Ваш ребенок может сопровождать вас куда угодно, если вы будете относиться к этому спокойно и хорошо подготовитесь. Если вы организованны и уверены в себе, то совместное времяпрепровождение с ребенком может доставить вам много радости. Чем раньше вы начнете выносить его из дома, тем лучше.

Доктор Мириам Стоппард.

Новая книга по уходу за новорожденными.

— Природа-мать — мелочная, злобная, двуличная сука! — бормотала Мэдлин, устраивая поудобнее гигантскую прокладку, подхватывая младенца и отправляясь в универмаг «Харродз» за черносливом для облегчения своих страданий от послеродового запора. Каждый шаг давался ей с трудом. — Настоящая Леди Макбет с автоматом Калашникова.

В зеркалах мраморного фойе этого чудо-универмага, выстроенного в форме замка с куполами и привлекавшего туристов так же сильно, как Мекка привлекает мусульман, Мэдди наткнулась на свое отражение. Пришелец с планеты Юк вернул ей изумленный взгляд. В цветастом комбинезончике, который она не помнила, как покупала, угадывались очертания ее расплывшегося тела.

«Не переживай, дорогуша, — обещали ей акушерки. — Как только родишь лялечку, твое тело сразу же подтянется до обычных размеров!»

Да, конечно! Разве что ко времени проведения конкурса на звание Мисс Остеопороз, Самое Эффектное Искривление Позвоночника.

Со дня родов прошел целый месяц, а живот все так же дрябло свисал. И еще у нее появились бедра. До беременности их никогда не было. Казалось, что к ней с обеих сторон пристегнули по коляске от мотоцикла, которые двигались вместе с ней, куда бы она ни пошла. Ей были нужны утягивающие колготки, только для всего тела. Ее надувшиеся груди болели так, что она не могла ходить против ветра. Правда, в данном случае глагол «ходить» мало отражал сущность ее способа передвижения. Словосочетание «передвигать ноги» гораздо лучше подходило для этой цели. Медсестры в отделении, где лежала Мэдди, велели всем молодым мамам кормить ребенка только одной грудью, меняя их при следующем кормлении. В результате Мэдди стала кривобокой и приобрела на плечах такие глубокие вмятины от бретелек лифчика, что их могло исправить только вмешательство пластического хирурга.

Мэдлин повернула налево и захромала через отдел косметики, как набивший седельные мозоли Джон Уэйн в каком-нибудь второсортном фильме. К вагинальному кровотечению, которое само по себе было уже достаточным испытанием, добавились «крылышки» гигиенической прокладки «Котекс», которые почему-то отклеились от белья и намертво прилепились к волоскам в промежности. С каждым шагом Мэдди проделывала себе радикальную депиляцию в зоне бикини. Такова жизнь! По крайней мере, эти ощущения отвлекали ее от ноющих шрамов после перинеотомии. В тот момент, когда хирург коснулся скальпелем ее промежности, из его уст вырвалось самое неприятное в этой ситуации слово: «Упс!» Теперь у нее на прокладке появлялись сгустки крови размером не меньше хорошего куска мыла, будь оно неладно.

Семеня и морщась, Мэдди мысленно костила на чем свет стоит все изображения благой Мадонны с младенцем, вместе взятые. Почему-то ни на одном из них не видно, как Мария плачет от боли из-за спазмов, потрескавшихся сосков, мастита, запора или геморроя, который ее подруга Джиллиан нежно называла «тыльные гроздья». Она также не помнила, чтобы где-нибудь изображалось, как у матери лезут волосы, портятся зубы или что она чувствует, когда младенец сосет грудь и в ответ на это у нее резко сокращается матка. Вот что Мэдди имела в виду, когда называла Мать-природу мелочной, злобной и определенно двуличной сукой. Именно так. Господь, видно, от души позабавился, создавая женщин.

— Не желаете попробовать? — В лицо Мэдди уперлась наманикюренная рука с дразнящим воображение флаконом, в котором плескалась прозрачная жидкость, а на этикетке значилось: «Тестер». — Управляйте своей жизнью! — промурлыкала стройная продавщица, прямо-таки излучавшая энтузиазм и эйфорию.

Мэдди выпрямилась и перенесла свой вес на пятки.

— Детка, я только что родила ребенка. Сейчас я не могу управлять даже собственным мочевым пузырем.

Энтузиазм померк. «Хорошо пошло», — подумала Мэдди. Устраивая поудобнее маленькое горячее тельце малыша, она поздравила саму себя с успехом. «Харродз» был первым местом, куда она отправилась после рождения Джека. Ее мозг долго находился в спячке и подвергался яростной атаке гормонов, но теперь он медленно возвращался к жизни. Мэдди расправила плечи, отобрала у растерявшейся продавщицы тестер с духами, направила пульверизатор на шею… и, только щедро оросив себя, поняла, что это не духи, а крем для рук. Размазывая по себе толстый слой пены, напоминавшей клочковатую белую бороду, Мэдди направилась нетвердыми шагами невыспавшегося человека в сторону гастронома. «Боже мой, — думала она, — ну кто еще умеет так развлекаться?»

Лабиринт Хэмптон-Корта казался детской забавой по сравнению с «Харродз». Мэдди в замешательстве обогнула Эйфелеву башню из фруктов всяких видов — в желе, сахаре и коньяке, обелиски из причудливых бисквитов и хлебцев. Она пробежалась по всему этому великолепию жадным взором и выбрала свою скромную упаковку чернослива.

Мэдди присоединилась к покупателям с их тележками, стоявшими в хвосте очереди, напоминавшей удава-констриктора. Его голова угадывалась где-то около касс. Мэдди поправляла резинку своих потрясающе сексуальных трусиков, которые легко могли стать тентом над местом собрания секты возрожденцев, когда почувствовала, что ей на ногу что-то капает. Она с подозрением осмотрела чучела гусей и шотландских куропаток, свисавших с керамического потолка. Лишь спустя пару минут она поняла, что капает с ее собственной груди. На ткани образовалось мокрое пятно, сквозь которое пробивался настоящий молочный гейзер. На нее начинали глазеть окружающие. Она стала похожа на беженку со страниц «Экзорсиста». Мэдди казалось, что у нее сейчас закружится голова, и все перед глазами подернулось молочной пеленой.

— Э… небольшие расхождения в вопросах спроса и предложения, — попыталась она объясниться перед мужчинами в костюмах в тоненькую полоску, которые, откашливаясь, боком ретировались в другие очереди.

«Красота, твою мать, — адресовала свои мысли Мэдди мрачному стаду пингвинов во фраках, рекламирующих отдел замороженной продукции. — У меня недержание с одного конца и запор с другого!» Ее мокрые соски начали пульсировать, и она с трудом вспомнила совет акушерок носить с собой замороженную фасоль. Быстро выкопав упаковку «Бердз-ай», она запихала ее себе в бюстгальтер. «Нет, такая смекалка дана не каждому! Как все-таки трудно все удерживать в памяти! — философствовала Мэдди. — Осталось теперь найти еще одну чертову упаковку, пока…»

Магазин закрывался раньше обычного, и покупатели со своими тележками продвигались к кассам с грацией и целеустремленностью иракских танков на маневрах. Внезапно до Мэдди докатилась волна человеческого напряжения, и она услышала женский крик: «Держите вора! Моя сумочка!»

Мэдди споткнулась в толпе, резкий рывок разбудил Джека, который сначала захныкал от испуга, а затем разразился громогласным воплем. От его криков молоко потекло еще сильнее, и матку стиснул очередной спазм. Вторая грудь, из сочувствия, тоже стала истекать молоком. Она должна была покормить ребенка. Ей представилось, что вокруг нее распростерлась Сахара с ее нестерпимой жаждой и зноем, образовав особенную климатическую зону. Все ее тело и лицо покрылись потом. Мэдди сковала паника, она с трудом удерживала равновесие, а толпа увлекала ее в неправильном направлении. Стараясь защитить маленькую головку Джека одной рукой и расчищая себе путь другой, Мэдди устремилась к выходу. Вылетев в фойе, она опустилась на пятнистые мраморные ступени, сжала зубы и вложила нежный сосок в рот Джеку, который тут же впился в него хваткой электрической точилки для карандашей.

— Мадам! — Вывернутые и топорщащиеся во все стороны щетки эполет портье подрагивали от негодования. — В торговом комплексе «Харродз» существуют строгие требования к одежде посетителей.

Мэдди успела стать экспертом по части кормления грудью. В этот момент она внезапно увидела себя глазами этого портье: мокрые пятна от молока, серый бюстгальтер для кормления, который так же вызывал интерес и привлекал внимание, как и ортопедический ботинок.

— В лактации это самое неприятное, — улыбнулась она, извиняясь. — Твоей одежде постоянно наносится непоправимый урон.

Портье смотрел на нее пустым, ничего не выражающим взглядом.

— Требования в основном касаются того, что посетители должны оставаться одетыми. Ближайшая дамская комната находится на первом этаже.

— В ближайшей дамской комнате просят целый фунт за то, чтобы просто пописать. Кроме того, — добавила она, — ты бы сам захотел есть в туалете?

Портье выдвинул вперед свою недоразвитую челюсть.

— Политика магазина запрещает присутствие в нем неприлично одетых граждан.

Перед ней стоял молодой, с гонором, с назревающим прыщом на горбинке носа, обладатель набора вырождающихся генов.

— Интересно, а разве политика магазина не позволяет продавать в нем бюстгальтер для кормящих матерей, чтобы сделать процесс кормления грудью более приемлемым для общества, красавчик?

После этих слов улетучился всякий намек на профессиональность.

— Да что ты говоришь, вымя ходячее. Все, корова бешеная, посидела — и хватит.

На тот случай, если до нее не дошли его слова, портье железной хваткой вцепился в ее локоть и рванул вверх.

Поместив палец между бархатными губками младенца и грудью, Мэдди вынула сосок у него изо рта. Еще не вполне сформировавшееся лицо Джека сморщилось от ярости. Он разразился воплем, похожим на звук самолета, заходящего на Гатуик. Его кишечник разверзся, как бомбовый отсек. На подгузнике появилось желтое пятно угрожающих размеров и немедленно испачкало руку Мэдди.

— Позвольте мне только переодеть его, — взмолилась Мэдди, — и я сразу же уйду. Хорошо?

Портье, которому, судя по всему, было уже поздно брать уроки хороших манер, лишь толкнул ее в направлении дверей.

Мэдди прижала одной рукой к себе ребенка, а другой торопливо засунула грудь обратно в эластичный гамак, который теперь служил ей бельем. «Эй, посмотрите на меня, разве я не образец утонченности и изысканных манер, — подумала она. — Даже не пытайтесь мне подражать! Это — дар!» Уворачиваясь от портье, она ухитрилась сделать прощальный жест — запустила в портье промокшей накладкой для груди. Та водрузилась на вышитую золотом эполету, придав ее хозяину исключительно нелепый вид, и лишь спустя время упала к ногам этого мастодонта.

Низкое свинцовое небо сочилось дождем. Мимо Мэдди и Джека проехал «ягуар» с мерцающим платиной номерным знаком и обдал их брызгами. Мэдди прикрыла Джека от токсичных выхлопов такси и бросилась сквозь изморось навстречу клаустрофобной тесноте и теплу станции подземки. Она запихала свой билет в отверстие хромированного турникета, расположенное как раз на такой высоте, чтобы раскрыть незажившие швы от перинеотомии. Пока обдумывала, как ей с наименьшими потерями пройти через перекладину турникета, она почувствовала, как ей заломили за спину руку. Мэдди живо развернулась, приподняв колено в боевую стойку и готовясь дать отпор, но тут же узнала псевдогражданскую одежду нападавшего — слишком новая футболка, выглаженные джинсы, желто-коричневая кожаная куртка, которая еще ни разу не бывала под открытым небом… Ну что ж… Мэдди знала только один вид живых существ, которые одевались в овечью шкуру.

Детектив службы безопасности магазина приволок Мэдди обратно в «Харродз». В офисе, в который он в конечном счете ее затолкал, уже сидели профессиональный бюрократ и чернокожая женщина зрелых лет. Улыбнувшись входящей Мэдди, она обнажила поблескивающий в переднем зубе бриллиант.

— Боже милостивый! — прогудела она. — Мало вам было задержать бедную пожилую женщину, которая никому не мешала, так вы взялись за беспомощную девочку и ее кроху! Позор! Как вам не стыдно!

Это была очень большая женщина с расширяющейся книзу фигурой. Крутизна ее форм внушала трепет и уважение. Если ее представить себе в виде карты Англии, то ее сумка вполне могла бы уместить Ирландию, и детектив утверждал, что там было полным-полно краденых вещей. Женщина приветственно подняла вверх ладонь розово-оранжевого цвета и прогудела: «Мамаша Джой!»

В это время детектив копался в вещах Мэдди. Она совершенно не помнила об упаковке с черносливом, пока он не вытащил ее на свет с торжествующим видом.

— О боже. Послушайте, я собиралась за это заплатить, но…

Тут захныкал Джек. Мэдди снова расстегнула кармашек на левой чашечке ее бюстгальтера. Он с нетерпением ухватился за сосок.

— Мне нужен один из этих… как они называются? Сигнальные браслеты? Там должно быть написано: «Кормящая мать с дефицитом мозговой деятельности. Обращаться с осторожностью».

Мэдди прекрасно знала о своих достоинствах: она обладала утонченностью падающего фортепьяно и культурным изыском скотовода (дерьма в коктейле), но в то же время была добра, естественна и искренна, как блики солнца на заднице купальщицы на пляжах Бонди-Бич. Детективы не могли этого не видеть. Только она собралась разыграть наивную дурочку, как офис наполнился незабываемым ароматом лосьона после бритья недавнего портье. Огромное пятно на плече добавляло последний штрих к его портрету.

— Это та самая женщина? — спросил его детектив.

— Да, Гив. — Портье держал между брезгливо вытянутыми указательным и большим пальцами бледную, мокрую подушечку накладки для груди.

— Ой, да ладно вам! Я бы обязательно заплатила, если бы ваш мордоворот не вытолкал меня на улицу!

— Да я не трогал ее и пальцем!

— Как же. А у Элтона Джона на голове растут собственные волосы.

С момента своего рождения Мэдди становилась все саркастичнее с каждым днем. Если любовь была наркотиком, то Мэдлин Вулф можно было считать профессиональным ночным химиком. Правда, эти времена уже в прошлом. Мэдди решила, что мужчины ее больше не интересуют. Она изменилась, и ей нравилось ее теперешнее «я». Даже ее последняя стрижка шла ей как-то по-новому.

— Не желаете позвонить отцу ребенка? — представитель «Харродза», тронутый довольным чмоканьем Джека, подтолкнул ей телефон через огромный стол из органического стекла.

Мэдди так расхохоталась, что чуть не подавилась. С момента ее последней встречи с Алексом прошло уже около месяца. Последними словами, которые она услышала от него в послеродовой палате, были: «Будем поддерживать связь!» Она открыла рот, чтобы ответить детективу, но тут ее губы искривились, подбородок задрожал, а она с трудом удержалась от всхлипа. Дело было даже не в том, что она по-прежнему любила Алекса. Просто страдающий от зависимости человек всегда проходит через период ломки. Ей с каждым днем становилось все лучше. Теперь она могла не думать о нем целых несколько секунд!

— Не рассчитывай на то, что слезы помогут тебе выйти сухой из воды, — прорычал портье. — Рыдаешь — значит, виновата.

— Не смешите… — Мэдди старалась взять себя в руки, — меня. Все дело в ребенке. Я плачу даже над рекламой питания для щенков. Я плачу в кино… даже во время анонсов.

— У девочки явно послеродовая депрессия, — значительно объявила Мамаша Джой.

— Да нет у меня никакой де-де-прессии, — всхлипывала Мэдди.

Она изо всех сил старалась принять надменный вид, что было довольно трудно, учитывая потеки туши на лице и молока на одежде.

— Детка, ты выглядишь печальнее, чем вибратор на солнечных батарейках в дождливый день.

Джек начал извиваться и хныкать. Мэдди уложила его на вытянутые руки, путаясь собственной неумелости. Она любила его больше самой жизни, но отчаянно жалела о том, что к ребенку не прилагалась инструкция по применению и уходу.

— Да вас просто засмеют в суде, — фыркнула Мамаша Джой на нерешительного представителя универмага и профессионально безразличного детектива. — Ха! Не говоря уже о газетах… — Шотландия подскочила и врезалась в Уэльс, подчиняясь бешеному ритму землетрясения смеющегося тела.

— Хватит выделываться, и быстро берись за чертов телефон! — встрял портье.

Этот парень обладал обаянием, способным начисто отбить всяческое влечение к мужчине как к виду.

— Давай-давай. Звони. Этот звонок особенно понравится «Де Бабилон», тем более сейчас, когда они пытаются занизить уровень преступности среди чернокожих.

Пока детектив и представитель магазина совещались, Мамаша Джой наклонилась и ее большой яркий рот с бриллиантом оказался рядом с лицом Мэдди.

— Когда на улице льет как из ведра, — хрипло прошептала она, — бери с собой зонтик.

Подхватив Джека в свои большие ручищи, она живо освободила пространство на столе и сменила ему подгузник. Потом она положила его к себе на колени и стала массировать ему спинку мягкими, успокаивающими круговыми движениями. Потрясенная ловкостью этой крупной женщины, Мэдди с благоговением коснулась маленькой головки сына. Как и в начале любого романа она нервничала и была полна идеалистических представлений. Ее любовь была иррациональна, без примеси фамильярности или умудренности опытом. Она уже целый месяц была матерью, но по-прежнему воспринимала ребенка как драгоценный аксессуар… в данном случае к преступлению.

— Подозреваю, что за это дело вас вызовут в Букингемский дворец, мальчики! — В том месте, где положено находиться нитке жемчуга, шею Мамаши Джой украшали роскошные складки жира. Когда она смеялась, они перекатывались и подрагивали. — Несчастная начинающая убийца и женщина в возрасте менопаузы! Хи-хи-хи-хи!

Звучная отрыжка младенца, которого она передала трепещущей матери после своего высказывания, поставила в конце него жирный восклицательный знак.

Потерпевший безоговорочное поражение от ядерной смеси слез и сарказма представитель «Харродза» написал на формуляре Мамаши Джой: «Не требует применения дальнейших мер».

— Ничего себе менопауза! Наверное, самая длинная из известных в истории медицины! — провыл он. — Тебе бы обратиться в долбаную Книгу рекордов Гиннесса по менопаузам.

Мамаша Джой выдала салют двумя пальцами из своего личного набора драматических жестов.

— В магазин больше не суйтесь, ни одна ни вторая, — мстительно произнес представитель универмага, стараясь сохранить лицо.

На этом все могло закончиться, если бы детектив, собиравший вещи Мэдди, не наткнулся на кошелек. Подобно маленькому коричневому сумчатому детенышу, он прятался на дне детского рюкзачка-кенгуру. Когда детектив извлек свою находку из теплого укромного местечка, Мамаша Джой вскочила на ноги.

— Господь всемилостивый! Это подстава!

Ее огромное тело не просто дрожало от гнева, оно бушевало и вулканировало от ярости. Мужчины отпрянули назад. Из-за ее резких движений из-под юбки показалась ловко упрятанная сумка. Мамаша не успела водрузить ее на прежнее место, и тряпичный тайник выскользнул на пол, рассыпав все свое содержимое по ковру. Мамаша Джой разразилась убийственной бранью.

Портье торжествовал. Он поправлял одежду и распушал эполеты.

— Господа, кажется, пришла пора пригласить Старика Билла.

Счастливый младенец сопел и вертел розовым личиком рядом с грудью матери, не осознавая, что судьба только что вручила им обоим билет в один конец. Место назначения — Далекие Дали, дальше не видали.

«Застегните свои памперсы, нас будет сильно грясти по дороге…» — пронеслось в голове Мэдди.

— Итак, офицер, — уставший сержант поднял глаза от своих записей и обратился к молодому констеблю, который привел Мэдди на допрос. — Что натолкнуло вас на мысль о том, что подозреваемая является нелегальной беженкой?

— У нее неправильное произношение.

Мэдди хрюкнула и рассмеялась. Джек тоже улыбнулся. Скорее всего, ему просто приснилось что-то приятное, но Мэдди хотелось думать, что он сумел оценить юмор.

— Вы осознаёте, — продолжал бубнить сержант, — что обнаружение у вас краденого товара является причиной вашего задержания в полицейском участке?

— Но я всегда так одеваюсь! — Мэдди решительно отказывалась серьезно воспринимать сложившуюся ситуацию.

— Вы осознаёте, что отказ сотрудничать с представителем полиции в настоящий момент может негативно отразиться на вашей мере пресечения? Что вы мне на это скажете?

— Я скажу, что вам следует немедленно арестовать этот приговор и осудить его на пожизненное заключение.

Сержант потер выцветшую бровь.

— Ну что, начнем все сначала? Как ваше имя?

Мэдди уставилась на пластиковый стаканчик с остывшим кофе. Полицейский участок в Челси со своим старым кафелем очень напоминал обшарпанный общественный туалет.

— Род ваших занятий?

— Я мать.

— Вы — работающая мать?

Вот уж смехотворное заявление!

— Нет. Как мать Тереза. Послушайте, можно я пойду домой?

— Где находится ваш дом? Адрес?

Сейчас самым подходящим местом жительства для нее была Сибирь и подобные уютные уголки планеты.

— Извините, я не могу вам этого сказать.

Она не ставила перед собой цель вывести из себя этого несчастного человека: ей просто нельзя было открывать полиции местонахождение квартиры Джиллиан. Джил Касселс успела посетить больше банков, чем Нед Келли, и так же, как он, лучше проявляла себя в опустошении счетов, чем в их пополнении. Ее любовь к торговой марке «Версачи» постоянно натыкалась на непреодолимые финансовые преграды. Мэдди находила странным тот феномен, что человек может обанкротиться, стараясь накопить деньги. Джиллиан разыскивали в связи с мошенничеством с кредитными карточками, но Мэдди была уверена в том, что на счету ее лучшей подруги найдется еще парочка-другая неблаговидных дел.

Немая сцена, которую разыграла Мэдди, скоро привела ее в комнату для допросов. Она села за стол и сконцентрировала внимание на окурке, торчащем из наполовину съеденного кебаба, который лежал возле ее ног. Каждый раз, когда дверь в комнату открывалась, перед ней появлялся старший по званию офицер. Это действо напомнило Мэдди матрешек, сидящих друг в друге. Сейчас перед ней сидел самый большой и самый старший из всех офицеров, а над его головой висел целый дирижабль сигаретного дыма. Мужчина был упакован в темный костюм, который обычно надевают на похороны, и полиэстерный галстук, а под мышками у него явно проступали влажные пятна от пота. Ему не нужно было открывать рта для того, чтобы Мэдди поняла, что перед ней настоящий волк в овечьей шкуре.

Он сверлил ее холодным мрачным взглядом.

— Ты знаешь, кто я такой?

Мэдди вытерла с глаз долетевшие до нее мелкие брызги слюны.

— Э… президент Банка Слюны?

— Регионального подразделения криминальной полиции. Сержант Слайн. Руковожу операцией «Большая Медведица» (Большой вор). Занимаюсь расследованием деятельности иностранных бандформирований, в основном алжирских и нигерийских, но раньше было много австралийцев. Они работают сезонно. Как туристы. Их трудно поймать. Делают дело — и домой. В тот же день. Все. Никаких улик. — Во время его механического объяснения дымовой дирижабль медленно выплыл из-за его головы, и на этом месте немедленно образовался другой, такой же. — Если тебя депортировать, ты просто отправишься домой на каникулы на деньги налогоплательщиков и потом вернешься по фальшивым документам. У тебя паспорт есть? — Ни дать ни взять тевтонский рыцарь. — Имя в бумажнике — вымышленное? — Картинке недоставало только высоких сапог и применения грубой силы. — Как зовут главаря вашей шайки? Сколько краж вы совершаете за день? Четыре? Шесть? Что ты получаешь за бумажник? Две-три тысячи за смену?

Мэдди смотрела на медленно вращавшиеся бобины настольного магнитофона. В комнате было достаточно записывающей аппаратуры, чтобы создать новый альбом «Битлз» «Воссоединение». Она никак не могла поверить, что это все происходит с ней. Мэдди всегда считала себя «везучей». Не считая проблем с мужчинами (вот уж настоящая тавтология!), самыми большими неприятностями в ее жизни были размокшие гренки в салате, отсутствие туалетной бумаги в общественном туалете и начало месячных в разгар ночи страсти. Эта женщина родилась в рубашке.

— Как у тебя хватило наглости использовать ребенка? — Джек в это время крепко спал на руках у Мэдди. — Он хотя бы твой или ты берешь его напрокат в Ист-Энде?

Подобное утверждение нарушило спокойствие Мэдди.

— Разумеется, он мой!

Желтые волчьи глаза Слюнометателя прожгли ее насквозь.

— Так ты у нас одинокая мамаша? Что, думала, что «овуляция» — это название молочного коктейля, который ты пьешь перед сном?

Остальные полицейские, находившиеся с ними в комнате, подхватили его самодовольный смех нестройным хором смешков и хихиканий. Мэдди пристально посмотрела на офицера Слайна. Он представлял собой такой тип мужчин, который пал бы первой жертвой каннибализма в случае крушения вашего самолета в Андах, даже при наличии достаточного количества пищи.

Полицейские матрешки отошли в сторонку, чтобы дать своему предводителю доступ к друг ой стороне стола. Без всякого предупреждения он подскочил и попытался выхватить Джека из рук Мэдди. Ребенок проснулся от рывка, бросил всего один взгляд на офицера Слайна и зашелся яростным воплем. Мэдди прижала Джека к себе, окружив своими руками как живым щитом его драгоценное тельце.

— Дети прекрасно разбираются в людях, вы не находите? — мило заметила она.

