Сальвадор Дали родился 11 мая 1904 года в маленьком провинциальном городке Фигерасе на самом северо-востоке Испании, расположенном всего в 23 километрах от границы с Францией. Городок этот, несмотря на свои смехотворные размеры (всего одиннадцать тысяч жителей) и на удаленность от Мадрида и Барселоны, вовсе не был каким-нибудь захолустьем, вроде нашего родного Урюпинска с полусонной и затухающей жизнью, а напротив, бодро тянулся вслед за столичной и французской культурой. В местном театрике давали представления мадридские гастролеры, а городская пресса с петушиным задором бросалась в бой защищать интересы каталонских сепаратистов.
Белый город Москва, 2006
Мастера живописи
Автор текста Лилия Байрамова
Издательство «Белый город»
Директор К. Чеченев
Директор издательства А. Астахов
Коммерческий директор Ю. Сергей
Главный редактор Н. Астахова
Редактор Е. Галкина
Корректор А. Новгородова
Макет: В. Прохоров
Верстка: М. Васильева
Подготовка иллюстраций: И. Вавилочева
ISBN 5-7793-0848-9
УДК 75.76
Дали(084.1)
ББК 85.143(3)я6
Д15
Отпечатано в Италии Тираж 3 000
Сальвадор Дали родился 11 мая 1904 года в маленьком провинциальном городке Фигерасе на самом северо-востоке Испании, расположенном всего в 23 километрах от границы с Францией. Городок этот, несмотря на свои смехотворные размеры (всего одиннадцать тысяч жителей) и на удаленность от Мадрида и Барселоны, вовсе не был каким-нибудь захолустьем, вроде нашего родного Урюпинска с полусонной и затухающей жизнью, а напротив, бодро тянулся вслед за столичной и французской культурой. В местном театрике давали представления мадридские гастролеры, а городская пресса с петушиным задором бросалась в бой защищать интересы каталонских сепаратистов.
Да и семья Дали тоже не принадлежала к числу недалеких и малоприметных обывателей. Его отец, окончивший Барселонский университет, держал в Фигерасе собственную нотариальную контору, приносившую семье немалый доход, и был, что называется, одним из столпов местного общества. Дали родился вторым ребенком в этой благополучной и крепкой семье, а старший брат его, которого и звали точно так же, как и его самого, Сальвадором, умер в двухлетнем возрасте почти за девять месяцев до его рождения, что дало повод Дали в течение всей своей долгой жизни всячески обыгрывать это не совсем обычное обстоятельство.
Со своей стороны родители, потеряв ненаглядного первенца, не могли нарадоваться и надышаться на второго ребенка, и маленький Дали рос крайне капризным и избалованным мальчиком, что, вероятно, и способствовало уже с раннего детства развитию его чрезмерного индивидуализма и сознания собственной исключительности. Впрочем, в этом эгоцентричном и крайне нетерпимом ребенке чрезвычайно рано проявляются вполне взрослые честолюбие и упорство, незаурядная одаренность и исключительно богатое, иногда просто пугающее воображение, уносившее его часто бог знает куда и составившее впоследствии одну из характернейших черт его творчества.
Музей Сальвадора Дали, Сент-Питерсберг
Национальный музей королевы Софии, Мадрид
В девяти-десятилетнем возрасте маленький Дали уже оборудует себе крошечную студию на чердаке отцовского дома в Фигерасе, где упорно творит вдалеке от толпы бездумно играющих одноклассников и тайком грезит о неминуемой славе. Отец, потакая его художественным склонностям, дарит ему многотомное, прекрасно иллюстрированное издание по всемирной истории живописи. И «эти небольшие монографии, в таком раннем возрасте подаренные мне моим отцом, - вспоминал позднее в Тайной жизни Дали, - оказали решающее влияние на всю мою жизнь. Я выучил наизусть все эти картины, представляющие историю живописи, я узнал их с раннего детства, разглядывая целыми днями»[1 S. Dali. The Secret Life of Salvador Dali. London, 1968. P. 71.].
В двенадцать лет юный художник, снедаемый честолюбивыми планами, уже считается одним из лучших и самых способных учеников в местной вечерней Муниципальной школе рисования. Судьба преподносит ему великолепный подарок в лице учителя рисования - первоклассного и очень грамотного графика Хуана Нуньеса, который так же бескорыстно и фанатично предан искусству, как и его ученик. Это ему и шестилетним вдохновенным занятиям в школе под его руководством Дали прежде всего обязан своей виртуозной и так поражающей позже его современников технике рисования. Кроме того, помимо академических штудий, в доме близких друзей своего отца, очаровательного и полубогемного семейства Пичотов, все члены которого были так или иначе связаны с искусством (либо с живописью, либо с музыкой, либо с литературой), Дали впервые в жизни встречается с «антиакадемической и революционной эстетикой» и страстно увлекается ею.
Первая же импрессионистическая картина Рамона Пичота настолько поразила его, что он на несколько лет заболевает импрессионизмом. Упорство и одаренность Дали не остаются незамеченными, и его первая официальная выставка совместно с двумя другими художниками, состоявшаяся тогда, когда ему исполнилось всего-то четырнадцать лет, поневоле вырвала несколько восторженных слов у местного критика и даже сподвигла одного фигерасского предпринимателя купить у него две работы. Это был вполне заслуженный успех.
Действительно, работы, созданные совсем молоденьким, четырнадцатишестнадцатилетним, Дали удивляют и своим рано созревшим мастерством, и жанровым разнообразием. Дали смело пробует себя и в портретах (замечателен его написанный в радостных розовых тонах портрет молодого виолончелиста Рикардо Пичота 1920 года), и в натюрмортах (классический натюрморт с перцами 1918 года и импрессионистический, напоенный голубым воздухом натюрморт с желтыми грушами 1919 года), и, конечно, в пейзажах родного Кадакеса, того чудесного места на побережье, где у семейства Дали рядом с Пичотами стоял свой собственный загородный дом.
А уже в начале 1921 года, опять- таки под влиянием Рамона Пичота, убежденный импрессионист Дали решительно эволюционирует в сторону последних парижских увлечений - футуризма и кубизма. Отныне его новые кумиры и авторитеты - это итальянские футуристы Боччони и Карра и парижские авангардисты, среди которых двое его соотечественников - Хуан Миро и Пабло Пикассо.
Фонд Голы и Сальвадора Дали, Фигерас
Частное собрание
С таким художественным багажом, ориентированный, главным образом, на достижения французского авангарда, Дали и отправляется в Мадрид поступать в Королевскую Академию изящных искусств Сан-Фернандо. Его цели невероятно амбициозны и никак не ограничиваются получением профессионального образования. В шестнадцать лет он уверенно записывает в дневнике: «Я буду гением, и мир будет преклоняться передо мной. Может статься, я буду не понят и презираем, но я стану гением, великим гением, я уверен в этом»[1 Ян Гибсон. Безумная жизнь Сальвадора Дали. М., 1998. С. 69-70.].
Годы, проведенные в Мадриде, остались в памяти Дали, быть может, самым светлым и безмятежным временем его жизни. Он приехал в столицу молодым и честолюбивым провинциалом с желанием «сумасшедше работать» и покорить весь мир, с романтическим обликом, на который оборачивалась вся мадридская улица: у него были вызывающе длинные баки, рафаэлевские волосы до плеч, золоченая трость, шляпа и загадочного вида плащ, который едва не волочился по полу. Он уже тогда изображал из себя гения Возрождения.
При этом он школил себя как последний педант и не пропускал ни одного занятия. В отличие от большинства своих одногодок он отлично знал, чего он хотел: в совершенстве овладеть академической техникой и рисунком и стать виртуозом классической живописи. Однокурсники подсмеивались над ним: в их глазах он выглядел недалеким провинциалом, который еще только осваивает азы академической живописи, а между тем этот смешной фигерасец, возвратясь к себе в общежитие, в знаменитую Студенческую резиденцию, писал тайком, для себя, исключительно ультрасовременные, кубистические картины.
Позже он четко сформулирует свое отношение к художническому ремеслу и мастерству: «Начните с того, - говорил он художникам, - что выучитесь писать, как старые мастера, после можете писать, как вам заблагорассудится, но уважение уже будет завоевано»[1 С. Дали. Тайная жизнь Сальвадора Дали, написанная им самим. М., 1999. С. 405.].
Национальный музей королевы Софии, Мадрид
Сам он именно так и поступал. Но вот однажды кто-то из компании молодых насмешников-снобов увидел кубистические опыты Дали и был поражен. Как? И этот нелепый чудак исповедует ультрасовременные взгляды на живопись? И Дали немедленно был приобщен к компании самых модных интеллектуалов Мадрида. Здесь, в этой новой среде, от души презирали отстойное искусство позавчерашнего дня с его устарелой эстетикой, сентиментальностью и проповедью дедушкиных добродетелей и приветствовали будущий век с его чудесами техники, динамизмом, энергией, наступательностью, с современными формами машин и аэропланов, с радио, кинематографом, танцами и негритянским джазом. Рупором этого молодого и чрезвычайно задиристого движения стал журнал Ультра., в котором сотрудничали наиболее радикально мыслящие интеллектуалы - аргентинский писатель Хорхе Луис Борхес, испанский аналог Маринетти поэт Гильермо де Торре, будущий знаменитый режиссер Луис Бунюэль и главное лицо этого блестящего поколения - мадридский писатель Рамон Гомес де ла Серна. Рамон был в курсе всех последних европейских новинок, много ездил и путешествовал, много видел и лично знал Тристана Тцару - лидера дадаистов. Одним словом, вокруг Ультры объединились все люди, так называемые «ультраисты», которым не терпелось вывести Испанию на передовые рубежи европейской культуры.
Обычно вся эта живая и беспокойная публика собиралась в литературном кружке «Помбо», обсуждала последние литературные и политические новости, а потом разбредалась по ночным мадридским улицам и переулкам, проводя целые ночи в нескончаемых разговорах о литературе, живописи и поэзии. Восемнадцатилетний Дали, сразу ставший авторитетом в этой литературной компании, прекрасно выразил это настроение мечты, романтики, ночного, пустынного города и беспорядочных поэтичных прогулок в акварели,которая так и называется Грезы ночных прогулок (1922).
А еще через пару месяцев к Дали и его друзьям присоединился и еще один блистательный житель Студенческой резиденции - только что вернувшийся из родной Андалузии Федерико Гарсиа Лорка. Человек невероятного обаяния - веселый, переменчивый, живой, увлекающийся, обладавший целым букетом самых разнообразных талантов: он был гениальным поэтом, великолепно играл на рояле, пел цыганские романсеро, ставил пьесы собственного сочинения - Лорка произвел на Дали огромное впечатление. «Передо мной, - писал о Лорке Дали, - был уникальный, цельный поэтический феномен - поэзия, обретшая кровь и плоть, тягучая, застенчивая, возвышенная, трепещущая тысячью сумрачных огней и токами подземных рек, свойственных всякой удачной форме живой материи»[1 С. Дали. Тайная жизнь Сальвадора Дали, написанная им самим. С. 138.].
