Крестьянин повалился лицом в снег и хрипел, не в силах подняться. Удар пришел словно из ниоткуда. Не иначе, противник состоял в сговоре с дьяволом. А может, это сам дьявол явился за ним? Видит Бог, это было бы вполне заслуженно, подумалось крестьянину[2].

Голова гудела. Сквозь шумную пелену он слышал, как завывает ветер в ветвях, хлопает дверь, распахнутая сильным порывом. Как кричат вороны в ненастном небе.

«Падальщики», – подумал крестьянин.

Не спешите улетать, тут будет чем поживиться.

Затем – неторопливые шаги по мерзлой земле. Крестьянин зажмурился, его парализовал страх. Шаги затихли, противник стоял прямо над ним. Гнетущая тишина окутала все вокруг.

Но ненадолго.

– А ты и не чаял снова увидеть меня?

Это голос. Спокойный, уверенный. Крестьянин хорошо его помнил, однако надеялся, что никогда больше его не услышит.

– Ну, хватит валяться!

Крестьянин с трудом перевернулся на спину. Снежные хлопья падали ему на лицо. Он медленно открыл глаза.

И с трудом различил над собой три фигуры: какая-то девушка, старик – и он.

Иоганн Лист.

«Уж лучше бы рогатый», – простонал про себя крестьянин. Затем осторожно сел, потрогал ушибленный затылок, поднял на Иоганна глаза и прищурился.

– Что тебе нужно?

– Мои деньги.

– Какие деньги? – Крестьянин украдкой нашарил короткий железный прут, висевший у него на поясе. – Не понимаю, о чем…

И вновь он был застигнут врасплох, не уловил движения – левую ногу вдруг пронзила резкая боль. Крестьянин, испуганно вскрикнув, увидел нож, вонзенный в бедро, острый, как осиное жало. Он узнал этот клинок с украшенной рукоятью – даже держал его в руках в свое время… Крестьянин потянулся за ним, но противник оказался быстрее: он без труда выдернул нож и приставил к его горлу.

– Нога заживет, горло – нет. Где мои деньги?

Крестьянин зажал рану рукой. Кровь протекала сквозь пальцы и впитывалась в снег. Он всхлипывал, издавая неразборчивые звуки.

Девушка шагнула к Иоганну.

– Это и впрямь так необходимо?

– Поверь мне, если б ты увидела то, что довелось увидеть мне, то потребовала бы его голову… Идите к саням, принесите вещи. Мы с ним скоро закончим.

С этими словами Лист поднял крестьянина за шкирку, точно мелкого щенка, и потащил к двери. Через мгновение они скрылись в полумраке дома.

Запах старого крестьянского дома сразу ударил в нос – застоявшийся воздух вперемешку с порченой едой и плесенью.

Как тогда, в камерах.

Иоганн невольно скривился.

– Ты хоть раз проветривал эту дыру с тех пор, как я убрался отсюда?

– Зачем? Так хотя бы болезни внутрь не попадут.

Скривившись от боли, крестьянин заковылял быстрее, но Лист снова ухватил за шиворот.

– Не так быстро! Спешка – мать всех пороков.

Крестьянин замедлил шаг и послушно провел Иоганна по грязному коридору с грубо оштукатуренными стенами. Низкий потолок держался на мощных почерневших балках, двери в комнаты были закрыты. Окна, похожие скорее на бойницы, едва пропускали свет. Толстые стены заглушали всякий шум, и было тихо. Слишком тихо, подумал Иоганн. Гнусный запах и темнота навевали мысли о склепе.

Одна из дверей оказалась открыта. Лист заметил в комнате простую кровать, застеленную свежим бельем.

– Ты ждешь гостей?

– Да. Французскую служанку, если ты не против.

Иоганн перехватил нож.

Крестьянин хмуро пожал плечами.

– Раз в пару лет прибывает какой-то священник. Проводит ночь и идет себе дальше, черт его знает куда… Платит хорошо, так что я вопросов не задаю.

– Чтобы кто-то живым ушел с твоего двора, это что-то новое… – Иоганн мрачно улыбнулся. – Не считая меня, конечно.

Крестьянин взглянул на него с недоумением.

– Что ты хочешь этим…

Лист грубо толкнул его в спину.

– Шагай дальше, так хоть врать не придется.

Крестьянин прошел на кухню без окон, где пламя в открытом очаге служило единственным источником света. Стояла нестерпимая вонь. Пол был покрыт навозом и грязью. Повсюду лежали остатки еды и куриные перья. По черным от копоти стенам ползли глубокие трещины.

Крестьянин подошел к очагу, вынул горящую щепку и зажег масляную лампу. Он заметил, как Иоганн оглядел кухню и брезгливо поморщился.

– Что тебе не нравится? Видал места получше?

– Неудивительно, что свинья вроде тебя обитает в такой дыре. Но свинья ты далеко не бедная, верно? – Иоганн пристально смотрел на крестьянина.

– У меня нет денег. Только твои, да и к тем я не притронулся.

Они стояли друг напротив друга, и отсветы пламени плясали по их лицам. Дрова потрескивали в огне, и слышно было, как ветер завывает где-то вдали.

– Зимой их и тратить особо не на что, – заметил Лист и холодно усмехнулся.

– Непростой выдался год, это правда. У меня ни гроша не осталось, вот я и взял твои деньги. Если я их… – крестьянин прокашлялся, чтобы голос не так дрожал. – Если я их верну тебе, мы квиты?

– Там видно будет.

– Но…

– Шагай!

Крестьянин вошел в кладовую, поставил лампу и наклонился к железному кольцу, вделанному в пол. Несколько лежалых буханок хлеба, пара мешков плесневелого картофеля – больше в кладовой ничего не было.

Крестьянин с силой потянул за кольцо и поднял крышку. Взору открылся черный провал. Оттуда тянуло еще более спертым воздухом, и стоптанные ступени уходили во тьму.

– После тебя, – сказал крестьянин.

Иоганн без лишних слов схватил его и толкнул в черную пустоту. Крестьянин скатился по лестнице. Послышался глухой удар и громкий крик – очевидно, он упал на раненую ногу.

«То-то же», – подумал Лист. Затем взял лампу и стал медленно спускаться во тьму.

Подвал размером оказался примерно с кухню. Но, в отличие от верхних комнат, здесь царил почти идеальный порядок: глинобитный пол сверкал чистотой, и каменные плиты на стенах были гладкие, словно отполированные. Между плитами был установлен массивный крест из черного глянцевого дерева. В пустой комнате он приковывал к себе все внимание, и ощущалось во всем этом что-то зловещее.

Воздух был сырой и тяжелый, Иоганн едва мог дышать.

Крест был покрыт ржаво-красными брызгами, как и плиты вокруг него. Лист провел по ним рукой, ощутил шероховатости, тонкие борозды – как царапины…

Он медленно повернулся к крестьянину.

– Ты спускал их сюда, прежде чем убить?

– Убить? О чем ты говоришь?

По неуверенной ухмылке Иоганн распознал ложь.

Он почувствовал прилив злости. Перед глазами вспыхнули воспоминания.

Яма, запах разложения…

Рука сама собой стиснула рукоятку ножа.

Глаза убитых, присыпанных прелой листвой. Их молящий, обреченный взгляд…

Иоганн разжал руку. Молниеносным, едва заметным движением он схватил крестьянина за горло и прижал к кресту.

– И ты еще смеешь спрашивать? – прошипел Лист. – Я видел их, видел их всех. В лесу, сваленных в яму!

Крестьянин извивался в его хватке.

– Но я…

– Даже детей! Господи, тебя бы надо прикончить на месте…

– Прошу, не надо. Пожалуйста, не убивай! – просипел крестьянин.

Иоганн еще крепче сжал ему глотку.

– Я убивал людей куда более порядочных. Так с чего бы мне сохранять жизнь тебе?

– Сми… смилуйся… – прохрипел крестьянин.

Лист подумал о тех несчастных, которые умирали здесь, в этой тьме… Пальцы еще глубже впились в горло крестьянина. Тот уже почти не сопротивлялся.

Отпусти. Довольно.

Крестьянин обмяк.

Пусть другие вершат правосудие.

Как всегда, внутренний голос был прав. Иоганн выпустил крестьянина. Тот рухнул на пол и стал судорожно глотать ртом воздух. Лист наклонился к нему.

– Слушай внимательно, ты, жалкий червяк, – процедил он. – Верни мои деньги, и тогда я, возможно, не распну тебя на этом кресте.

Крестьянин кивнул и с трудом поднялся. Затем проковылял к стене, снял одну из каменных плит, запустил руку в проем и вынул мешочек с монетами. Иоганн молча протянул руку, и крестьянин бросил мешочек ему.

Лист поймал его и взвесил в руке.

– Похоже, все на месте.

– Я же говорил тебе. Ну что, мы в расчете?

Крестьянин стоял перед отверстием в стене. Он тяжело дышал и потирал горло. И при этом было что-то неестественное в его искривленной позе. Иоганн сразу понял, в чем дело: крестьянин старался загородить отверстие.

– Посторонись!

Крестьянин не двинулся с места. Тогда Лист шагнул к нему, оттолкнул в сторону и заглянул в отверстие. В тайнике были сложены кошельки и завязанные кожаные мешочки. Иоганн взял один из них: он оказался довольно увесистым. Внутри что-то позвякивало.

Иоганн швырнул его под ноги крестьянину. Мешочек порвался, по полу со звоном рассыпались десятки монет.

– Значит, только меня обокрал? – Лист буравил крестьянина взглядом. Тот опустил глаза.

Они стояли неподвижно, как статуи, в дрожащих отсветах лампы. Гробовая тишина воцарилась в комнате.

– Убирайся, – прошептал наконец Иоганн.

Крестьянин не поверил своему счастью.

– Ты меня отпускаешь?

– Повторять не стану.

– Спасибо тебе, я… – залепетал крестьянин.

– Не спеши с благодарностями.

Из леса послышался лай. Девушка – она как раз распрягала быка – вскинула голову: из-за деревьев показалась овчарка и, свесив язык, кинулась к ней, стала кувыркаться в снегу.

Девушка потрепала пса за ухом.

– Вит, где ты пропадал?

В этот миг распахнулась дверь крестьянского дома.

Появился Иоганн. Он тащил за собой крестьянина. Вит заложил уши и тихо зарычал. Девушка погладила его, пытаясь успокоить.

Крестьянин высвободился и побежал было прочь, но Лист схватил его за руку.

– Не так быстро, мерзавец. Ты не получишь ни еды, ни одеял. Только то, что на тебе сейчас.

Крестьянин торопливо закивал.

– Кроме башмаков и чулок. Подобно твоим жертвам.

– Но… это же верная смерть, – пролепетал крестьянин, – до следующей деревни несколько дней пути… Я замерзну.

– Положись на Господа. Может, он еще смилуется над тобой. Ты будешь не первым грешником, кого он убережет… Ну, долго мне ждать?

Крестьянин понял, что возражать не имеет смысла, и принялся стаскивать башмаки. Затем заплакал, подполз к Иоганну и обхватил его за ноги.

– Умоляю! Я ведь просто пытался выжить!

У Иоганна лопнуло терпение. Он поднял крестьянина за шиворот и толкнул в сторону леса. Тот упал, быстро вскочил и засеменил по снегу, вскидывая ноги так, словно бежал по раскаленным углям. В следующее мгновение он уже скрылся среди деревьев.

Старик и девушка по-прежнему стояли рядом с быком. От его шкуры, несмотря на обжигающий холод, исходил пар – он целый день тащил по снегу тяжелые сани. Старик погладил его по холке, бык фыркнул.

Девушка повернулась к старику.

– Дедушка, ты что-нибудь понял?

Тот пожал плечами.

– Думаю, Иоганн знает что делает.

Снег перестал идти. Старик отряхнул толстый, дубленый плащ и посмотрел в сумрачное небо, на истерзанные ветром облака. Потом снова взглянул на девушку.

– Скоро стемнеет. Занеси вещи в дом, а я устрою быка.

Он повел быка в сарай. Пес последовал за хозяином.

Девушка подняла узел с вещами и подошла к Иоганну. Он молча обнял ее. Потом показал кошелек с деньгами.

– Этого должно хватить на первое время. Но в подвале есть еще больше. Останемся здесь, переждем холодные дни. Потом двинемся дальше – с деньгами будет легче.

Девушка посмотрела на следы крестьянина. По снегу тянулись брызги крови. Лист не дал ему перевязать рану. Она перевела взгляд на крестьянский дом, на сарай с просевшей крышей. Само это место дышало злом, девушка ясно ощущала его присутствие. Она невольно поежилась.

– Ты, наверное, не собираешься объяснять, что все это значит?

Иоганн молча посмотрел ей в глаза. Она кивнула.

– Тогда пообещай хотя бы, что мы не задержимся здесь дольше, чем необходимо.

– Обещаю. А теперь идем внутрь, пока совсем не замерзли.

Лист отодвинул в сторону пустую тарелку. Элизабет улыбнулась.

– Как всегда, не ведаешь страха… Мучную похлебку едой не назовешь, конечно, но ничего другого я не нашла.

Когда они на скорую руку прибрались на кухне, Элизабет попыталась найти что-нибудь съедобное. Но остатки мяса уже завонялись, а овощи по большей части были покрыты плесенью. Так что ей пришлось довольствоваться лежалым картофелем и хлебом.

– Она горячая и густая, – ответил Иоганн. – После блужданий по лесу меня это вполне устраивает. От жесткого мяса и каши из коры уже челюсти сводит.

– Радуйтесь, что мы вообще выбрались, – сказал старик. – Нам повезло, что мы еще живы. В отличие от других.

Повисло молчание. Ветер свистел сквозь щели старого дома. Бревна скрипели, и пламя в очаге вздрагивало от сквозняков.

Старик взглянул на Иоганна.

– Надолго мы здесь?

– Подождем, пока сильные холода не минуют. Дальше нам не уйти. Один я, может, и справился бы, но втроем… – Лист задумчиво почесал шею. – Я отправлюсь на охоту, и у нас будет свежее мясо.

– Уверен, что крестьянин не вернется?

– Более чем, – хмуро подтвердил Иоганн. – Но я закрыл на всякий случай ставни и запер дверь.

– Хорошо.

Старик откинулся на лавке, достал изогнутую трубку и стал неспешно набивать ее. Затем вынул из очага тлеющую щепку и закурил. Кухню наполнил приятный аромат табака и трав.

Вновь повисло молчание. Они мало говорили после того, как оставили деревню. И не упоминали о том, что там случилось. В особенности старик не желал заговаривать о произошедшем.

В конце концов Элизабет прервала молчание:

– Дедушка, я приготовила тебе комнату наверху. Одеял там хватает, а у очага сковорода с углями, чтоб нагреть постель. Во всем доме холодно.

– Спасибо, дитя мое. А вы… где будете спать? – Эта пауза говорила красноречивее слов.

– Внизу есть комната с двумя кроватями. Больше в доме нет ничего пригодного. Сначала нужно убраться в комнатах и по новой затопить печь, – ответила Элизабет и слегка покраснела.

– Две кровати, значит… – По лицу старика скользнула улыбка. Он вытряхнул пепел из трубки и убрал ее в карман. – Правда… – Иоганн и Элизабет вопросительно посмотрели на него. – В такой холод будет куда теплее, если прижаться друг к дружке. Из нужды сотворить добродетель, скажем так. – Старик кашлянул и лукаво улыбнулся. – Доброй ночи, дети мои. И… Иоганн…

– Да?

– Спасибо тебе за то, что вызволил нас. Спасибо за все. – Глаза у него предательски заблестели.

Элизабет кинулась к нему.

– Дедушка…

Старик лишь отмахнулся.

– Все хорошо, дитя. Воспоминания, и только. Не так-то просто расстаться с ними.

– Все наладится, дедушка. Вот увидишь.

Стрик кивнул. Он нагнулся и погладил Вита, который свернулся под столом и мирно спал. Потом взял сковороду с раскаленными углями, поцеловал Элизабет в лоб и вышел.

Иоганн подошел к девушке и обнял ее. Она ответила ему тем же – и мягко поцеловала его.

– Все будет хорошо, Элизабет. Уже скоро.

– Я каждый день молюсь об этом. И за нас.

– Правильно. Потому как от меня ты уже не отделаешься.

Лист ухмыльнулся. Элизабет ткнула его в бок и озорливо улыбнулась.

– Как знать, может, я сама уйду… Кому нужен простой кузнец?

– Строптивая девица… Надо поучить тебя манерам. И лучше не откладывать.

Иоганн заглянул ей в глаза. Элизабет покраснела.

– Я только уберу со стола.

– Это может и подождать.

Он привлек ее к себе. Она не сопротивлялась.

В комнате стоял промозглый холод. Иоганн и Элизабет быстро скинули одежду и забрались на узкую кровать под одеяла. Лист принес с собой свечу и закрепил ее на подсвечнике у стены. Пламя колебалось от сквозняка и едва разгоняло тьму.

Когда Иоганн обнял ее, Элизабет вдруг почувствовала себя неуверенно. Они занимались любовью лишь раз – в ту ночь, перед тем как мужчины отправились с солдатами в развалины. Та ночь была чудесной, но будет ли и во второй раз так же? Будет ли Иоганн так же любить ее и теперь, когда уже получил то, чего хотел?

Лист, словно угадав сомнения девушки, потерся о ее щеку и начал нежно ласкать ее, целуя грудь, живот, а затем бедра. Элизабет ощутила прилив тепла. Она застонала, и все ее сомнения рассеялись.

Старик стоял у окна. Мутное стекло было покрыто узором, но все равно сквозь него были видны заснеженный лес и горы, синие и холодные в лунном свете. Снаружи завывал ветер, и казалось, с ним вместе долетали звуки с той стороны гор. Гул голосов, рев пламени, крики…

Иоганн чувствовал желание Элизабет, и это доставляло ему удовольствие. Она была не похожа на других женщин, которых он знал прежде. Она была чиста, она была умна и красива. Он любил ее, любил в ней все. Ее улыбку, ее изящное тело, ее волосы, в которых переливался свет от свечи…

Они двигались в едином ритме. Все было так легко и естественно, будто они знал друг друга всю жизнь.

Старик уже не в силах был сдерживать слезы и плакал. На его долю выпало немало испытаний. Непереносимая утрата жены, которую он любил больше жизни. Жестокий сын, который отнял у него все. И страшное прошлое, которое настигло деревню и потребовало дани…

Что за жизнь уготовил ему Господь? Какой уготован ему конец? Будь его воля, он просто уснул бы – теперь, когда Элизабет обрела человека, который пройдет ради нее сквозь пламя.

Слезы иссякли. Старик провел рукой по влажному лицу и задумчиво посмотрел на ладонь, оплетенную, словно паутиной, едва заметными черными линиями.

Огненный жар.

Вот уже несколько дней ему казалось, будто внутри его полыхает огонь.

И он знал этому причину.

Элизабет прижималась к Иоганну щекой, прижимала его тело к своему. Ей хотелось слиться с ним воедино, без остатка. Она чувствовала, что все совсем не так, как в первый раз. Намного лучше.

Они двигались все быстрее, забывшись в собственном желании.

Старик сорвал с себя рубашку.

Огненный жар.

В бледном свете луны были видны густые переплетения черных сосудов, которые расползлись за последние дни по груди и теперь пульсировали, точно змеи…

Иоганн опустился на Элизабет. Она закрыла глаза и прижала его к себе изо всех сил. Прошлое, будущее – все вокруг потеряло значение. Хотелось лишь поймать и удержать это мгновение, чтобы оно длилось вечно…

Пламя свечи мигнуло и погасло.

Старик понимал, что теперь он один из них. Поэтому ветер доносил до него их голоса, темные и манящие. Неужели он станет таким же, как они, как… его сын?

Жар. Злоба.

Злоба. В последние дни она вызревала в его душе. Сколько времени пройдет еще, прежде чем она овладеет им? Прежде чем пострадают те, кого он любит?

Но так далеко не зайдет.

Он позаботится об этом.

Она с силой ударилась о бревенчатую стену. Пошатнулась, шагнула назад и огляделась. Перед глазами все расплывалось.

Он стоял перед ней: волосы падали на лицо, увитое черными сосудами. Одежда на нем была изорвана, руки в засохшей крови. Он походил скорее на демона преисподней, нежели на человека. Но, кем бы ни был теперь, он вернулся – чтобы забрать свою дочь.

Он медленно шагнул к ней.

Она вскинула руки – нельзя, чтобы он ее схватил. Она должна…

Элизабет проснулась в поту. Кошмарные видения еще стояли перед глазами, медленно угасая. Потом она услышала тихое дыхание, увидела Иоганна, мирно спящего рядом.

В комнате было темно. Лишь лунный свет тонкими линиями падал на кровать и стены.

Успокойся. Это был просто кошмарный сон.

И далеко не первый с тех пор, как они покинули деревню, – но никогда еще он не казался ей таким реальным. Элизабет как будто слышала голоса жителей и рев пламени, чувствовала запах крови и видела его, как он неумолимо приближается…

Довольно! Это в прошлом, а она должна смотреть в будущее.

Элизабет вдруг поежилась, в комнате царил жуткий холод. В горле пересохло. Девушка решила сходить на кухню, выпить воды. Она осторожно встала, чтобы не разбудить Иоганна, набросила одеяло на плечи и бесшумно вышла.

В коридоре было темно и тихо. Только ветер свистел снаружи да поскрипывали бревна под его напором.

Элизабет ощупью пробиралась в сторону кухни, как вдруг услышала сверху шум. Она остановилась и прислушалась.

Тихий шорох, словно кто-то царапал пол.

«Мыши», – подумала Элизабет и двинулась дальше. Она прекрасно знала, что бревна в домах жили собственной жизнью, особенно в ненастные ночи.

Снова шорох.

Элизабет замерла.

Что, если в дом пробрался какой-то зверь или, что еще хуже, человек? Ей вспомнилось хитрое, как у хорька, лицо крестьянина, которого Иоганн прогнал в лес. Может, он решил вернуться?

Шорох снова стих.

Элизабет постояла еще мгновение, а потом двинулась дальше. Должно быть, это наваждение, вызванное кошмарами. Неудивительно, что…

Сверху донесся грохот, громкий и вполне реальный.

Элизабет снова замерла. Наверху, кроме дедушки, никого не было. Мысли вихрились в голове девушки: вдруг с ним что-нибудь случилось? В последние дни у него был нездоровый вид. Что, если у него внезапно началась лихорадка и он упал? Ей мигом представился старик, лежащий на холодном полу, неспособный позвать на помощь…

Элизабет пробежала мимо кухни и быстро поднялась по лестнице.

Едва различимый во мраке дедушка лежал на кровати. Элизабет услышала его дыхание, тяжелое и неспокойное. Она вздохнула с облегчением и затворила дверь.

Коридор утопал в непроглядной тьме. Все двери были заперты. Только одна, у самой лестницы, оказалась чуть приоткрыта. Элизабет могла бы поклясться, что дверь была закрыта, когда она устраивала комнату для дедушки.

Может, это просто сквозняк?

Она прислушалась. Как будто ей в ответ, из темноты донесся шорох, словно кто-то перебрасывал вещи.

Элизабет медленно двинулась к двери. Сердце бешено колотилось в груди, она едва осмеливалась дышать. Еще три шага, два – и вот она перед дверью.

Девушка сделала глубокий вдох, осторожно приоткрыла дверь и заглянула в комнату.

Сквозь маленькое окно в дальней стене падал лунный свет, образуя на полу тень, похожую на огромный крест.

И под этим крестом что-то было… Элизабет присмотрелась, застыла.

И тут на плечо ей легла чья-то рука.

Он стоял перед ней. Он стоял перед ней: волосы падали на лицо, увитое черными сосудами…

– Элизабет!

Она закричала и отпрянула. Одежда на нем была изорвана, руки в засохшей крови.

– Это же я, успокойся!

Перед глазами прояснилось. Элизабет поняла, что перед ней стоит Иоганн, а не…

– Иоганн? – проговорила она с трудом. – Обязательно так пугать?

Он взял ее за руку.

– Прости. Я проснулся и забеспокоился.

– Я услышала шум, и потом…

– Не нужно тебе ходить одной в этом доме. Особенно ночью.

Элизабет высвободила руку.

– Что не так с этим местом? И что это такое? – Она показала на пол.

Лист увидел, что в комнате кучей свалена обувь всевозможных размеров. Среди башмаков попадались также заплечные мешки, плащи и прочие предметы, вроде трубок и тростей. Были даже игрушки.

Вещи тех несчастных, которые стали жертвами крестьянина.

Иоганн знал, что происходило в этом доме, видел яму в лесу и камеру в подвале – и все-таки это зрелище потрясло его до глубины души. Одежда и обувь расплывались перед глазами. Ему вдруг привиделось, что пол устилают трупы из ямы, безмолвные и жалкие, в свете луны, под тенью креста…

Внезапно за кучей что-то шевельнулось.

Иоганн мгновенно выхватил нож. Отстранив Элизабет и приложив палец к губам, он стал медленно обходить кучу. В комнате стоял холод, но рука с ножом не дрожала. Еще два шага, еще один…

Из кучи башмаков высунул голову Вит – и уставился на него, свесив язык. Должно быть, он пробрался наверх посреди ночи и разворошил кучу. Лист убрал нож в карман.

– Ко мне, Вит! – произнес он сурово.

Пес заворчал, но послушался. Он потерся о его ногу, заскулил, и что-то выпало у него из пасти. Элизабет наклонилась и подняла маленький сапог, очевидно детский, покрытый темно-красными пятнами.

Ее охватил ужас. Она выронила сапог и схватила Иоганна за руку.

– Что здесь произошло? Скажи мне правду.

Лист задумался, но молчать дальше было бессмысленно.

– Крестьянин, который обокрал меня…

– Да?

– Я был не единственным. Наверное, он уже много лет нападал на людей и… убивал их. В лесу есть яма, полная тел.

Элизабет уставилась на него в ужасе.

– И ты позволил этому чудовищу уйти?

– Пусть Господь рассудит его… или дьявол. К тому же далеко не уйдет – он без обуви и чулок, ему нечего есть. В такой холод я бы дал ему два дня, не больше, а потом ему придется отвечать перед высшими силами.

Элизабет задумалась на мгновение, потом решительно посмотрела ему в глаза.

– Ты поступил правильно, не убив его. Но ты не имел права скрывать от меня то, что происходило в этом доме.

Листу вспомнилась камера в подвале, царапины на стенах.

– Прости.

– Только если утром мы уберемся отсюда. – Элизабет взглянула на кучу обуви, на детский сапог. – Я не останусь здесь ни дня.

– Нам придется. Зима…

– Мы справимся. А уж на санях и с вещами из этого дома – тем более. – Она решительно поджала губы.

Иоганн понял, что возражать бессмысленно. И вполне возможно, что Элизабет права. Лист не был суеверным, но и он чувствовал зло, исходившее от этого места. Дом словно звучал отголосками тех страшных деяний, которые здесь свершались.

– Хорошо. На рассвете мы уйдем отсюда.

Вит гавкнул, словно соглашался.

Утро выдалось ясное. Солнце сверкало на безоблачном небе, и снег на лугах переливался, будто усыпанный бриллиантами.

Они погрузили в сани свои пожитки и съестные припасы, после чего Иоганн запряг быка. Элизабет помогла дедушке залезть в сани, укрыла его одеялом и укуталась сама.

Лист устроился впереди.

– Ничего не забыли?

– Кажется, нет. У нас и вещей-то не так много, – устало проговорил старик, и Элизабет посмотрела на него с тревогой.

Иоганн дернул поводья, и сани пришли в движение. Крестьянский двор остался позади.

Вопреки опасениям, они продвигались неожиданно быстро. Поначалу ехали вдоль ручья, большей частью покрытого льдом. Снега за ночь выпало не очень много, и сани легко шли по жесткому насту. Дорога была скрыта под снегом, поэтому Иоганн ориентировался по солнцу и мху на деревьях.

Лес начинал сгущаться, и им пришлось замедлиться. Время от времени они давали быку передышку и сами переводили дух. Но долгих привалов не устраивали – со стороны гор задувал пронизывающий ветер и пробирал до самых костей.

Если ветер ненадолго стихал, их окружала тишина. Снег заглушал все звуки, и на глаза не попадалось никаких зверей. Даже вороны не пересекали блеклое небо.

Время шло. Трое путников сливались с тишиной и почти не говорили, скованные всепроникающим холодом. Вит медленно плелся рядом с санями, то и дело оглядывая плотно стоящие деревья и заснеженный подлесок.

Иоганн потянул поводья, и сани остановились.

Элизабет, задремавшая, несмотря на холод, вскинула голову. Они стояли на краю широкого пастбища. Опускались сумерки. Слабые лучи заходящего солнца скользили по полю и темной кромке леса.

– Почему мы встали? – спросила она.

Лист соскочил с саней.

– Я сейчас.

Он быстрым шагом двинулся через поле. Вит заскулил и вжался в снег.

Дедушка наклонился к Элизабет.

– Ты видишь, что это там, на поле?

Та мотнула головой. Она только и видела, как Иоганн уверенно движется к темному пятну на снегу. И держит руку рядом с правым бедром.

Поближе к ножу.

Это напомнило Иоганну об одном недавнем случае. Как они с Альбином искали пропавшую корову.

Альбин…

Иоганн невольно стиснул зубы. Он вспомнил, что они сделали с ним тогда, в туманном лесу, прежде чем солдаты с крестьянами отправились к развалинам.

Вспомнил, что стало с ними всеми, когда они пришли в деревню и напали на жителей.

Сосредоточься на настоящем.

Внутренний голос, твердый и непоколебимый. И, как обычно, Иоганн прислушался к нему. Он преодолел последние шаги, отделяющие его от чернеющего пятна на снегу.

Лист понял, что это, и невольно отвернулся, устремил взгляд на горы и темнеющие леса. Потом сглотнул и посмотрел снова.

В снегу, в луже замерзшей крови, лежал человек. Вернее, то, что от него осталось. С костей свисали ошметки плоти и одежды. Искаженное в агонии лицо разодрано в клочья, изгрызенная рука застыла, вытянутая к небу. Последние мольбы о помощи так и остались не услышанными.

Иоганн втянул воздуха полную грудь и склонился над трупом. В первый миг он вздрогнул, а потом мрачно усмехнулся. Ему были знакомы эти штаны и рубашка. Кроме того, на ногах не было башмаков и чулок.

Все-таки высшее правосудие настигло крестьянина.

Лист увидел следы вокруг трупа. Он присмотрелся и побледнел, внезапно осознав, кто исполнил вынесенный Богом приговор.

Иоганн резко развернулся. Закатное солнце чуть слепило, и все вокруг было подернуто розоватым светом.

Он увидел сани, разглядел Элизабет и ее деда.

И стаю волков, которые неслышно крались к ним из леса.

Лист закричал и бросился к ним, хотя понимал, что не успеет.

Элизабет не понимала, что происходит. Еще секунду назад Иоганн был вполне спокоен, а теперь мчался через поле и размахивал руками.

Неожиданно зарычал Вит. Элизабет обернулась… и замерла.

К ним приближались волки, целая стая; всего несколько шагов отделяли их от саней. Вожак, громадных размеров зверь, изготовился к прыжку. Элизабет вскрикнула. Затем кто-то рванул ее за плечо и прижал к дощатому полу саней.

– Не двигайся! – крикнул дедушка и склонился над ней, чтобы защитить от волков.

В следующий миг вожак прыгнул и, словно куклу, смел старика с саней.

Элизабет выпрямилась, в панике огляделась. Дедушка лежал, извиваясь, рядом с санями. Волк придавил его к снегу.

– Беги! – с трудом произнес старик и захрипел.

Вожак вцепился ему в горло.

Другой волк бросился на Элизабет, прыгнул, разбрызгивая слюну. Девушка машинально вскинула руки. И услышала лай. Вит сшиб волка еще в полете. Они сцепились, покатились по снегу, раздирая друг друга зубами.

Волк был повержен, он хромал и истекал кровью. Вит стоял над ним, оскалив зубы, и шерсть у него на загривке дыбилась. Но в следующий миг на него бросились еще два волка, сгребли его. Пес жалобно взвыл, погребенный под их тушами.

Через пару мгновений он затих.

Элизабет смотрела на все, парализованная ужасом. Волки тем временем бросились на быка. Тот взвился на дыбы и опрокинул сани. Элизабет упала в снег и, оглушенная, уже не могла подняться. Бык ревел от боли, волки рвали его на части.

Кто-то схватил ее и рывком поставил на ноги.

– Уходим! – прокричал Иоганн и потащил ее за собой.

Все еще оцепенелая, Элизабет чувствовала себя как во хмелю. Однако Лист не выпускал ее руки, увлекая прочь от саней. Позади них рычали волки.

Ноги у Элизабет вдруг заплелись, и она упала в снег. Обернулась. Волки оставили быка и развернулись в их сторону. Еще мгновение, и вся стая бросилась в погоню. Вожак был впереди всех: морда перепачкана в крови, в золотистых глазах – алчный блеск.

Иоганн встал, загородив собой Элизабет, сжимая нож в правой руке. Он понимал, что это конец.

Волки были всего в нескольких шагах от них. У Листа перехватило дыхание. Он взглянул на Элизабет, заставил себя улыбнуться.

– Я люблю тебя.

– И я тебя, – она стиснула его руку.

Вожак, казалось, ухмылялся. Он приготовился к прыжку.

Время словно остановилось. Элизабет посмотрела на волков…

Господи, прости нам прегрешения наши.

…на вожака…

И милостиво прими наши души.

…на Иоганна, решительно сжимавшего нож…

Спасибо Тебе за то недолгое время, что я провела с ним.

…и закрыла глаза.

Аминь.

Выстрел громом разнесся над лесом.

Элизабет изумленно распахнула глаза. Вожак лежал в снегу, горячая кровь текла по его шкуре, и в воздух поднимался пар. Остальные волки разбежались и вскоре скрылись среди деревьев.

– Иоганн, что…

Лист показал в сторону от нее.

– Должно быть, им еще что-то нужно от нас.

Через поле к ним приближались двое мужчин. Один из них держал в руке дымящийся мушкет.

Мужчина с мушкетом остановился прямо напротив них. Роста он был высокого, крупнее Иоганна, и казалось, ничто не могло ускользнуть от его острого, проницательного взгляда. Его спутник держался чуть в стороне, потупив взор. На обоих были кожаные плащи и широкополые шляпы.

– Открытые пространства лучше пересекать под защитой леса. – Незнакомец смерил Иоганна хмурым взглядом.

– Да, конечно, я знаю.

Лист вытер пот со лба. Ему стало не по себе, он чувствовал себя застигнутым врасплох.

Ты что же, перезабыл все, чему научился?

– Вы спасли нам жизнь, – продолжал он, – спасибо вам… брат.

Вместо ответа незнакомец снял шляпу. На голове его была выбрита тонзура. Взгляд его скользнул в сторону саней.

– Вы вдвоем?

Элизабет словно обожгло.

– Дедушка!

Она вскочила и бросилась к саням.

– Стой!

Иоганн кинулся было следом, но монах удержал его.

– Не так быстро, сын мой. Ты еще не ответил на мой вопрос.

С дрожью в коленях Элизабет склонилась над неподвижным телом дедушки. Волк вцепился ему в горло, но выпустил, когда погнался за ней и Иоганном. Девушка чувствовала, как все внутри сжимается от боли. Снова она опоздала, снова оставила его одного…

Внезапно старик вытянул окровавленную руку и вцепился ей в горло. Ногти впились глубоко в кожу. Элизабет вскрикнула от боли и изумления.

– Якоб! – прохрипел он, захлебываясь кровью. – Я тебя…

Она попыталась вырваться из его хватки.

– Дедушка, нет, это же я…

Казалось, только теперь старик узнал внучку. Искаженные ненавистью черты смягчились.

– Ты, дитя…

В ту же секунду взгляд его остекленел, тело обмякло и застыло.

Элизабет держалась за шею, и по щекам ее текли слезы. Послышались шаги. Подошел Иоганн и осторожно помог ей подняться. Девушка всхлипнула, приникла к нему, и он молча ее обнял.

Сгустились сумерки. Монах дал знак своему спутнику, тот отошел к лесу и стал собирать хворост. Монах тем временем склонился над телом старика и закрыл ему глаза.

– Упокой, Господи, душу его…

Он положил мушкет на сани, раскрыл заплечный мешок, вынул небольшой пузырек, смочил пальцы в прозрачной жидкости и осенил старика крестным знаменем. Затем опустился на колени рядом с телом, и губы его зашевелились в беззвучной молитве.

Элизабет успокоилась. Шея горела, но девушка не обращала внимания на боль. Сложив руки, она обратилась к монаху:

– Спасибо, святой отец, за то, что проводили его.

Монах взглянул на нее, и по лицу его скользнула улыбка.

Его спутник вернулся с охапкой хвороста, разложил все под большим деревом на краю поля и стал разводить костер. И он проявил в этом деле большую сноровку: несколько мгновений, и по веткам уже плясали языки пламени. Мужчина зажег факел и подошел к саням.

Монах между тем завершил молитву. Он хотел уже подняться, но что-то его насторожило, и он снова склонился над телом. Волк разорвал на старике часть одежды. Монах сдвинул в сторону плащ и часть рубашки, так что стала видна грудь покойного.

Иоганн и Элизабет в ужасе смотрели на труп. По всей груди его тянулись, переплетаясь, черные сосуды.

– Нет, – прошептала Элизабет и невольно тронула расцарапанную шею. – Господи, у него же…

– Кто вы? – В голосе монаха звучал лед.

Иоганн и Элизабет обернулись – монах направил на них мушкет.

– Прошу вас, брат, – спокойно проговорил Лист. – Мы не враги вам.

– Спрашиваю еще раз.

– Неплохой у вас мушкет. Необычно для служителя Божьего, но я видел вещи и куда более странные. Правда, не припоминаю, чтобы вы заряжали его после выстрела…

Монах на мгновение задумался, а потом опустил оружие.

– Что ж, ладно, – он положил мушкет на сани. – Будем говорить начистоту. Я – Константин фон Фрайзинг, служу Ордену иезуитов. А это, – он показал на своего спутника, смиренно стоявшего у саней, – Базилиус, мой послушник. Не удивляйтесь его неразговорчивости, он дал обет молчания.

– Меня зовут Иоганн, а это – Элизабет Каррер. Мы из…

– Я знаю, откуда вы, – фон Фрайзинг показал на грудь старика. – Мне уже приходилось видеть такое. Что там произошло?

Элизабет оторопело уставилась на иезуита. В это невозможно было поверить: кто-то за пределами деревни знал о них.

Фон Фрайзинг кивнул, словно прочел ее мысли.

– Именно так, я знаю о болезни. – Он увидел бледное лицо Элизабет, заметил, как она дрожит. – Присядем к костру. Поешьте немного, а потом расскажете мне все.

Когда Иоганн закончил рассказ, монах некоторое время сидел неподвижно.

– Все мертвы, вся деревня… видит Бог, мы этого не хотели.

– Мы?

Фон Фрайзинг не ответил.

– Они не виноваты, – заявила Элизабет. – Они просто хотели спокойной жизни и чтобы еды хватало. Это все крестьяне, они встали против них. И во главе всех мой отец… – Она сглотнула. – Это все мой отец. Мне иногда казалось, будто в него сам дьявол вселился.

Элизабет легла, положив голову Иоганну на колени. На нее навалилась усталость, и в шее пульсировала боль. Но она не решалась рассказывать об этом и прятала царапины под высоким воротником и волосами.

– Будет тебе, Элизабет, – сказал Иоганн. – Не нужно во всем винить дьявола. Беды случаются и без его участия.

– Что возвращает нас к твоей персоне. – Фон Фрайзинг приподнял брови. – Ты рассказал, как все произошло, но ни словом не обмолвился о себе. Ты явно не из этой деревни – так откуда?

– Я говорил, что я кузнечный подмастерье, и…

– Для кузнеца ты неплохо дрался там, в горах, – и выжил. В отличие от обученных солдат.

– Чему только не научишься в скитаниях…

– Лгать ты, во всяком случае, не научился. – Монах пристально смотрел на Иоганна.

– Я не лгу. Не говорю всей правды, это возможно, – ответил Иоганн. – Как и вы. Что вы здесь делаете? И откуда знаете о деревне и болезни?

Фон Фрайзинг не спешил с ответом.

– Деревенский священник, Кайетан Бихтер, отчитывался перед нами. То есть перед нашим орденом. А я по заданию ордена каждые пять лет посещаю монастырь и встречаюсь с ними. – Он бросил взгляд на Базилиуса. Послушник сидел у костра, молчаливый и неподвижный. – Большего я сказать не могу, да вам и ни к чему это знать.

– И по пути в горы вы ночевали у крестьянина? Его двор в дневном переходе отсюда, так? – спросил Лист.

Иезуит кивнул.

– Он, конечно, проходимец. Но его двор единственный на многие мили вокруг.

– Больше вы у него не заночуете. Этот ваш проходимец лежит в поле. Волки успели им полакомиться.

Фон Фрайзинг посмотрел на поле, но было слишком темно и разглядеть ничего не удалось.

– С чего вдруг? Что ему понадобилось так далеко от двора?

– Он был убийцей. Похоже, Господь в кои-то веки оказался справедлив.

– Не богохульствуй, – резко одернул его монах.

– Он не обидится, – Иоганн глотнул воды из фляги. – Что вы теперь намерены делать?

– После всего, что вы рассказали, я должен вернуться в Вену и доложить все главе ордена. А вы?

Лист взглянул на Элизабет. Девушка забылась беспокойным сном.

– Нам бы убраться из Тироля, и только.

Фон Фрайзинг рассмеялся.

– Шутишь?.. Ты хоть знаешь, что здесь произошло за последнее время?

Иоганн не ответил. Монах подбросил пару веток в огонь.

– Всегда происходит, – продолжал он. – Люди, как хищники, рвут друг друга на куски. Баварских солдат в Тироле нет, но все замерло в ожидании новых сражений. На юге отряды кайзера до сих пор бьются с французами. К северу от нас герцог Мальборо и принц Евгений готовятся к битве против баварцев и их союзников. А швейцарцы, разумеется, заперли границы.

Элизабет застонала во сне, словно у нее что-то болело. Иоганн погладил ее по лбу.

– Мы найдем лазейку, – сказал он негромко.

– У меня к тебе предложение. – Фон Фрайзинг наклонился поближе. – Я неплохо лажу с аббатом нашего монастыря в Инсбруке. Если хотите, могу отвести вас туда. Думаю, вы сможете пробыть там до тех пор, пока вновь не откроют границы.

Лист внимательно посмотрел на монаха.

– Вы весьма великодушны. Могу я узнать почему?

Фон Фрайзинг пожал плечами.

– Я, как и ты, многое повидал. Думаю, я достаточно хорошо знаю людей и смогу определить того, кто достоин помощи.

– В таком случае благодарю вас. Мы с радостью примем предложение.

– Отлично, – сказал монах удовлетворенно. – Не помешало бы и поспать немного, выдвигаться надо рано утром… Не хотелось бы попасть в буран.

Иоганн кивнул.

– Я несу первую вахту.

Фон Фрайзинг завернулся в грубое одеяло и положил мушкет так, чтобы был под рукой. Послушник последовал примеру наставника и лег у костра.

Иоганн некоторое время смотрел на них. Иезуит был не единственный, кто умел распознавать ложь, – Лист разбирался в этом ничуть не хуже. И он знал, что фон Фрайзинг чего-то недоговаривал. И что-то задумывал. Но сейчас это не имело значения – у четверых было больше шансов невредимыми выбраться к долине. А внизу они с Элизабет попробуют отделаться от монаха и его спутника. Идея с монастырем в Инсбруке его нисколько не прельщала. За последние дни Иоганну наперед хватило и монастырей, и подземелий.

Луна скрылась за облаками. Потрескивал огонь, в отдалении слышался волчий вой. У Элизабет вырвался стон, дыхание стало неспокойным. Лист поправил на ней одеяло и взял за руку. Дыхание ее понемногу выровнялось.

Иоганн с тоской подумал о Мартине Каррере. Старика больше не было с ними. А ведь это он приютил тогда Иоганна – и он, Лист, так и остался перед ним в неоплатном долгу.

Покойся с миром.

Элизабет закашляла и что-то неразборчиво забормотала. Иоганн сжал ее руку.

Мы справимся, Элизабет. Я обещал тебе и сдержу обещание.

Любой ценой.

– Господи, прими души их…

Перед ними, точно неразлучная пара, высились две наскоро наваленные груды камней. Вит разделил со своим хозяином двадцать лет жизни, и Элизабет решила, что будет правильным, если они и в смерти останутся вместе.

Вырыть могилу в замерзшей земле оказалось не под силу, а камни могли защитить тела от падальщиков. Наскоро сколоченные кресты, торчащие из камней, придавали курганам хоть какое-то подобие могил.

Стояло еще раннее утро, но небо расчистилось, и было не так холодно, как в предыдущие дни. Со стороны гор дул непривычно теплый ветер, и Иоганн с беспокойством поглядывал на заснеженные склоны. Он знал, насколько коварны фёны[3] в этих горах. Они возникали в самый неожиданный момент, и тогда снег становился рыхлым, неустойчивым. Им следовало поторопиться, иначе невредимыми до ближайшей долины им не добраться.

– Аминь… – Фон Фрайзинг не стал затягивать. Он повернулся к Иоганну и Элизабет. – Хотите сказать что-нибудь?

Девушка кивнула.

– Не волнуйтесь, я быстро. Я знаю, что нам нужно уходить… – Она прокашлялась, сделала вдох. – Спасибо тебе, дедушка, за то, что ты всю жизнь оберегал меня, насколько это было в твоих силах… – Голос у нее слегка задрожал. – Ты был мне настоящим отцом, и я молю Господа, чтобы ты обрел покой и дождался меня на небесах. Вместе с Витом.

Она помедлила. Острая боль пронзила шею, и у нее словно сдавило горло.

– И я знаю, что ты никогда не поступал по злому умыслу. Аминь.

Иоганна удивили ее последние слова. Элизабет посмотрела на него, смахнула слезы.

– У меня всё.

Фон Фрайзинг еще раз осенил могилы крестным знаменем, и они двинулись в путь. У всех за спиной были заплечные мешки, куда сложили свертки с мясом убитого быка.

Элизабет оглянулась напоследок. Каменные курганы одиноко выделялись на заснеженном поле. Она проглотила ком в горле, отвернулась и зашагала быстрее.

– Кратко, но емко. Мне понравилось.

Фон Фрайзинг шагал рядом с Элизабет. В руке у него был длинный, почти в его рост, посох. Мушкет свободно висел за плечом. Иоганн шел впереди, отыскивая дорогу. Базилиус, как всегда безмолвный, замыкал шествие.

– Спасибо, святой отец. Я говорила от сердца.

– Не сомневаюсь, – монах улыбнулся. Потом взглянул на Иоганна, шедшего в некотором отдалении, и посерьезнел. – Ты доверяешь этому человеку?

– Как никому другому, – ответила Элизабет. – Он защищал меня, спас от верной смерти. Он горой стоял за всех нас. – Она сделала паузу. – Я люблю его больше жизни.

– Любовь… – медленно произнес иезуит. – Любовь проходит, только любовь к Господу вечна.

– Если б вы прочли, что писал Иоганн, то отбросили бы все сомнения, святой отец.

На какое-то время повисло молчание, и слышен был только хруст снега под ногами.

– Ты умеешь читать? – спросил фон Фрайзинг.

Элизабет кивнула с гордостью.

– Это он меня научил.

Монах снова взглянул на Листа и вскинул брови.

– Сколько же еще в нем скрытых талантов…

Иоганн между тем остановился, и они вскоре нагнали его. Он с тревогой смотрел на склон впереди. Слева был крутой подъем к горному гребню, а справа склон сбегал в теснину, на дне которой змеился замерзший ручей.

Теплый ветер внезапно усилился, он завывал над долиной и накидывался на четверых путников.

Лист повернулся к фон Фрайзингу, и вид у него был озабоченный.

– Нужно поскорее перебраться на ту сторону. При таком ветре склон ненадежен, но это единственный путь из седловины. Спускаться в теснину слишком опасно.

Иезуит кивнул.

– Тогда не будем терять времени. Держись за мной, Базилиус замыкает.

Не дожидаясь ответа, фон Фрайзинг двинулся вперед. Иоганн хотел его окликнуть, но Элизабет взяла его за руку.

– Не надо, – шепнула она. – Мне кажется, ему можно доверять.

Лист ничего не сказал, но крепче сжал руку Элизабет. Они последовали за монахом. Базилиус, как обычно, шел последним.

Первую половину склона они преодолели без особых трудностей.

Иоганн вслушивался в каждый их шаг, в завывания ветра и тихое урчание гор.

– Может, нам повезет, – сказал он негромко, – и мы…

В ту же секунду воздух наполнился страшным гулом. Лист вскинул голову и пришел в ужас: склон целиком съехал вниз. Мощная и неотвратимая, на них неслась лавина.

– Назад! Быстро! – проревел Иоганн, развернул Элизабет и толкнул ее вниз, к Базилиусу. – Уведи ее в безопасное место!

Тот послушно потащил Элизабет в сторону, где лавина их не достала бы.

– Иоганн…

Он уже не обращал на нее внимания. Снова посмотрел вверх: фон Фрайзинг отшвырнул мушкет и размашистыми прыжками сбегал по склону. Лист по-прежнему был на пути лавины, но он остался стоять и протянул руку монаху.

Лавина почти настигла иезуита.

– Прыгай! – прокричал Иоганн.

В последний момент фон Фрайзинг оттолкнулся, прыгнул… и ухватился за протянутую руку. Лист резко повернулся и перебросил монаха через себя, прочь от лавины.

Стоял оглушительный гул, земля дрожала под ногами. Иоганн понимал, что ему уже не спастись, что он выжидал слишком долго. «Значит, вот так оно будет, – пронеслось у него в голове, – я…»

Чья-то рука схватила Иоганна за воротник, удержала его и с силой выдернула из снежного месива.

Лавина съехала по склону, увлекая за собой все, что было у нее на пути, и с грохотом разбилась о дно ущелья.

Иоганн посмотрел вверх. Фон Фрайзинг вогнал посох в землю и повис на нем, чтобы дотянуться до Листа и удержать его.

Монах подтянул спасенного вверх. Они упали на снег и какое-то время лежали, переводя дух, глядя на смертоносную просеку, проделанную лавиной. Отдышавшись, Иоганн повернулся к иезуиту.

– Спасибо.

– За что? – удивился фон Фрайзинг. – Это я должен благодарить тебя. Если б не ты, лежать бы мне сейчас под снегом в ущелье.

Лист посмотрел на Элизабет и послушника.

– Я сделал это только ради нее. Она не простила бы меня, если б я позволил святоше погибнуть. – Он ухмыльнулся.

– Не богохульствуй. – Фон Фрайзинг ухмыльнулся в ответ, и оба рассмеялись.

Иоганн протянул иезуиту руку.

– С почином.

– С почином. И… спасибо. Я серьезно. – Монах заглянул ему в глаза.

– Хорошо. Но вы, как-никак, спасли нас от волков. А я не люблю оставаться в долгу, – ответил Лист.

Фон Фрайзинг кивнул.

– Не ты один.

Они встали, отряхнулись и стали спускаться к Элизабет и Базилиусу.

На дне ущелья было тихо, и ветер туда не добирался. Было слышно, как журчит ручей подо льдом, в котором местами попадались проломы. Внизу царил полумрак, потому как склоны вверху почти смыкались и едва пропускали солнечный свет.

Путники сидели на большом плоском камне у ручья и ели. Их скромная трапеза состояла из старого хлеба и нескольких кусочков сырого мерзлого мяса. Все они были измотаны. Спуск в ущелье, опасный и напряженный, занял у них около часа. Но, после того как обрушился склон, это был их единственный путь.

Фон Фрайзинг наблюдал за Элизабет: она кусала мясо и всякий раз брезгливо морщилась. Монах порылся в заплечном мешке.

– У меня кое-что есть для тебя. – Он достал маленькое сморщенное яблоко и протянул девушке.

– Спасибо, святой отец.

Элизабет надкусила яблоко; оно было кислое и волокнистое, но показалось ей пищей богов.

– А для нас, Иоганн… – фон Фрайзинг вынул из мешка кожаную флягу, – тоже кое-что найдется. Воистину, мы это заслужили. – Он бросил флягу Иоганну. – За Господа нашего, выпей!

– Ну, если это не травяная водка…

Монах вопросительно посмотрел на него, но Лист уже откупорил флягу и сделал большой глоток. Приятная на вкус и довольно крепкая настойка отдавала во рту печеными грушами. Иоганн вернул флягу иезуиту. Тот в изумлении взглянул сначала на него, потом на флягу.

– Воистину, человек, одаренный во всем, – пробормотал он.

Лист открыл было рот, но в тот же миг его обдало жаром. На глазах выступили слезы, голова, казалось, вот-вот разорвется. Иоганн закашлялся и стал хватать ртом воздух. Элизабет похлопала его по спине.

Фон Фрайзинг выглядел удовлетворенным.

– А я уж подумал было… Это пойло свалило Готтхельфа, а я не встречал человека более крепкого.

Он сделал маленький глоток.

– Брат… – просипел Иоганн, чуть отдышавшись.