Одна из матрешек захихикала, но вид налившегося кровью лица Слайна тут же ее успокоил.

— Допрос переносится на половину шестого, — произнес он, нажав на кнопки магнитофона, напоследок метнув на Мэдди ненавидящий взгляд.

— Путь социальные работники заберут у нее это чертово отродье! — приказал он. — Какая из тебя мать? Что, когда очухалась, было поздно для аборта? Конечно, что тут думать… Держу пари, работаешь на панели. Твой сутенер принуждает тебя к постоянной сексуальной активности, да?

— Да нет, — шутливо отмахнулась она. — Какая активность? Я просто лежу на спине!

Сержант Слайн ударом размозжил свой кофейный стаканчик. Пластик хлопьями разлетелся по полу. У Мэдди появилось смутное предчувствие, что дело добром не кончится.

— И не мечтай, что тебя выпустят под залог. Ты не называешь своего имени, не даешь адреса, одета как проститутка, и мы еще не проверили твой иммиграционный статус.

Если он плюнет на нее хотя бы еще раз, она признается в участии во взрывах в Бирмингеме.

— Послушайте, — вздохнула она, смиряясь. — Я была в «Харродзе». Я помню только, что там кто-то кричал и была целая прорва народу. Наверное, вор просто спрятал кошелек в детский рюкзачок. Я провинилась только тем, что забыла заплатить за упаковку чертового чернослива. Я очень устала. Если это какой-то розыгрыш, то, может, мы на этом закончим?

— А закончим мы тем, что до суда отправим тебя в тюрьму Холлоуэй. Если бы бросила валять дурочку и назвала нам кое-какие имена, мы могли бы заключить сделку.

Мэдди с трудом удержалась, чтобы не рассмеяться в голос. Единственная решетка, за которой ей приходилось бывать, служила подставкой для бокалов хереса. Самыми противозаконными поступками на ее совести были отказ делиться рецептом печенья, бегство со стоянки, где она помяла чужую машину, и присвоение авторства блюд из кулинарии «M&S». Хорошо, еще был случай, когда она использовала туалетную кабинку для инвалидов, чтобы заняться сексом с Алексом. Но им тогда срочно требовалось место для уединения! Мэдди вообще была из тех людей, которые стыдятся носить бейсболки с названием или эмблемой города, в котором они не были. Даже играя в монополию, она никогда не вытягивала карточки с надписью «Тюрьма».

Она решила, что с нее хватит.

— Меня зовут Мэдлин Вулф, довольны?

— Откуда нам знать, что ты не вешаешь нам лапшу на уши?

— Я вас умоляю! Ладно, ладно. Я дам вам имя человека, которому вы можете позвонить, чтобы подтвердить данные о моей личности. Это отец ребенка…

Как же ей не хотелось давать этот телефон! В ее списке самых нежелательных вещей звонок Алексу шел под вторым номером, сразу за усечением клитора. До сего дня этот мужчина был так же ей полезен, как… впрочем, любой другой мужик в родильном зале. Мэдди не хотела звонить ему первой, но, черт возьми, происходящее переходило уже все границы! Он хотя бы поможет ей выбраться отсюда. «Смирение — гранильный камень для характера!» — наставляла она себя. Правда, с характером у нее и так было все в порядке. Даже перебор, если верить словам многочисленных друзей Алекса, обладавших широкими связями по многочисленным классовым прослойкам Лондона.

— Ага! — оживился Слайн. — Так, значит, в этом уравнении все-таки присутствует мужчина?

Мэдди помедлила.

— Ну да. Я думаю, что с научной точки зрения его можно причислить к отряду позвоночных.

— Я должен сделать вывод о том, что вы находитесь не в лучших отношениях с отцом вашего ребенка?

Олимпийские состязания по сарказму можно было считать открытыми, и Слайн, наряду с Мэдди, претендовал на золотую медаль.

— У меня появляется желание выщипать по одному все волоски у него в паху, а затем вернуть их на место методом трансплантации с помощью тупой иглы… а в остальном у нас прекрасные отношения, — произнесла она с милой улыбкой.

— Неужели? — Слайн откинулся назад, балансируя на своем стуле и всем своим видом изображая безразличие и издевку. — Неужели это было изнасилование?..

Когда он только вошел в комнату, Мэдди неверно истолковала его близко посаженные глаза и мрачное выражение лица как признак неразговорчивости. Оказалось, что он тогда лишь присматривался к жертве. Она покачала головой.

— Если он такая скотина, — спросил он с усмешкой, — зачем же ты с ним спала?

— Не знаю… кому-то же надо было это делать.

Мэдди решила, что полицейские не оценят объяснения о том, что в Алексе ей больше всего нравились его брови. Он был первым мужчиной в ее жизни, который мог слушать «Нессан Дорма» и при этом не думать о Кубке Мира по гольфу. Он не только знал номера концертов Моцарта и обладал шестью степенями по биологии, но и действительно читал книги, указанные в списке претендентов на ежегодную литературную премию. Для Мэдди, бросившей школу в возрасте пятнадцати лет, это казалось верхом интеллигентности. Единственным тестом, который она в своей жизни сдавала, был мазок на кресле у гинеколога.

Да, это была любовь с первого взгляда. Правда, потом она присмотрелась к нему повнимательнее. Ей показалось, что у нее на сердце висит плакат: «Разбить в случае необходимости». Необходимость появилась тогда, когда Мэдди проехала полмира ради того, чтобы быть рядом с любимым, и обнаружила, что он женат и приходится счастливым отцом близнецам, а как только рассталась с ним, то поняла, что беременна.

Целая эскадра дымовых дирижаблей поднялась к потолку, прежде чем детектив снова заговорил.

— Ну что?

— Тот факт, что он обладал пенисом размером со ствол секвойи, тоже сыграл свою роль, — опасно пошутила Мэдди. — Просто удивительно. Этому дереву требуется двести лет для того, чтобы достичь того размера, на который он вырос за две и шесть десятых секунды при одном лишь взгляде на чулки в сеточку.

Лицо Слайна сложилось в гримасу горгульи.

— Хватит пороть чушь. Мне нужно его имя и номер, черт его дери. Если не будешь с нами сотрудничать, я посажу тебя быстрее, чем ты произнесешь слово «адвокат».

В ожидании Мэдди кормила ребенка. Замороженная фасоль, которую она положила в бюстгальтер, от жары превратилась в продукт, готовый к употреблению. Она вытащила один из пакетиков, разорвала упаковку зубами и съела фасоль пластиковой кофейной ложечкой.

Охранница, наблюдавшая за ней, добавила стоимость упаковки фасоли к счету за содержание Мэдди в камере.

При мысли о скором приезде Алекса на нее накатывала волна такого облегчения, которое может испытывать лишь человек, считавший, что стоит на пороге смерти, и случайно узнавший о том, что просто болен скоротечным гриппом. Дело было в том, что Мэдди запретила сердцу любить, но оно ее не слушалось. Весь последний месяц ей пришлось постоянно прикладывать титанические усилия, чтобы держать себя в руках, сравнимые лишь с попытками Паваротти уместить свои телеса в штаны неприлично большого размера. В то же время она не теряла тайной надежды снова встретиться с ним… или с его совершенно симметричным инструментом. У Алекса был один недостаток — он страдал СПО (страхом перед обязательствами). Как только речь заходила о каких-либо обязательствах, он становился осторожным, как разведчик, в голом виде перелезающий ограду, находящуюся под напряжением. Вскоре, однако, Мэдди нашла лекарство от СПО — крохотный символ их любви, тихо сопевший у нее на руках. Ее настроение приподнялось, несмотря на все обстоятельства.

Сержант Слайн вскоре вернулся с суррогатной улыбкой на лице.

— Упомянутый вами Александр Дрейк, британский естествоиспытатель-натуралист, ведущий цикла передач Би-би-си о природе, отрицает факт знакомства с вами и вашим байстрюком.

Это простое, небрежно брошенное предложение изменило все в один момент. Реальность накатила на Мэдди, как запах дешевого одеколона продавца машин. Самовлюбленный кобель! Однако называть Алекса самовлюбленным эгоистом было подобно обзыванию гнома коротышкой. Как это она забыла об эгоизме своего бывшего любовника? Он был не просто ОГРОМЕН, речь шла о явлении космического масштаба. Она готова была поспорить, что этот эгоизм хорошо просматривался с любой спутниковой фотографии, сделанной хотя бы в направлении Земли. Его можно было отнести к таким чудесам, как Великая китайская стена или коралловые рифы.

Она решила спрятать свою обиду в папку под грифом «Месть!», сопроводив ее тезисом: «Ну, погоди, ублюдок!»

— Да, я забыла вам сказать, — заговорила Мэдди, скрывая свое потрясение. — Он — действующий член Общества Анонимных Козлов.

В сотую долю секунды Мэдди ушла в глубокую оборону.

— Мне нужен адвокат, — объявила она с напором прически с начесом под струями дождя.

Нарочито медленно достав список действующих адвокатов, сержант предложил ей одну из фирм, и Мэдди препроводили в «отделение для изнасилованных». Оно было похоже на обыкновенную камеру, за исключением розового цвета, в который были окрашены стены. Возможно, это было сделано для того, чтобы насекомые, ее населявшие, были видны с первого взгляда. Там уже была женщина, которая лежала на койке и плакала.

— Мы пускаем тебя сюда только ради ребятенка, — заявила охранница с таким видом, будто делала Мэдди большое одолжение.

— Ах! Вот и сбылась моя мечта! — не удержалась Мэдди. Ей было никак не унять свое волнение.

После того как увели слезоточивую женщину, на койке их осталось всего трое: Джек, Мэдди… и ее живот. Она смотрела на своего ребенка, который сложил ручки и ножки, как мертвый жучок, и спал, не обращая внимания на свет и шум, и двигал глазами под закрытыми веками, будто бы смотря счастливый красочный сон.

Мэдди тоже попыталась уснуть, но не смогла. Она успела пересчитать целые стада кудлатых овечек, стриженных овец, бараньи котлетки… Она даже пыталась считать других навевающих скуку глупых существ: либерал-демократов, людей Нового поколения, Гари Барлоу без его «Тэйк зэт», мужчину с рекламы «Мартини» в мокрой рубашке, ее бывшего любовника, телевизионного красавчика, редкостную сволочь Александра Дрейка. Все это она проделывала в ожидании своего спасителя: орла юриспруденции Р. М. Перегрина.

Сначала в камеру вошел живот. Он тянул на третий триместр беременности, что совершенно не шло мужчине. Голова, которая венчала эту утробу, подошла бы для олицетворения национального бедствия. Над лицом цвета личинки мухи-дрозофилы торчали заросли крашеных коричневых волос, напоминавших шкуру яка, который скончался пару десятков лет назад. Почувствовав кислый запах пота, Мэдди отпрянула назад, не сумев сдержать гримасы отвращения. Руперт Монтгомери Перегрин схватил ее за руку до того, как она догадалась ее отдернуть.

— Мисс… — запнувшись, он стал искать ее имя в своих папках.

— Вулф.

— Перегрин. Эксперт по уголовному праву. Если вдуматься, то это словосочетание чем-то напоминает оксюмороны. Такие, как «равные неравенства», «обыкновенное чудо» и «живой труп». Итак, чем могу быть вам полезен?

Мэдди вытерла влажную руку об одежду.

— Полчаса в бассейне с дезинфицирующим раствором были бы очень кстати. Или джакузи с пенициллином…

— Я понимаю, здесь нет никаких условий, — ответил он, не поняв, что она имела в виду. — Но все же здесь лучше, чем в камерах.

Ее сердце ухнуло вниз. Дешевый, покрытый пятнами костюм адвоката красноречиво говорил о том, что офис его хозяина был примечателен только его неоновой вывеской. Его лучшие годы явно остались давно позади.

— Вытащите нас из этой дыры.

— Э… Это будет целиком зависеть от решения судьи…

— О чем вы говорите, у меня же грудной ребенок!

— Дорогая, должностные лица Лондона прислушиваются только к голосу своих желудков.

— Но я невиновна!

Избитое клише резануло даже ее собственные уши. Этот день быстро превращался в продолжение вестерна с плохим сценарием.

— Ну разумеется, дорогуша. — Перегрин водрузил свою тушу на койку, проигнорировав стоявший в комнате стул. Пружины кровати протестующе завыли. — Все заключенные невиновны. Причины их невиновности исключительно разнообразны. — Он стал загибать коротенькие толстые пальцы на руках: — Во-первых, плохой адвокат, во-вторых, несправедливый судья, в третьих, некомпетентные присяжные, в-четвертых, плохой адвокат, несправедливый судья вместе с некомпетентными присяжными. В-пятых, слишком хорошо одетый обвиняемый, в-шестых, слишком плохо одетый обвиняемый, в-седьмых, холодная атмосфера в зале суда. В-восьмых, слишком жаркая атмосфера, в-девятых, присяжные-расисты, настроенные против темнокожих, в-десятых, присяжные-расисты, настроенные против белых…

Мэдди решила, что Перегрин относится к тем людям, которых следует помечать предупреждением: «Вызывает сонливость».

— Дело в том, что Билль о правах не разъясняет ситуации с женской преступностью. Вся эта лос-анджелесская мода, банды «девочек в капюшонах», не дает им покоя. А после нападения женщин-бандиток на Лиз Херли они и вовсе с ума посходили. Количество женщин-заключенных неуклонно растет, и эта неутешительная статистика убедила городские власти в том, что в этом городе образовался локальный криминальный феномен.

Мэдди впала в спячку. Если бы в этот момент она сидела за рулем, то столкновение было бы неизбежным.

— Именно поэтому юридический комитет обязательно воспользуется случаем и устроит показательный процесс над такой нехорошей девочкой, как ты…

Из состояния комы Мэдди вывел вид баклажанового цвета головки, высунувшейся из ширинки адвоката. На ней лежала его рука и поглаживала член, будто любимого домашнего питомца. Этого просто не могло быть. Даже если ее жизнь в последнее время ставила ей подножки, она не собиралась падать ниже необходимого.

Убедившись в том, что привлек ее внимание, Перегрин перешел ближе к делу.

— Ни один судья не отпустит тебя под залог без наличия поручителя. Я могу найти для тебя уважаемого человека, который будет готов поклясться, что знает тебя всю свою жизнь и гарантирует твою добропорядочность на десять тысяч фунтов. В обмен на эту услугу ты, как женщина, можешь выразить мне свою благодарность…

На складке губ у него была простуда, от которой Мэдди в потрясении не могла оторвать глаз. Впрочем, это было самым приятным зрелищем из всего, что было в данный момент в камере. Может быть, это сон? Если так, то где Брэд Питт и почему она до сих пор одета? Или это какое-то астральное переживание? Да уж, конечно. Такое могло произойти только наяву.

Адвокат встал, подошел к двери и убедился в том, что она заперта. На обратном пути он обшарил глазами все сто восемьдесят сантиметров роскошного тела Мэдди с постепенно увеличивающимся удовольствием и впился взглядом в уровень груди 36D.

— Ну что ж, пора нам познакомиться поближе.

— Ну что вы, я и так прекрасно знаю, кто вы такой! На таких, как вы, и держится шоу Рики Лейка.

Перегрин захихикал, наслаждаясь сопротивлением, которое ему оказывала Мэдди.

— Сыграем в «Мистер Уобби прячет шлем»?

— А что вы предлагаете в качестве контрацептива? — осадила его Мэдди. — Свою личность?

Тон Перегрина стал менее доброжелательным.

— Похоже, ты так и не поняла серьезность ситуации, в которой оказалась. Игры кончились. В тюрьме мало у кого есть кабельное телевидение. И многие из заключенных — психопатки, лесбиянки и убийцы. — Он вернулся на кровать и воскресил свое опавшее достоинство, достав из складок трусов.

— Ладно, побаловались — и хватит, — решительно сказала Мэдди. — Покажи мне теперь свой настоящий пенис! — В два прыжка она оказалась у двери, готовая позвать на помощь через зарешеченное оконце. — За кого ты меня принимаешь?

— За идиотку, позволяющую региональному отделу по борьбе с преступностью выбирать для себя адвоката, — злорадно парировал он. — Ах, простите меня, я опять отвлекся на лирику. Не вздумай жаловаться на меня. Мать-одиночка, подозреваемая в мошенничестве и нелегальной иммиграции, кто воспримет тебя всерьез? Тут у тебя столько же шансов, сколько у Кристофера Рива, реши он снова начать ходить.

Мэдди не могла поверить в то, что день стал развиваться почти по сюжетам Кафки. Подобного рода вещи не могут происходить с такими людьми, как она. Она слушала музыку «Дезерт Айленд», пользовалась очистительными средствами от Кларина, а нанесение увлажняющего молочка перед тональным кремом было для нее настоящим преступлением. Она всерьез беспокоилась о том, сохранится ли действие двадцатичетырехчасовой защиты, обещанной в рекламе дезодоранта, спустя двадцать три часа после его нанесения. Она искала в словаре слова, значения которых не понимала. Правильная утилизация отходов была частью повседневного ритуала, наряду с массажем десен. Мэдди бросила быстрый взгляд на своего крохотного ребенка. Он шевелил ручками во сне, будто бы дирижируя невидимым оркестром… не зная о том, что партитура внезапно сменилась на «Марш висельника» Берлиоза.

«Ну что, мисс Вулф? Что будет дальше?»

Когда полицейская машина провезла Мэдди сквозь темные арочные ворота тюрьмы Холлоуэй, чувство уверенности в себе, которое она всю свою жизнь воспринимала как нечто само собой разумеющееся, покинуло ее навсегда. Судья не отпустил ее под залог, и поэтому ее с Джеком смешали с остальными заключенными. До этого Мэдди видела такой потерянный, отстраненный взгляд только у овец. Сейчас они толпились в месте, которое называлось «приемной». Ее нос, рот и уши были проверены сотрудницей тюрьмы с черными волосами, подстриженными в форме парика поклонницы «Битлз», с голубыми тенями на веках, бежевыми утягивающими гольфами и грудной клеткой, которая начиналась у шеи и заканчивалась у пупка.

— Снимите одежду и повернитесь.

— Эй, — откликнулась Мэдди, с нервной веселостью переступив через свои трусы. — А поужинать для начала?

Она послушно повернулась, чувствуя, как внутри нее сплелся нервный комок.

— А что такое отделение «Мать и дитя»? Это же не настоящая тюрьма, да?

Ей предстояло узнать, что тюрьмы Ее Величества бьют все мировые рекорды по количеству сотрудников, отбракованных клубом «Менса»[1]. В тюрьме они работают охранниками.

— Сюда ложи! — рявкнула одна из отказниц «Менсы». — Тут прошлой ночью заключенные играли в футбол использованным подгузником… к которому был все еще пристегнут ребенок!

Мэдди скользнула пальцем в наполовину сжатый кулачок Джека. Тот крепко за него ухватился. Спасибо тебе, Алекс! Как же ей его отблагодарить? Поставить огромный усилитель с мощными динамиками и альбом «Уингз» возле окон его спальни?

Мэдди облили чуть теплой водой из шланга, а ее одежду сложили в пакет и снабдили биркой. Джека тоже раздели и обыскали.

«Героин. В подгузнике. Большая партия».

Ладно, пусть будет запись бэк-вокала Линды Маккартни, без сопровождения!

Затем ею занялся врач, чтобы определить, не имеет ли она суицидальных наклонностей. Правда, учитывая обстоятельства, им проще было бы найти тех, у кого их не было. Теперь состояние духа Мэдди было таким беспросветным, что сквозь него можно было наблюдать солнечное затмение. Ей было приказано сменить свои грязные одежды на изумительно стильный тюремный наряд: брезентовые брюки из сокровищниц гуманитарной помощи и рубаху без рукавов, которая мало того что была на три размера больше нужного, так еще и обладала редкостным кислотным цветом. Самым близким описанием этого направления в стиле одежды было «Албанские беженцы».

Водрузив на себя одеяние из фосфоресцирующего брезента, Мэдди присоединилась к остальным заключенным, следовавшим за надсмотрщицей. Скрип шагов ног, обутых в мокасины, отражался эхом от стен всю дорогу, пока они проходили крыло «Би». Во время этого путешествия Джек спал, вздрагивая время от времени, будто по нему пропускали невидимые разряды тока.

— Интересно, какой дурью тебя будут кормить на ужин? — задумалась бойкая спутница Мэдди, когда она подошли к отделению «Мать и дитя».

Им был предложен небольшой выбор, состоявший из лекарственных «аперитивов», которые раздавали с тележки с медикаментами. Пришло время «коктейля». В тюрьме быстро нашли замену выпивке: полоскание горла жидким моющим средством, нюхание отбеливающего средства, стянутого из прачечной, или таблетки. Женщины, держащие на руках нервных младенцев, вились вокруг медсестры и поглощали разноцветные транквилизаторы из пластиковых стаканчиков. Ужин состоял из хлебного рулета, который еще не успел оттаять в середине, и миски похлебки, которая показалась Мэдди субстанцией, куда бы лягушки с радостью отложили яйца. Выцветшие карусели из фигурок животных вяло покачивались под голыми лампами. Она решила сесть за пластиковый стол рядом с молодой брюнеткой, державшей ребенка примерно одного возраста с Джеком.

— Какие красивые рыжие волосы! — нарушила Мэдди недоуменное молчание. — Это у него от отца?

— Не знаю. Я ни разу не видела его без шапки.

При этих словах все остальные женщины язвительно засмеялись.

— Ох!

Мэдди поспешила ретироваться. Она внезапно почувствовала себя как больной гемофилией в комнате, где было полно острых ножей. Джек завозился в поисках груди.

— А я не хотела снова рожать, — прочирикала девочка-подросток, сидевшая напротив них и стучавшая по донышку бутылки с томатным соусом. — Отец Тэмми обещал, что вставит мне только чуть-чуть, на «шишечку». Как зовут твою ляльку?

— Джек.

— Мужик! — радостно завопила она. — Хотя, я думаю, он в этом не виноват.

Довольно быстро стало понятно, что большинство женщин из отделения «Мать и дитя» тюрьмы Холлоуэй имели дело с типами, рядом с которыми Клаус фон Булоу выглядел идеальным супругом. Они были даже хуже, чем известный жулик, скопище пороков, Александр Дрейк.

— Есть дурь, травка, кокаин? — прошептала ей другая мамаша. — Может, кто из твоих дружков тебя не забудет?

С появлением патрульного все десять молодых мамаш разом заинтересовались своими детьми и стали смотреть на них таким взглядом, которым люди созерцают аквариумы, наполненные редкими морскими обитателями.

Охранник остановился возле стола Мэдди и постучал по нему костяшками пальцев прямо перед ее лицом.

— За столом кормить грудью запрещено. Это негигиенично.

Крыса размером с футбольный мяч лениво прошла мимо корзинки с хлебом.

— Ах, простите, — Мэдди жестом обратилась к своим соседкам, уверенная в их поддержке. — А я думала, что это учреждение для защиты материнства.

— Да ты кормишь, только чтобы посветить грудью да завести охранников, — обвинила ее мать Тэмми, очнувшаяся от своего транса для того, чтобы схватить черствый кусок хлеба.

— Никто не кормит грудью, — проворчала брюнетка. Она стояла над Мэдди, выставив вперед тощий таз манекена. — Это портит форму груди.

Охранник надменно усмехнулся и скинул поднос Мэдди на пол. Звон и грохот напугали всех детей, и они заплакали.

— Какая жалость!

Гнусавый звук гонга известил о том, что пришла пора собирать посуду.

— Эй, — возмутилась Мэдди, — кормящих матерей нельзя лишать обеда. Мы должны питаться, даже если нам предлагают еду чаще шести раз в секунду…

Мэдди выдали коричневый бумажный пакет с зубной пастой, расческой и куском мыла с предусмотрительно сделанной на нем монограммой королевы. Затем ее проводили к дверям будущего «дома», камеры таких крошечных размеров, что там невозможно было повернуться, не вступив с собой в тесный физический контакт. Здесь была детская кроватка для малыша и узкая койка для нее самой. Через маленькие зарешеченные окна, в которые можно было заглянуть, лишь забравшись на кровать и неестественно изогнув шею, открывался роскошный вид на тюремную стену, украшенную колючей проволокой под напряжением. Предметы интерьера были представлены корзиной, жесткой щеткой, серым вспучившимся линолеумом и тонкими белеными стенами. Отделение «Мать и дитя» предоставляло мамашам прекрасную возможность разделить друг с другом каждую минуту их личной жизни и послушать, как они по очереди грозятся лишить мужского достоинства своих драгоценных приятелей.

Пытаясь избежать жюль-верновского путешествия по глубинам отчаяния, Мэдди решила занять себя повседневной рутиной. Настало время купания. Она стала раздевать Джека с осторожностью филателиста, тщательно складывая его одежду, когда дверь ее камеры распахнулась, как от взрывной волны.

— И чьи это тут плоды подъема рождаемости?

Голос принадлежал светящемуся лицу с мелкими чертами, похожему на те, которыми кондитеры любят украшать детские торты. Оно прямо-таки источало липкую патоку, пока его хозяйка устраивала свой зад в горошек на узкой койке. Бумажная салфетка, навсегда поселившаяся в кулаке, и бронированные плечики натолкнули Мэдди на малоприятный вывод — перед ней работник социальной сферы.