Национальный музей королевы Софии, Мадрид
Частное собрание
И эти два замечательно одаренных художника потянулись друг к другу. Индивидуалист и вечный отшельник Дали, так лелеявший свою отдельность от чуждого мира (в детстве он любил запираться в своей чердачной башне и изображать из себя короля), вдруг впервые раскрыл свое сердце навстречу другому. Впервые он встретил ровню себе и как равный равному протянул ему руки. Это была великая дружба, державшаяся на «яростном контрасте» между «исключительно религиозным духом» поэта и «не менее значительной, антирелигиозной душой» самого Дали, между добродушной открытостью и общительностью первого и непреодолимой тогдашней застенчивостью второго, наконец, между романтизмом Лорки и его ностальгией по старой, не тронутой современностью Испании и скептицизмом и бунтарским духом Дали.
Эта искренняя, пылкая, нежная и сердечная дружба двух великих испанцев продолжалась целых шесть лет и оставила, быть может, самый благодарный и долгий след в сердце Дали. И через сорок с небольшим лет после знакомства с Лоркой, снимаясь в Нью-Йорке для американского телевидения, он вспомнит о своем друге и пропоет перед камерой его чудные строки:
А потом восхищенно и грустно воскликнет: «Гарсиа Лорка!».
Но пока бунтарский и слишком независимый дух Дали привел его к тому, что в сентябре 1923 года его временно, на год, отчислили из Академии. Произошло это при следующих обстоятельствах. В Академии на освободившееся место профессора живописи претендовали несколько кандидатов и среди них единственно стоящий претендент - талантливый живописец, представитель нового направления Васкес Диас. Как и следовало ожидать, консерваторы провалили кандидатуру Диаса, он не набрал положенного количества голосов, и эта очередная несправедливость вызвала законный гнев академической молодежи. Среди особенно недовольных был и радикально настроенный Дали, который немедленно и демонстративно вышел из зала, как только заслышал итоги голосования. Вслед за этим началась потасовка, пришлось вызвать полицию, и в результате руководство обвинило Дали в подстрекательстве.
Отец Сальвадора пытался вмешаться в это неприятное дело, но безуспешно, и Дали снова и на год поселился в родном Фигерасе. Впрочем, временное исключение из Академии не показалось ему таким уж тяжким ударом: к тому времени он уже остыл к Академии, понимая, что тамошние профессора навряд ли смогут его чему-нибудь научить, перегруппировывает свои силы и направляет их исключительно на самостоятельную работу. Отныне его главная цель не в получении добротного классического образования, а в планомерном и упорном продвижении себя и в завоевывании Мекки современного искусства - Парижа.
Собрание Сиднея и Гарриет Джеймс, _ Музей современного искусства, Нью-Йорк
Музей Сальвадора Дали, Сент-Питерсберг
И первым реальным шагом на пути к этой захватывающей цели стала персональная выставка Дали в престижнейшей барселонской галерее Хосефа Далмау, продвигавшей авангардное искусство в Испании, которая принесла ему серьезный, значительный успех. Дали в это время шел всего двадцать второй год, для большинства его сверстников это возраст первых, еще робких и чаще всего неумелых штудий, возраст школярского становления, между тем Дали и на барселонской, и на предшествующей ей мадридской выставке художников- иберийцев показал себя уже состоявшимся мастером, пробующим свои силы и в новых, только еще набирающих силу направлениях живописи и блестяще реализующимся в традиционной классической живописи.
Замечательна его реалистическая работа Девушка, стоящая у окна (1925), известная ничуть не меньше его поздних сюрреалистических полотен, на которой он изобразил свою сестру Анну Марию, любующуюся в раскрытое окно великолепной бухтой в Кадакесе. Здесь есть и мелодия, и настроение, и состояние тихого, любовного созерцания, и тончайшая живопись, реализованная в игре светлосерых и голубоватых тонов. Вообще Дали в это время увлеченно работает со своей сестрой, используя ее в качестве прекрасной модели, сажая ее в разных позах и добиваясь разного и всегда интересного состояния. Это и чудесная Девушка, сидящая к нам спиной, отсылающая одновременно и к «метафизическим» картинам Де Кирико, и к полотнам мастеров раннего Возрождения, и Портрет девушки на фоне Кадакеса (ок. 1924-1926, дар Дали Испанскому государству). Однако рядом с этими классическими и строгими работами есть и совсем иные, написанные как будто другой рукой, - это кубистический Натюрморт, или Бутылка рома с сифоном (частное собрание), подаренная позже Лорке, или выполненный в очень свободной манере с простыми геометрическими формами Большой Арлекин и маленькая бутылка рома (1925).
В любом случае уже в этот ранний период проявляются две стороны огромного дарования Дали: его непреодолимая склонность и любовь к классичности, к великой Традиции, как он сам ее называл, и стремление утвердить и реализовать себя в новейших течениях. На путях скрещения этих двух, казалось бы, взаимоисключающих тенденций (отход от традиции и постоянный возврат к ней, как сумму двух полюсов) и построит свое искусство зрелый, поздний Дали.
Выставка в Барселоне имела для Дали и весьма полезные практические последствия: владелец галереи Хосеф Далмау прислал ему два рекомендательных письма в Париж: одно - к французскому писателю Максу Жакобу, другое - к лидеру французских сюрреалистов Андре Бретону, и то, и другое давало возможность молодому начинающему испанцу наладить контакты с элитой французского авангарда, чем он не преминул и воспользоваться. Однако по-настоящему едва ли ни единственным его страстным желанием было увидеть в Париже «самого легендарного Пикассо», которого Дали в ту пору боготворил и негласное соперничество с которым будет освящать всю его долгую жизнь.
Частное собрание
Частное собрание
Встреча двух великих испанцев состоялась в апреле 1926 года в мастерской Пикассо на Рю де ла Бойет.
«В величайшем волнении, - вспоминал много позже в Тайной жизни Дали, - так, словно я удостоился аудиенции римского папы, в назначенный час я переступил порог дома художника.
- К Вам я пришел раньше, чем в Лувр!
- И правильно сделали, - ответил Пикассо»[1 С. Дали. Тайная жизнь Сальвадора Дали, написанная им самим. С. 166.].
Национальный музей королевы Софии, Мадрид
Музей Сальвадора Дали, Сент-Питерсберг
Дали привез показать Пикассо свою маленькую и тщательно отделанную вещицу Девушка из Фигераса (1926), а тот в свою очередь, одобрив работу коллеги, в течение двух часов листал перед ошеломленным поклонником свои последние кубистические полотна.
Общение с этим чрезвычайно успешным художником, интересные и полезные знакомства и связи, парижская кипучая жизнь, новые авангардистские идеи и веяния, и главное - кубистические решения и находки самого Пикассо - все это, без сомнения, обогатило и встряхнуло Дали и вдохновило его на новый поворот в его творчестве. Вернувшись на родину, он принимает окончательное решение распроститься с тяготившей его Академией и работать исключительно на грядущую славу в Париже. Париж, завоевание этого блестящего города становится надолго навязчивой идеей Дали.
А с Академией Дали расстался весьма эксцентричным образом, вполне в духе всем нам известного Дали. Заявившись на экзамен по теории изящных искусств в ярком пиджаке и с гортензией в петлице, он категорически отказался отвечать по билету и с вызовом заявил опешившим преподавателям: «Весьма сожалею, но я не считаю для себя возможным сдавать экзамен тем, чей интеллектуальный уровень несравненно ниже моего. Слишком глубоко мое знание предмета!»[1 С. Дали. Тайная жизнь Сальвадора Дали, написанная им самим. С. 35.]. Разумеется, его немедленно исключили и правильно сделали, ибо, как позднее признавался Дали, «любое собрание преподавателей в любой стране мира поступило бы точно так же, чувствуя себя оскорбленным»[2 Ян Гибсон. Безумная жизнь Сальвадора Дали. С. 135.].
Для отца Дали это исключение стало причиной долгих и тяжких переживаний и крахом последних надежд на академическую карьеру сына, зато самому Дали этот инцидент развязал окончательно руки и навсегда освободил от всяких внешних долгов.
Музей современного искусства, Нью-Йорк
В том же, 1926 году под впечатлением от кубистических полотен Пикассо, как бы внутренне соревнуясь с ним и пробуя силы в этой модной стилистике, Дали пишет очень красивую и большую вещь - Композицию из трех фигур, которая в другом варианте так и называется Неокубистическая штудия. Две мощные, откровенно стилизованные под Пикассо полуобнаженные женские фигуры в свободных позах расположились по обе стороны от фигуры Святого Себастьяна. Безупречный рисунок и классически строгая, ясная, правильная композиция (все три фигуры вписаны в треугольник, вершиной которого является голова Себастьяна) отсылают эту работу не только к кубизму, но и одновременно к классике, к выверенным и точным работам Пуссена.
Между тем, словно убедившись в том, что кубизм ему явно по силам и он в состоянии делать вещи ничуть не хуже самого Пикассо, Дали оставляет кубизм и в 1927 году пишет свои первые сюрреалистические картины: Мед слаще крови и Механизм и рука. К тому времени, еще не став официально членом группы Бретона, он уже целиком поглощен идеями сюрреализма и вполне начитан и образован в близкой и предшествующей ему литературе. Фрейд, его новаторское, революционное учение о бессознательном и влиянии бессознательного на психологию человека, его внимание к снам и интерес к вопросам секса и сумасшествия, его сочинения, начавшие издаваться в Испании в начале 1920-х годов, - все это совершенно перевернуло прежние незыблемые представления о человеке и приобрело невероятную популярность именно в той интеллектуальной мадридской среде, в которой и формировался Дали. С появлением Фрейда на авансцене европейской мысли открылась новая неведомая вселенная, имя которой было бессознательное, то есть те тайные невидимые пружины, которые и движут, как считал Фрейд, человеком. В казавшемся банальным и исчерпанном мире человека вдруг открылся целый космос, полный загадок и тайн, и первыми начали осваивать этот космос сюрреалисты. «Именно тогда, - пишет Дали, - я прочитал Толкование сновидений Зигмунда Фрейда. Это стало одним из величайших событий моей жизни. С тех пор я неустанно занимаюсь толкованием себя - не только сновидений, но абсолютно всего, что со мною происходит, включая так называемые случайности»[1 С. Дали. Тайная жизнь Сальвадора Дали, написанная им самим. С. 1 33-134.].
