Варя не хотела в этот лес.

Евгения Филипповна в свои семьдесят восемь преподавала на факультете биологии на кафедре зоологии беспозвоночных. Она была гнутая, полная, с внимательными мокрыми глазами и складчатой, но притом младенчески-розовой кожей. Варе было тринадцать — костлявая и кареглазая, с песочными волосами, рассыпанными по плечам. Мать уехала на обследование в Москву, и весь июнь, а теперь еще и половину июля Варя торчала в квартире у бабушки в их Кемерове, где в то лето все время лил дождь.

Утром старуха с треском раздвигала шторы и еще до завтрака гнала Варю под дождь, выдав листок со списком продуктов, — все образцовым почерком. К счастью, она разрешала забирать сдачу: Варя покупала жестянку с энергетическим напитком и выпивала его на улице, под козырьком магазина, торопливо закусывая шоколадным батончиком.

Дома она спасалась от скуки за компьютером. У бабушки был Интернет, но та пользовалась им мало: несколько утренних минут смотрела почту и еще заходила на какой-то отстойный сайт знакомого новосибирского биолога, узнать, нет ли обновления, и убедиться, что никакого обновления нет. Варя день-деньской зависала Вконтакте: вела переписку и смотрела клипы, которые потом вешала на стены себе и подругам. Возле компьютера стояла массивная деревянная коробка, где под стеклом мерцали разноцветные фантастические стрекозы.

— По Интернету лазишь, а под носом не видишь. Ты только вглядись! Лютка-невеста, детка желтоглазая, красотка-девушка, стрелка голубая…

— А можно ко мне Маринка зайдет? — перебивала Варя. — Наклейки занесет и уйдет!

— Никаких гостей. Я старый, полуживой человек. — Бабушкин голос звучал шутливо, однако почему-то, может быть, потому, как зорко сужались ее глаза, было понятно: она не шутит. — Что ты там ищешь? Гадости? Не обманывай! Кто тебе все время пишет? Какой-нибудь педофил? А ты ему отвечаешь, конечно?

Варя в учебе особенно не успевала, но ее заранее предназначили для биофака.

— Тебе через несколько лет поступать. Ты и не заметишь, как время пролетит. Думаешь, бабушка вечная? Ты хоть что-то знаешь про жизнь насекомых? Дай я тебя поспрашиваю! Чем мадагаскарский таракан отличается от обычного? Молчок? Милая моя, ты с этим Интернетом стала на жужелицу похожа! Можешь подойти к зеркалу и изучить, как выглядит жужелица.

Бабушка говорила негромко и смешливо, но когда она медленно уходила из комнаты, какое-то время казалось, голос ее продолжал стрекотать.

Вечерами Варя стремилась к подругам — пойти на танцы, пошляться по городу.

— Мне мама разрешала!

— Когда вернется твоя мама, это будет ваше дело. Я старый и слабый человек и не хочу искать тебя по моргам!

Как-то раз в сумерках, подойдя ближе и вздыхая: «Опять глаза ломаешь», — бабушка обнаружила, что Варя смотрит полуголых мужчин и женщин, которые, извиваясь, танцуют под гулкую дробь где-то на палубе среди водной шири. Она неожиданно энергично схватила внучку за плечо и уколола сквозь майку крепкими ногтями:

— Не надо в моем доме грязи!

— А чего такого? — раздраженно спросила девочка, дергая зажатым плечом, но ролик выключила.

В другой раз, пока Варя была в магазине, бабушка нашла у нее в рюкзаке журнал, где мускулистые парни с выпуклой грудью улыбались так ослепительно и натужно, точно каждый выжимал из себя белоснежную гусеницу зубной пасты.

— Зачем ты держишь всякую дрянь? Ты видела, сколько у меня книг? Варюха-горюха… Ну почему ты не читаешь ничего хорошего? Вот скажи: паук — это насекомое?

— Насекомое.

— Дурында!

— А кто же?

— Отвянь, не приставай…

— Нет, а кто?

