил, что очень скучал, что когда произошел тот странный случай, боялся самого худшего, особенно, что меня выдворят с планеты и отправят обратно на Землю. По правде говоря это было бы одним из самых правильных решений, но к сожалению я был здесь и сейчас, смотрел на парня, говорившего что-то о профессоре, о невероятном открытии, которое он сделал когда я валялся в больничной палате в полной отключке, рассказывал о том, как сильно переживала Светлана…

Мне было сложно поверить во все это, ведь за всю свою жизнь, новую жизнь, начавшуюся с того самого момента, когда машина с незнакомцами увезла меня из родительского дома, я никогда не знал такого, чтобы посторонние и едва знакомые люди беспокоились за жизнь «видака» чуть не погибшего от рук сумасшедшего пилота. В этом отношении что-то было. Я размышлял над этим всю дорогу пока мы шли. Смотрел на небо, все такое же черное и непроглядное, видел как колыхается энергетический барьер, как пробегают по нему, словно электрический импульс нервного окончания, волны энергии, распределявшиеся по громадной конструкции и питавшие ее от стоявших неподалеку генераторов.

Мы попали прямо к профессору. Не ведомо как, но паренек смог увлечь меня своими разговорами об открытии, что вскоре мы уже стояли у дверей в этот дивный мир Иванова, где всегда пахло свежими цветами и растительностью.

Он как всегда был в работе. Вошедших заметил не сразу, хот мое появление и смогло отвлечь его великого ученого от повседневных важных дел, он не преминул заметить, что за последнюю неделю произошло слишком много событий с моим участием.

Паренек вышел в соседнюю комнату, откуда шел шум работавших осциллографов и вскоре пропал там, оставив после себя лишь белый халат бережно повешенный на крепление у двери.

— Слышал о случившемся в диспетчерской, — начал медленно профессор, — это было опрометчиво с вашей стороны, Маккомли.

— Почему?

— Вы уже рискуете тем, то копаетесь в воспоминаниях умерших, а лезть в голове человека, чей разум помутился в следствии неведомого явления — это знаете ли очень рискованно.

Он прошел слегка вперед и, взяв в руки маленькую пластмассовую лейку, принялся поливать стоявшие перед ним цветы.

— У меня работа такая, профессор. Я лишь делаю то, чему меня учили и к чему у меня были предрасположенности. Здесь сложно идти против течения.

Он одобрительно кивнул, но ничего не ответил, продолжив свой ритуал общения с цветами.

— Тем более, что меня поджимали сроки.

— Сроки… — вдруг заговорил он, — это та самая нагайка, которой Фалькон всячески подталкивал вас к решению поставленной задачи. Верно?

— Верно.

— Ну что ж, — он вылил остатки жидкости и положил лейку на край стола, — Скоро вы освободитесь от этого. Отчет будет готов и без вашего участия, правда, как это отразиться на кресле нашего администратора — это уже другой вопрос, но учитывая все предыдущие события и то, что все это произошло во время председательства нашего неподражаемого Фалькона, то можно со всей уверенностью говорить, что эти дни последние в его карьере на Эндлере.

Он удовлетворенно растянул края своих губ, попытавшись улыбнуться. Получилось это мягко говоря не очень, после чего ученый присел на старый кожаный стул и принялся копаться в многочисленных данных и отчетов с соседних районов.

— Мне сказали, что вы сделали некое великое открытие.

— Ах этот мальчуган, — не поворачиваясь говорил профессор, — он видит в любом элементарном выводе великое открытие. Этот мальчик слишком наивен, чтобы становиться ученым. Ведь удивляться он перестанет практически сразу, как начнет понимать суть многих вещей, происходящих на этой планете. Я стараюсь сохранить в нем это редкое чувство удивления. Сам же я не удивляюсь уже лет двадцать. Не могу. Может быть вы меня удивите?

Я пожал плечами, так и не поняв чего он от меня хочет.

— Мы слишком разные.

— Это же прекрасно! Вы даже не представляете как бывает скучно, когда общаешься с таким же как и ты. Просто нет никакого желания выслушивать все эти формулы, гипотезы, теории и прочее. Тоска да и только. Поговорим о вас. Вы мне, а потом я вам. Секрет за секретом. Как в детстве. Вернемся в ваше детство.

— Это плохая затея, профессор.

— Ну вы же хотите узнать про открытие сделанное мною?

— Может и нет, с чего мне выслушивать очередной отчет о состоянии планеты и исследованиях грунта. Это мне никак не поможет.

— А если я вам скажу, что оно напрямую связано со смертями и может вывести вас к решению проблемы.

Я промолчал.

Иванов легонько улыбнулся.

— Я так понимаю, вы согласны.

— Пусть будет так.

— Тогда я начну первым, чтобы вы поверили в мою искренность, — он сделал глубокий вдох, — Я прибыл на планету совсем молодым ученым. В составе экспедиции «Икар» прилетевшей прямиком со студенческой скамьи. Что мной двигало? Наверное, чувство первооткрывательства, тогда Эндлер был очень суров и мягко говоря недружелюбен по отношению к прибывшим ученым. Мы еле-еле смогли закрепиться на его поверхности и установить модули для проживания. О энергетических щитах тогда и речи не могли быть. Мы выживали как древние мореплаватели на острове после страшного кораблекрушения. Наша задача была по сути проста — установить текущее состояние планеты и оценить шансы на ее будущее заселение. Мы с юношеским максимализмом и отдачей принялись за дело. Боже, нас не пугало практически ничего. Ни шторма, ни страшная радиация, убивавшая все, до чего только добиралась. Наши костюмы буквально светились после длительного пребывания на незащищенной поверхности планеты, а мы только смеялись в ответ. Всего понадобилось почти год, прежде чем более-менее ясная картина по будущему терраформированию была подготовлена. Шансы на заселение и успешное освоение оказались не такими уже и большими, всего-то двенадцать процентов, а это значит совсем ничего.

Мы уже были готовы улетать, даже вещи собрали, как одному из наших геологов попался в руки кусочек маленького минерала похожего на светящийся кубик. Он горел каким-то странным огнем, выделял тепло, а предварительный анализ показал, что даже в таком осколочном состоянии хранил в себе огромное количество энергии, способной взаимодействовать с человеком и окружающим миром. Был только один минус — эту энергию нельзя было контролировать в привычном нам понимании. Нельзя было заключить в форму или заставить действовать в нужном для нас направлении. Она была хаотичной и тем еще сильнее притягивала к себе внимание. Это очень сильно заинтересовало наше руководство и они приняли решение продолжить исследования.

Иванов закончил говорить и задал вопрос.

— Ваше отношение ко всему происходящему?

— Никакого. Абсолютно. Я просто делаю свое дело и все.

— Чушь. Вы не можете относиться ко всему безразлично, когда внутри вас дремлют воспоминания сотен людей. Они мучают вас?

— Да.

— Как часто?

— Каждую ночь, когда я ложусь спать.

— Именно поэтому вы спите всего два часа в день?

Я согласно кивнул головой.

— Что вам запомнилось больше всего?

— Моя собственная жизнь. Это нельзя перекрыть никакими другими воспоминаниями. Это фундамент на котором зиждется все остальное.

— Вас что-то пугает в этом.

— Было всякое. Не хочу об этом сейчас говорить.

— Но почему? — профессор наседал, — Самый эффективный способ избавиться от страхов — это посмотреть им в глаза и отправиться на встречу. Если чувствуешь страх перед каким-то делом, значит сейчас самое время сделать это! Страх это индикатор правильности наших поступков. Чем сильнее мы боимся, тем смелее мы должны взяться за это дело. И речь не идет о том, что сейчас вы должны идти убивать всех кого попало, хотя боитесь этого, нет, вовсе нет, речь о делах более высоких и важных. Мы порой останавливаемся в шаге от судьбоносного решения, просто побоявшись сделать один единственный шаг. Сделайте его и тогда вы увидите что все было не зря.

В дверь позади кто-то постучал. Вошла женщина, и голос знакомого ученого появился как раз кстати. Она робко прошла вперед, обогнула стенды с цветами и растительностью, повисшей на металлических краях полок, как тропические лианы, и подошла ко мне.

— Господи, — сказала она, — Я так рада, что ты живой.

Ее поцелуй был неожиданностью для нас обоих.

Поняв, что слегка перенервничала, она извинилась и подошла к Иванову.

— Я жутко волновалась, когда сказали, что в тебя стреляли. Все хорошо.

— Более-менее. Этот доктор с железной рукой умеет поднимать на ноги даже покойников.

— В этом он мастер.

Потом из другой комнаты вышел Сэм. Голос матери привлек его внимание и он буквально набросился на нее, обняв, словно не видел много-много лет.

— Значит вы предлагаете мне идти на встречу своему страху.

Вопрос был адресован профессору.

— Конечно. Иначе, зачем мы вообще здесь.

— Это чревато для меня смертью. Вам ведь неведомо, что чужие воспоминания имеют свойство накапливаться в нашей памяти. Скажем так, это побочный эффект наших способностей. Ничего не бывает просто так. Даже лекарства имеет две стороны своей эффективности.

