«Нам необходимы подвиги, нам нужен почин.»
Ежополь был город старинный.
Стоял он на высоком левом берегу реки Ежопки, от которой и получил свое историческое название.
Иные горячие головы уверяли, будто древнее его и нет на свете, но это, конечно, не так.
Тем не менее — и это обязует каждого любопытателя истории отменно поразиться! — ни одна летопись Ежополь вовсе не поминает.
И все, вероятно, потому, что название города настолько и всегда у всех было на языке, что сообщать о нем еще и в летописях почиталось за дело странное и просто неприличное.
Ведь не сообщают же летописцы: зимой, дескать, в шубе тепло, а без шубы — холодно.
И так понятно.
Возле города Ежополя располагались два примечательных места. Одно называлось — урочище Гнедые Нужники, другое Вышний Торчок.
В Гнедых Нужниках были дачи славных поселян. Там ежополяне отдыхали и пили самогон.
В Вышнем Торчке поселяне, напротив, варили самогон и вообще занимались сельским хозяйством.
Все продукты, которыми можно питаться, не травясь, город Ежополь ввозил из отдаленных мест.
Когда в Ежополе вымостили первый переулок, горожане стали с ужасом ждать перемен.
И точно: вышел Указ об охране памятников старины.
Непонятный, но — Указ.
Город Ежополь приуныл. Таковых заветных памятников в нем не сыскалось, ежели, конечно, не считать чудом уцелевшей городской помойки, имевшей почтенный возраст в 300 лет.
Тогда ее срочно обнесли березовым штакетом, рядом — для туристов — возвели бревенчатый отель и начали именовать Помойницей Христа Спасителя, о чем официально и уведомили столицу.
Из столицы по секретному каналу пришел лютый нагоняй, отцы города затосковали, но, вскорости смекнув, что к чему, свое творение шустро переименовали. И в новой депеше, направленной в столицу, было уже означено: «Помойница Христа Спасителя имени залпа „Авроры“».
Из столицы донесся такой силы вой, что отцы города, тонко опять же смекнув, что к чему, повелели Помойницу вмиг закопать. Зато над гостиницей по вечерам засияло дрожащим неоном: «Hotel na Pomojah. Intourist».
А для особо верующих инородцев здесь же отстроили новехонький храм Николы-на-Сносях.
Об этом в столицу уже сообщать не стали.
Однако ж — памятники старины, где взять их?
И отцы города распорядились: все почитать за памятники старины — и сам Ежополь, и его лучших горожан. А это уж понятно…
Отныне каждый отец города, оставляя свою роспись, обязан был указывать: «Памятник старины, охраняемый государством, гражданин такой-то…»
Длинновато малость, зато в полном соответствии с запросами эпохи.
Об этом столицу известили. Не в лоб, конечно, но туманно и по существу.
После чего отцы города ударились в туризм по белу свету, благо денег на охрану хапнули немало, и везде писали, как заведено.
И вышло за каких-нибудь полгода, что в Ежополе, таким манером, наличествует памятников старины ровным счетом четыреста тысяч и две штуки.
Цифирь умодробительная.
И исключительно правдивая — если довериться оставленным распискам только в «Хилтонах» различных континентов.
Как ни крути, Ежополь обскакал иные города и веси по всем статьям. И главное — ничуть себя не утруждая.
Тоже — знак эпохи!..
Вот тогда-то и присвоили ему Знак Качества, а впоследствии, Знак снявши, дали простого Героя.
Да, случилось так: городу Ежополю присвоили Знак Качества.
Спеша увековечить славное событие, ретивые горожане утопили в реке Ежопке все, что, по их просвещенному мнению, этому Знаку не соответствовало.
В результате река вышла из берегов и затопила город.
Чтобы спасти Ежополь от полного изничтожения, Знак Качества с него сняли.
Тогда все вещи из воды геройски повылавливали обратно, река быстро вернулась в свои берега, и город зажил своей прежней замечательной жизнью.
В одном местечке, неподалеку от Ежополя, открыли достоверные источники. И понастроили вокруг них прорву санаториев и домов отдыха — по большей части имени отцов города.
А место, до того звавшееся Коклюшанской Слободой, взялись официально именовать не иначе, как Достоверные Источники.
В ежопольских газетах и других журналах по этому поводу немедля написали: «Достоверные Источники возвращают людям здоровье, как бег трусцой и наше православное рукоприкладство! Пользуйтесь неиссякаемыми благами Достоверных Источников!»
А как-то в городе Ежополе было совершено вооруженное нападение на маршрутный микроавтобус с преступной целью угона его, с водителем и пассажирами, на остров Рапа-Нуи.
Мотор мужественно встал в последнюю секунду.
Потом об этом городские патриоты говорили: «Сразу видно — свой. А свой — не подведет!»
В центре Ежополя снесли дом бывшего Дворянского собрания и на его месте в девять лет воздвигли роскошный, семиэтажный, сверкающий стеклом и алюминием общественный клозет.
Ни одна столица мира не имела эдакого дива, не говоря уже о городах помельче.
В Ежополе об этом знали и поэтому всех гостей и заезжих туристов первым делом водили смотреть на данный сногсшибательный шедевр.
Пользоваться, впрочем, не давали никому — в клозете постоянно что-то расширяли, реконструировали и расписывали все новыми и новыми фресками, содержание которых держали в строжайшем секрете. Да и лифты не навесили еще.
Правда, отдать должное смышленым зодчим, для пользования сзади пристроили пятнадцать дощатых свежеоструганных кабинок со стеклянными дверьми и без единого запора, однако посещать их никто не хотел, к вящей скорби и удивлению городских властей.