Тот факт, что Мэдди была одинокой матерью, послужил причиной ее частых контактов с представителями этого вида еще в роддоме. Она подразделяла их на два вида. Любительниц больших свисающих сережек, поборниц теории «это-все-звериный-оскал-капитализма» или Продвинутых Драпировщиц В Шарфики. Женщина же, чье имя, если верить табличке на ее груди, «Эдвина Хелпс», была задрапирована в шарф и украшена меховым бантом, что тут же насторожило Мэдди и навело на мысль о том, что она относилась к подвиду Хитрых. Они коллекционировали трогательные фарфоровые фигурки, которые заказывали по рекламным проспектам из магазинов по почте. Они проводили свободное время, отдаваясь засушиванию цветов и покрытию серебряной краской малюсеньких сосновых шишек, из которых мастерили рождественские украшения для офиса. Лучи солнца никогда не коснутся пустой скороварки в доме Эдвины Хелпс, а стрелка индикатора топлива в ее машине всегда будет показывать полный бак. День начала следующих месячных будет обведен на настольном календаре, а шляпа от дождя, предусмотрительно упакованная в полиэтиленовый пакет, будет ждать своего часа в выдвижном ящике. Она была типичным представителем тех людей, которых англичане называют «вечными старостами». Такие девочки всегда носят с собой на всякий случай тюбик с клотримазолом от молочницы, которой у них никогда не было, но о которой они читали в женском журнале. Они ходят на мужские стрип-шоу «Чипендейл», чтобы смотреть на публику.

— Мои друзья называют меня Двина. А поскольку я являюсь твоим психологом, то мы обязательно станем друзьями. — Она посмотрела на Мэдди взглядом, которым алкоголик смотрит на полную бутылку водки «Смирнофф». — Ты не должна чувствовать себя одинокой. Все мои девочки из отделения «Мать и дитя» эмоционально страдают.

— Я совершенно не нуждаюсь в психологической пластической хирургии, понятно? Единственное, что мне нужно, — это срочное прослушивание в зале суда.

— Мы все жаждем соединиться со своим внутренним ребенком.

Мэдди поморщилась.

— Э… это называется беременность. У меня уже есть контакт с моим ребенком. — Указывая на изогнутую фигурку сына, она просто оперлась о его кроватку.

Двина покачала пальцем.

— За всей твоей бравадой, Мэдлин, скрывается маленькая девочка, которой очень больно.

— А ей положены отдельные деньги на содержание?

— Ты так огрызаешься только потому, что отказываешься от самой себя.

— Еще как отказываюсь. — Снимая с Джека подгузник, Мэдди приклеилась пальцами к липкой ленте. — Я же в тюрьме. — Она стала размахивать рукой, чтобы стряхнуть с нее мокрый подгузник. — Мне отказано в свежих фруктах, длинных вечерах, хорошем кофе, приличной одежде, поздних утренних пробуждениях, крем-брюле и страстном безудержном сексе с жеребчиком по моему выбору…

Эдвина, склонив голову, снисходительно улыбалась.

— Я не настолько проста, как это могло тебе показаться. Я прошла курс «Делового психоанализа», — произнесла она таким тоном, будто эти слова были одновременно талисманом и оберегающим заклятьем. — По-моему, ты должна признать свой гнев. Иначе как ты сможешь осознать его перенесение и неприятие? Я веду семинары по возрождению.

— Главное, чтобы я смогла возродить себя в качестве Богини Любви для миллионеров и избежать растяжек на коже.

— Я еще могу провести основной курс терапии, — доверительно продолжила она, ничуть не смутившись.

— Замечательно. Это как раз то, что надо, — заметила Мэдди, удерживая голое тельце Джека на сгибе руки и одновременно набирая в раковину теплую воду. «Сидя в тюрьме утешься воспоминаниями о своем несчастливом детстве…» — Ээ… По-моему, ничего не выйдет. Кроме того, у меня было неприлично счастливое детство. Песчаные пляжи, голубое небо и ничего опаснее несвежих креветок в радиусе нескольких километров.

Двина с радостью ухватилась за тему:

— Это синдром подавленной памяти, дорогуша. Мы, психоаналитики, знаем, что чем сильнее пациент отрицает факт насилия, которое он пережил в детстве, тем тщательнее мы должны искать его признаки.

Мэдди слушала лишь вполуха.

— Да-да. — Когда раковина наполнилась, она одной рукой завернула вентили на кране и, пробуя температуру воды локтем, выплеснула на пол большую порцию воды. Она добавила в раковину немного детского мыла, которым ее снабдили в тюрьме, и стала медленно опускать Джека в воду. Он лихо выскользнул из ее рук и погрузился под воду. — Черт!

— Посмотри сама на факты, Мэдлин. Отсутствие карьерного роста, низкая самооценка, — психолог-самоучка отмечала недостатки Мэдди, загибая продезинфицированные пальцы, — тюремное заключение, рождение и воспитание ребенка без отца — разве такая жизнь свидетельствует о счастливом детстве?

Всякий раз, когда Мэдди пыталась ухватить мокрое тело Джека, он выскальзывал из ее дрожащих рук. Она макала его в раковину, как чайный пакетик в чашку. Двина оттолкнула Мэдди и с показательным проворством изъяла Джека из раковины и укутала в полотенце. Мэдди ужаснулась от собственной неумелости и почувствовала, как к горлу подкатывает комок.

— Я знаю, что ты чувствуешь, Мэдлин, правда. Ты не преступница, дорогуша. Ты была вынуждена пойти на это ради него. — Ловкими пальцами она ополоснула маленькую головку Джека, промокнула полотенцем его пушистые волосы, присыпала пудрой и положила на кровать. — Ты — жертва обстоятельств. Я лишь хочу, чтобы ты поняла, что в твоих силах изменить эти обстоятельства. Существует огромное множество любящих семейных пар, которые с радостью создадут этому славному малютке все для полноценной, нормальной жизни. — Мэдди вдруг ощутила, как внутри у нее все сжалось от холодного липкого страха. — Такой поступок пробудит сочувствие к тебе у любого судьи. А потом ты сможешь начать жизнь с нового листа, ничем не обремененная. По-моему, ты тоже это чувствуешь и думаешь об этом, только не смеешь высказать вслух.

Мэдди коршуном кинулась на своего ребенка и прижала к себе.

— Ты обо мне ничего не знаешь!

— Я прохожу обучение на психотерапевта. Все знать — моя профессия.

— А кто твой учитель? Доктор Сюс? Я не отдам своего ребенка.

— Дело в том, Мэдлин, что если тебя осудят на срок больше восемнадцати месяцев…

— Восемнадцать месяцев?

— О да. В эти дни с милосердием совсем туго. Я не знаю другого правительства, которое с таким энтузиазмом подходило бы к осуществлению наказания. — С ее пояса свесилась цепочка с большим ключом и свистком. Она быстро заправила ее в кожаную дамскую сумочку на своем бедре. — Было бы очень жестоко держать ребенка рядом с собой сейчас только затем, чтобы позже передать его приемным родителям. Просто представь себе: он выйдет в новый, пугающий его мир, боясь шума машин, лая собак! Почему тебе уже сейчас не отдать его счастливой любящей семье? Я могу все организовать… Или ты предпочтешь поручить его заботе государства? — Двина выудила из сумочки пудреницу и стала исследовать свое отражение. — Судя по тому, что говорит сержант Слайн, у тебя нет ни постоянного адреса, ни денег, ни поддержки отца или близких. Ему будет очень легко представить тебя матерью, не способной заботиться о своем ребенке.

Эти слова обдали Мэдди леденящим холодом.

Нахмурившись на свое отражение, Двина выщипнула нахальный волос, который посмел появиться на ее подбородке.

— Ты же видела отделение «Мать и дитя»? Да они все здесь сами дети. Теперь их дети окажутся на государственном воспитании, повторяя цикл.

Это было правдой. Мэдди сама могла определить, кто из женщин вырос в детском доме. Они быстро ели, защищая свои тарелки, видимо научившись этому с раннего детства. Мэдди почувствовала, как дождь просачивается в ее вены.

— Пожалуйста, уйдите.

Оскорбленная Эдвина Хелпс захлопнула свою пудреницу.

— Почему? — спросила она с сарказмом. — Ты занята?

Мэдди решила не давать этому специалисту по промывке мозгов дополнительной зацепки.

— Просто выйдите и забудьте мой адрес.

После ухода Двины Мэдди покормила Джека, помогла ему отрыгнуть и только потом уложила в крашеную кроватку около своей койки. Рядом с ним она пристроила единственную игрушку, которую сумела здесь найти, — безногую пластмассовую Покахонтас. Кто-то вставил сигарету в отверстие для ноги, расплавив пластик и образовав огромную шишку. Джек схватил маленькой ручкой куклу за голову. Замечательно. Когда он вырастет, у него будут все шансы стать извращенцем. Станет любителем женщин с ампутированными конечностями. Она должна вытащить его отсюда любой ценой.

Зловещую тишину то и дело прерывал кашель, воркование совокупляющихся голубей, азбука Морзе, доносящееся из труб бульканье воды, визг, крысиная возня, хлопанье дверей и сдавленные рыдания. По всей тюрьме женщины разговаривали друг с другом, высунувшись из окон, и в воздухе разносился нестройный хор голосов, выкрикивающих: «Я проломлю твою тупую башку!» и «Я люблю тебя, твою мать!»

Охранник посветил фонарем через отверстие в двери, на мгновение выхватив светлым пятном унылую надпись граффити на стене: «Сегодня здесь, и завтра тут же». Во всем мире существовал только один человек, который мог бы ее спасти.

Мэдди понимала, что находится на грани эмоционального срыва. Она не знала о том, что скоро ее жизнь понесется вперед огромными скачками.

— Я думаю, с моей стороны будет не слишком любезно спрашивать, что у тебя нового?

— Если ты меня об этом спросишь, Джиллиан, то я здесь буду сидеть уже за убийство.

Для того чтобы разыскать свою лучшую подругу, Мэдди истратила почти весь свой запас телефонных карточек. Первый звонок она сделала в офис агентства по недвижимости «Белгрейвия». Джиллиан как-то поведала ей, что лучший способ найти богатого мужа — это сделать вид, что подыскиваешь себе дом в каком-нибудь шикарном районе. Появление на рынке недвижимости нового дома часто является признаком свежего развода, а мужчин всегда легче ловить, когда они выбиты из колеи. Потом Мэдди обратилась в зал ожидания «конкорда» в Хитроу. Джиллиан бронировала себе билет, старалась соблазнить всех, кто находился в зале ожидания, назначала свидания всем присутствовавшим там состоятельным мужчинам и в последнюю минуту возвращала билет.

Мэдди повезло в Сотбис. Джиллиан считала, что коллекционер дорогого антиквариата часто сам становится предметом чьей-нибудь коллекции. Девушке всего лишь нужно вовремя приправить свою речь словами «стиль времен короля Якова I» в этом, «стиль времен одного из королей Георгов» в том, и вскоре он сам навсегда устроит ей жизнь в стиле барокко.

— Ты оторвала меня от такого потрясающего мужчины!

— Да, я уверена, у вас так много общего! — вставила шпильку Мэдди.

— Ну разумеется, — Джиллиан задумалась. — У него есть остров на Карибах, я тоже хочу такой. Кстати, как вас тут кормят?

— Ничего, если ты любишь крысиную сперму.

Джиллиан явно не вписывалась в хмурое окружение. Она откинулась на стуле, чтобы позволить мужчинам, находящимся в комнате для посещений, хорошенько рассмотреть ее ноги, затянутые в прозрачные колготки. Ее появление в шикарном костюме и с манерами человека, окончившего пансион для благородных девиц, произвели настоящий фурор среди разношерстной коллекции небритых тюремных бойфрендов. Без своих лыжных масок они выглядели почти раздетыми, просыпали пепел мимо полных пепельниц и пожирали Джиллиан жадными взглядами изголодавшихся хищников.

— Ты когда-нибудь видела столько моллюсков? — язвительно поинтересовалась Джил. — Подберу-ка я одного из них, прижму к уху и буду слушать шум Атлантического океана. — Она удовлетворенно хихикнула.

Рассматривая Джиллиан в ядовито-зеленом свете комнаты для посещений, Мэдди снова задумалась о том, что у них вообще могло быть общего. Она напомнила себе, что несмотря на ее внешний вид, декольте с силиконовым великолепием было не единственной глубокой чертой Джил. Она схватила подругу за руку.

— Слушай, — отчаянно зашептала Мэдди, — они пытаются забрать у меня Джека! Ты должна его спрятать!

Реакция Джиллиан оказалась не совсем такой, на какую рассчитывала Мэдди. Она рассмеялась и не могла остановиться до тех пор, пока у нее не потекла тушь, обведя ее глаза большими черными кругами и сделав ее похожей на енота. Чуть успокоившись, она промокнула лицо кружевным платочком и ответила:

— Дорогая, у тебя что, мозги приняли вместе с плацентой?

— Через неделю я снова буду разговаривать с судьей об освобождении под залог. Тогда я со всем этим разберусь…

— Дело в том, дорогая, что я умею ухаживать только за собаками. Через пару дней твой ребенок начнет задирать ногу на деревья.

Мэдди так сильно прижалась к столу, который их разделял, что у нее заболели ребра.

— Джил, я боюсь до смерти.

— Так ты не шутишь! — Теперь в ее голосе слышались грусть и испуг. — Дорогая, я не знаю, что делать с ребенком.

— Краткий курс для начинающих, — шутливо прошептала Мэдди. — Целуй, обнимай, щекочи, массируй пальчики ног, гладь животик. Вот, пожалуй, и все его потребности.

— Как у моего чау-чау. Только он кончил в мусорной корзине.

— Кормить примерно каждые четыре часа…

— Прямо как в зоопарке, — отозвалась Джиллиан, проявляя сострадание, которым она была всемирно известна.

— Чаще всего дети существуют двух видов: девочки и мальчики и…

— Очнись. Каким образом, по-твоему, я вынесу его отсюда? В моей сумочке?

Джиллиан было тридцать шесть, но выглядела она не старше сорока. Набор ее косметики недавно был переформирован в соответствии со стадией «специальных эффектов». Ей постоянно требовалось носить с собой сумочку размером с ангар для самолета, где у нее размещалась переносная химическая лаборатория со всяческими лосьонами и снадобьями.

— Именно.

Мэдди подвинула переносную колыбельку к Джиллиан.

— Это исключительно компактная ручная модель. После кормления он уснет, и тогда ты его заберешь.

Джиллиан попыталась отодвинуться вместе со стулом.

— Я училась в пансионе Роудин, — стул оказался привинченным к полу, — я душусь ароматами Иссей Мияке, — она попыталась встать на ноги, — и я ни при каких условиях не стану пить из горлышка бутылки.

— Он спит от одного до шести часов после еды и плачет от одного до четырех часов каждые сутки, так что не паникуй и…

— Тебе не приходилось задаваться вопросами, что осталось от твоего ума? — резко перебила ее Джиллиан. — Что мы находимся в тюрьме? И что здесь имеют неприятную привычку обыскивать посетителей?

— Джиллиан, обычно контрабанду проносят внутрь тюрьмы, а не из нее.

Будто бы иллюстрируя ее слова, охранники бесцеремонно оттащили женщину, сидевшую возле окон, от ее бойфренда. Он принес во рту герметично упакованный наркотик и передал его подруге во время глубокого поцелуя. Наркотик был благополучно проглочен, чтобы потом быть извлеченным наружу с помощью рвоты, вызванной выпитым шампунем.

— Сядь же ты, ради бога! — Мэдди усадила Джиллиан на стул, с которого та попыталась сбежать.

— Это невозможно! — заявила Джиллиан увядающим гвоздикам, которые принесла с собой.

— Джил, мы говорим о маленьком ребенке. Маленьком ребенке, находящемся в тюрьме. Зубная Фея должна будет совершить преступление, чтобы оставить двадцать пенсов у него под подушкой. Его знания об основных цветах радуги ограничатся серым…

— Кстати, — Джиллиан незаметно оглянулась и заговорила траурным голосом. — Сегодня утром я нашла у себя на лобке первый седой волос.

— Когда у него пойдут зубы, он будет грызть стальную решетку. Он начнет учиться читать не по книге «Спот идет в цирк», а по надписям на стенах вроде «Сдохни, коп поганый»…

— Конечно, я его выдернула, но мне приходится признать, что там, откуда он вышел, он был не последним!

— Я, конечно, хочу, чтобы он научился считать, но не для того, чтобы звать людей по номерам вместо имен. Не передаст ли мне номер-два-три-шесть мою бутылочку?

— Дело в том, что я уже выпит из возраста невесты. Это значит, что мне пора заняться рынком труда, а это невозможно делать, имея на шее грудного ребенка.

— Ха! Единственная работа, с которой ты имела дело, касалась того, что косметолог делала с твоим носом!

Рука Джиллиан взметнулась к ее вздернутому носику, как бы защищая его.

— Это мой собственный, настоящий нос!

— Джил, если ты не позаботишься о нем, то его отдадут в приют! — последнее слово далось Мэдди с большим трудом.

— Приют? — Джиллиан поправила юбку на ногах и тяжело вздохнула, уступая. — Неделя. Не больше.

Мэдди почувствовала прилив облегчения. Джек, размахивавший тоненькими ручками, пришел в еще больший восторг. Мэдди взяла его на руки, и он присосался к ее груди с цепкостью морской анемоны. Маленькая ладошка трогала ее, и эти легкие прикосновения удивительным образом успокаивали Мэдди. Ее охватила сонливость. Гудение отопительной системы, шум голосов и легкие, как меренги, слова Джиллиан увлекали ее все глубже в дрему.

— Вообще-то, — резко прозвучал голос Джиллиан, — я не бужу подруг, которые засыпают, пока я с ними разговариваю, но пришло время прощаться.

— Извини, — Мэдди зевнула. — Почему-то Джек является единственным живым существом во всей тюрьме, которое считает, что нас поздно будят. Три утра? Чудненько! Пора веселиться!

— Да что ты говоришь? — бдительно переспросила Джиллиан. — Эту информацию ты почему-то решила оставить при себе. — Наклонившись вперед, она с настораживающим презрением осмотрела свой новый аксессуар. — Ох! Это что, у него дырка на макушке? Боже мой! Он что, будет пускать оттуда фонтан?

Мэдди собиралась объяснить ей, что такое родничок, но у нее сорвался голос от переживаний. Зазвенел звонок, означавший, что пришел конец свиданию, а она хотела накормить его молоком впрок, как верблюда, чтобы хватило на всю неделю. Они сидели в дальнем, темном углу комнаты для свиданий. Джиллиан села спиной к остальной части комнаты, вытащила свою огромную косметичку и положила на стол, подтолкнув к Мэдди. Та положила в нее свою переносную колыбель. Затем она бросила последний взгляд на Джека, стараясь запомнить его, как бы сфотографировать и сохранить снимок в памяти.

— Шевелись! — прошипела Джиллиан.

Мэдди погладила его по тонким бровям цвета карамели, поцеловала веки с такими длинными ресницами, что между ними можно было гулять. Уткнувшись носом в хохолок белых волос, она вдохнула его запах. Для матери этот запах был подобен опиуму. Она заставила себя успокоиться, оторвала Джека от груди и передала драгоценный спеленутый сверток.

— Постарайся не выдать своего восторга от того, что получаешь Самого Красивого Младенца, рожденного на этой земле, — смело произнесла она.

Он выглядел таким беззащитным, что ей пришлось прикусить пальцы, чтобы не дать себе снова схватить его на руки. Она так сильно сжала зубы, что потекла кровь.

— Дорогая, — произнесла Джиллиан в редком порыве заботы, — посмотри на это с приятной стороны. В женской тюрьме хотя бы всегда будут опущены туалетные сиденья.

— Позаботься о нем, — умоляла Мэдди, когда они встали со своих мест.

Ручки объемной сумки Джиллиан сомкнулись над своим необычным содержимым.

— Когда ты увидишь его в следующий раз, он будет уже отзываться на свое имя.

Из-за недостатка персонала Мэдди вернулась обратно в камеру, не пройдя обычного досмотра. Она легла на узкую кровать. Унылым звоном часы известили ее, что с момента исчезновения Джека прошло несколько часов. Давящая атмосфера тюрьмы начала ее угнетать. Мэдди оставила у себя одну маленькую деталь одежды Джека, и это стало единственным напоминанием о ее драгоценном ангеле. Испытывая телесные и душевные муки, она прижалась лицом к крохотной хлопковой распашонке, вдыхая нежный запах, и заплакала, беспомощная, как новорожденный.

Утренние небеса налились едким желтушным светом, заставшим Мэдди возле раковины, прикладывающей к груди горячие тряпичные компрессы. До этого дня Мэдди воспринимала слова «выжимать из себя все до последней капли» как оборот речи. Оказывается, такое случается на самом деле. В раковину текли не просто реки, а настоящие водопады молока. Любой звук провоцировал новый поток: далекий гудок машины, звучание радио, часов, чайников, плач чужих детей. Она легко могла открыть собственный молочный магазин, будь он неладен.

В таком виде, в самовольной отлучке от ребенка, ее и нашел тюремный охранник. Раз ребенка нет, значит, он считается умершим. Вызвали сержанта Слайна, и гармоничный скрип дверных петель возвестил о его появлении в камере.

— Судя по всему, — он театрально откашлялся, — ты потеряла своего ребенка.

— Не может быть! — подыграла ему Мэдди. — Ну что ж, значит, он там, где мои ключи от машины.

— Ты его убила? — Его настороженные крысиные глазки шарили по лицу Мэдди в поисках малейшего признака сожаления.

— В камере ничего нет, сэр, — доложил охранник.

— Расчленила и съела?

Мэдди с показной беззаботностью рассматривала того, кто вел допрос. В дополнение к жестокости и бесцеремонности, он был еще и тщеславным. Его улыбка голодной гиены намекала на то, что он не понаслышке был знаком с периодонтологией. Да и линия волос была подозрительно ровной. Более тщательный осмотр обнаружил за его правым ухом пятно от «Гресиан-2000».

Слайн ударил кулаком по стене.

— Что ты за мать? — Он вцепился в ее руку хваткой молотобойца. — Неужели тебя совсем не беспокоит судьба собственного ребенка?

— Почему же, она меня очень волновала, — возразила Мэдди, вырвав у него руку. — Но потом мне в голову пришла мысль: зачем мне мучить саму себя, если ты можешь это сделать вместо меня?

— Убийство ребенка — очень серьезное преступление.

Мэдди почувствовала, как ее желудок провалился сквозь пол. Этот полицейский не оставит ее в покое.

— Что за вздор? — эти слова принадлежали Двине.

Она стояла в дверях, переводя дыхание. Пройдя Первый и Второй уровни Базового Обучения Драпированию Шарфиком, она перешла к стажировке по Завязыванию Шарфа Узлом Назад. Она встряхнула плащ и подошла к чайнику.

— Это проявления известного психологического синдрома послеродовой травмы. Я совсем недавно вела занятия по этой теме. Эта женщина восстанавливается от гормональной зависимости.

Тюрьма, как потом выяснила Мэдди, была полна восстанавливающимися людьми. Они восстанавливались от зависимости от героина, барбитуратов, растворителей и неудачных браков. Заключенные гордились членством в таких обществах, как Анонимные Нимфоманки, Анонимные Кондитероманы, Анонимные Любительницы Мужчин, Анонимные Любительницы Анонимности.

Двина собственнически положила руку на спинку стула Мэдди.

— Если бы вы посещали мои занятия, сержант, то не были бы так несведущи о женских эндорфинах.

Она снисходительно потрепала Мэдди по голове, будто бы та была ребенком. Мэдди увернулась. Эдвина Хелпс была первой кандидаткой на членство в обществе Анонимных Любоманов.

— Ну уж нет, детка! — Слайн вскочил на свои кривые ножки. — Не будет тебе больше никакого отделения «Мать и дитя». Посмотрим, как ее эндорфины поведут себя с другими заключенными.

Рука Эдвины Хелпс замерла в воздухе возле головы Мэдди.

— С другими заключенными?

— Педофилами и извращенцами, — уточнил голос откуда-то из-за сигареты. — Самыми отвратительными людьми во всей тюрьме. Мы держим их отдельно, чтобы остальные заключенные их не передавили.

Двина в негодовании налила себе чашку кофе и стала громко стучать ложкой, размешивая его в потрескавшейся фарфоровой чашке.

— Только через мой труп.

Мэдди подумала, что, наверное, пока не будет торопиться с определением Двины в общество Анонимных Любоманов.

— Что поделаешь, — отозвался Слайн. — У всего есть своя цена.

— Нет тела — нет преступления. Ребенок просто пропал. — Двина вернула ложку в сахарницу, покрытую коричневыми гранулами. — Кто сказал, что он мертв?

— Да, — как-то слишком легко согласился Слайн. — Вы правы. Лучше я отправлю ее в простую тюрьму, где ее изобьют как беспредельщицу.

— Как такое может произойти, если о пропавшем ребенке знают только люди, находящиеся в этой комнате?

— Ты же знаешь, как новости быстро расходятся по тюрьме. — Слайн кивком указал на тюремного охранника. Тот ответил сержанту злобной, понимающей улыбкой. — Особенно если речь идет о женщине, убившей собственного ребенка.

Двина, решив не растрачивать свою образованность на тупого сержанта, сняла одну из сережек и стала тереть мочку. (Мэдди решила, что этому ее тоже учили на специальных курсах «Использование сережек в сложных ситуациях: Психодинамический подход».)

— Я не верю в то, что она могла причинить вред собственному ребенку. Она просто у кого-то его спрятала. У тебя, кажется, вчера был посетитель?

Сержант Слайн только успел было открыть рот, чтобы заговорить, но Двина опередила его, предоставив ему возможность изображать золотую рыбку.

— Мэдлин, тебе ведь не понравился весь этот разговор об усыновлении, правда? — Она присела на корточки перед Мэдди. — Я не успела объяснить тебе, что из этой ситуации есть еще один выход.

Слайн яростно пыхтел своей «раковой палочкой», покачиваясь с носка на пятку.

— То, для чего раньше требовались один мужчина, одна женщина, одна кровать и «Болеро» Равеля, для многих пар превратилось в бюрократический кошмар. В нашем «цивилизованном» мире живет десять миллионов бездетных женщин, а количество детей, пригодных для усыновления, с каждым годом становится все меньше. Можешь представить себе, какую боль испытывают пары, отчаянно желающие оставить свой след в новом поколении? — Она вытащила из рукава салфетку и аккуратно высморкала нос. — У меня просто сердце разрывается.