Профессор посмотрел на женщину — она все еще не отпускала своего черноволосого сына. Затем перевел взгляд на меня. Отсутствие ответа с моей стороны не давало ему желания продолжать разговор. Он хотел получить свое, даже если придется слегка поторговаться. Мы поговорили на отстраненные темы, обсуждали космос, его бесконечность и пределы, которые каждый человек устанавливает сам для себя, говорили про людей, про труд, переставший цениться, про желания многих получить все и не давать ничего. Мы говорили почти полчаса и вскоре наш разговор незаметно для меня самого перешел в ту стадию, когда я уже вовсю говорил о своей семье. О том как и где я жил, с кем. Каков был мой отец и какая красивая у меня была мать. Говорил о толстяке Бобе, о животных, о том как они плакали у меня на глазах, о жизни и смерти, о возможности эту жизнь сохранить, если есть хоть маленький шанс. Я выдал ему все и сам не понял как это получилось.

Довольный собой и хитростью, к которой он прибегнул, Иванов отвернулся к своим цветам и стал гладить их так, будто это были по-настоящему живые существа, чувствовавшие его тепло и ласку, знавшие, что здесь, в окружении заботливого ученого, им не грозит никакая опасность и они могут продолжать расти и развиваться.

— Эндлер подобен этим цветам, — говорил он, — просто масштабы другие. Он чувствует все, что происходит на его поверхности, и как мы ведем себя, находясь на его теле, и как будем продолжать вести.

Замолчав всего на несколько секунд, Иванов резко повернулся и задал вопрос.

— Ты думаешь все это просто так? Все эти смерти, неожиданные и очень странные. Пропадающие исследовательские группы, падающие невесть отчего транспортные корабли, сходящие с ума пилоты, бредящие видениями о гигантских чудовищах. Все это не просто так. Все это имеет под собой твердое основание и четкую причину.

— Она известна тебе? — напрямую спросил я его.

— Да, — довольно улыбнулся ученый. — Знаю. Даже больше. Подозревал об этом еще до твоего прилета на Эндлер, но держал в себе, потому как все могло обернуться против меня.

— Почему ты молчал?

Профессор скривил губы.

— Я же тебе говорил еще в первую нашу встречу. Людям не нужны открытия, которые меняют их устоявшиеся склад жизни и ума. Галилея бросили в темницу только за то что он сказал, что Земля не является центром Вселенной. С нами может произойти тоже самое. Новые открытия, идущие врозь с общепринятыми представлениями, в первую очередь вредят тем, кто эти открытия делает. Я мог бы сказать Фалькону о возможных причинах смерти десятков человек уже очень давно, но он бы объявил меня психом и окончательно добил и без того угасающий исследовательский потенциал нашей небольшой группы. Этого нельзя было допустить, поэтому я решил ждать. Прости конечно, что мне пришлось сбросить весь груз ответственности за происходящее на тебя, ведь изначально администратор хотел сделать виноватым мою скромную персону.

— Тогда скажи мне в чем причина.

Старик молчал. Женщина с мальчиком медленно вышли за пределы кабинета и скрылись за перегородкой.

— Все не так просто Макс. Проблема не в тебе и даже не в этом ничтожестве Фальконе. Проблема в моих собственных убеждениях, которым я следую уже много десятков лет. Я верю, что любая планета — это живое существо. Живое по-своему, но тем не менее живое. Чувствующее боль как ты или как я. Я твердо стою за свои убеждения и сейчас, когда мне выпала редкая возможность остановить Фалькона и его безумную добычу метума, я не могу просто так взять и спасти этого негодяя. Все сошлось в одной точке, и сейчас момент истины, когда нужно сильнее прежнего держать слово, данное себе в очень далеком прошлом.

— Значит я не услышу от тебя ответа?

— Услышишь, но не сейчас. Придется подождать. Фалькон обязан получить свое за каждый день мучений принесенных этой планете. Я очень хочу помочь тебе, Макс, правда. Когда я услышал, что ты отправился на корабле в «мертвую зону», я подумал тебе все рассказать. Не так часто к нам пребывают люди, способные помочь нам в нашем маленьком, очень важном деле. Теперь же, когда есть надежда на избавление, я готов всячески тебя направлять, но… после отставки Фалькона. С ним у нас ничего не выйдет.

Мы закончили разговор, хотя мне хотелось его продолжить и говорить до тех пор, пока были силы. Боль в ноге все так же ныла, живот был похож на вздувшийся воздушный шар, на краю которого вылезла громадная грыжа, тело периодически трясло от мышечных сокращений.

Ничего не приходит даром — это глупости. Всему и всегда существует рациональное объяснение, и если мы его не находим, значит для него либо не пришло время, либо есть нечто, что гораздо важнее этого.

Раньше я никогда не задумывался об этом, копаясь в чужой памяти как в помойном ведре, нагло выдирая его части будто это были кусочки заплесневелой бумаги. Все происходило автоматически — мне просто было все равно кто это, как он умер, о чем он думал и как хотел продолжить свою жизнь. Мне были интересны фрагменты вместо полноценной жизни. И за всем этим я так и не успел заметить как вся МОЯ жизнь стала похожа на сшитое из разноцветных кусочков панно. Моего здесь было совсем немного, малая часть от бесконечного числа постороннего, чья масса с каждым годом все больше и больше заменяла мне собственную жизнь.

Когда я вышел наружу мне показалось будто я покинул целый мир, загадочный и такой необычный. Холодный ветер и крики охранников, собравшихся вдалеке у входа в здание администрации, вернули меня с небес на землю. Все стало серо и мрачно. Прямо как в тот день, когда я спустился с трапа космического лайнера, прибывшего рейсом с Луны, и впервые увидал эти громоздкие черные тучи.

Я поковылял домой. Медленно и нехотя, думая над тем, как буду оправдываться завтра в кабинете Фалькона. И чем дальше я отходил от здания, где практически никогда не гас света, а работа кипела несмотря ни на какие трудности, тем сильнее мне становилось жаль все происходящее вокруг, словно я ощутил то, что ощущал профессор, а он в свою очередь, что ощущала планета. Ее стон и плач передались мне и жалость, возникавшая во мне не так часто, вдруг наполнила меня до самых краев.

Время подошло к своему логическому завершению. Неделя вышла — отчет был сформирован. Не сказать, что Фалькон был рад этому и то, что ему пришлось отчасти внести в него ту информацию, которую я добыл за время пребывания на Эндлере, но когда я увидел его, войдя в кабинет, он был похож на один сплошной кусок ненависти, готовый взорваться в любую минуту.

Дела шли неважно. Запланированная норма метума сегодня должна была быть погружена в транспортники и отправиться в соседнюю звездную систему, где ее уже дожидались на заводе по переработке, но все почему-то откладывалось.

Он кричал в трубку видеофона, говорил, что сейчас не может вести переговоры с транспортниками по поводу квот и должен переключиться на более важные дела, коим по моим собственным соображением был я сам.

Фалькон был жестоким человеком — по крайней мере о нем так говорили ученые с которыми мне довелось пообщаться за все время. Однако его жестокое обращение было вызвано скорее собственными амбициями, чем желанием выстроить некую идеальную систему «начальник-подчиненный». Все держалось по большей части на страхе увольнения, чем на авторитете и уважении к тому, кто организовывал работу и направлял работу в нужное русло. Вот и сейчас, когда видеофон в его руках погас, а его синеватый свет растворился в воздухе, он перевел взгляд на меня, чем дал понять остальным присутствующим в кабинете, что разговор будет закрытым.

Они вышли. Несколько человек. двое охранников и женщина-секретарь. Все они через несколько секунд были уже за пределами его рабочего кабинета, где нельзя было подслушать наш разговор. Начал мерно, хладнокровно, словно подталкивал меня к раскаянию и публичному покаянию за проваленное поручение.

— Что ж, будет оправдываться вместе.

Это были его первые шаги на пути к сваливанию вины на мои плечи. Чего греха таить — я был виноват лишь отчасти, ведь память и воспоминания в ней не поддаются редактированию из вне, мои глаза видели то, что видел человек перед смертью и при жизни, а то, что это не могло происходить на планете по определенным объективным причинам, была уже не моя вина.

— Может вы увидели что-то еще? — спросил он.

— Боюсь все то же самое.

Ответ не устроил его. Последняя попытка вытащить из меня оправдания была провалена и разговор начал меняться в не самую лучшую сторону.

— Хорошо, — начал он уже по-другому, — Я на вас рассчитывал мистер МакКомли. Рассчитывал на вашу помощь в этом щепетильном деле, но вы не справились с поручением, что может говорить только о вашей слабой компетенции и профессионализме.

«Пусть говорит все, что хочет».

— Я думал сначала дать вам шанс, но ввиду того, что произошло на нашей планете во время вашего пребывания и та смерть несчастного Стэна, повлекшая за собой недовольство среди других пилотов, мне пришлось принять решение об отправке заявления-негатива в Капитолий и о просьбе отстранить вас от подобных дел. Вам понятно мое решение.

Он вытаращил глаза в ожидании, что я упаду перед ним на колени и начну просить, чтобы он вернул заявление и дал мне шанс все исправить. Но я не сделал это. Не потому, что мне не хотелось, наоборот, я был очень сильно расстроен таким решением, просто не подал виду, а скорее из-за того, что мне говорил Иванов. Карьерист всегда будет готов пройти по головам, лишь бы не дать самому потерять желаемое место. Я слегка помялся в кресле, выдержал небольшую паузу и вскоре заговорил.

— Это называется: «тону и тяну за собой всех остальных». Так?

— Хех, а вы не промах.

Не вставая он взял левой рукой кусок недокуренной сигары, сжал ее своими губами и тут же поджег.