Тем не менее однажды клозет заработал.
Это случилось в тот прекрасный день, когда город посетил то ли бахрейнский, то ли кувейтский, то ли еще какой султан с полутысячной свитой журналистов, поваров, швейцаров, друзей, жен и прочих товарищей с кричащей внешностью застенчивых телохранителей.
Султана немедля пригласили посмотреть новинку и сердечно распахнули перед ним парадные двери, за которыми уже стоял оркестр, игравший на баянах замечательную песню «С голубого ручейка…»
Подобающим моменту этикетом султан светлейше пренебрег.
Как заправский спринтер, победно рвущий финишную ленточку, он сиганул из знойного летнего полдня в готические прохлады вестибюля и скрылся в полумраке прежде, чем представитель радостной ежопольской общественности успел раскрыть рот для приветственной речи и ознакомления высокого гостя с замечательными цифрами из области строительства вечного города Ежополя.
Все застыли, трепеща и дожидаясь возвращения султана.
Он появился ровно через двадцать минут, совершенно белый, чуть дышащий, с горящими глазами и взлохмаченной головой.
Ноги его мелко дрожали, тело сотрясал озноб, и в движениях ясно сквозило нечто ностальгическое и отрешенное от всякой земной суеты.
Султан сейчас же, с места не сходя, объявил собравшимся, что отрекается от своего престола в пользу уругвайских сирот и прочих жертв гонки вооружений и начал вдруг тихонечко смеяться.
Вся свита плакала, а он — хи-хи!..
Конечно же, грозил в натуре разразиться большой международный скандал.
Отцы города схватились за головы. Они скандалу вовсе не хотели. А тем более — такого. Столица им бы это не простила — уж как пить дать.
Свита действовала четко: султана мигом посадили в лимузин и увезли по ежопольскому бездорожью в иные края.
Часом позже его, естественно, отговорили, и все вернулось на свои законные места, уругвайским сиротам ничего, понятно, не досталось.
Но случай этот поразил ежополян необычайно и потому вошел в городские анналы навсегда.
Впоследствии, правда, уверяли, что все это — совершеннейшая липа.
Ну, да ведь не зря живет молва народная, не зря!
Год спустя в Ежополе также случилось знаменательное. На торжественном обеде мэр города Ендюк принял вместе с послом из Эфиопии…
Воистину, ехали в тот град Ежополь со всех сторон.
Десятки делегаций из разных стран на дню к вокзалам прибывали.
А вокзалов в городе было восемь.
То есть поначалу-то их было два. Всего. Но отцы города, ввиду непреходящего и нарастающего значения Ежополя — как внутри страны, так и на международной арене, — постановили разбить его на двадцать три района и в каждом построить вокзал.
То, что возникли вокзалы в тихих сквериках, на шумных перекрестках или во дворах, никого, по правде, не смущало. Смущало другое: между платформами не было рельс.
Однако отцы города мигом заверили, что рельсы проложат — был бы вокзал! Мол, начинание набрало силу, и теперь его не остановить — вон уж и в столицу выехал гонец: медали получать.
И, чтобы никто не сомневался, прозвали это дело стройкой века и быстро создали условия — ужасные, под стать.
А покуда суд да дело, всех прибывающих на два старых нормальных вокзала без проволочек пересаживали в грузовики (в городе с автобусами было туговато, а таксисты задаром никак не желали возить) и гнали к новеньким перронам, где и считали формально оконченным их путь.
За несколько неспешных лет успели оборудовать рельсами и прочей атрибутикой железных дорог лишь шесть построенных вокзалов.
Тут отцы города в Ежополе нечаянно сменились, а новоиспеченные решили, что двадцать три района — это многовато. Ежополю довольно, как и прежде, — двух.
Хитрым образом произвели внутригородскую перекомпоновку, и все восемь действующих вокзалов — два старых и шесть недавних — внезапно оказались в одном районе.
Район этот быстро и по всем показателям вышел на первое место да так далеко оторвался от другого, что тот, ввиду неминуемого конфуза, как район пришлось упразднить.
И стало на свете два города: Ежополь, который с районом, иначе — вокзальный, и Ежополь, который с прежним центром, иначе — просто так.
Какой какому подчинялся — неизвестно.
Горожане таким казусом очень гордились, ибо аналогий не было нигде.
Ежополь сделался в народе вдвое популярней, и число его гостей утроилось за сорок восемь дней.
Что до недостроенных вокзалов, то часть их, особо не усердствуя, превратили в гостиницы, тем самым единым махом разрешив проблему, которая терзает все большие города, ну, а часть отдали парикмахерским и народным театрам.
И не мудрено, что ехали в Ежополь со всех сторон.
Одних церквей в нем было триста двадцать семь — и все в сознательных руинах.
О чем и сообщалось с гордостью в любом проспекте для туристов. В городе было всего пять бань — зато каких!
Промышленными сооружениями Ежополь эпоха не одарила. То есть, нет, имелись какие-то несущественные предприятия, вроде свечного, скипидарного, ракетного и калошного заводов, однако ничто не намекало откровенно на их присутствие.
По этой причине воздух над городом всегда был чист и прозрачен.
А весной и летом по всему Ежополю разносился пленительный запах ватрушек.
Пляж на реке Ежопке, учтя опыт Ниццы и Ментоны, соорудили отменный.
И в жаркие дни весь город — от мала до велика — выезжал купаться и загорать.
Ввиду того, что Ежополь, как город южный, снабжался исключительно теплыми вещами: валенками, тулупами, свитерами и так далее, а также учитывая опыт опять-таки Ниццы и Ментоны, все горожане поголовно, решительно презрев стыдливость, купались только нагишом.