Сержант Слайн нетерпеливо вздохнул и зажег еще одну сигарету от окурка. Для него психология была чем-то вроде игры в шарады с очень маленькой степенью достоверности ответов.

— Прелесть частного усыновления заключается в том, что ты сама можешь выбрать приемную мать. Здесь мне видится шанс спасти сразу четыре жизни: супружеской пары, Джека и, что самое важное, твоей, Мэдлин. Я предлагаю тебе начать жизнь сначала. Просто скажи нам, где твой ребенок.

Все глаза сейчас были устремлены на Мэдди, которая, в свою очередь, рассматривала собственную футболку, ожидая, когда закипит чайник.

— В противном случае твое имя будет на ручке каждой чертовой швабры или метелки!

— Детектив! — укорила его Двина. — Следите за собой. Вы проецируетесь! — Она конфисковала у полицейского сигарету и загасила ее. — Сигарета, — заявила она, — это палочка, у которой с одной стороны огонек, а с другой — дурак.

— Вы ничего не понимаете, — взорвался Слайн. — Мисс Большая Умница любит пошутить. Тебе нравится делать из меня дурака перед моими подчиненными? А понравится тебе, если я начну шутить над тобой?

Рот Мэдди открылся еще до того, как она успела сообразить, что происходит:

— Вы слышали историю о том, как одна из заключенных отрезала детективу яйца, чтобы сделать из них сережки? А Двина могла бы вести такие занятия: «Использование сережек. Краткий курс для психов».

Засвистел чайник. Мэдди отряхнула футболку, думая, что ей следовало бы дать себе хорошего пинка. Да что с ней такое? Она сама могла бы вести занятия на тему «Как терять друзей и отталкивать от себя окружающих».

Фигуру Слайна сотрясала крупная дрожь — от кончиков волос до пальцев ног. Двина Хелпс в отчаянии покачала головой. Слайн оттолкнул ее локтем и продолжил свои язвительные проповеди:

— Ты можешь ничего не говорить, если не хочешь, но все сказанное тобой может быть использовано против тебя. Не желаешь встретиться с адвокатом?

Мало что в жизни дает такую надежду, как пребывание в руках общественного адвоката. Например, полет на борту авиалайнера-гиганта, готовящегося к незапланированному контакту с гималайскими вершинами. Эта мысль посетила Мэдди, пока она ждала своего адвоката Руперта Перегрина в сырой полутемной комнате для посещений, позаимствовавшей свой неповторимый кислый запах у сотен давно не мытых подмышек.

— Послушайте, — перешла она с места в карьер, как только он ввалился в комнату. — Я и так знаю, что они ничего не могут мне сделать. Без тела они бессильны.

— Твоя наивность просто трогательна. — Перегрин поставил свой чемодан и с трудом выбрался из пиджака. — Двое заключенных уже сделали заявление о том, что видели, как ты убивала своего ребенка.

— Что? — жар возмущения от вопиющей несправедливости ударил Мэдди в лицо. — Это же чушь! Зачем им это говорить?

Перегрин опустил свою тушу на ненадежный стульчик, который под ним протестующее застонал и закачался как хмельной. Мэдди решила, что вся мебель, которой доводится соприкасаться с филейной частью работника юриспруденции, издает подобные звуки.

— Тюрьма, мисс Вулф, полна подлых негодяев, стремящихся наладить хорошие отношения с лицами, власть предержащими. — Откинув назад волосы, он проверил, заперта ли дверь на замок. Этот человек обладал целеустремленностью и прямотой крылатой ракеты. — Я бы мог помочь избавиться от этих заявлений и уничтожить соответствующие файлы на компьютере, — он пододвинул стул ближе к своей жертве, — если бы я был в этом заинтересован. Мое предложение по-прежнему, как бы это сказать, — на стол между ними упала вязкая нить слюны, — стоит открытым.

Мэдди не замечала своего рыцаря Защиты Справедливости И Законопорядка в полосатых доспехах. Вчерашняя простуда блестела от мази.

— Если у меня появятся мазохистские настроения, мистер Перегрин, я пойду в магазин покупать себе новый купальник. Дальше этого моя ненависть к себе не распространяется.

— А если отбросить в сторону условности?

Мэдди прикинула, с помощью каких тонких намеков она смогла бы дать ему понять, что не в настроении. Одним из вариантов было разбить керамическую пепельницу о его голову.

— Ответ по-прежнему отрицательный. — Она указала на его поблескивающую корочку герпеса. — К слову сказать, вы в курсе, что ваш энтузиазм заразен?

— В четверг у тебя будет слушание в суде.

Он раскрыл портфель, лязгнув его застежками с такой силой, что Мэдди подпрыгнула на стуле.

— До настоящего момента твое дело выглядело достаточно размыто. Нелегальная иммигрантка, но белая, что позволяет нам вежливо назвать тебя задержавшимся гостем. Единственная улика, связывающая тебя с мошенниками, — краденый бумажник. В такой ситуации ты выглядела вполне благовидно и вызывала слезу жалости. А теперь что? Убийство младенца? Судья даже слушать не станет о выходе под залог без наличия уважаемого поручителя. Мадам, — с этими словами он зацепил коротенькими толстыми большими пальцами хлястик ремня, — мой Маятник Радости ждет вас.

Сердце Мэдди рухнуло в носки.

— Знаете, этот разговор звучит как-то до боли знакомо.

— «До боли знакомо»?! — поморщился адвокат, возвращаясь к профессиональной манере речи. — Меня раздражают оксюмороны. Пожалуйста, не забывайте об этом, мисс Вулф.

Мэдди чувствовала, как в виске скапливается головная боль.

— Руперт?

— Да? — оживившись и заблестев хитрым глазом, он закатал рукава рубашки и обнажил молочно-белые предплечья, покрытые пугающе густой шерстью.

— Пошел ты вместе со своим синтетическим костюмом!

Перегрин зашелся жутким хохотом, хлопая себя по массивным бедрам. Не встретив сопротивления, он накрыл руку Мэдди своей.

— Итак, — его адамово яблоко прыгало вверх-вниз от возбуждения. — Я всегда находил нетрадиционный секс идеальным началом работы над делом.

Мэдди выдернула у него руку.

— Почему ты такой?

Но она уже знала ответ на свой вопрос. Со всеми своими заявлениями о вечной любви, Алекс был точно таким же субъектом — теплонаводящимся пенисом, не подчиняющимся Центральному Управлению.

— Тебе никогда не хотелось для разнообразия заняться сексом с той женщиной, которая потом не подаст на тебя в суд?

— Сексуальный контакт с подзащитными отнимает у меня не больше пятнадцати минут в день, оставляя мне больше свободного времени для того, чтобы побаловать любовь всей моей жизни — бирманского котенка по имени Трюфель.

— На тот случай, если вы забыли, я только что родила ребенка. На моих трусах большими буквами написано: «На ремонте». Понятно?

Он опустил рукава своей рубашки и захлопнул пасть своего бездонного портфеля. В том, как он это сделал, была такая пугающая завершенность, отчего Мэдди почувствовала нечто похожее на панику.

— В общем, через неделю я уже буду на свободе.

Перегрин резко встал.

— Не стройте никаких планов.

— Неделю я как-нибудь переживу, — смело начала она. — В том смысле, что тут есть библиотека, спортзал и образовательные услуги.

— В которые входит ускоренный курс «Чавкающая Меховая Полость». — Перегрин с трудом втиснулся обратно в пиджак. — Когда я рекомендую не строить планов, мисс Вулф, я не имею в виду вопрос о вступлении в Женскую Группу Книголюбов. Это значит, что вам стоит написать завещание и поцеловать на прощанье своих дорогих и близких. — С этими словами Перегрин понесся к двери. — Чавкающая меховая полость… звучный получился эвфемизм, вы не находите?

Мэдди прочитала надпись на двери, которую только что захлопнул ее адвокат. Она гласила: «Смерть сукам!» У Мэдлин Вулф возникло пренеприятное чувство, что скоро эта надпись будет иметь к ней самое непосредственное отношение.

— Давай сразу расставим все точки над «i». Я не люблю детей. — Перед слегка близорукими глазами Джека появилось гигантское лицо Джиллиан. — Я бы лучше завела немецкую овчарку, их хотя бы можно продавать. Тебя вообще бы здесь не было, если бы не эти пять лет в Ее Величества монастыре Максимального Унижения и Лицемерия. Католическое воспитание, мой дорогой, — это первый урок чувства вины, который преподает нам жизнь. Соображаешь?

Руки младенца вскинулись над головой. Похоже, он так и не понял, что они как-то прикреплены к его телу. С явным удивлением и заинтригованностью он смотрел на свои пальцы, мечущиеся вокруг лица, будто бы те были артистами Московского цирка… «Ну что ж, — подумала Джиллиан, — это не первый в моей жизни представитель мужского пола, которого развлекает его анатомическое строение».

— Мне нужна детская одежда, — мрачно заявила Джиллиан продавщице детского отдела.

— Да, мадам. Какая? — продавщица выражала столько энтузиазма, что Джиллиан подумала, что у нее внезапно может отвалиться лицо.

— Я не знаю, — огрызнулась она. — Одежда для ребенка. Да, и еще подгузники.

— Какого размера?

— Да откуда же мне знать? — Она распахнула свою сумочку и с презрением показала спрятанного там Джека. — Вот этого размера.

Джиллиан была слишком раздражена, чтобы оценить всю комичность ситуации — она в своих накладных ресницах, которые, когда она моргала, напоминали брачные игрища тарантулов, и ребенок, которому исполнилось четыре с половиной недели. К тому же Джил держала его на вытянутых руках, как будто он мог ее чем-то испачкать. Наблюдая за тем, как перепуганная продавщица собирает базовый комплект, необходимый для ребенка, Джиллиан лениво размышляла о том, что, оказывается, она знает о детях больше, чем предполагала. Судя по всему, у ребенка было много общего с концептуальным автомобилем: оба были исключительно прожорливы, и ни для одного из них было невозможно найти запчасти.

— Ну что, спиногрыз? — спросила она, с болезненной аккуратностью исследуя содержимое своего кошелька. — Похоже, истрепалась рубашка, в которой ты родился. У нас хватит денег только на то, чтобы продержаться до возвращения твоей матери. Если, правда, я не почувствую непреодолимое желание что-нибудь купить. Например, еду. — Джиллиан вспомнила, как она сорила деньгами, когда была финансово состоятельна. Если бы она тогда знала, чего эти деньги стоили!

Мисс Касселс в этой жизни попробовала почти все. Она летала на воздушном шаре с Ричардом Бренсоном. Она «фестивалила» с большим количеством членов королевской семьи, чем вы сможете припомнить. Она вступила в Клуб Любителей Полетов на Большой Высоте «Конкорда» (не в качестве члена экипажа). Она каталась на частных яхтах, гостила в парижских отелях и лежала под скальпелями голливудских пластических хирургов.

Однако работа по-прежнему оставалась для нее неизвестным явлением жизни, даже феноменом.

— И дело не в седом волосе на лобке, — доверительно сообщила Джил своей сумке, дефилируя по Риджент-стрит. — Вчера вечером во время романтической встречи я высказалась о том, что мой партнер настолько умел в сексе, что может заниматься им профессионально. Дорогуша, знаешь, что он мне на это ответил? — Она не ждала ответной реплики Джека. — Он сказал, что как раз этим и занимается и что его услуги будут мне стоить пятьдесят фунтов. Только тогда я заметила у него на пенисе татуировку ЛЗД — любовь за деньги.

Она ненадолго замолчала, чтобы в витрине «Либерти» рассмотреть бикини, для которого была слишком стара.

— Понимаешь, Джек, я-то думала, что к этому времени буду уже в третий или четвертый раз замужем, с каждым замужеством становясь все богаче.

Бикини было великолепным. Может быть, все же можно после некоторой косметической корректировки? Джиллиан вздохнула, поджала мышцы пресса и зашагала вперед. Единственная пластическая операция, которая ожидала ее в ближайшее время, заключалась в разрезании ее кредитных карточек.

На остановке метро «Оксфорд-сёркус» она купила газету. Поджав губы от стыда, она открыла раздел с объявлении о приеме на работу.

— Из князи — в грязи, дорогуша, — посетовала она своему контрабандному багажу. — Это как-то неправильно.

Даже при полном отсутствии опыта Джиллиан понимала, что часовое опоздание на собеседование не является самым лучшим способом расположить к себе потенциального работодателя. Но она была ни в чем не виновата. Несмотря на то что Джил надувала презервативы, превращая их в шарики, чтобы развлечь ребенка, Джек прорыдал всю ночь. А когда он все-таки уснул, то превратился в капризный будильник с радио, который совершенно непредсказуемо срабатывал и начинал передавать помехи в длинноволновом диапазоне. Но в то время, когда ей нужно было, чтобы ее разбудили, он спал беспробудным сном. Поэтому она и появилась с таким большим опозданием у дверей Галереи высокого искусства Рональда Ла Ру. Микроавтобус с мороженым медленно полз вдоль тротуара, и его слащаво-липкая музыка разносилась по всей улице.

— Послушай! — отчаянно взмолилась Джиллиан, обращаясь к своему маленькому хныкающему подопечному. — Они играют твою любимую песню!

Джиллиан дошла до кульминации в своей речи об обезличенном восприятии абстрактной дихотомии, когда мороженое, до того надежно державшееся на коляске, выскочило из своего влажного крепления и медленно заскользило по картине какого-то примитивного, но, судя по количеству нулей на ценнике, ненаивного импрессиониста.

— Ребенок обожает искусство, — выдала Джиллиан на грани Предменструального Нервного Срыва. — Первыми его словами были «мама» и «папа», — трогательно добавила она и ушла, не дожидаясь исхода борьбы Рональда Ла Ру с искушением схватить Джека и привести его в соответствие с одной из базовых геометрических фигур.

Ее набег на салон товаров для кухни не оказался удачнее предыдущей попытки. Несмотря на ограниченные кулинарные познания Джиллиан, которая считала, что каперсы — это новый уровень отношений с недавно разведенными судовыми магнатами, она отчаянно блефовала, чтобы попасть в отдел керамических традиционных крестьянских кухонных принадлежностей универсального магазина «Селфриджес», когда одна из младших продавщиц, которой она заплатила, чтобы та присмотрела за Джеком, появилась с гримасой на лице.

— По-моему, — предположила девятнадцатилетняя особа, зажав нос между двумя акриловыми ногтями, — его пора сменить.

— Да, — недовольно прошипела Джиллиан, — и желательно на наследника хозяев нефтяной компании.

«Это тоже не самый лучший способ подачи себя на собеседовании», — подумала она, укладывая Джека на ковер в офисе, чтобы заняться его гигиеной.

— Ну что же, — робко продолжила Джил, вернувшись на свое место и бросив взгляд на изумленного менеджера по персоналу. — Это — единственный мужчина, который удостоился такого пристального внимания с моей стороны. Хотя я была знакома со многими знаменитостями. Кстати, я знала Мило Роксборо, — сбивчиво продолжила она свою речь, обильно сдабривая ее именами, — «Короля наращиваемых волос». Он как-то был моим женихом, вы его не знаете? Этот мужчина был в белой обуви, когда я увидела его в первый раз.

Джиллиан была потрясена частотой, с которой дети опорожняют кишечник.

— Ты же мужчина, — взывала Джиллиан к маленькому человечку после того, как их попросили удалиться из магазина. — Ты должен часами пропадать в туалете со свежим номером «Спортивной жизни». Ты что, не знал об этом?

Хуже постоянно закаканных памперсов были сопливые снаряды типа «воздух-земля». Джиллиан как-то пришлось пойти в угловой магазин в бальном платье из тафты, потому что весь ее остальной гардероб был покрыт детскими соплями. К утру среды она стала одеваться только в коричневое и бежевое. Ей не очень шли эти цвета, но они значительно упрощали вопрос со стиркой.

Джиллиан решила, что многолетние посещения парнасских показов мод подготовили ее для работы редактором отдела моды в «Харперс базар». Все, что от него требовалось, по ее мнению, это описание событий и вещей такими словами, как «роскошно», «шикарно» и «потрясающе». Это подразумевало, что она не видела ничего подобного за последние пять долей секунды. Поскольку младенцы в этом сезоне были популярным аксессуаром, которым пользовались почти все модники — от Мадонны до Майкла Хатченса, — Джиллиан решила, что Джек наконец-то может быть полезным.

— Ах, смотрите! — Женщины-редакторы отдела мод, использовавшие свои головы исключительно в качестве подставки для наушников плееров «Сони», выскочили из-за своих двухметровых цветочных композиций и, проигнорировав Джиллиан, бросились к ее малышу. — Разве он не прелесть?

Джиллиан уставилась на Джека. Тот копошился на ковре как какая-то личинка. Она никак не могла понять, что они в нем увидели.

— Да, наверное, то же самое кто-то говорил и матери Саддама Хусейна, — сострила она. Не обращая внимания на осуждающие взгляды редактора журнала, она продолжила: — Представьте себе унижение, которое переживает ребенок, когда ему приходится носить эти отвратительные ползунки и комбинезончики? Вот кто у нас настоящая жертва моды!

Издатель арктически холодным тоном ответила, что она понятия не имеет, о чем Джиллиан говорит. Когда она встала, чтобы показать Джиллиан, где выход, та увидела, что редакторша облачена в комбинезон из ламе с отстегивающейся кокеткой, облегчающей доступ к груди.

— Упс!

Всю дорогу в лифте Джек довольно гулил.

— Сначала отрасти шею, — урезонила его Джиллиан. — А потом поговорим.

Всю неделю происходило одно и то же. Она выдавала себя за выпускницу Пру Лейт, получив в результате работу по доставке сандвичей с яйцом и сальмонеллой на роскошные корпоративные ланчи, или за поклонницу оперы. Когда директор отдела пиар «Ковент-Гарден» попросил ее пересказать в ее собственной трактовке сюжеты некоторых опер, она сымпровизировала: «Я не вдумываюсь, а просто слежу за кинжалом». Все ее попытки были саботированы маленьким сопливцем.

Как тут не вспомнить про руку дающую!

— Пожалей меня, — умоляла она Джека утром в пятницу. — У меня серьезные финансовые проблемы, невроз, отсутствие мужа и явные суицидальные наклонности. Пожалуйста, помолчи!

Она воткнула соску ребенку в рот и с изумлением увидела, что он моментально уснул. На этот раз Джиллиан свила из него кокон и сдала сумку с ним в гардероб отеля «Блэйк» вместе со своим пальто.

За первые тридцать минут собеседования Джиллиан получила не только работу по импортированию экзотического плюмажа, но и приглашение на обед от ее нового шефа, Саймона, элегантно одетого крупного красавчика лет сорока, обладавшего глазами, навевающими мысли о спальне и астрономическом банковском счете. Потом вошла гардеробщица с извивающейся сумкой в руках.

— Черт! — выразила свои чувства Джиллиан.

В ответ на звук ее голоса сумочка исторгла негодующий вопль, будто пытаясь имитировать сирену.

— Простите, — забеспокоился Саймон. — Но вы ничего не говорили о ребенке.

— Это не мой ребенок, — заторопилась Джиллиан. — Его мать проштамповывает книги в тюремной библиотеке. — Глаза ее работодателя выкатились из орбит. — У меня, конечно, нет привычки поддерживать отношения с преступными элементами, но…

— Эта работа, мисс Касселс, требует много времени, и вечернего в том числе.

— Мне всего лишь нужно поставить ему кляп! — Джиллиан стала судорожно копаться в содержимом своей сумки. Пожеванный сухарик, погремушка, музыкальная лягушка, один использованный подгузник и тюбик детского крема от сыпи — все это было вывалено на стол Саймона. — Ему нужно в клинику Бетти Фордс для лечения зависимости от сосок, — сказала Джиллиан, перекрывая негодующие вопли. — В отделение антисосковой детоксикации. Цыц, короткошеее! — рявкнула она вполголоса на ребенка.

Работодатель подозрительно прищурился.

— Я хочу сказать, что иногда для того, чтобы быть добрым, надо стать жестоким. Правда? — Джиллиан натянуто рассмеялась, пытаясь разрядить ситуацию. — Да и потом, мальчики всегда остаются мальчиками. Кстати, это касается также большинства восьмидесятилетних бизнесменов, которых я знаю. — Выражение лица Саймона навело Джиллиан на мысль, что ее последнее заявление было не самым тактичным.

— Ой, я совсем не вас имела в виду!

Во всем был виноват недостаток сна. Это была последняя горькая пилюля.

Позже, этим же днем, Джиллиан разорилась на ясли и посадила туда ребенка без суда и следствия. «Яблоко от яблони», — мрачно подумала она.

— Звони в Международную Ассоциацию по Амнистии. Посмотрим, убедят ли меня их доводы.

Ей захотелось повесить на ясли надпись: «ОПАСНО! Пальцы в сетку не совать!» Дав ребенку в рот бутылку с соской, она потребовала: «Пей!» Решив поделиться с ним собственной версией истории о голодающих детях Африки, она пояснила: «Знаешь, а ведь даже в Найтсбридже[2] есть дети с нарушениями аппетита!»

Налив себе щедрую порцию джина с тоником, она постаралась вывести себя из психологического тупика, куда ее загнала Мэдди. Не преуспев, она положила свою выкрашенную хной голову на руки и стала обреченно сосать пластиковую соску.

Глаза Мэдди еще не привыкли к тусклому освещению коридора крыла для арестованных. У нее было стойкое ощущение, что за ней наблюдают. Скорее, не за ней одной, а за всеми остальными мрачными фигурами с затрудненным дыханием, которые ее окружали. Волосы на руках встали дыбом, и она инстинктивно прижалась к стене. Мэдди подумала об освежителях воздуха, источавших ароматы эвкалипта или альпийских лугов, которые люди вешают в туалетах или в салонах автомобилей. В тюрьме тоже был свой невидимый ароматизатор, только он насыщал воздух запахом паранойи и боязни неизбежной смерти.

— С-с-салют? — Подобно летучей мыши, Мэдди решила послать вперед приветственный звуковой сигнал, чтобы определить положение других тюремных обитателей.

Худая, жилистая фигура с причудливым вкусом в выборе одежды вышла из тени и ткнула Мэдди в горло ногтем, не уступающим по остроте скальпелю.

— Ну чё уставилась?

На голове этой женщины, среди крашеных фиолетовых волос, было выбрито: «Сделано в Лондоне». Мэдди сразу подумала, что в ее обвинении могла появиться фраза: «Нападение и попытка убить парикмахера». Ботинки ее противницы, которыми можно было сокрушить самолет средних размеров, делали ее ростом почти под метр девяносто. Обидчица начала умело пользоваться всяческими оскорбительными оборотами, сдабривая свою речь смачными плевками, попадавшими Мэдди прямо в лицо, а потом медленно и противно скатывались вниз. Мэдди сказала себе, что ей совсем не страшно. Она сказала, что бывала и в более страшных ситуациях — на электролизе губ, родах без обезболивающего, на обедах с лондонскими литераторами… Но почему же тогда у нее от страха крошатся пломбы в зубах?

В поле ее зрения появились и другие заключенные с выражением лиц любителей жестоких зрелищ.

— Кто это, Спутник? — вопросило существо с грязными блондинистыми волосами в красных сатиновых шортах, ярким прыщом на носу и хищным лицом.

— Это та самая детоубивца, хто ж еще? — провозгласила противница Мэдди тоном серьезно разозленного человека.

Мэдди обратила внимание на то, что у нее были маленькие зрачки и резкие движения человека, отходящего после наркотического опьянения. Прозвище тоже не оставляло никаких сомнений. У Спутника была своя собственная орбита.

— Знаешь, чё я щас с тобой сделаю, зверюга? — с этими словами Спутник пронзила Мэдди взглядом, обещавшим сильную боль.

— Ой, даже не знаю. Заплетешь мне косички? — решилась на смелое предположение Мэдди.

— Сначала оторву твою поганую голову. Идет? — Эта женщина явно сама делала себе депиляцию зоны бикини.

— Я не причиняла вреда своему ребенку, поняла? — попыталась оправдаться она.

— Так мы тебе и поверили!

Одним быстрым ударом в живот она опрокинула Мэдди на холодный цементный пол. Спутник стояла над ней в таких тесных джинсах, что сквозь них можно было увидеть виноград, который она ела на завтрак. Мэдди судорожно шарила глазами по коридору в поисках охраны, которая расположилась в самом дальнем конце общей комнаты. Их совершенно не интересовало, как разрешится вопрос о жизни и смерти Мэдлин Вулф.

— Я могу сказать тебе лишь два слова: социальные службы.

Эта фраза вызвала замешательство в стане врага. Для женщин, хлебнувших лиха, эти слова были самыми страшными из всего их ограниченного лексикона. Жалкие фигуры в толпе перестали толкаться и начали бросать на Спутника нерешительные взгляды, которая ответила на их молчаливые вопросы тем, что с размаху пнула Мэдди в бок своими тяжелыми ботинками «Док-Мартен».

— Они хотели… забрать его… в детский дом.

Мэдди догадывалась, что объясняться со Спутником было так же бесполезно, как писать на улице во время урагана.

— Я переправила его на свободу, — произнесла Мэдди и сжалась в комок, потому что психованная Ракета приготовилась к новым упражнениям с ногами.

— Господи помилуй! А меня можешь переправить?

К ним подходила пожилая женщина таких необъятных размеров, что, в то время как каждый шаг приближал эту гору плоти к выбранной цели, все равно казалось, будто она движется в десяти направлениях одновременно. Под знакомым зубом с бриллиантом находился лестничный пролет из подбородков, плавно переходивший в целый балкон из груди над колоссальным животом. Сама мысль о том, чтобы переправить Мамашу Джой в чем-либо меньшем, чем рейсовый автобус, вызвала хихиканье среди готовой к драке толпы.