— Должен признать, мистер МакКомли, вы гораздо умнее, чем мне показалось в первый день нашей встрече. Я думал, что вы будете покорно выполнять все поручения не смотря на преграды и проблемы возникающие на вашем пути.

— Вы знали что они будут?

— Конечно! Я же не первый день тут работаю, а вы не первый то пытается понять причины смерти всех этих людей. У меня скопилась целая папка отчетов от различных организаций занимающихся частными расследованиями. И все они, как в унисон говорили одно и тоже. Сначала я думал, что быть такого не может. Люди умирают, никаких физических повреждений, за редким исключением, никаких пулевых ранений, порезов и чего-то такого, что могло вывести нас на преступника или группу преступников.

— Вы подозревали ученых?

Он сжал губу в трубочку и вытянули из коричневой сигары целое облако табачного дыма, после чего довольно выпустил его в воздух.

— Ученые занимаются своим делом, я занимаюсь своим. Мы редко пересекаемся, а если это и происходит, то и я и они стараемся минимизировать наше общение друг с другом. Да, у меня были подобные мысли насчет их, в особенности к этому чокнутому профессору, разговаривающему с планетой как со своей подружкой.

Он громко рассмеялся.

— Чудак. Он провел в одиночестве слишком много времени и явно повернулся умом, раз не может увидеть очевидного — эта планета просто одна большая груда камней, внутри которой есть настоящий Клондайк из метума. Мы делаем дело, зарабатываем деньги, огромные деньги, а они попусту тратят свое время. Мы развиваемся, а они стоят на месте. О каких партнерских отношениях может идти речь если мы преследуем совершенно разные цели на Эндлере.

— Тем не менее у вас были обвинения в сторону профессора и его ученой группы.

— Да.

— Почему?

— Скажем так, они мне очень мешали. Их исследования и постоянные рапорты о том, что мы якобы убиваем планету, навлекали на меня десятки различных проверок, прилетавших сюда с завидным постоянством. Мне не давали работать, МакКомли, вставляли палки в колеса какие-то психи, одержимые идеей «живой планеты». Вы ведь не верите в эту чепуху, так ведь?

Я промолчал.

— Так я и знал. Надо было вас сразу оградить от этого дурного влияния. Но время упущено.

Он снова затянулся сигаретным дымом.

— Пусть вас не пугает мое будущее. Увольнение ровным счетом ничего не изменит на этой планете. Придут другие и быть может гораздо более принципиальные чем я. Подумайте. Может я и не святой, может я и был строг и безжалостен к тем, кто работал под моим началом, но я это еще не самое худшее, что может произойти с этой планетой.

Он сжал двумя пальцами правой руки тлеющую сигару, вытянул ее изо рта и растоптал кончиком о хрустальное дно небольшой овальной пепельницы.

— Вот, взгляните.

Фалькон бросил в мою сторону несколько скрепленных документов на краю которых значился штамп и реквизиты Геологической корпорации «Антей». В документе перечислялись причины по которым геологоразведовательная деятельность на Эндлере должна быть усилена, а к работе привлечены еще двенадцать тысяч человек. Был еще приказ о свертывании исследований и полного расформирования оставшейся группы ученых под руководством Иванова.

— Я знаю, что Иванов ненавидит меня. В этом наши чувства взаимны. Знаю, что он спит и видит, когда меня выпрут отсюда, а он сможет спокойно разговаривать со своей планетой и целовать ее грязь с подошв своего скафандра. Но кое-что уже изменилось и изменилось кардинально. Мое увольнение никоим образом не спасет положение ученых. Эту планету выкачают до самого дна, достанут из нее последний грамм метума и после бросят, отправившись на поиски очередной жертвы. Мы саранча, МакКомли, смерть одного ничего не значит, когда речь заходит о потребностях целого роя.

— Тогда зачем весь этот разговор?

— Я хотел высказаться прежде чем покину эту планету. Будет не совсем правильно, если вы не поймете мои мотивы. И да, — он слегка помедлил, — я заказал вам билет обратно на Землю. Ваш транспорт прибудет через три дня.

— Спасибо.

Я вышел из его кабинета сразу как разговор был закончен. Не зная что делать дальше простоял в коридоре совершенно один, глядя вперед в горизонт, где бушевали бури и несколько малых торнадо крутились в своем неведомом для нашего разума танце.

События произошли действительно очень быстро. Что сказать Свете? Нужно ли поведать об этом профессору, ведь исследования Эндлера для него это вся его жизнь. Что будет, когда он узнает о том, что смысл всей его жизни поддет под напором корыстных расчетов громадной корпорации?

Никто не знал ответ на этот вопрос, ведь Фалькон был в чем-то прав. Когда цель охватывает слишком большие интересы многих людей, один человек не может стать препятствием перед достижением намеченного.

На улице все так же было пусто. Все будто вымерло, оставив промышленные и гражданские постройки доживать свой век в кромешной темноте под куполом, светящимся и переливавшимся золотисто-желтоватым светом.

Я направился к Светлане. Не знаю почему, но сейчас мне было нужно увидеть ее. К дому подошел за несколько минут, вступил на порог и постучал в дверь. Она открыла не сразу. немного подождав, но когда я вошел внутрь и увидел, что она складывает собственные вещи, стало понятно, что известие о закрытии исследовательской группы дошли и до нее.

— Мне уже все известно.

Короткий ответ на молчаливый вопрос еще не успевший сорваться с моих губ.

— Сказали сегодня рано утром. По рации. Это печально.

— А что с ним?

Я кивнул в сторону горящего окна, где никогда не гас свет.

— Он заперся в своем кабинете. Я пыталась к нему достучаться, но он не открывал и по-моему не откроет уже никогда.

— О чем ты? — спросил я ее.

— Иванов не выдержит этого. Для него Эндлер все. Вся его жизнь и даже больше. Просто смысл его жизни. Если не будет планеты, не будет смысла продолжать жить.

— Ты говоришь о суициде?

Она молча кивнула головой.

— Надо его остановить! — чуть не кричал я.

— В этом нет смысла, Макс. Он как-то говорил мне об этом, тогда я не воспринимала его всерьез, но сейчас это обретает уже иной смысл.

— Да о чем ты вообще?! Ты понимаешь, что он может натворить глупостей?

— Мы все их уже совершили. Кто маленькие, кто большие. Каждый сам отвечает за свою судьбу и свои поступки. Профессор шел к этому через всю свою жизнь и глупо будет, если мы воспрепятствуем ему в его последней воле.

— Да чтоб тебя!

Я крикнул на нее и пулей выскочил за пределы ее дома. В какие-то считанные секунды пролетел расстояние в две сотни метров через тянувшиеся по поверхности планеты питающие кабеля и строительного мусора, взбежал по лестнице на последний этаж и что было силы стал колотить в металлическую дверь, требуя и крича, чтоб профессор открыл мне ее.

Все было напрасно. Никто не открывал ни после двух минут, ни спустя полчаса. Когда же ожидание превысило все допустимые границы — я вызвал охрану.

Двое здоровяков, поняв, что от них требуется, прихватили с собой громадную машину по резке металла. Этот дьявольский механизм, зарычав как голодный зверь, впился в замок и буквально выгрыз его оттуда. Фонтан из искр полился на пол. Вонь горелого железа вперемежку с ароматом распустившихся цветом осели в моих легких, когда дверь, не выдержав напора, рухнула на пол.

Мы почти одновременно вбежали внутрь и так же одновременно увидели то, что все старания оказались напрасными. Профессор сидел у себя на кресле спиной к нам, закинув голову на бок. Под ногами валялись осколки разбитой колбы, а рядом с ними жидкость синего цвета, капельки которой были обнаружены и на его губах.

— Он что-то выпил, — сказал один из охранников. — Теперь ему уже не поможешь.

Я стоял рядом. Смотрел в его слегка приоткрытые глаза, почти живые и готовые, казалось, открыться в любой момент. Но чуда не произошло. Врач констатировал смерть. Сухо запротоколировал все случившееся и закурил прямо возле его тела.

Скользнув своей железной рукой по столу, он взял несколько стоявших на нем колб с похожей жидкостью и перелил их содержимое в специальный контейнер, который вскоре отправился в исследовательскую лабораторию для первичного анализа.

— Его надо на вскрытие, потом в морг и следом кремировать.

— Нет, — ответил я. — Сначала мне нужно остаться с ним наедине.

Доктор все понял. Взяв свои вещи и выбросив окурок в корзину, он удалился из помещения. За ним последовали остальные. Через минуту внутри не осталось никого кроме меня и умершего профессора, чья память была последней ниточкой к тому секрету, который он попытался унести с собой в могилу.

Я снял с себя куртку, подтянул рукава и прикоснулся своими ладонями к его еще теплому лбу.

Он встретил меня у самых дверей. Приятно улыбнулся и пустил вперед себя, дав пройти в небольшое помещение, где не было крыши, а на голову падал дождь. Его капли, крупные, как горошины, разбивались о мои плечи, руки, голову, брызги летели в стороны, а мне все равно не удавалось ощутить на себе их холодной всплеск, словно все это был не дождь, а просто воздух, собравшийся в небольшие комочки.

Он был молод, статен, без старческого брюшка, так часто являвшимся признаком малой подвижности и плохого питания. Теперь «старик» был совершенно другим и эта встреча значила для меня гораздо больше, чем могло показаться на первый взгляд.

Никогда еще в моей жизни память чужого человека так явно не сливалась с моим разумом и не образовывала единое целое, где разница между реальностью и чем-то другим была практически неотличима.