Еще одной культовой фигурой сюрреализма, имеющей исключительно важное значение для формирования его эстетики, был никому неизвестный поэт XIX столетия Изидор Дюкас, называвший себя графом де Лотреамоном и умерший в Париже в возрасте 24 лет в полной нищете. Единственный экземпляр его книжки Песни Мальдорора открыл в дебрях Парижской национальной библиотеки Андре Бретон, и эта книжка произвела настоящую революцию в сознании и эстетике будущих сюрреалистов.
Фонд Галы и Сальвадора Дали, Фигерас
Поразительно изощренное воображение, невероятная раскрепощенность мышления, не скованного никакими догмами и традициями, алогизм и парадоксальность ассоциаций, позволяющие сравнивать красоту мальчика с красотой «случайно встретившихся на анатомическом столе швейной машинки и зонтика», - все это буквально взорвало прежнюю старомодную эстетику и, подобно атомной реакции, высвободило колоссальные возможности, скрытые в человеческом воображении. «Для нас, - писал Бретон, - с самого начала не существовало гения, который мог бы сравниться с Лотреамоном»[2 Ян Гибсон. Безумная жизнь Сальвадора Дали. С. 115.].
Молодой Дали, как и его приятели «ультраисты», обожал Лотреамона. «Тень Мальдорора с тех пор парит над моей жизнью», - писал он позднее, а в 1934 году он в числе других сюрреалистов проиллюстрирует его знаменитую книжку.
Ну и конечно же, Дали, всегда так жадно следивший за всеми парижскими новинками и последними тенденциями в европейском искусстве, был очень хорошо осведомлен и о любимце сюрреалистов итальянце Де Кирико с его «метафизической» живописью, и о своем земляке Хуане Миро, и, вообще, о всем том, что делалось в Париже сюрреалистами и дадаистами - Максом Эрнстом, Хансом Арпом, Франсисом Пикабия и Ивом Танги. Последний с его «метальными полями», бесформенными летающими фигурами и пустынными горизонтами оказал на Дали особенное влияние, что, собственно, сам художник никогда и не отрицал.
Таким образом, первые сюрреалистические работы Дали явились, с одной стороны, своеобразным итогом осмысления и анализа той новой культуры, которая только недавно возникла в Париже, а с другой - в них очевидна попытка и найти свое место в этой культуре, и выработать свой собственный самобытный язык опять-таки в рамках этой культуры. И нужно признать, что первая же попытка ему удалась. Несмотря на явные заимствования и цитаты из своих предшественников-сюрреалистов, несмотря на явную эклектичность и случайность некоторых элементов, и в Механизме и руке, и в Меде слаще крови виден новый - острый и яркий - художник и узнается почерк будущего Дали.
При этом поразительна бешеная, взрывная энергия молодого Дали и его фантастическая работоспособность.
Музей истории искусства, Вена
Институт искусств, Чикаго
Кажется, он успевает везде и делает одновременно тысячи дел: помимо живописи, он пишет статьи и печатается в модных, ультралевых журналах, ездит с лекциями по городам и везде с маниакальной агрессией агитирует за новые идеи в искусстве. Вместе с Лоркой он составляет знаменитый Антихудожественный манифест, в котором обрушивается на местные культурные авторитеты, а в своих нашумевших лекциях призывает «презирать всякое сооружение, простоявшее более двадцати лет» и «считать художников препятствием для развития цивилизации»[1 Ян Гибсон. Безумная жизнь Сальвадора Дали. С. 175.].
В жизни Дали 1929 год отмечен особым знаком. Слишком многое сошлось для него в этом спрессованном событиями году: и счастливо найденная любовь, и тяжелый болезненный конфликт, отлучивший его от семьи, и работа, которая приносила ему острое наслаждение от победы. А начался год с авантюрного и чрезвычайно заманчивого предложения его мадридского приятеля Бунюэля сделать совместный кинопроект: изобрести что-нибудь эдакое, ни на что не похожее, одновременно шокирующее, хулиганское, дерзкое и сюрреальное. Одним словом, своим фильмом подорвать весь сонный и снобистский Париж. Дали с радостью согласился: за кино он жадно следил, а шокирующих и скандальных идей у него хватало на десятерых. За неделю веселой и азартной работы в доме Дали в Фигерасе оба приятеля, пользуясь методом автоматического письма, изобретенного еще Супо и Бретоном в Магнитных полях, набросали сценарий фильма, который вошел во все учебники по истории кинематографии под громким названием Андалузский пес.
И в апреле Дали уже торопился в Париж к Бунюэлю, чтобы самому участвовать в съемках картины. Они оба с наслаждением отшлифовывают придуманные ими же детали, которые совсем скоро произведут феноменальный фурор и громкий скандал среди парижской элиты. На глазах у потрясенного испанского журналиста, специально прибывшего на съемки кино, Дали добавляет подкрашенный клей в глазницы отвратительно воняющих дохлых ослов на рояле, чтобы усилить эффект кошмара и струящейся крови.
Работа кипит, Бунюэль монтирует фильм, а тем временем парижский ангел-хранитель Дали, его земляк, каталонец Миро выводит его в светское общество и знакомит с бессменным лидером сюрреалистов Бретоном. Этот крупный человек с красивым и властным лицом произвел неотразимое впечатление на молодого испанца. «Мне он стал вторым отцом, - признавался он годы спустя. - Я почувствовал, что удостоен второго рождения. Сюрреалистическая группа была для меня чем-то вроде питательного сиропа. Я верил в сюрреализм, как в скрижали Завета. Я впитал лексику и дух движения, отвечавшего потребностям моего “я” и безоглядно присоединился к нему»[1 Ян Гибсон. Безумная жизнь Сальвадора Дали. С. 196.].
Круг парижских знакомых Дали благодаря Миро расширяется: французская аристократия, богатейшие люди, искатели приключений, коллекционеры, наконец, просто соратники по искусству. Среди его новых знакомых - талантливейший бельгийский художник-сюрреалист Рене Магритт и блестящий и элегантный поэт Поль Элюар, тоже одна из ключевых фигур в сюрреализме. Однако главная удача этого сезона в Париже - парижский галерист Камиль Гоэманс, который охотно подписал с ним весьма выгодный для обоих контракт. И на поэта, и на художника, и на галериста смуглый испанец Дали производит настолько яркое впечатление, что все трое безоговорочно принимают приглашение погостить у него летом в Кадакесе.
Музей современного искусства, Нью-Йорк
Музей Сальвадора Дали, Сент-Питерсберг
И в начале августа 1929 года вся эта экзотическая компания - семья Магритт, Гоэманс и Поль Элюар с женой - уже бродит по прокаленным улочкам белого средиземноморского Кадакеса. Дали, как может, развлекает гостей и неожиданно для себя и для всех срывается, словно в бездну - в любовь. Предметом его безумия и влюбленности становится тридцатипятилетняя жена Элюара - Гала. Эта русская по происхождению женщина (ее настоящее имя было Елена Дьяконова-Девулина - властная, честолюбивая и страшно амбициозная) покорила его своим «на редкость умным лицом», «нежной кожей как у ребенка», элегантностью и изяществом. С первых же дней у них завязывается страстный роман, и Дали, который никогда не знал женской любви и боялся панически женщин, вдруг обнаруживает в этой малознакомой и притягательной женщине свою единственную судьбу и подругу. Между ними складывается уникальный, удивительный по-своему союз, которому суждено будет продлиться более пятидесяти лет, а Гала, та самая Гала, которую весь мир позднее обвинит в корыстолюбии, алчности и во всех смертных грехах, будет вознесена Дали, его стараниями, любовью и поклонением на неслыханную никем высоту.
Музей современного искусства, Стокгольм
Художественный музей, Базель
Кажется, ни один художник и ни один мужчина в мире так не боготворил свою музу, не мифологизировал ее и не сотворял из нее кумира, как это делал Дали. Десятки восторженных строк, посвященных его несравненной Гале, Галарине. «Любой художник, - убеждал он читателей, - мечтающий создать шедевр, должен жениться на моей жене: да будет вам известно жену зовут Гала, ибо именно Гала есть то грандиозное начало, благодаря которому исцеляются все безумия вашей души»[1 Карлос Рохас. Мифический и магический мир Дали. М., 1999. С. 299.]. Великолепные портреты, в которых с необыкновенной тщательностью и искусностью выписаны все любимые черточки этого единственного в мире лица. Десятки полотен на самые разные темы - от религиозных до исторических - и везде и повсюду его божественная Гала.
Год продолжался для Дали чрезвычайно удачно, роман с Галой никак не помешал написать ему с десяток превосходных полотен и блестяще подготовиться к своей первой персональной выставке в Париже, которая и прошла в конце ноября очень успешно, особенно после громких показов Андалузского пса, заставившего говорить о нем весь интеллектуальный Париж. Репутация смелого провокатора и революционера в кино только подогрела к нему интерес, и уже на предварительном просмотре все картины с выставки были закуплены. А ведь среди них были такие ранние шедевры Дали, как Мрачная игра, Высвеченные удовольствия (1929, Музей современного искусства, Нью-Йорк), Первые дни весны, Портрет Поля Элюара и знаменитая картина Великий мастурбатор (все - 1929). Уже здесь, в этих ранних полотнах, выявились в полной мере зловещее и мрачное дарование Дали и его колдовская, магическая фантазия. Мир, который он создавал, одновременно и манил, и пугал, и отталкивал, и завораживал. В нем как будто был выкачан весь свежий воздух, светило убийственно палящее солнце, расползались зловещие черные тени, горизонт был по-марсиански гол и безлюден, а вместо привычных людей двигались какие-то кошмарные существа, наводящие ужас и беспокойство.
Вот его чудовищная бледная голова из Великого мастурбатора - с длинными опущенными ресницами, словно у гоголевского Вия. Кажется, стоит открыть ей на секунду глаза, случится что-то ужасное. А вот его статуя из Мрачной игры (1929): словно в мольбе она протягивает ненормально разросшуюся, словно разбухшую руку, а другой стыдливо прикрывает лицо. А кругом кружатся и сталкиваются осколки и фрагменты чего-то странного, непонятного и пугающего. Что это? Галлюцинации? Ночные кошмары? Или наши подпольные страхи, комплексы и подавленные желания, которые выползли все на этот ярчайший, раздевающий свет и обнаружили свой жуткий, темный и сатанинский характер?
Музей Фолькванг, Эссен
Частное собрание
Здесь же, на этой выставке, висела картина, которой суждено было сыграть роковую и печальную роль в жизни Дали. Называлась она Священное сердце (1929) и имела грубо кощунственный характер. На фоне силуэта Иисуса Христа было написано следующее: «Иногда ради удовольствия я плюю на портрет своей матери». Выглядело все это шокирующе, отвратительно и некрасиво, но, к слову сказать, сама эта оскорбительная надпись ни в коем случае не выражала действительных чувств художника.