– Да, сын мой?

– Я начинаю сомневаться, правильно ли поступил, вызволив вас из-под лавины. Человек, который угощает таким дьявольским пойлом…

– А, дьявола от него только вывернуло бы. Это, – фон Фрайзинг похлопал по фляге, – только для людей истинной веры.

Он протянул флягу Базилиусу, но тот молча помотал головой. Монах пожал плечами и убрал флягу обратно в мешок.

– А теперь, когда мы все подкрепились, давайте подумаем, как нам быть. – Иезуит посмотрел на Листа. – А потому неплохо бы знать, кто вы такие.

Иоганн медлил в нерешительности. Монах был прав, а инстинкт подсказывал, что этому человеку можно доверять. Он взглянул на Элизабет, и та кивнула.

Иоганн сделал глубокий вдох.

– Что ж, ладно. Я – Иоганн Лист. Не знаю точно, сколько мне лет и кем были мои родители. Я вырос в монастыре Альтмариенберг, – ему показалось, что фон Фрайзинг вздрогнул при упоминании этого места, – а затем стал подмастерьем у кузнеца. В один прекрасный день меня схватили солдаты и отправили в учебный лагерь, потому что им нужны были люди. Я дрался в пехоте, до недавнего времени в Италии, в армии принца Евгения. Там я присоединился к мятежу против офицеров, которые готовы были отправить на убой целую деревню.

Он сделал паузу.

– Поэтому мы перебили офицеров. Всех.

Кроме одного. Один сбежал. Не забывай. Внутренний голос звучал насмешливо.

– После мятежа я пустился в бега, – продолжал Иоганн. – Потом меня схватили французы, будь они прокляты. Я провел у них примерно год, после чего мне удалось сбежать. И снова я скитался, потому что свои разыскивали меня как дезертира и убийцу, и вот судьба занесла меня в эти горы… – Он взглянул на Элизабет, и на миг лицо его осветилось улыбкой. – А что произошло потом, вы уже знаете.

Фон Фрайзинг кивнул.

– Благодарю за искренность. И рассказал ты хорошо, все по делу, без лишней болтовни. Думаю, мы найдем общий язык… – Он прокашлялся. – Должен признать, поначалу я тебе не доверял. Изначально планировал поместить тебя под стражу в Инсбруке, а потом выяснить, говоришь ли ты правду… У меня есть поручение от высших чинов, и я не должен допустить, чтобы тайна болезни просочилась наружу. – Монах посмотрел на Иоганна и Элизабет. – Теперь я понимаю, что ошибся. Прошу простить меня.

Лист отмахнулся.

– Я на вашем месте поступил бы так же.

Фон Фрайзинг улыбнулся.

– Благодарю. – Он подался вперед. – Что касается дальнейшего продвижения – если у вас нет нормальных бумаг, то это бессмысленно. Вам нужны пропуска, карантинные свидетельства… Без них вам не попасть в крупный город. Не говоря уже о бесчисленных таможенных заставах на пути.

– Я тоже об этом думал, – сказал Лист. – Я знаю одного малого, кто может сделать нам бумаги; он один из лучших в своем деле. Мы с ним были в одном подразделении. Насколько мне известно, сейчас он живет в Леобене.

– Леобен… – повторил фон Фрайзинг. – Это очень кстати.

– Кстати?.. Леобен далеко на востоке, а кругом зима, – возразил Иоганн.

Монах покачал головой.

– Послушай. В Тироле вы оставаться не можете. Дорога на запад закрыта, остается только на восток. Главный тракт проходит через Баварию и Зальцбург, так что она тоже отпадает. А вот Леобен очень даже кстати – если взять южнее и двинуться по Пути святого Иакова, а он также ведет на восток. По пути сможете укрываться в приютах для паломников, убережетесь от патрулей и грабителей. А уж когда раздобудете бумаги, любые дороги будут вам открыты.

Он помолчал немного.

– В Инсбруке я раздобуду вам рясы, и вас примут за паломников. Это самое меньшее, что я могу для вас сделать.

Иоганн задумался на мгновение.

– Звучит неплохо, – сказал он, глядя на иезуита. – Вы очень отзывчивы.

– Не без причины. Хорошо иметь рядом человека, закаленного в боях. Так заметно возрастают шансы живыми вернуться из долгого странствия.

– То есть…

– Именно. Мы идем с вами. Нам нужно попасть в Вену, чтобы доложить обо всем. – Он взглянул на Листа. – Конечно, если вы не против.

Иоганн кивнул.

– Превосходно. – Фон Фрайзинг вновь достал флягу из мешка. – Так выпьем же за это.

Лист закатил глаза.

Костер почти догорел. Элизабет и Базилиус спали. Фон Фрайзинг стоял, опершись на посох; была его очередь нести вахту. Все вокруг погрузилось в сон, и только слышно было, как шепчет ветер да журчит ручей. Монах вдохнул холодный воздух и закрыл глаза, пытаясь уловить то, чего не мог увидеть глазами.

Прохладное дуновение по лицу.

Тихое потрескивание сучьев в костре.

Пряный аромат смолы, щекочущий ноздри.

Он любил такие мгновения, когда можно было обдумать прошлое, сосредоточиться на целях и поблагодарить Господа за возможность повидать мир во всем его многообразии.

Наконец фон Фрайзинг перекрестился и произнес вполголоса:

– Omnia Ad Maiorem Dei Gloriam[4].

В этот миг из темноты появился Иоганн и встал рядом.

Некоторое время они стояли в молчании, словно по негласной договоренности разделяя тишину. Потом иезуит взглянул на Листа.

– Ты бы поспал еще немного. Завтра нас ждет долгий путь.

Иоганн не дал себя заговорить.

– Сегодня вы благодарили меня за искренность. Думаю, я заслуживаю того же, вам так не кажется?

– К чему ты клонишь?

– Я говорю о них. Что с ними стало и почему все произошло именно в этой деревне? И для чего вы приходите каждые пять лет?

– На первый твой вопрос я не смогу дать ответа. Что же касается второго… – Фон Фрайзинг задумчиво посмотрел в огонь. – Мой орден, скажем так, желает знать обо всех… – он помолчал, подбирая слово, – проявлениях чуда, происходящих на наших землях. Вот я и путешествую в качестве визитатора всюду, где объявляется пресвятая дева Мария, а люди внезапно исцеляются от недугов или происходит еще что-то, в чем можно усмотреть явное вмешательство Господа.

– Тогда можно предположить, что многие мили вы прошли впустую, – с иронией заметил Иоганн.

– Верно. Но только отчасти. Зачастую человек отправляется куда-то с одной целью, а достигает совершенно другой. И это вовсе не значит, что он потерпел неудачу.

– И так вы узнали об изгоях?

– Мы их никогда так не называли. В записях мой предшественник окрестил их детьми Овена.

Иоганн смутно припоминал о том, что рассказывал им Мартин Каррер. Он говорил, что первые из них родились именно под знаком Овена. Кроме того, его астрологическое начертание служило защитным знаком в деревне. Иоганн встречал этот символ повсюду, даже в долине.

– Что вам известно о них?

Фон Фрайзинг поворошил посохом в костре и промолчал. Потом посмотрел на горную цепь, вершины которой острыми пиками выделялись на фоне звездного неба.

Лист понял, что монах ничего больше не скажет. Он молча отошел и лег рядом с Элизабет.

Прислушался к потрескиванию пламени и журчанию ручья.

Посмотрел на монаха, неподвижно стоявшего у костра.

Было что-то зловещее в его фигуре, освещенной неверными отсветами огня. В памяти всколыхнулись воспоминания.

Ночь. Крики. И один из них сбежал. Не забывай о нем.

И разве можно было забыть? Иоганн ясно видел его перед глазами: вот он протянул руку в их сторону, голос его исполнен ненависти. «Я доберусь до тебя, Лист. Истреблю весь твой проклятый род!»

Голос замолк, Иоганн закрыл глаза. И через несколько мгновений провалился в сон.

Бледный диск луны висел над горами. Было светло, как днем. Долина, леса вокруг, развалины сгоревших домов – все было залито светом.

Она стояла посреди деревенской площади, и они обступили ее кругом и молчали.

Ветер завывал над разрушенной деревней. Но потом и он стих.

Из круга вышел старик и медленно подошел, остановился перед ней. Он стоял почти вплотную.

– Дедушка, – прошептала она.

Он улыбнулся. Но в глазах его была чернота, седые волосы испачканы в крови. Он молча указал на ее шею.

Она вдруг ощутила жжение, почувствовала, как пульсируют черные сосуды вокруг шеи. Ее пронзила жгучая боль – и черные узлы стали расползаться дальше, паутиной оплели все тело…

Она упала на землю, закричала.

– Помогите! Господи, помогите мне!

Но старик и остальные лишь молча смотрели на нее…

Элизабет проснулась. Дыхание ее сбивалось, и по лицу, несмотря на холод, струился пот. Видение постепенно угасало, уступая место тусклому, затянутому облаками небу.

Остальные сидели у костра. Иоганн поднялся и подошел к ней.

– Ты так крепко спала, я не хотел будить тебя… – Он заметил, какое бледное у нее лицо, увидел испарину на лбу. – Тебе нездоровится?

– Все хорошо, просто… плохой сон, – ответила Элизабет и вздрогнула – так глухо прозвучал ее голос.

Она поднялась, и у нее закружилась голова. Но девушка, не подав виду, стряхнула снег с одеяла и подошла к костру.

Скудный завтрак состоял из хлеба и мяса. Элизабет смогла протолкнуть в себя лишь несколько кусочков.

Фон Фрайзинг встал.

– Надо идти. Вы готовы?

Иоганн и Элизабет кивнули.

Базилиус, как всегда, промолчал.

На пути из ущелья Элизабет то и дело хваталась за шею. Боль почти утихла, но не ушла совсем, а дремала где-то глубоко внутри.

Ей следовало рассказать Иоганну, но что потом? Что он мог сделать? Что с ней теперь будет?

«Господи, помоги мне и не оставь меня», – взмолилась она беззвучно.

Когда впереди показался выход из ущелья и солнечные лучи пробились сквозь облака, Элизабет подняла ворот плаща и плотнее закутала лицо платком.

Когда они добрались до Инсбрука, солнце стояло уже высоко, и небо прояснилось. При виде города у Элизабет перехватило дыхание. До сих пор она не видела ничего, кроме своей деревни и гор. Заснеженный город раскинулся вдоль реки, покрытой ледяными глыбами. Над рекой нависали мосты, которые служили подступами к мощным стенам, а за ними виднелись колокольни и крыши каменных домов. С севера над городом вздымалась горная цепь, а на юге между утесами лежала долина. Монастырь за городскими стенами придавал этому зрелищу некую завершенность.

– Так… красиво… – Элизабет говорила как завороженная.

Фон Фрайзинг кивнул.

– Красиво, но опасно. Мой монастырь расположен в городе, а стены охраняются. Вам придется дождаться меня где-нибудь в предместье. Я раздобуду одежду и припасы, это займет пару-тройку часов.

– Мы пока погреемся в трактире, – сказал Иоганн.

– Их тоже сторожат. Кругом война, и они всюду ищут шпионов и… дезертиров. – Монах посмотрел на Листа.

– Только не в том трактире, о котором я толкую, – ответил тот и показал на дома к северу от реки.

Фон Фрайзинг ждал их у реки. Он остался доволен их перевоплощением.

Медлить не стали и сразу двинулись в путь, на юг.

Когда город остался позади, иезуит остановился и обратился к Элизабет:

– У меня кое-что есть для тебя.

Монах порылся в своем свертке – он каждому выдал по такому свертку с хлебом, вяленым мясом и сушеными яблоками – достал небольшую книжку в кожаном переплете и отдал ее Элизабет вместе с графитовым стержнем.

Девушка пролистала книжку, но страницы оказались пустыми. Она растерянно взглянула на иезуита.

– У меня много таких, – пояснил фон Фрайзинг. – Я записываю в них все, что вижу в пути. Вот и решил, что тебе это, возможно, тоже придется по душе. Так ты сможешь упражняться в чтении и письме.

– Спасибо, святой отец, – радостно воскликнула Элизабет. – Я буду писать при любой возможности. – Она лукаво взглянула на Иоганна. – И ты сможешь написать еще какое-нибудь стихотворение.

Фон Фрайзинг явно развеселился.

– Стихотворение?

Лист невольно приосанился и стиснул посох.

– Ей ведь нужно было упражняться. Ну и…

– Конечно, – усмехнулся монах.

Сначала дорога вытянутыми петлями змеилась по дну ущелья, а дальше углублялась в густой лес. Путевые указатели и межевые камни занесло снегом, но фон Фрайзинг, по всей вероятности, хорошо знал дорогу и уверенно шагал вперед.

Время от времени им попадались деревни и подворья, по большей части сгоревшие и заброшенные.

– Баварцы… – глухим голосом произнес Иоганн.

– Тирольцы ничуть не лучше, – спокойно ответил монах. – Их отряды по ту сторону границы тоже грабили и сжигали.

– Но баварцы напали первыми.

– Одно злодеяние не оправдывает другого.

– Но в Библии сказано иначе, не так ли? – процедил сквозь зубы Лист.

– Я не говорю, что не стал бы обороняться. Но так нам никогда не прервать порочного…

– Иоганн, смотри! – прервала их Элизабет, показав на дорогу.

Впереди было какое-то столпотворение: люди собрались в круг и оживленно спорили о чем-то.

Когда они подошли ближе, стало ясно, что это группа паломников. Иоганн насчитал по меньшей мере пятнадцать человек. Он повернулся к фон Фрайзингу.

– Идите дальше, я сейчас догоню.

В окружении паломников Лист увидел маленькую лошадь, она была напугана, и никто не мог ее успокоить. Их предводитель, неотесанный мужчина с суровым лицом, хлопотал чуть в стороне и подбирал вещи, вероятно сброшенные лошадью.

– Паломники, тоже мне, даже лошадь успокоить не можете! – проворчал он сердито, собрал бумаги и инструменты для ориентирования и протолкался к лошади. – Все приходится делать самому, – продолжал ворчать мужчина.

Он взял лошадь под уздцы. Животное успокоилось, но стояло припав на одну ногу.

– Если она захромала, надо облегчить ее страдания, – заявил один из паломников.

– Воистину, ты постиг, что значит сострадание к тварям божьим, – съязвил предводитель. – Советую тебе совершить паломничество повторно, причем немедля!

Иоганн шагнул вперед.

– Может, лошади плохо приладили подкову и ей просто больно…

– А вы что же, кузнец, брат? – с недоверием спросил мужчина.

– Скажем так, мне доводилось кое-что видеть.

Лист погладил лошадь по холке. Она тихо фыркнула, но не стала сопротивляться, когда он поднял ей ногу. Стряхнув грязь с копыта, увидел, что гвоздь в подкове забит криво.

– Так я и думал… Держите лошадь покрепче.

– Ну и что, оглохли? – Предводитель первым шагнул к лошади и взялся за поводья. Остальные неуверенно последовали его примеру.

Иоганн вынул нож. Лошадь фыркала и брыкалась, и паломники с трудом ее удерживали. Лист поднял копыто и быстрым движением поддел подкову. Гвоздь упал на землю, и лошадь успокоилась.

– Не следует нагружать ее или ехать на ней верхом, пока подкова не закреплена, – сказал Иоганн, обращаясь к предводителю.

Тот похлопал его по плечу.

– Спасибо, брат. Чем я могу отплатить вам?

– Подкуйте заново лошадь, – ответил Лист.

– На ближайшем дворе, даю слово.

Иоганн заметил на его плаще гребешок святого Иакова.

– Тогда доброго пути.

– Да хранит вас Господь, брат. – Мужчина повернулся к своим паломникам. – Видели? Вот так вершится божий промысел.

Те уставились себе под ноги, никто не проронил ни слова. Предводитель вздохнул и покачал головой.

Иоганн потрепал напоследок лошадь и стал нагонять Элизабет и остальных.

После обеда они остановились передохнуть. Элизабет устроилась на стволе поваленного дерева, съела немного хлеба и яблоко. Потом вынула книжку, подаренную фон Фрайзингом, и графитовый стержень. Раскрыла первую страницу, осторожно приложила стержень к бумаге и провела линию. Задумалась на секунду и написала:

– Повернем назад! – спешно произнес Иоганн.

– Поздно, – отозвался фон Фрайзинг. – Они нас видели. Если повернем назад, то лишь навлечем на себя подозрение.

Лист понимал, что иезуит прав. На дороге расположились с дюжину солдат. Они занимали выгодную позицию и могли с легкостью их подстрелить.

Иоганн судорожно соображал на ходу.

– Святой отец, ступайте вперед, – сказал он. – У вас с послушником есть бумаги.

– А как быть с вами? Может, мне удастся убедить их, что вы с нами…

– Слишком подозрительно: у вас бумаги есть, а у нас – нет. Я скажу, что на нас напали и отобрали документы. Может, нам повезет и к паломникам они проявят снисхождение.

– А если нет?

– Придется пробиваться.

Фон Фрайзинг нахмурился.

– Против этой оравы? Немыслимо.

Лист, поджав губы, оттянул монаха в сторону.

– Если нам не поверят, я отвлеку их, чтобы Элизабет смогла сбежать. Пообещайте, что позаботитесь о ней, если со мной что-нибудь случится.

– Конечно. – Иезуит посмотрел Иоганну в глаза, увидел его решимость. – Но что-то мне подсказывает, что твое время еще не пришло. Положись на Господа.

– Брат… – Лист увидел хмурые лица солдат. – Я полагаюсь на Бога, но сомневаюсь, что это мне поможет.

– Бумаги?

Суровой наружности солдат с обветренным лицом досматривал группу торговцев и крестьян. Его голос пробирал до костей.

Остальные солдаты выглядели измотанными, но вполне боеспособными. На них были потрепанные мундиры, стертые сапоги и гамаши. Но свое оружие они содержали в идеальном порядке, и фитили были наготове. Иоганн понял, что перед ним участники боев, которым в радость отдохнуть несколько дней на заставе.

Рядом с солдатами стояли несколько человек в грубых плащах, с ножами на поясе. Они окидывали взглядом каждого, кто проходил досмотр.

Вербовщики.

При виде них у Иоганна сердце подскочило к самому горлу – не от страха, а от злости. Люди, подобные этим, схватили его тогда и отправили в учебный лагерь. Это они были виновны во всем, что произошло дальше.

Элизабет коснулась его руки.

– Иоганн… – шепнула она в отчаянии.

Лист увидел страх в ее широко раскрытых глазах, и ярость его улеглась.

– Все будет хорошо, доверься мне, – сказал он спокойно.

– А если нас не пропустят?

– Тогда беги к фон Фрайзингу со всех ног. А я задержу их насколько смогу.

– Я тебя не оставлю, ни за что, – заявила девушка, и в ее голосе впервые за несколько дней прозвучала прежняя решимость.

Это была та самая Элизабет, которая вопреки отцовской воле спасла Иоганна и выходила его. Та самая Элизабет, которую он полюбил.

– Нет, ты побежишь. Один из нас должен прорваться. Пообещай мне.

Солдат между тем закончил с торговцами и крестьянами. Он пропустил их и знаком велел фон Фрайзингу и Базилиусу подойти.

– Пообещай мне, Элизабет, – шепотом, с мольбой в голосе повторил Иоганн.

Она помедлила, потом кивнула.

– Если тебя схватят, мы разыщем тебя.

Лист улыбнулся и погладил ее по щеке.

– Не сомневаюсь.

Фон Фрайзинг протянул солдату грамоту монастыря. Тот бегло просмотрел ее и, не сказав ни слова, позволил им пройти. Потом взглянул на Иоганна и Элизабет. Лицо его оставалось бесстрастным.

– Ну, чего встали? Я не собираюсь целый день с вами возиться!

Лист сделал глубокий вдох, и они шагнули к солдату.

Тот смерил Иоганна взглядом.

– Еще один святоша… и откуда же мы?

– Из Испании. Мы паломники святого Иакова.

– Ну-ну… И где же ваши гребешки?

– Потерялись. На нас напали.

– Напали, значит… слишком часто я слышу это в последнее время, – сказал солдат.

Другие солдаты и вербовщики, которые до сих пор обменивались шутками, замолчали и сразу насторожились. У Иоганна заколотилось сердце, в воздухе повисло напряжение.

– А теперь вы направляетесь…

– В Вену.

– В Вену, конечно.

Солдат перевел взгляд на Элизабет, потом снова на Иоганна.

Может, он поверит.

– А где же ваша грамота?

Ну конечно.

Лист медленно запустил правую руку под кожаный плащ, к ножу, а левой удобнее взялся за посох. Ему уже довелось побывать в тюрьме, и он не собирался туда возвращаться. Живым он им не дастся.

Солдат протянул руку.

– Грамоту. Живо.

Его товарищи медленно потянулись за саблями.

Иоганн переводил взгляд с солдат на вербовщиков. Рукоять ножа плотно легла в ладонь.

Так тому и быть.

– Они с нами! – раздался голос у него за спиной.

Иоганн обернулся и не поверил своим глазам: перед ним стоял предводитель паломников. Остальные сбились в кучку за его спиной.

– Вот что бывает, если вечно убегать вперед… Что о вас подумают бравые вояки? – Он достал грамоту. – Я – Буркхарт фон Метц, мы паломники святого Иакова, возвращаемся в Вену.

Солдат бегло просмотрел бумагу, кивнул и отдал Буркхарту. Потом одарил Иоганна хмурым взглядом.

– Почему вы сразу не сказали, что идете с группой? Время у меня не казенное!

Лист молча кивнул в надежде, что солдат не заметит, как он дрожит.

– Ступайте же, ради бога! И поспешите, сегодня ночью будет буря.

Буркхарт жестом поторопил их.

Они поспешили прочь от заставы. Иоганн и Элизабет шагали рядом с Буркхартом.

– Спасибо, брат, – сказал Иоганн.

– Вы помогли нам прежде. А я считаю, что паломнику всегда следует помогать, какой бы дорогой он ни шел, согласны? – Буркхарт лукаво подмигнул ему.

– Пожалуй, вы правы, – Лист усмехнулся. – Если бы я знал, что вы прославленный Буркхарт фон Метц, то на месте и голыми руками подковал бы вам лошадь.

Тот рассмеялся и показал на лошадь, которую вел под уздцы один из паломников.

– Так что мешает сделать это сейчас?

Поднялся ветер. Буркхарт с тревогой посмотрел на небо.

– Но прежде доберемся до приюта.

Тироль, зима 1704 года

– Если поспешим, то еще сегодня поспеем к Чертовому мосту, а оттуда и до Линца рукой подать, – сказал Буркхарт. – Там дорога будет легче.

Они втроем – Иоганн, Буркхарт и фон Фрайзинг – шли впереди. За ними ехала верхом Элизабет, закутанная в плащ, и лицо ее невозможно было разглядеть под широкими полями шляпы. За ней следовали остальные паломники. Базилиус замыкал группу – безмолвный, как всегда.

Впервые с тех пор, как они покинули Инсбрук, выдался погожий день. На небе почти не было облаков, и снег переливался в солнечных лучах. Дорога прямой линией тянулась по дну долины, с обеих сторон стиснутой горными цепями.

Иоганн украдкой поглядывал на Буркхарта. Он до сих пор не мог поверить в свое счастье. Встреча с фон Метцем и его группой обеспечила им самую надежную маскировку. Имя этого паломника было овеяно легендами, и с трудом нашелся бы человек, который не знал бы его историю: бесстрашный рыцарь, защищавший Европу во множестве битв, в последний раз – против турков под Веной. Буркхарт устал от сражений и решил целиком посвятить себя служению Богу. С тех пор он не останавливался и по нескольку раз посетил все святые места христианского мира.

Если короли или дворяне желали совершить паломничество, они обращались к отважному и набожному фон Метцу, потому как не было лучшего проводника к святым местам.

Но остальные, как показалось Иоганну, не разделяли великодушия Буркхарта. Не все паломники были довольны решением фон Метца взять попутчиков. Они ничего не говорили, но Лист чувствовал их недоверчивые взгляды. Оставалось только надеяться, что никому не взбредет в голову выдать их на очередной заставе. К счастью, они питали безграничное уважение к Буркхарту и опасались его гнева.

Одно Иоганн знал точно: в случае опасности нечего полагаться на благочестивых паломников, каждый будет спасать собственную шкуру. Он не раз замечал такое за служителями церкви и был рад, что оставались еще такие, как Буркхарт и фон Фрайзинг – божьи воины, стоящие на защите людей.

Иоганн отвлекся от раздумий и оглянулся. Они остались одни – вероятно, это был самый безлюдный отрезок дороги. Снег хрустел под ногами.

Фон Фрайзинг повернулся к Буркхарту.

– Брат фон Метц, какое из мест, что вам довелось посетить, самое святое?

Буркхарт оглядел сверкающий пейзаж.

– Хороший вопрос, брат… Как вам наверняка известно, я побывал почти всюду. Мне веяло в глаза песком пред воротами Иерусалима. Я молился в священных стенах Рима. Но это ничто в сравнении с вечерними сумерками над Сантьяго-де-Компостела, когда последние лучи солнца окрашивают собор кроваво-красным и колокола звонят к вечерней молитве. – Его голос, обычно сдержанный, теперь звучал торжественно. – Портик Славы, золотой полог над усыпальницей с серебряной дароносицей, золотое распятие с частью креста Иисуса – нет ничего подобного этому. – Он повернулся к своим спутникам. – Вы знаете историю этого места?

Фон Фрайзинг кивнул.

– Разумеется. Когда апостола обезглавили, его последователи оставили тело на корабле без команды, который чудесным образом причалил в Испании.

– Красивая легенда, – сдержанно прокомментировал Иоганн.

Буркхарт одарил его суровым взглядом.

– Тысячи верующих видят в этой легенде достаточно оснований, чтобы посетить собор. И в их числе Генрих Лев, Франциск Ассизский и Эль Сид; совершить паломничество к Сантьяго-де-Компостела их побудила эта легенда. Этого оказалось достаточно даже для этих, – он кивнул на свою группу, – благородных людей, которые под моим начало возвращаются теперь в свои замки.

– Вы тоже замаливали свои грехи в Испании? И заплатили за их отпущение? – В голосе Иоганна звучала насмешка.

– Не богохульствуй! – резко ответил Буркхарт.

– Я уже говорил ему об этом, – заметил фон Фрайзинг. – Но полагаю, что с ним это бесполезно. – Он улыбнулся. – Может, так оно и должно быть. Каждый должен найти свою дорогу к Богу.

– Что за вздорные мысли? – спросил Буркхарт. – И от кого я это слышу?

Улыбка на лице иезуита померкла.

– Я проделал немалый путь, и мне многое довелось увидеть. И мне не свойственно узколобие наших покровителей, которые вершат суд из своих кабинетов, и зачастую от их решений больше вреда, чем блага. В первую очередь это касается доминиканцев в Вене, – фон Фрайзинг сердито кашлянул. – Я не желаю сидеть на одной цепи с этими псами Господа[5].

Буркхарт рассмеялся.

– Вот монах по моему вкусу… И как же вам удалось сбежать из кабинета?

Иезуит помедлил.

– Это долгая история…

– Времени у нас достаточно, – сказал фон Метц.

– Боюсь, что нет, – прервал их Иоганн и остановился.

Фон Фрайзинг посмотрел на него.

– Что…

– Тихо! – резко оборвал его Лист.

Монах поднял брови, но ничего больше не сказал.

Буркхарт заметил, что Иоганну не до шуток, и знаком велел группе остановиться. Они стояли на возвышенности; слева склон, поросший лесом, взбирался в гору, а справа был откос, усыпанный крупными булыжниками. Камни лежали так, словно их играючи рассыпали по земле великаны.

– Вы слышите? – негромко спросил Иоганн.

Буркхарт посмотрел на него с недоумением.

– Не понимаю, о чем ты. Кругом тишина.

– Вот именно. Слишком тихо.

Внезапно кто-то захлопал в ладоши, медленно и насмешливо, как будто аплодировал Иоганну. Из-за ближайшего камня появился человек в накидке и с черной повязкой на левом глазу. Из-за других камней стали появляться другие, оборванные, одетые в грубые шкуры. В руках у них были ножи и пистолеты, и они приближались, как стая голодных волков.

Лист невольно напрягся, но потом почувствовал, как Буркхарт положил ему руку на плечо. Паломник покачал головой.

– Предоставь это мне, я знаю правила игры.

Человек с повязкой между тем подошел к ним и остановился. Он, без сомнения, был главарем. Остальные встали кольцом вокруг группы.

Лицо у главаря было впалое и заросшее. Он посмотрел на Иоганна и ухмыльнулся.

– У этого паломника острый слух и глаз.

– Даже паломнику не помешает бдительность. Не все питают уважение к молитве и набожности, – ответил Буркхарт.

– Воистину, – ответил главарь. – Откуда вы идете?

– Из Испании. Паломничество с покаянием. Тебе и твоим людям это тоже пошло бы на пользу.

Главарь рассмеялся; слова Буркхарта его, по всей видимости, не задели.

– Пустая трата времени, брат, и вы это сами знаете. Но если однажды мы все-таки решимся, нам потребуется порядочная сумма на отпущение грехов. Так что извольте!..

Он протянул раскрытую ладонь. Дружелюбие его было обманчиво, и шутить с этим человеком явно не стоило.

Фон Метц раскрыл мешочек, вынул несколько монет и передал главарю. Тот пересчитал их и кивнул.

– Порядок. – Он окинул взглядом группу, заметил Элизабет, сгорбившуюся в седле. – А с ним что?

– Он болен. Тиф, – ответил Буркхарт.

– Да-да…

Главарь приблизился к Элизабет. Иоганн понимал, что произойдет, если грабители обнаружат среди паломников женщину. Это была стая хищников – пока они держали себя в руках, но стоит им почуять добычу, и они потеряют голову.

Главарь посмотрел на Элизабет. Она невозмутимо ответила на его взгляд.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он насмешливо.

– Оставь его в покое, – твердо произнес Иоганн и шагнул к главарю.

В тот же миг грабители направили на него пистолеты.

Главарь лишь отмахнулся. Его люди опустили оружие. Он снова взглянул на Элизабет, о чем-то подумал, а потом вернулся к Буркхарту.

– Держите своего пса на цепи, – сказал он, не глядя на Иоганна.

Фон Метц кивнул.

– А что до вашего больного, – продолжал главарь, – советую поскорее найти укрытие. Через пару часов будет буря.

Лист поднял голову. Небо было чистое, только над горами повисли легкие облака.

Главарь проследил за его взглядом.

– Можешь мне поверить, пес. Когда у Вальтера чешется культя, ожидай грозы. Даже зимой. Верно я говорю, Вальтер? – крикнул он, глядя на кого-то из своих людей.

Тощий старик показал деревянную ногу и растянул губы в беззубой ухмылке.

– И вы, конечно же, в таком случае готовы посоветовать нам какое-то место. И полагаю, захотите вознаграждения за совет, – произнес Буркхарт.

Главарь пожал плечами.

– Вас никто не принуждает. – Он побарабанил пальцами по рукояти пистолета.

Фон Метц вздохнул и выудил из кошелька еще несколько монет.

– Ну что?

– Двигайтесь дальше, пока долина не сделает изгиб. Там сходите с главной дороги и ступайте по тропе слева. Увидите харчевню. Не из лучших, но этого должно хватить. А теперь – позвольте откланяться.

Главарь изобразил поклон и отступил; его люди поспешили к камням. Через мгновение они скрылись среди деревьев, растущих дальше по склону.

– Это отребье ведет себя как торгаши. Берут мзду за проход и за любой совет, – в сердцах воскликнул Буркхарт. – Но им, по счастью, нужны лишь деньги.

– Неизвестно еще, в какую дыру он нас направил. – Иоганн посмотрел на небо. – А что до грозы, так более наглого вранья я в жизни не слышал.

– Посмотрим… – ответил фон Метц и дал знак двигаться дальше.

Порывы ветра проносились над долиной, молнии и гром обрушивались на путников, всякий раз заставляя вздрагивать.

– Гроза посреди зимы… Этот твой проходимец в сговоре с дьяволом! – прокричал Иоганн.

Буркхарт лишь рассмеялся. Он вел под уздцы хромающую лошадь, напуганную непогодой.

Это действительно походило на дьявольские происки. Еще недавно стоял холодный, но погожий день, а потом вдруг наползли тучи, да так быстро, словно это были живые существа, пожирающие небо. День превратился в ночь, и разразилась буря такой силы, что путники едва держались на ногах. Элизабет, несмотря на слабость, слезла с лошади и шла рядом с Иоганном, прижавшись к нему. Лист обнял ее и почувствовал, как она дрожит. Он и сам продрог до костей: шел дождь, но капли замерзали еще в воздухе и ветер бил в лицо ледяной крошкой, так что невозможно было открыть глаза.

Буркхарт указал вперед.

– Может, он и проходимец, но не лжец. Смотрите!

Когда очередная молния прорезала тьму, Иоганн увидел вытянутое строение под вековыми елями, согнутыми под порывами ветра.

Харчевня была сложена из массивных бревен. Сквозь единственное открытое окно пробивался свет, остальные окна были закрыты тяжелыми ставнями.

Они бегом преодолели оставшиеся шаги, отделявшие их от харчевни. Иоганн дернул дверь, но она оказалась заперта. Тогда он несколько раз ударил в дверь массивным кольцом и стал ждать. Остальные зябко ежились за его спиной.

Над дверью был прибит расколотый волчий череп; он скалился на путников.

– Многовато здесь волков… – проговорил фон Фрайзинг.

Дверь внезапно распахнулась. Перед ними стоял толстяк в грязной одежде, с масляной лампой в руках. При виде паломников он ухмыльнулся.

– Какая честь для моего заведения… Милости прошу. – Он отступил в сторону.

Ему не пришлось повторять дважды. Путники прошли в темный коридор.

– А ты пристрой лошадей, – велел трактирщик тощему и грязному пареньку, стоявшему рядом. Тот насмешливо отсалютовал и вышел.

Дверь с грохотом захлопнулась.

Трактирщик, несмотря на тучность, двигался весьма проворно. Он провел их по тесному коридору и открыл следующую дверь. Музыка стала громче, послышался смех, кто-то хлопал в ладоши.

– Чувствуйте себя как дома, – сказал трактирщик.

Когда они вошли в просторный, скудно освещенный зал, стало так тихо, что можно было услышать звон упавшей иголки. Потолок, и без того низкий, покрылся копотью, и от этого казался еще ниже. Воздух был густой, пахло дымом вперемешку с потом и прогоревшим жиром.

Гости, мужчины и женщины, сидели за длинными столами и молча смотрели на вошедших. Именно такую публику Иоганн и ожидал встретить в заведении вроде этого: женщины с ярко накрашенными губами и впалыми щеками, оборванные нищие, дезертиры, воры и грабители. Весь сброд, какой только можно себе представить.

Трактирщик хлопнул в ладоши и прервал молчание.

– Чего глазеете? Давайте, играйте, танцуйте для благочестивых путников, как и подобает в такую ночь!

Однако никто не последовал его призыву. Люди вновь заговорили, но уже вполголоса.

– А, не обращайте на них внимания. Садитесь там, у камина, погрейтесь, – сказал трактирщик.

Путники последовали его совету и расселись за двумя столами справа от камина.

– Вы голодны?.. Ну, конечно, вы голодны. Что будете? К сожалению, хлеба и воды для столь невзыскательных путников у меня нет, – трактирщик сально ухмыльнулся.

– Ничего, принеси нам мяса и подогретого вина, – распорядился Буркхарт.

– А заплатить вам есть чем?

Фон Метц лишь смерил его взглядом.

Трактирщик развел руками, словно оправдываясь.

– Я просто спросил. Не всегда под одеждой паломников скрывается благочестивый люд.

Какая-то женщина визгливо рассмеялась. Трактирщик ушел на кухню.

Музыканты снова заиграли. Скрипки и флейты наполнили комнату задорной мелодией. Как по команде, люди разом возобновили прерванные разговоры.

Иоганн повернулся к Элизабет.

– Лучший трактир в долине.

Девушка улыбнулась.

– Хватит, чтобы переночевать.

Лист улыбнулся в ответ и оглядел зал. Человек за соседним столом перехватил его взгляд. Он что-то шепнул своему товарищу, оба они поднялись и подошли к столу Иоганна.

Незнакомец смерил Листа насмешливым взглядом. Он чем-то неуловимо напоминал хищную птицу: худой, с мутными голубыми глазами и в черной засаленной одежде.

– Куда держишь путь, паломник?

– В Вену, – спокойно ответил Иоганн.

– Неблизкий путь. Опасный путь, – громко произнес незнакомец. – Вы благополучно прошли долину? Надеюсь, никто не омрачил ваше путешествие?

В зале поднялся смех.

Этот человек действовал Листу на нервы. День выдался долгий, и ему хотелось лишь выпить немного вина и поспать хоть несколько часов.

– Разве что шайка вшивых грабителей. Обычное дело.

Глаза незнакомца сверкнули в сумрачном свете.

– Вшивых! И как у вас язык повернулся… Силас и его люди сгорели бы со стыда, услышь они это.

Иоганн виновато улыбнулся.

– Вы правы, это было неучтиво с моей стороны.

Он понял, что допустил ошибку, и ясно было, чего добивался этот человек. Все в этой харчевне дышало насилием и убийством. Что бы ни случилось, не следовало поддаваться на провокации.

Незнакомец кашлянул Иоганну в лицо.

– Вам повезло, что вы не повстречали Турка и его людей. От них отделаться не так просто, как от Силаса. – Он с вызовом взглянул на Иоганна. – Хочешь, расскажу кое-что про Турка?

Лист не ответил.

Незнакомец огляделся.

– Эта ночь будто создана для историй… Рассказать ему?

Послышался ропот, люди за столами закивали.

– Видишь, народ желает, – сказал незнакомец.

В зале стало тихо.

– Говорят, – начал он рассказ, – что когда-то Турок был простым кожевником. У него была любимая жена, куча детишек, и он вел праведную жизнь. Когда на деревню напали турки, он единственный уцелел; всех остальных повесили в церкви. После этого он скрылся в лесах и каждую ночь пробирался в лагерь к туркам. Там он вырезал сердце всякому, кто попадал в его руки, – живьем, если верить слухам.

Мужчина сделал паузу. Люди ловили каждое его слово, даже те, кто уже знал историю наизусть.

– Но потом и этого стало ему недостаточно. – Он театрально обвел взглядом зал. – Поэтому он начал пожирать вырезанные сердца. Все до единого! Он преследовал турков до самой Вены, пока его наконец не изловили. Несколько лет он провел в плену у турецкого бея, который поклялся пытать его на протяжении всей жизни. Это был сущий ад, но однажды ему удалось сбежать. Он вернулся и собрал вокруг себя самых жестоких людей. И теперь хозяйничает в этих горах и долинах. Никто, кроме его людей, не знает, как он выглядит. Но Турок всегда повязывает на пояс роскошный красный шарф. Говорят, перед побегом он окрасил его кровью жен и детей бея, когда живьем выреза́л их сердца.

По залу прошел ропот.

– Впечатлен, – сказал Иоганн.

Незнакомец побагровел от злости.

– Ты уже покойник, – прошипел он.

В этот миг у Элизабет вырвался стон.

Все взгляды устремились на нее.

И как ее только угораздило? Но ей словно обожгло шею, и острая боль пронзила все тело, так что она не смогла сдержать стон.

Рассказчик показал на Элизабет.

– Почему твой… – он сделал паузу, – брат не снимет капюшона? Он так брезгует смотреть на нас?

– Он болен, – с нажимом ответил Иоганн.

– Болен? Что у него? Уж не проказа ли?

– Нет, у него тиф.

Незнакомец шагнул к Элизабет.

– Ну да…

Лист встал и загородил ее.

– Не надо, Иоганн, – раздался голос девушки.

Он обернулся: Элизабет сняла капюшон. Лицо у нее было бледное, губы потрескались, в глазах – пустота.

И тем не менее Иоганн видел то, что не укрылось и от других: перед ними была красивая, желанная женщина, и никакая болезнь не могла этого скрыть.

Незнакомец облизнул губы.

– Ой-ой, кто это тут у нас?

Он шагнул к Элизабет, но Лист удержал его за плечо.

– Даже не думай! Предупреждаю.

– Ну и что ты мне…

Этого было достаточно. Иоганн схватил его и резким движением повалил на пол. Незнакомец заорал в бешенстве, но Лист придавил противника коленом и приставил к горлу нож, который неведомо откуда появился у него в руке.

Его приятель тоже выхватил нож, но он явно недооценил фон Фрайзинга. Иезуит мгновенно оказался на ногах. Его посох со свистом рассек воздух, и в следующий миг нападавший лежал на полу и стонал.

– Спокойно, сын мой, – произнес монах.

Все – и паломники, и местные, – затаив дыхание, наблюдали за происходящим.

Иоганн прижал лезвие к горлу незнакомца.

– Мы проведем тут лишь одну ночь, а утром уйдем. Оно того не стоит, ясно?

Мужчина одарил Листа свирепым взглядом, но кивнул.

Буркхарт дал знак паломникам. Они поднялись и направились к двери. В эту самую минуту трактирщик и его помощник принесли еду.

– Сударь, у вас есть сарай, где можно было бы переночевать? – спросил фон Метц.

– Но стоить будет как в комнатах.

– Не важно. Многовато буйных голов под этой крышей… Принеси еду в сарай. Мы заночуем там, если ты не возражаешь.

Паломники лежали на соломе, только фон Фрайзинг и Буркхарт сидели на низких скамейках у дверей и вполголоса разговаривали. Все перекусили, объедки лежали в корыте для свиней.

Элизабет легла чуть в стороне от других. Иоганн укрыл ее своим плащом и огляделся. Паломники уже спали, как и лошади. В сарае было спокойно, и только снаружи неустанно завывал ветер.

– Прости, это по моей вине мы вынуждены ночевать здесь, – проговорила Элизабет хриплым голосом.

– Не думай об этом. В Леобене я отведу тебя к цирюльнику, – с нежностью ответил Иоганн и вытер пот с ее лба.

– Сомневаюсь, что цирюльник мне поможет.

– Поможет, конечно. А теперь спи, тебе надо отдохнуть.

Лист поцеловал ее в лоб и оставался рядом, пока Элизабет не уснула.

– Она спит? – спросил Буркхарт, когда Иоганн подсел к ним.

– Да.

– Что с ней в действительности? – Паломник перебирал в руках четки.

– Ей пришлось кое-что пережить.

– Как и всем нам… – Он не сводил с Иоганна глаз. – Вам повезло, что вы встретили меня, не так ли?

Лист понимал, куда клонит Буркхарт. Он кивнул.

– Но и мне хотелось бы знать, кого я взял под свое начало, – продолжал фон Метц, глядя на фон Фрайзинга. – Ты иезуит, я знаю твоего настоятеля, и монастырь в Вене мне знаком. Ты, видится мне, верный служитель Бога, хоть и не совсем обычный, как я прежде убедился в харчевне. Но в нынешние времена Богу нужны солдаты; кому, как не мне, это знать. А ты… – он повернулся к Иоганну. – Кто ты такой? Говори правду, или дальше вы пойдете одни.

Лист помедлил в нерешительности. Чем больше народу знало о нем правду, тем выше была вероятность, что он попадется. Однако Иоганн чувствовал, что этому человеку можно довериться.

Придется довериться…

Он сделал глубокий вдох и начал рассказывать.

Вопреки ожиданиям, Буркхарт не выказал большого удивления. Только когда Иоганн упомянул монастырь, в котором вырос, паломник быстро переглянулся с фон Фрайзингом.

– И куда вы направитесь, когда раздобудете бумаги?

– Подальше отсюда. Мы найдем место, где нас никто больше не потревожит, – ответил Лист.

– Неплохо бы иметь хоть какое-то представление… – Буркхарт на секунду задумался. – Двое моих паломников живут в Зибенбюргене. Тебе о чем-нибудь говорит это название?

Иоганн помотал головой.

– Грубо говоря, это вниз по Дунаю и на север, – Буркхарт улыбнулся. – Там еще можно найти спокойные места, к которым ты так стремишься. Там даже исповедуют свободу религии, Господи помилуй… Если вам это по вкусу, я могу поговорить с паломниками.

Листу понравилась мысль о тишине и покое.

– Звучит неплохо, – ответил он.

Фон Метц улыбнулся.

– Тогда…

– Тихо! – перебил его фон Фрайзинг.

Они прислушались, но ничего не услышали.

– Мне показалось, будто скрипнула дверь, – сказал иезуит.

– Я ничего не слышал, – Буркхарт подошел к двери и приложил ухо к щели между досками.

– Будем караулить по очереди, и убраться надо еще до рассвета. Не стоит лишний раз искушать судьбу. Благополучно пережить ночь в таком месте – уже везение.

Фон Фрайзинг нес первую вахту. Было тихо, все вокруг спали. Монах плотнее закутался в плащ и зашевелил губами в беззвучной молитве.

Утро было холодное и сырое. Путники стояли перед харчевней, по колено в тумане, который тянул из них остатки тепла. На горизонте угадывались первые проблески зари.

– Думаю, за ночлег этого достаточно, – фон Метц подал трактирщику небольшой мешочек.

Тот взвесил его в руке.

– Этого не…

– Более чем, – невозмутимо оборвал его Буркхарт. – Мы ночевали в сарае, а о том, что ты зовешь едой, я и говорить не хочу.

Иоганн и фон Фрайзинг подошли ближе и встали рядом с паломником.

– Что-то не так? – спросил Лист.

Трактирщик обвел их хмурым взглядом.

– Хороши гости…

Он развернулся, вошел в харчевню и с силой захлопнул за собой дверь.

– Друзей вы здесь явно не нажили, брат, – заметил фон Фрайзинг.

– У стервятников вроде него друзей быть не может. – Буркхарт повернулся к паломникам, которые дожидались чуть позади. – Выдвигаемся!

Как и во все предыдущие дни, Иоганн, фон Фрайзинг и Буркхарт шли впереди, за ними ехала верхом Элизабет, а потом – все остальные. Туман серой массой расползался по всей долине, и все вокруг потускнело, словно мир лишился красок. Деревья и межевые столбы сливались во мгле и часто возникали перед путниками, словно из ниоткуда.

Кругом стояла тишина, туман приглушал любые звуки.

– Сначала бандиты, потом гроза, а теперь туман как молоко… Не нравится мне эта долина, – хмуро проговорил Иоганн.

– В пути никогда не бывает легко. Но мы неплохо продвигаемся, – равнодушно ответил Буркхарт.

Лист оглянулся на Элизабет: она неподвижно сгорбилась в седле. Иоганн тревожился за нее, но помочь ничем не мог. Они должны были добраться до ближайшего города. Там он найдет цирюльника и раздобудет лекарства.

Держись, Элизабет. Ради нас.

Дальше шли молча.

Склон становился круче. То и дело кто-нибудь из паломников падал, сдирая руки и колени, бормотал проклятия и снова поднимался.

Когда стало казаться, что дороге не будет конца, туман на краткий миг расступился… и впереди показалась арка, нависшая над пропастью.

Чертов мост.

Они остановились, завороженные открывшейся картиной.

Могучий каменный мост нависал над пропастью и в самой середине был до того узким, что казалось, не выдержит даже вес ребенка. Дно ущелья терялось в тумане.

– Дьявол, похоже, не лишен вкуса, – сухо заметил фон Фрайзинг.

– Не начинайте! – воскликнул Буркхарт и закатил глаза. – Что за привычка приписывать дьяволу любые вековые сооружения… Как будто ему заняться больше нечем, кроме как мосты строить! – Он тряхнул головой. – Нам лучше поторопиться. После моста будет перевал, а оттуда и до Линца недалеко.

Они шагнули на мост. Его ширины как раз хватало, чтобы прошли три человека. Камни были укрыты слоем жесткого снега. Иоганн вдруг показал вперед.

– Стойте!

На мосту стоял человек.

И даже издали была видна красная лента, повязанная вокруг его талии.

– Турок! – взволнованно заголосили паломники.

– Турков я под Веной насмотрелся, один-единственный меня не напугает, – попытался успокоить их Буркхарт. – Это обыкновенный висельник, который сам распустил о себе слухи. Он хочет денег за проход, и только.

– А если ему нужно что-то другое? – Элизабет слезла с лошади.

Фон Метц повернулся к группе и произнес:

– Другой дороги нет, так что выбирать не приходится. Если он хочет нашей крови, будем отбиваться. Но, кажется, я могу полагаться на вас двоих, – он взглянул на Иоганна и фон Фрайзинга.

Лист не ответил. Он думал о худом незнакомце в харчевне и его истории про Турка.

Никто не знает, как он выглядит.

– Если никто не знает, как выглядит этот Турок, – произнес он, – почему же он стоит сейчас перед нами?

– Хороший вопрос, – фон Фрайзинг снова приподнял бровь.

Туман начал сгущаться и окутывать мост.

– Но вы правы, выбора у нас нет, – сказал Иоганн, обращаясь к Буркхарту. – Если что-то пойдет не так, держитесь за мной.

Фон Фрайзинг усмехнулся.

– Рядом с тобой.

Лист улыбнулся и подошел к Элизабет. Она прижалась к нему.

– Поворачиваем назад?

– Нет. Но это может быть опасно. Если с нами что-нибудь случится…

– Я еще на заставе говорила, что не оставлю вас, – заявила она решительно. – Но с нами ничего не случится, я это знаю. Господь оберегает нас.

Иоганн молча поцеловал ей руку. Буркхарт подал знак, и они двинулись дальше, к середине моста…

Это был высокий мужчина с узким лицом, изрытым шрамами, и цепким взглядом. Несмотря на холод, на нем не было плаща – только шарф поверх куртки и штаны. Он подождал, пока паломники не остановились перед ним, после чего приветственно поднял руку.

– Милости прошу, благочестивый люд.

– Здравствуй, сын мой, – спокойно ответил Буркхарт.

– Вам известно, кто я?

– Нам рассказывали о тебе.

– Значит, вам известно, что это мой мост?

– Тогда ты, должно быть, сам черт.

Турок мерзко рассмеялся, шрамы на его лице искривились, еще больше обезобразив его облик.

– Святой брат с чувством юмора, мне это по душе… Нет, я не дьявол, хоть многие утверждают обратное. – К нему вернулся серьезный вид. – И все-таки вы не имеете права переходить мой мост. Но за умеренную плату мы пропустим вас, не причинив вреда.

– Вы?

Мужчина свистнул, и свист словно растворился в тумане. В ту же секунду по обе стороны от моста появились люди. Они быстро подошли и встали кольцом вокруг своего главаря и паломников.

Турок скрестил руки на груди и пытливо посмотрел на Буркхарта.

– Сколько? – Фон Метц не сумел скрыть своей досады.

– Припомни, сколько ты отдал Силасу в долине, и помножь на два.

Буркхарт, молча кивнув, вынул кошелек, отсчитал монеты и отдал Турку.

Иоганн внимательнее присмотрелся к бандитам. Они выглядели не такими оборванными, как Силас и его люди, но показались ему куда более опасными. Если банда Силаса походила на стаю голодных волков, то теперь Иоганн чувствовал себя в яме с ядовитыми змеями.

И среди этих змей он заметил худого незнакомца, с которым столкнулся в харчевне.

– Не нравится мне это, – шепнул Лист фон Фрайзингу.

Монах едва заметно кивнул – он тоже заметил их общего знакомого. Иоганн проверил нож на поясе и крепче взялся за посох.

Мужчина с красным шарфом что-то сказал худому. Это была неразборчивая помесь из нескольких языков, но Иоганн мгновенно узнал ее – так изъяснялись между собой многие грабители.

Они такие же наивные, как и все. Что будем делать?

Убейте фон Метца. Паломничков оставьте в живых, за них мы получим выкуп. Тех двоих рядом с Метцем тоже не убивать, они осрамили меня в харчевне. Ими я сам займусь вечером.

А девчонка на лошади?

Она твоя. Ты хорошо разыграл свою роль.

– Худой и есть Турок, – прошипел Иоганн фон Фрайзингу.

– Что?

Тут вновь заговорил мужчина с шарфом.

– Можете пройти, – сказал он Буркхарту. – Мои люди встанут коридором.

– Какая честь, – ответил тот и повернулся к Листу.

По глазам фон Метца было видно, что он тоже предчувствует западню.

– Это ловушка, человек из харчевни и есть Турок, – быстро прошептал Иоганн. – Я попытаюсь его схватить. Нельзя мешкать, это наш единственный шанс.

Буркхарт и фон Фрайзинг незаметно кивнули.

Человек с шарфом отступил в сторону, освобождая проход. Его люди образовали коридор, который терялся в тумане.

Лист заставил себя дышать ровнее, прикрыл на секунду глаза…

Быстрота и точность. И никакой пощады.

Рукоять ножа плотно легла в ладонь. Иоганн двинулся вперед.

Лист поравнялся с человеком, выдававшим себя за Турка, и остановился.

– Ты кое-что говорил своему человеку…

Тот лишь хмуро взглянул на Иоганна.

– Так вот, я просто хотел сказать, что девчонка на лошади – моя.

Мужчина уставился на него в изумлении, но ответить ничего не успел – Лист уже всадил нож ему в живот. Стоявшего рядом бандита он оглушил мощным ударом посоха и выхватил у него два длинных ножа.