Я чувствовал запах цветов из его кабинета; обернулся вокруг себя, чтобы отыскать вход в этот дивный кабинет, но так ничего и не обнаружил. Запах витал где-то в воздухе, над головой, но стоило мне только поднять глаза, как капля дождя, ненастоящего, но очень близкого к реальному, ударили мне по лицу и заставили опустить голову обратно, переведя взгляд на стоявшего напротив мужчину.

— Я ждал тебя. — сказал он молодых и звонким голосом. — постарался подготовится к этому заранее, чтобы ты мог все узнать.

Мне пришлось взять себя в руки.

Этого не может быть! Кричал я себе и старался как-то понять что же произошло не так. Воспоминания не могут вещать как из видеофона, они лишь обрывки прошлого, запечатленного мозгом и помещенные в специальный архив, а я, как архивариус, блуждаю по запыленным рядам, выискивая самое ценное и необходимое, что еще составляло хоть какую-то ценность для меня.

Однако теперь все было иначе. Он смотрел на меня и только на меня. Вокруг не было ничего и никого, и от осознания странной метаморфозы, случившейся со мной, я немного отошел назад.

Вскоре он опять заговорил. Твердо и уверенно убеждал меня в том, что все происходящее сейчас на моих глазах — это его рук дело, его открытие, его диверсия. Он смог вскрыть меня, разгадать тайну моих способностей и при помощи нехитрых манипуляций записать для меня это маленькое сообщение, где я смогу узнать все, что было скрыто в реальном мире.

— Догадываюсь, ты сейчас очень сильно взволнован. Не надо тратить силы на эту бесполезность. Лучше сконцентрируйтесь на главном.

Он взмахнул рукой и позади него материализовался широкий стул на который он се сразу по появлению.

— Я долго думал, Макс, как мне рассказать тебе все, чтобы это не вышло за пределы и не нарушило задуманное. Думал над этим почти все время, с того самого момента как ты появился на Эндлере. По правде сказать мне пришлось перелопатить гору литературы, технической документации и прочей макулатуры, чтобы сделать простой и очевидный вывод: ничто не может храниться вечно в безопасности. Если уж люди нашли возможность вскрывать чужую память и видеть там все, что должно было быть скрыто, то никакие технические приборы или ухищрения тут бы мне не помогли. Но разгадка, как это бывает всегда, пришла неожиданно и совсем не оттуда, откуда я ее ждал. Вы сами мне ее дали, просто не смогли понять. Память, — он прикоснулся пальцем к виску, — это как диктофон. Если исхитриться, то можно не просто сохранять в ней горы информации, но и записывать сообщения, вот как вам сейчас. Записать его таким образом, что когда кто-нибудь захочет открыть это маленький и очень дорогой ларец, то будет приятно удивлен неожиданной встрече.

Профессор улыбнулся. Его молодое лицо, совершенно непохожее на то, чтобы на нем в момент его смерти, вдруг растянулось в удивительной улыбке, отчего с его стороны повеяло странным холодом.

— Я нал, что однажды это должно было произойти. Все наши усилии пойдут прахом, а нас вышвырнут на улицу как надоевшую игрушку, забыв про все, что мы привнесли в природу Эндлера. И вот это произошло. Во мне больше не было необходимости. Я сделал то, что должен был сделать любой, кто отдав всю жизнь на правое дело, был незаконно отстранен от него и разжалован до статуса сумасшедшего. Думаете легко это осознавать, МакКомли?

— Не знаю.

— Вот именно, — Иванов заговорил громче, — Мы очень многого не знаем, но пытаемся делать вид, будто все в наших руках. Странная вещь, правда? Я ведь тоже когда-то думал, что смогу изменить планету до неузнаваемости, превратить ее в цветущий сади заселить животными, а на деле оказалось, что привлек целую стаю голодных шакалов, разрывающих ее плоть в поисках добычи.

— Ты не виноват в этом.

— Не надо оправдывать меня. Мне это не нужно, я уже в другом мире. Но тем не менее ответственность за случившееся сейчас и за то, что будет, лежит и на мне тоже. Я не успел сделать самое главное и был вынужден уйти, чтобы ты, мой друг все сделал за меня.

— Я?

— Конечно, — он утвердительно покачала головой. — Я уже был не в силах что-то изменить. Светлана со своим сыном и приблизительно не знают как близко я подошел к разгадке планеты и к причине того, почему люди на планете умирали и исчезали бесследно.

— Значит тебе известно об этом.

— Да, и я расскажу тебе об этом, но взамен ты должен дать мне слово, что исполнишь и мою волю. Она будет маленькой, но для меня это очень важно.

Мне ничего не оставалось как согласиться.

— Хорошо. Так слушай меня, очень внимательно и запоминай, потому как, когда все закончиться ты уже не сможешь со мной поговорить — это единоразовая запись, второй попытки уже не видать.

Он глубоко вздохнул и начала свой разговор.

— Планета живая, МакКомли — это истинная правда. Может ты сочтешь меня психом как и те многие, что жили и работали на Эндлере, но мои открытия и выводы, сделанные на их основе, твердо говорят именно об этом. Она дышит, думает, способна анализировать и принимать ответные меры. Может ее мысли и напоминают лишь зачатки того, что мы называем разумом, но планета реагирует на каждый наш шаг. Мы роемся в ее теле, как навозные жуки, вгрызаемся и вырываем из недр все, что может иметь хоть какую-то ценность. Ей больно и она отвечает нам. Все эти смерти, торнадо, песчаные бури — это все результат наших с вами поступков. Мы не даем ей ничего, но забираем столько, что через сотню лет она превратиться в очередную планету-пустышку. Полый шар, внутри которой не будет ничего.

— Планета убивает людей? — спросил я.

— Да, она. Но не так, как мы привыкли. Она избрала другой метод. Ее руки не запятнаны кровью, как может показаться тебе, она лишь отбивалась, заставляя людей самих заканчивать свою жизнь не самым приятным образом. Ты ведь видел все эти странные картины в памяти людей, а? Невероятные и невозможные обрывки из прошлого, где блуждали монстры, громадные чудовища, лаяли собаки и прочая живность по определению не способная зародиться на этой планете. Людей убивает то, ради чего они вообще здесь.

— Ты говоришь про метум?

— В этой светящейся драгоценной породе заключена не просто энергия, мистер МакКомли, в ней заключена мощь, невиданная ранее. Это кровь планеты, а мы — комары, сосущие из нее последнее, что еще может возродить здесь жизнь и позволить превратиться ей из маленького каменного уродца в прекрасную планету. Метум имеет свойство парить — выделять очень плотный пар, чья концентрация в больших количествах может вызывать у людей приступы, материализующие вокруг их самые древние страхи. То, что ты видел в памяти погибших людей был страх, воплощенный их собственным мозгом в реальность. Они убегали от собственных фобий, детских кошмаров, стреляли в несуществующих чудовищ и умирали от разрыва сердца, потому что сталкивались с ним лицом к лицу. Причина не в ней, Макс. Причина в нас самих. Мы провоцируем, а она лишь защищается. Нам нужно научиться жить в гармонии с тем местом, в котором собираемся жить и тогда сама планета поможет нам обустроить новый дом.

— Но ведь люди были в герметичных костюмах, дышали сжатым кислородом. Как такое вообще могло быть возможно.

— Друг мой, вы мыслите научными категориями и техническими параметрами в вопросах о живом существе. Вам нужно думать об этом с точки зрения аналогий. Вот скажем так: вы любите причинять боль?

— Нет, конечно.

— А видели, когда это делают другие.

— Да, — быстро ответил я.

— Чувствовали боль другого существа, даже не находясь с ним рядом.

— Да.

— Так вот почувствуйте ее здесь. Боль нельзя измерить Омами или Ваттами. Для каждого она своя. Ее можно лишь разделить, уменьшив тем самым страдания другого, но измерить — никогда. Я чувствовал как ей было больно, видел ее страдания и всеми силами пытался помочь. Каждый день в течение многих лет, мною было сделано много, но не достаточно, чтобы избавить ее от мучений. Теперь вы должны взять эту священную миссию на меня.

— О чем вы говорите? — спросил я.

— Вы обещали, что выполните мою маленькую просьбу — не нарушайте данного вами обещания. Вот, — он встал со стула и перед ним вдруг возникла громадная карта местности, на которой все было расположено таким образом, что любой кто бы на нее не посмотрел мог увидеть подробные очертания многочисленных «районов-баз», раскинутых по поверхности Эндлера, а затем указал на простиравшийся почти на триста километров горный хребет Эмануэль. — Здесь ты найдешь все ответы, но прежде, ты должен покончить со всем этим.

— Что я могу сделать?

— Очень многое и для этого тебе придется сделать самую малость. Только тебе такое под силу. Света слишком слаба, а мальчик — молод и наивен. Ты можешь понять меня лучше, нежели они, поэтому сделай так как я тебя прошу и мы будем квиты.

Его тело кремировали в соответствии с правилами, а прах по завещанию, найденному в кармане его рабочего халата — развеян над планетой в том самом месте, где он впервые провел свои исследования на предмет наличия разума у планеты. В такие минуты думаешь о чем угодно, но только не о бредовости его идеи. Хочется жить. Чертовски сильно. Как будто ты сам только что умер и должен был быть помещен в небольшую плоскую стальную доску и отправлен прямо в раскаленное и вечноголодное огниво, пожиравшее все, что попадало ему в пасть.