Дали воспитывался в очень культурной и порядочной семье, в атмосфере любви и согласия, обожал свою мать и отца, и поэтому преждевременная смерть его матушки, когда ему исполнилось всего 16 лет, стала и для него, и для всей семьи настоящей трагедией.
Дело заключалось в другом. Скорее всего, постоянная потребность шокировать обывателя, дразнить его, выводить из себя, издеваться и глумиться над ходячей и расхожей моралью завела его слишком далеко, и он не заметил сам, как надругался не столько над чужой человеческой глупостью, сколько над святыней своей же семьи. Но отец, который всегда очень гордился своим талантливым сыном, услышав об этой отвратительной выходке, не стал разбираться в тонкостях психологии, а попросту пришел в дикую ярость и буквально вышвырнул негодного сына из дома, оставив его при этом абсолютно ни с чем, лишив наследства и не вернув ни единой вещи, даже личных тетрадей, эскизов и картин, которые принадлежали Дали с самого детства.
Музей искусств, Филадельфия
Частное собрание
Произошел тяжелый, жестокий, тягостный для обоих разрыв, который переживался Дали в течение многих лет. Травма, нанесенная отцом, оказалась слишком глубокой. В знак траура и начала новой, самостоятельной жизни он обрезал свои иссиня-черные волосы и схоронил их на берегу в Эс-Льяне, затем обрился наголо, и в таком обезображенном виде, но с решительным трагическим лицом и с морским ежом на голове его и сфотографировал Бунюэль.
С этого времени его настойчиво будет преследовать один навязчивый образ, одна вечная тема, которая станет терзать его, насылая кошмарные сны. Это тема, которую он сам для себя обозначил так: «Отец, приносящий в жертву сына: Сатурн, который пожирает своих детей, Господь Бог, приносящий в жертву Христа, Авраам, готовый заколоть Исаака, Гусман Добрый, сам протягивающий убийце своего сына роковой кинжал, Вильгельм Телль, целящийся в яблоко на голове собственного сына»[1 С. Дали. Тайная жизнь Сальвадора Дали, написанная им самим. С. 272.]. Одним словом, мир, который оказался не так уж добр и хорош, если люди в нем пожирают и истязают друг друга и если даже родители подымают руку на своих сыновей и безжалостно их истребляют.
Эта мысль о кровожадности мира, о каннибализме, который пустил в нем слишком глубокие корни, мучительная, раздражающая и отравляющая сознание, воплотится Дали в целом ряде мрачных картин, посвященных Вильгельму Теллю. В первой Вильгельм Телль (1930), принадлежавшей Бретону и являющейся одной из наиболее откровенно-шокирующих работ Дали, отец символически предстает в виде злого, кровожадного мужчины с обнаженными гениталиями и с ножницами в левой руке, которыми он собирается оскопить своего убегающего в ужасе сына. Во второй Загадка Вильгельма Телля (1933) молодая пара, плача, убегает от жестокого, порочного старика, и, наконец, в третьей, самой лучшей и поздней работе Старость Вильгельма Телля (1931, частное собрание) Дали наделил своего зловещего и устрашающего персонажа всем знакомым обликом вождя мировой революции Владимира Ленина, что в свое время особенно возмутило сюрреалистов.
Собрание Эдварда Джеймса, Галерея Тейт, Лондон
Между тем, несмотря на ссору с отцом, на обиду, душевную боль и страдания, Дали не бросил родные места, где, казалось бы, все напоминало ему и о минувшем счастье, и о нынешнем горьком изгойстве, а напротив, принимает решение поселиться здесь же, в 15 минутах ходьбы от отцовского дома, в крошечной рыбацкой деревушке Порт-Льигат, выкупив ветхую лачугу у знакомой вдовы рыбака. Здесь, в этом заброшенном месте, на самом краю земли, Дали всегда гордился, что первым в Испании встречает восход солнца, он проживет всю свою долгую жизнь, уезжая лишь на короткие зимние месяцы по делам в Америку и Европу.
Дали обожал эти места и считал, что лучше них, красивее и фантастичнее нет на земле. Всю жизнь, и это стало уже нормой, навязчивым штампом, его обвиняли в расчетливости и редком бездушии, в эгоизме и экстравагантности жизни, в излишней рисовке и любви к роскоши, деньгам и к светским тусовкам, между тем как редкие люди на земле были так бескорыстно и глубоко, так бесконечно преданы своей маленькой родине, как был предан Дали. Поразительны его признания в любви к этой каменистой и голой земле, к ее причудливым скалам и камням, разбросанные по его многочисленным книгам и выступлениям. «Я подолгу бываю только в Порт-Льигате, - писал о себе Дали. - Только здесь мне это абсолютно необходимо. С этой землей я накрепко связан пуповиной. Только здесь я ощущаю согласие с ритмом вселенной. Я дышу в такт морю и деревьям и обретаю равновесие, необходимое для живописи. Здесь я становлюсь центром мироздания»[1 С. Дали. Тайна я жизнь Сальвадора Дали, написанная им самим. С. 392.].
А вот еще одно поразительное признание человека, который скандализировал мир своими вызывающими усами-антеннами и не переставал изумлять его сюрреалистическими клоунадами и выходками. «Стоит мне провести хотя бы месяц в Порт-Льигате, - говорил Дали, - и я становлюсь крепче духом и телом, становлюсь крепок, как те скалы, и готов противостоять бурям. Там, в одиночестве, я живу в согласии с ритмом мироздания. Я ловлю рыбу в новолунье и знаю, что яблоки тем временем наливаются соком; я думаю о гениальных озарениях Парацельса и не включаю радио, грежу с открытыми глазами и не включаю телевизор, я возношусь к вершинам, я занят простыми и привычными вещами - садом, морем, своим холстом - и поглощен тем, что я делаю. А когда смеркается, мы с Галой, поев сардин, идем на берег, где в готике скал уже реют ночные кошмары»[1 С. Дали. Тайная жизнь Сальвадора Дали, написанная им самим. С. 395-396.].
Национальный музей королевы Софии, Мадрид
Музей Сальвадора Дали Сент-Питерсберг
Тридцатые годы стали вершиной в творческой биографии Дали. Все, чего он хотел, к чему так жадно стремился - слава, успех, Париж, признание публики, деньги - все пришло к нему в это стремительное и жаркое десятилетие. Придя в сюрреалистическую группу позже других и будучи младше основных участников сюрреалистического движения, Дали своей феноменальной работоспособностью, энергией, плодовитостью, волей, выдумкой, огромным талантом, воображением, наконец, виртуозной академической техникой затмил абсолютно всех и очень скоро занял лидирующее положение среди современных ему живописцев.
Все смутные страхи и поиски сюрреалистов, все их зыбкие и расплывчатые фантазии, все то неясное и неопределенное, что только еще нащупывало и искало свою настоящую форму, теперь, благодаря таланту и виртуозному мастерству Дали обрело свое окончательное и совершенное воплощение. Казалось, что только теперь, с появлением молодого Дали, мир ночных кошмаров и сновидений, подавленных сексуальных желаний, неосознанных навязчивых страхов и притаившихся ужасов, владеющих современным потерянным человечеством, нашел своего вдохновенного и гениального летописца. Словно Орфей, Дали смело и с готовностью спустился в ад бессознательного и твердой кистью описал все увиденное. И мир содрогнулся от кошмарных свидетельств Дали.
Его живопись стала, по очень точному и верному выражению самого
Собрание Эдварда Джеймса, Галерея Тейт, Лондон
Частное собрание
Дали, «рукотворной цветной фотографией, зримо запечатлевшей иррациональное, его тайны, его странности, его утонченность и оголенность»[1 С. Дали. Тайная жизнь Сальвадора Дали, написанная им самим. С. 407,]. Его картины, всегда холодные, острые, неуютные и непредсказуемые, подавляли ошеломленного зрителя силой своей безграничной фантазии и мелочной и подробной выделкой невозможных, сумасшедших и бредовых деталей.
Музей Бойманса - ван Бёнингена, Роттердам
Музей Бойманса - ван Бёнингена, Роттердам
Музей Бойманса - ван Бёнингена, Роттердам
Собственно, это уникальное сочетание несочетаемого (горячечного сумасшедшего бреда, галлюцинаций, больных фантазий, нагромождения нелепых и несоединимых вещей и, самое важное, полного отсутствия здравого смысла и какой-нибудь человеческой логики с холодной, очень расчетливой и виртуозной отделкой, с невероятной фотографической иллюзорностью и достоверностью) и составило неповторимый, индивидуальный, абсолютно ни на кого не похожий почерк Дали, его творческое лицо.
Одну за другой Дали пишет в 1930-е годы картины, которые как бы выстраивают его особый, огромный, величественный, заполняющий собою все, космос Дали, те картины, без которых уже невозможно представить себе искусство и культуру XX века. Это Фонтан (1930), Постоянство памяти (1931), Призрак сексуального влечения (1934), Призрак Вермера Делфтского, который можно использовать как стол (1934), Возвращение Галы, или Вечерняя молитва Валы (зеркальное отражение, 1935Д Великий параноик, Окраина параноидно-критического города: послеполуденный час на обочине истории, Фармацевт из Фигераса, когда он не ищет совершенно ничего (все - 1936), Осенний каннибализм (ок. 1936-1937), Метаморфоза Нарцисса, Сон (оба - 1937) и многие, многие другие.
Художественные собрания земли Рейн-Вестфалия, Дюссельдорф
Национальный музей королевы Софии, Мадрид
И первой в этом длинном списке наиболее узнаваемых работ Дали, без сомнения, стоит его знаменитая картина Мягкие часы, или Постоянство памяти (1931), ставшая фирменным знаком художника, его Моной Лизой. Очень простая и ясная по композиции, особенно в сравнении с его чрезмерно перегруженными, барочными работами, она в свое время поразила неискушенного зрителя необычайно эффектной и точной метафорой растекающегося, текучего времени. По сути дела Дали сделал обычную аллегорию времени, однако в качестве аллегории вязкого, утекающего времени он взял не готовые классические образцы: красивых классических богов, реку времени и так далее, а нечто очень привычное и обыденное - обыкновенный будильник, и заставил эту твердую, не способную к превращению форму растечься, как плавленый сыр. В этом соединении несоединимого, в умении заставить обыкновенные предметы выполнять несвойственные, невозможные и очень странные для них функции и состоял один из художественных приемов Дали, которыми он так часто пользовался.