— Все равно не запомнишь, — с усталой снисходительностью ответила бабушка. — Арахнид…

Однажды утром, когда Евгения Филипповна с треском раздвинула шторы, в окно смотрела хорошая погода.

— Наконец-то практика начнется!

— Что? — жмурясь, спросила Варя из кровати.

— Студенты мои до сих пор не могли на природу выехать. Под дождем букашек не насобираешь. Теперь-то не отвертятся! — добавила бабушка довольно, то ли о студентах, то ли о букашках.

В наступившие солнечные дни ходили вместе гулять в парк, который был рядом с домом. Бабушка шла, горбясь и немного кланяясь, умильно смотрела на встречных, часто здоровалась. Варя была вынуждена приноравливаться к ее ходу, почему-то чувствовала стыд, косилась на морщинистую щеку и боялась, что встретится кто-нибудь из знакомых девчонок или, хуже, мальчишек. На лавочке, забравшись с ногами, сидели два паренька и пили пиво. Бабушка остановилась, их разглядывая и что-то соображая, потом подалась вперед, как бы поклонилась, и начала говорить громко, отчего голос ее стал нелепым и дребезжащим. Варя, не слушая, отошла в сторону, и ей захотелось, чтобы парни обматерили, засмеяли бабушку, может, даже слегка толкнули, но они неожиданно послушались: слезли со скамьи и быстро ушли.

В тот день за обедом бабушка сказала:

— Мне звонила моя аспирантка Людочка. Она со студентами уже два дня в лесу. Надо бы их проведать. Давай поедем завтра, если погода не испортится.

— На фиг надо, — сказала Варя.

— А дышать кто будет? Вдобавок ты будущий биолог, наберешься опыта драгоценного.

— Не хочу я. А вдруг мы в шахту провалимся?

— Какая ты еще глупая! — засмеялась бабушка суетливо, как будто мелочь зазвякала на бегу по карманам. — Нет там никаких шахт.

— Комары точно есть. Ехать куда-то, по лесу бродить, а ты ползешь, как черепаха…

— Я тебя одну в квартире не оставлю, — сказала Евгения Филипповна ровным голосом, и стало понятно: придется ехать.

Вечером Варя смотрела в Интернете ужастик про гигантскую муху, которая улетела из секретной лаборатории и осела в лесных зарослях, куда на пикник отправилась счастливая американская семья. «Хватит, поздно уже!» — Бабушка несколько раз заглядывала в комнату. В ту минуту, когда бравый паренек на лету вцепился в мушиное крыло и оно серебристой пеленой закрыло его искаженное лицо, провод был выдернут из розетки.

— А-ай! — вскрикнула Варя. — Ты свой компьютер сломаешь!

— Я знаю, но иначе ты завтра не встанешь.

«Хоть бы дождь был». — Девочка лежала в темноте, в расщелину между шторами светила звезда. Острая и ясная, значит — к доброй погоде. Лето потеряно, впереди школа, мать звонит редко и, может быть, сильно больна, бабушка достала… Варя потянула зубами заусеницу и откусила. Палец обожгло резкой болью. Девочка села на кровати, дуя на палец. Его пульсирующая точечная боль совпадала теперь с одинокими всполохами звезды.

Было раннее, но уже жаркое утро, заполненная электричка катила, то разгоняясь, то плетясь, Варя сонно смотрела сначала на заводские трубы, потом на стену леса. Девочка размышляла о том, что она, наверное, единственная из одноклассниц еще не целовалась. Если поделиться этим с бабушкой, та похвалит. Бабушка хотела бы, чтоб у Вари никогда не было любви. И мама постоянно говорит обидное: «Ну как ты, гусь?» Придумала ей кличку «гусь». Так только и называет. Хотя Варя сто раз отвечала: «Я не гусь!»