Света была рядом. Сэм не смог смотреть на все это и ушел раньше всех, когда сама процессия еще была в разгаре. В этот день вокруг его могилы собрались даже те, кто никогда особо не был замечен в симпатиях к странному ученому, чьи исследования приводили многих в замешательство и желание поскорее покинуть его кабинет, закончив разговор в туже секунду.

Он был странным. Может даже слишком для такого видного ученого, в обществе которого многие чувствовали себя мелкими и жалкими. Не способными достичь даже малой толики того, чем обладал Иванов.

Время вышло. Прах рассеялся по громадной площади и улетел прочь, оставив после себя лишь неприятный запах горел останков. Мы оба стояли на небольшом балкончике и смотрели вдаль, в место, где только что, как падающая звезда, ярким шаром пронесся истребитель, несший на своем борту последнее, что еще значило для этой планеты.

— Не плачь. Он знал на что шел.

Я пытался всеми силами успокоить ее, но женщина как назло не слушала и продолжала лить слезы. В такие минуты я был бессилен. Мне была неподвластна эта стихия — успокаивать людей. Да и общение с живыми были для меня как нечто заграничное и неведомое, чему я редко пытался учиться. Сегодняшний день был одним из таких редких случаев.

Я обнял ее и по моей щеке скользнула ее ладонь. Она просила не оставлять ее, не покидать планету и не бросать все это. Старик завещал уничтожить остатки своих исследований, вплоть до собственной одежды и кабинета в целом. Огонь забрал все. Уничтожил и проглотил последнее, что связывало ее и ее сына с этим местом. Она умерла вместе с ним, хотя сейчас была рядом и дышала мне в подбородок.

Прибыла новая власть. Фалькон был уволен в тот же день и отбыл ближайшим рейсом. Больше я его не видел, да и не хотел. Его слова о рое, о саранче, которая никогда не останавливается на достигнутом и постоянно находится в состоянии голода, будоражили меня.

А может старик прав? Может там, за хребтом Эмануэль я найду то, о чем он говорил. Может планета действительно чувствует боль и сейчас, когда новая партия горнодобывающего оборудования прибыла на планету, а следом — персонал для его эксплуатации — она плачет, понимая, что ее ожидает.

Я ничего не рассказал Светлане — это было ни к чему. Ее жизнь итак понесла слишком большие потери, а говорить о том, что мне придется сделать, чтобы остановить весь этот контролируемый хаос, мне хотелось еще меньше.

— Ты ведь не улетишь, правда? — спросила она и ее мокрые от слез поднялись на меня. — Скажи мне, что ты останешься с нами?

Что я мог сказать? Да ничего. Я просто промолчал, отведя взгляд в сторону и стараясь не смотреть в ее глаза. Решение было принято. Несмотря на то, что я не разделял идей профессора Иванова, я дал ему обещание, что выполню его последнюю просьбу.

Наконец истребитель пошел на посадку. Его дело было сделано и пилот, выпустив шасси и замигав многочисленными огнями, начал снижение.

— Ты видел его, когда прикоснулся к его памяти? — она опять спрашивала меня. Руки сжались у меня за спиной и тепло ее тела проникло в мое. Дыхание стало напряженным и что-то внутри груди екнуло, зародив в самой душе неизведанное прежде чувство.

— Да. Я видел его.

— Что он говорил?

— Говорил, что все было не напрасно. Просто силы закончились.

— Что теперь будет?

— Все будет хорошо. Просто поверь мне.

Мы вышли с небольшого балкончика наружу, прошли по винтовой лестнице и оказались в самом низу, где сейчас в это время царила настоящая суета. Люди носились из стороны в сторону, перетаскивая ящики с частями нового оборудование, складываемое как конструктор прямо на земле и отгоняемое в готовые боксы, прибывшие на ранних рейсах. Все изменялось. Прибывало все больше и больше людей. Саранча постепенно заполоняла эту планету и вскоре ей предстояло встретиться с угрозой куда более страшной, чем была раньше.

— Ты предупредила Сэма? — спросил я, отодвигая ее от своей груди и глядя в глаза.

— Да. Он уже собирает вещи и будет готов улететь по команде.

Я принял это решение не сразу, но то, что произойдет в ближайшем будущем коренным образом изменит все, что было ранее. Не будет ничего. Ни людей, ни районов, ни оборудования, затихнет работа в подземных тоннелях, перестанут вылетать транспорты, исчезнет все, но для этого нужно будет сделать самое главное, для чего еще не пришло время.

— Скажи ему, пусть возьмет два билета и готовится к отлету. Ты не должна быть здесь, когда все произойдет.

— А что будет. Скажи мне?

— Это маленькая просьба профессора, которую я решил исполнить. Все будет быстро. Правда. Никто ничего не поймет и не сможет изменить.

— Это необходимо?

— Да. Я видел это. Глазами профессора я видел что должно произойти и чем все закончиться.«… Это похоже на путешествие в громадной колеснице, проносящей тебя по небу, откуда ты можешь созерцать как быстротечно изменяется мир и как мелочно все то, что мы пытаемся вознести в абсолют.»

Я улыбнулся.

— Не удивительно, ведь это слова Иванова. Он всегда любил говорить загадками, пытаясь объяснить смысл своих поступков.

Мы шли вперед, сквозь толпы прибывающих рабочих и охраны. Они кричали, бегали, верзила-командир пытался навести порядок, но его голос тонул в шуме сотен людей и рабочих, кипевших словно бурлящий океан прямо посреди посадочной площадки.

Взойдя по небольшой крутой лестнице, сделав поворот и углубившись на несколько этажей, мы оказались в новом доме Светы.

Холодная металлическая коробка никак не походила на то, что было внутри кабинета профессора. Здесь не пахло цветами, не было растительности, а стены казались мертвыми, искрясь металлической пустотой и покрывавших почти всю площадь нового дома.

Расположились у окна, сбросили вещи и стали кушать. Время было поздним, а с момента начала похорон прошло много времени, отчего голод взял вверх над всеми нами.

Проглотив все, кроме солидного куска говяжьего мяса, я откинулся на спинку кресла и посмотрел вперед. Нужно было ей объяснить, что я вряд ли вернусь к ней. Плохая новость подобна горькому шоколаду, нужно было уметь приготовить его, чтобы горечь не была столь очевидной. Я отодвинул тарелку, запил еду горячим молоком и начал.

Поначалу она просто не верила своим ушам, но через несколько минут, когда тон моего разговора ни на йоту не изменился, она чуть было не расплакалась вновь.

— Я не смогу улететь с вами, Света. Это… это будет очень затруднительно и в то время когда все начнется — невозможно.

— Но ты… ты не можешь нас бросить!

— Я не бросаю. Просто… просто мне нужно сделать это. Я и подумать не мог, что когда-нибудь решусь на это, но Иванов показал мне все. Пойми, когда я смог поговорить с ним. он показал мне истинное лицо планеты. Оно живое, правда. И хоть я до последнего не верил в это, да и сейчас меня гложут сомнения, я прост обязан увидеть это своими глазами. Он говорил, что сам впервые увидел его там, за горным хребтом. Прямо на дне, в сверкающей пелене, что как небесный свет от летящей кометы, бьет прямым лучом во все стороны. Не знаю как у него это получилось, но я ясно видел это в его памяти. Эндлер не просто кусок, в ней есть что-то, что мы отказываемся видеть. Иванов понимал это, но не мог объяснить нам.

— Ты не можешь бросить нас, — продолжала она. — Не можешь Макс. Мы пойдем с тобой.

— Что ты такое говоришь! — вспылил я, — Это исключено! Оттуда не будет обратного пути.

В этот момент она замолкла. Я до последнего не хотел говорить ей об этом, но слова как на зло сами вырвались из груди. Все стало ясно и Света молча продолжила есть. И хоть я видел как рвется ее сердце, как сильно она хочет прокричать мне НЕТ, она не давала себе позволить это, давя внутри себя последние остатки непокорности.

— А что будет с нами? — наконец спросила она.

— Вы улетите. Все будет хорошо. Вот.

Я достал из внутреннего кармана своего пиджака небольшой сверток помятых бумаг и вручил их ей.

— Что это? — удивилась она.

— Это документы на мое жилье, купчая на загородный дом моих родителей, оставивших его мне после смерти, банковский счет на четыреста тысяч и… — я несколько помедлил, — разрешение Министерства на переселение. Ты будешь жить на Земле, Света.

— А Сэм?

— И он тоже. Мне это уже не нужно. Все что мне понадобится находится здесь, на Эндлере. Большего и не надо.

Она взяла из моих рук документы, развернула и бегло пробежалась взглядом на написанному.

— Не могу поверить. — бормотала она, — Это все сон.

— Нет, на этот раз все серьезно.

Я подумал что все улажено. Что обида ее прошла и она сможет спокойно принять последствия последней просьбы профессора, но стоило мне только помыслить об этом, как Света свернула документы и вернула их мне со словами, что не может принять это.

— Почему? Ты ведь всегда мечтала об этом.

— Не такой ценой.

— Но кто я для тебя. Ты меня знаешь так мало времени, а ценишь словно знаешь всю жизнь!

— Может так оно и есть! — крикнула она в ответ и голос ее, как теннисный мяч, отбился от металлических стен, несясь звонким эхом по небольшому помещению. — Почему ты решил, что не в праве быть дорог для кого-то? Ты очень много значишь для меня, Макс. Гораздо больше, чем способен представить себе! Знаешь что у меня творится на душе? Знаешь? Прикоснись ко мне! Посмотри в мою память и тогда ты все поймешь!