— Или даже лучше, пронести мне сюда моего мужчину… только так, чтобы его жена об этом не знала. — Она подхватила Мэдди с пола и сгребла ее в медвежьи объятия. — А то без кавалеров мы тут паутиной заросли.

Рядом с этой женщиной знаменитый грек Зорба выглядел бы карликом.

— Я знаю эту женщину. Она любит своего малютку. В чем вы ее обвиняете? В том, что она помогла бежать своему мальцу? Хи-хи-хи-хи!

Утробный рык Спутника выразил ее недовольство таким поворотом событий.

— Уж не пытаешься ли ты меня надуть, старая корова?

— Да что ты! Ты для меня всегда была большим авторитетом, детка!

Мамаша Джой повернулась и выдохнула в ухо Мэдди:

— На крэке она.

Она протащила Мэдди сквозь недоброжелательную толпу, расталкивая всех движениями качающейся груди, и вразвалочку подошла к стеллажу с несколькими библиотечными книгами, расположенному в самом углу общей комнаты. Делая вид, что увлеченно рассматривает захватывающе интересный материал для чтения, любезно предоставленный тюрьме благотворительными организациями, «Таксидермия как средство для развлечения и заработка», «Навигационные команды для начинающих» и роман «Привидение в невидимом бикини», Мэдди прошептала:

— Ты-то как сюда попала?

— На микроавтобусе, а ты что подумала? — громоподобно фыркнула Мамаша Джой.

— Я не знала, что людей сажают в тюрьму за… кражу в магазине.

Мамаша Джой прищурила глаза.

— Ты думаешь, я кого-то убила? Нет, я об этом подумывала… — Она натянуто засмеялась. — Но нет. Я никого не убивала. Хотя я виновна. В том, что попалась. Неловко вышло, когда парнишка сунул руку в карман, а там уже была моя рука.

Мэдди наблюдала за ярким, даже без помады, ртом Мамаши Джой с чувством зачарованности и отчаяния.

— Тебе еще сколько до встречи с судьей?

— Не знаю… неделя, наверное.

— Это всего ничего. Я знала браки с более короткой жизнью. — Мамаша понимающе похлопала Мэдди по спине. — Ничего, время быстро бежит.

«Ну да, — подумала Мэдди, стараясь избежать хищного взгляда Спутника, — как песок из почек». Гонг, возвещающий о том, что уже половина четвертого, а значит, пришло время обеда, вторгся в их разговор.

— И держись подальше от Спутника. Она ходила на занятия по управлению гневом… пока не забодала психологиню. Хи-хи-хи-хи…

Держаться подальше от Спутника оказалось не так легко. Эта женщина страдала навязчивыми идеями. Во время завтраков, обедов и ужинов она садилась на расстоянии удара вилкой от Мэдди и сверлила ее голодным взглядом. По тому, как Спутник напала на сосиску в порции Мэдди, вонзив в нее пластиковый нож, выдернув ее из тарелки, растерзав, а потом снова и снова нанося смертельные удары, стало понятно, что свежевание туш было ее истинным призванием.

Спутник также преуспела в синхронизации работы своего мочевого пузыря с аналогичным органом Мэдди. Всякий раз, когда несчастная жертва отваживалась на посещение одного из двух туалетов, расположенных в крыле в форме латинской буквы «L», Спутник оказывалась поблизости, принюхиваясь, как первобытный хищник. Мэдди с радостью совсем отказалась бы от душа, но горячая вода была единственным средством, приносившим облегчение ее груди, ставшей комковатой, как каша в интернатах. Молоко ниагарскими водопадами текло к ее ногам. В водостоке собралось столько волос, что Мэдди чувствовала желание вымыть их с шампунем. Это был первый водосток в ее жизни, которому требовалась стрижка и укладка феном. Однако наклоняться поблизости от Спутника она не рисковала. Похоже, лозунгом этой женщины была фраза: «Нагнись, и я сделаю все, как надо…» Мэдди наблюдала за ней с постоянно растущим недобрым предчувствием.

Поскольку интеллектуальный уровень Спутника не выходил за рамки диалогов персонажей комиксов, то спрятаться от нее можно было только на образовательных курсах. Благодетели всевозможных видов приходили в тюрьму, чтобы спасти заключенных от смертельной скуки. Примерно раз в неделю обрюзгшие биографы или авторы нераспроданных трудов под названиями «Как сделать держатель для туалетной бумаги из воротника старой рубашки дорогого мужа» и «Сто один способ использования упаковок для яиц» делились своей мудростью и жизненным опытом. «Учитесь делать эти бусики» да «учитесь делать папье-маше». Мамаша Джой называла их «тюрьмоманами». Тем не менее любое объявление о грядущих занятиях или курсах встречалось с неизменным энтузиазмом. Обитатели крыла предварительного заключения умирали от скуки и были готовы на все, лишь бы не сидеть за запертой дверью двадцать три часа в день. Самым сложным было затесаться в массовку и не встревать в диалоги. В этой пьесе вообще не должно было быть диалогов. Одни массовки.

В тюремном учебном зале Петронелла де Уинтер нервно посматривала на дверь, возле которой устроились два тоскующих стражника, развлекавшихся разглядыванием журнала «Хеллоу!». Сделав глубокий вздох, она представилась как актриса. Оценив комбинацию ее внешнего вида и коэффициента ее умственного развития, Мэдди решила, что она начинала в фильмах вроде «Шаловливые девочки из хора» и «Как доставить себе удовольствие».

— Всегда есть шанс как бы умереть на сцене, особенно, ну, знаете, когда делаешь это перед убийцами, — несла она.

Сокамерница Мэдди, которую звали Шанель, потому что она была пятой дочерью в семье, приподняла со стула одну ягодицу и раскатисто издала неприличный звук. Она была знаменита этой своей способностью.

— Ну все, — блондинистая актрисулька направила пальчик с накрашенным ногтем в аудиторию. — Кто из вас, негодные девчонки, украл мою автомагнитолу?

Враждебное молчание наконец убедило представительницу вида Чистых Блузок и Нетронутых Мозгов отказаться от отвратительной, заранее подготовленной манеры разговора. Поэтому она выступила в амплуа Воплощенной Искренности и поведала присутствующим, что она решила безвозмездно потратить свое время на заключенных, потому не видела в них пресловутых отбросов общества, а считала их несчастными жертвами обстоятельств… Кстати, с ней совершенно случайно приехала съемочная группа документальных фильмов от Би-би-си, чтобы записать ее гуманный жест для программы о самопожертвовании «Эвримен».

Петронелла хрипло попросила, чтобы все спели с ней «Кум-Бай-а» для того, чтобы «сломать лед» в общении. Да для того, чтобы сломать этот лед, требовался атомный ледокол! Эта последняя просьба лишила ее потенциальных слушателей.

Мамаша Джой закрыла глаза:

— Я буду молиться. Кому-нибудь что-нибудь надо?

— Мэла Гибсона, — отозвались с последних рядов.

— Да, он само совершенство! — Ягодицы Шанели, которые сегодня были затянуты в ядовито-розовую лайкру, развернулись от Мэдди. Она потянулась и продемонстрировала бока с таким глубоким целлюлитом, что казалось, будто они пострадали от сильного града. — Если я когда-нибудь перестану ненавидеть мужчин, то его перестану ненавидеть первым.

Мэдди усмехнулась. Она тоже считала Алекса совершенством, пока не обнаружила, что он обладает эмоциями Клингона. Он, наверное, ходил по ночам домой, чтобы снять маску.

— Совершенных мужчин не существует.

— Если только у них нет тридцатисантиметрового языка и они не умеют дышать ушами, — выдала Мамаша Джой.

— Именно из-за мужчин, — горько продолжила Мэдди, — Господь был вынужден придумать торты.

— Ну да, — прокряхтела Шанель, привстав и снова опустившись на сиденье. — Это ты сейчас так говоришь. Стоит тебе выйти, как ты начнешь охотиться за ликером из спермы быстрее, чем произнесешь слово «проглотить». Я уже так долго на предварительном заключении, что, если только увижу любого мужчину, начну оставлять мокрый след, как улитка, — пожаловалась она. — Тут все девицы такие распутницы, что на их любовном соке можно на лыжах кататься. Или просто сесть на задницу и поехать.

Весь ряд зашелся хриплым смехом. С гримасой смущения Мэдди поправила сползшие трусы.

— Смотри там, — предупредила ее Шанель. — Если поправляешь трусы чаще трех раз подряд — это уже мастурбация!

Вспыхнув, Мэдди засунула руки в карманы. В этот момент она наткнулась на шоколад.

— Ах, такого счастья не купить за деньги! — шутливо заметила она Мамаше Джой. — Свобода — вещь приятная, но разве есть в ней такие удовольствия?

Почти капитулировав перед судьбой, навстречу которой она неслась с огромной скоростью, Мэдди съела шоколадное драже «Молтизерз».

— Вот и молодец! — обрадовалась Мамаша Джой. — Вот и прошел еще один день до встречи с судьей!

Мэдди казалось, что тюрьма собирает в себе не беснующуюся толпу таких личностей, как Пэти Хирстс и Ульрике Мейнхофс, а бродяг и беженцев, обломков жизни, маленьких грустных бездомных, банкротов, безработных, людей, которые не могли оплатить кабельное телевидение или подкрутили электрический счетчик. Они были уместны в тюрьме так же, как мормоны в семейке Адамсов. Разумеется, за исключением Спутника. Мэдди была убеждена в том, что эта женщина просто не смогла развить в себе природный талант, иначе она бы работала кем-нибудь вроде медика-исследователя в концлагере.

— Что тут за мать-вашу-шум? Тут что, мать-вашу-сумасшедший-дом? — В комнату вплыла Спутник в юбочке, едва прикрывавшей трусы (Джиллиан называла такие «ламбрекен для бобрика»), и направилась прямо к месту, где сидела Мэдди. — Какая-то дрянь стянула у меня «Молтизерз».

У заключенных, сидевших по соседству, тут же отпало всякое желание разговаривать. Какое там, у них пропала сама воля к жизни!

— Кто из вас, жирные коровы, та самая дрянь, которая их стащила? Давайте, колитесь, потому что я все равно узнаю, кто это.

Спутник уткнулась носом прямо в лицо Шанель. Та выдохнула, подчиняясь немому приказу.

У Мэдди пересохло в горле. Следующей в ряду была она.

Мамаша Джой выпрямилась.

— Это была я. Довольна?

— Чево?

— Надо же мне поддерживать силы в моем шестидесятом размере!

— Да я, типа, слышала, что у тебя, типа, такой толстый зад, что подельникам, типа, приходилось доставлять тебя на дело на подъемном кране. — Стейси чуть не умерла со смеху от этого примера классического тюремного юмора. — Так что это не ты. — Зрачки Спутника сжались, взгляд затуманился, потом она посмотрела прямо на Мэдди.

На сцене Петронелла изо всех сил старалась перекричать лязг металлических ножек стульев по цементному полу и голоса женщин, болтающих на хинди, разглагольствуя о том, что ее знаменитый режиссер только что был номинирован на Лучший документальный фильм года. Она позволила себе робкое отступление о том, что все его программы становятся бестселлерами, и лишь потом, в отчаянии, нырнула в дезорганизованную аудиторию и поймала за руку Спутник, чтобы исполнить вместе с ней песню Боба Дилана «Я стану свободным».

Мэдди поняла, что в этот момент ей будет лучше благодарно промолчать. Под предлогом посещения туалета она припустила к двери и споткнулась о треногу, поставленную оператором. Поэтому она услышала его раньше, чем увидела, подпрыгнув от звука его мелодичного голоса, как рыба на леске. Когда Мэдди все-таки сфокусировала взгляд на Алексе, она поняла, что ее крошка сын как две капли воды похож на своего папочку. Ее глаза горели огнем, и она не смогла заплакать.

Алекс стоял с открытым ртом. Номинированный на награду режиссер окаменел, как собака из Помпеи.

— Слава богу, ты здесь!

Мэдди оглянулась вокруг в поисках чревовещателя, говорящего эти слова ее голосом. Она совершенно не это хотела ему сказать. На самом деле она хотела предложить ему попробовать себя в жонглировании работающими бензопилами и сказать ему, что он кобель. К еще большему своему изумлению, она бросилась к нему на шею, уставилась в его красивое лицо и расплылась в улыбке, которая не вызвала ответной реакции. Она ущипнула его за щеку, которую так хорошо помнила.

— Э, знаешь, обычно, когда людям что-то приятно, их лицо разделяет эти эмоции.

«Боже мой, — подумала Мэдди, — неужели я флиртую? Не может быть. Это кто-то друг ой, у кого нет раздражения во влагалище и потрескавшихся сосков. Кто не видел каждую ночь во сне, как подвешивает этого мужчину за его соски».

Заставив себя успокоиться, она отступила назад и оценивающе рассмотрела отца Джека. В черных джинсах «Ливайс» и белой оксфордской рубашке, застегнутой на все пуговицы, он выглядел загорелым, упругим и аппетитным. Она была вынуждена это признать. Рубашка была такая свежая, что Мэдди легко представила его катающимся на лыжах в Клостере, курортном местечке, куда он обычно возил свою жену в середине зимы.

— Ты отращиваешь бороду? — Ей пришлось вонзить пальцы в ладони, чтобы не поддаться желанию его потрогать.

— Что? — Алекс озабоченно потрогал свой подбородок. — Ах да…

— Зачем? Чтобы она напоминала тебе о том, что ты мужчина? — Так уже было лучше. Подонок получил по заслугам. Если бы она еще могла прекратить представлять себе, как они ужинают «под открытым небом» на ее обнаженном теле.

— Мэдди, послушай, что касается полицейского участка… — Он провел рукой по своим роскошным волосам, будто бы помешивая увядший салат. — Мне очень жаль… Я не думал, что они тебя посадят. Боже мой. Я как раз собирался заявить о своем намерении заняться политикой. Гласность в таком случае… Как я могу ожидать от людей, что они будут голосовать за меня в поддержку программы спасения окружающей среды, если не могу разобраться со своей собственной жизнью?

Настал черед Мэдди имитировать Харпо Маркса.

— Ты занимаешься политикой? — переспросила она, наконец обнаружив источник своего голоса.

— Да, я либерал-демократ.

Мэдди взорвалась от хохота. Алекс был любопытным представителем либералов, которому на дом приходил журнал «Выдающийся размер». Он был настолько демократичен, что решил не говорить Мэдди о том, что был уже женат, пока она не обнаружила короткие вьющиеся волосы Фелисити на внутренней стороне его носков. Она хохотала так сильно, что ей пришлось сесть.

— Ну хорошо, я лгу, изменяю своей жене, выпиваю, не признаюсь в знакомстве со своими экс-любовницами, когда о них меня спрашивают из полицейского участка посреди ночи. Но назови хоть один серьезный мой недостаток! — Тут Алекс выдал хитрую улыбку, которой невозможно было противостоять.

— Но почему либерал-демократ? А, я поняла. Это как будто ты назвал себя «новым человеком». Это просто такое название. — Они всегда разговаривали, будто играли в словесный пинг-понг, используя рты вместо ракеток.

Алекс отставил сторону ногу в позе легкомысленной самоуверенности, а потом пристроил свое мускулистое тело рядом с ней на скамейку.

— Это небольшая организация. Там проще что-то сделать, воплотить какие-то идеи.

— А, я понимаю. В «небольшой организации» проще получить звание пэра. — За год, прожитый вместе с Алексом, Мэдди научилась читать между строк его лжи. Она подняла руку, призывая его остановиться и прекратить возражения. — Мне все равно. Договорились? Главное, чтобы ты обращался со мной как со своим избирателем.

— Что это может означать?

— Будь со мной порядочным хотя бы раз. Послушай… — Она вздохнула. Увидев Алекса снова, Мэдди ожидала отвращения, но сейчас она могла думать только о том, как он по утрам выходит из душа и его торс возвышается над намотанным на бедра полотенцем, о танго нагишом на обеденном столе и о распевании песен Коула Портера, а также как они слизывают с пупков друг друга свежую икру каспийских осетров. — Я не знаю, что с нами случилось.

— Э, ну, ты родила ребенка вопреки моему желанию, а затем отвергла меня.

— Отвергла тебя? — Мэдди резко повернулась к нему лицом. — Ах, простите. Совершенно очевидно, что мне требовалось прочитать справочник по этикету под названием «Что делать, если ваш жених все еще женат».

— А ты никогда не спрашивала меня о том, женат ли я и есть ли у меня дети, — заявил он.

— Об этом следует поведать в Зале Славы Мужских Оправданий.

Алекс пронзил Мэдди взглядом своих глаз цвета топаза.

— Моя совесть чиста.

— Дружок, в таком случае у тебя амнезия. Не нужно быть математическим гением, чтобы сосчитать, что, для того чтобы сделать ребеночка, нужны двое.

— Не пытайся заставить меня чувствовать себя виноватым, Мэдди, — прошептал он, внезапно вспомнив о том, что осветитель мог их подслушать, а потом продать эту историю какому-нибудь желтому изданию типа «Кто кого». — Ты сама приняла решение родить ребенка, несмотря на мои протесты. Ты всегда была сама по себе.

— Только потому, что я больше никому не была нужна, — грустно ответила Мэдди. Она была полностью выбита из колеи этой новой встречей с ним.

— У меня стойкая аллергия на подгузники, конструктор «Лего» и недостаток сна. Помнишь? Ты об этом знала.

Мэдди содрогнулась. Здесь, в заключении, в тюрьме Холлоуэй этот разговор был так же бессмыслен, как спор о том, кто сядет за стол капитана на борту «Титаника».

— Послушай… — Она обвила пальцами его теплое коричневое запястье. — Это уже не важно. Сейчас важно то, что ты здесь и можешь помочь нам разобраться с этим недоразумением.

— Конечно… — отозвался Алекс без всякого энтузиазма.

Она сжала руку сильнее.

— Ты ведь поможешь мне, правда?

— Да-да… — ответил он с тем выражением, с которым он поправлял брюки. Мужчины именно так отвечают, когда проявляют свою уклончивую мужскую сущность. — Правда, это деликатное дело и тут нужно действовать осторожно…

Мэдди совсем не думала об осторожности, когда нечто бледное и пупырчатое на спичечных ножках вторглось между бывшими любовниками. Мэдди только открыла рот, чтобы ответить Алексу, когда ей в горло вторгся язык, удивительно напоминавший испортившуюся салями.

— Знаешь, чё мне надо, сладкая моя шоколадка? — спросила Спутник вязким и одновременно надменным голосом.

— Двойной освежитель дыхания? — выпрямившись, рискнула предположить Мэдди.

— Тепло тела. — Спутник резко воткнулась в Мэдди своим костистым передком, прижимая ее к стене.

— Неужели? Ты с тем же успехом можешь согреться, намочив свой палец и вставив его в розетку, — предложила Мэдди.

— Чё сделать?

Мэдди закатила глаза.

— О боже. Ну хотя бы охранники могут быть уверены, что ты не принимаешь наркотиков, стимулирующих умственную деятельность.

Теперь не только Алекс, а вся тюрьма, затаив дыхание, ждала развязки. Спутник сильнее сжала в объятиях тело бывшей любовницы Алекса.

Если бы Мэдди не носила на груди два дирижабля, умопомрачительно чувствительных, реагирующих агонией на каждое прикосновение, то она ни за что не сделала бы того, что сделала дальше. Во всяком случае, без защитного шлема и хорошего хирурга на примете. Испустив низкий рык, она нанесла хороший удар по голове своей противницы. Спутник ответила на удар, вынуждая Мэдди пуститься в кривобокий вальс. Они выжимали друг друга, царапались и рвали друг другу волосы, впиваясь зубами в любой доступный участок плоти.

Рядом появилась Шанель, схватила Спутника за голову и начала бить ее о скамейку. Стэйси издала леденящий душу вопль и с размаху заехала Шанель в нос. Кровь гейзером залила всех участниц потасовки. Шанель обрушила на Стэйси серию ударов джиу-джитсу, и та завалилась на пол. А потом началось. Подхваченная водоворотом тел и конечностей, затянутых в лайкру, татуированных рук и бритых ног, Мэдди потеряла Алекса из виду.

В женской тюрьме драки были неизбежны. За весь месяц едва ли находился один день, когда бы никто не страдал от предмесячного синдрома, менопаузы, болезненной овуляции или послеродовой депрессии. Даже тюремная кошка была самкой. Тюрьма была похожа на диковинный аттракцион, надпись на котором гласила: «Добро пожаловать в мир гормонов! Сделайте шаг вперед и выбирайте эмоциональную карусель по вашему вкусу!»

Мэдди неясно чувствовала разрушительный пульс «уличной драки». Между человеческими телами она видела Мамашу Джой, размахивающую руками, как припадочный сигнальщик. Если бы она работала в наземной службе аэропорта, то успела бы посадить целую эскадру авиалайнеров, пока стадо грузных охранников бежало по запутанным тюремным коридорам. Они так топали ногами, будто пытались скатать линолеум и вернуть его в надлежащее место. По дороге они отшвырнули ошарашенную Петронеллу вместе с ее фильмом, лишившимся режиссера, к стене.

— Так, девочки, давайте все обсудим, — потребовал главный охранник.

Спутник и Мэдди, с грацией, по сравнению с которой Памела Андерсон была гимнасткой, держали друг друга за волосы, кривясь от боли, но не желая отпускать. Гномоподобный охранник скрутил руки Спутнику. К Мэдди тоже применили подобный полунельсон. В своей руке она держала клок фиолетовых волос противницы и чувствовала во рту вкус крови, текущей вдоль горла. Сквозь щелки между распухших век она увидела, что Алекса нет нигде в пределах видимости.

— Кто зачинщик? — продолжал опрос начальник охраны.

Мэдди пожала плечами.

— Я не знаю ее имени.

— Но описать ты ее можешь?

— Именно это я и делала, когда она на меня набросилась. Придурочная!

Начальник охраны кивнул своим офицерам, и Мэдди повели в хирургию в крыле «Си».

Мэдди подозревала, что этот врач учился своему делу в Столярной Мастерской Народных Промыслов Ботсваны. Он равнодушно шлепал по серьезным ранам Мэдди тампоном, сильно смахивающим на кукурузный початок, подвергшийся вторичной обработке, смоченным дезинфицирующим веществом. В этот момент в поле ее зрения появилась Двина.

— Где Алекс? — с отчаянием спросила Мэдди. — Вы с ним разговаривали?

— Однако! — хмыкнула Двина. — Ты выбрала определенно уникальный метод, чтобы добиться освобождения под залог.

— Он здесь! Отец моего ребенка! Он может помочь во всем разобраться.

Двина с выражением лица Матери Всех Скорбящих похлопала ее по руке.

— Ты страдаешь от послеродовой депрессии, дорогуша.

Мэдди заставила себя сесть и спустила на пол длинные ноги.

— Мы должны его найти!

Двина вместе с доктором силой уложили ее на смотровой стол и привязали кожаными ремнями.

— Ты неврастеничка и переживаешь сильнейший стресс.

— А ведь вы правы… Может быть, я просто засиделась в четырех стенах?

— По-моему, ты не понимаешь, как серьезно может осложнить твою судьбу этот маленький инцидент. — Двина поглаживала помявшуюся ткань на своей юбке, будто успокаивала капризного кота. — Сержант Слайн опротестует твое освобождение на основании того, что тебе можно предъявить обвинение в убийстве ребенка.

«Где же Алекс?» — лихорадочно думала Мэдди. Она отказывалась верить в то, что он поддался инстинкту самозащиты. Он не мог снова так поступить.

— А теперь он может еще присовокупить причинение тяжких телесных повреждений. А наш губернатор старается держать таких проблемных субъектов, как ты, под стражей.

«А если он не сбежал, то где его черти носят? Неужели отец ее ребенка так стремился оставить свой след в Истории Самых Скотских Поступков?»

— Изоляторы являются самой суровой, грязной и холодной частью тюрьмы. Ты меня слушаешь?

Внезапно Мэдди поняла, что он так и не спросил ее о Джеке, и мысленно заказала себе столик в кафе «Зеленая тоска». Никогда не бей женщину, пока она не упала. Неужели это его жизненное кредо?

— Ты должна собраться, Мэдди. Хватит проецироваться. Я хочу сказать, ты хоть понимаешь, что сейчас делаешь?

— Э… избавляюсь от своего тюремного загара?

Двина подождала, пока доктор вышел из комнаты, и взяла лицо Мэдди в свои руки.

— Ты можешь мне доверять, Мэдлин. Я твой друг. — Она развязала ремни. — Твой единственный друг. Я предлагаю тебе исключительно близкие отношения, а ты только и делаешь, что захлопываешь передо мной двери.

— Слушай, если шестеро женщин в камере начнут одновременно надевать пижамы, близкие отношения станут неизбежностью. Тебе так не кажется?

— Где твой ребенок?

Когда Мэдди оставила этот вопрос без ответа, Двина разочарованно поджала губы. Теперь в ее голосе появились заметные нотки увещевания и предупреждения.

— Ну переправила ты его на свободу. Ну и что? Даже если ты когда-нибудь выберешься из тюрьмы, в чем я сомневаюсь после сегодняшней небольшой демонстрации, ты просто станешь еще одной матерью-одиночкой.

Мэдди пришлось смириться с действительностью. Ее Принц пришел, увидел… и удрал так быстро, как только смогла унести его машина с шофером.

— Дети матерей-одиночек живут, уткнувшись носом в анальное отверстие жизни. Они постоянно получают образование хуже, чем позволяет их интеллектуальный потенциал. Они могут найти только плохую работу. Ты этого хочешь? — Двина скрестила руки на груди и просто смотрела на Мэдди, которая мрачно разглядывала шкаф с литературой для самообучения: «Косвенная депрессия: как найти положительные стороны в упадке духа».