Варя, уткнувшись носом, исповедовалась пыльному стеклу:

«Да, я гусь! Уродка, никому не нужная! Неловкая, вот и со мной всем неловко. А почему я такая? Чем я хуже Оли и Кристины? Мне не дают пользоваться косметикой. И я мало тусуюсь. Бабушка никуда не пускает, а мама… Каких слез стоило вырвать у нее разрешение по пятницам гулять с подругами! И то в одиннадцать дома надо быть железно. Я пришла в полдвенадцатого, и она дала мне по губам. Ничего удивительного: бабушка развелась молодой, всю жизнь прожила одна, и мама одна, тоже развелась, как меня родила. Хотят, чтоб и я была одиночкой и боялась мужчин. Чтоб если и родила, то сразу поссорилась бы со своим мужем».

Варя моментально, до горечи, ощутила: электричка увозит ее все дальше в жизненный проигрыш. Что ее ждет, например, сегодня? Лес и насекомые. И скучные биологи… Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. Чщщщщ. Тук-тук. Чщщщ. Бег и торможение. Девочка безразлично смотрела на лес, накапливая злость, бросила на бабушку обличительный взгляд и снова погрузилась в оконные виды.

Евгения Филипповна разговорилась с ярко-рыжей старухой, ее помоложе, прижимавшей большую плетеную корзину.

— Говорят, груздей нынче тьма, — сообщила рыжая. — Соленый груздок, да картошечка, да маслице… Согласитесь, чудо? Да вот, слыхала, неполезно их есть при диабете.

— Ерундистика! — с некоторым превосходством ответила бабушка. — Это я вам как профессор докладываю. А мне сейчас не до грибов. Как думаете, сколько мне лет? Все равно не угадаете. До сих пор преподаю. Ушла бы давно — жалко ребят. Мы раньше биологию учили днем и ночью, я, помню, молодая была, так мне строение палочника во сне привиделось…

— Значит, вы не отдыхать едете? — спросила рыжая угодливо.

— Нет, что вы. Ничего не накопила, даже дачи нет. Я по работе еду, в лагерь к первокурсникам, посмотрю, какой они красоты наловили. Вот внучку везу, приобщаю.

— Эротика! Криминал! Сканворды! Эротика! — заголосила от дверей молодая смуглянка с пачкой газет и пошла по вагону, покручивая боевыми бедрами.

Варя оторвалась от окна.

— Для тебя! — Бабушка коснулась ее колена и доверчиво наклонилась к собеседнице: — Травят молодежь всякой жутью… Мне вот такое и в руки брать противно…

— И не говорите…

— Для тебя! — после паузы нашлась Варя.

— Что? — вскинула бабушка вопросительные глаза.

— Это ты их все время читаешь!

— Я? Ты о чем, милая?

— У тебя этих газет до потолка! — громко и внятно сказала Варя.

— Зачем ты врешь? — Щеки бабушки, и без того красные, сделались рубиновыми, зато морщины на несколько мгновений разгладились.

Рыжая старуха кашлянула и спрятала глаза в свою корзину.

Варя и сама не знала, зачем наврала: вероятно, от горечи.

Вышли на станции Бирюли и спустились в лес. Вокруг кисло пахло елью, мокнувшей много дней и до сих пор осторожно просыхавшей, и Варя, потянув ноздрями, шумно зевнула, как будто это был запах скуки. Бабушка достала крупный, обтянутый толстым пластиком мобильник:

— Помогай, мое мученье, набери-ка Люду.

Варя нашла номер и, вызвав, отдала трубу бабушке.

Через несколько минут к ним из леса, подпрыгивая, выбежала длинная девица с торчащими передними зубами, которые заставляли ее все время раздвигать рот в улыбке:

— Евгения Филипповна, дорогая, подвижница вы наша! А это кто? Та самая Варя? Евгения Филипповна, смена растет! Идемте. Подать вам руку?

— Справляюсь… Как улов? — барственно спросила старуха, переваливаясь по тропинке.

