— Слух, многократно умноженный, обращается в миф, а миф — это знание в кривом зеркале предрассудков, — произнес хозяин, отрезая от холодной телятины небольшой ломоть.

— Слух всегда основывается на факте, даже если факт вымышлен, — ответил гость.

Мидас отложил нож, отпил из кратера вина и посмотрел на Филократа. Гость был юн, но учтив, а слава о нем опережала его передвижения.

— Мое богатство всегда не давало покоя соседям и завистникам, — сказал царь, — они пытаются очернить мое имя, но тем самым приносят мне известность. А это залог успеха в торговых мероприятиях.

— Но пристало ли владыке марать руки торговлей?

— Владыке не обязательно заниматься торговлей самому. Для этого есть доверенные лица.

— Да, это во благо, — согласился гость, — торговля способствует миру. До определенного часа. Я рад, что вымыслы о вас остались вымыслами.

— Иначе и быть не могло. Даже если предположить, что возможно обращение любого материала в золото одним прикосновением пальца, то последствия этого вполне представимы. Допустим, я (видите, я допускаю, что могу быть таким чудодеем) действительно получил от Силена такой дар. Что бы воспоследовало? Я прикасаюсь к глиняному черепку, и он обращается в золото. Я прикасаюсь к этой прекрасной груше… — с этими словами Мидас взял большую желтую грушу и с удовольствием надкусил ее.

— Итак, я беру грушу — и ломаю зубы о металл. И так далее. Но будем последовательны.

Филократ кивнул, соглашаясь быть последовательным.

— Допустим, я беру в руки кратер… — Мидас отпил еще глоток, — и он становится золотым… Впрочем… — царь повертел в руке кратер, — он и так золотой, но дело не в этом. Вопрос: превратится ли в золото вино в чаше? Это главный вопрос. Допустим, превратится. Следовательно, в золото превращается не только то, до чего я дотрагиваюсь, но и то, чего касается то, до чего я дотрагиваюсь. Если я беру плод со стола, то а миг прикосновения к плоду не только он, но и стол должен стать золотым. Но, если рассуждать здраво, и пол, на котором стоит золотой стол, и дом, в котором находится пол, должны превратиться в золото. А на чем стоит дом? Упростим наши рассуждения: я выхожу во двор и опускаю руки в реку, в море, касаюсь земли. И что же? Море, река, земля, вся земля, превращаются в золото? Почему же они до сих пор не превратились?

«Вода, — подумал Филократ и вздрогнул, — впрочем, об этом он не может знать. Это будет описано через три тысячи лет, и это тоже будет вымысел».

— Итак, — потер руки Мидас, — мы доказали абсурдность первой посылки. Предположим, в золото превращается только то, к чему прикасаюсь я сам, но не то, чего касается то, чего касаюсь я.

Филократ поморщился, громоздкая конструкция была неприятна для слуха.

— Тогда достаточно проявить осторожность, и асе проблемы решены. Можно есть ножом, носить двойные перчатки — первый слой, сплетенный из тонкой золотой проволоки, второй — тканевый. Кстати, а во что превратится золото, если я прикоснусь к нему?

— Вот этого вы не должны были говорить! — сказал Филократ, поднимаясь с ложа.

— Вы оскорблены? — поднял бровь Мидас. — Я так и знал, вы из этой вонючей своры Хранителей. Ну, и что теперь?

— Теперь все, к чему ты прикоснешься, обратится в железо!

Филократ сбросил плащ, развернул крылья и взлетел. Сделал круг над дворцом и, провожаемый криками восхищения, исчез в небе.

Мидас сидел неподвижно и смотрел на море. Затем он отпил из кратера и внимательно посмотрел на сосуд. Золото оставалось золотом.

— Глупец, — пробормотал он, — не знаю, из какого ты времени, но сущий глупец. Кто не знает, что железо — это не медь и не бронза, железо много дороже золота… И к тому же, — добавил он, шевеля пальцами в тонкой перчатке телесного цвета, — оно значительно легче золота…

Теперь перчатка была железной.