А поскольку к пляжу непосредственно примыкали улицы, особо обильные кафетериями, рынками и магазинами «Березка» для приблудных иностранцев, то в этой части города по тротуару люд слонялся голышом с утра до вечера, как будто праздник был у всех.
Слух о столь вольных нравах вмиг докатился до испорченной Европы, и косяки интуристов стали прибывать с одной лишь тихой целью: удостовериться воочию, что простота душевная на свете не иссякла.
К тому же, что приятно, голенькие ежополянки могли пленить кого угодно.
Они и пленяли, с охотой и без разбору, при том оставаясь, как писали в газетах, девственницами всегда и во всем, если только не случалось какой-нибудь странной оказии.
Ну, да не случаи определяют наш быт!
Поэтому важно другое: добрые люди населяли Ежополь, и эту свою доброту они держали крепко, в кулачке.
Поскольку знали точно: истинная доброта — как неразменный пятак: потерять не потеряешь, а другому отдать, по слабости души, всегда есть риск.
И лучше уж не искушать судьбу. Тем более, что искушать ее приходится повсюду, постоянно.
Вот так в Ежополе и жили.
В городе Ежополе воровали не по-столичному, с размахом, но — с собачьей хваткой.
Что есть — того не было никогда, даже в юбилеи.
Отцы города тем гордились.
Ибо люто воровали сами, и никто их никогда, заметьте, не ловил. Некому было ловить.
Потому что и те воровали.
Неким чудаком и подлинным любезным гражданином достославного Ежополя была учреждена в свое время Ежопольская масонская Финжопа — очень тайная организация для масс.
Поначалу в название собирались ввести слово «священная», но, по зрелом размышлении, стало ясно, что слово это автоматически содержится уже в самом названии.
Были разработаны Устав и Правила Приема.
Устав гласил:
1. Финжопа — суть магическая формула, в которой тайно зашифрованы основы всего бытия.
2. Член организации не вправе говорить «Все — от бога» или «Все — от лукавого». Он обязан беспристрастно повторять «Все — от Финжопы».
3. Не Финжопа для нас, но мы для Финжопы.
4. Всякий член имеет право, войдя в Финжопу, оставаться в ее рядах до конца дней своих.
5. Пожертвования со стороны исключаются.
6. Раз в полгода для особо отличившихся членов масонской Финжопы устраивать званые обеды на хлеб и воду.
7. Каждый член обязан вербовать новых членов путем одалживания у оных некоторых сумм.
8. Руководство Финжопы определяется состоянием дел членов внутри ее.
9. Регулярно издавать: «Гудок Финжопы», иллюстрированный еженедельник «Человек и Финжопа», ежемесячное обозрение «Иностранная Финжопа», журнал для узких специалистов «Вестник древней Финжопы», популярный журнал «Наука и Финжопа», а также детский альманах «Веселые Финжопки».
10. Учредить день работника Финжопы.
11. Воздвигнуть памятник «Жертвам Финжопы».
12. Учредить гимн масонской Финжопы, начав его со слов: «Вставай, Финжопой не сморенный!..».
13. Считать масонскую Финжопу величайшим завоеванием революции.
Правила приема формулировались кратко:
«Принимаются все желающие, прошедшие годичный испытательный срок в качестве кандидатов в члены масонской Финжопы в любом из ее филиалов».
Летчик Полубабник, Герой Советского Союза, благополучно приземлился ниже уровня земли.
За это ему дали еще одного Героя, но влепили выговор, чтоб впредь садился, где положено.
А где положено — он не знал.
Тогда ему поставили бюст на родине, в городе Ежополе, но где сажали его в дальнейшем — уже неизвестно.
В городе Ежополе решили воздвигнуть свой мавзолей.
Стройка велась быстро и с большим размахом.
В силу особого рвения, мавзолей отбахали на двадцать с лишком этажей. И на каждом этаже любовно оборудовали место для саркофага.
Дело стало за тем, кого туда класть.
Отцы города спорили до драки.
Потом демократически решили, что каждый будет лежать в мавзолее по алфавиту. Но тут сразу возникли две проблемы.
Первая: что делать с пустующими этажами?
По зрелом размышлении отцы города решили лежать всем вместе и одновременно, благо места хватит.
Но каждый хотел лежать непременно в бельэтаже!
И вот эту вторую проблему разрешить уже было невозможно, ибо в городе Ежополе, как известно, все равны.
Кто-то было заикнулся, чтоб мавзолей совсем снести и на его месте построить, к примеру, баню — все полезней. Но после эдакого заявления некто навсегда перестал числиться в отцах города.
Спасение пришло внезапно: из столицы прилетела депеша, где говорилось, что в Олимпиадном году и Ежополь будет выведен на мировую орбиту.
В Ежополе предполагалось провести параллельные соревнования по мытью и катанью для развивающихся стран под предводительством СССР.
Отцы города воспряли духом и велели в мавзолее, дабы новым строительством себя не обременять, срочно готовить валютные гостиничные нумера.
И вскоре над зданием вспыхнуло неоном: «Hotel Mavsoley».
Хотели его «Хилтоном» прозвать вдобавок, но в последнюю минуту засмущались: на весь дом была одна уборная — да и та внизу, в подсобке.
А наверху зато открыли ресторан, где потчевали гостей, как уверяли, национальной «мавзолейной кухней».
А на самой крыше разбили смотровую площадку и за немалые деньги продавали дорогим гостям цветастые открытки «Ежополь. Вид с Мавзолея».