— Бездельники! Никого, кроме муравьев, не ловят. Хоть бы бабочку поймал кто. Как они меня доконали, вы бы знали! Ржут, орут, бедных насекомых давят. Детский сад на выезде. Усыплять не умеют. Даже толком приколоть не могут. Есть, правда, одна находка. И то случайно. Народу, слава богу, мало. Все парни. Я группу разделила, девчонок мы подальше отправили, в «Кузнецкий Алатау», они посмышленее, там, в заповеднике, может, чего путное соберут. Если бы девчонки здесь были, представляю, какой бедлам бы начался. Слежу, чтоб не пили. Я им сразу внушение сделала, — говорила девушка, безостановочно улыбаясь, — если найду выпивку — незачет, и езжай отсюда.

— Так и надо, — одобрила бабушка.

Из-за елей донеслись отчаянные крики.

— Что это? — Бабушка остановилась.

— Регби, — сказала девушка-улыбка.

— Игра такая, — буркнула Варя.

Раздвинув малинник, вышли на поляну, по которой, странно раскидывая руки и лихо подбрасывая ноги, носились парни. Белый продолговатый мяч летал между ними, как будто по своей воле. Мяч доставался одному из них — и все бросались на него, сталкивались взмыленными головами, толкались, падали и дико орали. Затем мяч выскальзывал и снова летел, куда хотел, пока его не ловил в прыжке еще кто-то. Какой-то длинный очкарик, хромая, бегал из конца в конец за всеми, всякий раз поспевая последним.

В отдалении зеленели четыре палатки и темнел дощатый одноэтажный дом, больше похожий на сарай.

Бабушка вглядывалась в игру с опасливостью хрупкого существа. Варя любовалась, ничего в игре не понимая. От каждого вопля сердце ее взлетало. Похоже, аспирантка Люда тоже была неравнодушна. Варя покосилась на нее — улыбавшуюся скользким плотоядным оскалом, — и подумала: «Ясно, почему ты отослала всех девчонок».

Один из ребят отбежал на край поляны и сел на корточки. Завязал шнурок, встал, вытер лоб рукавом и засек наблюдательниц. Лицо его исказила хищная гримаса любезности. Он бодро помахал аспирантке кулаком, затем отвесил профессорше смиренный поклон, приложив пятерню к груди, и задержался взглядом на Варе, что-то сочиняя. Он посмотрел ей прямо в глаза с расстояния в пятьдесят шагов, сложил пальцы пирамидой и плавно нарисовал в воздухе нечто вытянутое и большое.

«Мяч? — подумала Варя и тут же поняла: — Сердце». И зрение ее на несколько секунд затмили прихлынувшие сладкие сумерки…

Когда мгла рассеялась, парень уже смешался с остальными. Теперь Варя следила только за ним.

— Это кто, я не разберу, — сказала бабушка.

— Гусейн, — отозвалась аспирантка. — Знаете его историю?

— Знала, но забыла.

— Такое дело. — И девушка перешла на приглушенный говорок, точно ее могут подслушать: — Он русский-то по матери, отец его — азербайджанец. Бросил их. Вон он какой смуглый. И характер такой же. Наглый, кривляется… — Она выправила голос обратно. — Ну что, Евгения Филипповна, буду их строить?

— Давно пора.

Девушка заглотнула воздух и крикнула:

— Стоп игра!

На крик повернулись все восемь парней.

— Встречайте профессора!

Игра останавливалась как юла, которую перестали крутить. Ребята еще немного покружили, вяло бранясь. «Стоп! Стоп игра!» — тонко и хлопотливо восклицал белобрысый толстяк с прижатым к груди мячом, увертываясь от товарищей. Бабушка, Варя и Люда шли по притоптанной лужайке. Игроки расступались, запыхавшиеся, источающие сырость и жар, от каждого звучало задиристое: «Здрасьте». Длинный очкарик, криво приплясывая, блеял это «здрасьте» громче всех, вероятно, желая от всех не отставать.

Варя смотрела на одного Гусейна. Коренастый, патлатый, худое лицо. Какие пушистые ресницы! Он поймал ее взгляд и лукаво подмигнул черным глазом.

— Это наш штаб, — Люда подвела их к дому. — Егерь весной пировал, едва не спалил. Идемте, все вам покажу…

Поднялись по ступенькам.