Все произошло так быстро, что грабители в первый миг совершенно растерялись. А когда опомнились, было слишком поздно – Иоганн уже пустил в ход клинки…

Буркхарт и фон Фрайзинг, раскрыв рты, наблюдали за разыгравшимся перед ними представлением. Проворный, как рысь, Лист кружил по мосту; ножи в его руках сверкали в смертельном вихре.

Часть грабителей схватились с Иоганном. Остальные бросились на Буркхарта и фон Фрайзинга, которые встали на защиту паломников. Монах и бывший рыцарь стояли стеной и отбивали атаки одну за другой.

В хаосе боя Иоганн пытался отыскать взглядом Турка, но его нигде не было. Он получил уже несколько ран и знал, что долго не продержится. Противников было слишком много, но если разделаться с их главарем…

Внезапно за его спиной раздался крик.

Элизабет!

Буркхарт и фон Фрайзинг тоже услышали крик. Турок пытался стащить Элизабет с лошади. Фон Метц без колебаний бросился на помощь.

Иоганн находился слишком далеко, и туман был слишком густым, чтобы что-то разглядеть. Между ним и его товарищами стояли еще четверо, последние с этой стороны моста. Они со страхом смотрели на Иоганна, но крепко держали в руках оружие и не отступали.

Пока не отступали.

Элизабет отбивалась как могла, но Турок грубо схватил ее за волосы и стащил с лошади. Она больно ударилась о камни и не успела опомниться, как Турок склонился над ней.

– Не доберусь до него, так хоть тебя заполучу, – прорычал он.

– Оставь ее! – прогремел голос за его спиной.

Он развернулся – перед ним стоял Буркхарт.

Турок выпустил Элизабет и бросился на паломника. Они сцепились, стали бороться и не заметили, как оказались у края моста…

Иоганн убил одного из четверых бандитов и проскочил между остальными. Он увидел, как фон Фрайзинг ожесточенно отбивается от последних грабителей. Увидел Элизабет, лежавшую возле лошади.

И увидел, как Буркхарт и Турок перевалились через ограждение моста.

Их крики утонули в тумане…

На мгновение все замерли. Потом оставшиеся в живых люди Турка бросились бежать и растворились в тумане.

Иоганн и фон Фрайзинг были слишком измотаны, чтобы преследовать их. Кроме того, это не имело смысла – с ними было покончено.

Паломники стояли потрясенные, они словно потеряли дар речи. Иоганн подошел к Элизабет и помог ей подняться. Она плакала.

– Буркхарт… он пытался защитить меня…

– Знаю, Элизабет, знаю, – Лист погладил ее по волосам и прижал к груди.

Среди паломников росло беспокойство; они походили на стадо овец, лишенное вожака. Фон Фрайзинг схватил Иоганна за плечо и кивнул на людей.

– И как нам теперь быть?

Лист обернулся.

– Для начала уберемся с этого проклятого моста.

Когда мост наконец остался позади, они остановились. Фон Фрайзинг повернулся к паломникам:

– Послушайте…

– Что с нами будет? – перебил его один из них.

– Без Буркхарта мы пропали, – с дрожью в голосе добавил другой.

Иезуит взглянул на Иоганна. Тот кивнул, и монах хлопнул в ладоши.

– Послушайте!

Все замолчали.

– Сейчас не время для длинных речей, мы еще не в безопасности. – Он откашлялся. – Сегодня погиб один из храбрейших людей, каких мне доводилось знать. Он пожертвовал собой ради нас, и Господь возблагодарит его и примет его душу.

Все опустили головы и перекрестились.

Фон Фрайзинг помолчал секунду.

– Поскольку я знаю дорогу, я проведу вас в Вену. Я не смогу заменить Буркхарта, но сделаю все, чтобы доставить вас домой невредимыми. Вы согласны?

Паломники неуверенно закивали. Лист видел по их лицам, о чем они думают: не важно, кто нас поведет, лишь бы вернуться домой. «Трусы все до одного, – с презрением подумал он. – Они не заслуживали такого проводника, как Буркхарт».

Фон Фрайзинг посмотрел на Иоганна.

– Пойдем вместе, а незадолго до Леобена расстанемся.

– Да.

– Тогда вперед!

Иезуит пошел первым, остальные последовали за ним.

Тироль, зима 1704 года

Стоял нестерпимый холод. Облака повисли над долиной, окутав вершины гор. Паломники во главе с фон Фрайзингом стояли на возвышенности и смотрели на раскинувшуюся перед ними долину, на заснеженные пастбища и реку, которая причудливо изгибалась между холмов.

Иезуит показал на укрепленные стены с левой стороны, защищенные массивными башнями. Между ними была видна церковь с луковичными куполами.

– Это женский монастырь Гёсс, здесь наши дороги расходятся. Настоятельница Катарина Бенедикта фон Штюрг любезно приютит нас.

Иоганн усмехнулся.

– Приятно вам провести время.

Фон Фрайзинг покраснел.

– Разумеется, они и вас рады будут принять на ночь, и…

– Это была шутка, брат. К тому же мы хотим как можно скорее добраться до Леобена.

Иезуит улыбнулся и показал на север, но Иоганн ничего не смог разглядеть сквозь туман.

– Двигайтесь вдоль реки, минуете предместья Ваазена и выйдете прямо к воротам Леобена.

Лист тоже улыбнулся.

– Мы найдем дорогу.

Они стояли друг против друга, и никто не находил нужных слов.

– Прощай, Иоганн.

– Прощайте, брат.

Монах посмотрел Иоганну в глаза.

– Лошадь оставьте себе, вам она нужнее.

– Вообще-то это лошадь Буркхарта, – заметил один из паломников. – Можно бы…

Фон Фрайзинг развернулся.

– Ты хочешь попасть в Вену или остаться здесь, брат? – спросил он ровным голосом.

Паломник уставился себе под ноги и промолчал.

– Сострадание и бескорыстие. Воистину, ты многое усвоил в этом путешествии, – покачал головой фон Фрайзинг.

Иоганн снова улыбнулся.

– Не первая заблудшая душа среди паломников. – Он протянул иезуиту руку. – Спасибо за все, брат.

Монах ответил крепким рукопожатием.

– И тебе спасибо, Иоганн. Всего вам хорошего. А если окажетесь как-нибудь в Вене – я часто бываю в часовне Магдалены, она расположена прямо напротив собора Святого Стефана.

Элизабет шагнула к ним и заключила фон Фрайзинга в объятия. Монах в первый миг растерялся, но потом тоже обнял ее.

– Помолитесь за меня, святой отец, – шепнула она.

– Непременно. – Фон Фрайзинг отступил от девушки и осенил ее крестом. – Непременно…

У него был добрый взгляд; казалось, он смотрел ей в самую душу, и это успокаивало. Затем монах жестом благословил Иоганна и Элизабет.

– Omnia Ad Maiorem Dei Gloriam, – произнес он и с этими словами развернулся и повел паломников к монастырю.

Базилиус шел последним – как всегда, молча.

Когда Иоганн и Элизабет добрались до Леобена, солнце уже клонилось к закату. Слева вдоль дороги теснились маленькие дома и ремесленные мастерские Ваазена. Из труб валил густой дым; жители суетились, всем хотелось засветло закончить работу. Иоганн и Элизабет медленно подходили к городу. Справа замерзшая река Мур широкой дугой огибала Леобен, поэтому в город можно было попасть только по деревянным мостам с западной или восточной стороны. Если мосты по каким-то причинам оказывались перекрыты, оставались лишь небольшие ворота в южной стене.

На мосту с западной стороны путников ждала фигура распятого Христа. Сразу за мостом вырастал округлый Цвингер, и его ворота с опускной решеткой напоминали разверстую пасть. Далее стояла высокая башня с нарисованным двуглавым орлом на фасаде.

От башни в обе стороны тянулись мощные стены, то и дело прерываемые выступающими вперед бастионами.

На мосту царило оживление: крестьяне, солдаты, лудильщики, нищие – все стремились в город. Элизабет слезла с лошади и взяла Иоганна за руку.

– А если нас остановят? У нас ведь нет бумаг.

– Предоставь это мне. Но для начала мы подкрепимся.

Почти стемнело. Возле лавчонок и лотков недалеко от моста горели факелы. Иоганн и Элизабет купили хлеба, колбасы и горячего пряного вина и устроились на низкой каменной ограде. Лист ел с большим аппетитом, девушка лишь выпила немного вина; но и это пошло ей на пользу. Она почувствовала себя лучше – солнце наконец-то зашло.

«Это и есть ад? – спрашивала она себя. – Никогда больше не видеть солнца, не ощущать его теплых лучей…»

– Готова?

Элизабет вскинула голову. Иоганн уже встал и смотрел на нее.

Она допила вино и поднялась.

– Да, идем.

– Ты ничего не съела, тебе нужно…

– Знаю. Когда попадем в город и найдем ночлег, я все наверстаю. Обещаю.

– А я тебе напомню, – Лист улыбнулся, но к нему сразу же вернулся серьезный вид. Он надвинул ей на лицо капюшон и взял лошадь под уздцы. – Пойдем.

Все время, пока они отдыхали, Иоганн наблюдал за стражей по ту сторону моста. Часовые как раз сменились, а он именно этого и дожидался.

– Документы? – Солдат протянул раскрытую ладонь.

Лицо у него было оплывшее, и сам он отличался тучностью.

– У нас их нет, – невозмутимо ответил Иоганн. – На нас напали в пути и всё забрали.

– Без бумаг я вас не впущу. Обращайтесь в свой монастырь.

– Нам хотелось бы провести ночь в городе. Может, все-таки пропустите двух усталых паломников? – Иоганн словно бы невзначай повертел в пальцах монету и снова спрятал.

Солдат оглянулся. Товарищи не смотрели на него, и он едва заметно сделал знак рукой.

Пять.

Лист кивнул и, точно фокусник, ловко сунул ему в руку пять монет.

– Да, хватит, – сказал солдат и отступил в сторону.

– Да хранит вас Господь, – Иоганн покрепче взялся за поводья и прошел мимо солдата.

Тот неожиданно схватил его за локоть.

– Хватит – до завтра. Если пробудете дольше, приходи снова, – солдат ухмыльнулся, демонстрируя черные остатки зубов, и едва не сбил Листа с ног своим зловонным дыханием.

– До завтра. Нам этого хватит, – Иоганн кивнул.

Солдат выпустил его и шагнул в сторону.

Когда ворота остались позади, перед ними раскинулась широкая улица с одноэтажными домами по обе стороны. Часть домов была из камня, часть – из бревен. Улица пересекала площадь и тянулась дальше; в скудном освещении Лист не видел, где она заканчивается.

Город был не особенно большим, как с облегчением заключила Элизабет. Значит, место для ночлега долго искать не придется.

Иоганн спросил прохожего дорогу к приюту, и, усталые, они пошли по узким переулкам. Наконец впереди показалось ветхое строение с нужной им вывеской. Вздохнув с облегчением, они преодолели последние шаги и постучали в дверь.

Приют оказался бедным, но их накормили горячим супом и хлебом и дали вина. После еды Иоганна и Элизабет отвели в маленькую комнату, где они сразу же заснули на холодном полу, устланном соломой.

– Рисовальщика где найти?

Позументщик на время прервал работу. Его крошечная лавка трещала по швам, забитая шелком, пряжей, шерстью и нитками всевозможной расцветки и качества.

– Или того, кто сможет сделать документы.

Иоганн опросил уже множество людей в тщетной надежде разыскать бывшего товарища и начал терять терпение.

– За документами обращайтесь в ратушу, – ответил мастер и добавил через секунду: – Хотя… есть тут кое-кто, рисует иногда таблички и всякие другие вещи.

– Как его найти?

– Но я бы не советовал с ним связываться.

– Мне и не нужны советы. Ну, так где?

– Дойдете по этому переулку до монастыря доминиканцев. Там будет лавка гребёнщика, а рядом – старый одноэтажный домик. Попробуйте поискать там, но я вас предупредил.

Позументщик развернулся и вновь запустил свой станок.

Вскоре они остановились перед домом поддельщика. Элизабет он сразу не понравился: вид у него был довольно запущенный, и с первого взгляда появлялось чувство, что этот дом лучше обходить стороной.

Иоганн постучал в дверь.

Никто не отозвался.

Лист постучал еще раз. Потом толкнул дверь, и та сразу открылась. Он без колебаний шагнул внутрь. Элизабет последовала за ним.

– Где он может быть?

– Не знаю. Может, его поймали на каком-то сомнительном деле… Я бы не удивился.

Иоганн опустился на грязную скамью. Элизабет присела рядом и огляделась.

Как и все в этом доме, комната выглядела запущенной и нежилой. Даже распятие в углу было грязное, и тело Христа неестественно скорчено. Элизабет быстро перекрестилась.

– Думаешь…

В этот миг дверь распахнулась, и в дом вошел хозяин. Он остановился как вкопанный и уставился на непрошеных гостей.

– Что вам, паскудникам, надо в моем доме? Пошли вон!

Элизабет с первой секунды невзлюбила этого тощего человека с растрепанными волосами и бегающим взглядом.

Иоганн поднялся.

– Полегче, Шорш.

Хозяин присмотрелся внимательнее, и губы его растянулись в улыбке, хотя взгляд не изменился.

– Иоганн Лист? Вот уж не думал, что снова увижу тебя…

– Давно это было, – коротко ответил Иоганн.

– Да еще разряженного паломником… Ты что же, нашел себя в вере? – продолжал Шорш высоким, напевным голосом.

– Пока нет, но иду к этому. Для этого мне нужны документы и карантинное свидетельство. Для меня и моего… друга. – Иоганн указал на Элизабет, которая так и не сняла капюшона.

– Друг, значит…

Шорш посмотрел на Элизабет, но лицо ее было полностью скрыто под капюшоном. Он ухмыльнулся и вновь повернулся к Иоганну.

– И куда же мы направляемся?

– Это тебя не касается.

Поддельщик пожал плечами.

– Да мне и дела нет. И о том, что ты делал после… – он помолчал секунду, – после того случая, ты тоже говорить не станешь?

Лист не ответил и продолжал напряженно смотреть на хозяина дома.

Тот снова ухмыльнулся.

– Так я и думал… Но тебе придется раскошелиться. За мое молчание в том числе. Полагаю, кое-кому будет интересно узнать, что ты снова объявился.

Иоганн схватил его за воротник.

– Не бери на себя лишнего, или…

– Особенно фон Пранк, – невозмутимо продолжал Шорш.

Лист ослабил хватку. У него потемнело перед глазами.

Лист быстрым шагом шел по переулкам. Солнце еще не взошло, на улице не было ни души, но в некоторых окнах уже мерцал слабый свет. Элизабет еще спала, и Иоганн намеренно не стал ее будить.

В предрассветной тишине Иоганн раздумывал над прошедшим вечером. Они с Элизабет спокойно поели, и он все ей рассказал. О той ночи, когда они с другими солдатами учинили расправу над офицерами. И об одном, которому удалось сбежать. О том, кто преследовал Иоганна в кошмарах.

Ему даже полегчало, когда он открылся ей.

Открылся? Она до сих пор думает, что вы пойдете прямиком в Зибенбюрген.

Лист силился понять, что стряслось с Элизабет. Все переменилось с тех пор, как они оставили деревню, и особенно после смерти Мартина. Бывали дни, когда Иоганн узнавал в ней прежнюю Элизабет, сильную и жизнерадостную, но таких дней становилось все меньше. Он видел, что девушка чувствует себя хуже, чем старается показать.

Быть может, в Зибенбюргене, когда они заживут тихой жизнью, ей станет лучше…

Но до этого придется подождать. Лист всю ночь пролежал без сна и размышлял. Оставался только один выход, теперь он понимал это. Ему тяжело было обманывать Элизабет, он любил ее больше жизни, но иначе поступить не мог. И поэтому хотел еще раз переговорить с Шоршем. Выяснить, что поддельщик знал о Пруссаке и фон Пранке.

А потом придется отправиться в Вену, он уже принял решение. Следовало возобновить былую дружбу и покончить со старыми врагами.

Элизабет его поймет. Позже.

Впереди показались мощные стены монастыря, а рядом – покосившийся домик. Дверь была открыта нараспашку, изнутри доносились крики. Из окон соседних домов выглядывали любопытные соседи.

У Иоганна появилось скверное предчувствие. Он остановился в нескольких шагах от дома. Внутри вдруг загремели шаги, стали еще громче, и на улицу вышли солдаты. Они тащили за собой Шорша. Волосы у него растрепались, из раны на лбу текла кровь. Он упал, кто-то из солдат грубо поднял его. Рядом с неотесанным стражником поддельщик походил на беспомощную куклу.

В следующую секунду Шорш увидел Иоганна. Они смотрели друг на друга, и время для Листа словно остановилось. Несмотря на холод, на лбу у него выступил пот.

Выдаст ли его Шорш? Утянет ли за собой в пропасть? Иоганн знал, что сбежать из города у него нет шансов. Кроме того, он не мог оставить Элизабет.

Шорш продолжал смотреть на него. В глазах его застыло отчаяние.

Солдат, который держал поддельщика, проследил за его взглядом и увидел Иоганна.

– А ты чего уставился, святоша? – бросил он насмешливо. – Висельника не видал?

Остальные солдаты рассмеялись. Лист не шелохнулся.

– Я невиновен – Господь мне свидетель! – крикнул Шорш и только после этого отвел взгляд от Иоганна.

– Ну да, такой же невиновный, как и все, кого мы хватаем, – ответил солдат. – И все почему-то болтаются в петле.

Шорш не сопротивлялся, когда его уводили. Вскоре они скрылись в проулке, ставни соседних домов стали захлопываться. Доминиканская улица и покосившийся домик погрузились в безмолвие.

Иоганн осторожно вошел в дом поддельщика. Внутри никого не было.

Вскоре он обыскал грязные комнаты, переворошил сундуки и прощупал одеяла.

Документов не было.

Лист вернулся в общую комнату, тяжело опустился на стул. Их с Элизабет будущее вновь казалось недосягаемо далеким.

Иоганн задумчиво посмотрел на стену, на распятие в углу. Он не сомневался, что Шорш устроил в доме какой-то тайник, где хранил деньги за свои услуги и всевозможные бумаги.

Только вот где?

Иоганн вспомнил сцену, свидетелем которой стал некоторое время назад. Что-то в ней казалось ему странным, что не вписывалось…

Я невиновен!

И он вдруг понял.

Господь мне свидетель!

Шорш упоминал Господа и при этом смотрел Иоганну в глаза. Если и был кто-нибудь, для кого имя Бога ничего не значило, то только сам антихрист.

Лист увидел то, на что должен был обратить внимание еще вчера. Понял, что́ в этой комнате не ладилось с человеком, который здесь обитал.

Распятие со скорченным телом Христа.

Иоганн резко поднялся. Распятие крепилось к стене двумя крюками. Он взялся за него и потянул.

В стене открылась маленькая ниша, а в ней обнаружились мешочки с деньгами и неровная стопка бумаг.

Иоганн торопливо перебрал документы, хоть и не питал особой надежды. Времени прошло слишком мало, даже Шорш не сумел бы…

Вот они! Бумаги для него и Элизабет. А под ними – кошелек с его деньгами.

Лист поближе взглянул на документы – те были почти готовы. Он спрятал деньги в карман и подошел к столу. Затем обмакнул перо в чернила и записал свое имя и Элизабет, а также краткое описание их внешности.

Дал чернилам просохнуть, хотя внутри у него все трепетало. И – вот, готово!

Иоганн спрятал бумаги за пазуху. Ему до сих пор не верилось: Шорш сдержал слово и, более того, перед самым арестом подсказал Иоганну, где искать.

Неужели он обманулся в поддельщике?

Даже если так – тебе нужно уходить.

Как всегда, внутренний голос был прав.

Элизабет наблюдала, как Лист собирает их немногочисленные вещи.

– Зачем тебе в Вену? – спросила она недовольно.

– Шорш подсказал, что по Дунаю до Зибенбюргена добраться будет быстрее и, главное, безопаснее, – ответил Иоганн.

– Но фон Фрайзинг говорил…

– В таких вопросах я больше доверяю Шоршу. К тому же мы не можем ждать – возможно, его сегодня же вздернут. А если он проболтается на наш счет… – с нажимом сказал Лист. Едва он произнес это, как сразу пожалел о своих словах, но времени не было.

Элизабет понимала, что Иоганн говорит неправду. И ей не нравилось слушать ложь от человека, которого она любила. Но что ей оставалось делать? Она не могла принудить его сказать правду. Тем более до сих пор всем его поступкам находилась веская причина.

Элизабет очень надеялась, что у него были причины лгать.

– Как скажешь, – сказала она и следом за ним вышла из комнаты.

Иоганн и Элизабет миновали монастырь доминиканцев и приближались к Мельничным воротам, откуда тянулась дорога на восток. Иоганн вел лошадь под уздцы, под седлом были спрятаны их рясы. Элизабет шагала рядом.

– Сейчас посмотрим, чего стоят эти бумаги, – произнес Лист вполголоса.

Они примкнули к цепочке людей, тоже желающих покинуть город. Элизабет не ответила. Она по-прежнему раздумывала, почему Иоганн ей солгал.

Очередь понемногу продвигалась, и вскоре они оказались перед солдатом, который проверял документы. Он нетерпеливо махнул рукой, и Лист отдал ему бумаги.

Солдат бегло просмотрел документы, отметил выход из Леобена и молча пропустил их.

Иоганн вздохнул с облегчением. Даже не верилось, что все прошло так гладко. Они прошли ворота и шагнули на дощатый мост.

– Твой знакомый потрудился на славу, – шепнула Элизабет.

– Не спорю, – ответил Лист и сжал губы.

Вдруг позади них раздался оклик:

– Эй, вы двое! А ну стоять!

Иоганн обернулся. К ним шел солдат, которому они дали взятку, когда входили в город.

Лист невозмутимо смотрел на солдата, хотя сердце у него бешено колотилось.

– Вы что-то хотели? – спросил он.

– Ваш… монастырь снабдил вас новыми бумагами, – солдат стоял очень близко, и от этого было не по себе.

Иоганн кивнул.

– Покажи! – солдат протянул руку.

Лист понимал, что на них смотрят другие стражники и у них нет иного выбора. Он отдал солдату бумаги.

Тот тщательно просмотрел их.

– Выглядят вполне себе. – Вернул Иоганну бумаги. – Ты пробыл в городе дольше условленного, паломник, – добавил он негромко. – Поэтому еще дважды по пять.

Лист заскрипел зубами, но отдал солдату деньги.

– Вот и славно. Иначе болтаться вам рядом с тем, кто состряпал вам документы, – стражник рассмеялся и показал куда-то в сторону.

Иоганн и Элизабет проследили за его жестом. На городской стене болталось тело Шорша – в назидание ворам и грабителям.

В небе с криками кружило воронье. Смех солдата резко смолк. Иоганн и Элизабет быстро перешли мост и поспешили оставить Леобен позади.

В пути через Земмеринг, зима 1704 года

В рассветных сумерках колонна отбрасывала на холм длинную тень. Несколько изящных сквозных арок, частично обвалившихся, составляли обетную колонну высотой в восемь саженей. Под каждой из арок помещались фигуры святых из различных сцен бичевания Христа, возложения тернового венца и распятия.

Прядильщица у креста.

Не важно, простой путник или завоеватель, ее видел каждый, кто подходил к Вене с южной стороны. И это было первое, что увидели Иоганн и Элизабет. Потом они поднялись на Винерберг, и от зрелища, какое открылось им с вершины холма, захватывало дух.

Перед ними раскинулась Вена, окруженная зигзагами крепостных стен. Башни стояли отдельно, вынесенные вперед, и попасть на них можно было только по мостам. Перед ними было широкое расчищенное пространство, устроенное после недавней турецкой осады, чтобы лишить противника возможности укрыться. Далее, расположенные полукругом, тянулись предместья, подбираясь к Дунаю, который огибал Вену с севера.

Старинный имперский город господствовал на равнине неприступной цитаделью.

– Иоганн, это… невероятно. – Элизабет вспомнила, как восхищалась панорамой Инсбрука. Но с этим зрелищем ничто не могло сравниться.

Лист тоже был под впечатлением.

– Неудивительно, что туркам так и не удалось захватить Вену.

Двинувшись дальше, они подошли к Прядильщице. Рядом с колонной к столбам были прикованы два больших колеса. Вороны облепили спицы и останки казненных.

Элизабет брезгливо отвернулась. Иоганн обнял ее за плечи.

– Все будет хорошо. Когда мы уйдем, когда доберемся до Зибенбюргена, все останется позади.

Элизабет готова была ему поверить, но в ту же секунду шею обожгло болью, впервые за несколько дней. Это напомнило ей о том, что зрело внутри ее.

Она огляделась, посмотрела на место казни и огромный город, сияющий в лучах солнца. Был ясный день, но у нее возникло вдруг необъяснимое предчувствие, что скоро их с Иоганном поглотит тьма.

Это было двадцать первое марта, наступила весна.

В знаке Овена.

Каринтийские ворота напоминали разверстую пасть, и она поглощала нескончаемую колонну людей, движущихся по каменному мосту, перекинутому через широкий пустырь перед городскими стенами. Средний из трех проходов предназначался только для повозок. Иоганн и Элизабет примкнули к очереди в левый, более узкий проем. Они несли за плечами кожаные сумки – лошадь продали кузнецу в Матцельдорфе, одном из предместий Вены.

По мере приближения стена вырастала над ними подобно волне, которая вздымается, чтобы в следующий миг поглотить все на своем пути. Ворота были украшены роскошными гербами и фресками, но в самом проходе было тесно и грязно. Шаги и голоса путников сливались в какофонию звуков. Элизабет, чувствуя нарастающее беспокойство, старалась не потерять Иоганна в толпе.

Но вот они прошли тоннель и оказались на широкой улице, с обеих сторон окаймленной рядами высоких домов. В конце ее вздымался в небо гигантский собор, и еще издали Элизабет поняла, что более роскошного храма Божьего ей видеть не доводилось. Впервые после того жуткого зрелища возле колонны она немного успокоилась. Люди, которые возвели нечто подобное, чтили Господа, а значит, было что-то хорошее и в этом городе, и в его жителях.

Элизабет остановилась и стала кружиться на месте, стараясь насладиться первым впечатлением от Вены.

Громадные здания.

Невероятное количество людей.

Множество повозок.

Неожиданно заржала лошадь. Элизабет вздрогнула, Иоганн схватил ее за руку и оттащил в сторону. Мимо них, едва не коснувшись, пронеслась повозка; извозчик громко выругался и хлестнул лошадь кнутом. В следующий миг повозка скрылась за воротами.

– Здесь пооживленней, чем в Инсбруке и Леобене, – заметил Лист и подмигнул. – Берегись повозок, они сильнее.

– Да… – словно в трансе, ответила Элизабет, по-прежнему захваченная нескончаемым движением вокруг.

Иоганн взял ее за руку, и они пошли по улице, сначала неспешно, а потом все быстрее, словно какая-то магическая сила влекла их к центру города.

Кругом царила суматоха; люди двигались нескончаемым потоком, толкались, наперебой предлагали различные товары или сбывали их торговцам. Среди них резвились дети, под ногами с кудахтаньем носились курицы. По улицам дул сильный ветер, принося с собой всевозможные запахи; к ним примешивался запах пота и навоза, и все сливалось в едкую вонь. Но Иоганн и Элизабет довольно скоро привыкли к ней.

Они дошли до конца улицы – Каринтийской, как узнал Иоганн от хмурого ремесленника. Слева начинался широкий ров, тянувшийся далеко на восток; вдоль него выстроились бесчисленные лотки с овощами и фруктами. Впереди раскинулось кладбище, которое кольцом охватывало собор.

Они подошли к собору и остановились. Элизабет затаила дыхание. Еще издали главная башня внушала трепет. Теперь же, вблизи, они увидели ее во всем величии, превзойти которое подвластно было одному лишь Господу. Но при этом собор не угнетал своей громадой: многочисленные фигуры, арабески и водостоки наделяли его формы изяществом и утонченностью, и едва ли нашелся бы участок, лишенный узора.

– Собор Святого Стефана… – проговорил Иоганн и посмотрел на крест, венчавший главную башню. – Настоятель Бернардин рассказывал мне про него, но ребенком я ему не поверил. Говорят, в высоту собор четыреста сорок четыре шага.

– А можно нам… – Элизабет помедлила секунду, – войти внутрь?

Лист понимал, что им нельзя терять времени, но…

Прояви почтение и помолись в доме Божьем.

Одна из фраз настоятеля Бернардина. Почему она вспомнилась именно сейчас? И отчего ему казалось, что очень важно войти в собор?

– Хорошо. Только недолго.

Они пересекли кладбище, минуя многочисленные надгробья; часовня Святой Магдалины казалась игрушечной рядом с громадой готического собора.

Подошли к западному порталу. Элизабет остановилась и стала завороженно рассматривать рельефные фигуры на массивных створках. С первого взгляда показалось, что они расположены в совершенном беспорядке, и только потом удалось проследить в них некую закономерность. Элизабет смотрела на барельеф и внезапно почувствовала себя такой ничтожной. Перед этим громадным порталом, в этом чужом городе…

Внутри собора царил полумрак, и в первый миг Элизабет не смогла ничего разглядеть. Она лишь слышала гулкие шаги прихожан и чувствовала, как ее окутывают холод и аромат фимиама. Потом глаза привыкли к темноте, и от увиденного у нее захватило дух.

Лучи послеполуденного солнца падали сквозь громадные витражи, и все вокруг было залито радужным светом. Центральный неф, ведший к алтарю, будто устремлялся в небеса, и только своды, расписанные фресками, сдерживали этот порыв.

Разве человеку под силу возвести такое?

С благоговейным трепетом Элизабет погрузила пальцы в каменную кадку со святой водой, поклонилась и перекрестилась. Потом направилась к кованым подсвечникам, на которых мерцало целое море огоньков. Взяла с пола новую свечу и зажгла. Подошел Иоганн, бросил крейцер в чашу для подаяний и положил руку на плечо Элизабет.

– За отца и дедушку, – прошептала та.

На мгновение Лист закрыл глаза и вспомнил Мартина Каррера, который навсегда останется в его памяти порядочным и отзывчивым человеком.

О чудовище, в которое превратился отец Элизабет и которого в конце концов пришлось убить, он даже не подумал.

– Давай посмотрим немного, – попросила девушка.

Иоганн кивнул. Ему хотелось как можно скорее разыскать Пруссака, но лишний час теперь вряд ли мог что-то изменить. Кроме того, он давно не видел Элизабет такой счастливой.

Они пошли вдоль главного нефа. По обе стороны от него тянулись колонны и многочисленные алтари. Левую стену украшали образы девы Марии, правая была посвящена апостолам. На массивных скамьях сидели горожане и путники, погруженные в молитву.

Путники миновали кафедру. Подобно цветку, она вырастала из каменного основания, и перила ее облепили лягушки и амфибии, вцепившиеся друг в друга. «Извечная борьба добра и зла», – с благоговением подумала Элизабет.

Внезапно шею пронзила жгучая боль. У девушки вырвался стон.

– Что с тобой? – Иоганн посмотрел на нее с тревогой и взял за руку.

Боль поутихла и теперь мерзко пульсировала по телу.

– Все хорошо. – Элизабет двинулась дальше.

Лист неуверенно последовал за ней.

Наконец они подошли к главному алтарю, где им открылась живописная сцена побивания камнями святого Стефана. На заднем плане толпились люди, и среди них стояли другие святые.

Элизабет снова перекрестилась и целиком отдалась созерцанию святого мученика. Она чувствовала, как внутри нее пульсирует боль, отдаваясь гулом в ушах, и…

Вдруг все ушло.

Элизабет выждала еще мгновение, но боль ушла, и более того – таких сил она не ощущала в себе с тех пор, как они миновали Земмеринг.

Девушка смотрела на святого Стефана, на алтарь, расписные своды…

Выходит, что-то было в этом месте, в этом городе? Может, Господь особенно силен здесь, в этих церквях? И если так – может, ей можно еще на что-то надеяться?

– Хочу погулять еще немного по городу, – шепнула она Иоганну, чтобы не мешать молящимся.

– Если не разыщем Пруссака, ночью останемся без крыши над головой, – ответил тот с нажимом.

Элизабет склонила голову и посмотрела на него молящим взглядом. Лист вздохнул.

– Ну хорошо. Но прежде, чем опустится солнце, отправимся на поиски.

Элизабет лукаво улыбнулась и пошла по главному нефу к выходу.

«Ты посмотри, – подумал Иоганн. – Стоит девице посмотреть на тебя, как ты теряешь голову, точно французский солдат…»

Он невольно усмехнулся и стал нагонять Элизабет.

– Элизабет?

Лист стоял перед собором, но ее нигде не было.

– Я здесь, Иоганн!

Элизабет стояла рядом с часовней Магдалины и махала ему. Потом она развернулась и неожиданно столкнулась с монахом, так что едва не упала.

Монах проворно подхватил ее.

– Прости, дитя мое, я не хотел… – Он запнулся и посмотрел на нее внимательнее. – Элизабет?

– Отец фон Фрайзинг, – растерянно пробормотала девушка, а потом просияла от радости.

– Что ты здесь делаешь? И где Иоганн?

– Я здесь, брат… Или я, по-вашему, оставлю ее в этом гнезде разврата?

Иоганн подошел и протянул иезуиту руку. Тот улыбнулся и пожал ее.

– Вот так не ожидал…

В тени позади монаха стоял Базилиус, как всегда, безмолвный.

– Базилиус, – сухо приветствовал его Лист. Послушник кивнул с ухмылкой.

– Что привело вас в Вену? Я думал, вы продвигаетесь на юг…

– Да, это было… – начала Элизабет.

– Пришлось изменить планы, – перебил ее Иоганн. – И вот мы в Вене. Но мы недолго здесь пробудем.

Элизабет раскрыла рот, но так ничего и не сказала.

– Как ваши паломники? Доставили в сохранности? – спросил Иоганн.

– Разумеется. Хотя сомневаюсь, что им захочется когда-нибудь повторить такое. Но, как знать, возможно, пережитое чему-то их и научило… – Он помолчал мгновение. – Как у вас с бумагами? Раздобыли?

– Да, все удалось.

– Хорошо, хорошо… – протянул фон Фрайзинг и смерил их задумчивым взглядом.

Повисло молчание.

– Вы часто бываете в соборе? – спросила Элизабет.

Иезуит улыбнулся.

– Разумеется.

Девушка поняла, как наивно прозвучал ее вопрос, и покраснела.

– Нет-нет, Элизабет, тебе нечего смущаться. Время такое, что некоторым из братии следовало бы чаще обращаться к Господу. – Он помолчал немного, взгляд его упал на часовню. – Но я предпочитаю небольшие дома Божьи. Как эта вот часовня добродетельной Магдалины. Здесь я чувствую себя ближе к Господу, чем во всех этих дворцах. Хотя, бесспорно, выглядят они внушительно.

– Мы хотели немного погулять по городу, пойдемте с нами, – предложил Иоганн, но фон Фрайзинг отмахнулся.

– К сожалению, я должен идти. Однако если у вас будет время, навестите меня в монастыре иезуитов на Богнергассе. Я пробуду там несколько дней.

– Хорошо, мы к вам заглянем. – Лист пожал ему руку.

– Обещаем, – добавила Элизабет.

Фон Фрайзинг внимательно посмотрел на Иоганна.

– Буду рад вас видеть. Но еще больше буду рад, когда вы покинете город и доберетесь туда, где вас не станут искать.

– Мы недолго здесь пробудем, – ответил Иоганн.

Лжешь.

Листу казалось, что фон Фрайзинг видит его насквозь.

– Уверен, у тебя есть на то причины, Иоганн. Берегите себя. Omnia Ad Maiorem Dei Gloriam!

Монах развернулся, и они с послушником ушли с кладбища.

Элизабет сердито посмотрела на Листа.

– Иоганн, почему…

– Он порядочный человек – чем меньше ему известно, тем лучше. Поверь.

Девушка покачала головой.

– Не следует лгать слуге Божьему.

– Я не солгал ему, просто ничего не сказал.

Элизабет улыбнулась.

– Еще дедушка попрекал меня за такие отговорки.

Иоганн огляделся, потом торопливо поцеловал ее и взял за руку.

– Но меня ты попрекать не станешь?

Элизабет приняла безразличный вид.

– Если покажешь мне Вену.

– Как прикажете, капитан.

Они рассмеялись, и в звуке этом было столько тепла и энергии, что обоим стало легче на душе. Смех растаял среди надгробий, и Лист повел Элизабет в сторону рва.

У Чумного столба, окруженного лотками торговцев, слонялись нищие в надежде на подаяние. В основном это были покалеченные ветераны, и у многих недоставало конечностей.

Иоганн подал крейцер старому калеке.

– Где ты воевал?

Старик спрятал монету и оглядел Листа с ног до головы.

– Здесь. Против турков.

Тот улыбнулся.

– Тогда следует поблагодарить тебя.

Взгляд ветерана заметно потеплел.

– Спасибо. – Он посмотрел на людей, проходивших мимо колонны – зажиточные горожане свысока поглядывали на нищих, – и сплюнул на брусчатку. – Только вот что мне с этого? – Закашлялся. – Еще один крейцер, – продолжил калека, – и я расскажу вам, что это за колонна.

Иоганн помедлил в нерешительности и взглянул на Элизабет – та подошла к колонне и восхищенно ее рассматривала. Лист вручил старику еще одну монету.

Ветеран заговорил елейным голосом:

– В одна тысяча шестьсот семьдесят девятом году, когда разразилась чума, кайзер Леопольд Первый пообещал возвести памятную колонну, если черная смерть отступит. И в тот же год поставили деревянный столб, а позже заменили на этот, из белого мрамора. Это символ победы не только над чумой, но и над турками. Над позлащенными гербами парят ангелы, а над ними Святая Троица под венцом из золоченой меди, – нищий перекрестился. – И с тех пор Господь уберегает нас и от турков, и от черной смерти.

«Поистине божественное зрелище», – подумала Элизабет в восхищении и не в силах отвести взгляд. Она невольно сложила руки у груди.

Помоги мне, как помог городу во время чумы.

Иоганн заметил, как Элизабет смотрит на колонну. Он знал, как много значит для нее вера. «Быть может, мы не зря пришли сюда», – подумал Лист и с благодарностью кивнул калеке.

Внезапно солнце скрылось за крышами, колонна и площадь погрузились в тень. Иоганн, поежившись, шагнул к Элизабет, мягко обнял ее и прижался щекой к ее щеке.

– У нас будет время и завтра. Давай разыщем Пруссака.

Элизабет взяла его за руку.

– Когда видишь все это, сложно представить, как мы жили у себя в деревне, да?

– Города больше, но не лучше, – ответил Иоганн. – А чем больше людей в одном месте, тем больше зла творится. – Он сжал руку Элизабет. – Мне по душе небольшие деревни. Курить трубку по вечерам, и чтобы вокруг леса и луга, большего и не надо…

Девушка задумчиво огляделась. Улицы терялись в тени. Лист погладил ее по щеке.

– Нам пора, разыщем Пруссака. Как там говорил Шорш?

– Шультергассе… – вспомнила Элизабет.

– На Еврейской площади, правильно.

Иоганн подошел к ближайшему лотку с перезрелыми овощами.

– Как нам пройти к Еврейской площади? – спросил он торговца.

– Туда, отсюда рукой подать, – проговорил сквозь косматую бороду торговец и показал на северо-запад.

Лист взял Элизабет за руку, и они двинулись на поиски.

Иоганн и Элизабет шагали по извилистым грязным переулкам, стараясь не наступать в грязь. На небольшой площади они огляделись: на стенах домов были написаны названия расходящихся проулков – правда, не на всех.

Лист прочел надпись на латыни под барельефом, повествующем об изгнании евреев в 1421 году.

– Еврейскую площадь мы разыскали, осталось только…

– Шультергассе! – воскликнула неожиданно Элизабет и показала направо.

Иоганн легонько шлепнул ее по ягодице.

– Умница!

Шультергассе оказался еще уже, чем остальные проулки. «В случае чего здесь сразу образуется столпотворение», – подумал Лист.

Хорошо все продумал, Пруссак, другого я и не ждал.

День пошел на убыль, стало заметно холоднее. Иоганн остановился у высокой арки, заглянул во внутренний двор: маленький покосившийся дом с просевшей соломенной крышей, казалось, прислонился к стене высокого строения, словно решил перевести дух.

Они вошли во двор. Лист заглянул внутрь сквозь маленькое окошко, но в доме, по всей видимости, никого не было. Только куры суетились в клетке у стены.

Неожиданно распахнулось окно на втором этаже большого дома. Куры испуганно закудахтали. Иоганн поднял голову. Из окна высунулась тучная женщина. Волосы липли к ее потному лицу, в руках она держала деревянную кадку.

– А вы что здесь потеряли? – крикнула она.

Лист понял вдруг, что не знал даже настоящего имени Пруссака.

Плевать.

– Мы ищем Пруссака и его жену!

– Кого? – визгливо переспросила женщина.

– Пруссака и…

– А, этого! – Голос женщины стал еще пронзительнее. Она поставила ведро на подоконник и толстой рукой вытерла пот с лица. – Он сейчас там, где ему и место! – Она помолчала немного. – Под арестом он, сидит в клетке перед судом на рыночной площади! Будьте здоровы!

Женщина выплеснула содержимое ведра прямо во двор; протухшие объедки и экскременты брызнули во все стороны.

Иоганн отскочил, чтобы не попасть под брызги. Элизабет брезгливо зажала нос.

– Благодарю, сударыня! – съязвил Лист.

– Ну вас к черту! – крикнула женщина и захлопнула окно.

Иоганн взял Элизабет за руку. Та кивнула на нечистоты.

– А еще нас, крестьян, называют грязными…

Они пошли прочь со двора.

Они прошли до конца Шультергассе и еще издали увидели большую клетку на рыночной площади.

– Я думала, твой друг из порядочных горожан, – заметила Элизабет.

– Порядочность не уберегает от произвола, – с иронией ответил Лист. Ему тоже иначе представлялась эта встреча.

Над зданием суда зазвонили колокола часовой башенки. Перед клеткой из толстых железных прутьев лениво слонялись два стражника венской гвардии, вооруженные алебардами. В клетке сидели несколько пьяниц, дебоширы, бродяги и проститутки, вынужденные сносить насмешки прохожих. Хотя женщины пользовались всеобщим вниманием, выставляя напоказ свои прелести, чтобы не сидеть без дела, когда их выпустят.

Ветер приносил со стороны рыбного рынка запах гнили, который играючи перекрывал вонь, исходящую от клетки.

– Как же воняет этот город, – сказала Элизабет.

– У крестьян тоже не только цветами пахнет, – усмехнулся Иоганн.

– Но мы не выбрасываем все на улицу.

Пьяный, явно зажиточный горожанин с хитрым видом прохаживался перед решеткой. Потом встал, покачиваясь, перед потасканной женщиной и сально ухмыльнулся. Когда же он решил показать ей, что она еще чего-то стоит, и попытался облапать ее, стражник потерял терпение.

– А ну, отошла! – Он ударил алебардой по решетке, и женщина отпрянула. – И вы тоже отойдите, – сказал он бюргеру.

Тот, встав перед стражником, пролепетал:

– Благородному человеку нельзя уже за дамой поухаживать?

Стражник усмехнулся.

– Это не дама, а вы не благородный! Я повторять не стану! – Его тон был однозначен.

Бюргер подумал секунду-другую, а потом, пошатываясь, ушел прочь.

Иоганн и Элизабет понаблюдали за сценой.

– Не подходи близко, Элизабет, я скоро вернусь.

Лист обошел клетку и остановился у дальнего ее угла. Арестанты смотрели на него – одни с презрением, другие в надежде на подаяние. Лишь один человек, сидевший в самом углу, не шелохнулся. Иоганн прислонился к решетке и свистнул в его сторону.

– Говорят, пруссы дерутся как прачки…

Арестант вздрогнул, затем медленно поднялся. Он почти на голову был выше Листа; под коротко остриженными волосами проглядывали многочисленные шрамы, один из которых тянулся от левой щеки, пересекал ухо и заканчивался на затылке. Одежда на нем была простая, но вполне опрятная. Он гордо огляделся, шагнул к Иоганну – так уверенно, что бродяги посторонились – и прорычал в ответ:

– А тирольцы одеваются как прачки.

Заключенные отступили еще немного, ожидая грубой перепалки.

Внезапно оба рассмеялись. Стражники едва ли обратили на них внимание.

– Иоганн, дружище, что ты делаешь в Вене? – Мужчина притиснулся к решетке.

– Не так громко, Пруссак. – Лист понизил голос. – Мы тут ненадолго, пробудем несколько дней.

– Вы? – Узник навострил уши.

Иоганн кивнул в сторону Элизабет.

– Так ты все-таки не устоял? – Пруссак широко ухмыльнулся. – Можете остаться у меня и моей прелестницы, если не подыскали себе крышу.

– Я надеялся, что ты так скажешь. Но мы у тебя уже побывали. Там никого нет.

– Потому что вечерами моя ненаглядная жена подает в трактире «У улитки». Пойдешь туда, оглянись вокруг – и сразу увидишь служанку с самыми большими… глазами. – Он подмигнул Иоганну. – Ты сразу найдешь трактир. Иди вверх по улице Тухлаубен, а дальше налево. Потом увидишь недостроенную церковь, напротив нее и будет «Улитка». И вот еще, Иоганн…

Пруссак наклонился ближе и что-то шепнул Листу на ухо. Тот кивнул и ухмыльнулся.

– Спасибо. Когда тебя выпустят?

– Ну, у гвардейского лейтенанта против меня ничего нет, так что завтра, в худшем случае послезавтра.

– Ясно. До встречи, – Иоганн отсалютовал другу.

– Вольно! – по-солдатски прорычал Пруссак и ухмыльнулся ему вслед.

Когда Лист вернулся, Элизабет уже теряла терпение.

– Ну? Что он сказал?

– Не волнуйся, все улажено. Мы пойдем к его жене.

– Куда?

– В трактир.

Элизабет многозначительно взглянула на него. Иоганн улыбнулся и покачал головой.

– Нет-нет, она там прислуживает.

Позолоченные кресты иезуитского монастыря сверкали в последних лучах закатного солнца. Рабочие проворно спускались по строительным лесам, возведенным перед фасадом церкви. Едва оказавшись на твердой земле, они спешили покинуть пределы монастыря и завершить день в какой-нибудь харчевне.

Константин фон Фрайзинг стоял на коленях в своей убогой келье без окон. Он заканчивал вечернюю молитву.

– Omnia Ad Maiorem Dei Gloriam. – Иезуит перекрестился.

Фон Фрайзинг знал, что впереди у него много дел. Всякий раз по возвращении в Вену он проводил несколько дней в уединении и молитвах, обдумывая пережитое. Пытался понять, объяснить. Отсеять лишнее. Монах уже привык к тому, что сановникам угодно было слышать лишь то, что в их понимании служило высшему. На все прочее, возможно более правдоподобное, они не обращали внимания.

Фон Фрайзинг постоянно задавался вопросом, чьим высшим благом он руководствуется: своим или Его. Поэтому всякий раз обдумывал, что ему приукрасить, что приуменьшить, а о чем и вовсе умолчать.

Когда иезуит узнал, что в следующее странствие ему придется взять послушника, то поначалу принял это в штыки. Дорога и без того таила в себе множество испытаний, так теперь он вынужден еще и присматривать за этим юнцом. Юнцом, который, помимо всего прочего, поделится собственными впечатлениями, необдуманно, без оглядки.

С первой же встречи Базилиус не особенно ему понравился, и это явно не добавило поводов для радости. Тот факт, что послушник дал обет молчания, еще как-то скрашивало положение. Путешествие обещало быть не таким скверным.

И сегодняшним вечером оно будет окончено.

Иезуит поднялся, выпил немного воды и, сделав глубокий вдох, настроился на «самый длинный день», как он в шутку его называл.

Со времени последнего визита зал собраний ничуть не утратил былой роскоши. Всякий раз, когда фон Фрайзинг бывал здесь, внутреннее убранство производило на него впечатление. В особенности фреска, на которой Игнатий де Лойола принимал из рук Папы Павла III буллу «Regimini Militantis Ecclesiae».

Это событие положило начало сообществу Иисуса.

Его ордену.

Перед фреской стоял длинный дубовый стол. За ним восседал Франц Антон фон Харрах, епископ Вены. Рядом с ним сидели главы всех четырех орденов города.

По левую руку епископа сидели отец Виргилий Альберт, старейшина Общества Иисуса и давний друг фон Фрайзинга, и отец Генрих Фома фон Ройс, капуцин.

Справа расположился доминиканец, отец Бернард Вайер, внимательный и неподвижный, как статуя. В некотором отдалении от него занял место брат Иеремия Кляйнер из Ордена францисканцев.

И за маленьким столом перед ними устроился фон Фрайзинг, приводя в порядок свои записи. Позади него, чуть в стороне, скучал Базилиус, без всякого интереса разглядывая фреску.

В зале стояла тишина, все словно напряглось в ожидании. Иезуиту казалось даже, будто они стали частью фрески.

Потом тишину прорезал тяжелый голос епископа:

– Приветствуем, брат фон Фрайзинг! Рад принимать вас лично в Вене, учитывая, сколько хорошего рассказывал мне о вас мой предшественник, помилуй Господь его душу. Приветствую и своих собратьев за этим столом, которым уже выпадало счастье послушать ваши доклады из странствий.

Фон Фрайзинг был наслышан о добродушии нового епископа, но на такой восторженный прием он не рассчитывал.

– А поскольку мне, как, я уверен, и всем в этой комнате, не терпится услышать вашу историю, прошу вас, начинайте.

Епископ откинулся на спинку кресла, сложил руки на животе и сидел с таким видом, словно дожидался явления девы Марии.

Фон Фрайзинг поневоле подхватил торжественный тон епископа. Он театрально прокашлялся, раскрыл первую страницу своих записей.

– Для начала позвольте поблагодарить вас за ваши теплые слова. Я сразу перейду к делу, поскольку знаю, что времени у вас не так много. Особенно у брата Бернарда.

Он просто не мог удержаться от колкости: все в этой комнате знали, что любые допросы с пристрастием были в ведении брата Бернарда. В застенках доминиканцев в ожидании пыток томились сотни несчастных. Про Бернарда говорили, что он предпочитал лично проводить допросы, хоть это и не входило в его обязанности.

Фон Фрайзинг как-то раз видел его, когда давал последнее причастие одному из приговоренных под сводами доминиканского монастыря. Брат Бернард попался ему навстречу. По коридорам разносились вопли, лицо у доминиканца раскраснелось, глаза сверкали, как в лихорадке, мясистые губы были плотно сжаты. Белые одеяния были забрызганы кровью, и он походил скорее на мясника, чем на монаха, вершившего промысел Божий.

– Продолжайте, брат.

Епископ махнул рукой. Брат Бернард пробуравил фон Фрайзинга взглядом, но ничего не сказал.

Иезуит начал свое повествование, которое охватывало три года странствий: из Вены его путь пролегал до самого севера, в курфюршество Брауншвейг-Люнебург, через французское королевство и до Испании.

Он заверял, что в силу своих возможностей старался проверить все сообщения о чудесах, видениях и случаях одержимости. Он разговаривал со всеми свидетелями, родными и высшим духовенством, тщательно изучал места, где происходили чудесные явления. Но, как и всегда, сообщения в большинстве своем были беспочвенны или просто выдуманы, зачастую из зависти или недоброжелательства.

О чем-то фон Фрайзинг умолчал.

Не стал он рассказывать о крестьянской девочке в затерянной среди болот деревне: она корчилась в судорогах и говорила на чужих наречиях, пока фон Фрайзинг долгими молитвами не добился ее исцеления.

Не рассказал и о событиях в пещерах в глуши испанских гор.

Поступи он иначе, орда доминиканцев и прочих цепных псов уже сорвалась бы в путь, чтобы допросить всех, кто имел отношение к происшедшему. А что последовало бы за этим – фон Фрайзинг прекрасно знал. Однажды он уже совершил ошибку, рассказав в этом зале слишком много. И повторять ее не собирался.

Вкратце изложив ход своих странствий, иезуит почувствовал, как разочарован епископ. И он знал, что последует дальше: подробное описание всех событий, которое затянется до поздней ночи. В лучшем случае.

Константин невозмутимо продолжал и прерывался, только когда усердные служки приносили вино и воду или меняли выгоревшие свечи.

Старейшины орденов старались подмечать важные факты или делали вид, что подмечают, что-то записывали и время от времени ввязывались в теологические диспуты. Только брат Бернард хранил молчание и ловил каждое слово, произнесенное иезуитом.

День стремительно угасал, и в окнах домов зажигались огни. Если перед каким-то домом имелся уличный фонарь, хозяева выходили и зажигали масляные лампы, и улицы озарялись светом.

Элизабет была измотана – события прошедшего дня отняли у нее последние силы. Она поглядывала краем глаза на Иоганна и видела, что и он устал не меньше. Сколько времени прошло с тех пор, как они покинули деревню? Казалось, миновали целые годы, и само путешествие проходило как во сне: Буркхарт и паломники, схватка на Чертовом мосту, поддельщик, повешенный на городской стене, и вот теперь Вена, громадная, восхитительная и пугающая одновременно…

– Пришли, – неожиданно сообщил Лист.