— Совершенно очевидно, что ты любишь театр. Я видела, что ты записалась в театральную группу. Весь мир — театр, Мэдди, и ты сама можешь написать пьесу и сыграть в спектакле. Подумай о своем ребенке. Подумай о Джеке.

Мэдди с трудом проглотила слюну. Как будто она могла думать о чем-то другом. Ее голова постоянно была занята этими мыслями. Рассчитаны ли на ребенка те игрушки, которые дает Джеку Джиллиан? Не откусит ли он от них кусочек? Проверяет ли она, как укреплены колеса на машинках? Что, если он уже одно проглотил? Знает ли она, что делать, если ребенок подавился?

Мэдди нервно дернула за надетую на нее бумажную салфетку, которую тут по ошибке называли сорочкой. Ее списки покупок и то были длиннее.

— Тебе нужен финансовый стимул, — продолжала Двина с хорошо контролируемым напором. — Спрос на усыновление сейчас высок как никогда. Дети — тоже товар, причем товар редкий. Неточности в законодательстве означают, что состоятельные пары могут опередить тех, кто идет законным путем. Ты меня понимаешь?

Угрюмый доктор снова просочился в операционную, ведя за собой Спутника с лиловым синяком под правым глазом. Он бросил Мэдди ее одежду, показывая, что прием окончен. В тюрьме паршиво болеть потому, что все происходит в одной и той же камере.

Пока Спутник с болезненными гримасами забиралась на смотровой стол, она успела ловко вынуть из-под языка маленький бумажный шарик и сунуть его в руку Мэдди. Сделав вид, что завязывает шнурки, Мэдди развернула записку.

Ты грязная карова. Делай, чево я гаварю, а то тебе канец. Прачешная. Читверг. 5 часов.

Точки над «i» представляли собой маленькие кружочки, а каждое второе слово было выделено чернильными штрихами.

«Вот здорово, — подумала Мэдди, осторожно влезая в свою кофту. — Мой ребенок находится на попечении женщины, думающей только о том, сколько лет полноценного шопинга осталось до конца тысячелетия, моя грудь на грани ядерного взрыва, мой помощник из социальной службы охотится за моим внутренним и внешним ребенком, а я все еще влюблена в самца-феминиста, который считает, что „стеклянный потолок“ — это название клуба. Шансы на освобождение призрачнее Джоди Кидд. К тому же меня хочет изнасиловать женщина, у которой на нижней части живота вытатуированы слова: „Пропылесось мой коврик любви“».

Ее единственной надеждой было участие в Программе Защиты Свидетелей, с немедленным перемещением ее в безопасное место. Например, в глубокий космос с капитанами Кирком и Скотти, идущими на крейсерской скорости. Она всего лишь пошла в «Харродз» за упаковкой чернослива, и вот что с ней стало. Если бы только она могла повернуть время вспять и начать все с начала. Попытка номер два. Ладно, если весь мир — сцена, то где, черт побери, гардеробная?

Один годовалый малыш затолкал в нос пластмассовую подводную лодку из коробки с сухими завтраками. Другой лепил из пластилина нечто напоминающее половые органы. Двое следующих с восторгом уплетали пенопластовую упаковку от новенькой пожарной машины, на которую они не обращали ни малейшего внимания. Все деревянные погремушки и почтовые ящики, купленные чрезмерно усердными родителями за огромные деньги, были выброшены за ненадобностью. Оглядываясь вокруг, Джиллиан поняла, что лучшей игрушкой для малыша может быть только наполовину изжеванный дождевой червяк или дрель фирмы «Блэкэнд Деккер» в комплекте с младшим братом или сестрой.

Детский лепет в Детском модельном агентстве Роузи Фьючерз был оглушающее громким. Везде были детские пит-стопы, где около тридцати мамаш разложили свои матрасики и, достав влажные салфетки, вытирали выпачканные чем-то напоминающим по цвету дижонскую горчицу детские попки. Дети, лежа на спине, быстро-быстро дрыгали ногами, будто соревнуясь в велосипедном заезде Тур де Франс. А те, кто не крутил педали, лежали на своих животах, вытягивая вверх свои тонюсенькие шейки, как перископы, чтобы подсмотреть за своими соперниками размером с пивную кружку.

— Вот уж где тайна жизни, мартышонок, — философствовала Джиллиан со своим крохотным подопечным. — Чем меньше, тем больше. Чем меньше бикини, тем оно дороже. Чем меньше еды, например французская кухня, тем больше она стоит. Полное отсутствие еды — это уже слишком. Я имею в виду с точки зрения здоровья, сухарик. Вот поэтому такой нытик-кусака-за-щиколотки, как ты, будет сниматься в телевизионной рекламе за восемьсот фунтов плюс проценты. От тебя лишь требуется, чтобы ты проявил уровень умственного развития чуть выше, чем спившийся брокер накануне уикенда.

Джек ответил ей неприличным звуком из-под подгузника.

— Ты не мог бы… — запротестовала Джиллиан, вытирая целое озеро слюны с его подбородка. — Только в вопросах финансов мало — значит мало. Поэтому с этого дня я перевожу наши отношения на новую стадию. Никакой «мам-мамы». Теперь будешь говорить «босс». — При последнем слове Джиллиан показала на себя. — Босс. — Она сделала жест по направлению к Джеку. — Да, я думаю, из тебя получится прекрасный подчиненный. Во всяком случае, ты не будешь вечно флиртовать и назначать свидания возле питьевых фонтанчиков или загружать мои телефонные счета личными переговорами.

Роузи, затянутая в кружева и леопардовую шкуру и столь омерзительно молоденькая, что Джиллиан начала чувствовать себя ровесницей эпохи палеолита, выбирала лучших младенцев для фотосессий и телевизионных проб в студии. Младенцев похуже бесцеремонно отправляли домой. Мамаши зажимали головки визжащих малышей, чтобы тушью накрасить микроскопические ресницы. Пухленькие щечки были неестественно нарумянены, крохотные губки втайне подкрашивались в контрастные тона. Назвать царившую там атмосферу соревновательной было равносильно предположению, что пираньи являются приверженцами вегетарианской пищи. Нервные, дерганные, застывшие с кисточками и тюбиками помады в руках, мамаши бросали косые взгляды на маленьких конкурсантов и пренебрежительно оттопыривали губу на тех, кто, по их мнению, не имел ни малейшего шанса.

Везде в ход шли взятки шоколадками, чтобы дети пребывали в своем «довольном» состоянии духа. Джек был слишком занят для таких мелочей: он ел сопли. «Осталось всего несколько дней, малыш», — с облегчением подумала Джиллиан. Потом она передаст Это Его матери.

— Следующий.

— Хватит делать такое лицо — никуда-не-хочу-ничего-не-надо, — пригрозила Джиллиан, поднимая Джека. — Потом, когда твое изображение появится даже на туалетной бумаге, ты скажешь мне спасибо.

— Имя.

— Джек Вулф.

— Возраст?

— Пять недель.

Грубые, неласковые руки Роузи подхватили тельце Джека с хорошо отрепетированным безразличием. Она рассматривала его с большой тщательностью, разве что не поместив под микроскоп.

— Хм, — сказала она наконец. — Молочная сыпь.

— Что?

— Взгляните. Маленькие прыщики возле его переносицы.

— Прыщи? Вы хотите сказать, что у него прыщи? В его-то возрасте? Замечательно. А что будет дальше? Копирование соло для гитары Джимми Хендрикса и поджигание собственных выхлопов?

Роузи почесывала кожу под волосами ребенка острым как бритва ногтем.

— «Шапочка».

— Это еще что такое?

— Сухая кожа чешуйками. Вам нужно было смазывать ее маслом.

— Перхоть? Вы отвергаете ребенка с его особенными внешними и личностными данными только потому, что у него возникли небольшие дерматологические проблемы?

Роузи посмотрела на часы и бросила профессионально оценивающий взгляд на остальных претендентов на участие в рекламе, дожидающихся очереди.

— Да, и еще стоматит, мозоли от сосания и выделения из глаз.

— Если бы вы знали, каким генофондом обладает этот ребенок… — Джиллиан быстро выложила ребенка Мэдди на стол и без того заваленный фотографическими принадлежностями. — Он сделан из того же теста, что и крупные магнаты и финансовые воротилы! Дорогуша, мы с вами говорим о настоящем генетическом кладе… Жан Клоде! — Джек выбрал этот момент, чтобы азартно шлепнуть себя по лбу погремушкой.

— Неужели? — насмешливо переспросила Роузи.

Джиллиан поймала себя на том, что использует мимический репертуар мистера Бина, чтобы развлечь ребенка Мэдди.

— Улыбнись! — призывала она его сквозь сжатые зубы. Джек отреагировал долгим пронзительным взглядом. — Ну-ка улыбайся, маленький негодяй! — рявкнула она. Его крохотное личико сморщилось от горя. — О боже. Не плачь. У тебя глаза опухнут. — Не в состоянии отыскать соску, Джиллиан сунула ему в рот указательный палец. — Я знаю, что это не то, чего ты ожидаешь, сопливец. И вообще, воспринимай это как метадон, — потребовала она.

Сдерживая свое презрение, Роузи раздраженно постукивала гладко выбритой ножкой. Джиллиан чувствовала, что ей грозит приговор: «Не звоните нам, и мы не будем вам звонить». С обольщающей улыбкой она продолжала свою речь в совершенно не свойственном ей елейном и спокойном тоне.

— Обычно я не склонна к тому, чтобы кого-либо упрашивать. Это плохо сказывается на самоуважении. Но… проблема заключается в том, — прошептала она, — что у меня возникли финансовые затруднения. Это даже не просто затруднения, а…

— Если бы он был чернокожим, — сказала Роузи, пожав плечами, — или хотя бы мулатом, то у меня для него была бы масса работы. Или если бы он был чем-то неполноценен. Разумеется, так, чтобы это было красиво. Ну, вы понимаете. Синдром Беннетона, например… Но с голубыми глазами и светлыми волосами. Я вас очень прошу! Таких детей мне приносят по три сотни каждую неделю.

Да, намазывать его автозагаром или записываться на ампутацию ноги было уже поздно. Джиллиан медленно сделала глубокий вдох.

— Дело в том, что я уже задолжала арендую плату за месяц и меня могут выселить.

— Ну что ж, — Роузи бросила на Джека последний критический взгляд. — Он мог бы подойти, — предположила она. — Если бы он был чуть ярче. — Произнеся эти слова, она сильно ущипнула Джека за щеку. Его личико тут же сморщилось от болевого шока.

Джиллиан схватила Роузи за руку и стала вслух считать ее пальцы:

— Один, два, три, четыре…

— Что вы делаете?

— Хочу убедиться в том, что вы эволюционируете. В этом веке с детьми так не обращаются! — Затем, в порыве того, что наблюдающие приняли за вспышку материнского гнева, она влепила Роузи смачную пощечину.

Прижав Джека к своему увеличивающему объем лифчику, Джиллиан пронеслась мимо цветастых постеров, розовогубых карапузов в стиле Боттичелли и пестрой флотилии разряженных мамаш и выскочила на Хакни-роуд. Только добежав до Олд-стрит, она с ужасом поняла, что напевает для Джека песенку. Джиллиан резко остановилась и внимательно осмотрелась в поисках возможных свидетелей этого невероятного действа.

Порозовевшее от недавней стимуляции личико Джека светилось радостью.

— И не подлизывайся, — сказала ему Джиллиан, изучая карту метро. — Я знаю, что ты делаешь это, увидев меня, только из-за еды, — резко закончила она, воткнув ему в рот бутылочку с молоком. — Ты ведешь себя как съемочная группа при появлении микроавтобуса с обедом.

Но ей все же нравилось, как сосредоточенно он ее изучал. Как бы груба она с ним ни была, он рассматривал ее так, будто собирался написать ее портрет. Даже по утрам, когда от ее дыхания пахло вчерашним алкоголем, а под глазами появлялись мешки, ее ждал все тот же взгляд, полный обожания. Ей нравилось, когда на нее так смотрел мужчина.

Вернувшись в свою мрачную квартирку в полуподвале в Клапам, Джиллиан упаковала все необходимое для ребенка, вызвала такси, сославшись на номер счета, по которому не собиралась платить, и отправилась в «Савой».

Возле стойки администратора она задумалась о своем положении. Ни адреса, ни друзей, ни денег, ни образования, ни работы, ни перспектив. В компаньонах у нее маленький нытик, а в багаже — седой лобковый волос. Она скомкала карточку, напоминающую об аудиенции у Роузи Фьючерз. Самое неприятное в ее будущем — то, что оно должно измениться. Причем не в лучшую сторону.

— Номер с видом на реку, — произнесла она с таким резким акцентом дамы из высшего света, что о него можно было серьезно пораниться. Джиллиан предварительно позвонила сюда, потому что такие отели с подозрением относятся к людям «с улицы». «Обновление интерьера» — так звучало объяснение ее внезапному появлению здесь. В доме полно волосатых рабочих и всякого строительного мусора. Ей повезло, что в тот момент, когда она приехала, шел дождь, потому что она смогла воспользоваться им как предлогом не давать администратору своей кредитной карточки. Какая незадача, ее сумочка как раз была в багаже, который уже унес носильщик.

— Я сначала переодену ребенка и приму горячую ванну. — Она знала, что в ее интересах ставить перед фактом, а не спрашивать разрешения, раздавать направо и налево банкноты в десять фунтов и постоянно быть исключительно экстравагантной. — Да, и пришлите мне немедленно бутылочку «Круга».

«На вершине действительно может быть одиноко, — размышляла Джиллиан в роскошном лифте, — но боже мои, шопинг здесь гораздо лучше».

Вокруг предстоящей встречи с судьей было столько суеты и приготовлений, что Мэдди казалось, будто она готовится к своему дебютному балу. С шести утра Мамаша Джой и Шанель все время дергали ее с выбором одежды, обращаясь как с куклой Барби. Набросившись на нее, как на гоночном пит-стопе на «Гран-при», они брили, покрывали воском, выщипывали и натирали кремом. Когда в шесть тридцать открыли двери камер, Мамаша Джой привела Стеллу, «мастерицу по прическам» блока три «Би». Она получила это почетное звание не потому, что была профессионалом-парикмахером, — она просто отлично управлялась с ножницами. Стелла настригла своего любовника лапшой, воспользовавшись лишь парой садовых ножниц.

Во время приготовлений женщины все время разговаривали, проводя инструктаж о том, как происходит процедура общения с судьей. Самое важное заключалось в языке тела. В том, что касалось этого аспекта, английский язык был бесполезен. По своему жизненному опыту Мэдди знала, что признаком сексуального возбуждения у англичанина является снятие носков уже в постели. Не очень полагаясь на чужое мнение, она все же позволила своим подругам поучить себя тому, как сидеть в позе девственницы — колени сомкнуты, руки аккуратно уложены поверх бедер, скромный взгляд с достоинством принцессы Дианы должен быть направлен вниз. Приняв во внимание всю предысторию, подруги решили, что перед судьей не стоит разыгрывать ногами представление ах-я-глупая-забыла-надеть-трусики. Ну разве что в случае крайней необходимости.

— Ай! — Получив полный отпор в предложении модифицировать рыжую челку Мэдди, Стелла щедро наносила горячий воск на верхнюю губу своей клиентки. Когда он остыл, мастерица дернула за полоску так сильно, что чуть не оторвала вместе с ней половину лица Мэдди. — Черт возьми!

— Прости, радость моя! — вежливо извинилась Стелла. — Давно не практиковалась. Лежала в больнице.

— У Стеллы была большая разборка с сокамерницей, — жизнерадостно уточнила Мамаша Джой, лоснясь от кремов для тела. — Воск для депиляции был тепловат, и у бедняги остались ожоги третьей степени.

Мэдди отпрянула в сторону.

— Все нормально, — успокоила ее Стелла, держа в руках горячую лопатку. — На этот раз я прочитала эту чертову инструкцию.

— Боже ты мой! — Мамаша Джой наклонилась к мочке уха Мэдди, держа в руках какое-то цветочное украшение. — Куда же это вставить?

— Спорим, ты давно уже этого не говорила, — прыснула Шанель, вытаскивая вату, которая торчала между пальцами ног Мэдди с накрашенными ногтями.

— Да уж не с тех пор, как родила! — дребезжащий смех Мамаши Джой разнесся по камере.

Внезапно Мэдди почувствовала, как замер живой вездесущий пульс регги, и стало совсем тихо. Оглянувшись, она поняла, что все дело было в Спутнике, на которой была футболка с надписью «Мы здесь. Мы заводные. Мы идем в магазин». Рядом с ней стояла ее тень — Стэйси, вся шикарная и на высоких каблуках.

После исполнения обычного ритуала с обсуждением навыков пользования туалетом, воспитания и генитальной гигиены каждого из обитателей камеры Спутник угрожающе приблизила свое лицо к лицу Мэдди.

— Прачечная. Четверг. Я тебя хочу.

— Зачем? — осведомилась Мэдди, снимая с волос пластиковые бигуди, которые выглядели на ней как диадема. — У тебя кончился шоколад?

Отвисшая губа Спутника открыла крупные, как клавиши пианино, зубы.

— Мы с тобой переезжаем в двухместную камеру. С губернатором об этом уже договорились. Так что чем меньше, тем веселее. Правда?

Мэдди наблюдала за тем, как воровка женских сорочек карикатурно торжественно выплыла из их камеры и направилась в свою собственную, чтобы успеть до того, как их закроют в восемь часов. «Может, я умерла, а это — преддверие ада?» — с надеждой подумала Мэдди.

— Эти всякие лесбийские штуки… сейчас в большой моде, — сокрушалась Шанель, пока зоркий глаз Мамаши Джой разыскивал малюсенькую дырочку на пухлой мочке Мэдди. — Там эта, как ее… Синди и Фостер.

Стелла вздохнула и показала на огромную проплешину, которую она случайно выщипала посередине брови Мэдди.

— Тебе просто придется набраться храбрости и сделать это, девочка.

— Сделать что? Эту воблу сушеную? — Мэдди, разозлившись, заштриховывала карандашом недостающий участок брови. — Ну уж нет!

— Послушай, — Шанель нацелилась на второе ухо Мэдди. — Знаешь ремесленную мастерскую? Ну так вот, последняя девчонка, которая отказала Спутнику, «случайно» попала под токарный станок и превратилась в кофейный столик.

Мамаша Джой сняла крышку с дезодоранта.

— Идти против этой женщины — это самоубийство, — философски изрекла она. — Живой ты от нее не уйдешь.

Мэдди попыталась прогнать охватившие ее плохие предчувствия безразличным смехом.

— Вы что, ходите на уроки по утопанию? Завтра я уже буду на свободе, с моим ребенком! — Всепоглощающее чувство облегчения от одной мысли о том, что она скоро сможет снова кормить Джека, настроило ее грудь на настроение «капуччино». Она внимательно рассмотрела себя в зеркале. Несмотря на все ухищрения и добрые намерения, ей, с половиной брови и распухшей губой, для полноты образа не хватало лишь татуировки «преступница».

Когда за Мэдди пришли охранники, соседки по камере поцеловали ее на прощанье. По дороге к «приемному отделению» ее сопровождали серенады Холлоуэй: «Если ты забрызгала сиденье туалета, будь милашкой — вытри его бумажкой» и «Оттянись за меня, не слезай с мужика три дня».

Все вставало на свои места. Мэдди не только была в одном шаге от свободы, но и произошло еще нечто удивительное, восхитительно радостное. После того как она родила Джека, было легче воссоединить сербов и хорватов, чем молнию на ее брюках. Этим же утром Шанель одолжила ей свои джинсы «Ливайс» десятого размера. И впервые со дня рождения Джека Мэдди смогла их застегнуть.

В камере, где она ожидала своей встречи с судьей, оптимизм Мэдди растворился, как аспирин в стакане с водой. Голые стены, жесткая скамья, резкий запах мочи — все здесь дышало отчаянием. В коридоре разносились крики заключенных с просьбами о том, чтобы их выпустили в туалет или включили свет. Они умоляли о возможности опорожнить свой кишечник, встретиться с родными, поговорить со своими свежевыбритыми защитниками или просто выпить горячего чаю. В самом коридоре царил хаос. Мэдди слышала, как адвокаты и социальные работники криком общались со своими подзащитными через смотровые оконца.

— Что, у тебя было тяжелое детство? А у кого было другое?

— Самое главное — это девушка. Она ведь не пострадала физически, правда? Я имею в виду, не считая того, что была изнасилована.

Дверца смотрового окна в двери Мэдди внезапно распахнулась. В маленьком окошке появилось лицо Двины, окутанное ароматами «Боди-шопа».

— Мэдлин, это твой последний шанс. Твой адвокат…

— Перегрин? Ой, не говорите, я сама угадаю! — съязвила Мэдди. — Он пылает энтузиазмом!

— Но ты не можешь его уволить. Во всяком случае, в соответствии с новыми правилами предоставления юридических услуг. Это значит, что, если ты не скажешь мне, где твой ребенок, он завалит твое прошение об освобождении и ты останешься в Холлоуэй.

Легкое дрожание в ее голосе заставило Мэдди насторожиться. Она стала с равнодушным видом рассматривать свои свеженакрашенные ногти, хотя больше всего хотела вонзить их в рот Двины и разодрать его до локтей.

— Обычно социальные работники стараются не принимать свою работу слишком близко к сердцу, чтобы сохранить дистанцию между собой и подзащитным. Однако время от времени встречаются случаи, от которых нельзя отстраниться. Такие случаи, как твой, дорогуша.

Мэдди почувствовала, что у нее заболела шея от того, что ей приходится наклоняться, чтобы поговорить через окошко. Позади Двины, за темными внутренностями тюрьмы, открывались неизведанные глубины.

— Мне не следовало толкать тебя к усыновлению. Тебе нужно время для того, чтобы подумать, что на самом деле лучше для твоего ребенка. Я теперь вижу, какая ты хорошая мать.

Слезы отчаяния сдавили горло Мэдди. Двина нащупала ее уязвимое место, задев глубоко скрываемые чувства, но Мэдди поспешила загнать их обратно.

— Три первых месяца жизни ребенка очень важны для установления отношений с матерью. Тактильный контакт, постоянная близость… — Мэдди различила сдавленный всхлип. — Это просто необходимо для избежания психиатрических отклонений во взрослом возрасте. — Мэдди никогда еще не чувствовала себя такой усталой. Ее тело налилось пластичностью статуи Клауса Ольденбурга. — Мэдди, позволь мне вернуть тебе ребенка. — Слова Двины действовали подобно анестетику. — Адрес, Мэдлин. Мне нужен адрес.

Дверь открылась. Тюремный надзиратель, позвякивая ключами, вызвал ее по имени тоном смертельно скучающего человека.

— Тебе пора, дорогуша.

Мэдди так и застыла на месте. Рука Двины, которую та положила на плечо Мэдди, была теплой и успокаивающей.

— Я сделала все, что могла, Мэдлин. — Голос Двины страдал вместе с ней. — Если ты не скажешь мне адреса, я заброшу все свои книжки по психоанализу и отправлюсь в Котсуолдс, чтобы открыть там небольшую мастерскую.

Мэдди сделала судорожный вдох. Ее груди налились, и молоко протекло сквозь нагрудные накладки. Мысли о Джеке заставили ее чувствовать себя обманутой, измотанной и совершенно бессильной.

— Дом шестнадцать «А» по Ладгейт-стрит, Клапам.

Выражение лица Эдвины Хелпс было совершенно не похоже на выражение лица апостола, только что обратившего нового человека в христианскую веру.

Мэдди сосредоточилась на приближающемся источнике света и стала подниматься по ступеням на встречу с судом. От свободы ее отделяло несколько часов, может быть минут. Наконец-то она нашла луч света в своем темном царстве.

— В освобождении под залог отказано, — заявил судья с меньшей заинтересованностью, чем та, которая сквозила бы в его голосе при заказе сандвича.

— Что он говорит? — от волнения Мэдди едва двигала языком. Напрочь забыв все уроки языка тела, она схватилась за металлические прутья ограждения скамьи подсудимых, сжав их с такой силой, что костяшки пальцев побелели.

Перегрин откашлялся.

— Рассмотрение вашего вопроса об освобождении под залог решили отложить.

— Что? — ей казалось, что ее опутала какая-то паутина, и она никак не могла собраться с мыслями.

— Мы должны будем отправить апелляцию в коронный суд… — прошептал он. — Все дело в убийстве младенца. Они хотят освидетельствования психиатром.

Мэдди больше не могла дышать. Перед ее глазами закачался зал, стены закружились вокруг нее, кровь застучала в висках, но остальная часть ее существа по-прежнему действовала адекватно, потому что она почувствовала, как шевелятся ее губы и с языка срываются слова:

— Но я же сказала вам о ребенке. Я сказала ей. — Мэдди сделала отчаянный жест в сторону Двины.

Та подавала Слайну пакетик драже «Никотинелл», который он принимал у нее с сонной ухмылкой. Закравшиеся сомнения вынудили ее нахмуриться.

— Двина! Скажи же им!

Несколько людей посмотрели в сторону Двины, на что та ответила смешком: «Ну что тут поделаешь?», который лишь подчеркнул абсурдность призыва Мэдди. Так, наверное, смеялась Саломея, когда уже отделила голову от тела. Холодное лезвие понимания вошло в сердце Мэдди. Дружелюбие Эдвины Хелпс было сродни дружелюбию кишечного паразита. Эта женщина была настоящей хищницей. Двина, стерва из СС, достойная стать любимицей фюрера. Эдвина Хелпс хотела, чтобы Мэдди отдала Джека для усыновления. Теперь ей даже не нужны бумаги для официального усыновления, потому что все считали Джека мертвым. Все, что Двине оставалось сделать, — это забрать его из квартиры Джиллиан в Кланам.