И над входом в здание повесили такой плакат, чтоб видно было за версту:
«Добро пожаловать в наш мавзолей! Welcome to Mavsoley! Комбинат бытовых услуг — на первом этаже. Наше учреждение борется за звание мавзолея коммунистического труда! К сведению туристов: производится запись на экскурсии к городской могиле Последней Вдовы Неизвестного Солдата. В большом наборе прохладительные напитки и мемориальные гулянья-шоу „Вечная любовь“. Фотографировать строго запрещено!»
После Олимпийских игр в Москве город Ежополь, заразившись этой пагубной заботою о показательно-передовом престиже и мня себя, естественно, не хуже, каждый месяц взялся выставлять свою кандидатуру на проведенье новых Игр, летних или зимних — все равно.
Однако ж регулярно получал отказ.
Умаявшись в бореньях со злокозненностью МОКа, Ежополь с помпой объявил себя открытым городом для всяческих соревнований и, дабы все кругом очаровались, учудил чемпионат страны по топтанию на месте с препятствиями, пригласивши на него атлетов из сорока трех стран.
Поскольку оные не прибыли из-за почтовых недоразумений, победу в командном зачете одержали исключительно советские спортсмены, которых представляли трое славных уроженцев города Ежополя.
В личном первенстве всех лучше выступил студент МГИМО в тяжелом весе, а также многократный разноглот Я. Идиопуло.
В порыве умиления хотели было два других почетных места вовсе никому не присуждать, но вовремя сообразили, что на больших чемпионатах так обычно не бывает. Там все справедливо, как ты ни ловчи.
Исходя из братской солидарности и просто, чтоб блеснуть отменным кругозором, учредители чемпионата порешили: двух других ежопольских призеров отныне почитать за неформальных представителей Монголии и Северной Кореи.
Таким образом, соревнования прошли при явном преимуществе спортсменов лагеря социализма, о чем немедленно и довели до сведенья столицы.
Более в Ежополе чемпионатов не случалось никогда.
А как-то в Ежополе произошло торжественное открытие метро.
Правда, когда его открыли, никто ничего не увидал, поскольку прокладывать какие-либо линии еще не собирались.
Было открытие, и это главное, а все остальное отцам города казалось сущим пустяком.
Торжественный акт о приемке подземной дороги, с вензелями и обильной позолотой, упрятали в надежный сейф, копию же, заверенную у городского нотариуса, почтенного Шалны Глистадзе, направили в столицу.
А вот там, к искреннему огорчению отцов города, грянул скандал.
Примчались всяческие специалисты, все осмотрели, произвели какие-то расчеты, потом понавезли вдруг технику и, как ни уверяли отцы города, что такие скандальные и радикальные меры вовсе ни к чему, что Ежополю метро на дух не нужно, а главное для него — лишний повод для лишней радости, соответствующая галочка в реестрике громаднейших свершений, — да, как ни старались отцы города объяснить все это, строительство ежопольского метро началось в натуре.
Одну уступку сделали ежополянам: строители были из местных, чтоб не гасить, так сказать, городского пыла и энтузиазма на корню.
И метро получилось на славу!
Расположение линий было своеобразное — концентрическими кругами: одна линия внутри другой.
Внешняя работала круглосуточно, с перерывом на обед и санитарным днем в конце каждого квартала.
Внутреннюю запускали только по большим праздникам, да и то на несколько часов.
Ходили слухи, что где-то по тоннелям внутреннего кольца бродят пассажиры, по разным причинам не успевшие к исходу праздничных дней доехать до своей остановки и выбраться на поверхность. Они уже потеряли счет времени, совсем одичали и кидаются на поезда.
Утверждали также, что три состава вот таким образом бесследно исчезли.
Заточенные занимаются людоедством и наружу выходить не хотят. Как правило, это многодетные отцы, матери-общественницы и даровитые поэты.
Но — слухи слухами, а проверить их пока не удалось. Больше того, ходили слухи, якобы первые слухи упорно распускают парикмахеры.
Почему? Да кабы знать!..
Так вот. Между линиями метро пролегает подземный переход, работающий в их же режиме. Лампочек и люстр под потолком навешано — не сосчитать. Однако, в целях экономии электрических токов, они не горят.
Обычно делается вот как: у входа в тоннель есть выключатели, и человек перед тем, как вступить в переход, зажигает свет. Выходя — его гасит.
Кроме того, выключатели разные.
Если идет кто-то из городских отцов, то он использует правый выключатель, спрятанный в особом сейфике, ключи от которого есть только у отцов города. Тогда вспыхивают все люстры, начинается фейерверк, трубят из-под потолка фанфары, и посередь этого бедлама и движется высокое начальство.
Ну, а ежели идет простой человек, то он и поворачивает обыкновенный выключатель, в результате чего загораются всего три лампочки — в начале, в средине и в конце перехода — да и те горят вполнакала.
Чтобы не забыли гасить свет, администрация метро придумала совсем уж интересно: едва простой человек пройдет и не погасит, так тотчас его начинает лупить сэкономленным током и жарит до тех пор, пока он не щелкнет выключателем.
Как правило, двух-трех раз достаточно для отработки стойкого рефлекса.
Зато когда идет кто-либо из отцов города, тогда уже дело другое.
Забыл погасить — и ладно, ничего тут не попишешь. А вот коли погасил, тогда мгновенно специальный автомат, как премию, выдает ему новое кашне. И не пускает, пока не возьмет.
Все отцы Ежополя ходят в одинаковых, особенной расцветочки кашне — и не нарадуются.
Потому как на физиономии, может быть, ничего из ряда вон и не написано, зато по расцветке шарфика сразу видно, кто перед тобой.