— Вот она, выставка наших достижений! — обвела рукой деревянные стены с пенопластовыми квадратами. — Здесь же и едим! — показала на стол, толкнула дверь в следующую комнату: — А здесь я сплю.

— Тэк-с, тэк-с, чего они наклепали? — с придирчивой иронией говорила бабушка.

На одной стене на пенопластовых квадратах застыли приколотые иголками коричневые муравьи, как бы образовывавшие китайские иероглифы. На отдельном квадрате свернулся кузнечик розового цвета.

— Почему он такой? — шепнула Варя.

— От спирта! — отозвалась бабушка охотно.

Ниже каждого пенопластового квадрата желтела клейкая бумажка с фамилией студента.

— Зато вот кто у нас есть! — произнесла Люда, показывая на другую стену.

Варя присвистнула. Между божьей коровкой, похожей на каплю крови, и изумрудным жучком, известным Варе как листоед, чернело толстое существо, занимавшее весь квадрат. Выпуклый, глянцевитый жук с растопыренными усищами, выходившими за край его скорбной территории.

— Это же большой еловый черный усач! — с восторгом раздельно сказала Евгения Филипповна. — Вот так гусар!

— Он самый! — подхватила Люда. — Одобряете? И ведь нашел-то кто? Лентяй! Повезло ему. Дерево сломал трухлявое, а оттуда…

Вдруг, не дав ей договорить, жук, словно очнувшись от громких голосов, шевельнул усищами и с пронзительным скрипом зацарапал лапками пенопласт.

— Ой, он живой! — сказала Варя. — Бабушка!

— А я думала, он все уже… — беззаботно сказала аспирантка. — Он два дня скрипит… Я все жду, когда ему надоест! Утром замолчал, вроде кончился. Как бы не так! — И, приблизив губы к жуку, она с манерной интонацией спросила: — Опять ты за свое, малыш?

— Его надо отпустить! — Варя потянулась к иголке, отдернула руку и с мольбой посмотрела на бабушку.

— Люда, что за безобразие? — спросила старуха. — Кто это сделал? Почерк еще такой неразборчивый. Кра-кра…

— Крапивин. Евгения Филипповна, ну что мы хотим от наших балбесов? В прошлом году гусеница полдня дрожала. Как струна. Только что не звенела…

— Эфира не хватает?

— Да есть у нас эфир, хоть залейся. Просто Крапивин троечник, руки кривые, а дровосек и впрямь здоровенный. Размеры подкачали. Видно, он в морилку не поместился.

— Как не поместился? А усы загнуть?

— Правильно, нормальная банка стеклянная. Но я же говорю: руки кривые. Как начал этот жук скрипеть, я сразу всем сказала: «Давайте его отпустим». А они: «Он сам издохнет. Прикольный же!» Я снова говорю: «Мальчики, вам нравится слушать, как он скрипит? Давайте я его отцеплю и в траву выкину!» Одни тогда завелись: «Не надо! Такой крутой жук пропадет», другие: «Он все равно не жилец! Если его снять, он еще дольше мучиться будет!» Я виновнику торжества говорю: «Иди, Крапивин, снова его маринуй». А он: «Людмила Сергеевна, я больше с ним возиться не хочу!» Разозлилась: «Как хотите… Пусть скрипит! Вы уже люди взрослые, в университете учитесь. Но знайте: скрипит он под вашу ответственность! Я умываю руки!» — Крапивин мне: «Умывайте, умывайте… Сколько я в ручье руки отмывал и от жука этого, и от эфира вонючего!» И все вокруг галдят: «Прикол, прикол!» — и в жука тычут…

— В распятого, — прошептала Варя.

— Люда, есть же правила! — грозно сказала бабушка, и жук снова резво заскреб лапками, точно бы получив надежду. — Вы же отличница! Вы что, первый раз? Думаете, он боли не чувствует или нервной системы у него нет? Так, значит, Крапивину незачет…

— Бабушка, его вообще надо выгнать… — Варя была готова разрыдаться. — Во-первых, отсюда пускай уезжает. И из студентов тоже! Бабушка, я больше не могу! Я жуков боюсь. Скажи ей — снять… Это… Это жестокое обращение…

— С кем? С насекомыми? — уточнила аспирантка насмешливо.