Элизабет вздрогнула – должно быть, она задремала на ходу.

– Как спалось? – спросил Иоганн с улыбкой.

– Я не…

– Знаю-знаю.

Он взял ее за руку и повел через площадь, где возвышалась недостроенная церковь, обставленная строительными лесами. Напротив нее находился трактир, и изнутри доносились музыка и смех. Над входом покачивалась деревянная вывеска с красной витиеватой надписью – «У улитки».

– Что ж… – произнес Лист и направился к двери. Элизабет последовала за ним.

Их окутывали клубы дыма, и в первый миг пелена казалась непроницаемой. С огромным трудом Иоганн отыскал взглядом свободный стол. Они сели.

Сразу навалилась усталость. Только теперь они по-настоящему осознали, что целый день провели на ногах, и передышка казалась благословением.

Элизабет рассматривала гостей в зале: бюргеры и ремесленники, рабочие, учителя и церковные служители, поденщики и прочий люд – все мирно сидели за общими столами, пили вместе, играли в карты и курили. Настроение царило самое непринужденное. Два музыканта развлекали публику звуками флейты и скрипки.

Элизабет сняла жилет и снова огляделась.

– И как мы ее узнаем?

В этот момент к ним подошла одна из служанок. Пруссак ничуть не преувеличил, подумал Иоганн. Грудь ее, казалось, вот-вот выпрыгнет из тесного корсажа. Длинные темные волосы падали на плечи, и только редкие морщины на лице выдавали, что ей около сорока лет. Женщина с грохотом поставила на стол три пустые кружки, которые несла в руках.

– Что желаете? – спросила она бойко, с легким баварским выговором.

– Ты – Йозефа Крамер?

Прямота Иоганна привела служанку в замешательство.

– А кто спрашивает?

– Мы – друзья твоего мужа, и он отправил нас сюда, – сказала Элизабет.

– Вот как? Кто угодно может заявиться и назваться его другом… Повыспрашивайте где-нибудь в другом месте!

Она вновь подхватила кружки.

– Не очень-то любезно для баварской улитки! – с задором ответил Иоганн.

Служанка замерла, а у Элизабет от неожиданности отвисла челюсть. Женщина наклонилась к Иоганну.

– А ты не прочь ляпнуть что-нибудь поглупее? – Она громко рассмеялась. Элизабет уже ничего не понимала.

Лист рассмеялся в ответ.

– Это наш конек! Ничего другого не придумал.

– Порядок, – Йозефа присела за их стол. – И кто же вы такие?

– Это Элизабет. А я Иоганн. Мы с Пруссаком…

– Тот самый Иоганн, товарищ Хайнца? Он мне столько про тебя рассказывал… Вот уж не думала, что увижу тебя когда-нибудь!

Йозефа крепко поцеловала его в щеку и прижала к себе.

– Мы тоже рады, – ответил Лист, порядком растерянный.

Элизабет бросила на него ревнивый взгляд.

Йозефа выпустила его, лицо у нее сияло от радости.

– Я подсяду к вам, когда народу поменьше останется. Вы голодны? Есть хотите?

Элизабет раскрыла рот, но служанка не дала ей ответить.

– Конечно, вы голодны. Жаркое я бы вам сегодня не советовала, оно… – Йозефа сделала паузу. – Да вам лучше не знать. А вот свиные ножки вполне себе. С хлебом и пивом? Сейчас принесу.

Она вскочила и поспешила за угощением.

– Старый пьянчуга, и нашел себе такую развеселую девицу… Подумать только! – одобрительно произнес Иоганн.

– Ну, не такая уж она и развеселая, – в голосе Элизабет сквозило раздражение.

Лист поцеловал ее в лоб.

– Брось. Ты знаешь, что я имел в виду.

В ту же секунду вернулась Йозефа и поставила перед ними две кружки пива.

– Приятного отдыха.

Она отошла к соседнему столу. Иоганн поднял свою кружку.

– За нас, – и пододвинулся к Элизабет. – Я люблю тебя, ты ведь знаешь, – сказал он тихо.

Девушка кивнула.

– И я тебя.

И все-таки Элизабет чувствовала себя неуютно. Должно быть, с дороги она выглядела ужасно, и присутствие такой красивой и жизнерадостной женщины, как Йозефа, не добавляло ей уверенности. Она подняла кружку.

С первого глотка Иоганн ощутил, как горло обдало холодом. Он закрыл глаза, и прохлада разошлась по всему телу; хмельная горечь приятно вязала нёбо. Он с наслаждением вытер пену с губ и на какой-то миг стал похож на ребенка перед рождественской елью.

– По-моему, здесь не так уж плохо, – сказал Лист с улыбкой.

Йозефа не обманула – еда была превосходная: копченые свиные ножки, щедро натертые чесноком и майораном, и пышный хлеб с хрустящей корочкой. Наконец они утолили голод, и Иоганн запил съеденное пивом. Впервые за несколько недель он сумел по-настоящему расслабиться.

Лист посмотрел на Элизабет: она ела с завидным аппетитом. «Порой жизнь оборачивается к лучшему», – подумал он. После долгих лет в бегах у него появилась женщина, будущее и…

Ну, и что же ты забыл в этом городе?

Иоганн невольно стиснул зубы. Возникшее было приятное чувство вмиг улетучилось.

Ну? Что ты здесь делаешь, Лист?

Иоганн подавил внутренний голос и вновь принялся за еду.

Посетители понемногу расходились. Йозефа подсела к ним и поставила на стол три стакана со шнапсом.

– Это за мой счет, – заявила она.

Они выпили – Элизабет лишь пригубила – и Йозефа начала рассказывать.

Пруссак жил в Вене случайными заработками и нередко ночевал в этом трактире. Что заметила не только Йозефа, но и несколько человек из городского патруля, которые часто отдыхали здесь после очередной смены. А они постоянно подыскивали подходящих людей, особенно с военным опытом. И вот уже два года как Пруссак – или Хайнц, как его здесь называли – поступил к ним на службу и с тех пор добился хорошего положения.

Кто действительно не питал к нему уважения, как и вообще к патрулю, так это венская гвардия. Для них патрульная служба со дня ее основания была бельмом на глазу. Между ними постоянно возникали разногласия, потому как их зоны ответственности не имели четких границ, а подчинялись они различным инстанциям.

Эти разногласия часто выливались во взаимные аресты, особенно тех – сообщила со вздохом Йозефа, – кто был слишком остер на язык, как и ее любимый муж. Обычно Хайнц возвращался домой через пару дней. Но в этот раз он связался с лейтенантом Шикардом, командиром венской гвардии. Нищие постоянно терпели побои от его людей, и Пруссак встал на их защиту. Не то чтобы он сочувствовал нищим, но подобные акции приводили к ненужному кровопролитию на улицах.

Лейтенант Шикард отправил Пруссака за решетку, и поэтому тот еще не скоро сможет приступить к своим обязанностям.

– Служебным и супружеским, – добавила с ухмылкой Йозефа.

– За Пруссака! – Иоганн поднял стакан.

Женщина рассмеялась, и они громко чокнулись.

Пиво текло рекой. У Элизабет уже слипались глаза, и после четвертой кружки она сдалась. Но Йозефу это не смутило, и она продолжала рассказывать.

Когда Пруссак примелькался в трактире, она задумалась, почему такой видный мужчина охотнее проводит время здесь, а не дома с женой. Получалось, что жены у него не было – или это была несносная мегера. Вскоре Йозефа выяснила, что Пруссак холост. Они поладили с первого дня. А поскольку ее муж умер год назад от дизентерии, а своих детей она похоронила еще младенцами, Йозефа предложила Хайнцу перебраться к ней. И ни разу не пожалела об этом.

– Выпьем по стаканчику за это. – И она налила Иоганну шнапса.

Фон Фрайзинг чувствовал усталость, но старался не подавать виду. В отличие от Базилиуса, который то и дело ронял голову на грудь.

– И, как уже часто бывало, в завершение своих странствий я отправился к ним.

Настроение в зале мгновенно переменилось. Епископ потянулся, отец Виргилий взбодрился, глотнув воды, брат Бернард вскинул свою свиную голову, и даже Базилиус стряхнул с себя сон.

– К сожалению, я снова вынужден разочаровать вас, мои собратья, поскольку деревня, как и ее жители, уничтожена чудовищным пожаром. А поскольку зима в этом году особенно суровая, то и «изгоям», как называли их крестьяне, не суждено выжить.

Ропот разочарования пронесся по залу.

Епископ подался вперед.

– Отец Виргилий перед собранием рассказал мне о них. Вы уверены, что они мертвы?

– Боюсь, что да, – твердо ответил фон Фрайзинг и перекрестился. – Упокой Господь их души.

– Значит, брат Бихтер ошибался, – задумчиво произнес отец Виргилий. – Весьма прискорбно, ведь это был один из немногих знаков…

– Откуда в вас такая уверенность, брат Константин? – резко перебил его брат Бернард. – Вы видели все своими глазами?

Фон Фрайзингу стало не по себе. Если прежде все сводилось к недосказанности, то теперь речь заходила о неприкрытом обмане. Но что ему оставалось? Он давно уже понял, что в уродстве «детей Овена» не содержалось Божьего знамения и пути к спасению – это было лишь доказательством уязвимости человека. Не возникало сомнений в том, что после перенесенных страданий им открыт путь на небеса, но это было их личное дело.

И никого больше не касалось, в особенности брата Бернарда.

– Спрашиваю еще раз, брат Константин, – заговорил громче доминиканец. – Вы видели все своими глазами?

Все взоры были обращены на него, отмалчиваться дальше он не мог. Но кто доказал бы им обратное?

Фон Фрайзинг кивнул.

– Да, я все видел.

Напряжение сразу спало, и лишь брат Бернард покачал головой и взглянул на Базилиуса. Послушник поднялся и кашлянул.

– Боюсь, что это не так, братья мои.

Фон Фрайзинг вздрогнул, словно рядом с ним ударила молния.

Брат Бернард самодовольно усмехнулся.

– Поведайте же, брат Базилиус, как все было.

Отец Виргилий ударил кулаком по столу.

– При всем уважении, с каких пор здесь дают слово послушникам?

Базилиус невольно отступил на шаг.

– Будет вам, отец Виргилий, – сказал брат Бернард, и голос его звучал угрожающе спокойно. – Если в присутствии троих упадет кувшин с вином, происшедшее можно рассмотреть, по меньшей мере, с трех точек зрения. В особенности, если кто-то осознанно пытается, скажем так, приукрасить причины этого падения, – при этих словах он пристально посмотрел на фон Фрайзинга. – В том числе и по этой причине послушника Базилиуса Совино отправили с братом Константином. Двум парам глаз видно больше, чем одной, разве не так?

Фон Фрайзинг почувствовал, как лицо его наливается кровью.

– И вы заверили меня, что он соблюдает обет молчания? Это… – Иезуит вскочил с места.

– Успокойтесь, брат Константин, – невозмутимо продолжал Бернард. – Он действительно принял обет молчания. От которого я освободил его сегодня утром.

Внутри у фон Фрайзинга все кипело от злости. Все были наслышаны о его отношении к доминиканцам. Но отправить с ним послушника ради слежки – даже со стороны Бернарда это было дерзостью.

– Если, по-вашему, это несправедливо, – доминиканец раздумчиво помолчал, – то можете выразить свое возмущение в Риме.

– В Риме? – вырвалось у епископа.

– Базилиус Совино – подопечный самого Папы. И отправился в это странствие по личному его желанию. Я думал, вы в курсе дел…

Брат Бернард вынул письмо со сломанной печатью.

Отец Виргилий вскочил.

– Но это…

Епископ Харрах жестом призвал всех к спокойствию. Отец Виргилий и фон Фрайзинг опустились на свои места.

– Говорите, брат Базилиус, – обратился епископ к послушнику.

Когда Базилиус закончил, в зале повисла мертвая тишина.

Фон Фрайзинг смотрел на фреску на стене. Он знал, что будет дальше. Если повезет, то его просто…

– Вам есть что сказать, брат фон Фрайзинг? – Голос Бернарда походил на лай гончей собаки.

Фон Фрайзинг сделал глубокий вдох и посмотрел на епископа.

– Послушник сказал правду. Причина, по которой…

– Причина в данный момент не имеет значения! – перебил его доминиканец.

Епископ молчал – было очевидно, кто теперь в этом зале играет главную роль.

Отец Виргилий обратился к фон Фрайзингу, в голосе его звучала усталость:

– Как мне ни жаль, я вынужден поместить вас под домашний арест, брат Константин.

Эти слова из уст старейшины ордена ранили фон Фрайзинга хуже пощечины. Все кончено, доминиканцы уличили его и теперь могли поручить его обязанность кому-то из своих людей. А он окончит свои дни деревенским священником в каком-нибудь анклаве или будет влачить жизнь архивариуса. При одной только мысли об этом монаха бросило в пот.

– Господа, уже поздно, и я уверен, у нас еще будет время, чтобы уладить это недоразумение. – Епископ поднялся, давая тем самым понять, что встреча окончена.

– Разумеется, – невинно ответил брат Бернард. – Я уверен, это чистое недоразумение. И его святейшество в Риме не найдет повода для обиды.

Фон Харрах едва заметно вздрогнул, и фон Фрайзинг понял, что доминиканец ударил по больному.

Епископ покинул зал, старейшины капуцинов и францисканцев последовали за ним.

Фон Фрайзинг в ярости повернулся к Базилиусу:

– И вот твоя благодарность за то, что я несколько раз спасал тебе жизнь?

– Я лишь исполнял указания, брат, как и вы. – Послушник ухмыльнулся и выскользнул из зала.

Фон Фрайзинг остался один. Отзвучали шаги за дверью, тихо шипел воск сгоревших свечей, лица на фреске одно за другим погружались в тень.

Когда догорела последняя свеча, иезуит медленно вышел из зала.

Когда ушел последний из посетителей, Йозефа закрыла трактир. Холодный воздух шквалом ворвался в легкие, и выпитое дало о себе знать в полной мере. Элизабет повисла на плече Иоганна, Йозефа уцепилась с другой стороны и пропела:

– Вперед, мой милый, – к дому!

Лист взглянул на строительные леса перед трактиром.

– Что здесь будет?

– Еще одна церковь для святош, – с презрением ответила Йозефа.

– Наверняка она будет красивой, как и другие, – пробормотала Элизабет.

Служанка рассмеялась.

– Чего в Вене не хватает, так это еще одной церкви!

Пошатываясь, они пошли по безлюдным проулкам. Йозефа вела себя громче всех и без конца сыпала трактирными шутками.

Когда они свернули на Шультергассе, навстречу им вынырнули две фигуры. Иоганн машинально шагнул вперед, загородив собой женщин, но потом понял, что это всего лишь ночной патруль.

Стражники были вооружены алебардами, один из них держал масляную лампу.

– Время позднее, дамы и господа! – сурово произнес первый; второй держался чуть позади.

Элизабет виновато понурила голову. Лист понимал, что со стражниками лучше не связываться. Им часто приходилось сталкиваться со всевозможным сбродом, и шуток они не терпели.

Но Йозефу это, похоже, ничуть не смутило.

– И как вы только догадались? – спросила она язвительно.

Стражник покраснел от злости.

– Документы, и поживее!

Иоганн попытался было образумить Йозефу, но та и не думала униматься.

– А вы читать умеете? – Она прыснула, и стражники медленно подняли алебарды.

Но прежде чем дело приняло серьезный оборот, Йозефа отмахнулась.

– Вы что, так и не узнали меня? Я жена Хайнца!

Стражник поднял лампу и поднес поближе к ее лицу. Губы его растянулись в ухмылке.

– Йозефа… Повезло вам, а в другой раз попадется кто-нибудь другой, – он опустил лампу. – Ступайте, благополучно вам добраться. И в следующий раз, как будешь разливать, припомни нашу доброту.

Йозефа смотрела на него как осел.

– Ганс. Мое имя Ганс, – сказал стражник и снова ухмыльнулся.

– А я Карл, – добавил его напарник. – Не забудь!

– Ганс и Карл. Я запомню, – пообещала Йозефа, стараясь при этом сохранять серьезный вид. Потом кивнула Иоганну и Элизабет, и они продолжили путь.

Впечатление, какое производил внешний вид дома, внутри только усилилось: в комнате как будто не было ни единой ровной стены. Покрытые копотью балки чуть прогибались посередине, и от этого потолок казался еще ниже, так что Иоганн невольно пригибал голову.

Но когда Йозефа зажгла несколько свечей, в комнате стало куда уютнее. Оштукатуренные стены были украшены вышивкой, по углам стояли оловянные вазы с засушенными цветами, а лавка застелена пестрым покрывалом. Рядом с чугунной печью в углу были аккуратно сложены дрова, над ней висели несколько копченых колбас.

«Неплохо устроился, дружище», – подумал Иоганн.

– Спать будете здесь; наверху только одна комната, и занимаем ее мы с Хайнцем, – сказала Йозефа. – Сейчас принесу матрас и одеяла.

Она направилась было к двери, но внезапно остановилась.

– Вы ведь обвенчаны? – спросила женщина с убийственно серьезным видом. – Это приличный дом.

Элизабет покраснела.

– Мы…

– Это была шутка. – Йозефа рассмеялась.

– Засунь куда подальше свои шутки! – резко ответила девушка.

В комнате повисла тишина. Элизабет сама от себя такого не ожидала. Но не смогла сдержаться. Она падала от усталости, и эта женщина ее раздражала.

– Ладно, не бери в голову. – Йозефа ухмыльнулась и вышла.

Она поднялась по скрипучей лестнице на второй этаж. В следующую секунду сверху что-то упало.

– Надеюсь, этого хватит! Доброй ночи! – крикнула Йозефа, а затем послышался глухой удар.

Очевидно, она упала в кровать.

Иоганн взял у подножия лестницы соломенный матрас и шерстяное одеяло. Он разложил матрас под столом и расстелил одеяло для Элизабет.

– Мне жаль, что я так обошлась с ней, Иоганн.

– Не забивай голову. Не думаю, чтобы она обиделась.

– В самом деле?

Лист кивнул.

– Она работает в трактире, не забывай. От местных пьянчуг и не такое можно услышать. К тому же здешние жители всегда были остры на язык. Но когда приходит час, на них можно положиться. Турки узнали это на собственной шкуре.

Элизабет умыла лицо в деревянной кадке и легла на узкий матрас.

– Доброй ночи, – пробормотала она.

– Спи крепко.

Иоганн свернулся на скамье и мгновенно уснул.

Хлопнула входная дверь. Иоганн и Элизабет резко проснулись.

В комнате стояла Йозефа, уперев руки в бока.

– Уже проснулись, засони? – спросила она громко. – Семь часов почти.

Сквозь маленькое окно падал свет и резал Иоганну глаза. В висках стучало после всего выпитого накануне.

Элизабет натянула одеяло на голову.

Йозефа поставила на стол кувшин козьего молока и буханку хлеба на доске.

– Угощайтесь.

Она отломила ломоть хлеба, сделала большой глоток из кувшина и вышла во двор.

Иоганн поднялся и подошел к столу. Тоже отломил немного от буханки, стал жевать. Когда тесто размякло во рту, он глотнул молока, теплого, по всей видимости только надоенного. В любой другой день оно показалось бы ему нектаром богов, только не этим утром.

Лист поборол подступившую к горлу тошноту и постарался не обращать внимания на стук в висках.

С улицы вдруг донеслась ругань. Поскольку Элизабет снова уснула, Иоганн решил осмотреться. Свежий воздух пошел бы ему на пользу, и кроме того, ему стало любопытно, что там произошло.

Во дворе стояла Йозефа.

– Свинья! – выругалась она и выплеснула ведро воды, чтобы смыть нечистоты, под которые Иоганн чуть не угодил накануне.

Он подошел к колодцу, устроенному посреди двора, и взялся за ворот.

– Она-то знает, что на улицу помои выливать запрещено, вот и выплескивает все во двор! – Йозефа посмотрела в окно второго этажа. – А теперь, конечно, не решается выглянуть, потому как знает, что я зашвырну ей это дерьмо обратно в окно! – прошипела она и погрозила в сторону дома. Затем подошла к колодцу. Иоганн наполнил ее ведро свежей водой.

– Спасибо, Иоганн. Когда здесь жили евреи, на улицах было чисто. Но со свиньями вроде этой… – Она попыталась успокоиться. – Они с супругом, видно, неделю копят дерьмо, лишь бы не таскать лишний раз на улицу. Боюсь представить себе, как у них воняет! – Йозефа сплюнула на стену дома. Потом взяла ведро и смыла остатки нечистот. – Как говорится, семью и соседей не выбирают.

Лист молча кивнул и поднял новое ведро воды. Поставил его на край колодца, сделал глубокий вдох и окунул голову.

Холод, как ударом, вытеснил все прочие чувства: стук в висках, скверный привкус во рту, тошноту.

Это было восхитительно.

Когда он вынырнул, Йозефа ухмылялась.

– К нашему шнапсу нужно привыкнуть, это не ваше разбавленное пойло.

Лист рассмеялся.

– Окажешься в Тироле, попробуй травяной водки. Вот потом и поговорим.

– Чтобы вас перепить, в Тироль тащиться не обязательно. – Йозефа забрала у него ведро и скрылась в доме.

Иоганн вошел следом за ней. Элизабет, еще сонная, сидела за столом, закутавшись в одеяло, и ела с завидным аппетитом.

– Маловато вчера мяса было? – подстегнула ее Йозефа и принялась ворошить кочергой угли в печи.

– Маловато, да и на вкус так себе, – сухо отозвалась Элизабет.

Хозяйка отложила кочергу.

– Быстро учишься, – подмигнула она девушке.

– Аппетит снова проснулся, – сказала Элизабет. – Наверное, весна приближается.

– Или все дело в венской кухне… Как бы там ни было, Хайнц сегодня выходит – утром сказал мне. Если хотите, можете после обеда сходить за ним. А я пока приготовлю что-нибудь на ужин.

– Звучит неплохо, – согласился Лист.

Элизабет отложила ломоть хлеба.

– Иоганн, а мы посмотрим город? Время есть, а вчера я так устала, что и половины не заметила.

Он колебался. Чем больше высовываться, тем выше вероятность, что кто-нибудь их узнает.

Иоганн Лист. Дезертир. Живым или мертвым.

– Иоганн? – Элизабет смотрела на него с надеждой.

Он медленно покачал головой.

– Вообще-то, я хотел раздобыть для тебя лекарство, чтобы…

– Но мне уже гораздо лучше.

Лист внимательно посмотрел на нее. Верно – она выглядела вполне здоровой, почти как раньше, в деревне. Если для нее это так важно, то с лекарством можно и повременить.

– Ну… хорошо.

Элизабет просияла.

Стук в дверь разбудил фон Фрайзинга. Монах растерянно протер глаза – должно быть, он все-таки задремал. Заспанный иезуит открыл дверь.

У порога стоял, беспокойно озираясь, отец Виргилий.

– Позволите?

Не дожидаясь ответа, он вошел в келью. Фон Фрайзинг прикрыл дверь, теряясь в догадках. Еще ни разу он не разговаривал с отцом Виргилием в этой комнате. Здесь было тесно даже одному человеку.

– Пришли проверить, не сбежал ли я? – спросил устало фон Фрайзинг.

– Это последнее, о чем я подумал бы, дорогой друг, – начал отец Виргилий. – Вы должны понять, что я не мог поступить иначе. Это единственная возможность выиграть время, чтобы другие поумерили пыл. И поверьте, я потрясен не меньше вашего. Бернард, должно быть, не один год вынашивал свой замысел – и улучил-таки момент.

– Но почему…

Виргилий положил руку ему на плечо.

– Тот, кто творит чудеса, приумножает влияние своего ордена. И собственную власть. Вы же, напротив, действовали ради общего блага и не думали о власть имущих. С такой точки зрения вы не подходили для своих задач.

– Тогда мне, вероятно, следовало выбрать иного наставника. – Фон Фрайзинг заглянул собеседнику в глаза.

Тот едва заметно улыбнулся.

– И все-таки ваш доклад меня удивил. Что вами двигало?

Фон Фрайзинг сел на жесткую кровать и потер лицо, словно бы хотел оттереть следы лжи.

– В сущности, я сказал правду. Если я и умолчал об Иоганне и Элизабет, это потому, что не счел это достойным внимания. А поскольку я недавно встретил их в Вене, мне не хотелось упоминать о них. Бернарду непременно захотелось бы… – он сделал паузу, – расспросить их подробнее. Это лишь вопрос времени.

Отец Виргилий кивнул.

– Для ближнего и за ближнего. Этим вы и ценны… и слабы.

Фон Фрайзинг посмотрел на наставника и почувствовал, как в нем закипает злоба.

– Оба они хорошие люди и хотят лишь, чтобы их оставили в покое. А то, что Кайетан Бихтер был отщепенцем и видел то, что хотел увидеть, – так я и раньше об этом говорил, – он повысил голос.

– Не надо злиться, – не менее резко одернул его отец Виргилий. – Я и сам понимаю, что произошедшее в деревне было следствием скорее суеверия, а не божественного вмешательства. Но есть другие, люди более могущественные, которые не хотят принимать это во внимание.

Фон Фрайзинг молча смотрел на своего наставника. Тот повернулся к двери.

– Я попытаюсь выяснить намерения брата Бернарда. Наберитесь терпения и прекратите биться головой в стену. Omnia Ad Maiorem Dei Gloriam.

Отец Виргилий постоял в ожидании ответа, однако фон Фрайзинг хранил молчание. Затем вздохнул и вышел.

Дверь закрылась, и тишина наполнила келью.

– Omnia Ad Maiorem Dei Gloriam, – прошептал наконец фон Фрайзинг.

Он знал, что это еще далеко не конец.

День как будто был создан для прогулки. В воздухе пахло весной, теплый ветер уносил прочь зловоние улиц. Иоганн и Элизабет, бродя по городу, посмотрели кайзерскую крепость и городскую лечебницу, поели пирожков со сливой на Новом рынке и угостились местными блюдами.

Наевшись, они отправились встречать Пруссака, но улицы оказались запружены людьми так, что невозможно было пройти.

– Что там происходит? – Элизабет поднялась на цыпочки, чтобы разглядеть хоть что-то.

– Не знаю. Вижу только помост и…

Элизабет тоже разглядела помост и худого мужчину, который поднялся по ступеням. Он повернулся к толпе, и его голос разнесся над площадью.

– Бродяга и бездельник Вальтер П. был пойман на месте преступления, когда пытался обокрасть порядочного человека Игнаца Зайфрида, в то время как суженая Вальтера, Трауде К., также взятая под стражу, отвлекала его внимание.

Глашатай выдержал театральную паузу, чтобы у горожан была возможность криками выразить свое негодование.

– Поскольку их вина безоговорочно доказана, они понесут наказание, чтобы впредь каждому человеку в любом городе и селении было известно об их злодеянии, дабы уберечься от них!

Четверо крепких служителей втащили приговоренных на помост. У мужчины был жалкий и растерянный вид. Женщина вопила.

Двое подручных схватили приговоренного и прижали головой к плахе. Когда к нему шагнул палач с длинным, остро заточенным ножом, мужчина попытался высвободиться.

Тщетно.

Быстрым движением палач отсек ему нос. Из раны хлынула кровь. Мужчина захрипел, захлебываясь в собственной крови.

Женщина заплакала и отвернула лицо. Толпа восторженно гудела. Элизабет прижалась к Иоганну и закрыла глаза.

Кто-то из подручных прижег обрубок носа раскаленным железом, и кровь остановилась. Вор потерял сознание. Его бросили рядом с помостом и взялись за женщину.

Женщина отчаянно извивалась, но ее, словно перышко, подтащили к плахе и прижали лицом к луже крови.

– Прошу, пощадите, мне нужно кормить пятерых детей! – взмолилась она.

Палач невозмутимо склонился над ней и резким движением отсек ей сначала левое ухо, а затем и правое. Женщина пронзительно визжала, пока ей не прижгли раны.

Несчастная потеряла сознание, и ее бросили рядом с мужчиной. Толпа хлопала и гудела.

Толпа стала расходиться. Люди воодушевленно обсуждали представление, довольные тем, что в городе стало чуточку безопаснее.

Элизабет не хотелось открывать глаза. Зрелище само по себе было неприятным, но радость толпы, восторженные крики – это было еще хуже. Ей стало дурно.

Иоганн наклонился к ней и поцеловал в лоб.

– Все позади, – сказал он и провел рукой по волосам. – Это были преступники. Что бы с нами стало, если б у нас украли деньги?

– И все-таки они люди, – упрямо возразила Элизабет и вытерла слезы.

Она посмотрела на брусчатку в брызгах крови, на два неподвижных тела возле помоста. От той легкости, какая охватила ее во время прогулки, не осталось и следа. Надежда, которая зародилась в душе накануне, у Чумного столба, растаяла. Солнечные лучи уже не дарили тепло – они отражались от кровавых пятен и резали глаза.

И снова эта боль в шее – она пульсировала тихо и непрестанно…

Иоганн направился было к клетке, но тут почувствовал едва заметное прикосновение. Он машинально тронул кошелек, спрятанный во внутреннем кармане, но опоздал – кошелька там уже не было. Лист огляделся и увидел оборванца, торопливо идущего прочь.

– Эй! – крикнул он. – А ну стой!

Оборванец бросился бежать. Обо всем позабыв, оставив Элизабет одну посреди площади, Иоганн устремился в погоню.

Миновав рынок, вор резко повернул вправо и едва не налетел на двух гвардейцев. Лист не отставал и сам в последний миг сумел избежать столкновения.

– Что за… а ну стоять, вы оба!

Иоганн обернулся на бегу: стражники бросились следом за ними.

Вор мчался так, словно за ним гнался сам дьявол. Он лавировал среди прохожих и использовал любую возможность, чтобы стряхнуть преследователя.

Иоганн быстро нагонял вора, хотя сердце уже рвалось из груди.

Не уйдешь!

Один из стражников, довольно тучный, уже сдался и тяжело привалился к стене дома, расстегнув рубашку, чтобы легче было дышать. Его напарник продолжал погоню.

Вор завернул в тесный проулок и оглянулся: Иоганн преследовал его по пятам, а за ним мчался стражник с алебардой. Навстречу им выкатила повозка, и вор не упустил свой шанс.

Он побежал прямо на коренастого мерина, который тянул повозку, нагруженную тяжелыми бочками. В последний момент бросился на землю, оказался сбоку от лошади и схватился за провисший ремень уздечки. Лошадь от неожиданности дернулась и повернула в сторону. Повозка стала медленно заваливаться набок. Извозчик с руганью соскочил с козел, бочки ударились о брусчатку и разбились. По проулку рекой разлилась навозная жижа.

Ремень внезапно порвался, вор поскользнулся и упал в жижу. В следующий миг он был погребен под повозкой.

Иоганн увидел торчащую из-под повозки руку – пальцы судорожно вцепились в его кошелек. Он наклонился и забрал мешочек. Пальцы дернулись и застыли.

– Попался, пес!

Иоганн развернулся. К нему из последних сил, с трудом удерживая алебарду, бежал стражник. Бежать было поздно – тот оказался слишком близко. Оставалось только действовать. Когда гвардеец сделал замах, Иоганн резко пригнулся, в мгновение ока очутился у него за спиной и ударил в ухо. Стражник взвыл и выпустил алебарду. Лист толкнул его лицом в стену, развернулся и скрылся среди столпившихся зевак.

Иоганн сидел на глинобитном полу у печи и вертел в пальцах монету. Он до сих пор злился на себя за свое поведение. Когда Лист пришел на рыночную площадь, Элизабет там уже не было. Поэтому он вернулся в дом Пруссака, где его ждали Элизабет и Йозефа. Облегчение при их виде быстро сменилось чувством стыда.

Девушка сидела за столом, но даже не посмотрела в его сторону. По ее глазам было видно, что она недавно плакала.

Йозефа одарила Иоганна сердитым взглядом.

– Замечательно, оставить любимую одну посреди незнакомого города…

Только дурак не признает собственных ошибок. А ты и есть дурак!

Иоганн поднялся и подошел к ним.

– Элизабет, прошу, прости меня, – сказал он негромко.

– За что? – спросила она, и голос у нее дрожал.

– За то, что оставил тебя одну, – продолжал Иоганн. – Я думал только о том, как бы нагнать этого мерзавца, и… Мне очень жаль.

Элизабет подняла на него глаза.

– Правда?

– Да.

Девушка встала и прижалась к нему.

– Я вдруг почувствовала себя такой одинокой…

Лист обнял ее, ощутил тепло ее тела.

– Я люблю тебя, – прошептал он. – И горжусь тобой. Сама отыскала дорогу… ты просто рождена для жизни в городе.

Элизабет невольно рассмеялась.

– Как и ты – для работы в кузне, – подстегнула она его.

Йозефа смотрела на них, и на душе у нее стало тепло. «Эти двое поладят», – подумала она.

Затем оглядела комнату. Колбаса, сыр, яйца, свежий хлеб и вино – все было готово к приходу Хайнца. Но ее муж до сих пор не возвращался, и Йозефа начинала беспокоиться.

– Где он пропадает? – спросила она, глядя на Иоганна.

Лист покачал головой.

– Пруссак, которого я знал, наверняка сходил бы еще выпить за освобождение и…

В это мгновение распахнулась дверь. Иоганн и Элизабет резко обернулись, Йозефа машинально схватилась за длинный нож, лежавший на столе.

– Попались, проходимцы! – прогремел раскатистый голос, и в комнату вошел Пруссак.

– Хайнц! – в восторге крикнула Йозефа, выронила нож и бросилась мужу на шею.

Пруссак страстно поцеловал ее, взявшись при этом ладонями за ягодицы.

Лист усмехнулся. Элизабет стало неловко от такой невоздержанности. Пруссак оторвался от жены и шагнул к девушке.

– Пусть вас ничего не смущает – жизнь слишком коротка, чтобы жеманиться, сударыня! – Он поклонился и поцеловал ей руку.

Элизабет густо покраснела.

– Ну, хватит, – вмешался Иоганн и строго посмотрел на друга. – Старый обольститель!

Пруссак привлек его к себе и обнял так крепко, что Лист едва не задохнулся.

– Ну, что, старый бродяга! Всё на защите невинных дам, а?

Они рассмеялись от души. Такая встреча нравилась Иоганну куда как больше. Пруссак выпустил его. В нос Листу ударил до боли знакомый запах – пять дней в одной камере с бродягами и ворьем не прошли бесследно.

– Французские духи? – спросил он друга.

– Это чтоб отбить у тебя невесту. – Пруссак ухмыльнулся и посмотрел на Йозефу. Потом бросил взгляд на накрытый стол. – Замечательно, все как я люблю… Только вот кое-чего не хватает!

Он подошел к массивному сундуку, стоявшему под лестницей, достал бутыль и с громким стуком поставил ее на стол.

– Вот, промочите горло.

И с этими словами скрылся за дверью.

Элизабет растерянно посмотрела на Иоганна. Тот сел за стол и ответил ей невинным взглядом.

Пруссак вскоре вернулся: он наскоро умылся, с его лица и рук стекала вода. Без всяких колебаний недавний узник схватил жену за руку и потащил ее к лестнице, крикнув Иоганну и Элизабет:

– Мы ненадолго!

– Это уж как получится, – рассмеялась Йозефа.

Они поднялись к себе в комнату.

– В этом весь Пруссак. – Иоганн откупорил бутыль и сделал большой глоток.

Ну кто бы мог подумать.

Лист с трудом проглотил и сделал над собой усилие, чтобы удержать шнапс в себе. Потом протянул бутыль Элизабет.

– По твою душу. Ваш краутингер.

У девушки загорелись глаза.

– Ты шутишь.

Иоганн кивнул.

– Не представляю, откуда Пруссак достал его. Как будто знал, что я приду, – добавил он с иронией.

Элизабет понюхала из горлышка. Действительно – аромат трав сложно было с чем-то спутать. Она сделала большой глоток.

Мгновенно вспыхнули воспоминания.

Тироль. Деревня. Дедушка.

Элизабет проглотила настойку, как будто не пробовала ничего вкуснее.

– Деду пришлось бы по вкусу.

В глазах у нее стояли слезы. Иоганн обнял ее и поцеловал.

– Не сомневаюсь.

Несколько мгновений они хранили молчание. Сверху доносился тихий ритмичный скрип. Иоганн улыбнулся.

– Давай поедим, это может и затянуться.

Они принялись за еду. Скрип между тем становился громче; теперь стали слышны страстные стоны. То, что их могут услышать, Пруссака и Йозефу, по всей вероятности, не смущало.

– Как он верно подметил, жизнь коротка, – проговорил Лист и пододвинулся к Элизабет. – Надеюсь, для Йозефы она окажется не слишком короткой.

Элизабет смущенно улыбнулась.

По дому разнесся вскрик облегчения. Иоганн поднял глаза к небу.

– Свершилось! – произнес он торжественно.

– Аминь, – добавила Элизабет и хихикнула.

Через некоторое время на лестнице показалась Йозефа, растрепанная и красная. Следом за ней спускался Пруссак, в чистой одежде.

– Долго же ты переодевался, – заметил с усмешкой Иоганн.

– Я бы так не сказала, – рассмеялась Йозефа и опустилась на лавку рядом с Элизабет.

Пруссак взял кувшин вина и разлил по кружкам до самых краев.

– За вас!

Они выпили.

– А теперь рассказывай: где тебя носило все эти годы? – спросил Иоганн у своего друга.

Пруссак откусил от копченой колбасы и принялся рассказывать с набитым ртом.

После того как солдаты их с Иоганном отряда расправились с офицерами, он несколько дней прятался на дереве от поисковых отрядов. Когда те ушли, попытался выяснить, где их лагерь. Но их подразделение уже выдвинулось дальше. Остались только те, кто угодил в руки к солдатам: им вспороли животы и оставили умирать – остальным в назидание.

– Подвесили вверх тормашками, – рассказывал Пруссак. – Я будто в ад попал. Один посреди выжженной равнины, вокруг их изуродованные тела, и повсюду воронье кружит… – Он запнулся и уставился в пустоту.

Йозефа взяла его за руку. Пруссак рассеянно сжал ее и продолжил повествование.

Сначала он намеревался вернуться домой, в Пруссию, но по пути наткнулся на убитых паломников. У одного из них нашлись документы, и к тому же он оказался урожденным пруссаком.

– И вот с тех пор я Хайнц Вильгельм Крамер.

– Тебе всегда везло, старый ты черт, – Иоганн покачал головой.

– Что есть, то есть, – Пруссак снова откусил от колбасы. – А голод, как знаешь, не тетка.

Элизабет рассмеялась. Йозефа, которая в сотый раз слышала эту шутку, закатила глаза.

– Но тебе-то, дружище, тоже грех жаловаться, а? – Пруссак кивнул на Элизабет.

– Да, дела пошли на лад… Понемногу.

– Что произошло?

Иоганн задумался на секунду, а потом все рассказал. Как попал в плен к французам, как его пытали и как ему удалось сбежать. Как он пришел в заснеженную деревушку. И о невероятных событиях, которые последовали позже. О них…

Пруссак и Йозефа, словно завороженные, позабыв про еду, слушали Иоганна.

– И вот мы здесь, с поддельными документами, ищем случая переправиться по Дунаю и оставить все позади, начать новую жизнь, – закончил Лист свой рассказ.

Пруссак разлил шнапс по стаканам.

– За новую жизнь. Которая без прежней ничего не стоила бы!

Они вновь принялись за еду. Когда все наелись, Йозефа завернула остатки в холсты и убрала все в сундук, а недоеденные колбасы повесила обратно в угол.

– Я, пожалуй, лягу спать. – Элизабет зевнула и посмотрела на Иоганна, но тот помотал головой.

– Мы поговорим еще с нашим… Хайнцем.

– Как хочешь. Доброй ночи.

Девушка поцеловала его, взяла соломенный матрас с одеялом и расположилась поближе к печи. Затем вынула свою книжку и грифель и стала писать, хотя глаза у нее уже слипались.

– Не засиживайтесь. – Йозефа тоже поднялась, поцеловала мужа и вышла из комнаты.

– Пить наши женщины все-таки не умеют, – Пруссак усмехнулся.

– Вчера мне так не показалось.

Пруссак небрежно махнул рукой. Потом откинулся на скамье и раскурил трубку, выпустил кольцо дыма. Вид у него был задумчивый.

Поленья потрескивали в печи, Иоганна тоже понемногу разморило. Они наслаждались тишиной, которая теплым покрывалом застлала все вокруг.

Лист взглянул на Элизабет. Та уснула, уронив голову на книгу. Он подошел к ней, осторожно достал книгу и положил рядом с матрасом. Затем поцеловал ее и вернулся к Пруссаку. Тот довольно улыбался.

– А теперь без шуток, Иоганн. Куда ты собираешься?

– Я же говорил, – Лист почувствовал себя застигнутым врасплох, и сон как рукой сняло. – По Дунаю в Зибенбюрген. Там царит религиозная вольность, и законы исполняются не так сурово.

– Зибенбюрген? – Пруссак смерил Иоганна критическим взглядом. – И поэтому вы с юга пришли сюда, хотя куда проще было бы идти на восток? Иначе говоря, напрямик к Зибенбюргену?

Пора раскрывать карты.

– Конечно, – начал Иоганн шепотом, – есть еще одна причина, почему мы здесь. – Он посмотрел на Элизабет, но девушка крепко спала. – Шорш рассказал мне, и ты, наверное, уже знаешь… Фон Пранк здесь, в Вене!

Пруссак промолчал, но Лист понял по его взгляду, что ему известно куда больше.

– Ты знал об этом?

Пруссак по-прежнему молчал.

– Ответь!

Снова повисла тишина; неестественно громко потрескивало пламя в печи.

Наконец Пруссак собрался с духом.

– Да, черт возьми, я знаю, – вздохнул он. – Давно уже знаю. И поверь мне, первой моей мыслью было заколоть эту свинью. Чтобы он медленно истек кровью за то, что сделал с нами и с нашими товарищами. Только вот…

– Что? – Иоганн возвысил голос, внутри него закипала ярость.

– Дружище, не будь дураком. Я наконец-то обрел то, ради чего стоит жить, и умирать мне ни к чему.

– Но…

– Никаких «но». Допустим, мне и впрямь удалось бы к нему подобраться. Застрели я фон Пранка у всех на глазах, мне проще было бы следующую пулю пустить себе в лоб. Конечно, я мог где-нибудь подкараулить его. Прикончить его и сбежать. Только вот куда? Да еще с Йозефой… По-твоему, ей бы понравилась такая жизнь?

Иоганн молчал. Он понимал, что Пруссак прав, и все-таки позиция друга приводила его в бешенство.

– Если начистоту, то и мне такая жизнь не пришлась бы по вкусу. У меня теперь есть крыша над головой, и под задницей теплый матрас. Каждую ночь. И женщина, которая меня любит. Месть не стоит того, чтобы ставить все это на кон. – Пруссак ухватил Иоганна за плечо. – Поверь, дружище, я лучше один день проживу со своей женой, чем проведу остаток жизни без нее. И тебе не помешало бы подумать над этим. Элизабет вроде бы хорошая девушка. То, что она терпит тебя, уже что-то значит, – ухмыльнулся он. – Поразмысли над этим. У тебя не было бы шансов. Как и у нее.

Иоганну нечего было сказать. Так неожиданно было слышать это от старого товарища, который не раз во время войны втягивал его в самые отчаянные авантюры. Пруссак изнежился – или поумнел.

Иоганн разрывался на части. В глубине души он понимал, что проиграет, но жажда мести была неодолима.

Лист. Мы до тебя доберемся.

Собственной жизнью он особенно не дорожил, но Элизабет одна не справилась бы, в этом Пруссак был прав.

Элизабет.

Его новая жизнь. Его ответственность. Его любовь.

И неожиданно все встало на свои места. Иоганн понял, что должен делать. Он взглянул на товарища, толкнул его в плечо.

– Чертов умник.

Пруссак поднял кружку.

– Подумать только… Уж если упрямый тиролец это усвоил – то есть еще надежда для человечества.

Они выпили, и Пруссак снова налил.

– Я когда-нибудь давал тебе плохие советы?

– Ну, если не считать твоей идеи с тем борделем в Брешии.

Они от души рассмеялись. И потом до поздней ночи вспоминали былые дни, не забывая при этом про вино и шнапс.

Элизабет разбудил пронзительный крик петуха. Она протерла глаза. От печи приятно тянуло жаром; первые солнечные лучи падали в окна, пробиваясь сквозь густой табачный дым.

Девушка поспешно спрятала в сумку свои записи, как будто кто-то мог их прочесть. Затем встала, закутавшись в одеяло, подошла к окну и открыла его. Прохладный утренний воздух ворвался в комнату, разогнал дым.

Элизабет обернулась и увидела Иоганна: он спал, свесив голову с лавки, и тихо похрапывал. Должно быть, она что-то пропустила накануне.

Возможно, оно и к лучшему.

Пруссак сумел добраться до лестницы и лежал поперек ступеней. Судя по топоту на втором этаже, Йозефа тоже проснулась.

Элизабет улыбнулась, она даже не думала сердиться. Иоганну сегодня и без того придется несладко; кроме того, дед всегда говорил, что мужчине время от времени необходимо выпить. Лучше всего – дома, чтобы он не наворотил глупостей.

Она вышла во двор и подобрала четыре яйца из-под насеста рядом с домом. Подставила лицо солнцу, наслаждаясь слабым, но уже ощутимым теплом. Зима, которой, казалось, конца не было, понемногу отступала.

Все обернется к лучшему.

И, как накануне, словно в насмешку над ее надеждами, в шее вспыхнула боль…

Ощущение тепла растворилось, Элизабет поспешила вернуться в дом.

Йозефа разбудила мужа, вылив ему на лицо кружку холодной воды.

– Просыпайся, милый! – пропела она. – Кто так пьет, тому и поработать не грех.

Пруссак фыркнул и встряхнулся, как промокший пес.

– Лучше прибей меня! – простонал он жалобно, но все-таки медленно поднялся.

Элизабет потрясла Листа за плечо.

– Иоганн, вставай.

Тот заворочался, но продолжал спать. Пруссак, пошатываясь, подошел к столу.

– Предоставь это мне; я знаю, как его поднять, – он подмигнул ей.

Элизабет нерешительно отступила.

– Ладно, если он останется жив.

Пруссак ухмыльнулся и в ту же секунду скривил лицо.

– Будь проклят шнапс, даже улыбаться больно…

Он взял бутыль с травяной водкой, склонился над Иоганном и раскрыл ему рот.

– Чем окончился день предыдущий, с того должен начаться день следующий. Это я усвоил от нашего квартирмейстера в Италии.

С этими словами он влил шнапс Иоганну в рот.

Сначала ничего не происходило. Потом Лист распахнул глаза, закашлялся, вскочил и пулей вылетел из комнаты.

Звуки, которые доносились со двора, были красноречивее любых слов. Элизабет бросила на Пруссака хмурый взгляд.

– Что? – Хайнц пожал плечами. – Он ведь пока жив.

Когда друзья немного ожили, все собрались за накрытым столом. Завтрак состоял из хлеба с салом, супа и разбавленного вина. Йозефа и Элизабет с аппетитом принялись за еду, Иоганн с Хайнцем попытались себя заставить поесть.

«Все, – думал Лист, с усилием разжевывая кусок пересохшего хлеба. – Одного такого вечера для Вены будет достаточно. В следующий раз – в Зибенбюргене».

После еды Пруссак откинулся на скамье и раскурил трубку.

– Вы должны понимать, что с этими документами на борт попасть не так просто.

– Почему? – спросила Элизабет.

– Потому что любой капитан будет тщательно проверять их, ведь он несет ответственность за груз и пассажиров. Ваши проблемы станут его проблемами.

– Поэтому я и хотел прежде переговорить с тобой, – ответил Иоганн. Он понемногу приходил в себя и мог более или менее ясно рассуждать. – Ты знаешь кого-нибудь, у кого есть собственное судно? Какого-нибудь торговца, которого не сильно заботят документы…

– Хайнц знает кучу народу. Уверена, среди них найдется такой, кто вам поможет, – пообещала Йозефа.

– Твоими бы устами, женщина… – проворчал Пруссак. – Но я посмотрю, что тут можно сделать. Скумекаем что-нибудь.

Йозефа потрепала его по щеке.

– Вот и я о том же!

– И без тебя голова гудит…

Женщина закатила глаза и повернулась к Элизабет.

– Мужчины… Сначала пьют как лошади, а потом жалуются как дети.

Вена, весна 1704 года

Вокруг все лучилось оранжевым светом, и последние клубы утреннего тумана комками ваты лежали на пастбищах.

– Каждый раз сердце радуется, когда смотрю на это, – мечтательно произнес Пруссак.

Иоганн не стал спорить. Вид с речной башни открывался просто великолепный. Здесь горы не перекрывали обзор, и шеренги домов не давили своей массой. На западе Новый канал отделялся от Дуная, и плоскодонные баржи подплывали к самым воротам. Там их загружали, и они плыли к востоку, чтобы снова войти в русло реки.

По другую сторону канала вырастал Леопольдштадт, а за ним была разбросана россыпь островков, с севера отсеченных Дунаем.

Над головой кружили птицы, а внизу, на берегу, суетились десятки рабочих, разгружая баржи, и повозки нескончаемым потоком пересекали ворота. В порту царил упорядоченный хаос, как в муравейнике, не прерываясь ни на минуту.

– И нас могут там поймать? – недоверчиво спросил Иоганн.

– Не будь таким наивным, эти судоходцы неладное за версту учуют. К тому же на пути есть несколько таможенных застав… – Пруссак вдохнул прохладный воздух. – Есть у меня на примете один человек, с кем можно переговорить. Хотя… – Он взглянул на Иоганна. – Ты мог бы остаться здесь, в Вене.

Лист посмотрел на друга так, словно не слышал шутки более глупой.

– Ты в своем уме? В городе, похожем на крепость, которую охраняет тысяча стражников с фон Пранком во главе? С тем же успехом можно голым задом сесть на улей – меньше шансов, что покусают.

– В этом все и дело, дружище. Никто не додумается искать тебя в логове льва. Посмотри на меня: мне не приходится прятаться. Даже наоборот. Я постоянно на виду и даже с лейтенантом гвардии не боюсь связываться. Поэтому я тот, кто я есть, а не тот, кем был прежде.

Иоганн признал, что в таком подходе была своя логика. И все-таки…

– Элизабет не будет счастлива здесь. Когда уляжется восторг от всего нового, городские стены станут не защитой для нее, а тюрьмой.

– Если вдруг передумаете, наши двери всегда открыты.

Лист кивнул с благодарностью – он знал, что может положиться на старого друга. Затем вынул трубку и принялся было набивать ее, но его остановил осуждающий взгляд Пруссака.

– Что?

– Здесь нельзя курить.

Иоганн уставился на него в недоумении.

– На улицах Вены курить запрещено – меры против пожаров.

– Думается, мне здесь тоже не очень-то понравится, – кисло ответил Лист и спрятал трубку в карман.

Во дворе царило умиротворение. Пруссак вновь заступил в караул, Йозефа отправилась на рынок.

Иоганн сидел на скамейке и вырезал из дерева. Элизабет между тем набирала воду в колодце. Она наполнила ведро и понесла в дом, на ходу улыбнувшись своему любимому.

Впервые за все время Лист мог расслабиться, не тревожиться о том, что принесет им следующий день или час. Все, казалось, шло своим чередом: Пруссак искал для них баржу, Йозефа их баловала, и даже Элизабет выглядела теперь счастливей. Кроме того, с тех пор как они оказались здесь, она немного прибавила в весе. «Значит, ей становится лучше», – подумал с усмешкой Иоганн. Он был доволен.

Довольство ослепляет.

Но в этот раз ему не хотелось прислушиваться к внутреннему голосу.

– Не хочешь присесть? – окликнул он Элизабет.

Девушка вышла из дома, смахнув с лица прядь волос.

– Только ненадолго. Надо еще печь растопить, иначе суп придется есть сырым… – Она села рядом с Иоганном, взяла его за руку и положила голову ему на плечо. – Так спокойно… Надолго ли? – И закрыла глаза.

– Будем надеяться, – Лист погладил ее по волосам.

Лучше еще один день с любимой женщиной, чем остаток жизни без нее.

Пруссак сказал то, что Иоганн не смог выразить словами. Он ощутил незнакомое доселе спокойствие.

– Элизабет… как, по-твоему, могли бы мы остаться здесь, в Вене?

– Сомневаюсь. Здесь слишком тесно и суетливо. Где будут резвиться наши дети?

Уверенность, с какой она говорила о детях, заставила Иоганна задуматься. Он никогда прежде не задавался этим вопросом. Да и с чего бы? Сначала война, потом жизнь в бегах… Но теперь, если все сложится… наверное, время пришло и Элизабет подарит ему детей. И он, в свою очередь, сможет дать то, чего сам никогда не имел.

Любовь. Безопасность. Семья.

– Пруссак еще ни разу меня не подводил. Я уверен, он найдет кого-нибудь, кто поможет нам.

Элизабет прижалась к нему и обхватила ладонями его лицо.

– Я знаю.

Она нежно поцеловала его, не обращая внимания на людей, которые проходили мимо ворот и украдкой бросали на них взгляды.