Она схватила мою ладонь и постаралась прижать ее к своему лбу. Дернула так резко и сильно, как мог только взрослый мужчина, а со стола в это время на пол полетели вилки и ложки, не нарочно сброшенные рукой женщины.

Я сопротивлялся и в конце концов победил. Она отступила и забилась в угол, как испуганное животное.

— Ты причиняешь мне боль, Макс. У меня никого не осталось кроме тебя и Сэма. Что я могу сделать без тебя? Я ничего и никого здесь не знаю, не могу даже представить как отважусь жить в новом месте без человека, которому уже столько дней предана больше всего. Ты мне дорог, Макс. Как человек. Я еще никогда такого не испытывала ранее и ты не можешь вот так просто взять и наплевать на это.

Я хотел было что-то ответить, но в последний момент закрыл рот и молча прождал пока она успокоится.

— Ты загоняешь меня в угол, Света. Не делай так, я не хочу выбирать, мне это противно.

— Значит я противна тебе тоже. — робко спросила она сквозь слезы.

— Нет… нет-нет, что ты такое говоришь, — я встал из-за стола и подошел к ней. Я совершил ошибку, что согласился прилететь сюда. Очень большую ошибку в своей жизни. Здесь просто не должно было оказаться ни тебя, ни сумасшедшего доктора, ни этой проклятой планеты, не похожей на все остальные. Почему я не могу стереть себе память? Почему осколки чужих воспоминаний так и остаются внутри меня, пугая своими появлениями все чаще и сильнее. Я видел их всех. Сотни воспоминаний чужих людей, убийц, насильников, женщин, рабочих, шахтеров, ученых. Все они чего-то боялись в своей жизни, о чем-то мечтали, грезили о богатстве и роскоши, о будущих детях и о новом автомобиле. Все их желания и страхи сейчас соединились в одно и одним мощным ударом врезались мне прямо в висок.

Я почувствовал боль так сильно и резко, что потерял равновесие и упал прямо у ее ног. Она подумала, что я шучу и пытаюсь таким образом умолять ее поступить как прошу но когда из моего рта потекла пена, а глаза стали красными как у разъяренного быка, ее разум пришел в порядок и Света тут же вызвала скорую.

Меня уносили двое высоких мужчин, прямо на руках, потому как новое помещение было слишком мало, что бы бригада врачей протиснулась с носилками сквозь узкий дверной проем. Положили в машину, довезя до поезда, умчали обратно в лазарет, где меня уже дожидался мой старый знакомый.

Своей железной рукой он орудовал как настоящий мастер. Было очень сложно представить как с этим обрубком можно было совершать столь грациозные и точно выверенные движения скальпелем. Что резали, как резали и почему я узнал уже позже, когда проснулся от наркоза и увидел над собой до боли знакомую картину дымящего как паровоз врача.

Его железная рука держала меня за лоб — температуры фиксировалась миниатюрным датчиком, встроенным в его протез, отчего он даже не обращал на меня внимание, будучи целиком поглощенным данными кардиоаппарата.

— Худо дело, друг мой. Тебе надо обратно на Землю. Тут я тебе уже ничем помочь не смогу.

Эта констатация факта была для меня ожидаема — я и так прожил слишком много даже по меркам «видаков». Старость подобных мне всегда настигает внезапно. Кто-то умирает в сорок, кому-то позволяют дожить до тридцати пяти, моя же жизнь заканчивается уже сейчас. Нет, я не умру мгновенно — такой процесс для нас был растянут на многие месяцы, но старт его был только что начат. Выстрел рефери — забег начался. Я поднялся с кровати спустя несколько часов — к тому моменту смена вахтовых рабочих уже была завершена и планету наводнили представители новой власти. Фалькон оказался прав, наверное, он знал о чем говорил. Это был настоящий тиран, дело для него всего стояло на первом месте, а цель оправдывала средства. Работал закипела с новой силой.

Добыча метума вышла на совершенно новые масштабы. Тонны редкого минерала начали уходить на конвейер уже в первый день работ. Стояла настоящая стахановская обстановка. Все работали с таким усердием и отдачей, что дым над небом от перерабатывающих цехов начал подниматься к самому небу. Саранча взялась за дело с по истинно зверским аппетитом.

— Ты видишь к чему это привело.

Как бы говорил мне Фалькон, чей силуэт мелькал у меня перед глазами.

— Я же говорил, что все станет хуже. Ах, старик профессор, как ты был глуп и наивен, считая, что избавившись от меня ты достигнешь своей цели. А что на деле? Она умрет быстрее, чем ты думал раньше. Правда какая неожиданность?

— Ты получил свое, — отвечал он ему в ответ, — не будь тебя и твоих шакалов здесь, все было бы иначе.

— Глупость! — кричал Фалькон, — ты никогда не видел реальную ситуацию. Миру не нужно открытия, забыл? Ты ведь сам всегда об этом говорил, к чему теперь ссылаться на человека, который ничего уже не значит. Я найду свое место — я его всегда находил, такова моя природа, а ты? Где ты теперь? В другом мире, сидя на облаке смотришь на то, как плоды всех твоих трудов сгорели в печи крематория, а ты остался никем. Даже после смерти до тебя это так и не дошло. Хватить глупить. Смирись! И смотри как империя двигается вперед, поглощая под своим натиском все больше планет.

Они утихли. Голоса ушли куда-то в глубину и продолжали кричать друг на друга, пытаясь доказать свою правоту.

Я не мешал им, просто оставил наедине, чтобы молча смотреть туда, где сейчас виднелись лишь верхушки громадного хребта Эмануэль, куда мне следовало попасть любыми путями.

— Только воздухом, — знакомый голос вернулся ко мне, — Эти животные… эти чудовища, они все еще там, Макс, я чувствую их, чуя их запах, слышу их шаги, я уже расставил ловушки, взвел капканы и буду ждать пока один из них не явится ко мне, чтобы попытаться схватить меня. Я буду ждать и выстрелю первым. Вот увидишь.

— Ты сходишь с ума, друг мой, — профессор говорил мне.

Его фигура вдруг возникла прямо передо мной в том самом образе, что запомнился мне в последний его день. Он был так же стар, слегка не брит, а под глазами виднелись морщины. — Вот возьми — это решит все твои проблемы.

Он протянул ко мне в своих костлявых руках емкость с синеватой жидкостью и слегка взболтнул ею, как бы приглашая пригубить сей прекрасный напиток.

— Все просто, друг, всего один глоток и ты забудешься сладким сном. Больно не будет, она уйдет и ты встретишься со мной. Поговорим о планете, о ее разуме и о том, какой бы она могла стать не будь этой саранчи в этом месте.

Я быстро встряхнул головой. Образ исчез, но его голос постоянно находился рядом со мной.

— Только по воздуху, Макс, только по воздуху. — первый пилот возник на смену профессору. — У тебя нет другого пути. По земле ты не сможешь пройти и ста километров, как умрешь от воздействия внешней среды. Я помогу тебе. Я знаю где это! Доверься мне.

— Не могу! — кричал я в ответ.

— Можешь! К черту сомнения! Мы слишком долго сомневаемся. Помнишь: Страх есть индикатор правильности наших решений. Если мы чего боимся сделать, значит мы должны сделать это наверняка! Сделай это! Сдержи данное тобою обещание.

— Но я не умею управлять кораблем!

Я пытался отмахнуться от навязчивого образа, но он, как фантом, неуловимо летал вокруг меня и уворачивался от ударов, которые я старался ему нанести.

— Я беру это на себя. Тебе лишь нужно добыть корабль. Мои руки станут твоими руками, мои знания передадутся тебе. Ты станешь мной, пусть и на время, но мы станем едины, а это значит, что ты сможешь управлять. Сделай это! Найди транспорт! Угони его! Ты получишь все, но только после того как найдешь его. Вперед! Сделай это!

Не выдержав я бросился из комнаты. Голова трещала и гудела. Сотни голосов, маленьких и больших, громких и совсем тихих, наполнили мой разум и в одно мгновение будто навалились на меня, сдавливая черепную коробку, чтобы потом взорвать ее изнутри. Куда я бежал? Как долго? Каким путем оказался внутри корабля и смог его завести, я не мог ответить.

Мои пальцы были не мои, они бегали по приборной панели, словно их кто-то дергал за ниточки сверху, а их лишь смотрел на все это широко открытыми глазами. Двигатели заработали, закрыли были приведены в нужное полетное положение. Кто-то сбоку кричал. Мутным взглядом я посмотрел на него и совершенно не узнал того самого пилота, некогда летал со мной в «мертвую зону». Он бил кулаками по стеклу, угрожал оружием, направленным на меня, но страх мой был исчерпан. Теперь я не боялся, теперь я был совершенно другим.

— Не бойся, друг. Стэн еще никогда не был так счастлив, когда садился за штурвал транспорта. Они столько времени продержали меня вне полетов, закрыли для меня небо, обрезав крылья и бросив на землю. Но теперь мой черед! Теперь моя судьба в моих руках. Держись крепче, друг, мы летим ей на встречу.