— Освободи! — приказала старуха.

Девушка ловким движением выдернула иглу, и жук упал ей в подставленную ладонь. Она быстро вышла из дома — Варя за ней, — размахнулась, и блестящий комок исчез в траве.

— Думаешь, выживет? — глянула на Варю в упор белесыми глазами. — Неа! — И, оттеснив девочку, первая вернулась в дом.

— Ты меня поняла? Крапивину незачет! — повторила бабушка, всматриваясь в опустевший квадрат, словно бы в поисках оставшихся признаков жизни.

— Накажем! — сказала аспирантка жизнерадостно. — Сейчас я его вызову. Трудно мне одной с ними со всеми. Я двадцать раз придурку этому объясняла: «Не справился — начинай сначала!» Евгения Филипповна, как славно, что вы приехали!

Она распахнула дверь на улицу и, высунувшись по грудь, позвала зычно:

— Гусейн!

— Как Гусейн? — спросила Варя.

— Гусейн Крапивин, и такое, милая моя, бывает… — засмеялась бабушка наставительно.

— Видно, отец имя дал, — сказала Люда, обращаясь исключительно к старухе. — А уж когда развелись, мать фамилию сыну на свою поменяла. Куда он делся? — Она высунулась снова. — Антон, Гусейна найди!

— Погодите, погодите! — затараторила Варя, панически путаясь в словах. — Зачем? Это чепуха! Кра… Крапивин! Такого большого нашел… Ну не сумел все, ну не смог… Он хотел… Теперь начнут издеваться: из-за жука пострадал. А он без отца…

— Что с тобой, Варюха? — спросила бабушка тревожно.

— Дался вам жук! — Слезинка пробежала у Вари из левого глаза. — Вы их все равно убиваете! Все равно! Убиваете! Что, кузнечика меньше жалко?

— Усыпляем, — поправила старуха. — Усыпляем, но не пытаем. И это не кузнечик, а кобылка.

— Не наказывай Крапивина! Ты и так во всем права! Ты второй месяц уже права! Ты хочешь, чтоб я, как мама, заболела, да? Я поперлась с тобой в это дебильное место! Ты хоть в чем-то, хоть когда-то мне уступи хоть! — Слезы свободно и легко текли у нее по лицу.

— Ладно, только успокойся. Что ты? — испуганно лепетала старуха. — Впечатлительная…

— Звали? — раздался веселый голос.

Варя закрыла лицо руками и сквозь пальцы в размытом свете увидела взъерошенного паренька, который стоял в дверях, ухмыляясь и посасывая стебелек травы.

— Свободен, — сказала бабушка.

— Свободен! — прикрикнула Люда.

Он пожал плечами и исчез.

Через полчаса бабушка и внучка стояли на кромке леса возле станции.

— Смотри, смотри… — Бабушка карикатурно сгорбилась, пальцем достигая земли.

Товарняк грохотал мимо, как бесконечный снаряд.

— А? — спросила Варя. — Что?

Бабушка что-то говорила земле.

— Что там? — повторила Варя.

Бабушка чуть разогнулась и выдохнула ей в лицо:

— Жук-носорог! — И низко наклонилась обратно: сквозь седину розовели нежные проплешины.

Варя не удержалась, схватила бабушку за плечи и одним стремительным нырком поцеловала в макушку, которая пахнула навстречу теплым и кислым впитавшимся духом леса.

Вскоре появилась зеленая гусеница электрички.

Варя снова села у окна. Там, где создавался подходящий фон, — например, лес был особенно густ и темен, — она всматривалась в стекло, пытаясь уловить свое отражение. С ней это случилось впервые: она себе нравилась. Отражение, которое расплывалось и плясало на стекле, — мутное и кареглазое — было почему-то милым и привлекательным.