Любопытно однако, что в создании этой популярной работы Дали ни в коем случае не исходил от идеи времени - совсем не время и не его проблемы его волновали, а от образа растекающейся материи и пустынного, мертвого пейзажа, а уж потом, к этой материи, он как бы совсем случайно, интуитивно привязал и текучее время. Вот как сам художник описывал этот странный процесс: «Гала ушла. Я остался один.., вернулся к столу... и погрузился в раздумья о растекающейся мякоти. Перед моим мысленным взором возник сыр. Я встал и, как обычно, направился в мастерскую - взглянуть перед сном на картину, которую писал. То был пейзаж Порт-Льигата в прозрачно-печальном закатном свете. На первом плане - голый остов оливы с обломанной веткой. Я ощущал, что в этой картине мне удалось создать атмосферу, созвучную какому-то важному образу - но какому? Не имею ни малейшего понятия. Я уже протянул было руку к выключателю, как вдруг увидел решение! Я увидел растекающиеся часы: самым жалким образом они свисали с ветки. Превозмогая головную боль, которая сделалась почти невыносимой, я кинулся к палитре и взялся за дело. Через два часа, к возвращению Талы, самая знаменитая из моих картин была закончена»[1 С. Дали. Тайная жизнь Сальвадора Дали, написанная им самим. С. 270.].
Еще одним замечательным свойством Дали-живописца было его чувство монументального, умение придавать своим кошмарным фантазиям вселенский масштаб. Иногда даже людям, знающим работы Дали исключительно по репродукциям, кажется, что большинство из его известных картин - довольно приличных, внушительных размеров, между тем как многие из них, особенно ранние, наоборот, поразительно небольшие.
Музей Сальвадора Дали, Сент-Питерсберг
Музей Сальвадора Дали, Сент-Питерсберг
Музей Бойманса - ван Бёнингена, Роттердам
Одним из таких его удивительных миниатюрных шедевров является крошечная работа, размером всего с обычную книжную страницу (18 х 14 см), носящая характерное название Призрак сексуального влечения (1934). В этой миниатюрной работе замечательны искусность и мастерство художника, который сумел распорядиться столь ничтожным пространством для того, чтобы выразить подавляющую огромность и колоссальность владеющего им ужаса и потаенных сексуальных кошмаров. Этот эффект достигается за счет очень точного соотношения разномасштабных фигур. Крохотная и жалкая фигурка мальчугана в матроске кажется еще более миниатюрной, исчезающей и еле заметной на фоне просторного, безлюдного пляжа, зловещих, не умещающихся в пространстве картины, безжизненных скал и особенно рядом с безобразным чудовищем, на которое он смотрит так завороженно. К тому же это чудовище стоит, опустившись на одно колено, и кажется, что если вдруг оно надумает встать, то обязательно заслонит и затмит собой огромное небо.
Вообще, Дали обожает играть на контрастах, это тоже один из его любимых приемов, и поэтому, совмещая на одном небольшом пространстве жуткую апокалиптическую фигуру придуманного им чудовища с трогательной и кукольной фигуркой малыша, словно вырезанной из детского букваря, он нагнетает еще больший ужас и страх и создает еще более мерзкий, страшный и отталкивающий эффект.
К этим достоинствам следует добавить еще и изумительную живописную технику Дали, без которой ни одно из созданных им видений не воздействовало бы столь впечатляюще и красноречиво. Вся сумма академических знаний - от владения полутонами, светотенью и до безупречного классического рисунка и композиции - использовалась им в совершенстве, недаром же сам художник так любил повторять: «Используя наиболее привычную и традиционную технику, можно добиться большей эффективности и убедительности образов. Абстракция уводит в декораторство, тогда как мой метод обращен к великим первоисточникам живописи. Я смотрю на картины Вермера, Леонардо и т. д. и концентрирую внимание на загадочной стороне их творчества (так же, как и на их технике), которую нам необходимо исследовать заново»[1 С. Дали. Тайная жизнь Сальвадора Дали, написанная им самим. С. 385.].
В середине 1930-х годов в творчество Дали вторгается новая мощная тема - больная, тревожная и трагическая. Вся Европа, словно перед надвигающейся грозой, живет в предчувствии неминуемой катастрофы: человеконенавистнические, расистские, полные злобы и ненависти заявления Гитлера в Германии, фашистская диктатура в Италии, франкистский переворот в Испании в июле 1936 года, ужасная, неправдоподобная смерть Федерико Гарсиа Лорки - изумительного поэта, прекрасного, светлого человека и лучшего друга Дали, наконец, кровопролитнейшая, бесчеловечная гражданская война в Испании, расколовшая весь мир на два враждующих лагеря и унесшая жизни шестисот тысяч испанцев. На Европу надвигалось новое Средневековье - тяжелое, мрачное, безысходное, со своей инквизицией, заплечных дел мастерами и миллионными жертвами.
Частное собрание
Фонд Тиссен-Борнемиса, Мадрид
Дали, еще до недавнего времени почти целиком поглощенный собой и своими фрейдистскими комплексами, безошибочно почувствовал изменение градуса в общественной атмосфере: ее сгущающуюся тревогу и растущие страхи и откликнулся на это лихорадочное повышение температуры целым рядом великолепных шедевров, объединенных как бы единой мыслью - о преступности и бесчеловечности общества и об абсолютной незащищенности человека от губительного и леденящего ветра истории. Окраина параноидно-критического города: послеполуденный час на обочине истории, Фармацевт из Фигераса, когда он не ищет совершенно ничего, Предчувствие гражданской войны и, наконец, Осенний каннибализм - никогда еще голос Дали не достигал такой пронзительной силы и мощи. В блестящей иносказательной, притчевой форме он с редкой проницательностью выразил весь ужас и отчаяние предвоенной Европы.
В одной из самых безысходных картин Дали - Фармацевт из Фигераса - две трети полотна занимает огромное синее небо, но это совсем не то небо, которое знакомо нам с детства и которое мы любим и знаем по работам, скажем, русских пейзажистов - ласковое, теплое, родное и доброе к человеку. Небо Дали - это холодный, безжалостный космос, это равнодушие и отчужденность Вселенной, это пространство абсолютно без Бога. И под этим чуждым и даже враждебным пространством простирается пустынная, голая, обожженная недобрым испепеляющим солнцем земля. Типичный марсианский пейзаж Дали, навеянный родным ему пейзажем Кадакеса и столь любимым им мысом Креус - с безжизненными, мрачными скалами, густыми черными тенями и унылой линией пустынного горизонта.
Частное собрание
Частное собрание
Музей Бойманса - ван Бёнингена, Роттердам
Фонд Галы и Сальвадора Дали, Фигерас
Голый остов оливы и мрачный замок в духе Де Кирико лишь подчеркивают зловещее безмолвие этой страшной пустыни.
И вот здесь, по этой мертвой, без признаков жизни и ласки земле бредет единственное живое существо - Человек. В его потерянной фигуре нет ничего красивого, гордого и уверенного, наоборот, он полон растерянности и скрытого детского страха, кажется, будто он ступает по хлипкой, скользкой дощечке, перекинутой через ров, или ищет что-то безнадежно утерянное. Одет он в чистенький, аккуратный, старомодный костюм, который носили степенные бюргеры начала XX века, а вся фигура его, полненькая, круглая, с солидным животиком, и лицо с благопристойной бородкой выдают в нем чиновника средней руки, человека из хорошего, приличного общества, место которого - днем сидеть за конторкой, а вечером перекидываться с компаньонами в покер.
Но вместо этого, вместо душевного, милого общества, тепла и приятия, жизнь проделала с этим чистеньким господином страшный кульбит и забросила его в дикую и безжалостную пустыню жестокого мира. Маленький человек (теплый, жалкий, беспомощный, не готовый ни к каким кошмарам и схваткам, еще не отвыкший от прекраснодушного гуманизма золотого XIX столетия) и огромное, пустое, вымороченное пространство, чужое, враждебное, страшное, только и ждущее как бы раздавить и уничтожить его - вот она, формула XX века, которую выводит Дали, вот тот безнадежный диагноз, который ставит Дали современному ему человечеству. И ни тени надежды, ни единой возможности хотя бы смягчить неизбежный исход...
Очень близка по настроению к этой безысходной и трагической работе Дали и другая его картина, написанная в том же, 1936 году. Называется она одновременно и очень загадочно, и очень точно - Окраина параноидно-критического города: послеполуденный час на обочине истории.
Фонд Галы и Сальвадора Дали, Фигерас
Фонд Галы и Сальвадора Дали, Фигерас
Частное собрание
В самом центре этой картины, как бы даже вылезая за ее пределы стоит Гала, которая протягивает зрителю ароматную кисть зрелого винограда. Все ее лицо излучает добродушие и приветливость, а фигура и поза напоминает моделей из рекламных проспектов. Она как будто зазывает нас совершить увлекательное путешествие или приятную прогулку по красивому и чистому курортному городу. Между тем то, что разворачивается за ее спиной, весьма далеко от идиллических рекламных картинок. Снова, как и почти всегда у Дали, жесткое, чрезмерно синее и тревожное небо, снова заливающий все безжалостный свет и какие-то странные архитектурные сооружения жесткой геометрической формы, словно руины разрушенных городов. В просвете одной полуразрушенной арки фигурка одинокой и словно обезумевшей девочки, в ужасе убегающей от кого- то, ее силуэт тревожно рифмуется с формой звонящего колокола на колокольне, через другую странную арку нам открывается убогий грязный квартал с копошащимися в мусоре нищими, а слева мрачный натюрморт с лошадиным черепом, кем-то оставленный комод, мертвое здание и куда-то бредущие гипсовые фигуры.
Это и есть окраина европейской истории - абсурдный, вымороченный мир, где владычествует беспощадная паранойя и где сходят с ума, бедствуют или изнемогают в бессильных мучениях люди.
Но и этот кошмарный, словно залитый предсмертным, инфернальным сиянием мир, обрисованный так выпукло и со знанием дела Дали, еще не сама преисподняя, а только ее преддверие, полное зловонными и ядовитыми испарениями.
Королевские музеи изящных искусств, Брюссель
Преисподнюю Дали напишет в своей самой страшной картине, в одной из самых жутких, обжигающих и апокалиптических работ за всю историю человечества. Первоначально она носила довольно странное и жутковатое название Мягкая конструкция с вареной фасолью, позднее Дали назовет ее точнее и проще - Предчувствие гражданской войны.
Все, что накапливалось в раскаленном и удушающем воздухе Европы перед кровавой исторической бойней, все, что так нагнеталось, отпугивало и ужасало в Фармацевте из Фигераса и в Окраине параноидно-критического города, вся эта гнетущая, ползучая, ядовитая атмосфера, словно громадное скопище пороха и динамита, вдруг не выдержало, треснуло и произвело чудовищной силы, ни с чем не сравнимый взрыв, взрыв, который в одно мгновение опрокинул все, что так любило, чем дорожило и что хранило, как дорогую святыню, все человечество. Один животный, нескончаемый, ужасающий крик, крик жертвы, бесконечно мучаемой своим палачом, стиснутые от нечеловеческой боли зубы, руки в диких конвульсиях рвущие обезумевшее от ужаса тело, сырое мясо и изорванные в клочья куски от того, кто когда-то называл себя Человеком - вот что осталось от мирного, уютного, безобидного фармацевта (недаром его бледная, крошечная, еле заметная фигурка оставлена Дали рядом с чудовищной, агонизирующей массой), вот что сотворила с ним эта ледяная, мертвая и выжженная пустыня.