Высокие двери в библиотеку доминиканского монастыря резко распахнулись.

– Епископ Франц Антон фон Харрах! – дрожащим голосом объявил худой послушник.

Епископ по-отечески потрепал послушника по голове и вошел в зал, все стены которого были заставлены книжными стеллажами.

Брат Бернард поднялся из кожаного кресла и с радостным видом пошел навстречу епископу. Он ждал этого визита.

– Какая приятная неожиданность! Рад приветствовать вас в наших стенах.

– Брат Бернард! – начал епископ, сопроводив свои слова театральным жестом. – Что мне сказать? После той досадной дискуссии мне не хотелось увещевать вас при всех, поэтому я делаю это сейчас. Подобные раздоры мне не по нраву, – произнес он с тревожной миной.

Бернард знал, что истинная цель визита откроется после этих словоизлияний. Поэтому он подыграл и виновато потупил взор.

– Я этого не хотел, ваше преосвященство. Прошу простить мою неловкость.

Епископ охватил его за плечи в знак прощения.

– Но я согласен с вами, брат Бернард, в том, что не стоит беспокоить Рим подобными пустяками.

Бернард кивнул с пониманием.

– Это не в нашей компетенции. Правда… – Он помедлил, ожидая реакции епископа.

– Правда?

– Не хотите ли пройтись со мной? Похоже, я столкнулся с одной проблемой… – Бернард показал в сторону двери.

Епископ принял приглашение, и они пошли бок о бок. Базилиус, как всегда безмолвный, последовал за ними и шагал на почтительном отдалении.

Они неторопливо пересекли библиотеку и прошли по длинному коридору, который упирался в маленькую дверь. Сквозь высокие окна по левую руку падал свет, противоположную стену украшали портреты известных доминиканцев.

– Что за проблема? – спросил наконец епископ.

– Не совсем проблема… скорее даже загвоздка, от которой лучше избавиться. Видите ли, какой толк от нашего согласия, если другие сеют ложь и раздоры?

– На что это вы намекаете?

– Базилиус говорил о двух попутчиках, которые ушли из деревни. Мужчина и женщина, но, по всей вероятности, неженатые.

– Не понимаю, что вы хотите сказать этим.

– Что, если они расскажут про них? Вам известно, как народ воспринимает подобные истории. За несколько дней город охватят беспорядки, и вы прекрасно понимаете, что скажет на это Его Святейшество в Риме.

Епископ задумчиво кивнул. Они медленно приближались к двери в конце коридора.

Бернард краем глаза поглядывал на епископа. Пойдет ли он на поводу?

– Поэтому следует на корню пресечь эти истории, пока они не разошлись и не оказали своего пагубного влияния, – продолжал доминиканец.

Фон Харрах снова кивнул.

– Их следует разыскать и образумить, согласны? – добавил Бернард и бросил наживку епископу.

– Разумеется, брат, разумеется… Но как же их разыскать? Это невозможно. Проще найти иголку в стоге сена, – епископ издал смешок.

– Я и сам так подумал. Но, по счастливому совпадению, несколько дней назад Базилиус встретил обоих. Здесь, в Вене.

По удивленному взгляду епископа Бернард понял, что добыча в ловушке. Оставалось только затянуть петлю.

– С вашего согласия, я бы мог начать поиски. Конечно, без огласки.

И завязать.

– И кому же вы доверитесь с таким деликатным поручением?

Они были почти у двери.

– Думаю, я уже нашел подходящего человека, – заявил Бернард и торжественно распахнул дверь.

Из глубины темной комнаты шагнул человек в военной форме и поклонился.

– Фердинанд фон Пранк; готов служить, ваше преосвященство.

С наступлением сумерек небо затянули тяжелые тучи, и вот небо словно прорвало. Под проливным дождем горожане выбегали, только чтобы зажечь фонари, и, не считая редких повозок, улицы опустели. Собор Святого Стефана серым саркофагом вздымался над крышами домов, из сточных желобов фонтанами хлестала вода.

Пруссак шел быстрым шагом, и Элизабет едва поспевала за ним. Иоганн замыкал маленькую колонну. Идти было недалеко, но вскоре все промокли до нитки.

Пруссак скрылся в подворотне и остановился перед лавкой. Молния высветила контуры жестяного чудовища рядом с деревянной вывеской. Странное существо, помесь дракона с крокодилом, стерегло вход в бакалейную лавку «У лакомого червя».

– Надеюсь, мы не перед лавкой договариваться будем? – спросил Иоганн.

– Ты ведь не всерьез? – Пруссак скривил губы и дернул шнур, свисающий из ниши в стене.

Из лавки послышался тихий звон колокольчика.

– А нельзя было встретиться на его барже? – Элизабет подхватила подол, насквозь пропитанный водой.

– Он предпочитает сначала познакомиться со своими пассажирами.

Пруссак прислушался, но за дверью было тихо, и никаких шагов. Выждав еще немного, он снова дернул за шнур.

Шум дождя по мостовой гулом отдавался в ушах. Краткие интервалы между молниями и громовыми раскатами говорили, что гроза бушевала прямо над ними.

Миновала, казалось, целая вечность, прежде чем скрипнули засовы. Дверь чуть приоткрылась, и наружу высунулось худое лицо с орлиным носом. Взглянул на гостей, прищурился, после чего отворил дверь и знаком пригласил их войти.

Элизабет стало не по себе. Иоганн тоже напрягся. Он отодвинул полу плаща и положил ладонь на рукоять ножа.

Мужчина шел впереди. В руке у него покачивалась масляная лампа, и причудливые тени плясали по стенам лавки. Всюду лежали связки трав, свертки и прочие товары, неразличимые в темноте.

За прилавком был тесный проход, а за ним лестница в подвал.

Мужчина стал молча спускаться по стоптанным ступеням. Пруссак и Элизабет последовали за ним. Иоганн шел последним.

В подвале были слышны лишь приглушенные раскаты грома. По стенам стекали тонкие ручейки, в воздухе стоял запах плесени.

С подножия лестницы открывался просторный склад, в котором громоздились ящики с надписями на самых разных языках. Иоганн, Элизабет и Пруссак были не одни: перед ними стоял пожилой господин в меховом плаще. За его спиной выстроились еще три человека – вероятно, телохранители.

Мужчина, который привел их, встал позади.

Иоганн оценил положение. В подвал спускалась угольная шахта, но сбежать по ней было невозможно. Несколько слуховых окон в глубине склада находились слишком высоко и снаружи, скорее всего, были забраны решетками. Узкая лестница, по которой они спустились, в случае нападения превращалась в смертельный капкан.

Идеальная ловушка.

Элизабет, подойдя к Листу, вцепилась ему в руку. Он сжал ее ладонь, попытался приободрить, хотя и ему было не по себе.

Мужчина в меховом плаще шагнул вперед. Свет лампы упал ему на лицо, исчерченное морщинами. Он смотрел на вымокших посетителей.

– Как я слышал, вам нужно переправиться по Дунаю? – Голос у него был хриплый и безучастный.

– Только мне и моей жене, – ответил Иоганн ровным голосом.

– И дальнейшие расспросы, как я понимаю, неуместны?

Взгляд его постоянно перебегал с Иоганна на Элизабет. Левый глаз у него был молочно-белый. На мгновение в памяти у Листа вспыхнули жуткие воспоминания: другой подвал, такой же темный, и белый закатившийся глаз – и повсюду они, безжалостные, кровожадные…

Иоганн стряхнул с себя наваждение и кивнул.

– Я не могу рисковать, принимая на борт двух беглецов, – просипел мужчина.

– Мы не беглецы, нам нужно только избежать досмотров.

Господин злорадно захихикал.

– Брать бы по гульдену каждый раз, когда слышу это…

Элизабет забеспокоилась не на шутку. И Хайнцу собственная идея казалась уже не такой удачной.

– Скажите, от кого вы скрываетесь, господин…

– Иоганн Лист. Моя жена чиста перед законом, а меня, если хотите знать, разыскивают как дезертира. И раз уж вам это известно, то и вы окажетесь вне закона, если не сдадите меня сию же минуту.

– Ну-ну, – протянул собеседник. – А кто узнает, что вы сюда приходили? – Он ухмыльнулся, а за ним и его люди.

Иоганн взялся за рукоять ножа и, чуть сместившись, занял удобную позицию для выпада.

– Спасибо за потраченное время! – Он взял Элизабет за руку и подтолкнул ее в сторону лестницы. – Но если вы не хотите нам помогать…

– Довольно! – разнесся по складу громкий голос, и из темноты выступил еще один мужчина. – Я услышал достаточно!

Пожилой господин отступил в сторону. «Еще одна марионетка», – подумал Иоганн.

Новый собеседник шагнул вперед и протянул Иоганну руку.

– Граф Самуэль Мартин фон Бинден. Вы искали меня. – Высокого роста, с проседью на висках, он явно не терпел возражений. – Прошу простить за этот спектакль, но никогда не знаешь наперед, с кем имеешь дело.

– Понимаю, – Иоганн пожал протянутую руку. Он заметил, с каким недоверием Элизабет рассматривает графа.

– Значит, вас разыскивают как дезертира… Обвинение нешуточное. Полагаю, у вас были веские основания?

Иоганн пожал плечами.

– Зависит от точки зрения.

– Верно подмечено, господин Лист. Вы бы знали, какие небылицы мне приходилось выслушивать…

– Как и мне, – Иоганн заглянул ему в глаза. – Но есть ли у нас причины доверять вам?

По выражению лиц графа и его подчиненных он понял, что такого вопроса ему еще никто не задавал.

– Я… – Фон Бинден на мгновение задумался. – Скажем так, тоже не сторонник властей. В особенности католических.

– Вы протестант? – В голосе Элизабет прозвучал ужас.

– Совершенно верно, дитя мое, и нас не так много осталось в Вене. Потому-то я в меру возможностей стараюсь помочь единоверцам и тем, кто по каким-то причинам оказался в бегах. Конечно, если вы согласитесь принять помощь от протестанта.

Элизабет смущенно промолчала. Кто, в конце концов, давал ей право судить? И как знать, правду ли говорил священник в деревне, когда приписывал протестантам все грехи? Во всяком случае, этот человек совершал благое дело.

– Грабители, убийцы и прочее отродье, конечно же, в расчет не идут, – добавил с усмешкой фон Бинден. – Вы можете двинуться по Дунаю на юг, до Малой Валахии. А оттуда – на север, до самого Зибенбюргена. Там у закона руки коротки, не то что здесь.

– И сколько вы возьмете с нас, граф фон Бинден?

– Я не наживаюсь на несчастье других. Вы платите за пропитание, по пять крейцеров в день. И можете сойти на берег в любой момент, когда причалит баржа. Во время путешествия я бы попросил вас оставаться в трюме, чтобы не привлекать внимание. Особенно впечатлительных пассажиров, – граф подмигнул Элизабет, не выказывая при этом нахальства. Затем, сделав паузу, продолжил: – Если вас устраивает, одна из моих барж отплывает через два дня, перед рассветом. Она причалила прямо напротив Речной башни. Джонатан будет ждать вас у ворот Красной башни.

Человек, который привел их, поклонился.

Иоганн взглянул на Элизабет, и та кивнула.

– Значит, договорились, – он пожал графу руку. – Благодарю за великодушие.

– И я желаю вам благополучно добраться.

Граф почему-то отвел взгляд и торопливо пожал руку Пруссаку. Элизабет поклонилась, и Джонатан повел их наверх.

Мощным порывом ветра распахнуло створку витражного окна, и дождь хлынул в зал. Базилиус вскочил с места и с трудом затворил окно.

Фон Пранк впился зубами в жареного карпа и пальцами затолкал кусок в рот. Отец Бернард откинулся в кресле и тяжело дышал, готовый взорваться в любую секунду. На столе перед ними были разбросаны остатки обильной трапезы, которой могло бы насытиться целое семейство. Еще несколько щук, сваренных в жире, дожидались своей очереди.

– Тогда мы согнали зачинщиков в деревню в окрестностях Зента. Собрали всех во дворе, окруженном стеной, – говорил фон Пранк, вытирая жирные пальцы о жилет.

– И учинили над ними расправу, полагаю? – прогудел Бернард и громко рыгнул.

– Не сразу. Это была превосходная возможность очистить местность от предателей, недовольных и сочувствующих. Мы их всех переловили, и только тогда сожгли двор дотла.

– Да, возможность упускать никак нельзя, – согласился Бернард. – Посмотрите, как действует церковь в Вене. Стратегия церкви не сильно-то отличается от военной, – он снова рыгнул. – И мы переловим последних протестантов, будь они прокляты.

Он взял богато украшенный кубок и поднял за здоровье фон Пранка.

Тот, в свою очередь, отпил из своего кубка, припомнив тот миг, когда епископ назвал имена разыскиваемых людей. Неужели это тот самый убийца, дезертир Иоганн Лист, от которого он, фон Пранк, едва унес ноги?

Он вспомнил ту ночь, так, словно все произошло только вчера.

Сияние полной луны.

Кровь его офицеров.

Унизительное бегство.

Они так ценили Листа за его отвагу и товарищеский дух, и никто даже подумать не мог, что именно этот человек с горсткой предателей учинит расправу над офицерами. Ведомый странным порывом уберечь жизни местного населения…

Просто смешно!

Приказы существуют, чтобы их исполняли, а не подвергали сомнению. И если фон Пранк приказывал уничтожить деревню, выжечь долину или целую страну, его люди должны были подчиняться. До чего они докатятся, если каждый будет поступать как ему вздумается и станет судить, что есть справедливость? Это недопустимо среди солдат. Такое следовало пресекать на корню.

Если это действительно тот самый Иоганн Лист, то нельзя было ждать от судьбы подарка более щедрого.

– Я вот еще о чем спросить хотел, святой отец, – начал фон Пранк, опустошив кубок. – Почему эти двое из деревни так важны для вас? Какая опасность может исходить от пары крестьян?

– Дело не в этих двоих, а в том, что случилось в их деревне. Я долгое время наблюдаю за теми странными явлениями, которые там происходят. И издавна задаюсь вопросом: почему Господь посылает нам болезни, эпидемии и всевозможные невзгоды?

Он посмотрел на фон Пранка, и тот неопределенно пожал плечами.

– Потому что хочет испытать нас, – продолжал Бернард. – Он хочет знать, где наш предел. И речь идет не о заповедях, которые нужны только чтобы держать народ в узде. Настоящее испытание проявляется в болезни, в страдании. Мы должны доказать, что достойны Его.

– Чума, например?

– Почему сразу чума? Несколько дней, и ты покойник – какое уж тут испытание… Нет, я говорю о страданиях, которые преследуют тебя изо дня в день, с утра и до ночи. И осознавать, что твоих потомков постигнет та же участь. И несмотря на это, жить. В этом и состоит испытание.

Бернард налил себе и фон Пранку еще вина.

– И какое отношение имеют к этому те двое?

– Деревню поразила болезнь, если можно так сказать. Болезнь, при которой жизнь, какую мы с вами знаем, невозможна. И тем не менее эти люди жили, изо дня в день неся свое бремя, потому что они, как мне видится, были так близки к Богу, что мы и представить не можем. – Он одним духом осушил кубок. – Иначе что мешало им свести счеты с жизнью?

Фон Пранк задумался на мгновение.

– Потому что это смертный грех?

– Смертный грех? – Бернард подался вперед, его покрасневшие глаза насмешливо блеснули. – Смертные грехи, как и заповеди, служат лишь тому, чтобы держать в узде скот людской. – Доминиканец вскочил, раскинув руки. – Мы опекаем их во всем. Говорим, что им делать и от чего воздержаться, что хорошо, а что плохо, кому верить и кого выдать. Им осталось только срать по нашей указке! – Он раскатисто рассмеялся.

Фон Пранк не был расположен к дискуссиям, поэтому просто кивнул. Он объелся, выпил превосходного вина… А этот жирный и, очевидно, помешанный доминиканец пообещал за поимку беглецов такую сумму, что фон Пранк готов был при необходимости выслушивать его часами.

Бернард успокоился и снова сел за стол.

– Если б фон Фрайзинг исправно исполнял свой долг, эти двое давно были бы в наших руках. И мы смогли бы допросить их. – Он вытер жирные пальцы о рясу и схватил фон Пранка за руку. – Но с вашей помощью мы сможем исправить это недоразумение.

Тот отодвинул тарелку и улыбнулся Бернарду.

Это – и еще одно, жирный ты хряк.

Вена, весна 1704 года

Гроза миновала, и за ночь небо полностью очистилось. Первые солнечные лучи коснулись венских улиц, на которых уже суетились люди.

В новой штаб-квартире патрульной службы тоже царило оживление. У массивной балюстрады, где стояли четыре пушки, вытянулись по стойке «смирно» лейтенант венской гвардии и командир патруля. Рядом выстроились стражники, вооруженные пиками и алебардами.

Перед ними расхаживал взад-вперед фон Пранк и гневно взирал на обоих.

– Мне нет дела до ваших распрей, господа! Я жду от вас слаженных действий. Мы разыскиваем мужчину и женщину, предположительно крестьян. Вероятно, у них поддельные документы. Вот их подробное описание.

Он дал командирам несколько листков, где были перечислены приметы разыскиваемых, и два грубых наброска, составленных по описаниям Базилиуса.

Командир патрульной службы едва взглянул на листки.

– Хотелось бы напомнить вам, что мы подчиняемся нижнеавстрийскому курфюрсту…

– Так, может, и мне напомнить вам о моих особых полномочиях? – Фон Пранк побагровел от злости и шагнул к командиру.

Повисло молчание, тот невозмутимо посмотрел на фон Пранка. Потом опустил глаза.

– Как прикажете. Мы будем глядеть в оба.

– Уж сделайте одолжение. – Фон Пранк отступил на шаг, оглядел собравшихся. – Жду результатов в ближайшие дни, господа!

Лейтенант Шикард, коренастый мужчина с крысиным лицом, выпятил грудь.

– Можете положиться на венскую гвардию!

Фон Пранк похлопал его по плечу.

– От вас я иного и не жду, лейтенант. – Он развернулся. – Благодарю, господа!

И удалился, никого не удостоив взглядом.

Лейтенант Шикард насмешливо взглянул на командира патрульной службы и тоже ушел, не попрощавшись.

– Жду от вас слаженных действий, – передразнил командир фон Пранка и повернулся к своему адъютанту. – Куда ни глянь, всюду сброд… Пришлите ко мне Пруссака, когда тот заступит в смену.

Послышалась ритмичная дробь шагов. Этот звук невозможно было спутать ни с чем другим: так передвигались только солдаты.

Иоганн схватил Элизабет за руку, побежал в дом и, захлопнув дверь, прильнул к маленькому окошку.

– Что там такое? – спросила девушка дрожащим голосом.

Иоганн не ответил. Он следил, пройдут ли солдаты мимо ворот или…

Солдаты свернули во двор. Их было шестеро, вооруженных мушкетами и алебардами. Во главе отряда шагал Пруссак.

Они остановились. Пруссак вышел вперед и развернулся к своим людям.

– Ждите здесь. – С этими словами он направился к дому.

У Иоганна перехватило дыхание. Что произошло? Неужели Пруссак его выдал? В это невозможно было поверить.

Дверь распахнулась, Пруссак влетел внутрь.

– Иоганн! Элизабет! Плохие новости.

Оба уставились на него.

– Фон Пранк знает, что вы в городе, и разыскивает вас. Он отдал сегодня приказ моему командиру.

– Пусть приходит, ублюдок! – хмуро проговорил Лист.

– Ты, по-моему, не понял. Вас разыскиваем не только мы, но и гвардейцы. Моему командиру это все не по вкусу; он не любит выполнять приказы тех, кому не подчиняется. Так что нас можно не опасаться. Но вам самое время исчезнуть. Я прослежу, чтобы на рассвете у ворот были мои люди. А до тех пор не высовывайтесь.

Элизабет, белая как полотно, опустилась на скамью.

– Никаких вылазок, господин Лист, – с нажимом произнес Пруссак.

Иоганн кивнул.

Его друг вышел, дал знак своим людям, и они зашагали прочь.

Иоганн в ярости пнул по деревянному ведру и стал расхаживать из угла в угол. Мысли его занимал один человек – фон Пранк. Надо было расправиться с ним в тот раз, когда была возможность…

Но ты не расправился.

– Иоганн? – Элизабет посмотрела на него с тревогой.

Он упустил свой шанс. И теперь чувствовал себя загнанным зверем.

Я доберусь до тебя, Лист.

Истреблю весь твой проклятый род!

Иоганн почувствовал, как колотится сердце, и сдавило горло. Ему не хватало воздуха.

– Иоганн? – Элизабет вскочила и схватила его за руку.

Он смотрел на нее широко раскрытыми глазами и как будто не узнавал. Девушка погладила его по щеке.

– Успокойся. Все будет хорошо.

Пульс выровнялся, Иоганн сделал вдох. Прикосновение Элизабет вернуло его в чувство. Он сел на скамью, выпил воды и откинулся на спинку.

Элизабет присела рядом.

– Вместе мы справимся, – сказала она уверенно и заглянула ему в глаза.

И он ей поверил.

Иоганн понимал, что он многого требовал от Элизабет. Возможно, даже слишком. Сложно было поставить себя на ее место: человек всю жизнь провел в одном месте, а потом всего лишается и его швыряет в этот враждебный мир… Но Элизабет держалась стойко, а за это Иоганн любил ее еще больше. Но он понимал также, что теперь у них одна надежда – судно на Зибенбюрген. Поэтому перед ними даже не стоял вопрос доверия к графу фон Биндену – у них просто не было иного выбора.

Иоганн прижал к себе Элизабет. Она была права: вместе они справятся. Теперь следовало успокоиться и постараться не привлечь внимание.

Умный воин старается не шуметь, неразумный поднимает шум.

И погибает.

Стражники городской гвардии усилили посты перед воротами и патрулировали улицы отрядами по четыре человека. Останавливали каждого, кто вызывал малейшее подозрение, особенно нищих и артистов.

Пруссак с тревогой наблюдал за происходящим. Теперь для лейтенанта Шикарда нашелся повод сорвать злость на всех «недостойных», как он их называл, горожанах. Нищих избивали независимо от возраста и пола, стоило им только замешкаться с бумагами. А тех несчастных, у кого бумаг не было, бросали в печально известную тюрьму над Кертнертор.

Пруссак и его люди для видимости тоже патрулировали улицы, сосредоточив свое внимание на безобидных гуляках и бездельниках. День обещал быть долгим, и Хайнц надеялся, что Иоганн проявит благоразумие и не станет высовываться.

Внезапно к нему подбежал один из патрульных.

– Поймали, господин лейтенант!

У Хайнца сердце упало в пятки, но вида он не подал.

– Для начала встань как подобает, когда докладываешь, – прорычал он, – и не ори через всю улицу. Чтобы такое было в последний раз, ясно?

Молодой стражник потупил взор.

– Да, лейтенант. Но мы их поймали.

– Тогда веди.

Стражник засеменил впереди, Пруссак последовал за ним.

Неужели Иоганн настолько глуп, чтобы пренебречь его советом? Пруссак не хотел даже думать о том, что бы это значило для них.

Он уже представлял себя идущим к виселице.

Они повернули за угол. Перед стражниками на коленях стояли две фигуры: мужчина и женщина.

Пруссак остановился. Сердце готово было выскочить из его груди.

Он присмотрелся и выдохнул с облегчением: эти двое не имели даже отдаленного сходства с Иоганном и Элизабет. Мужчина был низкого роста и полноват, у костлявой женщины были огненно-рыжие волосы. Пруссак подошел к ним.

– Как твое имя? – спросил он мужчину.

Тот посмотрел на него с жалким видом, но не вымолвил ни слова.

Один из стражников вынул кинжал.

– Отвечай, псина, или…

Пруссак остановил его жестом. Потом сдавил мужчине щеки, чтобы тот открыл рот. На месте языка торчал только обрубок.

– Кто-то сказал вам, что у разыскиваемого нет языка?

Пруссак оглядел своих людей. Повисло неловкое молчание. Он взглянул на женщину.

– А ей не меньше сорока. Вы хоть описание посмотреть удосужились?

Молчание.

– Свободны! – приказал Пруссак. – Можете идти.

Мужчина и женщина поспешили прочь. Пруссак снова оглядел своих людей.

– Этой акцией вы заслужили место в гвардии Шикарда, но для наших рядов этого маловато. Ясно вам?

Послышалось робкое «так точно, лейтенант», что вполне удовлетворило Хайнца. Больше всего ему хотелось угостить своих людей пивом, такое он испытал облегчение. Но он напустил на себя хмурый вид и двинулся со своими людьми к следующему посту.

День клонился к вечеру, а розыски так и не увенчались успехом. Фон Пранк в негодовании расхаживал перед тюремными воротами, нетерпеливо поглядывая на серебряные часы.

Из-за угла вывернул лейтенант венской гвардии. Фон Пранк спрятал часы в карман.

– Если у вас все такие расторопные, неудивительно, что вы их до сих пор не разыскали.

– Прошу прощения, но мои люди делают все, что в их силах, – пропыхтел Шикард.

– Тогда их, вероятно, следует подстегнуть. – Фон Пранк, точно хищник, расхаживал вокруг запыхавшегося лейтенанта. – Или прибегнуть к иным средствам. – Он остановился. – Крысы есть всюду, даже среди благонравных горожан, не так ли?

Лейтенант кивнул, хоть и не понял, к чему клонит собеседник.

Фон Пранк наклонился к нему.

– Пусть крысы покопаются поглубже. Вы понимаете, о чем я?

Шикард снова кивнул.

– Рад, что мы поняли друг друга. И вот еще что…

– Да?

– Как следует вымуштруйте своих крыс, если не хотите присоединиться к нищим в башне.

Лейтенант, вздрогнув, поспешил прочь.

До рассвета еще было время, и город спал в свете луны.

Четыре тени молча продвигались в сторону Красной башни и ворот, за которыми раскинулась пристань. Элизабет поежилась, Иоганн плотнее прижал ее к себе.

Пруссак беспрестанно озирался.

– Хайнц, успокойся. – Йозефа взяла мужа за руку.

– Успокоюсь, когда баржа отплывет.

– Нам до сих пор ни одного стражника не попалось, теперь уж нечего опасаться.

– Твоими бы устами, женщина…

Но Йозефа, похоже, оказалась права. Кругом было тихо, и вскоре перед ними выросла северная стена. Вплотную к стене они двинулись в сторону ворот.

– Что теперь? – спросил Иоганн.

– Если все верно, то…

Из темноты вдруг вынырнул чей-то силуэт. Они замерли, Лист мгновенно схватился за нож.

Потом они узнали сутулую фигуру, услышали знакомое покашливание.

– Джонатан… Обязательно так пугать? – проворчал Пруссак, но не сумел скрыть облегчения.

Старик не ответил и знаком велел следовать за ним. Иоганн убрал нож.

– Постойте. Тут я с вами распрощаюсь, – сказала Йозефа.

Она подошла к Элизабет и поцеловала ее.

– Береги себя и присматривай за ним, мужчинам без этого никак.

– Спасибо, Йозефа, всего тебе хорошего, – ответила Элизабет.

Потом женщина обняла Иоганна и чмокнула в губы.

– И чтобы я не слышала жалоб на тебя! – Она подмигнула ему.

– Так точно, – отчеканил Иоганн.

– Ступай, а то они, чего доброго, решат остаться, – усмехнулся Пруссак и шлепнул жену по ягодице.

Она посмотрела на него с вызовом, потом развернулась и скрылась в темноте.

Элизабет с грустью смотрела вслед Йозефе. Они были знакомы не так долго, но ее искренность и задор в последние дни стали для девушки утешением.

Джонатан нетерпеливо кашлянул. Пруссак развернулся к нему.

– Всё, мы готовы.

Они приблизились к массивной башне. Пруссак взглянул на Джонатана.

– У ворот дежурят мои люди, так что сложностей быть не должно.

Лист огляделся. Вокруг по-прежнему было тихо.

Слишком тихо.

Пруссак пошел впереди. В тени у ворот неподвижно стояли двое часовых.

– Все хорошо, господа? – спросил приказным тоном Пруссак.

Ответа не последовало.

– Что за… языки проглотили?

Иоганн заметил вдруг, что Джонатан куда-то пропал. В ту же секунду в руках одного из часовых вспыхнула масляная лампа.

– Проклятье! – процедил Иоганн.

Перед ними с лязгом опустилась решетка, зарывшись зубьями в мостовую.

Путь к пристаням был отрезан.

– Предатель, чтоб он сдох! – выругался Пруссак.

Стражники двинулись на них. Иоганн и Пруссак одновременно развернулись: к ним бежали солдаты городской гвардии, вооруженные пиками и алебардами. Оружие поблескивало в свете луны.

– Иоганн! – В глазах Элизабет разлился ужас.

– За телегу. Живо!

Девушка послушно спряталась за двухколесной телегой, стоявшей у самой стены.

– Хайнц!

Иоганн и Пруссак оглянулись – кто-то бежал к ним вдоль стены. Это была Йозефа. Переглянувшись, они поняли друг друга без слов.

Снова в бой.

Пруссак вырвал у одного из стражников лампу и отскочил. Лист оттащил Элизабет за повозку, нагруженную ящиками, и на ходу выбил упор из-под колеса.

– По моему сигналу беги к Йозефе, – велел он Элизабет.

– Но…

– Делай как я говорю!

Повозка покатилась на стражников. Пруссак швырнул в нее лампу.

– Давай!

Над повозкой взметнулось пламя. Элизабет в последний раз оглянулась на Иоганна, потом бросилась к Йозефе. Стражники порскнули в разные стороны, спасаясь от огня. Элизабет и Йозефа воспользовались переполохом и скрылись во внутреннем дворе ближайшего дома. Потом повозка врезалась в стену, и несколько стражников кинулись оттаскивать ее, чтобы пламя не перекинулось на дом.

Иоганн и Пруссак оказались в окружении, на них были направлены два десятка пик. О том, чтобы сбежать, не могло быть и речи. Но, по крайней мере, Элизабет и Йозефе удалось скрыться. Иоганна охватила ярость. Стоило один раз кому-то довериться – и вот что из этого вышло…

Вперед выступил лейтенант Шикард и с триумфом посмотрел на Хайнца.

– Вот и свиделись… – Он кивнул своим людям. – Увести и заковать в цепи!

По два солдата подступили к Иоганну и Хайнцу, скрутили им руки.

– Метцлер! – К лейтенанту шагнул худой стражник и отдал честь. У него недоставало двух пальцев на правой руке. – Возьмите десяток людей и разыщите женщин!

Листа и Пруссака повели прочь. Перед ними и позади них эскортом шагали солдаты.

Краем глаза Иоганн уловил движение у парапета крепостной стены. Тень, едва различимый силуэт – но он сразу узнал его.

Граф фон Бинден.

Он заплатит за предательство. Он и фон Пранк. Кровь стучала у Иоганна в висках. Он представил себе, что сделает с ними, если они только попадутся ему в руки…

Его грубо толкнули, вернув в действительность. Лист отвернулся.

Не сейчас.

Но скоро.

Граф фон Бинден дрожащими руками вцепился в парапет, глядя вслед солдатам. Что же он натворил? Казалось, все, за что он боролся на протяжении жизни, вдруг утратило смысл…

Из тени выступил фон Пранк и по-отечески похлопал его по плечу.

– Вы буквально выпрыгнули из петли, фон Бинден. И уберегли свою дочь. Я дам знать, если вы снова понадобитесь мне.

И, раскурив трубку, фон Пранк оставил графа одного.

У ворот остановилась карета, запряженная двумя каштановыми жеребцами. Фон Пранк постоял мгновение, затем победно ухмыльнулся и влез внутрь.

Граф посмотрел вниз. Стражники до сих пор тушили повозку. Карета тронулась с места и вскоре растворилась во мраке. Фон Бинден несколько раз глубоко вдохнул. И его вырвало.

Копыта отбивали ритм по мостовой, и подпружиненная карета покачивалась в своеобразном танце.

Окна с обеих сторон были задернуты красными бархатными занавесками, и внутри царил мрак. Фон Пранк с наслаждением курил трубку.

Иоганн Лист. У него в руках.

Фон Пранк выдохнул облако дыма, и его спутник стал обмахиваться ладонью. Это был пожилой господин с аристократичными чертами, хоть и одетый весьма скромно. «Расчесанные волосы, ухоженная бородка, чистые ногти – видно, не стоит верить всему, что толкуют о противнике», – подумал фон Пранк.

Но сегодняшний враг завтра может стать другом. Ничто не могло длиться вечно: ни договоренности, ни дружба, ни даже вражда – фон Пранк прекрасно знал это, будучи солдатом. И тот, кто не хотел в один прекрасный день остаться в одиночестве, заранее принимал меры.

Спутник смотрел на него в ожидании.

Фон Пранк прокашлялся.

– Это он, генерал Гамелин. Иоганн Лист в наших руках.

Генерал холодно улыбнулся.

– Bon[8].

В рассветных сумерках Йозефа и Элизабет мчались через задние дворы и переплетения улочек, иногда таких тесных, что приходилось продвигаться гуськом.

Наконец-то им попался низкий приямок перед подвальным окном, и они втиснулись туда, чтобы перевести дух. Элизабет чувствовала, как ее сердце колотится о ребра, и с каждым вдохом казалось, что легкие вот-вот разорвутся. Пробеги еще немного, и она просто свалилась бы.

Йозефа тоже задыхалась, по ее лицу стекал пот. Она расстегнула платье на груди, чтобы легче дышалось. Мысли мешались в голове, сознание словно затуманилось. Думать в таком состоянии было невозможно.

Не возникало даже сомнений в том, кто их выдал, настолько очевидной казалась низость графа. Куда хуже было то, что ее мужа тоже схватили. Если выяснится, что он вместе с Иоганном участвовал в том бунте, его повесят прежде, чем она успеет взмолиться о помиловании.

«И все потому, что Иоганн и Элизабет явились в город», – подумала Йозефа с горечью. И прежде…

Увидев отчаяние в глазах девушки, она устыдилась. И взяла ее за руку.

– Все будет хорошо.

Но прозвучало это неубедительно, и Йозефа сама себе не поверила. Скорее всего, ее тоже схватят, поскольку она не сообщила о преступнике, как того требовал ее долг, и жила под одной крышей с преступником.

Как бы там ни было, здесь они оставаться не могли.

– Надо добраться до дома, как можно скорее. – Йозефа поднялась.

Элизабет посмотрела на нее в изумлении.

– Там нас будут искать в первую очередь.

– Доверься мне.

Девушка слабо улыбнулась. Ей ничего не оставалось, кроме как поверить.

Йозефа смахнула с ее лица прядь волос. Потом поправила платье и застегнулась.

– Пора затаиться на время.

– Шевелись!

Тюремщик втолкнул Иоганна и Пруссака в камеру, расположенную в подвалах под штаб-квартирой городской гвардии. Потолки были низкие, каменный пол устлан прелой соломой. В углу скопились экскременты других заключенных. В воздухе стояла едкая вонь гнили и разложения, от которой перехватывало дыхание.

Стражники заковали их в тяжелые цепи. Затем с грохотом захлопнулась дверь и лязгнул засов.

Лист огляделся. Камеры примыкали одна к другой. У противоположной стены горели две масляные лампы; их света едва хватало, чтобы разогнать мрак. Другие заключенные даже не шелохнулись. В углу напротив кто-то лежал. Несчастный едва дышал, и по его лицу ползали насекомые.

Пруссак тщетно пытался освободиться от кандалов. В конце концов он обреченно привалился к грязной стене. Нетрудно было догадаться, какими последствиями могло все это обернуться.

Для него и Йозефы.

– Пусть этот сукин сын только попадется мне, я ему ноги поотрываю! – Пруссак побагровел от злости.

– Сейчас нам это не поможет, – попытался успокоить его Иоганн.

– Плевать! – Пруссак вскочил и схватился за прутья решетки. – Кто они такие, чтобы запирать меня здесь? Я – лейтенант караульной службы! Шикард, ты свинья! Я с тобой разберусь!

– Угомонись.

– Да это просто… – Хайнц закашлялся.

– Побереги воздух. Лучше подумаем, как нам теперь быть.

Пруссак сел рядом с Иоганном.

– Я кое-кого видел на стене, – произнес тот задумчиво.

– Да-да, я тоже видел эту благородную псину.

– Позади него.

Пруссак с недоумением посмотрел на друга.

– Нашего давнего приятеля. С которым ты советовал не связываться.

– Фон Пранк? Этот вшивый… – Очередной приступ кашля не дал ему закончить.

– Он самый. Полагаю, нам следует ждать его визита. И допроса. В лучшем случае.

– Да, в лучшем случае. – Пруссак сплюнул сквозь решетку. – Отсюда нас выведут только на виселицу.

– Посмотрим. Возможно, это будет наш единственный шанс сбежать.

Он неуверенно посмотрел на Иоганна.

– Мне бы твою уверенность, дружище… И денежки Папы в придачу.

Лист прислонил голову к холодной стене и закрыл глаза.

Йозефа осторожно выглянула из-за угла.

Ничего подозрительного.

Она скользнула вдоль стены и подобралась к входной двери. Оставалось лишь надеяться, что старуха со второго этажа не выглянет в окно. Она бы сразу на них донесла.

Но во дворе было тихо.

Элизабет тоже подобралась к дому. Они бесшумно скользнули за дверь. Внутри все так и осталось нетронутым. Йозефа сняла с крюков пару колбас, прихватила буханку хлеба и взяла масляную лампу.

– Возьми ведро воды и ступай к лестнице.

Элизабет послушно взяла ведро. Хозяйка открыла неприметный люк под лестницей и спустилась вниз. Девушка последовала за ней. Это оказался тесный чулан – без окон, но в стене имелась небольшая дверца. Потолок был низкий, и приходилось пригибать голову.

– Сколько мы здесь просидим?

Йозефа пожала плечами.

– Мне почем знать… До завтра, это уж точно.

– Тогда я прихвачу одеяла, – Элизабет полезла наверх.

– Только быстрее!

Она взяла пару одеял, быстро свернула их и собралась уже спускаться обратно, но тут взгляд ее упал на скамью и подушки на ней.

Элизабет бросила одеяла Йозефе, пригнувшись, подбежала к лавке и забрала подушки. И при этом успела выглянуть из окна.

Во дворе вдруг показались несколько солдат. Они быстро шагали к дому.

– Идут! – прошипела Элизабет и бросилась к люку.

– Быстрее! – Йозефа потянула ее за подол.

Элизабет выронила одну подушку, но женщина уже втащила ее в подвал и закрыла крышку люка.

– Я выронила одну подушку! – прошептала Элизабет.

– Забудь.

– Она лежит прямо у лестницы. Они ее увидят, и тогда…

Йозефа приподняла крышку люка. Солдаты были уже рядом, от дома их отделяли всего несколько шагов.

Она увидела подушку и потянулась за ней. Не хватало считаных сантиметров.

Дверь распахнулась.

Йозефа вытянула руку. Плечо, казалось, вот-вот вывернет из сустава. Она ухватила подушку кончиками пальцев, подтянула ее к себе…

– Четверо наверх! – прогремел властный голос.

Тихо, насколько это было возможно, Йозефа прикрыла люк. В подвале сразу стало темно, и только сквозь щели между половыми досками пробивались полосы света.

Над ними загремели шаги. Пол задрожал, и сверху посыпалась мелкая пыль.

Элизабет тронула Йозефу за плечо и показала на дверцу в стене. Йозефа покачала головой.

– Скрипит дьявольски, – прошептала она. – Хайнц давно собирался ее смазать. Забудь.

У Элизабет вдруг перехватило дыхание. Она почувствовала себя загнанной в угол, прислушиваясь к звукам, доносящимся сверху и эхом гремевшим в ушах.

Топот тяжелых сапог.

Грохот сундуков и лавок.

Звон разбитой посуды.

Йозефа обняла Элизабет за плечи, словно почувствовала ее страх.

– Не бойся, – прошептала она. – Они нас не найдут.

Элизабет ей не поверила, но сумела немного совладать с собой.

По лестнице вновь прогремели шаги. В воздухе кружила пыль.

– Наверху никого.

У Элизабет вдруг защипало в носу. Она закрыла глаза.

Только не сейчас!

Она попыталась сдержаться, зажала рот и нос ладонью, но это не помогло. Элизабет чихнула.

У Йозефы замерло сердце.

Наверху все стихло.

– Вы слышали? – спросил наконец кто-то из солдат.

– Заткнись! – рявкнул хриплый голос.

Снова тишина. Потом кто-то подошел к самому люку.

Мы пропали.

Снаружи вдруг послышался всплеск. Шаги стали удаляться.

– Свинья, кто разрешал тебе разливать свое дерьмо по чужим дворам? – прогремел снаружи хриплый голос.

В ответ раздались неразборчивые вопли.

– Еще раз увижу, у позорного столба будешь вопить!

Хлопнули ставни.

Пронесло. Старая толстуха спасла.

Солдат вернулся в дом.

– Уходим. Вы двое остаетесь во дворе на случай, если женщины вернутся. Если старуха еще раз выплеснет что-то в окно, под арест ее.

Шаги стали отдаляться. Солдаты вышли из дома и закрыли за собой дверь.

Настала тишина.

Еще несколько секунд, растянутых в вечность, Элизабет и Йозефа не смели шевельнуться и прислушивались. Потом они присели в углу и только теперь смогли стряхнуть с себя оцепенение.

Женщины хранили молчание. Элизабет в изнеможении закрыла глаза.

Она стояла на кладбище. Собор черным силуэтом вырисовывался на фоне полной луны. Холодный ветер завывал над могилами и рвал на ней одежду.

Потом она увидела его, между двух поваленных надгробий. Он стоял к ней спиной.

Иоганн.

Она позвала его, но ветер уносил ее крик. Она подбежала к нему, тронула за плечо.

Он медленно повернулся, луна осветила его лицо.

Элизабет закричала…

Она открыла глаза.

Вокруг была кромешная тьма. В панике Элизабет стала шарить вокруг. Она не сразу сообразила, где находится. Потом увидела сияние луны между досками. Услышала храп Йозефы.

Погреб под лестницей, конечно.

Элизабет пришла в себя, но кошмарный сон не выходил из головы.

Кладбище. Иоганн. Его лицо.

Это было ужасно. Это был…

Знак?

Элизабет потянулась к Йозефе. Потрясла ее, сначала осторожно, потом сильнее.

Храп резко оборвался.

– А… Что…

– Йозефа, просыпайся.

Женщина шумно зевнула.

– Что стряслось? Еще ночь, – пробормотала она заспанно.

– Мы должны спасти Иоганна и Хайнца.

– Ты в своем уме? Они в тюрьме городской гвардии. За красивые глазки нас туда едва ли впустят.

– Значит, надо что-то придумать.

Йозефа тяжело вздохнула. Элизабет начинала ее раздражать.

– Послушай, сейчас ночь, и на улицах, кроме стражников, никого. Так что выходить сейчас – не лучшая идея. Я что-нибудь придумаю, но Хайнц и не из таких передряг выпутывался. А нам сейчас лучше успокоиться и ждать.

– Хорошо, но утром мы что-нибудь предпримем. – Элизабет помолчала мгновение. – Что я буду делать без него… – добавила она тихо.

– Иди сюда. – Йозефа привлекла ее к себе. – Нельзя сейчас падать духом, но и поступать опрометчиво мы не можем. Если схватят еще и нас, тогда все пропало.

– Я постараюсь. Прости, мне не хватает терпения.

Йозефа укрыла ее одеялом.

– Спи. Завтра нам понадобятся все силы.

Удар по решетке вырвал Иоганна и Пруссака из полудремы.

– Иоганн Лист и Хайнц Вильгельм Крамер?

Пруссак присмотрелся к лейтенанту Шикарду.

– А кто спрашивает?

– Я всегда считал тебя склочником, Хайнц, но в этот раз ты так легко не отделаешься. Ты сам знаешь, что полагается за помощь дезертиру.

Пруссак напустил на себя невинный вид.

– Не понимаю, о чем ты…

– Хватит кривляться, а не то я устрою так, чтобы скучать тебе не пришлось. Ему уж точно не придется, – Шикард взглянул на Иоганна и скривился. – Так ты и есть Иоганн Лист? Ты не представляешь, каких трудов стоило мне изловить тебя…

Он отступил в сторону и подозвал тюремщика.

Иоганн понимал, что сопротивление бессмысленно. Следовало поберечь силы.

Тюремщик отомкнул засов и дернул за цепь, которой был скован Лист. Его вывели, и дверь снова захлопнулась.

Пруссак смотрел им вслед, пока их фигуры не поглотил мрак.

Камера, вероятно, служила прежде хранилищем для угля. Стены были покрыты сажей, с потолка свисали тяжелые цепи. Балки андреевского креста покрыты человеческими выделениями, на стене чернели кровавые потеки. В воздухе стоял запах пота, крови и рвоты.

Запах смерти.

Тюремщик поднял Иоганну руки и закрепил цепь на крюке. Затем что-то довольно пробормотал, вытер пот со лба и удалился, шаркая подошвами.

Лист закрыл глаза. Такое положение само по себе через несколько часов вызовет сильнейшие судороги. Проснулись старые воспоминания, которые он так старательно подавлял.

Французский плен. Допросы.

Неутихающая боль.

Полное неведение того, когда им это наскучит.

Время между пытками, тягучее и бесплодное.

Только смерть сулила тогда избавление. После побега Иоганн поклялся, что никогда больше не позволит себя схватить. И некоторое время казалось даже, что Господь проникся его клятвой.

И ошибся. В который раз.

Лейтенант Шикард вошел в камеру, брезгливо поморщившись, встал перед Иоганном.

– Полагаю, тебе самому не хочется торчать в этой дыре дольше, чем это необходимо. Так что не усложняй нам работу. – Он прокашлялся. – Твое имя?

Иоганн молчал, глядя на противоположную стену, поверх головы лейтенанта.

– Твое имя?

Молчание.

Шикарду стало не по себе. Он мог полагаться лишь на слово своих людей. Полной уверенности, что они схватили нужного им человека, не было. В случае ошибки фон Пранк не даст ему спуску.

– Молчанием ты лишь усугубляешь свое положение, дезертир, – он сурово посмотрел на Иоганна. – У нас есть средства, чтобы развязать тебе язык. Допрос с пристрастием еще никто не выдерживал.

– Он уже здесь!

В камеру вошел фон Пранк. На губах его играла холодная улыбка.

Иоганн тщетно пытался подавить ярость.

– Хорошая работа, лейтенант!

«Из его уст даже похвала звучит как оскорбление», – подумал Шикард.

Фон Пранк проверил оковы на руках Листа.

– Вы свободны, лейтенант. Если понадобитесь, я пошлю за вами.

– Как прикажете! – Шикард вышел из камеры.

Фон Пранк встал перед Иоганном.

– Вот и свиделись, Лист… Уверен, тебе все это представлялось иначе, но жизнь всегда на стороне закона, не так ли?

– Забавно слышать это от человека, который обращает закон в свою пользу, – ответил Иоганн.

– А ты, конечно же, служишь правому делу… Но к чему это привело? – Фон Пранк расхаживал перед Иоганном, как учитель. – У тебя нет денег. Нет власти. И нет возможности защитить тех, кому ты служишь и кого любишь. – Остановившись, он посмотрел Иоганну в глаза. – Будем откровенны, в конечном итоге тебе все равно уготована роль проигравшего. Правда, и этим тебе довольствоваться недолго… – Шагнул к Иоганну, схватил его за волосы и подтянул к себе. – И женщину, которая была с тобой, мы тоже разыщем. Клянусь, ты будешь смотреть, как ее казнят.

Лист попытался ударить его головой, но фон Пранк без труда увернулся.

– Это все, что ты можешь мне предложить? – Он зычно рассмеялся. – А может, я сохраню ей жизнь и продам туркам… Строптивые женщины им по вкусу.

Иоганн не смог совладать с собой.

– Клянусь, я зарежу тебя, как свинью, фон Пранк! И пусть это будет последнее, что я сделаю.

– Последнее, что ты будешь делать, это молить меня о пощаде, когда тебя колесуют.

– Но прежде я хотел бы задать ему пару вопросов, с вашего позволения. – В камеру вошел брат Бернард в сопровождении Базилиуса.

– Разумеется, святой отец, – фон Пранк насмешливо поклонился и отступил в сторону.

Иоганн смерил доминиканца взглядом.

– А вы кто такой?

Бернард ударил его по лицу.

– А я – святой отец.

Лист слизнул кровь с рассеченной губы и почувствовал, как внутри все закипает от ярости.

Соберись. Подыграй им, иначе никогда больше не увидишь ее.

Иоганн сделал глубокий вдох. Успокоился.

– Простите, святой отец.

Бернард удовлетворенно кивнул.

– Прощаю. Я – отец Бернард, доминиканец. С Базилиусом ты уже знаком.

Лист ничего не понимал. Что понадобилось от него священнику? И что связывало Базилиуса с доминиканцем?

– Насколько мне известно, ты один из последних, кто покинул деревню? – спросил Бернард.

– Вы – друг брата фон Фрайзинга?

– Я бы сказал, мы с ним… в одной упряжке, – ответил доминиканец.

Иоганн вспомнил разговор с фон Фрайзингом. Вспомнил, с каким отвращением иезуит говорил о доминиканцах.

– Это верно, я ушел из деревни, прежде чем пожар стер ее с лица Земли. Но я единственный, кто выжил в этом аду.

– И ты никого не сумел спасти? – Бернард изобразил удивление. – Представляю… Заснеженная горная деревушка. Где-то вспыхивает искра или падает забытая свеча. Пламя находит пищу, разрастается и поглощает все, что оказывается у него на пути. Но никто не бьет тревогу?

Он с нарочитой небрежностью поигрывал крестом, висящим на шее, и пристально смотрел на Иоганна.

– Звучит невероятно, знаю, – спокойно ответил Лист.

Доминиканец не вызывал у него доверия. Иоганн был наслышан о «псах божьих», а этот человек явно был фанатиком.

Монах отвернулся с рассеянным видом, посмотрел на фон Пранка и на тюремщика.

– Ты ведь понимаешь, что на лжеца ложится бремя греха?

– Как и на всякого, кто поступает не в угоду церкви, – ответил Иоганн и взглянул на Базилиуса. – Мир жесток, не правда ли?

– Не мир жесток, а люди в нем, – отозвался послушник.

Крысеныш заговорил.

– Может, отложим проповедь, святой отец? У нас есть незаконченные дела с господином фон Пранком, – сказал Иоганн.

Бернард, побагровев от злости, снова замахнулся, но передумал.

– Не церемоньтесь, но сохраните ему жизнь. Я с ним еще не закончил.

Фон Пранк кивнул, и доминиканец стремительно покинул камеру. Базилиус последовал за ним на почтительном расстоянии.

Тюремщик принес ведро воды и завязанный сверток. Фон Пранк бросил ему монету и знаком велел удалиться.

У Иоганна за весь день не было во рту ни капли, и он что угодно отдал бы за глоток воды. Чем дольше Лист смотрел на ведро, тем невыносимее становилась жажда.

Фон Пранк зачерпнул кружку воды и посмотрел на Иоганна.

– Воды? Вынужден тебя разочаровать, она для меня. – Он одним глотком осушил кружку и подмигнул ему. – Порой вода лучше вина, не правда ли?

Потом распутал узлы, стягивавшие сверток, и развернул его на столе. Глазам Листа предстали начищенные инструменты, снабженные различными крюками и зубьями. Орудия боли.

– Ты всюду находишь друзей, Лист, просто удивительно. Но я не питаю иллюзий и не надеюсь, что ты скажешь мне, где искать девицу. Я просто буду получать удовольствие. – Фон Пранк сорвал с Иоганна рубашку, казалось, не очень удивившись при виде изрытого шрамами торса. – Мое почтение. Воистину, Гамелин не преувеличивал.

– Не удивительно, что вы вступили в сговор с противником.

Фон Пранк покачал головой.

– Побереги силы, они тебе понадобятся.

Он взял железный прут, на конце которого было тонкое жало, закрученное в виде спирали, и принялся ввинчивать его Иоганну в бок.

Лист закричал. Боль была невыносимая, она заполнила собой все его существо. Фон Пранк помедлил, подождал, пока не схлынет первая волна боли, и потом еще несколько раз провернул орудие.

Листа обдало жаром, тело стало дергаться само по себе. Перед глазами все закружилось; он чувствовал, что вот-вот потеряет сознание. Это было бы спасением.

Но Иоганн знал, что фон Пранк этого не допустит. Пытка продлится не один час: его мучитель мастерски удерживал жертву на грани обморока или смерти, пока не добивался желаемого.

Лист знал, что в этот раз ему не удастся сбежать.

Прости меня, Элизабет.

Словно в ответ на его безмолвную просьбу, фон Пранк вновь провернул жало.

Наступило утро. Сквозь щели в полу пробивался яркий свет.

Йозефа умыла лицо водой из ведра и съела немного колбасы. Элизабет сидела в углу. Ночь, проведенная на жестком полу, не прошла для них бесследно.

– Останься здесь, а я посмотрю, что там можно сделать, – сказала Йозефа.

– Я пойду с тобой, – возразила Элизабет и поднялась.

– Нет. Они разыскивают двух женщин, так что я пойду одна. Отдохни и поешь хоть немного.