Ну, тут и обращение, понятно, по заслугам. Отменное, стало быть. Всегда.
Уже немало лет прошло с того дня, как в городе Ежополе учредили Школу патриотизма закрытого типа. Вроде старорежимного пансиона благородных девиц.
Каждый день ученикам часами долбят: «Ты патриот, ты патриот». И учат, как быть патриотом.
Школу оканчивают высокознающие люди.
Дисциплины у них богатейшие, даже в столичном университете такого набора не сыщешь: «Основы патриотизма», «История патриотизма», «Высший патриотизм», «Сравнительный патриотизм», «Анатомия патриотизма», «Прикладной патриотизм», «Вопросы патриотизма», «Боевой патриотизм», факультативный курс «Учитесь изъясняться патриотически». Ученики штудируют «Толковый словарь патриотизмов».
Из школы выходят дипломированные патриоты. В дипломе записано: специальность — патриот.
Особо талантливых оставляют в патриотической денщикатуре, где они сдают патриотический минимум и пишут холуйпатриотические диссертации.
Им всем присваивают звания — кандидатов и докторов патриотических наук.
Менее талантливых распределяют по разным патриотическим конторам, а также направляют в сферу патриотического обслуживания.
В Школе издаются газеты: «Патриотическая культура» и «Вечерний патриот». Кроме того выходит популярный журнал с переводными картинками «Трезвость и патриотизм». Раз в квартал появляется журнал мод «Силуэт патриота». В конце этого выпуска всегда имеются «Патриотическая смесь» и «Чайнворд-патриот», а в середину вложен календарь с указанием вредных для здоровья дней.
Устраиваются также спортивные «Патриотические игры», где выявляется «абсолютный чемпион в патриотическом многоборье» и устанавливаются высшие патриотические достижения — как для залов, так и для открытых площадок.
Имеется патриотическая самодеятельность. Свадьбы играют сугубо патриотические.
Для вышедших в тираж существует привилегированная должность: ветеран-патриот-консультант.
Перед парадным входом в Школу стоит гранитный памятник Неизвестному Патриоту. Надпись над фронтоном гласит:
«Патриотизм должен быть понят народом!»
Страшная история случилась как-то раз в достопочтенном городе Ежополе.
А было вот что.
Некий заезжий певец давал гастроль в зале ежопольского кинотеатра.
Народу собралось, понятно, до отказа.
Певец был скверный, но известный, из столицы.
И поначалу пел он, как обычно: что-то мямлил рядом с микрофоном, ансамбль послушно тренькал — в общем, публику никто не уважал, но и не оплевывал.
И тут — случилось!..
Певец разинул рот пошире, весь напрягся и вдруг взял ноту из двенадцатой октавы.
И — чудо! — песенка закончилась, а нота все звучала и звучала, несчастный наш певец никак не мог захлопнуть рот и замолчать.
Зал было зашикал, потом заревел, на эстраду полетели яблоки, бинокли, номерки от гардероба — бесполезно. Певец осатанел вконец.
Откуда только брал он воздух, чтобы петь, не задыхаясь?! Неведомо, науке православной неизвестно.
И тогда какой-то дерзостный мужик из зала громко произнес: «Инопланетянин! Я его узнал!». Дамы тотчас — в обморок.
Ужасное предчувствие повисло над рядами.
Вот тут сержант милиции Фандей, явившийся с дежурства прямо в кинотеатр, и схватился за наган, привстал из двенадцатого ряда и, полный сострадания к пенсионерам, женщинам и детям, выпустил обойму прямо в лоб нахалу.
Тот вскинул руки и упал. Однако ноту продолжал держать.
Ансамбль его уже давно дал деру — исключительно толковые ребята, деловые…
Все, разумеется, посыпали из зала вон, не в силах больше наблюдать такой кошмар.
Певца же быстро подхватили, уволокли со сцены в комнату администратора, сказали пару скорбно-теплых слов и, заказавши гроб, свезли на кладбище.
К полуночи его похоронили.
Вроде — кончено. Но нет! Нота из двенадцатой октавы, волнующая, чистая, по-прежнему звучит из-под земли.
Из столицы наведывались специалисты, да только все руками разводили.
Было решено певца оставить навсегда в Ежополе. Ну — как бы в дар… Не везти ж такой позор домой!
И своего хватает.
А истинные почитатели вокала до сих пор нет-нет, да и заглянут, словно ненароком, на то кладбище, чтобы услышать это чудо из чудес.
Отцы города повелели интуристов тоже сюда завозить, чтоб не очень-то кичились своими буржуазными свободами и разнообразием товаров широкого потребления.
А прочий люд, из славных трудовых ежополян, с опаской, делая крюк на километр, обходит это кладбище.
Такая вот ужасная история приключилась как-то раз в городе Ежополе.
Случилось так, что в городе Ежополе Надъежопкинскую набережную переименовали в набережную имени Законных прав.
Из столицы вскоре прилетел запрос: «Каких-таких прав?».
Отцы города, дабы не ударить лицом в грязь, немедля уточнили: мол, «Набережная имени Законных Прав Палестинского Населения».
В столице обомлели: «Какого еще населения?! Откуда?!».
Отцы города занервничали, но, не видя в том никакой предосудительности, на всякий случай уточнили дальше: «Набережная имени Законных Прав Палестинского Населения Оккупированных Территорий».
Реакция в столице была ясной и простой: «Да вы что там, спятили?!»
Отцы города растерялись совершенно и в панике дали название такое: «Набережная имени Оккупированных Территорий».
В столице наступило пугающее молчание.