— Она хочет задержать меня в тюрьме, чтобы украсть моего ребенка! — выпалила Мэдди.

— Этому не поверят никакие присяжные! — усмехнулась Двина, обращаясь к Слайну.

— Да что ты? — поддразнил Слайн Мэдди. — Какая вопиющая ошибка правосудия!

— Ошибкой был мой арест. Это уже произвол!

— Тихо! Вызовите следующего! — заглушил ее мольбы судейский пристав.

Лишь голос Слайна сохранил свою четкость.

— Если у тебя мало свободного времени, не лезь в преступницы.

Затем прозвучал громоподобный голос судьи:

— Уведите заключенную!

Все еще не верящая в происходящее Мэдди была отправлена обратно в тюрьму. В микроавтобусе она сидела рядом с Джойс, худой, напряженной женщиной в серой кофте и украшениями из речного жемчуга. Ее мужья обладали странной привычкой встревать между ее ножом и разделочной доской. Сама Джойс не считала это убийством, предпочитая называть свои действия осуществлением Схемы по Трансплантации Почек.

— Ну что? — спросила Джойс, протягивая ей пакетик с мятными конфетами «Поло». — Ничего у тебя не получилось? — В ее устах это утверждение звучало так, будто Мэдди только что провалила экзамен.

Мэдди мельком взглянула на лица других женщин, чьи заявления об освобождении были отвергнуты. Их объединяла молчаливая безысходность.

— Мой ребенок! Она пытается отобрать у меня сына!

Когда Мэдди прижала колени к груди и начала раскачиваться взад-вперед на сиденье, Джойс попыталась утешить ее, перечислив список преступлений Эдвины Хелпс против человечества и поведав истории о молодой девочке из Холлоуэй, которая пыталась покончить жизнь самоубийством, после того как Эдвина забрала ее дочь в приют, а также о насильно отобранных детях для усыновления.

— Дети просто исчезают в ее портфеле.

Мэдди уже знала об умении Двины убеждать. Она была одной из тех женщин, которая, убив своего мужа, могла заставить вас сочувствовать ее вдовству.

— Я обращусь в прессу! — яростно прокричала Мэдди офицеру, захлопнувшему у нее перед носом стальную дверь.

— У прессы есть масса ограничений на освещение семейных уголовных дел. Судьи налагают на прессу юридические запреты, которые не дают им вообще ничего публиковать. — Джойс пришлось повысить голос, чтобы Мэдди услышала ее сквозь мелодию паршивенькой музыкальной записи, из тех, что крутят в торговых центрах. Охранники везли заключенных в тюрьму под такой музыкальный аккомпанемент. — Все эти слушания закрытые, дорогуша. С преимуществом для одной стороны.

«Тра-та-та, тра-та-та» — неслось из динамиков всю дорогу до Холлоуэй. «Черт бы тебя побрал, Алекс! — запаниковала Мэдди. — Спасибо тебе за то, что помог мне попасть в этот вертеп!» У нее начали появляться фантазии, в которых фигурировал инструмент для забоя скота и различные части человеческого тела. Это могло бы заинтересовать владельца Би-би-си.

Когда микроавтобус остановился, Мэдди прислушалась к тому, как заглох и, пощелкивая, остывал мотор. Для завершения прекрасного дня один из охранников сказал ей сквозь стальные прутья, что теперь ей предъявят обвинение за неуважение к суду. Вот в этом они не ошиблись. «Неуважение» было правильным словом для обозначения ее отношения к судилищу.

Для нее не осталось ни крошки от пирога правосудия. Служители Фемиды продемонстрировали ей это, и она прекрасно видела, как все остальные участники процесса запустили в пирог свои жадные руки. Она же осталась ни с чем. Для тебя у нас ничего нет, детка. Ну что ж, диеты всегда шли ей на пользу. Однако при одной мысли о том, что ей предстояло сделать, ее выворачивало наизнанку.

Пенисы как снежинки, в том смысле, что среди них нет ни одной нары одинаковых. Мэдди нравились они все. Они нравились ей своим разнообразием форм и размеров. Тонкие, изящные и живые, толстые и сочные, похожие на суккуленты, похожие на оружие и даже на кряжистые грибы. Круглоголовые, в капюшонах, мясные и вегетарианские. Она испытывала симпатию к длинным, сильным и готовым к действию. Она любила их нерешительность холодными зимними утрами. Мужчины так трясутся над размером, а женщинам нужно отношение! Женщины обожают пенисы, которые говорят: «Добрый день! Как же я рад тебя видеть!»

Об этом напоминала себе Мэдди, намереваясь заняться сексом со своим адвокатом на столе в комнате для допросов в Ее Величества тюрьме Холлоуэй. Она уже обдумала все варианты, бывшие в ее распоряжении. Она могла приклеить суперклеем хлебные крошки к рукам и ногам и позволить голубям перенести себя через стену. Она могла сшить все противозачаточные колпачки своих сокамерниц в водолазный костюм и спустить себя в канализацию. Или она могла перепихнуться с Рупертом Перегрином.

Мэдди тяжело рухнула на стул с прямой спинкой и стала массировать пальцы ног, которые сводило судорогой. Конечно, ей придется все разыграть. Изображать секс ей было нелегко. Она всегда считала, что не имеет смысла поощрять мужчину в том, что все равно никуда не приведет. Под «никуда» она обычно понимала заурядные для женщины пункты назначения: на луну, за пределы солнечной системы или в другую галактику. Однако она была вынуждена признать, что женщины иногда отходили от этого правила. Конечно, не так театрально, как в фильме «Когда Гарри встретил Салли», но подумайте сами: когда женщина мастурбирует, разве она кричит: «О боже! Не останавливайся! О! О! О-О! Давай же, мой жеребец!» Во всяком случае, все это было до определенной степени разыграно. Так она убеждала себя.

Мэдди почувствовала, как улетучивается ее убежденность, когда Перегрин вошел в комнату вместе со ста пятнадцатью килограммами. Он запер дверь и бросил на стол целую пачку презервативов. У Мэдди тут же началась предсовокупительная депрессия.

— Вы его видели? — Она не могла сдержать нервную дрожь в голосе. — Вы видели Джека?

— После нашей торопливой встречи в камере в здании суда, во время которой вы умоляли меня отправиться по адресу в Клапам, чтобы подтвердить существование вашего сына, я прибыл по этому адресу сразу же, как это позволили правила приличия… — «Да! Да!» — похотливые ожидания делали Перегрина еще болтливее, чем обычно, — … и столкнулся там с крайне взволнованной Эдвиной Хелпс.

— Эта мерзавка! Эта двуличная гитлеровская…

— Подвал по адресу шестнадцать «А» Ладгейт-стрит, Клапам, теперь населен, как бы это сказать… «кучей» пакистанских детишек. Мисс Хелпс была там так же одинока и беспомощна, как и я.

— Но из-за того, что вы там встретились, ей теперь придется составить официальный протокол, да?

— Ну да, но это также делает ваше заявление о благополучии вашего ребенка неправдоподобным. Ребенка нет нигде поблизости. Как и нет вашей предполагаемой соучастницы, мисс Джиллиан Касселс.

— Главное — помогите мне попасть в коронный суд. Я все честно расскажу судье. Джил жила в том подвале более полугода! И я требую, чтобы мою просьбу об освобождении под залог рассмотрели немедленно. На этой неделе. И еще, — тут Мэдди тяжело вздохнула. — Я хочу быть во всем уверена. Я заплачу вашу цену.

Перегрин подскочил с истинной грацией парового котла и оказался за стулом Мэдди.

— Договорились.

— Вы имеете в виду новый договор? — Его липкая рука оказалась на основании ее черепа, массируя мышцы, связанные тугим узлом напряжения. — Почему я должна быть уверена в том, что могу вам доверять?

— Потому что я профессионал, — пробормотал он. Его губы уже слюнявили ее шею. У нее появилось такое чувство, будто там, где они ее касались, занимались борьбой два слизняка. — Член Общества юристов.

— А что насчет СПИДа? — в отчаянии выпалила Мэдди. — Эй, слушай, давай я просто разденусь, а ты быстро погоняешь шкурку. В смысле, неужели ты возьмешь меня в рот? Ты же не знаешь, где я была…

— А почему, ты думаешь, я выбрал тебя? Ты не имеешь отношения ни к одному слову на «Г»: гаитянка, гемофилия, героинозависимость или распутный гомосексуализм. — Его горячий дряблый язык уже проникал ей в ухо, вращаясь там по типу барабана стиральной машины.

— Правила! — В порыве отвращения она оттолкнула его от себя. — Не трогай уши, договорились? У меня там инфекция. И грудь тоже не трогай по той же причине. Она болит, как и все ниже пупка. Я же только что родила ребенка! Моя вагина закрыта на капитальный ремонт.

Мэдди взглянула на адвоката и увидела большие мясистые губы, надвигающиеся на ее собственные. Перегрин с помощью мази ввел свой герпес в стадию ремиссии, но при близком рассмотрении сам он оказался покрыт прыщами под воротником-поло своего черного свитера.

В попытке увернуться от его губ она рывком натянула ему на голову свитер. Перегрин на мгновение замер, оказавшись в смирительной рубахе с застрявшей в воротнике головой и поднятыми вверх руками. Мэдди чувствовала огромное искушение вызвать охрану, но ей не давала этого сделать мысль о Джеке. Дело в том, что она думала о нем безостановочно. Когда она отдала его Джиллиан, ей следовало попросить у врача «отворотные» таблетки или специальный пластырь, который бы выделял в ее организм маленькие дозы ребенка, которые бы уменьшались с каждым днем до тех пор, пока она не преодолеет свою зависимость. Тогда ей не пришлось бы этим заниматься.

Перегрин исполнил затейливое мамбо, высвобождая голову. Она появилась из кашемирового плена с тем же похотливым выражением на лице. Мэдди, замерев от ужаса, наблюдала, как он расстегивает молнию на своих штанах. Она увидела темный клок волос, торчащий из его паха, клок лакричника, приклеенного к его потному животу. Он положил ее содрогающуюся руку на серую плоть своего гигантского живота.

Она просто должна думать о чем-либо другом. О просроченной книжке в библиотеке. О своем новом увлажнителе… о войне в Чечне.

Перегрин скинул штаны и грубо притянул ее к себе. Его трусы были покрыты веселеньким узором из красных чертиков с вилами. Шишка под ними была нацелена в небо. Она больше походила на нечто, куда можно забраться, чтобы переждать обратный отсчет: «Десять, девять, восемь, семь… я иду искать!»

— Прикоснись ко мне! — приказал он, оставив на шее Мэдди холодные брызги слюны.

Содрогаясь от отвращения, она пробежала руками по выдающейся части его туловища. Ее рукам было очень неудобно, будто она была в толстых варежках. Перегрин убрал ее онемевшую руку со своей спины и поместил ее себе между ног.

— Ты особенная, Мэдлин, — задыхался он. — Ты не похожа на остальных. Ты мне правда нравишься…

— Это просто ощущение новизны от неизведанной самки, не преувеличивай.

— Сними майку.

Налитыми свинцом пальцами она нащупала свою разноцветную майку на бретельках и стянула ее до талии.

— А что, когда я это сделаю, ты познакомишь меня со своими стариками? — поинтересовалась она с горьким сарказмом.

— Сними лифчик.

Всеми силами сдерживая тошноту, Мэдди послушно выполнила требование. Перегрин встал перед ней на колени, пожирая ее влюбленным взглядом. Ее груди нацелились на него, как два цеппелина. Он благоговейно вздохнул, протянул дрожащую руку и коснулся ее правого соска.

Мэдди почувствовала движение горячего пульсирующего потока за сотую долю секунды до того, как увидела, как белая дугообразная струя молока брызнула адвокату прямо в глаз. Ее левая грудь тоже начала истекать молоком, за компанию. Она была похожа на фонтан Микеланджело на площади Рима, только фонтанировала молоком.

Перегрин откинулся назад, вымокший и возмущенный. Бессвязно лопоча, он пытался вытереть свое лицо и волосы руками. Куда бы он ни поворачивался, чтобы избежать струи, Мэдди разворачивалась вслед за ним и настигала его. Сначала она сдержанно смеялась, но постепенно малая капля веселья превратилась в водопад. Она вся наполнилась смехом.

— Я же говорила тебе, — с трудом произнесла она, — я говорила, не трогай мою…

— Заткнись!

— От тебя неделю будет пахнуть йогуртом.

Адвокатов пенис опал быстрее, чем надувной матрас в конце пляжного сезона. Пока он рыскал в поисках своей одежды, на Мэдди накатил очередной приступ смеха.

— Оказывается, сморчки еще не перевелись!

Она хихикала, хохотала, гоготала, понимая, что очень долго не смеялась с такой самоотдачей. Это ощущение было приятнее, чем шампанское. И лучше, чем валиум.

— Давай! Смейся! — Его лицо приобрело апоплексический коричнево-красный цвет. — У тебя будет масса времени посмеяться, пока ты будешь отбывать свой срок.

— Ну что поделаешь. Главное, чтобы в конце срока не последовало никаких предложений, — ответила она презрительно.

Перегрин привел в порядок свой свитер и свесил руки, как орангутанг, чтобы подтянуть трусы и брюки. Его опавший фаллос принял обычный вид полусваренной сосиски, приклеенной к паху.

— Так что, мистер Перегрин, — спросила Мэдди, когда тот направился к двери, — я могу считать это свиданием?

Джиллиан за свою жизнь твердо усвоила одну премудрость: если кошки нет рядом… то, скорее всего, она попала под колеса автомобиля. Да, и еще: не стоит менять тампон, пока у тебя на руке кольцо с бриллиантом более двадцати карат.

Прошло две с половиной недели, а от Мэдди не было ни слова.

Для женщины с материнскими инстинктами гуппи (из документального фильма Алекса Джиллиан узнала о том, что эти аквариумные обитатели не прочь пообедать своим потомством) две с половиной недели наедине с ребенком стали непростым жизненным испытанием. Правда, не сложнее, чем состояние полного отсутствия денег, с которым она столкнулась в «Савое». Их счет был соразмерим с национальным долгом небольшой южноамериканской страны. Джиллиан считала, что для того, чтобы быть богатой, надо относиться к деньгам с презрением. Это позволяло ей игнорировать вежливые предложения типа «Выбранный вами способ платежа не позволяет нам получить деньги по счету. Может, если вам это будет удобно, вы подойдете к стойке регистрации?», которые ей присылались минимум раз в неделю. Она их выбрасывала вместе с бумагой. Этим умникам потребуется не меньше пяти дней, чтобы разобраться с ее счетами. У нее осталось двенадцать с половиной часов для того, чтобы что-нибудь придумать.

— Это может оказаться для тебя новостью, Принц Засранец, — рассуждала она, собирая йогурт со своего подноса с завтраком чайной ложечкой, — но пища не усваивается через кожу. Вообще-то ее едят ртом.

В ответ Джек раздраженно размазал комковатое белое вещество по тому, что у него считалось волосами.

— Какая тоска, дорогуша. Боже мой! — пожаловалась она, подавляя зевок. — Кто бы мог подумать, что я буду скучать в обществе молодого мужчины?

Она прижалась носом к окну и стала с жадностью смотреть вверх по реке на зубчатые силуэты здания парламента и щеголеватый Биг Бен. Вокруг нее в Лондоне кипела жизнь. Джек захныкал и сделал себе йогуртовую маску для лица, забрызгав в процессе последнюю чистую одежду Джиллиан. «Умение сдерживать слезы, — вдруг поняла она, — это искусство не плакать, когда ребенок вытирает руки о твоего драгоценного Кристиана Лакруа».

Джек лениво развалился на подушечках, которыми она подперла его на роскошной кровати. На его щеках появились два красных пятна. Вернее, они были там со вчерашнего дня, как и ручеек соплей из его носа. Он жалобно хныкал.

— Слушай, спиногрыз, ничего из это не выйдет. Я сразу сказала твоей матери, что с животными я еще умею обращаться. Когда они тебе надоедают, ты их просто сажаешь в переносную клетку. — Она предложила Джеку его бутылочку с молоком, но он не мог сосать и дышать одновременно. Его вырвало, и он заплакал. Джиллиан почувствовала легкое беспокойство.

— По-моему, парнишка, пришло время тобой заняться.

Чтобы не видеть упрека на его беспомощном детском личике, Джиллиан направилась в ванную, выложенную черным кафелем.

— Дело в том, что ты заболел, а я не знаю, как за тобой ухаживать. — Джек завыл еще громче. — Да ты правда болен! У тебя температура. У тебя даже соска плавится. Видишь? — Она вытянула ее в просвет дверного проема. — Она теперь похожа на плод фантазии Дали.

Джек, по-прежнему хныкая, состроил мину на лице, означавшую «хватит нести чушь». Джиллиан на мгновение задумалась — не могут ли дети чувствовать запах страха?

— Я слишком стара для этого. Честное слово.

Стараясь удержать рвущуюся наружу панику, она повернулась к зеркалу в ванной, чтобы взбить волосы, и остановилась, натолкнувшись взглядом на свое отражение.

— Какой кошмар, это… истощение. Давай поговорим о моей сексуальной жизни. — Она достала средство для разглаживания морщин и нанесла толстые бежевые линии на мешки под обоими глазами. — Мне всегда нравились позиции, в которых женщина играла доминирующую роль, сверху например. Но совсем недавно я поняла, что в этой позе у меня лицо свисает вниз. Получается десять подбородков. Я внезапно ловлю себя на том, что щебечу партнеру: «Нет, нет! Мне нравится миссионерская поза. Миссионерская мне подходит». А когда я лежу на спине, мои груди, несмотря на силикон, съезжают под мышки.

Бросив пушистый халат с монограммой отеля на пол, залитый молоком, она покрыла пудрой кожу между грудями и только потом уложила их в консольный бюстгальтер.

— Всю свою жизнь я настаивала на том, чтобы делать это при зажженном свете для усиления эротичности. Но это было до того, как появился целлюлит. — Она влезла в плотные колготки, которые должны были скрыть паутинки проступивших сосудов. — Я видела, как он отражается в зеркале на потолке! Теперь я говорю: «Нет, нет! Мне нравится с выключенным светом. Когда свет выключен — это хорошо!» Со включенным — только со Стиви Уандером, чтоб ему было неладно.

Она положила ложку сахара в капуччино и стала смотреть на то, как символически оседает пена. Ребенок, снова впав в апатию, посмотрел на Джил мрачно и как-то официально. Этот взгляд тут же заставил ее занять оборонительную позицию.

— Но это должно было продолжаться не дольше нескольких дней, а прошло уже почти три недели! Я сделала все, что было в моих человеческих силах!

Она набросила эксклюзивный пиджак и грустно посмотрела на эполету из рвотной массы на своем плече.

— Менструальные боли я еще как-то могу перенести. Но муки нарушения стиля? От этого, дорогуша, еще никто не придумал лекарства.

Освещенное канделябрами фойе «Савоя» было наводнено серьезными японскими туристами, изголодавшимися по старой, доброй, лубочной мировой культуре. У кассира отвисла челюсть, когда Джил, заявив, что потеряла свои кредитные карточки, спросила, не может ли она оставить своего ребенка в качестве гарантии ее платежеспособности.

— Вашего сына? — переспросил потрясенный служащий.

— Да, в качестве залога, пока я заскочу в банк. Я бы оставила свое обручальное кольцо, — Джиллиан сделала вид, что пытается снять украшение, — да оно село намертво, сами видите. В отличие от моего мужа. — В этом месте Джиллиан блеснула одной из своих охотничьих улыбок, которые она обычно придерживала для сексуального сафари. — Счет у меня довольно большой. — Она добавила в тембр голоса щедрую порцию вазелина и продолжила: — А мы с вами знаем, что размер имеет значение. Я бы не хотела, чтобы вы думали, что я испытываю финансовые затруднения и намереваюсь скрыться. — Осознав, что она по привычке поглаживает Джека по ноге, Джил тут же отдернула руку. — Теперь запомните, — внезапно посуровевшим голосом заявила она служащему, — существуют различные типы плача: от голода, от усталости, от… пусть носильщик спустит вниз мои чемоданы, — оборвала она свою речь.

Джек смотрел на Джил с выражением полного доверия, когда она передавала его совершенному незнакомцу.

Кассир, кроваво-красный от смущения и достаточно вежливый, чтобы сохранять внешнее безразличие, был слишком взволнован, чтобы успеть ответить Джиллиан до того, как она развернулась и, скользнув мимо швейцара в высокой шляпе, выскочила через вращающиеся двери на Странд. Она не оглянулась. Озадаченный служащий поставил переносную кроватку рядом с кассовым аппаратом и вызвал службу горничных. Он не видел, что где-то там, под покрывалом, была прикреплена записка: «Вернуть отправителю: мисс Мэдлин Вулф, тюрьма Холлоуэй».

Чувство облегчения опьяняло. Скользя между прохожими туманным майским утром, Джиллиан думала, чем же ей себя побаловать. Вернуться в зал «конкорда», чтобы подцепить богача и слетать с ним в Нью-Йорк? Сыграть в «латунные плечи» (так Джиллиан называла процесс трения плечами с богатыми любителями предметов искусства на Сотбис)? А до офисов агентств недвижимости «Белгрейвия» оставалось пройти совсем немного. Дальнейший план действий становился еще сложнее. Было бы неплохо обратить внимание на недвижимость в провинции Дорсет. Как же ей нравились мужчины с чудными поместьями! Эти приятные мысли занимали ее всю дорогу, пока она шла по Странд мимо клуба «Реформистов» и от собора Святого Иакова до Пиккадилли. Для начала она решила выпить бокал ледяного шампанского у «Фортнам энд Мейсон» и просмотреть утренние газеты.

Добравшись до рубрики «Стиль жизни» в «Таймс», она удивилась тому, что у нее не получается наслаждаться жизнью. Она только еще начала осуществлять свой гедонистический список удовольствий, а мероприятие странным образом уже лишилось ощущения радости. Ребенку будет гораздо лучше с родной матерью. Это элементарный дарвинизм. Выживает сильнейший, правда, его нельзя было даже назвать сильным. Именно поэтому он нуждался в правильном уходе! В таком, которым она не могла его обеспечить. Кроме всего прочего, она согласилась присмотреть за ним всего лишь в течение недели. Она ни в чем не виновата. Жизненный опыт, накопленный с помощью школ-интернатов и приемных родителей, оставляет свой отпечаток… Джиллиан с удовольствием принялась себя жалеть. Какие предложения о работе ей пришлось отвергнуть! Какие свидания отменить! Так жаловалась на жизнь победительница Марафонских Забегов С Крестом. Но почему тогда внутри нее все вибрировало, как батут под весом борца сумо?

Заголовки газет растворились перед ее глазами, и она снова увидела Джека в настроении «наследника раджи», когда он теряет интерес к какой-либо игрушке, вытягивает руку, которая ее держит, и просто разжимает пальцы, будто вокруг него четыре миллиона слуг, ожидающих своей очереди прислужить ему. Джиллиан прекрасно понимала это настроение. Еще он мог увидеть нечто исключительно интересное и так сильно захотеть этот предмет, что тогда в его глазах появлялось жесткое выражение а-ля Маргарет Тэтчер — «я должен это получить». Этой чертой характера можно бы было гордиться. А как светилось его лицо, когда он видел ее, будто она Вселенская Секс-Богиня, несмотря на похмелье, небритые подмышки и немытую голову! И его волосы пахли сеном.

Еще не осознав, что делает, она скинула свои туфли на высокой шпильке от Чарльза Джордана и бросилась обратно, через Трафальгарскую площадь. Всю дорогу ее терзал панический страх. Она влетела через вращающуюся дверь «Савоя», тяжело переводя дух. Она светилась и мигала, как неоновая вывеска. Господи! Да где же он? Затем она увидела его в окружении кудахчущей прислуги. Они гулили как голуби, которых Джиллиан на крейсерской скорости разметала по всей колонне Нельсона. От вида того, как Джек протягивает свои ручонки к горничной, ей стало тошно.

— Что вы с ним сделали? — обрушилась на них Джиллиан с неумолимостью кузнечного молота и в ритме дискжокея. — Вы что, не видите, что он болен? — Она растолкала армию лакеев в ливреях. — Кто-нибудь, вызовите доктора! — Шепчущиеся, как стрекочущие насекомые, слуги окружили ее.

— Это все кондиционер в той малюсенькой убогой комнате. Если у него пневмония, я вас засужу!

Угроза тяжбой распугала прислугу быстрее, чем Боб Гелдоф выскочил из ванной.

— Не желает ли мадам взглянуть на кое-что в нашем офисе? — взмолился смущенный администратор.

Ее больше интересовало содержимое ее кошелька, которое сейчас составляло двадцать два с половиной фунта.

— Единственный, кого я сейчас хочу видеть, урод, — это педиатр!

Сделав вид, что удаляется в туалет, чтобы переодеть Джека, она вышла в боковой коридор, ведущий к банкетным залам, и выскочила на набережную. Она думала о том, что стала движущейся мишенью. Ей казалось, что ее взяли на мушку. Она считала себя загнанным зверем. Она называла его «сопливым пончиком».

— Вот тебе пара жизненных советов, — серьезно заявила Джиллиан, предлагая Джеку ложечку паштета в роскошной гостиной пентхауса на Чейни-Уок в Челси. — В ресторане никогда не заказывай блюда, названного «смесь» или «коктейль».

Джек, принявший калпол и разомлевший после ванны с маслами «Викс-Вейпор-Раб», радостно ответил на своем родном латышском языке.

Частный доктор, которого вызвала ее состоятельная подруга, запретил Джеку пить молоко и посадил его на воду и разбавленный сок. Джиллиан внесла изменения в его тюремную диету, добавив копченую семгу и паштеты. Умник-лекарь с Харли-стрит не рекомендовал твердую пищу в таком раннем возрасте, откуда ему это знать? У Джека же было нёбо!