Боль, ужас, отчаяние, муки, все будущие газовые камеры и печи Освенцима, нечеловеческие страдания жертв Хиросимы, все неисчислимые зверства, которые творит человек с человеком, и дикий вопль несогласия с этим безумием - все это есть и все с неистовой яростью выплеснуто в этой великой картине. Никогда больше Дали не писал с такой побеждающей страстью, никогда его боль за Человека не была столь очевидна.
Фонд Галы и Сальвадора Дали, Фигерас
Частное собрание
Частное собрание
Галерея Тейт, Лондон
И все же социальная тема, как ни значима она была в эти тревожные годы, никогда не была определяющей в искусстве художника. Дали всегда оставался Дали: прежде всего артистом, фантазером и сказочником, он и в эти годы, как и прежде, продолжал удовлетворять свою склонность к игре, к фантазиям, к изобретательности ума, свою страсть к двойным образам и превращениям. Сюрреализм с его пристрастием к парадоксам и ко всему необычному лишь раскрепостил его мысль, сломал все запретные шлюзы и освободил его рвущуюся на волю фантазию.
Еще ребенком Дали возненавидел все обыденное и рутинное, все, что преподносилось учителями как норма, то есть реальность, предпочитая убегать из скучной обыденности в сны наяву, в фантазии, в грезы. Столкновение с реальностью отзывалось всегда в нем «долгой тоской». Его любимым занятием в школе было неспешное разглядывание подтеков на потолке, из которых он в воображении конструировал свой особый, фантастический мир. Впрочем, лучше всего об этих играх рассказал он сам - опять-таки в Тайной жизни: «Над грязными стенами, на высоком сводчатом потолке классной комнаты от сырости выступали темные пятна. Я вглядывался в их причудливые очертания и успокаивался. Сон наяву продолжался: в расплывающихся влажных пятнах проступал четкий рисунок, и в его клубящемся хаосе я вдруг различал образ, пугающе точный, выписанный в мельчайших подробностях, узнаваемый и живой.
Наутро я обязательно вспоминал, что видел накануне, и принимался искать новое галлюцинаторное решение, ибо к старому, привычному уже терял интерес. Вся суть была в непрестанных метаморфозах, в превращении в иное, исходный же материал - само пятно - давал мне полную свободу. В нем таились сотни самых разных, ни с чем не схожих образов, и я последовательно выстраивал их в вереницу, у которой не могло быть конца.
Эти превращения стали одним из краеугольных камней моей эстетики»[1 С. Дали. Тайная жизнь Сальвадора Дали, написанная им самим. С. 58-59.].
Дали никогда не терял вкус к этой детской игре: складывать из мелких осколков и стеклышек разные, непохожие друг на друга картинки, следить за перетеканием формы и радоваться, когда в одной из них неожиданно угадывалась другая, этому его учили и родные скалы мыса Креус, всегда изменчивые, разные, непостоянные, - сама «запечатленная суть метаморфозы».
Художественная галерея, Глазго
Частное собрание
Университет Маркетт, Милуоки
Всю жизнь он любил писать картины с двойными образами, своего рода продолжение разглядывания пятен плесени на потолке, дразня и интригуя своих зрителей, расталкивая их сонное воображение и словно пряностями подправляя их слишком трезвый и рассудочный мир волшебными тайнами и загадками.
В 1937 году Дали пишет болезненно красивую, таинственную и пряную вещь Метаморфоза Нарцисса, в которой окаменевший в постоянной углубленности в себя обнаженный Нарцисс почти на наших глазах постепенно и медленно меняется и превращается в изящную мраморную руку, держащую яйцо с пробивающимся нарциссом. Терпкие, несколько ядовитые краски картины, желтые, темно-красные, синие, бегущие по напряженно яркому небу беспокойные тучи, застывшее стекло воды и странная, неподвижная фигура Нарцисса создают впечатление какого-то тягучего сна или наркотического забытья с его яркими, тревожными и ядовитыми образами, недаром Фрейд, которому Дали возил эту картину в Лондон в июле 1938 года, отозвался о самом художнике так: «В любом случае налицо серьезные психологические проблемы».
В те же, 1936-1937-е годы Дали пишет и еще две замечательные и знаменитые свои картины с двойными образами - Испания и Великий параноик. И та, и другая работа до сих пор не перестают восхищать изысканностью музейного колорита, нежным, тонким рисунком, словно на старинных гравюрах, невероятной, феноменальной изобретательностью художника, изощренностью его фантазии и легкостью и артистизмом письма. Как будто все эти немыслимые фантазии он написал одним махом - легко и играючи. Когда-то еще в XVII веке итальянский художник Джузеппе Арчимбольдо делал нечто похожее: он писал разнообразные аллегорические фигуры, составленные из самых разных предметов, но Дали значительно его превзошел. Его образы Испании и параноика как бы невзначай образуются из движущихся, связанных единым сюжетным действием фигур, которые вполне можно прочитать и как отдельное произведение, не зависимое от главного содержания, и поэтому эти мастерские, изысканные композиции производят гораздо более сильное, чем у Арчимбольдо, впечатление...
Музей Сальвадора Дали, Сент-Питерсберг
Фонд Галы и Сальвадора Дали, Фигерас
Рисунок из книги 50 секретов магического мастерства. 1947
Частное собрание
Между тем напряжение в мире неминуемо нарастало: 14 июня 1940 года Гитлер оккупировал Париж, оставаться дольше в Европе было крайне опасно, и летом того же года чета Дали спешно отправляется на пароходе в Нью-Йорк. Он уже не в первый раз пересекал океан и успел пустить в Америке корни. Американцы с их любовью к успеху, скандалам и шумным рекламным компаниям нашли в Дали идеального, гениального шоумена, который не только навсегда поразил их своим ни на что не похожим искусством, но и сумел сразить их своей сверкающей, бьющей энергией, бешеным количеством совершенно сумасшедших идей и эксцентричными выходками. «Как эпохальное событие вошел в историю Соединенных Штатов» грандиозный сюрреалистический бал, устроенный в январе 1935 года, на который дамы из приличного общества явились одни - «в птичьих клетках, надетых на голову, и без одежд, другие изукрасили свои обнаженные тела налепленными страшными язвами, третьи претерпели муку и нанесли себе увечья - исцарапались в кровь и продырявили тело булавками, которые так и остались торчать». Не меньший эффект произвел и скандал, учиненный Дали в марте 1939 года, когда в порыве бешенства он разбил витрину фешенебельного универмага в самом центре Нью-Йорка, витрину, которую он сам декорировал самым смелым, парадоксальным и непредсказуемым образом.
Знаменитые сюрреалистические объекты Дали (Телефон-лангуст, 1936; Ретроспективный женский бюст, 1970; Афродизийский вечерний смокинг) всегда скандальные, шокирующие, бьющие по нервам интервью, портрет жены с бараньими отбивными на плечах, неисчислимые странности - все это производило гипнотическое, парализующее впечатление на богатых и не слишком искушенных в искусстве американцев, бесконечно взвинчивало цены на картины Дали и в конечном счете работало на его успех, который именно в Америке и во многом благодаря ей достиг небывалых размеров. Отныне Дали становится самым модным, покупаемым и популярным художником в Америке, значит, и во всем мире.
Издание в 1942 году знаменитой книги художника Тайная жизнь Сальвадора Дали, написанная им самим в затейливом переплете с сотней интереснейших иллюстраций и фотографий еще больше подлило масло в огонь всеобщего интереса американцев к его оригинальнейшей личности.И действительно, испанский маэстро умудрился даже и здесь, на чужом ему поле, доказать свое превосходство и написать книжку, которая была ни на что не похожа. Самоирония, остроумие, блеск, неожиданные ходы и парадоксальная игра мысли: Дали, как и всегда и везде, остается верен себе, своей любви к фантастике и сочинительству, ему скучно заниматься банальным бытописательством и сведением фактов, и он с потрясающей изобретательностью расцвечивает свою и без того богатую жизнь невероятными приключениями, историями и байками. Одна из глав его книги называется Детские воспоминания о том, чего не было, а другая - Внутриутробные мемуары, и эти забавные, ироничные названия лучше всего свидетельствуют о том, что и в 38 лет Дали оставался все тем же нескладным, странным ребенком и как ребенок по-прежнему предпочитал цветные, яркие, сумасшедшие «сны наяву» слишком скучной и предсказуемой жизни.
Дали прожил в Америке восемь лет, и как дома, и как всю свою жизнь, он фантастически много работал и успел за эти недолгие годы блеснуть талантами на самых многообразных поприщах. Помимо Тайной жизни, произведшей в американском обществе сенсацию, он написал и выпустил в свет роман Скрытые лица, на сцене Метрополитэн-опера поставил балет Вакханалия, написал либретто и выполнил декорации к балету Лабиринт, иллюстрировал книги, сотрудничал в Голливуде с Хичкоком, пробовал делать сюрреалистический мультфильм для Диснея и в самом начале 1948 года выпустил еще одну блестящую, остроумную книгу под названием Пятьдесят секретов магического мастерства.
Частное собрание
А среди живописных работ американского периода есть такие популярные и чрезвычайно любимые публикой полотна, как Геополитик, наблюдающий за рождением нового человека (1943), Сон, навеянный полетом пчелы вокруг граната за секунду до пробуждения (1944) и знаменитейшее Искушение Святого Антония (1946), написанное специально для конкурса, проводимого американским продюсером Альбертом Левиным в связи со съемкой фильма Милый друг по одноименному роману Ги де Мопассана.
Замечательно остроумно в этой последней работе сделано изображение кошмарных фантомов, которые искушают святого отшельника: они одновременно пугающе, несоизмеримо с человеком огромны и, кажется, легко его могут сокрушить и уничтожить. а с другой стороны, их тонкие паучьи лапки выдают их химерический. бредовый, ненастоящий характер. способность тут же раствориться. развалиться, исчезнуть, как только человек противопоставит им свою веру и волю. Двойственная, пластичная и гибкая природа зла - вот о чем здесь предупреждает Дали: с одной стороны, его пугающая огромность, способная при попустительстве человека заполнить собою весь мир, чтобы его уничтожить, а с другой - его уязвимость, слабость и трусость, если человек сумеет дать ему достойный отпор.
Частное собрание
Собрание журнала Плейбой, Лос-Анджелес
Обязательно нужно сказать и о двух выдающихся портретах Галы, написанных Дали в эти американские годы. Это, прежде всего, его Галарина (1944-1945) - строго реалистическое, без привычных далианских выдумок и затей изображение, сделанное как будто в негласном соревновании с вечными классиками.