Руки сжались в кулаки, обхватив узкий металлический штурвал, потянули на себя и транспорт, взвизгнув и изрыгнув из своих раскаленных сопел отработанную энергию, взлетел в самое небо. За считанные секунды все что казалось на земле огромным и необъятным, вдруг превратилось в маленькие точки на поверхности планеты. Я не видел ни людей, ни зданий, некогда бывших для меня знакомыми, ни тех истребителей, что были направлены за мной в погоню. Был лишь голос первого пилота и шум сотен других, более слабых голосов, прорвавших долгую блокаду и заполнивших мой разум своими воплями.

— Вперед, навстречу судьбе!

Ручка газа была выжата до упора. Моя спина вжалась в спинку кресла и чуть не сломалась от такой силы. Я сжал зубы и закрыл глаза — боль стала невыносимой и на мой крик, который я был уже не в силах сдерживать, вызвал громкий смех возле меня.

Я повернул голову и увидел его. Того самого сошедшего с ума пилота Стэна. Он сидел рядом и управлял машиной. Смеялся от того, что я не могу пошевелить даже губами, чтобы сказать ему чтоб он проваливал из моей головой.

— Скоро мы доберемся, друг! — кричал он, оголив свои зубы, — Посмотри вперед, вон он Эмануэль. Совсем близко. Стоит только протянуть руку как ты сможешь схватить эти острые горы за их пики и сломать, будто это всего лишь торчащие из рук зубочистки. Ну давай, попробуй! Это ведь так просто!

Вдруг корабль накренился в бок. Мощность двигателей почему-то упала на четверть, а по стеклу стали расходиться паутина многочисленных трещин. Мы слишком быстро снижались. Критически быстро, на пределах возможного и допустимого, чтобы конструкция могла выдержать такие перегрузки. В глазах потемнело. Сердцебиение ощущалось в висках как ударами в гонг. Я хотел отпустить руки, бросить все и схватиться ими за голову, но кто-то держал их, не давая разжаться пальцам. Смех воцарился у меня в голове.

— Мы уже над ним, — кричал он, сидя на соседнем кресле пилота, — Посмотри вниз, когда ты еще такое увидишь.

Под нами было нечто. Когда корабль перепрыгнул через высокий забор горного хребта, в самом низу, где на дне громадного каньона сокрытого от людских глаз ветрами и бушующими песчаными торнадо, я увидел дивный свет, струившийся из самых недр планеты.

Снижение набирало силу и скорость. Вскоре оно достигло своего предела, когда подхваченный налетевшим порывом ветра, отбросившего нас в сторону от цели, мы не начали штопором валиться вниз. Это был конец, если его вообще можно вообразить таким образом. Под смех сумасшедшего пилота, махавшего руками, как палками, мы летели навстречу собственной судьбе, где для жизни было выделено совсем немного времени.

440…

320…

205…

115…

60…

— Пристегните ремни! Посадка будет аварийная!

Удар…

Говорят, что, когда встречаешься со своей смертью жизнь проносится перед глазами, показывая самые важные и памятные моменты за все ее время. Не знаю правда это или вымысел, но когда встреча должна была произойти и я был готов взять ее за руку и отправиться с ней туда. куда она захочет, я не увидел ничего кроме кошмаров.

Сотни воспоминаний и обрывков набросились на меня как на последнюю жертву. Я не сопротивлялся, не пытался отбиться от них, а просто позволил неизбежному взять жизнь в свои руки и сделать оставшуюся работу.

Смерти не было. Не было и смеха. Был шум голосов, звавших меня к ним.

Я висел головой вниз, пристегнутый ремнями безопасности и смотрел на отражение собственного окровавленного лица в разбитом лобовом стекле.

Рука болталась возле, а впереди почувствовался странный запах корицы, все сильнее лезший мне ноздри.

Я без шлема! Без скафандра! Без простейшей защиты, которая необходима для выхода за пределы космического корабля.

— Я должен был умереть. — сказал я себе и огляделся по сторонам.

Лобовое стекло оказалось разбитым. Немного слева зияло отверстие размером я футбольный мяч, сквозь которое медленно сочился смог, обволакивая меня и все, что находилось внутри корабля.

Попытки не дышать им не увенчались успехом. Я стал задыхаться, легкие просили сделать вдох. Всего один. Самый маленький, чтобы насытить важнейшие органы внутри, дать сердцу еще один шанс сделать удар и прогнать кровь по сжатым кровеносным сосудам.

Держался до последнего, но вскоре сдался. Сначала небольшой вдох, потом еще один, за ним следующий и следующий.

— Я должен был умереть — еще раз повторил я. — Это невозможно!

Но вместо смерти от удушья мое тело воспряло и стало требовать еще. Я глотал кисельный туман такими глубокими глотками, что голова вскоре закружилась и в глазах потемнело от напряжения.

Отцепив последними силами ремни, мое тело упало на пол-потолок корабля, где среди разрушенной и искрившей аппаратуры я увидел лежавший пистолет. Он наверняка вывалился из металлического контейнера. Который возят с собой все пилоты на случай внезапной опасности. Схватив его, я удостоверился в его готовности и хотя никогда в жизни не стреляв, направил вперед, вытянув в руке и медленно и осторожно зашагав вперед.

Смог был густ и тягуч. Как разлитый кисель он оседал на одежде, руках и обуви, лез в ноздри и проникал в самое нутро.

Корабль упал немного дальше намеченной цели. Здесь, на самом дне каньона, под крышей из метавшихся штормов и торнадо, я был в безопасности и мог спокойно двигаться дальше. Впереди, вдоль громадных оскалившихся на само небо скал, я увидел что-то на подобии дорожки. Она вела вперед, извиваясь из стороны в сторону и казалась была вытоптана сотнями паломников, идущих к святыне каждый год в надежде обрести прощение и искупление от грехов. Но здесь ничего подобного не было, люди мертвы, туман становился все гуще и выше. Сначала он был всего по пояс, но когда путь подошел к кратеру, откуда доносились голоса и шум неизвестного, моя голова скрылась в нем и полностью погрузилась.

Кто-то одернул меня.

Испуганно я быстро развернулся и наставил на него пистолет. Не поверив своим глазам, я увидел перед собой свою мать. Она стояла в нескольких шагах от меня и укоризненно махала указательным пальцем, приговаривая, что я нарушил обещание.

— Ты не съел свой суп, Максим, ты должен хорошо питаться, иначе никогда не вырастишь и не станешь взрослым и сильным.

Суп? Какой суп?

Воспоминания детства… Я не любил есть его и мать всегда ругала меня за это. Вот и сейчас она здесь, рядом со мной и снова недовольна мной.

— Я… я не могу есть его.

— Ты должен милый, — продолжала она, — это полезно и питательно.

Кто-то появился рядом с ней. Высокий мужчина вышел из смога и встал рядом с матерью. Держа в руках свернутую газету, он обнял ее и тихо прошептал.

— Весь в тебя. Я горжусь им.

Отец был жив и сейчас стоял передо мной. Его глаза, мимика, тело, руки и ноги все было живое. Такой же сильный и молодой, как в тот день, когда меня увезли из дома и направили в Капитолий.

Нет, этого просто не может быть! Это бред!

Мои ноги понесли меня вперед. Я не видел дороги, не видел куда ступаю и как далеко могу забежать.

— Чего ты, Макс, это ведь просто животные!

Нет… нет… нет. Я не хочу. Не хочу!

Кричал и бежал. Кричал и бежал. Спотыкался, резал себе руки и ноги, но продолжал бежать и кричать.

Крики наполняли меня. Они обступали кольцом, сжимали его и вскоре стали такими плотными, что я не смог бежать дальше.

Упал на колени и выронил пистолет. Вокруг все было заполнено туманом. И когда конец казалось был уже неизбежен, из тумана появилось грузное тело животного. Теленок, чей силуэт стал появляться у меня на глазах, подходил ко мне и вскоре приблизился почти вплотную. Его мокрый нос коснулся меня. Стало щекотно. Оно мычало, топало копытами, будто выравнивало место где стояло. Терлось о меня, разводя слюну от языка на моем лице и одежде.

— Спасибо тебе.

Я обнял ее тушу и сжал крепко-крепко как только мог.

— Боб, иди сделай свое дело, а потом сразу ко мне. Надо обсудить наши дела со скотобойней.

НЕТ!

Это он. Он идет сюда. Прямо сейчас. Возьмет нож и убьет его. Я должен помешать ему. Должен! ДОЛЖЕН! Во что бы то ни стало, я должен спасти его.

Упав на колени, я стал ползать по земле, скребя пальцами по каменистой поверхности в надежде найти утраченный пистолет.

Шаги ускорялись — я стал слышать их все отчетливее. Становились сильнее и сильнее. Вот он идет. Вот он за дверью с ножом в руках и готов нанести один единственный удар и потом уйти, улыбнувшись мне напоследок.

НЕТ!

Не в этот раз.

— Чего ты, Макс, это ведь просто животные!

Вот он! Я вижу тебя!

Боб вышел из тумана и начал приближаться к теленку. Сжимая крепко нож, он твердым шагом шел к нему и вот уже был готов.

Последние секунды. Он замычал. Я повернулся к нему и в глазах увидел слезы. Такие же самые как и в тот раз, когда коснулся рукой его еще теплой головы.

В руках ощутилась твердость, щелкнул магазин внутри пистолета и в миг занесенного над головой животного руки, я спустил курок. Выстрел… выстрел… выстрел… выстрел.

Я жал на спусковой крючок до тех пор, пока магазин не опустел, а тело толстяка Боба не рухнуло у ног животного.

Дыхание становилось все учащенней. Сердце билось и кричало. Мать вышла ко мне и посмотрела на меня. Ничего не сказав, она удалилась обратно и тело Боба, лежавшее всего секунду назад недалеко от меня куда-то исчезло.