Девушка неохотно кивнула. Йозефа поцеловала ее в щеку на прощание и осторожно отворила дверцу в стене. Скрипнули петли. За дверцей тянулся тесный коридор, каменные стены были покрыты влагой. «Наверное, проходы между подвалами», – подумала Элизабет.

Йозефа скользнула в темноту.

– Прикрой за мной дверь! – попросила она и скрылась во мраке.

Элизабет без всякого аппетита жевала колбасу. Конечно же, Йозефа была права и им не стоило торопиться. Но она чувствовала себя такой беспомощной, как будто стояла на берегу и пыталась дотянуться до лодки. И с каждой новой попыткой лодка ускользала все дальше.

Я найду тебя.

Она произнесла эти слова перед заставой в Тироле, когда казалось, что они обречены. И она сама в это верила. Элизабет вспомнила все, что Иоганн для нее сделал.

Вспомнила тот день, когда они с дедом вытащили его из снега, едва живого.

К глазам подступили слезы. И вместе с тем ее охватила злость. На их долю выпало столько испытаний, они этого не заслуживали…

Будь оно проклято.

Черта с два, она не станет ждать. Иоганн столько раз рисковал ради нее жизнью – теперь настал ее черед что-то предпринять. Элизабет смахнула слезы, быстро умылась и растерла щеки, чтобы вид у нее был не такой измученный.

Она закрыла глаза и представила себе маленький дом, а перед ним резвился в траве ребенок, и они с Иоганном сидели на скамейке, счастливые… Вот чего они заслуживали.

Будь оно проклято!

Элизабет скользнула в темный туннель.

Туннель привел ее в подвал соседнего дома, такой же сырой и душный. Элизабет остановилась у лестницы и прислушалась.

Тишина.

Она выбралась во внутренний двор и зажмурилась от яркого света. Глубоко вдохнула. Воздух был напитан запахами города, и все-таки на воле дышалось лучше, чем в подземелье, где ей пришлось провести ночь.

Элизабет запомнила расположение двора и быстрым шагом направилась к воротам.

Она шагала по Шультергассе с таким видом, словно ничто в этом мире не могло вывести ее из равновесия.

Тюрьма городской гвардии, там держат Иоганна и Хайнца.

Элизабет понимала, что может целый день проблуждать по Вене, но тюрьму так и не разыщет. Она осторожно попыталась спросить дорогу, однако горожане оказались на удивление отзывчивыми. Не прошло и часа, как поиски увенчались успехом.

Элизабет стояла перед зданием в несколько этажей, массивным, но довольно ветхим. Что же дальше? Она не могла просто войти внутрь и потребовать освободить ее возлюбленного. И даже если она скажет, что произошло какое-то недоразумение, кто ей поверит? Кто поверит безродной крестьянке?

Вся затея вдруг показалась ей лишенной всякого смысла, и она почувствовала, как мужество оставляет ее.

Я найду тебя.

Элизабет огляделась в поисках помощи, подсказки, чего угодно. Но никто не обращал на нее внимания.

Столько людей, и все равно каждый сам за себя…

У нее закружилась голова, и площадь вокруг нее пришла в движение. Отец постоянно ей говорил об этом.

Ты ни на что не годна.

И он был прав.

Элизабет начала задыхаться, перед глазами плясали огни. Ноги у нее подкосились.

У нее болела голова. Все вокруг расплывалось.

Площадь. Дома вокруг. Мужчина, склонившийся над ней.

– Всё в порядке, голубка?

Его скверное дыхание быстро привело Элизабет в чувство.

– Да, все хорошо.

Она поднялась. Понадобилось еще несколько секунд, чтобы окружающий мир перестал раскачиваться.

Незнакомец придержал ее за локоть. Элизабет поглядела на его руки, покрытые коростой, его одежду, казалось состоявшую из одних заплаток всевозможной расцветки, его птичье лицо.

Мужчина улыбнулся.

– Тебе присесть бы, а то опять ушибешься.

Элизабет было неловко, но он, очевидно, хотел ей помочь.

– Я только хотела… – Она посмотрела в сторону штаб-квартиры.

Мужчина вскинул брови.

– Туда? Только вот обратно выйти не так-то просто. – Он посмотрел на нее, увидел отчаяние в ее глазах. – Кого-то схватили, значит?

Девушка кивнула.

– И ты хочешь его вызволить?

Элизабет снова кивнула. В глазах ее зажглась надежда.

Незнакомец торопливо огляделся.

– Слушай, еще можно кое-что придумать, только… – он перешел на шепот, – надо кое с кем переговорить. Один мой приятель, возможно, сумеет… – Он замолчал и окинул ее взглядом. – Да идем же.

Здравый смысл подсказывал Элизабет, что никуда с этим человеком идти не стоит. Но она послушалась его. Кругом люди, так чего ей опасаться?

Человека, который минуту назад помог ей подняться?

Незнакомец вел ее по извилистым проулкам, пока не завел в закоулок, перегороженный дощатым забором. Там, прислонившись к забору, стоял еще один мужчина, толстый и неопрятный. Он смотрел на них с прищуром.

Элизабет вдруг поняла, что совершила ошибку, возможно, последнюю в своей жизни. Она почувствовала себя овцой, которую привели на убой.

– Не бойся, голубка, и предоставь разговоры мне. – Незнакомец крепче сжал ее руку.

Они остановились перед толстяком.

– Эрнстль, малютке нужна твоя помощь.

– Хм… – Толстяк поскреб бороду. – А что стряслось?

– Ну, я даже не знаю… – начала Элизабет.

Первый удар пришелся ей по лицу. Девушка покачнулась и тут же получила ногой в живот. Ее отбросило к забору, доски прогнулись и затрещали. Элизабет упала на землю, хватая ртом воздух. Она подняла глаза к прямоугольнику синего неба, по которому пролетала стая птиц.

Толстяк схватил ее за горло и поднял, словно куклу. Затем прижал к стене и обнюхал ей шею, похотливо и мерзко.

Тощий подскочил сбоку и схватил ее за волосы.

– Сейчас мы тебе поможем, голубка…

Элизабет не могла шевельнуться, так плотно ее прижали. Она почувствовала, как ей задирают юбку и мнут груди. Попыталась закричать, но толстяк зажал ей рот ладонью.

– Только пикни, и я тебе шею сверну, как котенку, – прорычал он и облизнул ей шею. – Я помогу тебе первым.

Он распутал узел на поясе и спустил штаны. Тощий захихикал ей в самое ухо и ухватил ее за бедро.

– А потом уж и я тебе помогу.

Толстяк запустил ей руку в промежность и раздвинул ноги.

Элизабет вдруг почувствовала, как шея, да и все тело, начинает пульсировать. В глазах почернело, она ощутила внезапный прилив сил. Словно из ниоткуда донесся тихий шепот.

За Иоганна.

Ее захлестнула волна ярости. Элизабет повернула голову и укусила наугад. В следующий миг она отгрызла тощему половину пальца и выплюнула в лицо толстяку. Тощий взвыл от боли и ослабил хватку.

Вопль, казалось, только подстегнул ее злость. Элизабет нашарила маленький ножик в кармане у тощего и попыталась всадить его в лицо толстяку. Тот едва успел отдернуть голову, и ножом ему отсекло половину уха. Толстяк заорал от боли, и его крик привел Элизабет в чувство.

Что ты наделала?

Она вырвалась, пролезла между досками и бросилась бежать. Прохожие, которые попадались ей навстречу, смотрели на нее с ужасом, но Элизабет не останавливалась.

Казалось, еще немного, и легкие разорвет. Девушка наконец остановилась и взглянула на свое отражение в окне.

Спутанные волосы, лицо перепачкано в крови…

Элизабет нашла лужу и принялась отмываться, так, словно хотела оттереть не только кровь, но и воспоминания о происшедшем. Она даже прополоскала рот и пожевала несколько травинок, которые нарвала у дороги. Но привкус крови во рту остался.

Элизабет начала осознавать, что произошло.

Она их покусала.

Покусала и заразила.

Ей вспомнились их вопли, как они разносились по двору и дальше по улицам.

Разносились по улицам.

У Элизабет закружилась голова. Она привалилась к стене.

Покусала и заразила.

Все пропало.

– Pater noster qui es in coelis…[9]

В церкви Пресвятой Девы Марии уже который час не умолкали молитвы. Это был день, полностью посвященный Господу. Четыре раза в год прихожане на протяжении дня молились во благо города и его жителей. К молитвам приступали с первыми лучами солнца, не прерывались в течение дня и заканчивали поздним вечером, когда лишь свечи озаряли церковные своды.

Анна Дорфмайстер, как обычно, сидела в первом ряду. Еще ни разу она не пропустила молитвенный день. Злые языки утверждали, что ей, в сущности, и заняться-то нечем – ее муж и трое детей умерли от чумы, и она жила на скромные сбережения, оставленные ей покойным супругом. Время от времени Анна подрабатывала шитьем, но и этих доходов почти лишилась. Зрение было уже не то, и руки теряли былое проворство.

– Sed libera nos a malo…[10]

Но ей пока хватало сил, чтобы молиться. Ее тонкие губы не останавливались ни на секунду, а взгляд устремлен был на солнечный луч, который незаметно скользил по полу и подбирался к алтарю…

Двое мужчин вывалились из тесного проулка на овощной рынок и разорвали ближайший навес, чтобы остановить кровь. Какая-то служанка бросилась к ним на помощь, но получила удар по лицу.

Раненые заковыляли дальше. Они еще не вполне осознавали, что с ними произошло. Они получили отпор от женщины, от слабой женщины, которая, ко всему прочему, их покалечила. Раны горели огнем, и красная пелена застилала толстяку глаза.

Когда удалось остановить кровь, мужчины, ослепленные болью и злобой, направились в дешевый кабак, расположенный у городской стены.

Они шагнули в сумрачный зал, и все разговоры разом смолкли.

Корчмарь удостоил их беглым взглядом.

– И не надейтесь. В долг больше не налью.

– Пожалуйста… – прохрипел тощий, скривив птичье лицо. – Мы…

– Пошли вон! – проревел корчмарь и махнул двум увальням, стоявшим у дверей.

Они поднялись и попытались выставить покалеченных. Те начали отбиваться, толкотня переросла в ожесточенную потасовку, словно в кабаке только этого и ждали.

Толстяк получил ножом в живот. Он повалился на пол и вскоре испустил дух. Но другие уже испачкались в его крови.

И вместе с кровью к ним перешла зараза.

Случилось непоправимое…

– Sancta Maria, Mater Dei…[11]

Молитвы эхом разносились под сводами. Анна Дорфмайстер резко замолчала, ей послышались крики о помощи. Она прислушалась, но хор голосов перекрывал все прочие звуки. Анна присоединилась было к молящимся, как вдруг широко раскрыла глаза и снова замолчала. Внутренний голос подсказывал ей, что произошло нечто ужасное.

Тощий бродяга мчался по улицам, избитый и окровавленный. За ним гнались люди из трактира. Он побежал через рынок, расталкивая прохожих, оставляя кровавые следы на руках, лицах, одежде…

– Ave Maria gratia plena, Dominus tecum…

Анна безмолвно смотрела на алтарь, на измученное тело Христа. У нее вдруг появилось тревожное чувство. Что-то страшное надвигалось на город и на его обитателей. Она вытаращила глаза, пальцы судорожно вцепились в край скамьи.

Тощий бродяга лежал убитый в тесном проулке. Люди, которые преследовали его, разошлись по домам или по трактирам, разнося заразу по городу.

– Adveniat regnum tuum…[12]

Солнечные лучи погасли, и церковь погрузилась в сумерки.

Анна Дорфмайстер почувствовала холод, тело стало неметь. Она раскрыла рот, чтобы предостеречь других, но из горла ее вырвался только слабый хрип.

– Nunc et in hora mortis nostrae. Amen[13].

Анна свалилась со скамьи, ударилась о холодные плиты. Глаза ее застыли. Священник и прихожане склонились над ней. Последнее, что увидела Анна Дорфмайстер, – это лица, чернеющие в сумеречном свете, и глаза как бездонные пропасти.

Покойники, все они, мужчины, женщины, дети…

Фон Фрайзинг не поверил своим ушам.

– Схвачены? Вы уверены?

Отец Виргилий медленно кивнул.

– Так мне сказали. На рассвете стражники арестовали двух беглецов, и одного из них, как оказалось, разыскивал брат Бернард. Не знаю, были ли с ними женщины.

– И что теперь намерен делать Бернард?

– Это одному Богу известно. Возможно, он лишь задаст им пару вопросов. Может, и на ваш счет спросит…

– Моя совесть чиста. Я не за себя беспокоюсь.

– Может, нам и не стоит беспокоиться? Не исключено, что Бернард хочет лишь внести ясность… – Но отец Виргилий, очевидно, и сам не верил в это. – Я просто хотел поставить вас в известность. Помяните их в ваших молитвах. Omnia Ad Maiorem Dei Gloriam.

И он покинул комнату.

Фон Фрайзинг прекрасно понимал, что все это значит. Бернард явно не отличался любовью к ближнему. Напротив, таким, как он, Церковь и была обязана своей устрашающей репутацией. И для него это был лучший из комплиментов.

Иезуит понимал также, что ничем не сможет помочь Иоганну и Элизабет. Даже будь он на свободе, у него не было ни единого шанса.

Монах опустил голову. Даже вера не могла превозмочь его бессилия.

Йозефа прикрыла за собой дверцу и посветила вокруг масляной лампой.

Элизабет свернулась в углу и смотрела прямо перед собой.

– Элизабет? – Женщина села рядом и осторожно обняла ее. – Что случилось?

Та рассказала ей, как попыталась освободить Иоганна, как на нее напали в переулке. Рассказала о болезни.

Йозефа невольно отшатнулась. Рассказ Листа еще не изгладился из памяти, и ей страшно было даже представить, чем это все могло обернуться для Вены. Но меньше всего ей хотелось оставаться в одной комнате с одной из них.

От Элизабет не укрылось выражение ее лица.

– Мне так жаль, – сказала она и тихо заплакала.

Йозефа взглянула на Элизабет и словно теперь только осознала, через что ей пришлось пройти: смерть дорогих ей людей, бегство на чужбину и, что хуже всего, неисцелимая болезнь, о которой она не могла никому рассказать, даже тому единственному, кто мог бы ее утешить. И даже с этим человеком ее разлучили…

– Все не так плохо, – мягким голосом сказала Йозефа. – Я ведь тоже не сидела сложа руки. Хайнц всегда заступался за нищих, если солдаты гвардии незаслуженно били и обирали их. Пусть это всего лишь нищие… но они привыкли возвращать долги.

Элизабет посмотрела на нее с надеждой.

– А знаешь, кто еще готов нам помочь? Ганс и Карл, два стражника, помнишь их? Я же говорила, что все будет хорошо, упрямая ты пастушка. – Йозефа прижала ее к себе. – Слушай, что я придумала…

Дверь распахнулась, и в камеру вошли трое солдат.

Фон Пранк неохотно прервался. Подошел к солдатам, о чем-то переговорил с ними.

Иоганн был на грани обморока и сумел разобрать лишь обрывки фраз.

– …положение критическое… городской совет… чума или того хуже… срочно…

Явно озадаченный, фон Пранк потер виски. Потом вернулся к Листу и заглянул ему в глаза.

– Мы с тобой не закончили.

Вслед за солдатами фон Пранк покинул камеру. Сквозь туманную пелену Иоганн смотрел им вслед. Потом в глазах у него потемнело.

Тюремщик приволок Листа обратно в камеру и сбросил на пол, после чего захлопнул дверь и побрел прочь.

Пруссак подскочил к другу и перевернул его на спину. Рана в боку сильно кровоточила. Пруссак оторвал лоскут от рубашки Иоганна и попытался остановить кровь.

Тот застонал и пришел в себя. Посмотрел на друга.

– Так ты еще жив? Они там, видно, совсем от рук отбились… – От Листа не укрылась тревога за деловитым тоном друга.

– Не сказал бы. Там что-то стряслось, какое-то…

– Что? Иоганн…

Но тот снова потерял сознание.

Фон Пранк стремительно шагал к ратуше. Новый портал купался в лучах заходящего солнца. Солдаты едва поспевали за ним.

Генерал был вне себя от злости. Он не понимал, с какой стати его тащат на заседания городского совета, которые только мешали работать. Фон Пранк влетел в зал для совещаний, где уже собрался городской совет с полусотней чиновников и представители церкви.

«Сколь бы мизерным ни было сообщество, оно все равно разделится на кружки помельче», – подумал фон Пранк, занимая свое место. Так, двенадцать членов городского совета отстранились от двенадцати судебных заседателей, а те, в свою очередь, старались не соприкасаться ни с кем из семидесяти шести членов большого совета.

Епископа Харраха обступили главы церковных орденов и о чем-то спорили. Вид у того был затравленный.

Рядом с фон Пранком, словно из ниоткуда, появился Базилиус.

– Мне поручено передать вам просьбу отца Бернарда, – шепнул он на ухо фон Пранку. – Если вам дадут слово, святой отец попросил бы вас рассказать без прикрас о ваших достижениях в Зенте.

Как и следовало ожидать, Бернард снова пользовался им в своих политических играх. Однако фон Пранк понимал, что и сам извлечет из этого выгоду.

– Передайте отцу Бернарду, что он может на меня положиться.

Послушник спешно ретировался. «Как крыса», – подумал фон Пранк.

– Господа, попрошу тишины! – Бургомистр Якоб Даниэль Тепсер пытался обратить на себя внимание.

Споры понемногу улеглись, повисло напряженное молчание.

– Сегодняшнее наше чрезвычайное собрание откроет лейтенант городской гвардии Вирих Георг Шикард.

Бургомистр коротко кивнул Шикарду и занял свое место.

Лейтенант встал и прокашлялся.

– Господа советники, святые отцы. Нельзя точно определить, когда это произошло, но с уверенностью можно сказать, что положение чрезвычайное. Мы полагаем, что по городу стремительно распространяется агрессивная форма чумы. Стремительно, потому что некоторые из больных впадают в бешенство и намеренно заражают здоровых горожан. Я уже отдал приказ привести в готовность все силы городской гвардии и ради общего блага прошу наделить их особыми полномочиями. И призываю к тем же мерам караульную службу нашего города.

Он взглянул на капитана караульной службы. Тот пренебрежительно повел плечами.

– Ни в чем не хочу упрекнуть вас, господа советники. Но мы должны пустить в ход все доступные нам средства, чтобы остановить распространение заразы. В противном случае через неделю в Вене не останется ни одного здорового жителя. – Он оглядел присутствующих. – Ни одного!

Среди советников снова разгорелись споры. Бургомистр Тепсер поднялся из своего роскошного кресла и знаком велел лейтенанту занять свое место.

– Тишина, господа, прошу вас!

Он обвел зал сердитым взглядом, но никто не обращал на него внимания. Тогда Тепсер взял первую попавшуюся книгу и хлопнул ею по столу.

– Тихо, мы не на рынке, черт возьми!

Разговоры мгновенно смолкли. Бургомистр сделал глубокий вдох и снова обратился к лейтенанту.

– Благодарю вас за оценку положения. До меня тоже доходили тревожные известия, из которых следует, что горожане без очевидных причин нападают на других и наносят им увечья. И что касается неотложных мер, я целиком разделяю вашу точку зрения. Но как нам поступить, чтобы призрак чумы не витал над городом? После долгой зимы карантин станет ударом и для Вены, и для многих наших торговцев.

Бургомистр Тепсер. Каким был торгашом, таким и остался.

Фон Пранк невольно усмехнулся.

– Начнем с того, что мы не знаем, действительно ли это чума, – продолжал бургомистр, взглянув на городского лекаря. – Что скажет на это наш Magister Sanitatis?

Худой мужчина с вороньим лицом поднялся с места и вытянул вперед голову, как будто принюхивался.

– Что ж, мертвые, которых мне довелось осмотреть, не имели на себе признаков последней эпидемии.

Эти слова бургомистр принял с явным удовлетворением.

– Поэтому я не могу с уверенностью говорить о новой вспышке чумы, – продолжал врач. – Тем не менее, я, как и мои почтенные коллеги, Chirurgus Sanitatis и Inspector Mortuorum, рекомендую утвердить в Вене чрезвычайное положение от тысяча шестьсот семьдесят девятого года.

У бургомистра застыло лицо, по залу пронесся тихий ропот.

– Так вы всерьез предлагаете, – начал Тепсер, с трудом сдерживая голос, – отменить все публичные мероприятия, закрыть трактиры, цеховые дома и школы, распустить рынки и упразднить церковные службы? – При этих словах он взглянул на прелатов.

Епископ Харрах на мгновение задумался, а потом кивнул отцу Бернарду. Тот поднялся и вскинул руки, призывая всех к спокойствию.

– Я уверен, любезные собратья, что почтенный доктор не призывает разом оборвать публичную жизнь, не говоря уже о том, чтобы навлечь на нас гнев Божий, ибо души усопших горожан требуют отпевания в церкви. Но и сидеть сложа руки мы не можем. А поэтому я попросил бы генерала Фердинанда Филиппа фон Пранка поделиться своим опытом в ликвидации подобных эпидемий.

Все внимание сосредоточилось на фон Пранке. Тот поднялся и обвел взглядом присутствующих, дождался, пока все успокоятся. Когда же он заговорил, голос его был лишен всякого чувства.

– По опыту могу сказать, что ради общего блага необходимо остановить распространение заразы в любом виде. Военными методами или врачебными. А это возможно лишь при условии полной изоляции больных. Если вам неугодно поднимать над воротами чумное знамя, остается только отрезать часть города – возможно, лишь небольшой квартал, – пока не станет доподлинно известно, с чем мы имеем дело.

В зале снова поднялся ропот. Отец Бернард удовлетворенно склонил голову.

Тут вскочил кто-то из советников.

– Вы предлагаете изолировать целый квартал? Да это же просто смешно…

Бургомистр жестом заставил его замолчать и взглянул на епископа – тот, по крайней мере, не качал головой.

– Изоляция части города поможет остановить распространение болезни? – спросил он доктора.

– Если поместить туда всех больных, то полагаю, что да.

Бургомистр посмотрел на лейтенанта Шикарда, и тот кивнул. Тепсер набрал воздуха полную грудь и обратился к собранию.

– С вашего согласия, господа, я объявляю карантин продолжительностью в сорок дней. Участок от улицы Тухлаубен до Глубокого рва и от Богнергассе до ратуши объявляется карантинной зоной. Больные и те, кто вызовет малейшее подозрение, будут изолированы в этой зоне. Здоровые горожане в течение дня должны покинуть квартал. Решение о состоянии здоровья останется за врачом. В пределах квартала с этой минуты вводится чрезвычайное положение от тысяча шестьсот семьдесят девятого года.

Воцарилось молчание. Бургомистр огляделся, но возражений не последовало. Он кивнул, довольный и гордый тем, что сумел так выкрутиться; прежде ему это удавалось нечасто.

– В соответствии с действующим законом и положением я уполномочиваю городскую гвардию и на время карантина передаю в ее подчинение солдат караульной службы. Да поможет нам Бог, господа!

Пару часов спустя по кварталу уже разносился ритмичный стук молотков. Четыре стражника городской гвардии и двое патрульных перегораживали улицы, а за ними плотники возводили деревянные заграждения высотой в два человеческих роста и заколачивали окна первых этажей.

Прохожие понимали, что ничего хорошего это не сулит, и спешили убраться подальше. Многие крестились и бормотали молитвы. Поползли первые слухи.

Наступило утро. Пока лишь немногие горожане знали об указе бургомистра и изоляции квартала.

Ганс и Карл, оба в гражданской одежде, следили за часовыми у штаб-квартиры городской гвардии. Перед воротами слонялись несколько нищих.

– Всего три человека, караул сократили до предела, – заключил Ганс.

– И как ты только догадался?.. Что теперь?

– Теперь будем ждать. Йозефа обещала представление.

– Надеюсь, она и про обещанное пиво не забудет. – Карл с сомнением взглянул на напарника.

– Она-то свое слово сдержит. Да и мы здесь ради Хайнца.

Перед входом собиралось все больше нищих. Стражники неуверенно переглянулись.

– Может, попросим подкрепления? – спросил один из гвардейцев.

– Не суетись. Посидят да разойдутся.

– А если нет?

Кто-то из нищих запел во все горло, остальные тут же подхватили песню.

Карл ухмыльнулся.

– Представление начинается.

Из-за угла на площадь вывернули восемь солдат караула и остановились, глядя на поющих. Кое-кто из нищих уже пустился в пляс. Караульные перестроились и направились к ним.

– А ну, тихо! – проревел капитан сквозь нестройный хор.

Нищие не обратили на него внимания. В отличие от гвардейцев.

– Это не ваше дело, здесь наша зона ответственности! – возмутился один из стражников.

Капитан развернулся к нему.

– Если так, то почему допускаете подобное безобразие?

Стражник шагнул к капитану.

– Я не обязан перед вами отчитываться. И вообще, с сегодняшнего дня вы в нашем подчинении. Так что проваливайте!

Капитан встал, широко расставив ноги. Он почти на голову был выше стражника.

– А если нет, что тогда, петушок?

Гвардеец ударил капитана в челюсть.

Подскочили двое других, сцепились с патрульными. Нищие обступили дерущихся и подбадривали их криками, некоторые незаметно награждали солдат пинками.

На шум выбежали остальные гвардейцы и бросились на помощь своим товарищам.

Карл кивнул Гансу. Они перебежали площадь и скрылись за воротами штаб-квартиры.

– Хайнца, скорее всего, держат в казематах, где в прошлый раз приютили меня на ночь, – сообщил Ганс и побежал к лестнице, ведущей в подвал.

Карл последовал за ним.

У подножия лестницы Ганс остановился и осторожно выглянул из-за угла.

В тамбуре между лестницей и тюрьмой находился всего один стражник. Он сидел к ним спиной, развалившись на стуле, и почесывал живот. Шагов десять, может, пятнадцать, прикинул Ганс.

– Что теперь? – спросил шепотом Карл.

– Предоставь это мне. – Ганс достал пистолет.

– Кровь нам ни к чему, иначе сами угодим в петлю.

– Положись на меня.

Стараясь не шуметь, Ганс двинулся на часового. Сапоги предательски скрипели, но стражник даже не оглянулся.

Когда до часового оставалось всего несколько шагов, Ганс задел в темноте ведро. Он замер. Карл за его спиной мгновенно выхватил пистолет и навел на гвардейца.

– Что, уже смена? – спросил часовой, не повернув головы.

Ганс перехватил пистолет за ствол.

– Точно!

Он замахнулся и врезал часовому рукоятью по затылку. Гвардеец свалился со стула и остался лежать на полу. На месте удара появилась кровь.

Подскочил Карл и бегло взглянул на рану.

– Жить будет. Где же Хайнц?

От тамбура веером расходились несколько коридоров. Ганс забрал у часового связку ключей и шагнул в один из проходов.

– А ты поищи в соседнем!

– Хватит разлеживаться!

Окрик вырвал Пруссака из дремоты. Он поднял затуманенный взгляд: кто-то стоял возле камеры. Неизвестный шагнул к решетке, на его лице играла довольная ухмылка. Пруссак узнал своего товарища по службе.

– Ганс? Что ты здесь забыл?

Пруссак протер глаза и растолкал Иоганна. Тот застонал и перевернулся.

Ганс отомкнул дверь.

– Быстрее, нас никто пока не видел.

Пруссак помог подняться Листу, который еще не вполне соображал.

– А это еще кто? Йозефа говорила нам только про тебя… – Ганс присмотрелся. – Так это из-за него тебя упекли? Это тот самый дезертир?

– Тот самый. Но я без него не уйду.

Ганс нерешительно взглянул на подоспевшего Карла.

– Время поджимает. Хайнц знает что делает, – сказал тот. – А теперь уходим.

Они поднялись по лестнице и задержались у ворот.

Потасовка на площади закончилась. Солдаты с обеих сторон сидели с унылым видом на мостовой, некоторые лежали без сознания. Лица у всех были в крови.

Карл махнул рукой.

– Быстро.

Они шагнули за ворота, прокрались вдоль стены и скрылись в ближайшем проулке. Когда площадь осталась далеко позади, остановились, чтобы перевести дух.

У Иоганна снова начали кровоточить раны. У него закружилась голова, он отвернулся, и его вырвало желчью.

Пруссак придержал его за плечи.

– Мне уже лучше, – отмахнулся Лист.

– Здорово они тебя, да? – В голосе Карла слышалось сочувствие.

Иоганн кивнул. К горлу снова подступила рвота, но он сдержался и устоял на ногах.

– Я перед вами в долгу, – сказал Пруссак и пожал друзьям руки.

– Йозефа все уплатит, – ухмыльнулся Ганс. – Выпивкой, я имею в виду.

– Я тоже ваш должник, – сказал Иоганн.

– Мне ты ничего не должен, дружище, – возразил Пруссак. – А теперь идем домой.

– Боюсь, это не так просто, Хайнц, – сказал Карл. – В городе кое-что стряслось.

Слухи о черной смерти змеями расползались по Вене. Масла в огонь подливали глашатаи, под колокольный звон призывавшие соблюдать осторожность, хотя слово чума ни разу не прозвучало из их уст.

Многие из горожан шли в церковь, чтобы предаться молитвам и исповедаться. Некоторые бичевали себя за грехи. Другие обмазывались разведенным уксусом или принимали териак, жевали ягоды можжевельника и корни дягиля или же пытались придать себе сил кровопусканием.

Многие забивали скот и домашних животных и спешно закапывали туши в надежде избавиться от переносчиков заразы.

Ужас перед чумой подчинил себе всех без разбора. Всюду подстерегала опасность. Некоторые из больных впадали в бешенство и бросались на здоровых. Правда, в дневное время они прятались по подвалам и подворотням и выбирались только ночью; никто не знал почему.

Но в большинстве своем больные вели себя иначе. Их отличали общие для всех особенности, которые объяснялись новой формой чумы: переплетения черных сосудов, опутывавших тело. У некоторых кожа обретала восковой оттенок, у других отрастали острые зубы. Они прятали лица под платками, искали помощи у здоровых, но те боялись с ними соприкасаться и избегали их.

Для стражников не составило труда переловить инфицированных. Вместе с больными в квартал загоняли нищих, поденщиков и прочий сброд. Бешеных вытаскивали из укрытий, заковывали в цепи и тоже переправляли в квартал, который все больше походил на осажденный город.

Остальная часть Вены словно вымерла, и лишь солдаты неутомимо патрулировали улицы. Только в случае неотложного дела горожане выходили из дома. Торговцы в большинстве своем сложили товары и сбежали из города.

К заходу солнца Вена превратилась в город-призрак.

Фердинанд Филипп фон Пранк принимал ванну. Пар поднимался от горячей воды и наполнял комнату.

Генерал блаженно улыбался. Ведь он изловил Иоганна Листа и тем самым произвел впечатление на Гамелина. Но самое главное – через пару часов он сможет продолжить пытку.

Фон Пранк любовался формами прелестной служанки, которая хлопотала у его постели и время от времени бросала на него хитрый взгляд.

Он стал намыливать руки, и когда служанка в очередной раз повернулась к нему, бросил мыло в воду.

– Ты не будешь так любезна? – попросил генерал с нарочитой неловкостью и улыбнулся.

Девушка подошла к ванне, смахнула прядь волос с потного лба и засучила рукав. Потом наклонилась и стала шарить под водой.

– Ищи как следует, милая, – произнес с улыбкой фон Пранк, глядя на ее пышные груди.

– Меня зовут Луиза, – ответила служанка.

Ее рука скользнула по его бедру, двинулась выше. Генерал застонал…

В этот момент дверь распахнулась, и в комнату влетел курьер. Служанка быстро выпрямилась и залилась краской. Фон Пранк с негодованием уставился на посыльного.

– Прошу простить за вторжение, господин, но у меня срочное донесение! – просипел курьер.

Генерал раздраженно махнул рукой. Курьер подошел и что-то шепнул ему на ухо. У фон Пранка застыло лицо, он коротко кивнул и жестом отпустил посыльного. Тот поспешил за дверь.

Иоганн Лист… сбежал?

Фон Пранк, взревев от ярости, ударил Луизу в лицо. Потом выскочил из ванны и схватил служанку за волосы. Не успела она опомниться, как он окунул ее в воду.

Сбежал!

Служанка, охваченная ужасом, стала вырываться – и этим еще больше разозлила фон Пранка. Он с силой придавил ее ко дну.

Ее движения стали слабеть.

Сбежал. В последний раз.

Луиза из последних сил дернула ногой и попала фон Пранку в промежность. Тот застонал и ослабил хватку. Служанка вынырнула из воды и повалилась на пол, хватая ртом воздух. Перед глазами плясали искры. Что с ней…

Внезапно фон Пранк снова оказался над ней, схватил за горло. Луиза смотрела в его вытаращенные глаза в красных прожилках, и ей казалось, что смотрит она в лицо самому дьяволу.

Потом генерал поднял ее и толкнул что есть сил. Служанка споткнулась и перевалилась через окно…

Фон Пранк тяжело дышал. Ему слышно был, как тело ударилось о мостовую. Он подождал, пока выровняется дыхание, потом подошел к разбитому окну и посмотрел вниз.

На улице, в луже крови, лежала Луиза. Она была похожа на жука, перевернутого на спину, и слабо двигала руками. Еще через мгновение жизнь оставила ее.

Фон Пранк усмехнулся.

И ощутил облегчение.

Йозефа готовила суп, а Элизабет между тем безучастно сидела в углу. Поскольку их квартал изолировали от всего города, им, по крайней мере, не приходилось опасаться стражников.

– Кому-то клетка, а кому-то и убежище, – пошутила Йозефа в надежде отвлечь Элизабет. Тщетно.

– Йозефа… когда же мы их увидим?

Хозяйка обернулась. Ей хотелось успокоить Элизабет, но она не могла ее обманывать.

Йозефа посмотрела в окно. Увидела сквозь мутное стекло два силуэта. Она присмотрелась. Это же…

Дверь распахнулась, и в комнату вошел Хайнц, закутанный в какие-то лохмотья.

– Мое почтение!

– Хайнц! – Йозефа повисла у него на шее.

Когда в комнату вошел Иоганн, Элизабет забыла обо всем на свете. Она вскочила и что было сил прижала его к себе.

Хотелось, чтобы эта секунда длилась вечность.

Элизабет давила ему на раны, но Лист не обращал на это внимания – так приятно было вновь обнять ее.

– Все прошло гладко? – спросила Йозефа.

Пруссак кивнул.

– Здорово ты все обстряпала. – Он крепко поцеловал ее и добавил с серьезным видом: – Но теперь у нас другие проблемы. Еще немного, и здесь будет тесновато.

Йозефа и Элизабет смотрели на него в недоумении.

– Началась какая-то эпидемия; многие говорят, что чума. Стражники хватают всех, кто вызывает малейшее подозрение, и сгоняют к нам в квартал.

– А вы как прошли сюда? – спросила Йозефа.

– Попасть сюда нетрудно, – сухо отозвался Пруссак. – С чумой или без.

– Только это не чума, – возразила Йозефа. – Присядьте, Элизабет кое-что вам расскажет.

Девушка отстранилась от Иоганна.

– Прости.

У Листа сердце провалилось в пятки.

По всему кварталу в жаровнях тлели травы и пряные смеси. Их жгли в надежде разогнать отравленный воздух, и в итоге на улицах стоял запах, как в аптечной лавке.

Иоганн, Элизабет, Пруссак и Йозефа стояли перед домом и с тревогой наблюдали за последствиями изоляции. Все больше народу толклось на улицах и во внутреннем дворе перед их домом. У некоторых имелись при себе одеяла, другие довольствовались лишь одеждой. То и дело вспыхивали споры и ругань между больными и здоровыми, но они быстро сходили на нет, потому как люди боялись заразиться.

Бешеные оказались в меньшинстве, их переловили и заперли в подвалы. Вопли узников разносились по улицам – крики, исполненные злобы, от которых кровь стыла в жилах.

Остальных болезнь пока щадила, но многие начинали страдать от солнечного света. Они кутались в одежду и любое тряпье, чтобы хоть как-то уберечься от солнца, однако могли оставаться под открытым небом – во всяком случае, какое-то время. Если солнце причиняло им боль, они вынуждены были искать убежища в домах – при условии, что их впускали.

«Болезнь изменилась, – думал Иоганн. – В лесах вокруг деревни они даже не показывались при свете дня. Может, это к лучшему? Или наоборот?»

Он краем глаза взглянул на Элизабет.

Когда та призналась ему, что больна, что она – одна из них, его охватило отчаяние. И злость – оттого, что она не открылась ему раньше.

Вместо того, чтобы обнять ее и утешить, Лист выбежал из дома и помчался по улицам, проклиная судьбу, которая отнимала у него единственного дорогого человека.

Единственного любимого человека.

Потом он увидел больных, целые семьи. Они сидели в проулках, прижавшись друг к другу; ведь единственное, что еще оставалось у них – это семейная близость.

И вдруг ему стало ужасно стыдно.

Он вернулся в дом и обнял Элизабет. Поклялся, что поможет ей одолеть болезнь. Еще никогда в жизни Иоганн не был так убежден в своих словах.

Он был уверен, что спасет ее. Или умрет вместе с ней.

– Несчастные… Но если город и дальше будет снабжать их провиантом, они покорятся судьбе и смогут продержаться сорок дней, – сказал Пруссак и прервал размышления Иоганна.

– Если погода не испортится, – добавил Лист. – Если начнется дождь, они выломают нам дверь, вот увидишь.

– Тогда я просто открою им. Я не позволю им помереть на улице.

Иоганн слышал решимость в голосе друга. С той же решимостью Пруссак когда-то поддержал его решение расправиться с офицерами, чтобы защитить мирных жителей.

– Просто поверить не могу, что все это из-за меня, – укоряла себя Элизабет.

Иоганн взял ее за руки.

– Ты просто защищалась. Если кто-то и виноват во всем, так это те свиньи, которые напали на тебя.

Йозефа погладила ее по волосам.

– Иоганн прав, милая. Чтоб эти двое в аду сгорели!

– Бедные люди… Но мы ведь можем сказать, что это не чума, – сказала Элизабет.

– Кому? Властям? Им это давно известно, – возразил Иоганн. – Полагаю, они хотят лишь выяснить, что это – благословение Господа или проклятие.

– И не дай нам Бог второго! – проворчал Пруссак. – Тогда они весь квартал вычистят быстрее, чем загаженную рясу Папы.

– Хайнц, ну в самом деле! – Йозефа пихнула его локтем и перекрестилась.

На мгновение повисло молчание.

– Слышите? – неожиданно спросила Элизабет.

Остальные посмотрели на нее с недоумением.

– Как тихо стало…

Иоганн тоже обратил на это внимание. Все разговоры на улицах смолкли, даже дети притихли. Казалось, все напряглось в ожидании.

Потом тишину прервал приглушенный грохот повозки. И шаги, сопровождаемые ритмичным стуком железа по брусчатке.

Они посмотрели в сторону ворот. Люди прижимались к стенам, опустив головы, и боялись пошевелиться. В клубах дыма, среди живых изваяний, вырисовывался птичий силуэт.

– Господи, это же чумной доктор, – прошептала Элизабет и перекрестилась.

В воротах появилась его темная фигура, от шеи до щиколоток закутанная в черный кожаный плащ. Лицо было скрыто под железной маской с длинным загнутым клювом, набитым пахучими травами. Над клювом блестели стекла, закрывающие глаза, кожаные перчатки плотно облегали кисти рук. В правой руке был посох с железным наконечником.

На мгновение чумной доктор замер в воротах, обвел взглядом двор.

Он словно воплощал в своем облике вестника Апокалипсиса. И казалось, вот-вот будет вскрыта седьмая печать и четыре всадника обрушатся на людей. Элизабет невольно спряталась за спину Иоганна. Он взял ее за руку.

За доктором несколько подручных катили телегу, колеса которой были обмотаны тряпками. На досках лежали несколько тел: кожа у всех была воскового оттенка, и сквозь нее черной паутиной проступали сосуды.

Элизабет убежала в дом. Остальные наблюдали, что будет дальше.

Чумной доктор переходил от одного больного к другому, пихал посохом спящих, пока те не выказывали признаки жизни, и с безопасного расстояния высматривал признаки болезни. В глазах людей читались страх и надежда, но никто не смел заговорить с ним.

Потом доктор шагнул к Иоганну и Пруссаку и остановился.

– Вы уже сталкивались с такой формой чумы? – спросил Хайнц.

Доктор помотал головой, как птица, которая чистит перья.

– Нет, но зараза всегда проявляет себя по-разному, – прогудел жестяной голос под маской.

Он приподнял Пруссаку подбородок наконечником посоха и осмотрел его шею, но не увидел признаков заражения. Таким же образом доктор осмотрел Иоганна и Йозефу, после чего двинулся дальше.

Посох уткнулся в старика, который сидел в углу и не подавал признаков жизни. Подоспели служители, взяли его за руки и ноги и потащили к телеге. Старик застонал, но был уже не в состоянии изъясняться. Женщина, сидевшая рядом, прижала к себе детей и заплакала.

Доктор направился обратно к воротам и исчез в клубах дыма, так же как и появился, словно бесплотный призрак. Подручные двинулись следом, толкая перед собой телегу.

Пруссак наклонился к Иоганну.

– Это ожидание сведет меня с ума.

Тот кивнул. Из надежного укрытия квартал превратился в обыкновенную тюрьму.

– Что предлагаешь?

– Нам нужен путь к отступлению, а то, чего доброго, окажемся припертыми к стенке. Есть у меня на уме пара ходов, которые выведут нас из квартала. Надо проверить, сумеем ли мы воспользоваться ими.

– Катакомбы? – догадалась Йозефа.

– Если придется, то да. Но лучше по крышам, – ответил Пруссак и поднял голову.

– Хорошо, утром все заранее проверим. – Иоганн взглянул на Йозефу. – А ты побудь пока с Элизабет.

Они вернулись в дом.

Лист присел на скамью рядом с Элизабет и обнял ее. После визита чумного доктора у него появилось такое чувство, будто ему на шею накинули удавку.

– Скоро мы выберемся отсюда, и все будет хорошо, – шепнул он на ухо Элизабет.

– А что станет с другими? С теми, кто не сможет выбраться? – спросила она глухим голосом. – Что станет с теми, кто никогда больше не увидит солнца? С детьми, для которых жизнь превратилась в кошмар?

На это у Иоганна не было ответа.

Они сидели, обнявшись, и старались не обращать внимания на дикие вопли, доносящиеся из подвалов.

Напрасно.

Плотные облака заслонили полуденное солнце, и над городом протянулась широкая тень.

Лишь изредка по улицам разносился стук копыт, грохот повозки или детский плач.

Ворота стояли открытые, но почти никто не проходил в них.

Перед воротами были устроены навесы, под которыми складывали товары в дощатых ящиках. Люди без карантинного свидетельства не могли просто так попасть в город. Несколько раз в день подручных заставляли голыми руками копаться в ящиках и наблюдали, подхватят ли они заразу. Даже конверты с письмами прокалывали иглой и окуривали дымом, чтобы уничтожить заразу.

Стражники всячески старались убедить ремесленников и торговцев, что им не стоит опасаться чумы, но людской поток почти иссяк, и на город опустилась зловещая тишина.

Только из небольшого салона в здании ратуши доносились мелодичные звуки клавесина. Иоганн Йозеф Фукс играл свои новые сонаты.

Члены городского совета, духовенство и купцы собрались, чтобы за бокалом хорошего вина послушать музыку и показать свое пренебрежение к эпидемии. И уладить дела на политическом фронте.

Фон Пранк стоял чуть в стороне и рассеянно покачивал в руке бокал вина. Он наблюдал за покровителями города, которые словно не замечали, что солидная часть этого города оказалась на краю гибели. Либо они старались продемонстрировать свое хладнокровие, либо им было все равно. Фон Пранк склонялся ко второму.

Его самого судьба Вены нисколько не трогала. Единственное, что имело для него значение, – это Лист и его потаскуха.

Как по волшебству, рядом появился отец Бернард.

– Ну как, удалось разыскать их?

Фон Пранк покачал головой.

– Мы прочесали город, но пока безрезультатно.

– Значит, они могут быть лишь в одном месте. У них, – задумчиво произнес Бернард.

Фон Пранк кивнул.

– Я сегодня же отправлюсь туда с отрядом солдат.

Доминиканец мотнул головой.

– Это ни к чему. У меня есть план получше.

Генерал раскрыл было рот, но по фанатичному блеску в глазах Бернарда понял, что возражать бессмысленно.

Конечно, он мог помешать доминиканцу, у него были для этого возможности. С другой стороны, в квартале полно заразных, и некоторые даже одержимы. Так что пусть Бернард поступает по-своему. В случае чего он всегда успеет сровнять квартал с землей. И заполучить Листа.

– Как пожелаете, – он насмешливо поклонился и отпил вина.

Бернард кивнул и отошел к бургомистру Тепсеру и отцу Виргилию, стоявшим среди гостей.

– Насколько нам известно, это не чума. – Бургомистр раскраснелся, скорее от возмущения, чем от выпитого.

– И тем не менее вы приняли правильное решение, господин бургомистр, – заметил Бернард. – И сделали это из лучших побуждений.

– Но проблему это, увы, не решило, – добавил отец Виргилий. – Поэтому закономерен вопрос: как долго вы намерены держать людей взаперти, здоровых бок о бок с больными?

– Не уверен, что вы способны оценить положение лучше врачей, – возразил Бернард. – Впрочем, как и я. Но я вижу то, что вижу, любезный брат, и действую соответственно. – Он повернулся к бургомистру. – Тот, кто понимает и не принимает мер, все равно что ничего не понял, верно?

– Именно так, – Тепсер глотнул вина. – Я и сам оказался в непростом положении. Гильдии требуют снять карантин, чтобы возобновить сбыт и окончательно не распугать приезжих. Рыночные торговцы хотят того же. Я уже не говорю о простых горожанах…

– И поэтому наш долг – поскорее выяснить, что случилось с этими несчастными. Ибо в одном я соглашусь с отцом Виргилием: сомнительно, чтобы в этом состоял замысел Божий. Но что, если это дело рук Сатаны?

Разговоры мгновенно смолкли.

Задорная мелодия звучала на заднем плане, как насмешка.

– Но, отец Бернард… – в изумлении выдавил бургомистр.

– Это уже слишком, – возмутился отец Виргилий. – При каждом удобном случае вы, доминиканцы, малюете дьявола. В прямом смысле слова.

– Успокойтесь. Какая нам от этого выгода? Но чтобы исключить возможные варианты, их следует озвучить, ведь так?

– Что вы хотите сказать этим? – Бургомистр терял терпение.

– Я хочу сказать, что даже высшее духовенство не может исключить возможного вмешательства дьявола.

Тепсер неуверенно посмотрел на епископа, который стоял в другом конце зала.

– В интересах истины необходимо подвергнуть допросу несколько добровольцев, чтобы исключить это.

– Полагаю, вы говорите о допросах с пристрастием, – пренебрежительно отметил отец Виргилий.

– Если добровольцы признаются, мы сможем покарать виновных и избавим от страданий других.

– А если никто не назовет виновных? – продолжал отец Виргилий, хотя уже знал ответ.

– В таком случае они очистятся от греха и отправятся на небеса, – заключил Бернард.

– И тогда решение этой проблемы ляжет уже на мои плечи, – произнес Тепсер с недобрым предчувствием.

Он понимал, что навлечет на себя недовольство горожан. В ситуациях вроде этой было просто невозможно угодить всем. Хотя в прежние годы ему всегда удавалось привлечь на свою сторону наиболее влиятельных жителей.

– Это плохо кончится, и я не могу этого одобрить, – отец Виргилий гневно скрестил руки на груди.

– Тогда, может, скажете об этом лично епископу, любезный брат? – Бернард расплылся в елейной улыбке.

Виргилий понял, к чему клонит доминиканец. Он развернулся и стремительно покинул зал. Тепсер недоуменно посмотрел ему вслед.

– Могу вас заверить, господин бургомистр, мы разрешим проблему быстро и без лишнего внимания.

Тот кивнул.

– Тогда поступайте как сочтете нужным.

Перед монастырем иезуитов собрались прихожане в надежде получить благословение, но у отца Виргилия не было на это времени. Он стремительно прошел мимо них и ворвался во двор, собираясь попросить кое-кого об одолжении.

Фон Фрайзинг заспанно протер глаза.

– Мне нужна ваша помощь, брат. – Над ним стоял отец Виргилий.

Монах поднялся. Он был в полном недоумении.

– Присядьте.

Но отец Виргилий остался на ногах.

– Бернард получил от бургомистра разрешение допросить больных, – произнес он тихо. – Но это еще не самое страшное. Он и его палачи не смогут объяснить природу болезни или излечить ее, и мы оба это знаем. Потом им придется решать, как поступить с больными.

– Чистка, – догадался фон Фрайзинг, и сон как рукой сняло. – Но горожанам это вряд ли понравится.

– В квартал согнали в основном нищих, батраков, рабочих и горожан низших сословий. Сомневаюсь, что о них будут горевать, когда наладится торговля.

– Да, скорее всего… – Фон Фрайзинг тяжело вздохнул. – О чем вы хотели попросить меня?

– Скажите мне, насколько опасна эта болезнь, эпидемия, или как вы ее называете. Она похожа на ту, которую вы наблюдали в Тироле?

– Ну, из всего, что я слышал, болезнь имеет те же симптомы, но протекает несколько иначе. Здесь больные тоже впадают в бешенство, но в Тироле изгои даже не показывались при свете дня, а больные в квартале спокойно переносят солнце. Во всяком случае пока.

Отец Виргилий задумчиво погладил бороду.

– Но, как бы ни проявляла себя болезнь… разве жизнь сама по себе не имеет ценности? – спросил фон Фрайзинг.

– Как бы вы поступили, брат? – Отец Виргилий испытующе смотрел на монаха.

– Позвольте мне помолиться в часовне Магдалины. Ее свет укажет нам путь.

Отец Виргилий вышел из кельи, демонстративно оставив дверь открытой.

– Omnia Ad Maiorem Dei Gloriam.

Франсуа Антони Гамелин стоял на балконе трактира «Золотой медведь» и смотрел на мясной рынок. Он наслаждался тишиной, которая с недавних пор царила на улицах, и даже поймал себя на мысли, что этот город ему нравится. Точнее, ему нравился тот потенциал, который раскрылся бы в этом городе под должным управлением.

Под управлением французов.

Стук в дверь вывел его из раздумий, и он жестом велел лакею открыть.

Вошел генерал фон Пранк и встал рядом, прислонившись к кованым перилам.

– Он еще жив? – спросил Гамелин с французским акцентом.

– Лист? – Фон Пранк помедлил секунду. – Да, он еще жив.

– Пусть помучается, он крепкий малый. – По губам Гамелина скользнула улыбка, и он задумчиво подкрутил бороду. – Знаете, я все думаю, как у нас дальше пойдут дела. Переговоры с вашим правительством оказались не то чтобы плодотворными…

– Некоторые просто не видят леса за деревьями, ведь так?

– Воистину. Принц Евгений Савойский не годится для длительного правления, хоть и движется сейчас на Ульм. Как и этот узколобый Гвидо фон Штаремберг – дальновидным стратегом его точно не назовешь.

– Правителей не выбирают.

– Верно. Но можно подсказать им нужное направление.

– То есть…

– То есть средства материального или стратегического толка. Или, чтобы вернее, военного толка, – Гамелин посмотрел фон Пранку в глаза. – Сколь жуткой кажется эта болезнь, столь же полезной она может стать.

Тот задумался на мгновение.

– Вы имеете в виду, в качестве оружия?

– А почему нет? Вспомните крепость Турина, к которой движется генерал Фейад. Она неприступна. Поэтому придется взять ее в осаду, чтобы взять измором. Или ее можно заминировать…

– Или истощить защитников болезнью, чтобы поберечь время и солдат, – закончил фон Пранк мысль Гамелина.

– Разумеется, первооткрыватель будет щедро вознагражден. Во всяком случае, так принято во французской армии. – Гамелин гордо расправил мундир.

– Я обдумаю возможности, – сказал фон Пранк.

– Très bien, mon general, très bien[14].

Тусклый свет со Шпигельгассе, пробиваясь сквозь узкие окна, едва разгонял полумрак в комнате. Граф фон Бинден приказал зажечь все свечи.

Он устроился в кожаном кресле и стал листать новый выпуск «Меркьюр галан». Рядом на столике стояла чашка горячего чая. Но душевного равновесия обрести не удалось. Слухи об эпидемии занимали его мысли. И две картины поочередно возникали перед глазами: помощь в поимке дезертира и его спутницы и подлый шантаж со стороны фон Пранка, еще более низкое предательство…

Всю жизнь фон Бинден старался использовать свое положение, влияние и деньги, чтобы помочь тем, кому повезло меньше, чем ему. Особенно после того, как церковь стала все туже затягивать петлю на шее протестантов.

Он всегда был человеком чести – до того дня, когда фон Пранк поставил его перед выбором.