Тогда отцы города полностью осатанели в рвении своем и, не зная, что же дальше предпринять, название вовсе упразднили, а придумали другое — «Надъежопкинская набережная». Ни имени, ничего…
И с тех пор очень гордились таким удивительным, красивым названием.
Главное — звучало свежо. И без выкрутасов.
Как город мирового значения Ежополь порешил организовать у себя образцовый симфонический оркестр.
Отцы города были наслышаны, что оркестр — это куча музыкантов, которые что-нибудь вместе играют.
Для того, чтобы играть, нужно уметь играть. Этому, как опять же были наслышаны отцы города, людей учат в консерваториях.
Поначалу так и хотели — учредить консерваторию, и дело с концом.
Но тут мэр Ендюк по нечаянности узнал, что учатся в консерваториях целых пять лет, и, стало быть, вон сколько — еще одну пятилетку! — надобно ждать, пока в Ежополе появится порядочный оркестр.
А такое не входило ни в какие расчеты, поскольку, очарованные дивными музыкальными перспективами, отцы города уже разослали во все концы приглашения на скорые концерты, которые, конечно же, затмят столицу, Пензу и Нью-Йорк.
Дело пахло изрядным скандалом.
И тогда мэр Ендюк еще раз доказал всем, что не зря он столько лет — бессменный мэр.
Сутки не евши и, наверное, не пивши, а только размышляя, он вдруг сообразил: чтобы научиться играть, музыканты — играют!
Так за чем же дело?! Пускай наиболее сознательные граждане Ежополя соберутся вместе и играют!
Поначалу будет, может, и не больно хорошо, но потом-то все определенно образуется! Ведь главное — начать.
Поэтому мэр Ендюк отдал приказ никаких консерваторий в городе не открывать, а сразу учредить оркестр и считать его консерваторией без отрыва от производства. Очень современно.
Тотчас закупили прорву разных музыкальных инструментов (все больше скрипок, балалаек и фаготов), собрали народ — человек триста пятьдесят удалось подбить, прельстив гастролями в далекий город Кокчетав и даже в город-побратим Тегусигальпу, — и всем им велели играть.
Филармонию, хотя и собирались, отстроить еще не успели, так что, посовещавшись, отцы города решили, чтобы играли пока в зале ожидания Главного вокзала.
Впоследствии, впрочем, мэру так приглянулись его лепные потолки, что он отменил срочное строительство и повелел вокзал, бывший в прошлом веке городской конюшней, считать народной филармонией и консерваторией одновременно.
После чего все стали дожидаться съезда почетных гостей.
А теперь приспело время рассказать про Ежопольскую кинофикацию, ибо равной ей не было во всем мире.
Город имел изрядный кинотеатр, пять уличных экранов и свою киностудию.
Искусство там творилось, в сущности, везде — от гардероба до клозета.
Все как бы походя и без натуги ввергалось в ранг нетленного искусства.
Режиссеры смотрелись солидно. Сами по себе они были совершеннейшие глазыри.
С пеной у рта, матерясь до полного изнеможения, они высаживали дубль за дублем, гнали кошке под хвост сотни, тысячи метров уникальной ежопольской ни во что не обратимой загубленной пленки и гляделись царями, да что там царями — каждый был Саваоф, вседержитель.
А кругом, как в бесовском вертепе, шастали киномальчики и кинодевочки от двадцати до шестидесяти, неудачливые святоши и головотяпы, разные там помрежики и ассистентики, и просто черт-те кто, народ загадочный, крикливый, сварливый, лютый и, может, самый выдающийся в среде кино: к ним приглядеться — они, они, юлы любых калибров, и составляют монолит, который держит на себе, пестует, холит монтажно-производственный, поточно-плановый разряд увеселений, в простонародье именуемый кино, а здесь — искусством века.
И что для них все мэтры с именами, мэтры — тьфу! Не мэтр главенствует — они!
Здесь что ни делали, то все — шедевр. И каждый в гениях ходил.
А какая фигура — сценарист!.. Заклинатель мод, блаженненький, литературный початок. Душа у него на штрипках, и вид такой, что будто увидал он в музее собственное чучело и обомлел. Вернее, сомлел. Лирический лихописец, привходящий мессия, вещный муж!
Да, бармалешник всюду, форменная карусель.
Ежопольская студия была находкой для любителей чудес.
Этот клан пархатых снобов и ампирных хлыщей поначалу ужасал.
Но потом, как тугая пружина, перед любопытным взором начинали раскручиваться доблести и красоты студийных пространств, где, стуча колесами, мчались самолеты, где изысканность манер не признавала прогресса, где хороший тон — апофеоз вранья, где прелюбодеяние было не токмо разврат, но и преступная трата сил, положенных природою на укрепление отчизны, и оттого, для конспирации, все предавались блуду, слава богу, зная, что фиговые листки здесь никогда не превратят в бряцающие доспехи, ибо каждому известно: скромность дана человеку лишь затем, чтобы прикрывать его бесстыдство.
И любитель чудес, раз побывав на студии, уже не мог ее забыть до самой смерти.
А в нижнем холле, на стене, висела огромнейшая даровитая картина в золоченой раме, под названием: «Баран смекалистый», и все кругом благоговели перед оригинальностью и смелостью ее создателя, однажды кинувшего в студийные массы клич: «Робяты, превратим екран в скульптуру!», и потому все деловые разговоры и объяснения велись всегда и исключительно на пуфиках у треугольного стола как раз под этою картиной.
Она будила мысль.
Она звала к иным свершеньям.
И не было им числа.
Ибо знания — это сила, а силе знания не нужны.
Важен вал.