Музей Метрополитен, Нью-Йорк
Пятидесятилетняя Гала написана здесь в расстегнутой кофточке и с вызывающе обнаженной грудью. Такой же вызов мы читаем и в ее быстрых глазах, смотрящих прямо на зрителя, в ее мужском волевом подбородке, в чуть насмешливо сжатых губах и в той решимости, которой светится весь ее облик. Кто это? Воительница? Амазонка? Или просто «железная женщина», огнем и мечом защищающая интересы своего великого мужа?
Совсем иначе решен портрет с витиеватым и длинным названием - Моя повелительница, созерцающая свое отражение в виде архитектурного сооружения (1945). В этой работе ясно читаются и поклон классике, и реверанс в сторону модного сюрреализма. По-энгровски холодная, красивая и изысканная живопись, любование красивой линией спины, пластичностью тканей и складок, и кольцами вьющихся волос легко и изящно переходит здесь в головокружительную сюрреалистическую конструкцию, которая как бы облегчает некую тяжеловесность традиционного реализма и украшает его грациозной, барочной затеей.
Частное собрание
Национальная галерея искусства, Вашингтон
Между тем летом 1948 года чрезмерно затянувшиеся «американские каникулы» Дали наконец завершились и безмерно истосковавшийся по родным каталонским пейзажам художник возвращается к себе домой, в Порт- Льигат. «Я чувствую себя дома только там, в другом месте я просто на прогулке», - объяснял позже Дали. Корреспондент барселонского журнала Destino, специально посланный в Кадакес, чтобы взять интервью у прославившегося за границей художника, наблюдает трогательнейшую картину: счастливый, как ребенок, Дали радуется чудом сохранившемуся отцовскому дому и встрече с любимыми близкими - с мачехой, сестрой и, в первую очередь, с отцом, с которым у него произошло трудное примирение еще до начала гражданской войны.
Страдания и потери, выпавшие на долю семьи во время страшных бедствий войны, изменили обоих - и отца, и сына.
Фонд Галы и Сальвадора Дали, Фигерас
Они оба излечились от скороспелого атеизма, а младший Дали и навсегда распростился с леворадикальными увлечениями своей слишком воинственной молодости. Еще в 1940 году, заканчивая Тайную жизнь Сальвадора Дали, он резко и вдохновенно писал: «Довольно отрицать - пришла пора утверждать. Хватит выправлять - надо поднимать, возвышать, сублимировать. Хватит растаскивать - надо собирать и строить. Хватит забавляться автоматическим письмом - надо вырабатывать стиль. Пора кончать с разрушением и разбродом - надо учиться ремеслу. Довольно скепсиса - нужна вера. Довольно блуда - нужна чистота. Довольно уповать на коллектив и униформу - нужна индивидуальность, личность. Нужна иерархия. И хватит экспериментов - нужна Традиция. Ни революций, ни контрреволюций - ВОЗРОЖДЕНИЕ!»[1 С. Дали. Тайная жизнь Сальвадора Дали, написанная им самим. С. 351 -352.].
Фонд Поля Рикара, остров Вендор
Фонд Галы и Сальвадора Дали, Фигерас
На нашумевшей лекции в барселонском «Атенее» Дали демонстрирует деревянный двузубец как символ собственной жизни и философии:
«Левый зубец олицетворял бунтаря и богохульника Дали 1923 года, а правый - мистика Дали 1950 года». Там же Дали постулирует и те новые духовные ценности, на которые, по его мнению, и должно опираться искусство - это вера, мистическое откровение Библии, переосмысленное в свете последних достижений науки, и великая традиция Возрождения.
И будто подтверждая верность избранной духовной позиции, к которой он пришел за годы отсутствия в Испании, Дали в течение весны и лета 1949 года кропотливо пишет совсем небольшое полотно Мадонна Порт-Льигата, которым открывается принципиально новый этап в искусстве Дали. Отныне им владеет одна амбициозная цель - удивить весь мир возрожденным благородным мистицизмом Испании, создать новую религиозную живопись с мощным современным звучанием, влить новое вино в забытые старые мехи. На одном пространстве он хочет соединить высокую традицию Возрождения с уже испорченным вкусом своих современников, увязать прошлое с настоящим, тысячелетнюю веру с прорывами современного интеллекта в глубинные тайны материи.
«Мне понадобилось десять лет, - пишет он, - чтобы выиграть свою сюрреалистическую битву. Теперь мне нужен всего год, чтобы выиграть мою классическую, реалистическую и мистическую битву. Со мной - все, кто обладает чувством интуиции, новый дух эпохи, новая интеллигенция. Я выиграю битву за испанскую живопись»[1 Ян Гибсон. Безумная жизнь Сальвадора Дали. С. 454.].
Его живопись, такая нервная, взвинченная, импульсивная в 19201930-е годы, такая хаотическая и перегруженная деталями, теперь как будто успокаивается, становится тише и мягче, как будто ее легким крылом коснулся ангел гармонии. Мадонна Порт-Лылгата (1949) - это почти буквальное повторение пленительных мадонн Возрождения: тот же небесный и чистый облик Девы Марии, та же ясная строгая композиция и симметричность, та же гармония красок. Все то же самое, если не считать тех странных и таинственных метаморфоз, которые происходят и с самой Мадонной, и с младенцем Христом, с ее троном и со всем ее окружением. Вся эта красивая, неподвижная группа как будто бы медленно разлетается в разные стороны, тела и предметы, кажущиеся такими плотными и материальными, на самом деле явно бесплотны: сквозь Мадонну и Младенца видны сиреневое небо и море, и все вместе парят в безвоздушном пространстве, в космической невесомости, о существовании которой Дали вряд ли знал в 1949 году, но которую он, тем не менее, очень убедительно изобразил.
Музей Сальвадора Дали, Сент-Питерсберг
Но есть ли в этой прозрачной и словно хрустальной работе искомая вера? Вера, по которой так томился Дали? Не знаю. Скорее, есть тоска по некоему совершенству, по высоте, по гармонии, которая все разрешит и все успокоит, мучительное вглядывание в небо, которое ответит, не может не ответить на все мучающие человека вопросы.
«Небо... - писал Дали в 1940 году. - Это его я искал, изо дня в день раздирая крепкую, призрачную, сатанинскую плоть моей жизни. И когда тыкал костылем в изъеденного червями, загнившего ежа, я искал - небо. И когда клонился над черной бездной. Тогда и всегда.
Но где же оно, небо? Что оно такое? Небо не над нами и не под нами, не слева и не справа. Небо - внутри человека, если он верует.
А я не верю и боюсь, что так и умру, не увидев неба»[2 С. Дали. Тайная жизнь Сальвадора Дали, написанная им самим. С. 355.].
Это отчаяние, взывание к Богу, поиски его, жажда его, и снова бегство, сомнения, колебания, снова ужас сиротского одиночества - все это есть и присутствует в громадной (205 х 116 см), сложной и прекрасной работе Дали, которая носит название Христос Сан-Хуана де ла Крус (1951).
Высоко-высоко в небе, в огромном и зияющем космосе над ласковой и безмятежной бухтой Порт- Льигата, нежащейся в золотистых лучах закатного солнца, парит вечный крест с вечно распятым Христом как символ искупительной жертвы, как напоминание о той страшной, неизмеримой цене, которую заплатил Бог, чтобы искупить грехи человечества и продлить ему эту счастливую возможность - безмятежно нежиться в лучах закатного солнца. Христос вместе с крестом изображен в очень сильном, необычном и необыкновенном ракурсе: сверху вниз, и от этого ракурса резко меняется и весь угол зрения: мы смотрим на Христа не прямо с земли, как будто стоя перед крестом, как это и происходит, как правило, в религиозных картинах, а откуда-то очень издалека, из самого центра Вселенной, и от этого отстраненного, космического, взгляда вся история с жертвоприношением на Голгофе теряет свой чисто земной и местный характер и приобретает огромный вселенский размах. Теперь это уже не просто история бедного иудея из Назарета, крошечного городка на окраине Римской империи, а космическая эпопея, трагедия грозного Бога - создателя Мира, приносящего в жертву человечеству Своего единственного Сына. Пожалуй, по масштабу замысла, по взгляду на историю Земли как на арену борьбы и утверждения вселенских, космических сил Дали можно поставить рядом с Микеланджело, который решал схожие задачи в знаменитых росписях Сикстинской капеллы.
Музей Сальвадора Дали, Сент-Питерсберг
Но есть и еще один интересный подтекст в этой сложной картине, еще одно ее любопытное прочтение. Кажется, что слишком живая, изломанная и слишком современная фигура Христа - это вовсе и не сам Христос, а точнее, не только он сам, это еще и ныне живущий человек: страдающий, мечущийся, мучающийся в тисках сомнения и безверия, распятый своим безверием словно Христос на кресте и оттуда, из своего черного бездушного космоса, с тоской взирающий на маленький, светлый кусочек земли, бывший когда-то, во времена великой веры, своего рода раем.
Очень близко к этому космическому распятию - и по своей задумке, и по идее, и по фигуре Христа, молодого, современного, красивого атлета, - и другое знаменитое распятие Дали, так называемое Гиперкубическое распятие (1954). Там та же космическая безбрежная ночь, глубокая тишина, молодое страдающее тело и одинокая, прекрасно написанная женская фигура с лицом Талы в глубокой медитации наблюдающая эту величественную картину.
Эксперименты с пространством, начатые Дали в этих картинах - иллюзия невесомости, парение тел, сжатие и расширение пространства - продолжены им и в нерелигиозных картинах: в очень популярной Атомной Леде (1949), где и Леда, и лебедь, и все предметы, и даже прозрачная вода так же парят, как и предметы в Мадонне Порт-Льигата, написанной в том же, 1949 году, и в двух известных работах с фантастически, немыслимо длинными названиями - Обнаженный Дали, созерцающий распад пяти правильных фигур, в которых внезапно появляется Леда Леонардо с набором хромосом Галы (1954) и Дали в шестилетнем возрасте, когда он считал себя девочкой, приподнимает поверхность воды, чтобы посмотреть на спящую в тени моря собаку (1950, частное собрание).