Граф понимал, что подвергал себя опасности, поскольку предателям никто не доверял. В недалеком будущем ему придется бежать, но пока следовало выждать. День еще не настал – ни для него, ни для…

Граф отложил журнал, глотнул чаю и глянул поверх чашки на причину своего предательства: Виктория Анабель, его единственная дочь, сидела у камина и вышивала. Она единственная осталась у него от жены, умершей одновременно с новорожденным сыном. Фон Бинден посмотрел внимательнее и удивился, как похожа была Виктория на маму, хотя девочке не исполнилось еще и десяти. Казалось…

Внезапно из коридора донеслись голоса. Потом загремели шаги, и дверь резко распахнулась. Виктория выронила шитье и подбежала к отцу. Граф загородил собой дочь.

Фон Бинден взглянул на лица солдат и понял, что ждал слишком долго…

Иоганн и Пруссак стояли у чердачного окна и смотрели на фасады противоположных домов. Внизу улицы патрулировали солдаты городской гвардии. В эркерах также стояли часовые.

– Обложили, ничего не скажешь, – проговорил Пруссак.

– Непросто будет перебраться, – добавил Лист.

– Несколько умников уже попробовали пару дней назад, – прохрипел голос из темноты.

Иоганн и Хайнц резко обернулись. Понадобилось время, чтобы разглядеть говорящего.

В углу сидел пожилой мужчина: седые волосы растрепаны, голубые глаза поблескивают в темноте. Молодая женщина спала, положив голову ему на колени. По ее лицу переплетались черные вены, рот был перепачкан в крови. Рядом с ними лежала мертвая собака; задние ноги были искромсаны, подле нее лежал нож и куски мяса.

– Вы жрете мертвую дворнягу? – Иоганн брезгливо поморщился.

– Живой это вряд ли понравилось бы, – съязвил старик и потянулся к ножу.

– Давайте без глупостей, – сказал Пруссак. – Мы не тронем вашей добычи. Так кто пытался перебраться на ту сторону?

– Три сопляка. Это было два дня назад или три. Сколотили вместе несколько досок, перебросили на противоположный карниз и решили перелезть. Думали, они умнее всех… – Старик закашлялся.

– А потом?

– Первого подстрелили стражники, когда тот почти уже перебрался. Потом доски переломились, и двое других полетели вниз. С такой высоты приземлиться на мостовую… хорошего мало.

Пруссак кивнул.

– Да уж, представляю.

Иоганн порылся в кармане и бросил женщине крейцер.

– Купите что-нибудь поесть.

Старик с неожиданным проворством схватил монету.

– Да поможет вам Бог.

Они ушли с чердака.

Иоганн и Пруссак стояли перед домом. Темные тучи нависли над городом, падали первые крупные капли дождя.

– Наши шансы тают на глазах, – заметил Лист.

– Твоя правда. Остаются только катакомбы.

– А если их тоже стерегут?

– Не знаю. Но если у тебя есть идея получше, я тебя слушаю. – Пруссак посмотрел на него с вызовом.

Иоганн понимал, что Хайнц хотел как лучше, и ему стало совестно.

– Как попасть в катакомбы?

Пруссак криво усмехнулся.

– Извинения принимаются. Проходов много, но самый неприметный – в подвале у старого Валентина на Еврейской площади.

Чем ближе они подходили к Еврейской площади, тем больше становилось народу. Где-то в отдалении звенел колокол.

– Что там такое? – спросил Иоганн.

Вскоре толпа запрудила улицу, и идти дальше стало невозможно. Пруссак поднялся на цыпочки, чтобы разобраться в происходящем. Толстая служанка ткнула его локтем в ребра.

– Не толкайся, олух, тут очередь!

– Какая очередь, сударыня?

– За искуплением. Нам даруют искупление всех грехов, – воскликнул нищий с расцарапанным лицом.

Иоганн и Пруссак переглянулись, совершенно сбитые с толку.

Перед воротами на Шультергассе остановилась украшенная карета, запряженная двумя чистокровными жеребцами. В карете стоял человек в пышном духовном одеянии и беспрерывно звонил в золотой колокол. Когда все внимание сосредоточилось на нем, колокольный звон стих.

– Слушайте же! – вскричал мужчина. – Близится час искупления. Господь готов простить ваши прегрешения, и ваши души будут спасены!

Йозефа и Элизабет вышли из дома и с любопытством следили за происходящим.

– Не падайте духом! Господь хочет лишь проверить, достойны ли вы Его!

К карете стекалось все больше народу. Матери брали детей на руки и поднимали повыше; старики и калеки тянули к проповеднику руки, глаза их были полны надежды.

Элизабет внимательнее присмотрелась к человеку на карете.

– Это же… – Она запнулась. – Базилиус?

В этот момент послушник встретился с ней взглядом. Он поспешно отвел глаза, но Элизабет не сомневалась, что он узнал ее.

Йозефа взглянула на нее с недоумением.

– Кто?

– И он заговорил… – продолжала Элизабет. – Крысеныш!

– Деяниями своими покажите вашу готовность!

По толпе прошел ропот.

Йозефа забеспокоилась.

– Не нравится мне это. Пойдем лучше в дом.

– Готовность безоговорочно принять Господа нашего Христа и отречься от дьявола!

Базилиус театрально раскинул руки, и толпа бросилась врассыпную. Женщины прижимали к себе детей и бежали прочь, старики и больные прятались по извилистым переулкам. Всем вдруг стало ясно, чего добивалась церковь: доказательства веры.

Подкрепленного кровью.

Йозефа схватила Элизабет за руку и потащила ее в дом.

В лицо Базилиусу прилетел гнилой кочан капусты. Послушник обвел свирепым взглядом окна домов.

Того, кто не стремится к спасению, приходится спасать силой.

Базилиус дал знак стоявшему позади него капитану, и его люди обступили карету.

– Где их искать? – спросил капитан.

Послушник показал на покосившийся дом за воротами.

Потом махнул кучеру, чтобы трогал. Солдаты принялись без разбору хватать людей и тащили их к повозкам, стоявшим дальше по переулку. Водруженные на них клети придавали им сходство с передвижными тюрьмами.

Йозефа слышала крики схваченных. Она взглянула на Элизабет. Та открыла люк в подвал и сбросила туда книгу, в которой что-то писала все эти дни. Затем снова выглянула через маленькое окно.

К дому шагали четверо солдат.

Когда раздались крики, толпа хлынула прочь; люди расталкивали друг друга, упавших затаптывали. Иоганн и Пруссак втиснулись в подворотню.

– Сначала кроткие, как ягнята, а теперь топчут друг друга, – проворчал Пруссак. – Поди пойми этих австрияков!

Но Листу было не до шуток – его мысли занимала Элизабет.

Когда толпа схлынула и раненые стали подниматься, Иоганн и Пруссак поспешили к дому. Они вышли на Шультергассе. Последняя из повозок как раз завернула за угол, слишком быстро, чтобы можно было ее разглядеть.

Они остались одни, переулок словно вымер.

– У меня плохое предчувствие, – Пруссак с тревогой взглянул на Иоганна.

Как по команде они побежали к воротам, ввалились во двор и остановились как вкопанные. Дверь в дом была распахнута настежь.

Нетрудно было понять, что это значило.

Друзья вбежали в дом. Мебель была опрокинута, люк под лестницей стоял открытый. Пруссак заглянул в подвал.

– Там никого.

– Может, им удалось сбежать… – Иоганн и сам в это не верил.

– Солдаты, скорее всего, схватили их, чтобы выманить нас.

– Зачем же они переловили половину улицы?

– Чтобы уж наверняка.

Листу стало нечем дышать. Он вышел во двор. Пруссак медленно последовал за ним.

Бессильная ярость охватила Иоганна, мысли не укладывались в голове. Пруссак опустился на скамейку перед домом, вид у него был подавленный.

Лист схватил ведро у колодца и с ревом запустил им в курятник. Ведро разбилось об угол, и послышался испуганный возглас. Иоганн бросился на крик и выволок из курятника полную женщину. Старая карга со второго этажа.

Иоганн схватил ее за волосы, вынул нож и приставил к ее горлу.

– Что здесь произошло? – закричал он. – Где они?

Женщина смотрела на него, парализованная ужасом, и не смогла вымолвить ни слова.

Иоганн надавил кнопку на рукояти, и клинок выскочил на половину своей длины.

– Я заколю тебя как свинью, если не скажешь, где они, – пригрозил он.

– Кто «они»? – сумела выдавить женщина.

– Элизабет и Йозефа, две женщины из этого дома!

– Они всех схватили и увезли. – Женщину била дрожь.

– Солдаты?

– Да, именем церкви.

Лист замер.

– Инквизиция, – сдавленно прошептала женщина. – Забрали всех, кто был во дворе…

– Кроме тебя, – сказал Иоганн.

– Я спряталась. Я не имею к этому отношения, клянусь пресвятой девой Марией!

Лист задвинул клинок обратно в рукоять.

– Убирайся с глаз долгой.

Он выпустил ее. Женщина схватилась за горло и выбежала за ворота.

Иоганн без сил опустился на скамейку рядом с Пруссаком.

– Я был готов заколоть ее.

– Знаю.

Лист привалился к стене, с жадностью втянул воздух.

– И даже ты не остановил бы меня.

– Знаю.

Иоганн поднялся и пристально посмотрел на друга.

– Мы должны разыскать наших женщин. И наказать тех, кто стоит за этим, кто бы это ни был.

Пруссак тоже поднялся.

– Знаю.

Элизабет жалась в углу огороженной ямы, ее трясло. Йозефа обхватила ее руками. Над ними нависал мрачный ребристый свод. Пол был устлан гнилой соломой, и запах стоял невыносимый. Вокруг теснились другие несчастные, которых тоже схватили в квартале.

Воздух был такой промозглый, что изо рта вырывался пар. Но холод не шел ни в какое сравнение с тем ужасом, который пробирал их до костей.

Йозефа прижала Элизабет к себе, но мрачные раздумья не оставляли ее.

Она думала о том, что теперь с ними будет.

Йозефа уже слышала о таких местах, про них шепотом говорили в трактире. Казематы, где честных христиан подвергали нечеловеческим мукам – из зависти, алчности или просто от злости. И все это под прикрытием церкви и во имя Господа.

Она подняла голову. Яма была глубиной в два человеческих роста. Просто чудо, что они ничего не сломали, когда их швырнули сюда. По искаженным болью лицам и жалобным стонам было ясно, что другим арестованным повезло куда меньше.

Йозефа осмотрелась внимательнее. Все случилось так быстро, что она даже не поняла, куда их отвезли. И что связывало их с другими несчастными, также оставалось загадкой. Здесь находились мужчины и женщины самого разного возраста. Казалось, солдаты без разбора хватали всех, кто им попадался.

Она вдруг присмотрелась к одному из арестованных. Одежда на нем была изорвана, но это лицо Йозефа не спутала бы ни с каким другим.

Она толкнула Элизабет. Та проследила за ее взглядом… перед ними сидел граф фон Бинден. Ее охватила злоба. Позабыв о страхе, Элизабет вскочила, метнулась к графу и ударила его по лицу. Потом подоспела Йозефа и оттащила ее.

– Это вы виноваты, что Иоганна… – Элизабет сделала глубокий вдох. – Почему вы нас предали?

Граф болезненно поморщился.

– Меня принудили.

– Вот как? – съязвила Йозефа. – И как же? Пригрозили лишить привилегий?

– Папа, почему эта женщина бьет тебя?

К графу подошла маленькая девочка. Тот посмотрел на нее и погладил по светлым волосам.

Элизабет и Йозефа все поняли. Они смотрели на графа с ненавистью – и состраданием.

– Все равно, – упорствовала Элизабет. – Вы не могли…

Внезапно над ними хлопнула дверь. Вошел Базилиус и зажег несколько ламп.

Тьма рассеялась, и стали видны различные крюки и кольца в потолке и стенах. По полу тянулись узкие желоба; они сходились все в одном месте и вели куда-то наружу.

Элизабет машинально пригнулась, чтобы Базилиус не узнал ее. Послушник, словно прочитав ее мысли, подошел к самому краю ямы и посмотрел вниз.

В свете ламп его глаза казались бездонными провалами. Арестованные избегали его пронизывающего взгляда. Элизабет и Йозефа тоже уставились в пол.

Базилиус усмехнулся и отошел от ямы. По обе стороны от двери встали два стражника городской гвардии и вытянулись по стойке «смирно». Вошли еще несколько человек под предводительством отца Бернарда. По его хмурому виду было ясно, что теперь последует. Доминиканец принес тяжелый золотой крест, поставил его на одном из трех массивных столов и сел. Затем раскрыл пустую книгу и положил ее справа от себя, где поспешно занял свое место Базилиус.

Остальные, все до одного церковные сановники, тоже расселись.

Бернард повернул голову к Базилиусу.

– Женщины здесь?

Послушник усердно закивал.

– Привести их?

– А как по-твоему, зачем мы здесь?

Базилиус торопливо поднялся и вышел. Вскоре он вернулся в сопровождении нескольких солдат и приказал поднять из ямы Элизабет и Йозефу.

Солдаты поставили женщин перед трибуналом. Они пугливо смотрели на Бернарда. Тот смерил их холодным взглядом.

– Вы можете облегчить свою участь. Вам требуется ответить лишь на один вопрос: где ваши мужчины?

Элизабет и Йозефа молчали.

Бернард добродушно щелкнул языком.

– Что же в этом такого трудного? Где Иоганн Лист и Хайнц Крамер?

Снова молчание.

– Может, следует… – начал Базилиус.

– Нет-нет, – доминиканец улыбнулся. – Пусть узнают, что бывает с теми, кто не желает говорить, а там видно будет.

Бернард взмахнул рукой. Солдаты схватили Элизабет и Йозефу и оттащили к стене. Они сопротивлялись, но тщетно.

Потом послышался шорох, дверь медленно отворилась. По полу пролегла тень, громадная и искаженная в свете ламп.

– А, он уже здесь… Значит, мы можем начинать допрос, – произнес Бернард и знаком велел мужчине войти.

В комнату вошел служитель в кожаном фартуке, с туповатым взглядом. В одной руке он нес корзину, откуда торчали ржавые пыточные инструменты, в другой тащил веревки и цепи, волочившиеся за ним по полу. Он поставил корзину на стол перед Бернардом и стал проворно продевать веревки и цепи через кольца в стене.

Когда до арестованных донеслись эти звуки, из ямы послышался тихий ропот.

Бернард поднялся и подал знак служителю. Тот подошел к яме и посмотрел вниз. Арестованные подались в стороны или вжались в пол. Началась паника.

Служитель бросил в яму пустую корзину с привязанной к ней веревкой.

– Ты, – крикнул он пожилому мужчине с редкими волосами. Остальные отодвинулись от него, словно он был чумной.

Мужчина залез в корзину, его била мелкая дрожь. Кто-то из солдат помог служителю вытянуть его из ямы и оттащить к стене. Служитель достал широкий нож из корзины на столе и стал сбривать мужчине волосы, так грубо, что вся голова тут же покрылась порезами.

Мужчина заскулил, по его лицу стекали тонкие ручейки крови.

Потом служитель привязал ему руки и подтянул вверх, так что ноги едва касались пола. Резким движением он сорвал с бедняги рубашку и штаны, после чего столь же грубо стал сбривать ему волосы под мышками и в паху.

Наконец служитель повернул старика спиной к Бернарду. Под кожей были видны переплетения черных сосудов. Некоторые из сановников в ужасе отпрянули и перекрестились. Бернард удовлетворенно кивнул.

Служитель вновь развернул мужчину, чтобы Бернард мог видеть его лицо. Доминиканец обратился к Базилиусу:

– Секретарь, начинайте протокол допроса. При обвиняемом не обнаружено колдовских средств.

Базилиус обмакнул перо в чернила, аккуратно стряхнул его и записал место, дату и заключение отца Бернарда.

Доминиканец снова взглянул на старика и произнес громовым голосом:

– Итак, мы начинаем с простого допроса. Как твое имя?

– Мартин Никхорн, господин, но я ничего…

– Перед лицом нашего суда и Господа ты обвиняешься в колдовстве и распространении болезни! – невозмутимо продолжал Бернард. – Ты признаешь свою вину?

– Но я не совершал ничего… – дрожащим голосом ответил старик.

– Да или нет? – резко оборвал его Бернард.

– Нет, господин.

Доминиканец выдержал краткую паузу, словно задумался над чем-то, а затем продолжил:

– Как же ты тогда объяснишь отметины у себя на спине? – спросил он сурово.

Старик растерянно огляделся.

– Вероятно, это дьявол отметил тебя в знак принадлежности к его последователям?

Никхорн в панике пытался заглянуть себе за спину, но ему это не удалось.

– Отвечай! – в ярости закричал Бернард.

Обвиняемый снова повернулся к доминиканцу и сделал глубокий вдох.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, господин. Вы, должно быть, с кем-то меня перепутали! Я порядочный горожанин и верный служитель Господа нашего Иисуса Христа. По какому праву вы выдвигаете против меня эти жуткие обвинения?

– По праву, переданному мне городским советом и благословленному Господом. Я повторяю вопрос: откуда у тебя на спине отметина дьявола?

Никхорн почувствовал, как по лбу у него стекает холодный пот, а горло словно перехватили удавкой. Он понял вдруг, что никому из них не выйти отсюда живыми.

Бочка скатилась по узкому желобу и с треском выбила ворота в винный погреб. Иоганн и Пруссак забежали внутрь, убедились, что никто за ними не проследил, и снова закрыли ворота.

Пруссак приподнял лампу. Погреб оказался пустым; тяжелые своды были покрыты влагой и местами поросли мхом. Ясно было, почему здесь перестали хранить вино.

– Хорошо, с этим справились, – проговорил Иоганн, переводя дух. – И как отсюда попасть в катакомбы?

Вместо ответа Пруссак двинулся в глубь подвала. Лист последовал за ним.

Они спустились по широкой лестнице еще на несколько уровней, но и здесь ничего не было. Лишь несколько старых бочек.

– Должно быть где-то здесь. – Пруссак резко остановился.

Дорогу им преградила кованая решетка. Прутья покрылись ржавчиной, но по-прежнему были очень крепкими. Пруссак тронул большой украшенный крест, вделанный в решетку и покрытый каплями воды.

– Проклятые святоши! – прорычал он и свирепо взглянул на Иоганна. – Для чего им перегораживать проход? Боятся, что мертвые восстанут и захотят мести?

Лист взял у него лампу и осмотрел штыри в стене. Без особого успеха дернул решетку, поковырял пальцем заполненные раствором щели.

– Сырость вредит не только вину… Можно взять рычаг и попробовать выломать штыри из стены.

– И где мы возьмем рычаг?

Они огляделись, увидели обручи на бочках. Подошли к ближайшей из них, разбили несколькими ударами и вернулись к решетке с двумя железными кольцами. Иоганн отставил лампу, а Пруссак тем временем вставил один из обручей в зазор между стеной и решеткой. Получился своеобразный рычаг.

Иоганн и Пруссак потянули что было сил, но решетка не шелохнулась. Они остановились перевести дух.

– Не выйдет, – просипел Пруссак.

– Попробуем еще раз. Попытаемся расшатать ее рывками.

Пруссак вытер пот со лба, и они вновь взялись за обруч.

– По моей команде, – сказал Иоганн. – Тянем!

Они рванули на себя обруч, отпустили, рванули еще раз.

– Поддается! – воскликнул Пруссак примерно на десятом рывке.

Понадобилось еще шесть рывков, и крепления наконец-то вырвало из стены. Друзья повалились на пол, и решетка с оглушительным скрежетом упала.

Иоганн потер ушибленный затылок.

– Вот так бы сразу…

Пруссак взял лампу, помог Листу подняться, и они углубились в катакомбы.

Отец Бернард оправил на себе черную рясу.

– Так ты отказываешься признать, что состоишь в сговоре с дьяволом и повинен в распространении эпидемии?

Мартин Никхорн посмотрел доминиканцу в глаза.

– Видит Бог, я не имею к этому ни малейшего отношения.

Он постарался придать голосу твердость в надежде оттянуть неизбежное или избежать уготованной участи.

Элизабет заглянула в яму. Арестованные жались друг к другу, словно могли исчезнуть, стоило им только захотеть как следует. Неужели кто-то всерьез мог поверить, что эти несчастные имели какое-то отношение к болезни?

– Что ж, – продолжал Бернард. – Пусть секретарь запишет, что обвиняемый Мартин Никхорн отказывается добровольно признать свою вину. Переходим к допросу с пристрастием.

Служитель взял корзину и вывалил инструменты на стол, после чего принялся раскладывать их в нужном порядке.

Никхорн, дрожа, широко раскрытыми глазами наблюдал за приготовлениями.

– С помощью этих орудий мы вытянем из него признание. Ему объяснят назначение каждого из инструментов и дадут возможность во всем признаться. Если же он ею не воспользуется, мы начнем допрос с пристрастием, в коем орудия будут применяться в порядке, указанном в кодексе. Пытка повторится в три этапа, каждый продолжительностью в один час, и с возрастающей интенсивностью, – произнес Бернард и добавил с елейной улыбкой: – Разумеется, с перерывами. Ты все понял?

Никхорн безучастно кивнул.

Йозефа рванулась из цепкой хватки солдат.

– Это же просто нелепо! Мы не имеем никакого отношения к дьяволу, – закричала она на Бернарда.

– Если он и тогда не признается, – невозмутимо продолжал доминиканец, – то будет полностью оправдан. В противном случае его тело будет предано очистительной силе огня, чтобы греховная душа могла вознестись на небеса. Ты все понял?

Бернард пристально посмотрел на Никхорна: тот не сводил глаз с пыточных инструментов.

– Ты все понял, я тебя спрашиваю? – сердито повторил доминиканец.

Старик поднял на него взгляд и сумел лишь слабо кивнуть.

В этот момент распахнулась дверь. Вошли несколько солдат городской гвардии под предводительством фон Пранка. Генерал огляделся, увидел подвешенного у стены старика, потом небрежно кивнул и подошел к Бернарду. Доминиканец посмотрел на него с досадой.

– Продолжайте, святой отец, – сказал фон Пранк с таким видом, словно ждал начала представления.

– Что ж, – Бернард дал знак служителю.

Тот взял длинную иглу и показал Никхорну.

– Этим мы проверим дьявольские отметины на теле, – прогудел он и взялся за тиски. – Этим сдавим тебе пальцы, но так, чтобы не раздробить кости.

Старик обливался потом.

Служитель взял в руки железный сапог.

– Это застегнем тебе на ноге и сожмем винтами. – Он провернул крупный винт, и железные пластины со скрипом сомкнулись. – Но так, чтобы не раздробить кости, – добавил он.

Никхорн зажмурился от ужаса.

Туннель постепенно сужался. Чем дальше они углублялись в катакомбы, тем суше и теплее становился воздух. Иоганн задумался, как долго сюда не ступала нога человека, и в этот миг стены расступились.

Пол выложенного кирпичом склепа был покрыт плесенью. Посреди зала лежали сваленные в кучу тела. Руки и ноги переплетались, словно мертвых побросали сюда в спешке. Скелеты не рассы́пались, плотно обтянутые высохшей кожей. У многих не было волос, ногти посинели. Рядом были сложены ветхие гробы. Некоторые оказались раздавлены, из них торчали кости и обрывки материи.

Следующий проход оказался слишком узким, и пришлось расчищать его от сваленных трупов и обломков.

В дрожащих отсветах лампы им то и дело попадались летучие мыши, висящие под сводами; бесчисленные трупы скалились на них из темноты. Далее потянулись новые склепы, в которых тела были свалены так же беспорядочно, как и в первом.

Наконец они оказались в вытянутом зале, стены которого были до самого потолка выложены человеческими костями.

Пруссак покачал головой.

– Удивительно, с какой заботой опекают нас эти святоши…

Иоганн поднял голову. Под сводами забрезжил слабый свет.

– Свет попадает через решетку в соборе Святого Стефана, – пояснил Пруссак. – Идем дальше.

Они поднялись по каменным ступеням, потом по деревянной лестнице и уперлись в узкую дверь. Пруссак ударил по ней плечом и вышиб, сорвав с петель.

Стая напуганных голубей вспорхнула к затянутому тучами небу. Они оказались во дворе, окруженном ветхой оградой. Пруссак быстро огляделся.

– Сюда!

Он побежал через покосившиеся ворота, у которых стояла телега со сломанной осью. Лист поспешил следом.

За воротами раскинулось кладбище, опоясавшее громадное сооружение – собор Святого Стефана.

Пруссак наклонился, упершись в колени, и перевел дух.

– Что теперь?

Иоганн огляделся, мысли еще путались в голове.

– Теперь разыщем их.

– И откуда начнем?

Мартина Никхорна била крупная дрожь. В комнате стояла мертвая тишина.

Служитель взял кузнечные клещи и приложил обвиняемому к груди. Тот в ужасе уставился на палача.

– Сейчас они холодные, но я раскалю их и начну кусками срывать с тебя мясо.

Никхорн заметался, охваченный животным страхом.

– А потом сделаю так…

Осторожно, даже с некоторой нежностью, палач прикусил клещами его сосок. Старик закричал.

– Нет, прошу вас… я признаюсь, во всем признаюсь!

Отец Бернард поднялся с довольным видом.

– В чем ты признаешься?

– Во всем, что захотите!

– Мы хотим слышать конкретные признания!

Никхорн озирался в панике. Он не знал, что ему говорить.

– Так ты признаешь, – помог ему Бернард, – что служишь дьяволу…

– Да, я служу дьяволу! Он мой господин и хозяин! – завыл Никхорн.

– И ты признаешь, что намеренно заразился болезнью, дабы осквернить ею добрых христиан и приобщить их к учению Люцифера?

– Да, – ответил Никхорн, – и это правда. Это я всех заразил, всех до единого! – и заплакал.

– Ну? – Бернард повернулся к Элизабет и Йозефе. – Вам есть что сказать мне?

Девушка напряглась до предела, казалось, еще немного, и ее разорвет. Ее прошиб пот, и в то же время по спине бежали мурашки. Она смотрела на обрюзгшее лицо доминиканца, видела пустоту в его глазах. Ею овладело ощущение неминуемой гибели, словно она оказалась перед чудовищем, готовым проглотить ее.

– Повторяю вам, мы сами не знаем, где они. – Голос у Йозефы дрожал, от страха или от злости – она и сама не знала.

Фон Пранк наклонился к Бернарду и что-то шепнул ему на ухо. Доминиканец усмехнулся и кивнул.

– Отвяжите обвиняемого, – распорядился он, – и бросьте в яму до окончания процесса.

Бернард поднялся, подошел к яме и оглядел жавшихся там людей, словно выбирал поросенка на рынке. Потом по лицу его скользнула улыбка. Он погладил вспотевший подбородок и показал на маленькую девочку.

Викторию Анабель фон Бинден.

– Ее, – сказал он удовлетворенно.

Граф загородил собой дочь, в глазах его читалась решимость. Двое солдат сразу направили на него алебарды.

– Отойди, или мы проткнем тебя и сами вытащим девчонку, – прорычал один из них.

Граф словно и не слышал его, еще крепче прижав к себе дочь. Второй солдат приставил острие алебарды к его груди и надавил. По рубашке расползлось красное пятно. Граф вскрикнул и машинально выпустил девочку. Солдат придавил его алебардой к земле.

Все происходило как в кошмарном сне, от которого невозможно было пробудиться.

– Не трогайте девочку, мы ничего не знаем! – закричала Элизабет. – Это правда!

Фон Пранк взглянул на нее со скучающим видом. Бернард покачал головой.

– Что ж, весьма прискорбно. Для малютки.

Он кивнул солдату, и тот знаком велел девочке лезть в корзину.

Виктория посмотрела на отца, который корчился от боли, прижатый алебардой. Потом подняла глаза на солдата и медленно влезла в корзину.

Иоганн лихорадочно огляделся. На площади перед собором не было ни души – должно быть, все прятались по домам.

Что теперь? Где им искать Элизабет и Йозефу? Где располагались тюрьмы инквизиции?

Не раздумывай над тем, чего не знаешь.

Иоганн закусил губу. Снова огляделся: у некоторых надгробий мерцали свечи, словно одинокие души в море тьмы.

Подумай над тем, что тебе известно.

Над головой темнело вечернее небо. Собор Святого Стефана каменным монолитом высился в сумерках, словно стремился продавить своей массой маленькую часовню.

Маленькая часовня.

Часовня добродетельной Магдалины.

Отец фон Фрайзинг.

Здесь я чувствую себя ближе к Господу, чем во всех этих дворцах.

– У меня есть идея, – сказал Иоганн и побежал через кладбище к часовне.

Он взбежал по ступеням и отворил тяжелую дверь.

В часовне было темно, горели всего несколько свечей. Лист подождал пару мгновений, пока глаза не привыкнут к полумраку. Деревянные скамьи пустовали, лишь в первом ряду застыла фигура.

– Святой отец? Брат фон Фрайзинг? – окликнул ее Иоганн.

Фигура не шевельнулась.

Бернард вернулся за стол. Базилиус усердно записывал, а фон Пранк тем временем задумчиво рассматривал Йозефу и Элизабет. «Если Бернард ничего из вас не вытянет, я сам возьмусь за дело. У меня все начинают говорить».

Кроме одного.

Генерал нахмурился. Элизабет смотрела, как солдаты поднимают из ямы девочку. Наконец, сглотнув, она в отчаянии спросила Йозефу:

– Что же нам делать? Ведь мы должны что-то сделать…

– Предоставь это мне, – ответила Йозефа. Ее взгляд был полон решимости.

– Йозефа, только не…

– Говорю же, предоставь это мне.

Когда Викторию подняли, она жалобно заплакала.

Палач шагнул к девочке. Рядом с ней он походил на огромного медведя; одна его ладонь была величиной с ее лицо.

– Это я во всем виновата! – закричала Элизабет что было сил.

В комнате повисло напряженное молчание. Все взгляды обратились к ней.

– Отпустите девочку! Это я принесла болезнь в город, это из-за меня началась эпидемия!

Палач неуверенно взглянул на Бернарда.

– Послушай, милая, – произнес тот нарочито добрым голосом. – Нам и так все известно. Спрашиваю в последний раз: где Иоганн Лист?

Элизабет понимала, что на этот вопрос она ответить не сможет. Даже если б она знала, то ни за что не выдала бы Иоганна.

Бернард словно прочел ответ по ее глазам.

– Продолжай, – приказал он палачу.

– Святой отец?

Иоганн медленно прошел вперед. Человек на скамье шевельнулся, повернул голову, но Лист не мог разглядеть его лица. Время тянулось бесконечно долго. Если это не…

– Иоганн? – Человек поднялся со скамьи.

– Черт возьми, это и впрямь вы, – воскликнул Иоганн.

– Не богохульствуй!

Этот укор был настоящей отрадой для его слуха. Иоганн подошел к монаху и крепко обнял его. Пруссак между тем тоже вошел в часовню.

– Что случилось, Иоганн? – спросил фон Фрайзинг, приподняв бровь.

– Они схватили Элизабет и Йозефу.

– Кто? – спросил монах, хотя уже знал ответ.

– Они заперли их в клети и увезли. Будь прокляты эти… – Лист не договорил. Но какой толк был от сдержанности? – Похоже, это инквизиция.

– Бернард, цепной пес… – Фон Фрайзинг сжал кулаки.

– И вы знаете, где они?

– Не уверен. Есть немало мест, куда их могли увезти.

– Ты – священник, как ты мог допустить такое? – Пруссак пнул по скамье.

Иезуит спокойно посмотрел на него.

– У нас так же, как и у солдат, есть хорошие командиры и скверные. И не всегда мы можем идти против командования.

– Я восстал против произвола командиров, когда был солдатом, – процедил Пруссак и кивнул на Иоганна. – И он тоже.

Монах покачал головой.

– Брось, у нас нет на это времени. И брат фон Фрайзинг на нашей стороне. – Иоганн сделал глубокий вдох. – Предположим худшее – место, куда можно завести большую повозку. Где никто их не увидит и не услышит. И где от них легко избавиться. – Мужество покидало его с каждым сказанным словом.

Фон Фрайзинг задумался и стал расхаживать из стороны в сторону.

Пруссак опустился на скамью и закрыл глаза. Перед глазами у него возник образ Йозефы, и тоска по ней казалась невыносимой.

– Такое место… – бормотал на ходу фон Фрайзинг. Потом резко остановился. – Блутгассе[16].

– Блутгассе? – спросил удивленно Иоганн.

– Тут недалеко; раньше там были скотобойни, отсюда и название. Деревянные строения в свое время снесли и на их фундаменте возвели новые. Но подвалы в несколько уровней так и остались. И в здании на углу улицы обосновались доминиканцы.

– Как туда попасть?

– От часовни прямо, и сразу за собором направо, после первого здания снова направо… – Он задумался на секунду. – Я проведу вас.

– Это ни к чему, – сказал Иоганн. – Вы и так нам здорово помогли.

– Нет-нет, твой друг прав, – возразил монах и криво улыбнулся. – И солдаты должны бороться против произвола. А я на протяжении всей своей жизни был воином Божьим и провел немало сражений на Его стороне – так не отступлюсь и теперь.

Фон Фрайзинг подхватил свой посох, лежавший у скамьи, и широким шагом двинулся к выходу. Иоганн и Пруссак последовали за ним.

– Я скажу вам, где они, только отпустите девочку! – произнесла Йозефа с поразительным спокойствием.

Бернард самодовольно усмехнулся и взмахнул рукой.

Палач отступил от Виктории. Девочка побежала к яме, спустилась вниз и бросилась в объятия к отцу.

Элизабет схватила Йозефу за руку.

– Не делай этого. Они ни за что…

Та печально улыбнулась.

– Поверь, так лучше для всех.

Стражники алебардами вытолкали ее вперед, к столам.

Сердце у Йозефы заколотилось в бешеном ритме. О чем она только думала? Зачем ей подставлять голову ради чужого человека? Она взглянула на Викторию в объятиях отца, увидела, как он гладил ее по волосам. И все вопросы отпали сами собой.

Йозефа спокойно смотрела на судей за столами. Ни в одном из них не было и капли веры, она была убеждена в этом. Разве мог Господь допустить нечто подобное? Безучастно взирать, как Его именем невинным людям причиняют страдания? Здесь каждый верил в собственного бога, созданного по своему разумению.

– Ну, где они? – Бернард наклонился к ней.

Йозефа набрала воздуха в грудь.

– Их нетрудно будет разыскать. Они…

Бернард вскинул брови в нетерпении.

– …конечно же, молятся в соборе Святого Стефана. – И Йозефа разразилась истерическим смехом.

Доминиканец побагровел.

– Как знаешь, ведьма… Палач, обрей женщину и приступай!

Палач схватил Йозефу и толкнул к стене. От него несло гнилью. Йозефа отвернула лицо. Она закрыла глаза и подумала о своем муже, который всегда стоял за справедливость. Который, невзирая на последствия, всегда помогал тем, за кого никто больше не вступался. Она гордилась им.

Палач рванул ее за волосы. Потом склонился над ней и принялся стричь.

Йозефа покосилась вправо, потом снова посмотрела на зловонного гиганта, нависшего над ней.

Надеюсь, и ты будешь гордиться мною, Хайнц.

Она быстро схватила тяжелые клещи и ударила палача между ног. Тот взвыл и выпустил нож.

Йозефа подхватила его и вонзила палачу в лицо, по самую рукоять. Тот недоуменно уставился на нее, глупо ухмыльнулся и упал замертво.

Священнослужители повскакивали в ужасе, солдаты окружили Йозефу и направили на нее алебарды.

Она затаила дыхание в ожидании смертельного удара.

Внезапно по комнате разнесся громкий смех: фон Пранк явно получал удовольствие от происходящего.

– Определенно не самая умная, но уж точно самая бойкая из всех девиц, что я встречал!

Йозефа бросила на него свирепый взгляд.

– Так подойдете и убедитесь.

Смех резко оборвался, и фон Пранк решительно поднялся.

– Да запросто.

В это мгновение дверь с шумом распахнулась. Все изумленно повернули головы.

В проеме стояли с оружием наготове Иоганн, Пруссак и Константин фон Фрайзинг.

Никто не шелохнулся.

Пруссак увидел жену в окружении стражников.

– Йозефа! – крикнул он в ужасе.

Она послала ему воздушный поцелуй. В ту же секунду одна из алебард пронзила ей живот.

– Нет!

Пруссак бросился через всю комнату к Йозефе, которая медленно оседала на пол. Иоганн и фон Фрайзинг ворвались следом. Все смешалось, завязался бой.

Размашистым ударом Пруссак отсек обе руки одному из солдат. Второго, который заколол Йозефу, он ударил ногой в нагрудник. Солдат выронил алебарду. Пруссак подхватил ее, провернул в воздухе и с такой силой вогнал в стражника, что острие пробило панцирь, пронзило солдата насквозь и пригвоздило его к деревянной балке.

Пруссак бросился к Йозефе, которая скорчилась на полу.

Иоганн схватился с остальными стражниками, чтобы отвлечь на себя внимание. Солдаты представляли угрозу только числом, но не умением, и против Листа и фон Фрайзинга у них не было ни единого шанса.

Бернард и Базилиус застыли на своих местах и, казалось, не понимали, что происходит. Среди святых отцов началась паника. Им хотелось сбежать отсюда прочь, но схватка кипела перед единственным выходом.

Фон Пранк тоже чувствовал себя как на тонущем корабле. Генерал выхватил саблю. Все-таки у него оставался шанс раз и навсегда устранить Иоганна. Но, увидев, как тот с монахом сдерживают натиск солдат, он замер в нерешительности. Потом взгляд его упал на Элизабет, которая жалась у стены.

Фон Пранк оскалился и устремился к ней.

Перед Иоганном оставались всего два солдата, когда он заметил, как фон Пранк бросился на Элизабет. Лист крепче сжал меч и обрушился на противника, но уже понял, что не успеет, а фон Фрайзинг оказался слишком далеко.

– Элизабет, беги! – прокричал он и пригнулся под мощным ударом.

Элизабет замешкалась. Ее взгляд метался по комнате в поисках укрытия. Но здесь была только…

Она повернулась к яме.

Пруссак держал Йозефу за руки, не в силах вымолвить ни слова; по его лицу текли слезы. Йозефа старалась держаться достойно, даже попыталась улыбнуться.

– Хайнц… – прошептала она.

Потом вдруг увидела, как фон Пранк рвется к Элизабет.

– Спаси Элизабет. Я покамест жива…

– Йозефа…

– Делай что говорят. – И она откинула голову.

Когда фон Пранк почти уже настиг Элизабет, та рванулась к яме и скатилась вниз. Генерал взревел от ярости. Пусть он и вооружен, но было ясно, что против арестованных у него нет ни единого шанса.

Пруссак вскочил, вырвал у священника подобранную им алебарду и вогнал в спину одному из солдат, с которыми сцепился Иоганн.

Лист зарубил второго, и теперь путь был свободен. Он кинулся на фон Пранка; тот встретил его размашистым ударом сабли. Иоганн парировал удар, одновременно увернулся от алебарды и рассек бедро ее хозяину.

Фон Пранк нанес новый удар. Лист едва успел увернуться, но при этом машинально отмахнулся клинком.

Генерал вскрикнул, кровь залила ему глаза. Своим ударом Иоганн оставил ему глубокую борозду на лбу.

Фон Пранк обезумел от ярости. Почти ослепший, он подобрал алебарду и вонзил в спину своему же солдату. Затем толкнул умирающего на Иоганна, тот споткнулся и оказался погребенным под стражником.

Фон Пранк прижал ладонь к окровавленному лбу, развернулся и устремился к выходу.

Иоганн рывком свалил с себя убитого стражника, вскочил и огляделся. На каменном полу лежали с полдюжины убитых солдат, и среди них палач. В одном углу сбились напуганные священнослужители под присмотром фон Фрайзинга. В другом лежала Йозефа. Пруссак опустился на колени рядом с ней.

Иоганн бросился к ней, взял за руку. Она лукаво улыбнулась, потом судорожно закашлялась. Из уголка рта потекла кровь.

– Она выберется, – тусклым голосом повторял Пруссак, – обязательно выберется.

– Иоганн? – донесся голос из ямы.

Лист бросился туда. Элизабет стояла среди арестованных. Он нагнулся и протянул ей руку. Девушка подпрыгнула, и Иоганн вытянул ее наверх. Затем обнял ее и прижал к себе так крепко, что ей стало нечем дышать.

Потом они подошли к фон Фрайзингу.

– Как мы поступим с моими… собратьями? – спросил монах и опустил алебарду.

Лист обвел взглядом перепуганные лица. Только двое низко опустили головы, чтобы их нельзя было узнать. Кончиком меча Иоганн приподнял одному из них подбородок.

– Базилиус Совино, безмолвный, как обычно. Ничему ты не научился у отца фон Фрайзинга… – Он вздернул подбородок второму церковнику. – И отец Бернард. Мы уже имели счастье познакомиться.

– Это все его рук дело, – сказала Элизабет.

Глаза у Пруссака вспыхнули. Он схватил алебарду, подскочил к доминиканцу и замахнулся. Но Бернард в последний момент обхватил за плечи Базилиуса и загородился им, как щитом. Алебарда прошила послушника, и тот рухнул, как подкошенный.

– Ты, трусливая дворняга! – презрительно процедил Пруссак.

Он выпустил алебарду, схватил доминиканца за шиворот и потащил к яме, где дожидались спасения арестованные.

Бернард отчаянно махал руками.

– Чего ты хочешь? Я дам тебе денег, много денег! – лепетал он. Потом увидел решимость в глазах Хайнца. – Ты не можешь убить служителя Божьего.

– А я и не стану, – ответил Пруссак и столкнул Бернарда в яму.

Арестованные бросились на доминиканца. Слишком долго Бернард вершил в Вене свое дело. Многие из арестованных теряли родственников стараниями инквизиции.

Комнату наполнили жуткие вопли.

Но длились они недолго.

– Отнеси меня домой, – прошептала Йозефа.

Пруссак поцеловал ее в лоб.

– Иоганн, вызволи этих несчастных из ямы, и мы вернемся домой.

Иоганн скинул корзину в яму, чтобы арестованные могли выбраться по веревке. Скоро все оказались наверху, в том числе и граф с дочерью. Он шагнул к Иоганну. Его камзол насквозь пропитался кровью.

– Иоганн Лист… я перед вами в долгу.

– Какого черта… вы? – Иоганн инстинктивно схватился за нож, но Элизабет положила ему руку на плечо.

– Не надо. Я потом все тебе объясню.

Сбитый с толку, Лист смотрел то на Элизабет, то на графа. Он не понимал, о чем она говорила, но доверился ей. И пока этого было достаточно.

– Если в вас осталась хоть капля доверия ко мне, – сказал фон Бинден, – то я жду вас к рассвету на своей барже. Теперь все по-честному, клянусь.

Иоганн неуверенно кивнул.

– Куда нам теперь идти? – Арестованные смотрели на Листа.

Он задумался. Изолированный квартал пока еще оставался надежным укрытием, но от фон Пранка и городских властей можно было ожидать чего угодно.

Фон Фрайзинг словно прочитал его мысли.

– Ступайте. Я отведу моих собратьев, – он грозно посмотрел на церковников, и те опустили головы, – и больных в свой монастырь. Там безопаснее, чем в квартале. Этот допрос всего лишь положил начало тому, что нас ждет.

– Что вы имеете в виду? – спросила Элизабет.

– Мой наставник был на собраниях городского совета, и мы опасаемся худшего.

– Тогда мы должны что-то предпринять.

– Позже, – возразил Иоганн. – Сначала мы отнесем Йозефу домой и заберем свои документы. А потом посмотрим, чего стоит ваше слово. – Он посмотрел на графа.

Иезуит кивнул.

– А я отведу их в безопасное место. Это самое меньшее, что я могу сделать.

– Вы не навлечете на себя неприятности, святой отец? – спросила Элизабет.

– Нет, наставник нашего ордена на моей стороне. А после того, что творилось здесь именем Господа, – он обвел широким жестом комнату, – нам не помешает как-то помочь Его созданиям… – Помедлил, потом шагнул к Иоганну и протянул ему руку. – Берегите себя.

– И вы себя. Ступайте, времени не так много.

Монах кивнул, пожал руку Пруссаку и обнял Элизабет. Его ладони коснулись ее спины в том месте, где переплетались черные сосуды. Элизабет невольно напряглась, но фон Фрайзинг, похоже, ничего не заметил.

– Господь с тобой, дитя мое, – произнес он негромко, – и с твоими собратьями.

Элизабет подняла глаза.

– Вы знали… – Она запнулась. – Конечно, вы знали. Это все из-за меня…

Фон Фрайзинг покачал головой.

– Ты не виновата в том, что они появились на свет и разнесли болезнь, которую ты носишь в себе. Борись, дитя мое… Если они появились по воле Божьей, то по Его воле должно быть и спасение для них.

– Спасибо, святой отец.

Иезуит осенил ее крестом и повел за собой церковников и больных. Когда они вышли, Пруссак поднял Йозефу и понес на руках. Иоганн и Элизабет последовали за ним.

Отзвучали шаги, и воцарилась тишина. И в тишине той было умиротворение: впервые за долгое время в стенах этого подземелья не разносились крики и мольбы и воздух не был пропитан отчаянием.

Тюрьмы и камеры пыток опустели. Кошмар миновал – по крайней мере, в этот день.

Факелы, которые столетиями озаряли своим светом ужасы инквизиции, прогорели, но никто не сменил их. И когда погас последний факел, вековые своды погрузились в спасительный мрак.

Погруженный в раздумья, Иоганн подбросил в печь еще одно полено. Огонь давно разгорелся, и по комнате разливалось тепло. Элизабет сидела рядом на полу.

Пруссак уложил жену на скамью, опустился на колени и держал ее руки в своих.

Все понимали, но никто не осмеливался высказать это вслух: Йозефа не доживет до утра.

Иоганн молча обнял Элизабет и посмотрел на товарища.

Пруссак то и дело гладил Йозефу по лицу, целовал в лоб и наклонялся к ней, если она пыталась что-то сказать.

Короткий, пронзительный вскрик.

Иоганн вскинул голову. Должно быть, он задремал. Элизабет тоже проснулась.

Пруссак не двинулся с места, но что-то изменилось.

Йозефа перестала дышать.

Лист быстро перекрестился и подошел к скамье. Пруссак мелко трясся, в его заплаканных глазах застыло отчаяние.

– Я ведь так ее любил… – У него дрожали губы; он так крепко сжал руку жены, что побелели костяшки пальцев. – Это не может быть правдой, Иоганн…

Лист опустился на колени рядом с Хайнцем и положил руку ему на плечо.

– Мне жаль, дружище… – Он опустил голову.

Нерешительно подошла Элизабет. По ее лицу катились слезы. Она обняла Иоганна и Пруссака, и так они просидели следующие несколько часов.

С самого утра дождь непрерывно барабанил по крышам домов, и солдаты перед домом на углу Блутгассе вымокли до нитки.

Полдюжины стражников вынесли из дома три тяжелых гроба и с трудом погрузили их на черную повозку. Когда все было готово, повозка тронулась, сначала медленно, потом набрала ход и вскоре исчезла за стеной дождя.

Бургомистр Тепсер стоял у окна ратуши и с тревогой смотрел на противоположные дома, заколоченные окна и двери.

Граница с карантинным кварталом.

Позади него стояли отец Виргилий, генерал фон Пранк, лейтенант городской гвардии Шикард и несколько сановников. Все они были явно встревожены. В салоне царило молчание.

– Отец Бернард хотел без лишнего внимания решить проблему, и вот его разорвали на куски. – Бургомистр стал сердито расхаживать из стороны в сторону. – И, конечно же, теперь мне во всем этом разбираться. Как всегда. – Он взглянул на сановников. – А всё вы и ваша одержимость дьяволом… Нет в этом ни черта! Люди больны, и мы должны что-то придумать, чтобы вся Вена не превратилась в карантинную зону!

– Мы по-прежнему не знаем, с чем имеем дело, – заметил отец Виргилий. – Если мы…

– Мы, отец Виргилий, делать ничего не станем, – резко оборвал его Тепсер. – Я следовал вашим советам, и к чему это привело? Полдюжины человек убиты, преступники на свободе, и слухи о произошедшем с большой вероятностью расползутся, как лесной пожар, – сначала по кварталу, а потом и по всему городу! Слухи о неспособности властей взять проблемы в узду… Нет, отец Виргилий, мы делать ничего не станем. Я предложу совету решение, которое положит конец всему этому.

Бургомистр сел и глотнул разведенного вина.

– С одобрения совета я доверяю генералу фон Пранку исполнение предложенной им процедуры. И ожидаю содействия и слаженных действий от городской гвардии, – он сурово взглянул на лейтенанта Шикарда.

– Так точно, господин бургомистр, – отчеканил лейтенант и слегка склонил голову.

– И что это за процедура, позвольте спросить? – Отец Виргилий понимал, что ступает по тонкому льду, но он должен был знать, к чему им готовиться.

Тепсер кивнул фон Пранку, который ощупывал повязку на лбу.

– Поскольку болезнь эта неисцелима, я не вижу иного выхода, кроме как избавиться от больных.

– Вы хотите казнить их всех? – Отец Виргилий не поверил своим ушам.

– Не хотим, святой отец, а должны. Если в вашем стойле заболевает животное, вы не станете рисковать целым стадом, верно? – ответил тот с елейным выражением.

– Мы могли бы устроить лазарет за городскими стенами и там содержать больных, как делали это во время чумы.

– Вы забыли чуму тысяча шестьсот семьдесят девятого года? И десятки тысяч мертвых? Сестры заносили болезнь обратно в город, как и дворяне, которые просто откупались и их выпускали. Пара сотен или целый город, святой отец, вот в чем вопрос!

– Если хоть один из моих собратьев…

Тепсер вскочил.

– Довольно дискуссий, господа! Время действовать. Благодарю всех.

Бургомистр снова сел и наблюдал, как гости покидают салон.

Он гордился тем, что нашел столь подходящие слова.

В комнате остался только фон Пранк. Отец Виргилий остановился в дверях и взглянул на бургомистра, готового лопнуть от переполняющей его гордости и самолюбия.

Иезуит развернулся и пошел прочь. Он принял решение.

Бургомистр посмотрел на фон Пранка, который задумчиво глядел вслед отцу Виргилию.

– Ну?

– Я не уверен, действительно ли иезуит пришел с Листом и Хайнцем. Там было слишком темно, и лицо я не смог разглядеть. Но я нисколько не удивился бы.

Бургомистр кивнул.

– Хотите проследить за Виргилием?

– Разумеется, господин бургомистр, – ответил фон Пранк.

Тепсер невольно вздрогнул, уловив иронию в его голосе, но ничего не сказал и снова посмотрел в окно. Дождь безжалостно поливал перегороженные улицы.

В подземельях иезуитского монастыря было сыро и пахло плесенью. Масляная лампа в руках фон Фрайзинга едва разгоняла тьму. За ним шагали спасенные с Блутгассе, безмолвные и растерянные, покорные судьбе.

Иезуит водил лампой по сторонам, словно что-то выискивал. Внезапно послышались шаги. Больные инстинктивно отвернулись.

– Я знал, что вы не сможете иначе, брат, – раздался мягкий голос. Из темноты выступил отец Виргилий.

– Я… – Фон Фрайзинг попытался объясниться.

Наставник положил ему руку на плечо.

– И вы поступили правильно. – Он взглянул на перепуганных людей и покачал головой. – Что за вопиющая несправедливость, помилуй нас Господи…

– Как нам теперь быть?

– Городской совет решил не церемониться с больными. Их, во благо города, выведут за ворота и убьют, – зашептал Виргилий на ухо фон Фрайзингу. – Мы можем лишь попытаться укрыть их здесь, а потом вывезти из Вены. Так мы спасем хотя бы некоторых.

Фон Фрайзинг кивнул.

– Это…

– Шептаться свойственно лжецам, – внезапно разнесся под сводами голос фон Пранка. – Особенно если это два священника!

Монахи резко обернулись – и пришли в ужас. По коридору шагал фон Пранк в сопровождении десятка солдат, вооруженных алебардами.

– Но вам незачем о них тревожиться, – генерал показал на больных. – Ведь, по вашим словам, их ждет царство небесное и лучшая жизнь, разве не так?

Отец Виргилий выступил вперед.

– Вы вступили во владения церкви. Я вас…

– Что вы сделаете, святой отец? Доложите епископу или же прямо Папе? – Фон Пранк шагнул к нему почти вплотную. – Тогда можете заодно доложить о своем сговоре против отца Бернарда и что вы со своим цепным псом, – он презрительно взглянул на фон Фрайзинга, – ослушались приказов бургомистра, городского совета и доминиканцев. – Он оглянулся на своих людей. – Увести!

Солдаты двинулись на больных. Началась паника.

Отец Виргилий встал перед солдатами и раскинул руки.

– Эти люди находятся под защитой ордена. Если хоть один волос…

Он запнулся.

И с ужасом уставился на острие алебарды у себя в груди.

Потом поднял глаза на молодого солдата, сжимавшего оружие в дрожащих руках.

– Нет! – Крик фон Фрайзинга разнесся под сводами.

Он бросился было к наставнику, но солдаты загородили ему дорогу.

Отец Виргилий посмотрел в глаза фон Пранку, который и сам как будто опешил.

– Omnia Ad Maiorem Dei Gloriam, – произнес монах и рухнул на пол.

Люди закричали. Солдаты тотчас обступили их, чтобы те не разбежались.