Я остался один вместе с животным. Оно приблизилось ко мне. Вновь дотронулось своим мокрым носом до моего лица и слезы, выступившие из моих глаз, смешались со слезами животного.

— К черту все! К черту! К черту!

Ничто не важно. Я должен был так поступить. Должен. Я не мог допустить этого, не могу допустить и сейчас.

Оно закивало своей громадной головой. Замычало и ушло прочь. Покинуло меня, оставив сидеть посреди густого тумана, чей кисельный смог я глотал с такой жадностью, что вскоре стал с ним один.

Встал на ноги, выбросил опустевший пистолет и зашагал вперед. Куда? Не знаю. Прост о шел не глядя по сторонам и голоса следовали за мной. Их шум стал слабее — они покорно расступились.

— Мы саранча, МакКомли, — Фалькон вышел ко мне навстречу, и позади него появился яркий свет, — Мы живем, чтобы уничтожать. Такова наша природа — забирать все и не давать ничего. — Отступи. Зачем тебе все это?

Затем он исчез. Растворился в тумане как облако развеянное налетевшим ветром.

Путь продолжился. Пройдя еще несколько метров по безжизненной земле я наконец достиг того, чего хотел профессор. Синяя бездна смотрела на меня из громадной впадины. Ее лучи и свет расходились в стороны во всех направлениях. Не было ни одного уголка, ни одного местечка, куда бы не падал этот свет и не озарял своим теплом, проникавшим в самое сердце.

Яркий шар зашевелился. Почувствовав проникновение чужого в этот мир, энергетический шар забурлил и его форма начала расширяться, все увеличиваясь в размерах, пока края его не стали касаться каменных границ каньона. Всплеск энергии волнами подпрыгивал в самый вверх, торнадо и смерчи танцевали вокруг нас, а ветер, метавшийся где-то над головой, вдруг спустился в самый низ и начала крутить и взбивать почти осевший на поверхность каменного каньона туман. Он превратился в йогурт и внутри этого громадного миксера был я. Мне ничего не оставалось как отходить все дальше, приближаясь к краю бездны, где яркий синий шар продолжал расти прямо у меня на глазах. Когда же отходить было уже некуда, а вихри тумана настигли меня, в голове было лишь одно.

— Прыгай друг, — над пропастью летал образ Стэна и десятков других, чья память сохранилась у меня в голове и сейчас открылась, выпустив призраков на волю. — Прыгай, что наша жизнь, если она не имеет великой цели? Всего лишь набор дней и месяцев, пролетающих перед нами и тонущих в бесконечном море памяти, где мы забываем о них и перед самой смертью сетуем, что прожили жизнь зря.

Он крутился вокруг меня. Его безумные, широко открытые глаза были ровно такими же, как и в тот миг, когда он вскинул руки вверх и стал кричать, направляя машину прямиком вниз.

440…

320…

205…

115…

60…

Стремглав он улетел вниз прямо к светящемуся шару, пропав в сияющем блеске невиданного ранее явления.

— Ты помнишь, что должен сделать?

Профессор Иванов возник будто из ниоткуда. Его старое тело, потертый белый халат и уставшие от всего глаза, смотрели на меня.

— Да, помню. — ответил я ему, хотя понимал, что говорю с призраком или видением, материализовавшимся моим помраченным разумом.

— Я не смог, но ты сможешь. Планета плачет, МакКомли, и ты должен помочь ей перестать страдать от нас Мы вши на ее теле, мы не имеем права пить ее кровь, не имеем права добывать метум не понимая какая сила заключена в его недрах. Оружие в руках дурака в первую очередь опасно для него самого, ведь ему неведомо что даже самое грозное, оно может приносить добро, если не будет использовано вовсе.

— Все пройдет как надо?

— Планета использует твой разум и знания, накопленные за долгие годы, чтобы обратить силу против них самих. В нужный час все произойдет. Просто доверься мне.

Он сделал шаг назад, а может два, я точно не знаю — его силуэт постепенно расплывался и становился все более нечетким. Вскоре он исчез окончательно, слившись с сотнями тех, кто сейчас окружил меня и в вихрях густого тумана ждал моего главного шага, я ощутил небывалую легкость. Будто внутренние травмы покинули меня. Грудь вздулась, наполнилась кислородом до самых краев и в последний момент, когда я, открыв рот, что было силу крикнул в небо и бросился в объятья бездне.

Я падал недолго, каких-то пару секунд, но они мне показались вечностью. Планета приняла меня, подхватила своими ладонями и понесла по густым синим волнам, где в окружении призраков моей памяти и сотен тех, кто так и остался во мне, я тонул все сильнее и сильнее, пока над головой не пропал свет и я погрузился в глубокий сон. Такой приятный и сладкий, какого я никогда не знал в своей жизни. Он взял меня и потопил в себе.

Все было кончено. Теперь навсегда.

Рейс на Землю был задержан на полчаса из-за плохой погоды на континенте — циклон «Харли» буйствовал уже четвертый день и каждый корабль, прибывавший по заданному маршруту был вынужден искать дополнительный аэродром. Пассажирский корабль сел на севере в тот самый момент, когда еще несколько таких же кораблей заходили на посадку.

Светлана сидела во втором ряду вместе с кучерявым сыном и пристально вглядывалась в небольшое окошко, откуда открывался удивительный и доселе незнакомый для нее мир. Крутила метель, сугробы, которых она никогда не видела приковали ее внимание. Сэм не отрывал глаз от путеводителя.

Земля! Наконец-то! Дождались!

Она думала и плакала одновременно. Столько лет она думала об этом и мечтала втайне покинуть черную планету Эндлер, где как говорилось по новостям, произошло странное событие. Вся его поверхность внезапно начала парить и туман, никогда не появлявшийся в пределах энергетических щитов и рабочих шахт, вдруг начала лезть изо всех щелей и расколов. Покрывая все больше и больше площадей, он за считанные часы смог утопить все, что находилось на его поверхности. Люди, постройки, рабочие машины и космические корабли готовые к взлету — все было покрыто им. Никто не знает как это произошло и почему, но все кто находился на его поверхности сошли с ума. Бросая свои рабочие места, орудия и оружия, сотни человек бежали прочь, гонимые неведомыми страхами, и погибали, стоило им покинуть пределы защитного щита.

Новости трещали об этом уже битый час, но Света не смотрела их. Ей было больно даже слушать об этом. Ей повезло, и хотя она всячески сопротивлялась уговорам незнакомца с Земли, ставшего ей ближе всего за несколько дней, она села на транспорт и улетела за сутки до того как началось безумие.

Может профессор и был прав, говоря о том, что мы лишь гости в этом месте.

Стюардесса ходила вдоль рядом, поднося кофе и разговаривая с пассажирами.

— Мы приближаемся. Скоро будем дома.

— Мама, почему здесь?

— Я никогда не видела настоящего земного снега. Говорят он теплый и таит, если взять его в руки.

— Правда? Это же здорово.

Сын был рад, а с ним и его мать, смотревшая в открытые от любопытства глаза мальчугана.

— Прошу минуточку внимания! — стюардесса вышла в центр и начала делать срочное объявление. — На улице температура минус восемнадцать градусов по Цельсию. Присутствует обледенение поверхности посадочной полосы и пешеходных дорожек. Советуем обращать внимание на то как вы ступаете и не держаться за поручни, если таковые будут в вашем распоряжении.

— Мама, мама, смотри! — Сэм указал на метеорологический воздушный шар, висевший в воздухе на длинной веревке и болтавшийся от резких порывов ветра то влево, то вправо.

Пассажирский корабль заходил на посадку. Скорость медленно снижалась, а с ним и высота. Коснувшись полосы, командир корабля начал торможение. Скрипя, шасси все же удалось найти сцепление с заледеневшей поверхностью и начать плавно останавливаться, не давая громадной машине сойти за пределы предусмотренной полосы. Второго захода не могло и быть.

На улице дул сильный ветер. Приятный холод ворвался в легкие Светлана, как только она ступила на поверхность планеты о которой только слышала множество историй. Возле терминала ее встретил мужчина он представился Виктором и сказа, что является представителем Капитолия, в котором учился и работал Макс.

— Мне очень жаль, что все произошло именно так. Могу я увидеть его документы.

Она отдала ему и тот быстро их прочитал.

— Да, — коротко подытожил он, — Ошибки быть не может. Как желаете приходиться мистеру МакКомли.

— Простите? — переспросила она не понимая о чем вопрос.

— Чисто юридические формальности. МакКомли указал вас в документах как жену, но не хватает только вашей подписи.

Она выхватила один из документов, развернула его прямо на морозе и несмотря на холод, держала их голыми руками. В одной из граф, которые она видимо пропустила, когда Макс передавал ей их, значился пункт «семейное положение».

— Это что-то поменяет?

— В целом — нет. Но вам все равно придется переоформляться, если вы решите изменить свой статус.

Она задумалась. Глядя на кучерявого мальчишку, чьи волосы стали белыми от снега упавшему ему на голову, Света не могла ничего ответить. Мужчина настаивал и вскоре было решено оставить все как есть.

— Пусть у него будет отец. Он его любил. Я знаю это.

— Хорошо, — ответил Виктор и повернулся к выходу. — Нас дожидается машина. Пройдемте, я покажу вам нашу Землю. А какая у нас зима. Это незабываемое зрелище.