Дали, который всегда так спешил и старался идти в ногу со временем, и тут не отстал и поставил себе новую пластическую задачу - создать живопись, адекватную современной науке со всеми ее чудесами - с новым пониманием структуры материи, с открытием ДНК и с расщеплением атома. Подобно тому, как Н.И. Лобачевский открыл новую, не евклидову геометрию, Дали захотел создать не евклидову живопись, с иным ощущением пространства и времени. И он ее создал. Ведь разве маленькая, обнаженная девочка, легко идущая по воздуху и спокойно, словно тонкую полиэтиленовую пленку поднимающая за кончик море - это не новая реальность, не реальность уже XX века с его резким сдвигом в сторону непривычного и фантастического, о чем прежде писалось только в романах Жюль Верна? Или автопортрет обнаженного Дали, стоящего по пояс в воде, свободно опирающегося на морскую гладь, как на стол, с мирно спящей собакой на морском дне, и созерцающего разлетающийся полет разноцветных молекул ДНК - разве это не ломание всего привычного, тысячелетнего, устоявшегося и не выход в другую реальность, где существуют иные, еще неведомые законы? Или популярнейшая, совсем небольшая работа Дали со странным сюжетом, отраженном в забавном названии: Юная девственница, удовлетворяющая себя рогами собственного целомудрия (1954). Разве даже и эта эротическая картина, купленная журналом Плейбой, не принадлежит к живописи техничного и электронного XX века, в котором все выверено, рассчитано и где торжествуют обтекаемые, гладкие формы?
Дали вообще следил за техническими новинками, обожал читать научно-популярные журналы, ученые книжки и время от времени «заболевал» очередным громким открытием - атомной реакцией, например, или молекулой ДНК, что не мешало, однако, ему в поздние годы писать огромные полотна и на религиозные, и на исторические сюжеты. Такие, как Святой Иаков (1957, Художественная галерея Бивербрук, Фредериктон), Открытие Америки Христофором Колумбом (1958-1959), Богоматерь Гваделупская (1959, частное собрание), Битва при Тетуане (1962), Христос Валенсийский (1962) и Вселенский собор (1960).
Галерея Тейт, Лондон
Несмотря на громадные, титанические размеры этих полотен (площадь некоторых из них достигала двенадцати квадратных метров) и на явное желание художника создать что-нибудь эпохальное и масштабное, поразить зрителя каким-нибудь новым шедевром с невиданно сложным сюжетом и огромным количеством действующих персонажей, живая жизнь из его искусства постепенно уходит. Нет в его новых картинах ни загадки, ни тайны, ни интересной интриги или решения, которыми всегда так славился Дали, ни даже сильного, запоминающегося образа, вместо всего этого часто невнятица, хаос, беспорядочное нагромождение десятков фигур, рассыпание и эклектика.
Тем не менее Дали и в 1960-е, и в 1970-е годы по-прежнему очень активен: он выставляется в галереях Нью-Йорка, интенсивно работает, как и прежде, смело берется за выполнение самых разнообразных заказов. Он иллюстрирует Библию, Фауста, Тысячу и одну ночь, Декамерон, маркиза де Сада и много других известнейших книг.
Хотя, пожалуй, самым любимым детищем художника в его поздние годы стал знаменитый теперь на весь мир Театр-музей Сальвадора Дали в его родном городке Фигерасе, рядом с которым он так и прожил всю свою долгую жизнь.
А начиналось когда-то все очень обыденно. Просто однажды умный и энергичный мэр Фигераса решил, что негоже городу не иметь у себя в музее ни одной картины своего великого соотечественника. Обратились к Дали, и тот с готовностью заявил, что намерен основать в Фигерасе свой собственный музей и даже нашел для него подходящее место. Им оказался местный театр «Принсипаль», сожженный во время гражданской войны, в котором когда-то совсем юный и еще застенчивый гений проводил свои первые выставки. Устроить музей в бывшем театре - это была метафора как раз в духе Дали, умеющего с блеском актерствовать и шокировать мир самыми причудливыми и ужасными масками.
Открытый в сентябре 1974 года Театр-музей Дали ничем не напоминал тривиальный скучный музей. Вложив в его создание всю свою недюжинную фантазию, Дали предложил и зрителям выйти из пошлой обыденности и попутешествовать вместе с ним в мире его сюрреальных сновидений и грез. Десятки и сотни самых сумасшедших, безумных предметов были привезены сюда, словно, из волшебного Зазеркалья, и каждый из них был призван оглушить и «убить» ошеломленного зрителя. Биде из борделя «Ле Шабанэ», который якобы посещал английский король Эдуард VII, кровать в виде ракушек, поддерживаемая дельфинами, «дождливое такси», в которое превращен один из кадиллаков художника и на которое по желанию посетителей льется дождь, и, наконец, великолепная «обманка» Дали - знаменитый зал Мэй Уэст, воспроизводящий коллаж художника и выполненный в виде лица американской кинозвезды. Дали с такой же легкостью играет с предметами и интерьерами, заставляя исполнять их несвойственные им и сумасшедшие роли, как и с подсознанием в своих безумных картинах.
Венчает же весь этот сюрреалистический шедевр, украшенный гигантскими муляжами куриных яиц, стеклянный купол, призванный, по мысли Дали, прославить монархию.
Именно здесь, в Театре-музее собственного имени, а точнее, в пристройке, называемой Башней Галатеи, названной так в честь его несравненной Талы, Дали и проведет последние несколько лет своей жизни. Его единственный друг и верная спутница Тала или, как ее чаще называли в последние годы, «стальная русская старуха», скончалась в июне 1982 года в возрасте 88 лет в их «родовом» гнезде в Порт-Льигате.
Когда-то Дали говорил: «Если бы Гала исчезла, никто не смог бы занять ее место. Это абсолютно невозможно. Я остался бы совершенно один». Жизнь подтвердила, что это была не пустая риторика. Несмотря на все их последние разногласия, смерть Талы выбила из его жизни ту единственную несущую опору, на которой, как выяснилось, все и держалось. Железный организм Дали, практически никогда не дававший сбоев и выдерживавший в течение десятилетий нечеловеческие нагрузки, вдруг как-то сразу сдал и начал быстро и неумолимо разваливаться. И хотя он прожил еще шесть с половиной лет, но это была уже не жизнь, а медленное и трудное угасание того, кто когда-то называл себя самонадеянно божественным Дали, а теперь превратился просто в развалину, чье существование поддерживалось лишь большими усилиями штата врачей и сиделок.
Умер Дали 23 января 1989 года. Его набальзамированное тело обрядили в шелковую тунику с вышитой на ней большой золотой короной и навсегда опустили в склеп под самым куполом Театра-музея Сальвадора Дали. Провожать его приехали толпы поклонников со всех концов мира. Так закончилось долгое представление, длившееся почти 85 лет, одного из самых гениальных и загадочных актеров XX века.
Антропоморфный секретер. 1936 - 24
Археологическая реминисценция
Вечерней молитвы Милле. 1935 - 14
Атомная Леда. 1949 - 33
Африканские впечатления. 1938 - 22
Бесконечная загадка. 1938 - 24
Болгарский ребенок, пожирающий крысу. 1939 - 32
Великий мастурбатор. 1929 - 10
Великий параноик. 1936 - 22
Венера и амуры. 1925 - 9
Вечерний паук... Надежда! 1940 - 24-25
Взрыв головы Рафаэля. 1951 - 40
Возвращение Галы, или Вечерняя молитва Галы (зеркальное отражение). 1935 - 14
Вселенский собор. 1960 - 44
Высвеченные удовольствия. 1929 - 8
Галарина. 1944-1945 - 29
Галлюциногенный тореро. 1968-1970-45
Геополитик, наблюдающий за рождением нового человека. 1943 - 25
Гиперкубическое распятие. 1954 - 41
Дали со спины, пишущий Галу со спины. Ок. 1972-1973 - 42
Девушка, стоящая у окна. 1925 - 6
Женщина перед скалами Пенья-Сегат. 1926 - 7
Загадка Вильгельма Телля. 1933 - 15
Загадка Гитлера. Ок. 1939 - 20
Искушение Святого Антония. 1946 - 30-31
Испания. 1938 - 23
Лебеди, отражающиеся в виде слонов. 1937 - 21
Лицо войны.1940 - 25
Лицо Мей Уэст, которое можно использовать как квартиру. Ок. 1934-1935 - 13
Ловля тунца. Ок. 1966-1967 - 42
Мадонна Порт-Льигата. 1949. Первый вариант - 35
Метаморфоза Нарцисса. Ок. 1936-1937 - 21
Механизм и рука. 1927 - 8
Моя повелительница, созерцающая свое отражение в виде архитектурного сооружения. 1945 - 29
Мягкая конструкция с вареной фасолью (Предчувствие гражданской войны). 1936 - 17
Мягкий автопортрет с жареным салом. 1941 - 36
Натюрморт. 1918-4
Невозможная модель. Рисунок из книги 50 секретов магического мастерства. 1947 - 36
Обнаженный Дали, созерцающий распад пяти правильных фигур, в которых внезапно появляется Леда Леонардо с набором хромосом Галы. 1954 - 38
Обычный атмосферно-гидроцефальный бюрократ, когда он доит череп-арфу. 1933 - 10
Окраина параноидно-критического города: послеполуденный час на обочине истории. 1936 - 18-19
Осенний каннибализм. 1936 - 19
Открытие Америки Христофором Колумбом. 1958-1959 - 37
Пейзаж с девушкой, прыгающей через веревочку.
Триптих. 1936 - 28
Пляж с телефоном. 1938 - 32
Порт-Алгер. 1924 - 5
Портрет виолончелиста Рикардо Пичота. 1920 - 5
Портрет Лоуренса Оливье в роли Ричарда III. 1955 - 39
Портрет Луиса Бунюэля. 1924 - 7
Портрет Поля Элюара. 1929 - 9
Постоянство памяти. 1931 - 11
Призрак Вермера Делфтского, который можно использовать как стол (Феноменологическая теория мебели как продукта питания). 1934 - 13
Призрак сексуального влечения. 1934 - 12
Пылающая жирафа. Ок. 1936-1937 - 15
Ретроспективный бюст женщины. 1970. Вариант 1984 - 26
Рисунок к картине Галарина. 1944-1945 - 29
Рисунок к картине Атомная Леда. 1947 - 32
Рынок рабов с невидимым бюстом Вольтера. 1940 - 20
Слоны.1948 - 27
Сон, навеянный полетом пчелы вокруг граната за секунду до пробуждения. 1944 - 26
Сон. 1937-27
Тайная вечеря. 1955 - 40
Телефон-лангуст. 1936 - 46
Тристан и Изольда. 1944 - 28
Фармацевт из Фигераса, когда он не ищет совершенно ничего. 1936 - 16
Христос Сан-Хуана де ла Крус. 1951 - 34
Юная девственница, удовлетворяющая себя рогами собственного целомудрия. 1954 - 39
Явление города Делфта. 1935-1936 - 16
Явление лица Афродиты Книдской в пейзаже. 1981 - 43
Ядерный крест. 1952 - 35
Монумент перед Театром-музеем Сальвадора Дали в Фигерасе - 47
Театр-музей Сальвадора Дали в Фигерасе. Угловая башня - 46
ISSN 5-7793-0848-9