Ослепленный бессильной яростью, фон Фрайзинг все-таки знал, что должен сделать. Воспользовавшись всеобщим замешательством, он со всех ног бросился к лестнице, оставив солдат и фон Пранка позади.

Генерал недоуменно посмотрел ему вслед, потом покачал головой и повернулся к солдату, который убил отца Виргилия.

– Я сказал увести, а не прикончить, безмозглый сукин ты сын!

Он замахнулся, и кулак с хрустом врезался солдату в висок. Тот повалился замертво рядом с убитым монахом.

Фон Пранк оглядел своих людей.

– Насчет сбежавшего монаха можно не волноваться, он от нас не уйдет. – Лицо его налилось кровью. – И если еще кому-то кажется, что можно наплевать на мои приказы, пусть сразу ложится рядом! А теперь – увести!

Иоганн принес ведро чистой воды и поставил рядом с Пруссаком. Тот намочил тряпку и принялся обтирать лицо Йозефы.

Лист подошел к окну, где стояла Элизабет. Она с тревогой смотрела на улицу.

В сумеречном свете окружающий мир лишился всех красок, дождь беспрестанно барабанил по крышам. Элизабет почувствовала руку Иоганна, прижалась к нему. Они стали смотреть, как Пруссак омывал лицо жены. У Листа разрывалось сердце, он с трудом сдерживал слезы.

– Как нам теперь поступить? – спросил Иоганн хриплым голосом, сделав глубокий вдох.

Пруссак не ответил.

– Ну же, Пруссак, как мы теперь поступим?

Молчание.

– Ответь мне, Хайнц, прошу тебя.

Пруссак развернулся и уставился на Иоганна. Еще ни разу тот не называл его этим именем.

– Это ваше дело, поступайте как знаете. Я останусь с Йозефой, – произнес он глухим голосом и продолжил омывать лицо жены, совершенно чистое.

– Но здесь ты погибнешь.

Пруссак вытер слезы и прошептал едва слышно:

– Я умер этой ночью.

Прежде Лист не понял бы друга, но в этот раз все было иначе. Он даже представить не мог, чтобы Элизабет постигла та же судьба.

В комнате повисла тишина, и было слышно только, как скользит тряпка по лицу Йозефы.

Вена, апрель 1704

Гамелин сложил письмо, пролил края красным воском и вдавил печать в застывающую массу. Потом позвонил в серебряный колокольчик и передал письмо вбежавшему курьеру.

Когда дверь снова закрылась, он откинулся на спинку стула, выпил красного вина и задумчиво погладил бородку.

Его действия могли изменить ход истории.

Гамелин невольно усмехнулся.

Лукас Хольцнер, резко проснувшись, огляделся. Они лежали рядом: жена и двое сыновей, а чуть дальше престарелый отец. Все спали. Лицо младшего сына оплетала паутина черных сосудов.

Отмеченный.

Дождь прекратился, по улицам стелился густой туман. Массивные ворота, отделявшие квартал от всего города, были едва различимы.

Отмеченные.

В чем они провинились перед Господом? За что им такое наказание? Они вели пристойную жизнь, чтили заповеди – и вот теперь такая напасть… Они всё потеряли, оказались здесь и спали в грязи, как бездомные животные.

Лукас плотнее закутался в одеяло. Его вдруг охватила злость, и черные сосуды стали пульсировать по всему телу.

Господи, где ты теперь?

Тут донесся скрип сквозь туман, со стороны ворот. Лукас повернул голову, но не смог ничего разглядеть.

Снова шум. В клубах тумана появилась прореха, открылись ворота. Появились люди, у некоторых были в руках факелы. Лукас услышал дробные, ритмичные шаги. Их ни с чем нельзя было спутать.

Солдаты.

Туман снова сгустился. Послышались крики. Крики отчаяния, крики ярости.

Лукас Хольцнер не мог пошевелиться. Рядом заворочались сыновья, жена проснулась и смотрела на него широко раскрытыми глазами.

– Лукас…

Шаги стали приближаться, громыхая по булыжной мостовой. Солдаты, внезапно вынырнув из тумана, двинулись к Лукасу Хольцнеру и его семье.

Позади них угадывались большие повозки с клетями…

Фон Пранк с высоты седла наблюдал, как солдаты непрерывным потоком стекаются в квартал. Затем повернулся к лейтенанту Шикарду.

– Хватайте всех без исключения!

– Так точно! – Лейтенант отсалютовал и хотел уже присоединиться к своим людям, однако фон Пранк удержал его.

– Но беглых доставить ко мне живыми. Если с ними что-то случится, будет… весьма прискорбно.

Шикард сглотнул.

– Живыми. Так точно.

– Рад, что мы поняли друг друга. – Фон Пранк улыбнулся, так что лейтенант поежился. – Продолжайте!

Солдаты городской гвардии, наводнившие квартал, начали зачистку, хватая беззащитных горожан, как требовал того бургомистр.

Они прочесывали каждый закоулок, безжалостно выволакивали на улицу и зараженных, и тех несчастных, кого угораздило оказаться в квартале. Если болезнь проявляла себя лишь внешними признаками – черными венами и восковой кожей, – таких людей приковывали друг к другу цепями и выводили из квартала. Тех, кого болезнь превратила в зверей, вытаскивали из подвалов и запирали в клетки.

У людей не было шансов. К тем, кто пытался сопротивляться, применяли силу, и многие погибали на месте под ударами алебард. Солдаты вели себя как на войне. И если кого-то из них ранили, то свои же разоружали их и приковывали цепями к другим арестованным.

Улицы оглашались криками. Женщины и дети, больные и здоровые – их голоса летели далеко за баррикады и разносились над городом. Люди снаружи бормотали молитвы и прятались по домам, словно в Вене объявился сам дьявол.

Но в тот день Господь, казалось, отвернулся от них. Город по-прежнему был окутан туманом, словно Он желал скрыть от всего мира происходящее в Вене бесчинство. Даже рассвет, который с начала времен приносил людям утешение, оказался бессилен против густой пелены, стелившейся по улицам подобно живому существу.

И когда взошло солнце, город зажегся красным маревом.

Иоганн и Элизабет услышали крики и выбежали на улицу. Люди, закутанные в рваные тряпки, появлялись из тумана и исчезали, словно призраки.

– Господи, Иоганн, что происходит? – Элизабет вцепилась ему в руку.

Лист не ответил. Он придержал кого-то из бегущих: это оказалась мать с младенцем на руках. Лица у обоих были бледные, оплетенные черными нитями.

– Что случилось?

Женщина была в панике. Она хотела убежать, но Иоганн не выпустил ее.

– Отвечай!

Женщина рвалась из его хватки.

– А вы не слышали? Солдаты хватают всех подряд.

– Где они?

– Повсюду.

Женщина вырвалась и побежала вниз по улице. Через мгновение ее силуэт растворился в тумане.

У Иоганна вспыхнула перед глазами похожая картина. Он услышал голоса, приказы, крики, разносящиеся под древними сводами. И солдаты, которые вот так же охотились за ними. И если в тот раз судьба оказалась на их стороне – теперь последнее слово было за солдатами.

– Это конец, – позади них появился Пруссак. – Они всех перебьют. Больных, здоровых, неугодных… Всех, кто окажется у них на пути, включая и нас.

Лист схватил его за плечи.

– Соберись! Ты решил сдаться без боя? Где тот человек, с которым я без единой царапины прошел столько сражений?

– Этого человека больше нет, – ответил Пруссак и оглянулся на свой дом. – Я потерял все, что имело для меня значение. Ради чего мне сражаться?

Иоганн выпустил его, и они молча смотрели друг на друга.

– Может, ради них? – спросила Элизабет. – Однажды ты уже вступился за невинных, так почему…

– Это бессмысленно, как ты не понимаешь? – Пруссак повернулся к ней, его голос становился все громче. – Поверь, если б я мог, то вывел бы отсюда всех больных, но теперь слишком поздно. Этот квартал – смертельная ловушка, и все мы – покойники.

– Он прав, Элизабет, – Иоганн взял ее за руку. – Я понимаю, ты хочешь помочь им, но у нас нет шансов. Хорошо, если мы собственную шкуру сможем спасти.

Элизабет смотрела на них обоих. Она еще не встречала мужчин, более отважных и, если не считать того случая с офицерами, более честных.

Крики в тумане становились громче.

Если эти двое говорили, что у них нет шансов, значит, так оно и было.

Взгляд ее упал на дом, где лежала Йозефа. Йозефа, которая пожертвовала собой в катакомбах инквизиции.

– Спасайтесь сами, а я останусь здесь, – Пруссак медленно двинулся обратно к дому.

Элизабет внезапно поняла, что должна делать.

– Вот и мирись с судьбой.

Пруссак замер, потом повернулся к Элизабет. Даже Иоганн изумился, с какой решимостью она это произнесла.

– Да, посмотрите на меня. Мне надоело безучастно ждать все новых невзгод. Йозефа когда-то тоже потеряла мужа и ребенка – и все-таки продолжала жить. Она отдала жизнь ради меня, и мой долг перед ней – жить дальше. – Она скрестила руки на груди, глаза ее пылали. – И если мы не можем помочь другим, так давайте хотя бы пробьемся к порту, уберемся из этого проклятого города и начнем где-нибудь новую жизнь.

Элизабет сама от себя такого не ожидала, но слова как будто сами собой срывались с языка.

Иоганн обнял ее за плечи.

– Не слышал слов мудрее этих. – Он взглянул на Пруссака. – А ты как считаешь?

Тот тяжело вздохнул. Посмотрел на дом, потом снова на Элизабет. Своей решимостью она напомнила ему Йозефу.

Снова послышались отдаленные крики. Пруссак решился.

– Хорошо. Но придется как-то отвлечь солдат, иначе нам не выбраться.

– И что же нам придумать? – спросила Элизабет.

– Предоставьте это мне, – Пруссак снова посмотрел на дом. – Предоставьте это мне…

Лейтенант Шикард был доволен ходом операции. Потери не превышали допустимых пределов, и он был уверен, что в скором времени к нему приведут Листа и Крамера.

Он ехал верхом за своими людьми, которые прочесывали дома один за другим. Если фон Пранк останется доволен, то и ему достанется щедрая награда, быть может…

– Смотрите, лейтенант!

Шикард поднял голову. Кто-то из солдат показывал в конец улицы.

Из тумана поднималось пламя, все выше и выше.

– Прощай, Йозефа. Ты навсегда останешься в моем сердце.

Силуэт Пруссака вырисовывался на фоне горящего дома. Пламя уже перекинулось на соседние строения.

Иоганн и Элизабет стояли чуть поодаль, чтобы не мешать прощанию.

– Мой дневник, – сказала негромко девушка. – Знаешь, я оставила его в доме, когда пришли солдаты. Я хотела, чтобы тебе что-нибудь осталось от меня, если инквизиторы… – Она не договорила.

Лист обнял ее.

– Мы выберемся отсюда. Обещаю.

Элизабет кивнула.

– Потому-то я и оставила книгу в доме. Она мне больше не нужна – пусть прошлое останется в прошлом.

Иоганн поцеловал ее.

– Я подарю тебе новую, когда мы доберемся до Зибенбюргена.

Пруссак развернулся и направился к ним. В глазах его блестели слезы, но голос был тверд:

– Здесь нам делать больше нечего. Идемте.

Лист задумался на мгновение.

– Куда? Все улицы перекрыты, ворота заперты…

– Прямая дорога только одна: через Речные ворота, где нас схватили.

– И как нам туда добраться? – Элизабет растерянно смотрела на Пруссака.

– Нам туда и не нужно. Идемте.

– Пожар! Пожар!

Крики разносились по улицам. Среди больных и солдат началась паника.

– Будь они прокляты, – прорычал лейтенант и развернулся к адъютанту. – Велите беспрепятственно пропустить пожарные бригады и отведите для их поддержки ровно столько солдат, сколько необходимо. Операцию не прерывать.

– Но…

– Не прерывать, я сказал! – рявкнул Шикард.

– Так точно, господин лейтенант!

Люди собирались на площадках за пределами квартала и наблюдали за представлением: густой черный дым поднимался из тумана, на уровне крыш сливаясь с языками пламени, и едкий запах гари разносился по всему городу.

И, подобно дыму, по городу расползались слухи: о ликвидации карантинной зоны, о жестокости солдат и судьбе всех арестованных.

Горожане были встревожены. Хоть они и боялись их, хоть они видели, в кого превращались некоторые из зараженных, – у многих в квартале оказались ближайшие родственники. А когда схлынула волна паники, люди вынуждены были признать, что далеко не все больные опасны.

Но для подобных умозаключений, по всей вероятности, было уже поздно. В городе царила гнетущая атмосфера страха и ожидания – как в тот момент, когда грозовое небо прочертит первая молния и слух напрягается в ожидании грома.

Но фон Фрайзингу пока не было до этого дела. Безграничная скорбь и ярость владели его душой. Он то и дело видел пред собой отца Виргилия, слышал его последнее Omnia Ad Maiorem Dei Gloriam.

И чувствовал себя ответственным – за смерть своего наставника и за арест тех, кого доверил ему Иоганн.

Иезуит знал, что чувство вины будет преследовать его до конца дней. С другой стороны – возможно, и жить ему осталось не так уж долго…

Фон Фрайзинг был уже недалеко от квартала. Он видел звонаря на колокольне собора Святого Стефана, протянувшего красное знамя в направлении пожара. Внезапно дорогу перегородил отряд гвардейцев. Монах, замедлив шаг, направился к солдатам.

Офицер, коренастый мужчина с мясистым лицом, суетливо развернулся.

– Сожалею, святой отец. У нас приказ никого не пропускать.

– Но я должен…

– Не могу. Приказ есть приказ, – офицер отвернулся.

Фон Фрайзинг был в отчаянии. Дорога в квартал закрыта, и дети Овена обречены. Но, насколько он знал Иоганна и Элизабет, они не желали мириться с судьбой, а взяли ее в свои руки и спаслись.

Господи, помоги им.

Иезуит затерялся в лабиринте улиц.

Иоганн, Пруссак и Элизабет вошли в дом, где не так давно встретили больного старика с дочерью. Они осторожно поднялись по скрипучим ступеням, но на чердаке никого не оказалось. Только труп собаки лежал на прежнем месте.

– Интересно, их тоже забрали? – задумался Пруссак, хотя уже знал ответ.

Они открыли окно. Внизу царил хаос: люди бежали к горящим домам, чтобы не дать пожару распространиться. Последние из зараженных отчаянно пытались скрыться, но солдаты ловили их, как зайцев. Закованных в цепи, точно зверей, их гнали по улицам, и за ними катили повозки с клетками, из которых, как из ящиков с куклами, торчали руки и ноги.

– Куда их ведут? – спросила Элизабет слабым голосом; крики пробирали ее до дрожи.

– Лучше тебе не знать, – хмуро ответил Пруссак. – Но будем надеяться, что их просто рассадят по камерам.

– Как ты хочешь перебраться? – спросил Иоганн, выглянув из окна.

– Как и те юнцы, что пытались до нас. Только я не намерен падать. И кое-что нам сегодня на пользу.

Пруссак показал на улицу, окутанную густым туманом. Потом он выдвинул доску, пока конец ее не лег на карниз противоположного дома, едва различимый сквозь пелену.

– Я пойду первым, потом Элизабет, а за ней ты.

– Давай, и меньше слов. – Иоганн вновь с тревогой посмотрел вниз.

Фон Пранк спрыгнул с лошади и двинулся навстречу лейтенанту, который ехал из квартала, чтобы доложить о положении дел. Генерал встал перед Шикардом, и тот словно стал меньше ростом.

– Где Лист и его потаскуха?

– Мы делаем все что можем, но…

Фон Пранк ударил лейтенанта по лицу. Несколько раз.

– Где Лист? – проревел он.

Лейтенант побагровел и судорожно сглотнул. Рука медленно потянулась за кинжалом. Фон Пранк заглянул ему в глаза.

– Мне нужны эти двое. Живыми! Так где же они?

– Я…

– И уберите руку с кинжала, черт вас дери! – приказал фон Пранк. – Или вы решили поднять бунт?

Шикард покраснел еще гуще, но все же убрал руку с кинжала.

– То-то же. Я беру дело в свои руки. Предоставьте мне эскорт, только живо!

– Так точно! – Лейтенант дал знак четырем конным солдатам.

– Как всегда, приходится все делать самому… – Генерал презрительно щелкнул языком, вскочил в седло и ударил лошадь пятками.

– Давай, Элизабет, быстрее!

Голос Пруссака пробивался сквозь туман. Элизабет застыла на четвереньках. Она добралась уже до середины, и доска под ней угрожающе раскачивалась. Ей вдруг вспомнилась схватка на Чертовом мосту и представилось, как она падает сквозь туман. Как Буркхарт тогда…

– Элизабет!

Девушка открыла глаза и двинулась дальше. Еще немного, и она оказалась в объятиях Пруссака.

– Умница!

Хайнц снова посмотрел в окно. Иоганн находился еще далеко, его едва можно было разглядеть. Потом доска затрещала – он подбирался ближе.

– Иоганн, быстрее.

Элизабет напряглась, как пружина. Она смотрела на доску, и в этот миг…

Туман рассеялся.

Фон Пранк медленно проехал ворота. За ним двигались четыре гвардейца, вооруженные мушкетами. Когда все это останется позади, он отправит Шикарда на галеру. Этот бездарный дурак все поставил под угрозу. Нужно было лишь захлопнуть ловушку, но Лист по-прежнему разгуливает на свободе…

Мимо катили повозки с клетками, и заключенные умоляюще тянули к нему руки. Генерал выхватил саблю и ударил по решетке, словно отмахивался от назойливых мух.

Потом туман вдруг расступился. «Наконец-то», – подумал фон Пранк. Солнечные лучи падали между домами. Генерал поднял голову.

И увидел доску, переброшенную с одного карниза на другой.

И человека, ползущего по ней. Похожего на…

Иоганн добрался до середины доски. Она раскачивалась и трещала под его весом куда сильнее, чем под Элизабет.

«Лишь бы выдержала, – подумал он, – лишь бы…»

– Лист! Не двигайся!

Голос долетел снизу. Иоганн повернул голову: фон Пранк, верхом на лошади, направил на него саблю, лицо его скривилось в жуткой ухмылке. Рядом с ним четверо солдат целились в Иоганна из мушкетов.

Лист застыл на месте. Время как будто остановилось. Пруссак и Элизабет смотрели на него в ужасе, а внизу солдаты готовы были его подстрелить.

Не теряй времени.

Иоганн закрыл глаза, понимая, что пробираться на четвереньках будет слишком долго. Он сделал глубокий вдох, потом вскочил, раскинув руки в стороны для равновесия. Доска под ним угрожающе затрещала.

Внизу грянул первый выстрел. Иоганн почувствовал, как пуля колыхнула на нем одежду.

Четыре выстрела – четыре жизни.

Он сделал несколько шагов. Прогремел второй выстрел, следом за ним – третий. Лицо обдало жаром, и что-то просвистело над головой.

Еще четыре шага, еще три…

Грянул последний выстрел, под ногами брызнули щепки.

Еще два шага…

Раздался треск, доска переломилась. Иоганн прыгнул вперед, стал падать…

Вот и всё.

Чья-то рука схватила его за запястье, удержала и потянула вверх. Лист повалился на спину, задыхаясь.

– Куда собрался? – Пруссак ухмылялся, хотя едва не вывернул себе плечо, чтобы поймать друга.

Элизабет обняла его. Иоганн прижал ее к себе. Потом поднялся – колени дрожали – и взглянул на Пруссака.

– Спасибо, дружище.

– Ладно тебе. Но ты опять мой должник.

Лист усмехнулся. Потом поглядел вниз: фон Пранк смотрел на него вне себя от бешенства. Иоганн насмешливо отсалютовал ему, Пруссак сплюнул, и они побежали по крыше.

– Ослы бездарные! – ревел фон Пранк. – Я жопой выстрелю лучше, чем вы из своих мушкетов!

Солдаты молчали, уставившись себе под ноги.

– Быстро в дом и ловите его!

– Но, – один из четверых набрался смелости, – крыши примыкают к стенам, и они давно…

Фон Пранк выхватил пистолет.

Солдаты все как один соскочили с лошадей и побежали к дому.

Иоганн, Пруссак и Элизабет бежали по крышам. Далеко впереди, по левую руку, был виден столб черного дыма, но уже не такого густого. Должно быть, им все-таки удалось потушить пожар.

На улицах царило удивительное спокойствие. Лишь изредка проезжали повозки, но гвардейцы, очевидно, уже вывезли из квартала значительную часть больных. Все произошло неимоверно быстро.

– Вон там, – Пруссак показал на покатую крышу впереди. – Там можно перебраться через стену, а потом на крыши уже за пределами квартала.

– На тебя можно положиться, – просипел Иоганн.

– Рано радуешься. Мы выбрались из квартала, но не из города.

Солдаты выстроились перед фон Пранком, едва дыша. Он обвел их взглядом.

– Ну?

– Они ушли, – ответил глухим голосом один из стражников. – Мы видели издалека, как они перебрались через стену, а потом…

Генерал жестом заставил его замолчать и прогнал всех. Солдаты взлетели в седла и пришпорили лошадей так, словно сам дьявол гнался за ними.

Фон Пранк проводил их хмурым взглядом.

На галеры. Всех. А потом привязать к ядрам – и рыбам на корм.

Усмехнувшись при этой мысли, он ударил лошадь пятками и галопом вылетел из квартала.

– Я раскаиваюсь. – Бургомистр говорил так тихо, что голос его терялся в стенах маленькой часовни, устроенной под ратушей.

– В таком случае я отпускаю тебе грехи, – голос священника звучал монотонно. – Прочти десять раз «Отче наш» и десять раз «Аве Мария» и с этого дня живи по заповедям Его. Аминь.

– Аминь.

Священник зевнул и вышел из часовни, а Тепсер сел на скамью и принялся молиться вслух. Закончив, он еще посидел некоторое время, глядя на алтарь.

Стояла гробовая тишина, у алтаря горела всего одна свеча.

Бургомистр подумал о посыльном, доставившем на рассвете известие, которого они ждали полночи: все готово. Тепсер тогда молча кивнул и передал курьеру запечатанный конверт.

Это был письменный приказ всем командующим офицерам доставить зараженных в Россау и там во благо города избавить их от страданий.

Когда посыльный ушел, все присутствующие, от низших советников до городского лекаря, облегченно зааплодировали и расселись за накрытым столом.

Тепсер наблюдал, как они объедались, и веселились, и радовались найденному решению.

В тот момент он и решил наведаться в часовню.

И вот бургомистр сидел в полумраке, в то время как снаружи царил хаос.

А их ждала неминуемая гибель.

Что ты наделал? Слабейшие из слабых, и ты позволил их перебить?

Только во благо города. Я отвечаю за благополучие Вены.

И ради собственных дел.

Бернард говорил…

Бернард убит.

Пламя свечи замерцало. Бургомистр решил посидеть еще немного и подождать. Скоро все закончится, и можно будет вернуться к повседневной рутине.

Свеча погасла. Часовня погрузилась во тьму.

Слухи расползались подобно пожару, и вскоре уже весь город знал: в квартале устроили зачистку. Люди сбивчиво пересказывали друг другу, что к западу от города, в лесах за Россау, рыли огромные ямы.

Все понимали, что это значит.

Особенно когда стражники принялись огораживать улицу Кольмаркт, ведущую из города в западном направлении.

Вскоре стали собираться группы людей, недовольных тем, что их родных, больных и здоровых, уводили на убой, как скот. Дело доходило до столкновений с солдатами и даже с горожанами, которые считали, что больных выводят из города недостаточно быстро. Но когда грянули первые выстрелы, толпа рассеялась. Солдаты быстро вернули ситуацию под свой контроль.

Скоро Кольмаркт была полностью огорожена. Тем горожанам, которые жили здесь, запретили выходить на улицу. Тем, кто нарушал запрет, в лучшем случае грозил арест.

Город словно вымер. Иоганн, Элизабет и Пруссак старались избегать широких улиц, которые непрерывно патрулировали солдаты. Они осторожно пробирались по зловонным проулкам и задним дворам.

Иоганн заметил, что у Элизабет силы на исходе. Он остановился, привлек ее к себе. Девушка побледнела и прерывисто дышала, под глазами темнели круги.

– Элизабет…

– Ничего, – прохрипела она, – я справлюсь…

– Нет, нам нужен отдых. – Лист взглянул на Пруссака.

– Послушай, – ответил тот, – если все пойдет как надо, то через час мы будем у арсенала. Там есть несколько сараев, где можно спрятаться. Выждем до полуночи, потом поднимемся на стену и доберемся до Речной башни. Оттуда спустимся по веревке на другую сторону и добежим до баржи фон Биндена.

Иоганн посмотрел на товарища так, словно тот предложил с куском мяса в руках пробежать мимо стаи голодных волков.

– Стены, башни, веревки… А улицы кишат солдатами. Проще простого.

– Если у тебя есть идеи получше… – Пруссак взглянул на него с вызовом.

Лист помотал головой.

– Нет-нет, у тебя превосходный план. Пошли.

На Кольмаркт не было ни души; лишь солдаты непрерывно патрулировали улицу. Черные тучи затянули небо, и холодный ветер проносился над брошенными лотками и опрокинутыми тележками.

Ганс и Карл сторожили выход из переулка. Ганс оглядел фасады противоположных домов и сплюнул.

– Недоброе у меня предчувствие…

– А что нам остается делать?

Карл поежился, вынул из-под плаща фляжку и глотнул из нее. Ганс не глядя протянул руку, получил фляжку, тоже сделал большой глоток и, закашлявшись, вернул фляжку Карлу.

– Тоже верно. Но просто взять и вывезти всех, а потом…

– Мне это тоже не по душе. Но чтобы не заразить весь город… может, это был единственный выход?

– И все равно это неправильно. Я не для того пошел в патруль, чтобы помогать в убийстве больных людей.

Справа вдруг послышался шум: тяжелые сапоги гремели по мостовой, скрипели колеса.

– Началось, – сдавленно произнес Ганс.

Стражники перехватили оружие и стали ждать. Только звуки шагов прорезали тишину, и казалось, сам город замер в ожидании.

И вот они появились, закованные в цепи и запертые в клетках. Стражники грубо толкали их, если кто-то шагал слишком медленно. Разносились крики, дети плакали у женщин на руках, старики стонали под тяжестью цепей. Из клеток к небу тянулись окровавленные руки.

Это было воплощенное отчаяние, зрелище столь нечеловеческое, что Ганс и Карл, немало повидавшие в жизни, быстро перекрестились.

– Господи, не оставь их… – тихо произнес Ганс.

– Господь с ними. Это люди отвернулись от них.

Ганс и Карл оба вздрогнули и развернулись на голос. За ними стоял высокий монах, иезуит, и безучастно смотрел на колонну обреченных.

– Вам сюда нельзя, святой отец, – сказал Карл. – Никому нельзя выходить на улицу, кроме…

– Них. Я знаю.

– Тогда что вы здесь делаете?

«Действительно, что я здесь делаю?»

Участь больных и смерть отца Виргилия не выходили из головы. В глубине души фон Фрайзинг понимал, что должен сделать что-то еще, пусть это и станет последним поступком в его жизни.

Монах отправился в маленькую часовню и помолился. В голове непрерывно звучали слова, которые он сказал Элизабет в подземельях инквизиции: что Господь их спасет.

Но как?

Позади него сидели две старые женщины и обсуждали произошедшее, говорили, что скоро все закончится. Голоса их были лишены всякого сочувствия.

Скоро все закончится.

Фон Фрайзинг посмотрел на алтарь и на статую Христа позади него.

Скоро все закончится.

Внезапно иезуит понял, что должен сделать. Он поднялся и стремительно вышел из часовни. Женщины испуганно смотрели ему вслед.

– Ступайте, святой отец, – сказал Карл, – вы ничем не сможете им помочь.

Монах взглянул на Карла – казалось, он смотрел ему в самую душу.

– Ошибаешься; я – единственный, кто сможет им помочь.

И он медленно двинулся вперед, к больным.

– Святой отец… – Ганс бросился было за ним, но Карл его удержал.

– Пусть идет.

Фон Фрайзинг приблизился к колонне; некоторые из больных смотрели на него с надеждой. Потом гвардеец загородил ему дорогу.

– Назад! – резким голосом приказал он.

– Мне поручено сопровождать этих людей, – спокойно ответил фон Фрайзинг.

– Кто дал вам поручение?

– Вы ставите под сомнение слова служителя Божьего?

– Святой отец, подойдите! – окликнула его пожилая женщина, прикованная цепью к своему мужу.

Остальные тоже заметили монаха, глаза их зажглись надеждой.

– Не оставляйте нас!

Гвардеец неуверенно оглянулся на своего товарища. Тот пожал плечами.

– Пусть остается. Я доложу лейтенанту, пусть он решает.

Гвардеец отступил в сторону, и фон Фрайзинг пошел рядом с больными. Женщина схватила его за руку.

– Вы останетесь с нами, святой отец?

Он положил ладонь на ее руку.

– Для этого я здесь.

И едва слова эти сорвались с его уст, Константин фон Фрайзинг понял, что принял правильное решение.

Монах зашагал вместе с другими, и вскоре они скрылись из виду. Но колонна все тянулась и тянулась, и стражники подгоняли арестованных.

– С меня хватит, – решительно заявил Карл.

– Ты это о чем? – Ганс в недоумении посмотрел на друга.

– Я ухожу. Тогда еще надо было, когда мы освободили Хайнца. Этот город прогнил снизу доверху, и кто знает, что нам потом придется делать…

– Ты в своем уме? Ты же не станешь уходить сейчас, тебя просто вздернут! – Ганс умоляюще взглянул на товарища.

Карл засомневался. Взгляд его упал на вооруженных гвардейцев. Он повесил голову.

– Ты прав.

– Отстоим смену, а завтра как следует напьемся. – Ганс похлопал его по плечу. – И ты совсем по-другому посмотришь на жизнь.

Карл вскинул мушкет на плечо, и они продолжали нести вахту.

Фон Фрайзинг шагал рядом с больными. Слышен был только гул сапог по мостовой и звон цепей. Холодный ветер безжалостно рвал одежду на арестованных. Ими овладела странная апатия, как будто все они смирились со своей судьбой.

Солдаты гнали обреченных людей все дальше. Когда городские ворота остались позади, колонна потекла по тесным улицам Россау, и никто из жителей так и не осмелился выглянуть из окна. Наконец они свернули на узкую дорогу, ведущую в глубь леса.

Еще через некоторое время деревья расступились, стало светлее. Впереди показалось расчищенное поле, где были вырыты огромные, бездонные ямы. По краям их горели факелы.

Они пришли.

Люди стали исповедоваться фон Фрайзингу; многие просили последнего благословения. Но подходили не все – многие проклинали монаха и его Бога, который допускал нечто подобное. Иезуит понимал их, но и им давал свое благословение.

Солдаты между тем по приказу лейтенанта расположились вокруг ям.

– Святой отец? – тусклым голосом окликнул мужчина. За его спиной стояла женщина со стариком и двумя детьми; очевидно, его семья.

– Благословляю тебя… – начал фон Фрайзинг охрипшим голосом.

– Нет, святой отец, – мужчина отмахнулся, – только не в этот раз. Я хотел спросить вас.

Иезуит взглянул на него внимательнее.

– Да, сын мой?

– Вы расскажете об этом? О том, что с нами сделали?

Фон Фрайзинг покачал головой.

– Боюсь, они не захотят оставлять меня в живых. Я… – Он запнулся.

Мужчина посмотрел на него в изумлении; черные сосуды пульсировали вокруг его шеи.

– И, зная это, вы пошли за нами?

– Вы нуждались во мне. За этим я здесь, на то я и служитель Господа, – ответил монах.

– Но сегодня Господь, видно, отвернулся от нас.

– Не путайте то, чему Он учит нас, с тем, что мы делаем.

– Может, вы и правы, святой отец… – Мужчина взглянул на ямы и на солдат, потом оглянулся на свою семью. – Святой отец… вы ведь не откажете умирающему в последнем желании?

– Говори.

Мужчина наклонился к нему.

– Живите так, – прошептал он, – чтобы мы о вас помнили.

Иезуит поднял на него глаза. Слова мужчины что-то всколыхнули в нем, и чувство страха и бессилия, которое овладело им в самом начале, вдруг потеряло над ним власть.

– Как твое имя?

– Лукас Хольцнер, святой отец.

Фон Фрайзинг поднялся. Его ряса развевалась на ветру, взгляд был полон решимости.

– Лукас Хольцнер, ты и твои собратья будут помнить. Даю тебе слово, как иезуит и слуга Божий.

Мужчина улыбнулся.

– Значит, я в вас не ошибся.

Его схватили – и вместе с семьей и десятком других несчастных вытолкали к яме.

– Стрелки!

Фон Фрайзинг закрыл глаза.

– Целься!

Началось…

Далеко, в сотнях миль от Вены, ребенок заплакал во сне. Мать склонилась над дочерью. Девочка, обхватив ее за шею, безутешно плакала.

Мать гладила дочь по спине. В глазах девочки застыло отчаяние.

– Мне приснилось, что все мертвы.

– Кто?

– Они похожи на нас. Но это были не мы.

Женщина поцеловала ее в лоб.

– Успокойся, это был просто кошмар. Засыпай.

Девочка всхлипнула и закрыла глаза. Через некоторое время она успокоилась и уснула.

Мать уложила ее на подстилку из соломы и укрыла. Затем огляделась: вокруг все спали, ничто не тревожило тишину древних сводов. Лишь ветер завывал где-то в отдалении. Она мысленно пронеслась с ним над руинами и густыми лесами, к уединенной долине…

Кто-то заворочался у дальней стены. Женщина подошла и склонилась над спящей, которая стонала во сне. Положила руку на покрытый испариной лоб.

Чувствуя, как черные сосуды пульсируют под кожей, она нежно погладила спящую по лицу.

– Все хорошо, Софи, спи спокойно…

В какой-то момент все закончилось.

Ямы приняли в себя последних казненных, и солдаты тотчас принялись их закапывать.

Фон Фрайзинг смотрел на убитых, слышал приглушенные стоны раненых. Тяжелая, сырая земля засыпа́ла тела, стоны понемногу затихали, пока не смолкли окончательно.

Спустя несколько часов о произошедшем напоминали лишь пустые клети на повозках. Солдаты выстроились возле ям, факелы мигали на ветру.

Фон Фрайзинг смотрел на земляные насыпи. За спиной послышались шаги, кто-то кашлянул. Иезуит медленно обернулся: подошел лейтенант Шикард в сопровождении двух солдат с мушкетами. Сходство его с хорьком поражало как никогда прежде.

– Святой отец…

– Я знаю. Идемте.

Лейтенант помедлил в нерешительности.

– Конечно, вы можете…

Монах посмотрел на него с удивлением.

– Тут неподалеку есть кладбище, прежде я всегда обретал там душевный покой. Если вы не откажете мне в последнем желании…

– Конечно, святой отец. – Лейтенанту неприятно было отправлять на казнь священнослужителя, но и ослушаться приказа он не мог.

Они двинулись к перелеску. Фон Фрайзинг шагал впереди, лейтенант и двое солдат следовали за ним.

Через лес вела заросшая, едва заметная тропа, и через некоторое время они оказались на поляне, окруженной ветхими крестами и надгробьями. Забытое кладбище нежилось в лунном свете, кругом царил безмятежный покой.

Фон Фрайзинг сделал глубокий вдох.

Господи, помоги мне.

Словно в ответ ему, с ветром долетел отдаленный звон соборных колоколов. Пробило полночь.

И прости мне…

Лейтенант развернулся.

– Ну…

…грехи мои.

Фон Фрайзинг выхватил кинжал из ножен лейтенанта, заколол ближайшего из солдат, подхватил его мушкет и разрядил во второго. Все произошло так быстро, что оба гвардейца упали почти одновременно.

Колокола смолкли, Шикард стоял в оцепенении. Фон Фрайзинг подобрал мушкет второго солдата и направил на лейтенанта.

Тот пришел в себя.

– Вы с ума сошли? Вы слуга Божий, и…

– Я знаю, кто я. И знаю, что после всего вами сотворенного Господь простит меня.

– Прошу вас…

Иезуит выстрелил. Пуля пробила лейтенанту голову. Шикард отлетел назад и упал между надгробьями.

Фон Фрайзинг брезгливо отшвырнул мушкет.

Живите так, чтобы мы о вас помнили.

«Я буду жить, Лукас Хольцнер, обещаю».

И он бесшумно скрылся в лесу.

Башенные часы пробили полночь.

Пруссак осторожно выглянул из покосившегося сарая. Дождь перестал, на улицах не было ни души. В домах и в казармах свет давно погас, и лишь немногочисленные фонари высвечивали мокрую мостовую.

Пруссак прошел несколько шагов и поднял голову. Крепостная стена тянулась в ночное небо, отсюда были хорошо видны Новые ворота.

Подошли Иоганн и Элизабет.

– Наш единственный путь к башне. – Пруссак показал на ворота.

– Тогда будем надеяться, что все не закончится как в прошлый раз. – Лист похлопал друга по плечу. – Ты иди вперед, а я возьму веревку.

Они прокрались вплотную к стене и остановились недалеко от ворот. Пруссак закрыл глаза и сделал глубокий вдох.

«Господи, подари нам шанс», – подумал он и перекрестился.

Затем выглянул из-за угла – но в ту же секунду прянул назад. Ворота стерегли два солдата патрульной службы. И они его заметили.

– Эй! Кто это там? – раздался резкий, командный голос. – Выходи, живо!

«Этот голос, – подумал Пруссак, – быть не может…»

Он поднял руки, обогнул угол и медленно двинулся к часовым.

– Хайнц, ты с ума сошел? – прошипел Иоганн, но тот его словно и не слышал.

Стражники навели на него мушкеты, недоверчиво оглядели.

– Иоганн, что он делает? – спросила Элизабет сдавленным голосом.

Лист не ответил. Он видел, как Пруссак заговорил с часовыми, но слов разобрать не мог. У него вспотели ладони и перехватило горло.

Пусть нам повезет хоть в этот раз.

Потом солдаты вдруг обнялись с Пруссаком. Иоганн все понял. Он взял Элизабет за руку.

– Идем.

Они подошли ближе, и Лист узнал часовых. Это были Карл и Ганс.

– И снова я перед вами в долгу, – сказал Иоганн.

Карл ухмыльнулся.

– Сочтемся, дезертир. Идите, пока вас никто не заметил.

Иоганн и Элизабет обнялись на прощание с солдатами и последовали за Пруссаком.

Они пробежали вдоль крепостного вала, осторожно поднялись по скрипучей лестнице и перебрались со стены на бастион.

Там быстро огляделись: стены сходились клином и резко обрывались. До земли было несколько десятков шагов. Пруссак показал на запад.

– Нам туда. Там можно привязать веревку к столбу.

– Вижу, – подтвердил Иоганн.

Они выждали, не появится ли кто-нибудь из стражников, и побежали к деревянной балке на краю бастиона. Элизабет посмотрела вниз: пристань тянулась вдоль укреплений, у берега покачивались на волнах десятки судов. То были простые плоскодонные баржи разной длины; у крупных посередине имелись надстройки, похожие на небольшие дома.

Иоганн привязал веревку, сбросил второй конец вниз и посмотрел на Пруссака.

– Ты или я?

– Вообще-то за тобой должок, – Хайнц ухмыльнулся. – Но я сегодня добрый. К тому же красота опережает возраст.

И он осторожно скользнул вниз.

– Видишь что-нибудь? – спросил фон Бинден.

– Ничего, господин, – помощник капитана напряженно всматривался в полумрак.

На пристани не было ни души, соседние баржи тоже пустовали. Утро едва забрезжило, но уже видны были облака, обложившие небо. Поднялся ветер, и баржа длиной почти в девяносто шагов, хоть и тяжело нагруженная, закачалась на волнах.

«Шторм, – подумал граф, – этого нам еще не хватало… Как будто город мало настрадался».

– Смотрите! – помощник махнул рукой в сторону бастиона.

По стене спускались три человека.

– Подать сигнал и приготовиться к отплытию!

– Получилось, – сказала Элизабет, когда они оказались на твердой земле.

– Подожди, – ответил Иоганн. – Скажешь это, когда окажемся в Зибенбюргене.

Они посмотрели на баржи. Кругом стояла тишина. Потом на одном из судов кто-то зажег лампу и стал раскачивать ею из стороны в сторону. Пару мгновений, и лампа погасла.

Упали первые капли дождя, задул холодный ветер.

– Шторм на рассвете, и почему-то я не удивлен, – вздохнул Пруссак.

Иоганн не ответил. До цели было рукой подать, но у него было странное предчувствие, рожденное предательством фон Биндена.

Доверься чувствам. Они подскажут то, чего не постичь разумом.

Лист потер лоб.

– Чую я недоброе…

– Я тоже, – согласился Пруссак. – Но выберемся мы отсюда или на лодке, или через ворота. А ты знаешь, что это значит.

Иоганн не ответил.

Элизабет поцеловала его в щеку.

– Сейчас или никогда.

Лист все медлил. Сейчас или никогда. Элизабет была права. Сотня шагов отделяла их от баржи – и от будущего. Так в чем же дело?

– Чего же они ждут? – раздраженно спросил граф.

Помощник не ответил; он тоже смотрел на три фигуры под бастионом.

– Так и быть. – Иоганн взял Элизабет за руку, и они, пригнувшись, устремились к барже.

Пруссак побежал следом. Ветер усиливался, рвал на них одежду, но они не обращали на это внимания.

«Не останавливаться, мы почти у цели, – думал Иоганн. – Половину пробежали, не останавливаться, вот еще…»

И тут они услышали.

Фырканье пришпоренных лошадей, стук копыт по брусчатке.

Они замерли, увидели десяток стражников, которые неслись на них галопом со стороны ворот, и во главе, с саблей наголо, – граф Фердинанд фон Пранк.

– Иоганн… – Голос у Элизабет дрожал.

Проиграли… в шаге от победы.

Еще мгновение, и их взяли в кольцо.

Конные обступили их плотной стеной. Позади с лязгом опустилась решетка ворот, отрезав единственный путь к отступлению. Потом в стене появилась брешь – фон Пранк неспешно въехал в кольцо и остановил лошадь прямо перед Иоганном.

– Иоганн Лист, – он покачал головой. – У тебя жизней больше, чем у проклятой кошки. Но и девятая жизнь рано или поздно обрывается, не так ли? – Он взглянул на Элизабет и мерзко ухмыльнулся. – А ты…

Девушка прижалась к Иоганну. Тот схватился за нож.

– Не смейте…

– Закрой пасть! – В голосе фон Пранка звенела сталь. – Рано или поздно всему приходит конец. – Он бросил взгляд на баржу фон Биндена. – Им от нас тоже не уйти. Лютеранское отребье…

Генерал дал знак двум солдатам, и они направили лошадей к барже.

На Иоганна снизошло вдруг удивительное спокойствие, все сомнения отпали. Он понимал, что нельзя даваться в руки фон Пранку. У них был единственный выход: если все сделать быстро, он успел бы убить Элизабет и себя, никто этого не ждал. А вот Пруссак…

Он посмотрел на старого товарища. Тот перехватил его взгляд, едва заметно покачал головой.

Обо мне не беспокойся.

Так же незаметно Иоганн кивнул в ответ.

Солдаты подошли к барже и взошли на палубу. Фон Пранк смотрел им вслед.

Лист, стиснув рукоять ножа, взглянул на Элизабет; в глазах ее застыл ужас. Он любил эту женщину больше всего на свете. Ему хотелось отрешиться от всех чувств, что он испытывал к ней, но не выходило.

Иоганн глубоко вдохнул, убеждая себя, что делает это из любви к ней.

Прости меня, Элизабет.

Он выхватил нож.

Прости.

Прогремели два выстрела, и двое солдат свалились с лошадей.

– Засада! – проревел фон Пранк.

Все смешалось, лошади заметались в панике. Иоганн увидел двух стрелков на краю бастиона.

– Еще сочтемся, дезертир! – прокричал Карл и стал перезаряжать мушкет.

Пруссак осклабился.

– Вот сукины дети…

– Не теряй времени! – прошипел Иоганн.

Пруссак среагировал мгновенно – стащил с лошади ближайшего из солдат, ударил головой о брусчатку и выхватил у него мушкет.

Иоганн последовал его примеру. Он развернулся с мушкетом в руках, хотел прицелиться в фон Пранка – но тот исчез.

Лист лихорадочно огляделся. Вокруг сверкали сабли, падали с лошадей солдаты, кричали раненые. С баржи фон Биндена трое гвардейцев свалились в воду – его люди тоже не хотели сдаваться без боя.

А вокруг них бушевал шторм, дождь хлестал по мостовой. Молнии взрезали небо, гремели раскаты грома.

Иоганн и Пруссак загородили собой Элизабет и стеной стояли против солдат, в то время как Карл и Ганс обстреливали тех с бастиона.

Тут Лист увидел фон Пранка, который появился из темноты и летел на него галопом.

Кавалерия против пехоты. Иоганн, мгновенно приняв решение, повернулся к Пруссаку.

– Смотри за Элизабет!

Пруссак зарубил еще одного солдата и заслонил собою Элизабет. Лист развернулся к врагу, увидел его лицо, искаженное дьявольской гримасой. Несколько солдат попали под копыта, но фон Пранк даже не замечал их.

– Лист! – Генерал занес саблю.

Иоганн выждал еще мгновение, потом быстро вскинул мушкет и выстрелил. Лошадь под фон Пранком рухнула как подкошенная. Лист отскочил в сторону. Генерал вылетел из седла, но ловко перекатился и сразу поднялся на ноги.

Иоганн двинулся на него.

У фон Пранка кружилась голова, его шатало. Он понимал, что нужно выиграть время. Генерал развернулся и побежал к баржам. Лист бросился за ним, на бегу выдернув саблю из убитого солдата.

Пруссак огляделся: люди фон Биндена обороняли баржу, Ганс и Карл примкнули к нему и помогали отбиваться от оставшихся солдат.

– Хайнц! – Элизабет схватила Пруссака за руку. – Там!

Пруссак тоже увидел: Иоганн и фон Пранк стояли друг против друга на палубе какой-то баржи. Их силуэты вырисовывались на фоне штормового неба.

Фон Пранк, запрокинув голову, подставил лицо дождю.

– Вот и конец.

– Давно пора. – Голос у Иоганна дрожал от злости.

Генерал улыбнулся.

– Хоть в чем-то мы согласны… – Он выхватил пистолет и направил на Иоганна.

– Прощай, Лист, тут наши дороги расходятся. Но благодаря тебе генерал Фейад получит особенный подарок.

– Даже французы не чтят предателей. – Иоганн пытался тянуть время, но фон Пранк не повелся.

– Ты умрешь, а я еще позабавлюсь с твоей потаскухой, так и знай.

Генерал взвел курок. Звук показался Иоганну неестественно громким. Он закрыл глаза, и фон Пранк нажал на спуск.

Осечка.

Фон Пранк изумленно уставился на пистолет и зарычал от ярости. Потом выхватил саблю, но было уже поздно – Иоганн прыгнул на него как рысь. Они сцепились, снова разошлись, нацелив друг на друга клинки… Палуба раскачивалась под ногами.

– Свинья, умри же наконец! – проревел фон Пранк и обрушил на Иоганна град ударов.

Лист с трудом парировал его выпады. Высокая волна качнула баржу, фон Пранк протащил саблю и резанул Иоганна по груди. Тот даже не почувствовал боли, сделал выпад, но генерал успел пригнуться. Удар ушел в пустоту, Лист споткнулся и растянулся на досках.

Фон Пранк наседал, Иоганн с трудом сдерживал его натиск. Он чувствовал, что ему не справиться: давали о себе знать недавние пытки и усталость.

Лист быстро огляделся. Рядом покачивалась небольшая баржа без надстроек. Увидев в этом свой единственный шанс, он вскочил, перепрыгнул на баржу и развернулся к противнику.

Фон Пранк прыгнул следом и вновь обрушился на Иоганна. Они кружили по палубе; оба тяжело дышали, кровь стучала в висках.

Иоганн оттолкнул фон Пранка, выхватил нож и метнул, целясь в горло. Генерал без труда отбил клинок, нож со звоном ударился о палубу.

– Кончай со своими жалкими уловками, Лист.

Фон Пранк фыркнул и двинулся на Иоганна, занес саблю…

Жди.

…сделал замах…

Сейчас!

Иоганн прыгнул в сторону, баржа резко качнулась вправо. Фон Пранк потерял равновесие, взмахнул руками. Лист бросился вперед, перекатился, вскочил у генерала за спиной и ударил саблей с разворота.

Мгновение фон Пранк стоял неподвижно.

Потом стал медленно заваливаться вперед. Голова отделилась от тела и стукнулась о палубу. Широко раскрытые глаза смотрели на Иоганна.

Лист взглянул на голову.

– Вот именно. Наши дороги расходятся.

Иоганн подобрал свой клинок и убрал в ножны. Он тяжело дышал, его пошатывало. Посмотрел в сторону пристани. Пруссак прикончил последнего из гвардейцев.

Баржа фон Биндена отчаливала.

А со стороны ворот приближались солдаты. Много солдат.

– Хайнц! Сзади!

Пруссак развернулся, увидел бегущих солдат и мгновенно среагировал: схватил Элизабет за руку, и вместе с Карлом и Гансом они бросились к барже, которая уже отходила от пристани.

– Стойте, стойте! – кричал Пруссак и размахивал свободной рукой.

Граф помедлил и не стал пока рубить последний канат. Иоганн перескакивал с одной баржи на другую. Но с последнего судна до баржи фон Биндена было слишком далеко. Иоганн разбежался, прыгнул… и в следующий миг скрылся под водой.

Прогремели несколько выстрелов. Пруссак почувствовал острую боль в ноге. Он выпустил Элизабет, и оба они упали. Карл и Ганс сделали ответный залп.

Из раны толчками текла кровь, по телу медленно расползался холод. Пруссак сразу понял, что ему не выкарабкаться.

– Элизабет…

Она вскочила и протянула ему руку, оплетенную черными сосудами.

– Хайнц, я…

За спиной у Элизабет появился солдат, схватил ее и потащил прочь. Она отбивалась, но гвардеец был сильнее.

– Давай, пошли! – Карл поднял Пруссака и потащил к барже.

– Стойте! – проревел Хайнц. – Нельзя…

– Поздно.

Вода была темная и ледяная. В первый миг Иоганн растерялся, потом увидел свет над собой, рванулся из последних сил и вынырнул на поверхность.

В воду перед ним упала веревка. Иоганн схватился за нее, и его втащили на борт. Над ним стоял фон Бинден.

Лист поднял голову.

– Где…

Граф показал в сторону.

Иоганн увидел Пруссака, лежащего на палубе: глаза его были закрыты, окровавленную ногу стягивала тугая повязка. Над ним склонились Карл и Ганс.

Карл мрачно покачал головой.

– Ему срочно надо к лекарю.

Где Элизабет?

Иоганн поднялся, посмотрел на удаляющийся берег. Увидел, как солдаты тащат девушку к воротам.

– Элизабет! – проревел Лист и хотел уже броситься обратно в воду, но его удержали несколько крепких рук.

– Не будьте глупцом! Вы не сможете ей помочь, их слишком много!

Голос фон Биндена, казалось, долетал до него сквозь толщу воды. Иоганн тщетно вырывался из крепкой хватки матросов.

– Элизабет! – кричал он снова и снова.

Потом она скрылась за воротами.

Матросы выпустили Иоганна. Он сидел на палубе и чувствовал внутри себя лишь пустоту. Это было слишком – после всего, через что им пришлось пройти, он все-таки потерял Элизабет. Все кончено, без нее жизнь теряла для него всякий смысл…

Он видел перед собой ее лицо. Вспоминал, как увидел ее в первый раз, в деревне, когда бредил в лихорадке и она выхаживала его. Вспоминал ее смех в редкие минуты счастья, ее страсть. Ее решимость, когда они с Пруссаком готовы были сдаться…

Все исчезло, рассеялось, как дым на ветру.

Чья-то рука неожиданно легла ему на плечо.

– Соберись, друг, еще есть надежда.

Иоганн поднял голову: рядом стоял Карл.

– Сомневаюсь, что они убьют ее, иначе сделали бы это на пристани. Когда мы бежали от бастиона к барже, там остановилась карета, изящная такая…

– Карета? – переспросил Иоганн с удивлением. – Фон Пранк мертв, кому же она понадобилась?

Карл, пожав плечами, снова склонился над Пруссаком: тот стонал, но по-прежнему был без сознания.

Лист поднялся. Он знал, что должен делать. Но прежде следовало доставить Пруссака к врачу, Иоганн был в долгу перед ним.

Он посмотрел на друга, потом на графа.

– Мы должны причалить.

Фон Бинден кивнул.

– Когда будем в безопасности. Через несколько часов.

– Он не протянет столько.

– Ему придется. – Фон Бинден развернулся и отошел в носовую часть.

Иоганн подошел к борту. Ветер трепал ему волосы.

Сначала помочь Пруссаку. А потом он разыщет Элизабет. Окажись она хоть в самой преисподней – он ее вызволит. Пусть это станет последним, что он сделает в своей жизни.

Баржа медленно скользила по воде.

Держись, Элизабет, я найду тебя!