Ну, а точнее, в год на студии производилось сорок девять полнометражных художественных фильмов, все с быто-романтическим уклоном, все грандиозно-эпохальные, радостно-правдивые и скучные до тошноты.
Так, впрочем, склонны были полагать лишь недруги Ежополя и личные враги творцов его культуры — сами же творцы располагали массой документов, неопровержимо говоривших, что студия издревле и навечно, по уши погрязла в творческих успехах, каковых не видел мир.
А мир и впрямь их не видал, потому что все фильмы дальше Ежополя не шли, и глупо было объяснять сей скорбный факт одними кознями проката.
По видимости, этот феномен имел другое объяснение, но о нем мудро помалкивали, делая вид, что его просто нет. Дескать, загадка века!..
А покуда, в отместку другим организациям, фильмы соседних киностудий на городские экраны тоже не пускали — шли только местные картины, однако люди необразованные смотреть их не желали — натурально зажрались, им бы все импортные подавай, с сюжетною клубничкой, с ракурсною клюквой, а фрукт-то нынче дорогой на рынке, особливо не в сезон! — в то время как люди кинообразованные и со вкусом, естественно, смотрели их еще на студии, в процессе выделки, как говорится, на корню, и в результате кинотеатр пустовал.
И перед уличными экранами царило все то же каракумское безлюдье.
Можно было бы, конечно, образованных на студию и не пускать, чтоб как-то эдакую ересь оправдать, но тогда бы пришлось напрочь сократить студийный штат, разрушить павильоны и свернуть все фильмопроизводство.
Ежополь, будучи городом крупным и передовитым, на эдакую авантюру права не имел.
В конце концов нашли выход из положения: зрителей начали по билетам за тройную цену пускать прямо на съемки, причем — и это важно! — съемки фильмов исключительно многосерийных (тут уж отцам города пришлось срочно, в интересах резкого подъема массовой культуры и повышения культурного народного досуга, пересмотреть на годы вперед планы ежопольского кинодела), и в результате такие мелочи, как монтаж, озвучивание, худсоветы и прокат, сами собой отпали.
Плохих картин, действительно, не стало.
А чтобы гости Ежополя не роптали на девственную и пыльную пустоту экранов, газеты каждый день писали (а обязательные очевидцы подтверждали), что, де-мол, вышел фильм такой-то, но, по причине всевозможнейших достоинств и несравненного своеобразия, отправлен сразу в Канны, на кинофестиваль, где, увы, и потерялся. Как только найдут, непременно дадут премию, вернут в Ежополь и всем покажут.
Пока еще такого не случалось. Международные жулики работали цепко.
Творцов кино сложившаяся ситуация устраивала — дальше некуда. В конце концов именно они и стали виновниками всей этой кутерьмы.
Мировые знаменитости, вроде режиссеров Бабалеу, Парашметова, Физрукера, сценаристов Чужаков-Безродных, Плешоедова, Турухана и соавторов, операторов Котуха, Куксопсурц-Житопера, Пчелкинда, сестер Гракх и Китовраса, помрежей Тхакакова и Тхайцукова и Завертайло, художника Кустанаки, осветителя Потяги, который, кроме того, что он Потяга, ничего другого о себе сказать не мог, а также актеров Беложбана, Яйцеватого, Эсмеральды Блудной, Векторины Сеник, Членских-Взносова и других, — так вот, все эти мировые знаменитости, дошлые до всяких козней Голливуда, чинимых им Ежопольской кинофикацией, безумно были рады и данное нововведение праздновали третий год подряд — творческими взлетами и лихими бардаками.
А кто-то даже предложил при киностудии организовать Острог благородных девиц, где юных романтических актрис отучали бы от разврата и привлекали к усвоению хороших манер, должных этот разврат, на равных, заменить — ну, словом, наподобие столичного киноинститута.
Затея, правда, провалилась.
От засилья деликатности и такта кинодело стало быстро вырождаться и хиреть.
Экранному (а теперь уж — и публичному) искусству натурально претили дерзания творчески воспитанных натур.
Когда же прикинули, что сталось бы, открой при студии всеобуч, то непотребный ужас всех объял, и лавочку пришлось по-быстрому свернуть.
И снова кинодело пышно зацвело, так что, найдись свой ежопольский Жорж Садуль, говорил бы он о нем любовно и до бесконечности.
Но не было в Ежополе Садуля!..
В центре Ежополя, неподалеку от дома Горсовета, дабы от столицы и от времени не отставать, но при том и потрясать воображение туристов (особливо инородных, коим искони у нас привет и ласка), недалече от девятого вокзала и Помойницы Христа Спасителя, в самый распрекрасный всенародный праздник был воздвигнут Царь-компьютер.
Следуя идущей из веков традиции, размеры ему придали громадные и, все по той же вековой традиции, как столичные колокол и пушку, долго отливали из непривозного чугуна.
И более всего экскурсоводы, подводя к очередной жемчужине Ежополя балдеющих туристов, напирали на невероятный вес компьютера — две тысячи одиннадцать пудов.
Эдакой махины не было в мире нигде.
Понятно, наподобие других великих исстари чудес, этот компьютер тоже не работал, хотя раз, еще вначале, что-то в нем и брякнуло отменно.
Говорят, большой кусок чугунной памяти от напряженья треснул.
Это, говорят опять же, сталось в тот момент, когда компьютер взялся рассчитать бюджет Ежополя на новые сто лет.
Но — не об том сейчас рассказ. Продолжим. Сотворила Царь-компьютер в честь мирного лыжного пробега Брест-Гаваи-Диксон-Тринидад-Ежополь передовая по пытливости исконной мысли ремонтная Вышнеторчковская мастерская, каковая в несравненное свое творение вложила все возможные (непривозные, снова подчеркнем!) новинки прогрессивной кибернетики — от деревянных счетов до гремучих арифмометров с четырнадцатью ручками вращательного управления и тридцатью окошками для разных, исключительно синхронных вычислений.
И все это — в лучших традициях славных мастеров, — в чугуне.
Как Царь-компьютер волокли в Ежополь — просто так словами не опишешь.
Четырнадцать лет и два дня его перли в несравненный город, и бедовое событие это прозвали в последствии гордо и ласково: «Волоком века».
Много мелких городов и деревень пришлось стереть с лица земли, но — ничего, зато и карта, обновившись, вдруг похорошела: Подъежополье в натуре словно раздалось…
Сам Царь-компьютер был исконных форм — шатрово-купольный, золотоглавый, с барельефами Вучетича и разными хорошими словами по бокам — все больше из наследия Индиры Ганди, протопопа Аввакума и речей ретивых отцов города.
Говорят, даже Илюшка Глазунов приехал раз, несмело, весь в слезах, подполз в потемках к Царь-компьютеру и, треснувшись головкой об него, сказал: «И все…»
И, говорят, Ясирка Арафат — дня за три до того, как его вздернули в Анголе, как заезжего полинезийского туриста из ЮАР — здесь тоже тайно преклонял колена и просил у друга своего Всевышнего, чтобы Святыню непременно оснастили эдаким вот Царь-компьютером — для пущей достоверности.
Да много говорили! Разве все упомнишь, ну и сестрам милосердия от экскурсоводства не велели лишку вспоминать.
Однако же вернемся к нашему Царю…
Многоместный мавзолей пришлось, конечно же, убрать, чтоб впредь своим присутствием не осквернял прогресс, любимый всеми, и не мешал стоять такому чуду: после долгих размышлений валютную гостиницу, не разбирая, вывезли на Соловки и там свалили, хоть норвежцы и большие деньги предлагали за нее.
Но свой патриотизм, естественно, взял верх. Зачем делиться достоянием с чужими? Пусть лежит.
А между тем в Ежополе большую славу обретал чугунный Царь-компьютер.
Многие туристы приезжали с разных континентов, крякали, качали головами и завистливо шептали: «Вот прогресс — так уж прогресс! Нам и не снилось!»
Ну, отребье городское тоже бормотало что-то, да кто слушать будет!..
Вот когда отребье ихнее трепалось — это да, тут в прессу шло и к постаменту выставлялось.
Славно, радостно! Опять Ежополь всех на свете обскакал, и уж в который раз!
Тут и врагам, как говориться, нечем было крыть. Ведь отобрал Ежополь мировой приоритет, вернул домой.
Об этом памятнике века тотчас же в столицу сообщили: мол, и мы не лыком шиты.
Как столица реагировала — точно неизвестно. Видимо, никак. Или, напротив, слишком нервно, на таких повышенных тонах, что отдавало ультразвуком, а его покуда человеческое ухо слышать не умеет.
Так или иначе, но в одну особо темную и слякотную ночь Царь-компьютер вдруг исчез, как в воду канул.
И уже довольно скоро все прилавки города ломились от наплыва роликовых и простых коньков — ядреных, из непривозного чугуна.
Ежополяне лишь руками разводили, а дотошливым туристам объясняли: «Царь-компьютер — это ж чудо нашей мысли. Вот он в мысль и вышел. Весь».
В свете грандиозных перспектив и прочих ускорений интересной жизни, в одночасье узаконенных в столице, город Ежополь надумал перестроиться совсем.
А как?
Что-то популярное и вроде подходящее отцы города в газетах иногда читали и даже с обстановкой на планете приблизительно были знакомы.
И тогда мэр Ендюк смекнул: повсюду есть теперь безъядерные зоны, даже где-то по соседству с бывшей Абиссинией, а вот чтоб дома учудили где-нибудь такую — как-то не слыхать.
Так, может, достославному Ежополю той самой первой ласточкой и предначертано быть? Всем — в пример, всем — в назидание…
«Какая зона?! Где живете? — простонали из столицы. — И какие еще ласточки?! Куда лететь собрались?»
«Никуда», — ответили конфузливо отцы, но мысль засела крепко.
И тогда, презревши гласность и цензуру, они просто тихой сапой побратались с Антарктидой, где, как всем известно, вроде бы спокойно, а местный хладокомбинат именовать отныне стали вовсе не казенно и с отеческой любовью: «Логово мира». И всех обязали есть мороженое трижды на день.
Вот о том, как горожане любят сласти, все-таки столицу известили. Мол, такая жизнь пошла, так хорошо, покой — везде!..
Да, славен был своими делами и людьми несравненный город Ежополь. Мировой был город.
И отцы его порешили сей факт увековечить.
Из Карелии (опять же — волоком, как и положено в наш героический двадцатый век) приперли громаднейшую глыбу гранита и свалили ее на главной площади.
Два года ее разглядывали и качали головами.
Затем прибыл столичный ваятель, сутки совещался с мэром, потом установил вокруг надежные заборы и леса и полез наверх, на глыбу. Жил он на ней неделю.
Доблестные горожане стойко ждали.
И, наконец, настал тот день.
Леса убрали и заборы повалили.
Все таращились на глыбу.
Но к ней не прибавилось ровным счетом ничего. Ни барельефов, ни других изящных форм.
Только часть скалы была стесана, и в том месте глубокими и ровными печатными буквами было прорублено:
И больше ничего. Город Ежополь себя увековечил.