— Не подставляй лицо солнцу и никогда не связывайся с мужчиной с пирсингом в соске или золотой цепочкой на груди. Не верь в любовь. А если ты всерьез подумываешь о самоубийстве, выбирай тот способ, при котором ты будешь хорошо выглядеть. И давай никогда не будем забывать, Джек, дорогуша, что всегда можно что-нибудь придумать. Можно разориться на транквилизаторы в местной аптеке, потом найти удобный железнодорожный мост где-нибудь в тихом местечке, я могу определить его расположение по звуку приближающегося поезда. А еще можно разлучать мужчин с их деньгами при помощи искусства… генитального воздействия.

Джек посмотрел на нее с мрачным осуждением.

— Да ладно тебе! Мне тут не нужны суровые ханжеские взгляды человека, который днями напролет сидит на собственных фекалиях. Так вот, поскольку у меня не было денег на прокрашивание корней волос и я не могла довериться лондонской полиции в выборе украшающей меня одежды, чтобы положить меня в гроб, мы решили принять давнее предложение моей старой школьной приятельницы. Так веди себя прилично.

После этих слов в комнату вошла Аннабель Крамп, неся серебряный поднос, уставленный фарфором «Ройял Далтон» и птифурами. Ее прикид барана-наряженного-ягненком был дополнен шарфом, концы которого были завязаны над ее лбом и напоминали лопасти пропеллера. Похоже, единственным штрихом, который она меняла в своем образе, придя домой после работы, был ее голос телеведущей Би-би-си.

— Я говорю, ты ведь не занимаешься этим ради того, чтобы избавиться от собственных проблем в отношениях с мамочкой и папочкой, а, Джил? — Чрезмерная округлость ее гласных вторила округлостям ее подпоясанного тела. — Терпеть не могу девиц, которые тащатся от деградации.

Джиллиан подумала, не напомнить ли Аннабель о костюмированном бале по окончании школы, девизом которого был призыв: «Приди в образе того, кого ты больше всего презираешь». Тогда девять человек пришли, одевшись как Аннабель.

— Развитию моей карьеры, Бел, — с чувством произнесла Джиллиан, помня, как та терпеть не могла ампутацию половины своего имени, — способствует желание как можно реже посещать рестораны, в которых ковровое покрытие прилипает к подошвам туфель.

Пропеллер на голове Аннабель задрожал от кошачьего любопытства.

— Так ты без гроша? — Ее коротенькие пальцы впились в ручку чайника.

— Скажем так, мне приходится уделять все возрастающее внимание своим долгам.

— Крушение Ллойда? — Ответное молчание Джиллиан подтвердило догадку Аннабель. Она захохотала с таким удовольствием, что расплескала свой чай. — А теперь ты пришла ко мне… В пансионе ты была такой воображалой, ну, сама знаешь. Эта твоя жестокость и постоянные издевки доводили меня до бешенства.

— Ну, тебе тогда будет приятно узнать, под моей апостольской внешностью, я…

— Такая же шлюха, как и все мы.

Джиллиан вручила Джеку пластиковую книжку, которую невозможно было разжевать. Он сразу же стал похож на мужа, полностью растворившегося в свежем номере «Экономиста».

— Разве Марк Тэтчер говорил, что он торговец оружием? Нет. Он называл себя работником с высокотехнологичным оборудованием. А Ник Лисон говорил, что он вор? Нет, он работал в банковской системе. А у меня возник интерес к филантропии. Амурной филантропии. — Чашка Джиллиан в раздражении забряцала, вернувшись на блюдце. — У тебя что, нет ничего крепче чая?

— Например?

— Не знаю… Может, героин?

Обласканные многочисленными мужчинами бедра Аннабель резко сомкнулись, и она засеменила к бару. Джиллиан вспомнила, как она с подружками как-то намазала Аннабель одно бедро кремом для похудания, пока та спала. Несмотря на то что этот крем должен был содержать штаммы вируса, поедающего плоть, чтобы возыметь серьезный эффект, Аннабель все-таки поверила их насмешкам о том, что у нее теперь на всю жизнь одно бедро будет тоньше другого.

Шикарный пансион благородных девиц, в котором они обучались, соответствовал своему громкому названию. Он навсегда отдалил их от реальной жизни. Сначала их учили только тому, как укрываться от выплаты налогов за полученное в наследство богатство. Это умение сделало их такими же полезными для общества, как шоколадные чайники. Научившись ловить «сладких папиков», то есть тех, которые согласны жить без секса, Джиллиан была эмоционально готова к проституции. Во всяком случае, именно в этом она убеждала себя, когда мадам Аннабель поставила бокал виски рядом с Джиллиан и открыла свою книгу с золотым тиснением «Элитный эскорт», в которой она вела записи о постоянных клиентах.

— Как ты отнесешься к тому, чтобы начать с французским парнишкой? Бизнесмен. Из постоянных.

Джиллиан покачала головой:

— Веллингтон был последним британцем, у которого получались более или менее удовлетворительные контакты с французами.

— Нефтяной магнат из Саудовской Аравии?

— А на каком языке он разговаривает?

— Они все говорят чистейшими стерлингами, Джиллиан.

— Кто еще?

— У нас был звонок из австралийской компьютерной компании. У них будет конференция. Они заказали пять девочек. Разбитных, но приличных.

— Мы же не занимаемся чем-то незаконным, Аннабель? В тюрьму попадать мне совершенно не хочется, — запаниковала Джиллиан, вспомнив о Мэдди. — Я не желаю проводить время с женщинами, которые ничего не смыслят в Дольче и Габана.

— Ты не нарушаешь закон, это делаю я, — жестко сказала мадам, внезапно превратившись в профессионала. — Поэтому я получаю сорок процентов от достаточно большой суммы, о которой я, наверное, все еще смогу для тебя договориться, несмотря на твой возраст. Тебе же остается только волноваться о том, чтобы привести в порядок свои отвисшие сиськи.

Аннабель начертала инструкции для Джиллиан на ароматизированной розовой бумаге с надписью «Элитно и благоразумно».

— Как твое бедро? По-прежнему плаваешь кругами, а, Бел?

Джиллиан выдернула записку из-под красных накладных ногтей Аннабель и стала готовиться к своей новой профессии. Вот это была работа: полагаться на милость заезжих серийных убийц.

Если бы он поставил возле постели видеокамеру, или на балдахине были следы крови, а на изголовье — телесных жидкостей, она могла бы тут же передумать с выбором своей новой карьеры. Так решила Джиллиан, поднимаясь на лифте на седьмой этаж отеля «Глоток». Не самое лучшее место для того, чтобы пригласить девушку на первое свидание.

— Ты опоздала, — вместо приветствия сказал мужчина, открывший дверь номера 735. — Я принял предсовокупительный душ еще сорок пять минут назад, черт возьми.

На лбу у Джиллиан тут же появилась морщинка любопытства. Ее импровизированное руководство по этикету проститутки ничего не говорило о том, что делать с очень молодым клиентом. Слишком молодым. Таким, которым впору ездить на машинах с тренировочными колесами. В комнате пахло как в самолетом ангаре, и она была украшена незатейливо и банально. Такие места Джиллиан называла «отель без звезд». Сохраняя спокойствие, она прошла через прихожую, выбивая своими каблуками искры статического электричества из акрилового ковра. Она аккуратно положила на диван гобеленовую сумку, прямо под цветастое изображение застреленной куропатки. Нервный клиент захлопнул дверь и развернулся, чтобы произвести стыдливую оценку своего приобретения.

— Я буду жаловаться…

Джиллиан напряглась. Она успела заметить легкую тень разочарования на его лице, когда он открыл ей дверь.

— За тебя запросили слишком маленькую цену.

Она с удивлением поняла, что он старался быть обходительным. Дастином для миссис Робинсон из посредственного фильма «Выпускник». В ее версии мальчик-игрушка останется со своей миссис Р.

— Выпьем? — Его улыбка обнажила стальной ряд зубов. Это были не просто мосты… бедняга носил во рту целые Золотые Ворота.

Пока он, согнувшись, раз за разом пытался убедить бутылку шампанского расстаться со своей пробкой и без умолку болтал о том, что эта компьютерная конференция стала его первым выездом «за границу», Джиллиан внимательно его рассматривала. К тридцати, но уже гордый обладатель пивного брюшка, он был похож на субъекта, любимым развлечением которого было подмешивать снотворное в выпивку своим приятелям, а потом сбривать им брови во время сна.

— Я не использую язык, подмышки и пальцы на ногах. Я не допущу локтей ни в какие части моего тела и буду категорически возражать против вазелина.

— Что? — обиделся он. — Никаких дополнительных услуг? А мне парни сказали, что я могу доплатить и будут дополнительные услуги!

Джиллиан внимательно посмотрела на пушистый махровый халат, который распахивался на его теле совершенно невдохновляюще.

— Учитывая сложившиеся обстоятельства, я не думаю, что сексуальную изобретательность можно проявлять в резиновых перчатках. Ты меня понимаешь? — И Джиллиан сняла свой плащ, открыв кожаное бюстье. Глаза клиента застряли на уровне подвязок с чулками, и его рот стал истекать слюной на манер бульдога. Вдруг он сделал неожиданный бросок по направлению к Джиллиан. Она легко отступила, отправив незадачливого сластолюбца на пуховое одеяло, в которое тот зарылся с безнадежным вздохом.

— Мне кажется, вас предупреждали о том, что все расчеты должны производиться авансом.

Увалень издал влажный жалобный всхлип моржа на гаремном пляже. С огромным нежеланием он вытащил кошелек из ящика тумбочки.

— Так что тебя заставило этим заниматься? — спросил он для поддержания беседы.

Джиллиан ощетинилась. Она решительно отказывалась воспринимать себя как падшую женщину. Она сразу утратила свое равновесие. Банковское равновесие.

— И никакого минета, — быстро добавила она. — Это засоряет мне назальные пазухи.

Молодой повеса наблюдал за тем, как она устраивала свои длинные бледные конечности на простынях от Шеридан. Затем он пробежал коротенькими пальцами по ее коже.

— Слушай, давай выключим свет, — честно попросил он. — Ты на ощупь кажешься как-то моложе, чем выглядишь.

Пытаться в темноте найти мускул любви у своего мужчины на одну ночь равносильно попытке посадить авианосец во время урагана без радара. Когда Джиллиан все же обнаружила местонахождение важнейшей анатомической части мужского организма, она почему-то не ответила на ее ласки ожидаемым энтузиазмом.

— Не принимай это на свой счет. У меня живот прихватило, — извинился Душка-Милашка. — Я тут езжу на фаянсовом пони весь чертов день.

— Какая жалость. Дело в том, что у меня почасовая оплата.

— Он уже почти готов. Правда, Дарен? Я зову его Дареном.

Джиллиан тут же мысленно причислила к своему списку «ни-в-коем-случае» еще один тип мужчин, присваивающих своим членам имена. Что за чушь. Ни разу в жизни никто не был представлен ее влагалищу.

Даже возбудившись, Дарен испытывал затруднения в достижении конечного удовлетворения. Тусклый свет от прикроватных электрочасов отражался на кулоне с медицинскими данными на шее клиента. Пока Джил, подпрыгивая, пыталась прочитать, что на нем написано, ее чуть не укачало. «Это S или Z?» В ее уме всплывали названия различных заразных заболеваний и причудливых медицинских диагнозов. «Шизофрения?» — думала она. Роскошно. Она была в одном шаге от того, чтобы получить перочинным ножом прямо в фаллопиевы трубы. «Интересно, со сколькими же мужчинами я переспала?» — мрачно поинтересовалась она. В призрачном зеленом свете серебристая надпись перестала быть похожей на слово «шизофрения» и приняла очертания слова «психопатия». Неудивительно, что ему требуется так непомерно много времени. И как ей затрахать его до бессознательного состояния, если у него, очевидно, совершенно нет мозгов? Джиллиан как раз собиралась сообщить своему партнеру о том, что у нее назначен визит к стоматологу, который должен был произойти через три недели, когда краем глаза она заметила, как зашевелилась ее сумка. Потом послышался звук икоты. Один раз, второй.

— Что это было? — спросил ее догадливый партнер.

— Где?

Джиллиан заглушила следующий ик, издав стон, который клиент принял за признак удовольствия. Загордившийся своей доблестью, он с удвоенным рвением занялся Дареном. Она же выгнулась в авангардную позицию скорее для того, чтобы ей было удобнее следить за своей сумкой, а не для достижения высот Камасутры. Ее оператор уже был близок к успешному завершению перезагрузки, когда кряхтение и хныканье, доносившиеся из сумки, перешли в громкий и пронзительный плач. Для прикрытия Джиллиан стимулировала оргазм, достойный номинации на «Оскара». Она так живо двигалась, что молния от ее утягивающего бюстье зацепилась за стоматологическую скобу клиента. Расцепившись на ощупь, она заметила, что ее партнер привстал на локте и с выражением почта испуга смотрит на пищащую и шевелящуюся сумку, которая все ближе подбирается к краю дивана. Он резко включил светильник у кровати.

— А, это ребенок, — как ни в чем не бывало прокомментировала Джиллиан, спасая сумку от неминуемого падения и освобождая из ее глубин Джека.

— Да что, черт возьми, здесь происходит? — Блистательный Бог Секса судорожно шарил в поисках своего халата. Теперь Джиллиан смогла рассмотреть, что у него на груди был не медицинский медальон, а серебряный знак Зодиака.

— Он простужен, и ему нужно дать лекарство, только и всего.

В воздухе резко взмахнул крылом махровый халат, пока его хозяин пытался попасть рукой в рукав.

— Ну-ка быстро говори, что происходит, или я вызываю полицейских!

Очень практичный маневр.

— Я репортер, работаю под прикрытием, — быстро нашлась она. — На «Новости мира».

— Да пошла ты! — Теперь он был взвинчен и агрессивен.

— Ну, если мне придется выбирать между этим и тобой, парнишка, то я уже в пул и.

Лицо молодого компьютерного гения внезапно позеленело, начиная со свежевыбритого подбородка.

— Подожди меня здесь. Опять живот прихватило, — с этими словами он прогалопировал в ванную. Очевидно, этот зов природы был явно внятнее другого.

Дальше все было просто. Джиллиан пошла за ним следом, выдернула ключ из двери и заперла ее за ним.

— Эй! — послышался оттуда приглушенный крик. Она вытащила телефонный шнур из розетки. Неудавшийся клиент принялся колотить кулаками в дверь, рассыпаясь цветистой бранью. Она сосчитала деньги, которые он аккуратно сложил для нее на прикроватной тумбочке.

— Как? — возмутилась она. — Мне не предложено чаевых?

— Щас! — раздался вопль из ванной, сопровождаемый яростным стуком. — Сначала сделай себе липосакцию!

За это она выпотрошила его бумажник. Джек, устроившийся у нее на руках, взирал на нее с пасторским укором.

— Мы просто одолжим у него кое-какие ценности, которые он не планировал нам одалживать, дорогуша! Честно! Да ты хуже, чем муж!

Набросив пальто на плечи, она повесила на дверную ручку табличку «Не беспокоить» и была такова. Возле лифта стояла тележка горничной. Повинуясь мгновенному импульсу, Джиллиан ворвалась в открытую дверь номера 749. Ее муженек еще не пришел? Ее ребеночек так раскапризничался, потому что он, бедняжка, простужен, малюточка, а ей уже пора кормить грудью…

Младенец все значительно упрощал — он был совершенным орудием для вора. Джиллиан всего лишь оставалось на каждом этаже отыскать тележку горничной, сделать вид, что это ее номер, и изобразить Мать. Потом просто забрать все ценное. Если бы только их видела Мэдди!..

До этих пор Джиллиан не осознавала своего таланта к воровству. Суровая жизненная школа быстро и сполна подготовила ее к такому занятию, и у Джиллиан не ослабевало ощущение, что на этом уроки не закончились.

— Похоже, мне с тобой еще долго придется возиться, маленький негодяй, — сказала она Джеку, когда они совершали набег на очередной номер. Но ее голос был нежен и счастлив.

Она совершенно не рассчитывала на одиночную камеру. Если бы она была Бетти Мидлер или Вупи Голдберг, то было бы еще ничего: тогда она могла бы сама себя развлекать. В самом начале ей было так тоскливо, что она не могла себе представить, что с ней будет после двух недель в собственной компании.

Единственным ее гостем за первую неделю был огромный черный таракан. Мэдди кормила его печеньем и хлебными крошками. К тому времени, как ее отсюда выпустят, он будет избалован свыше всякой меры: членистоногая версия Леоны Хемсли.

Она включила свой переносной радиоприемник, но там говорили только о детской смертности, голодающих детях Сомали и похищении младенцев. Сделав звук как можно тише, она стала заполнять журнальную анкету, чтобы выяснить, хорошая ли она мать. Анкета показала, что плохая. И это при условии, что она сжульничала.

Растерзав «Женский журнал» на кусочки, она решительно принялась сцеживать молоко. Скрипя зубами от боли и мучаясь с пластиковым молокоотсосом, она вспомнила, какие у нее были раньше маленькие, розовые, крепкие соски. Теперь они могли дотянуться до Намибии. Каждую лиловатую грудь можно было использовать в качестве лассо, чтобы скрутить слона. Судя по тому, как складываются обстоятельства, из тюрьмы ее просто переведут в дом престарелых, и она по-прежнему будет сцеживаться.

На второй неделе к ней заглянул сержант Слайн.

— Что же ты за мать? Ди была права на твой счет.

— Ди?

— Не понимаю, почему она по-прежнему так переживает за тебя и за твоего ребенка?

— Вы называете ее Ди?

— Тебе чертовски повезло, что она о тебе заботится. Такая хорошая женщина! Да она для тебя самая настоящая фея, твою мать! Ты ничего не заметила?

— Э… Вы вытащили из головы шурупы?

— Я бросил курить, догадливая ты моя. Все благодаря ей.

— Она просто использует вас, чтобы вы помогли ей найти Джека.

— Да, и будем надеяться, что мы найдем его, пока еще не поздно. Мы получили доступ к «Лукану».

— К кому?

— К базе данных пропавших без вести, — похвастался он. — В Скотланд-Ярде.

Он сделал многозначительную паузу, чтобы Мэдди прочувствовала всю значимость этой новости, но та была слишком увлечена рассматриванием его седого подшерстка.

— Скотланд-Ярд, — еще раз с гордостью повторил он.

В прошлом оказались не только сигареты, но и краска для волос вместе с золотой цепочкой.

— Я понимаю, что от такого ничтожества, как ты, не следует ожидать раскаяния. — Новый стиль речи совершенно ему не шел. Он существовал как-то отдельно, сам по себе, как мужчина, которого жена одела в слишком яркую для него рубашку. — Прекрати выстраивать эти, как их, — он запихал в рот еще три драже «Никотинелл» и неистово задвигал челюстями. — А! Барьеры.

Мэдди замутило от нехорошего предчувствия.

— Вот черт. Вы что, исполняете горизонтальное танго?

— А?

— Параллельное паркование, — пояснила она. — Служебные романы. У вас с ней интрижка?!

Слайн с подозрительной поспешностью сменил тему.

— Как ты могла оставить своего ребенка с такой швалью, как твоя эта Касселс? Она свалила из Клапам, не оплатив решу, и заселилась в «Савой». А когда до нее дошло, что ей нечем платить по счету, она оставила твоего ребенка в качестве залога.

У Мэдди внутри все свилось жгутом.

— Что ты такое несешь?

Слайн раскачивался на ногах с пятки на носок. Ему понравилась реакция на произнесенные им слова.

— Где Джек?! — Ужас происходящего навалился на нее, и ей показалось, что вот-вот захрустят ее переломанные кости.

— Потом Касселс передумала. Вернулась. Схватила его и снова дала деру. Как ты думаешь, какому извращенцу она продаст его в следующий раз? А?

Мэдди наблюдала за тем, как ее домашний таракан побежал к детективу, потом резко остановился, развернулся и удрал в тень за унитазом. «Профессиональный этикет», — догадалась она.

— Скажешь, когда захочешь по… — он почти сказал «поговорить», но потом в последнюю минуту спохватился и исправился: —…облегчить душу. Само собой. Обвинение в убийстве младенца мы с тебя снимаем, — добавил он быстро перед уходом. — Но у тебя явно с головой не в порядке, иначе бы ты не отдала своего ребенка этой Касселс. Под залог тебя по-прежнему никто не отпустит.

До появления Слайна Джиллиан в представлении Мэдди была высокой, элегантной, ответственной подругой с хорошей дикцией и совершенной кожей. Через две секунды после ухода Слайна она превратилась в Розмари Уэст. К тому времени, как охранники забрали у Мэдди поднос с нетронутым ужином, Джиллиан была уже сатанисткой, торгующей органами и специализирующейся на приношениях в жертву маленьких детей на церковных алтарях и продаже их органов богатым американцам для трансплантации.

Где он? Что они делают? Мэдди была в ужасе. Даже если Джиллиан не была дьяволицей, не забыла ли она поставить щитки на утлы кофейного столика? Закрывает ли она на замок дверцы шкафчиков и колпачками розетки? Есть ли у нее пожарная сигнализация? Занимается ли она с ним? В какие игры она с ним играет? В жмурки? Возле бассейна? Она сразу же представила себе Джека, плавающего в воде лицом вниз. Джиллиан умеет делать искусственное дыхание? Вспомнит ли она о том, когда какие прививки ему пора делать? Он может подхватить коклюш. Он уже, наверное, его подхватил. Потом у него будет дифтерия в виде осложнения. Потом менингит. Он посинеет и умрет. Уже прошло почти две недели, а она по-прежнему ничего не слышала от своего адвоката о слушании в коронном суде. Если ей отказали в освобождении под залог, ее могут оставить тут гнить в ожидании пересмотра дела в течение целого года. Цепкие холодные пальцы страха сжали ей горло. Она должна выбраться отсюда как можно скорее. Но как? Ее освобождение становилось не более правдоподобным, чем приземление НЛО, пилотируемого Элвисом Пресли прямо на Лохнесское чудовище.

(Мальчик) моделирует свою личность, копируя своего отца. Он повторяет все, что делает отец, перенимает его привычки. …Современный отец должен заниматься воспитанием ребенка все свое время, а не наведываться к нему от случая к случаю. Это будет полезно для всех членов семьи.

Доктор Мириам Стоппард.

Новая книга по уходу за новорожденными.

Каждая женщина хочет быть желанной. Но не желанной добычей всей городской полиции.

Газетные заметки были краткими. «Прайм-тайм» на первой странице опубликовал текст следующего содержания: «Заключенная тюрьмы Холлоуэй прошлой ночью бежала с лондонской студии Би-би-си, совершив ничем не спровоцированное нападение на известного натуралиста Александра Дрейка. Она принимала участие в программе, посвященной преступлениям и преступникам».

Статья была небольшой. В конце концов, Мэдди — не Мата Хари, и ради ее поимки не стали посылать спецподразделения полиции. Но все же она должна быть осторожной. Мэдди подумала, не уехать ли ей из города, устроив себе небольшие каникулы на Фросбайт-Лох или Сьювередж-Бэй. Было бы неплохо залечь в одном из тихих местечек Англии, где по ночам на улицу выходили только искатели приключений… но так невозможно найти Джека и Джиллиан.

Куда идут люди, когда хотят потеряться? Мэдди не имела об этом ни малейшего представления. Может быть, где-то есть один большой кондоминиум, где собрались лорд Лукан, экипаж «Марии Селесты», пропавшие в Бермудском треугольнике самолеты и доверие к Биллу Клинтону?

В первую неделю на воле Мэдди регулярно ходила сдавать кровь. Там она хотя бы могла побыть в теплом помещении, прилечь, выпить горячего чаю и поесть печенья. К тому моменту, когда она уже сдала не один литр, ей пришла в голову мысль обдумать новый план действий. Но для этого у нее слишком кружилась голова. Правда, ей хватило ума держаться подальше от гостиниц и общежитий. В компьютерной базе данных была информация о девичьей фамилии ее матери, ее возрасте и даже размере ее противозачаточного колпачка, и все это предоставлялось по первому запросу. В результате она стала ночевать на Булринг, продуваемом всеми ветрами островке бетона, под шумной транспортной развязкой у станции «Ватерлоо».

Мэдди пряталась в пустую коробку из-под холодильника, стоявшую посреди своеобразного поселения из картонных коробок и старых одеял. По ночам время от времени шел дождь. Капли просачивались сквозь картонную импровизированную крышу, будто Мэдди жила под фильтром огромной кофеварки «Мелисса». Трещины на мостовой и гофрированный картон обеспечивали своеобразный акупунктурный массаж. Когда многоногие насекомые устраивали на ее коже пиршества, Мэдди просто напоминала себе, кто из них был доминирующим видом.

Риджентс-парк сначала показался более привлекательной обителью, но приютил ее всего лишь на половину ночи. Неприятность заключалась в том, что естественная фауна мало напоминала Винни-Пуха. Почему-то реальные животные не настроены проявлять к человеку дружелюбие они предпочитают его съесть, причем сразу.

Где бы она ни находилась: в бесплатных столовых, церквях, пунктах приема крови, дневном центре Святого Мартина, приюте для бездомных над Одеоном на Лестерской площади, — Мэдди обязательно проверяла, есть ли там запасные выходы, пожарные лестницы и черные ходы. Она пыталась выглядеть загадочно, но этот образ не был естественным для нее. Мэдлин Вулф была не более таинственна, чем телефонная книга. На каждом шагу она оборачивалась, готовая поднять руки вверх.

Она должна была найти Джека, и как можно быстрее. Тоска стала превращаться для нее в нормальное состояние. В кафе она начала напоминать совершенно незнакомым ей мужчинам о необходимости вымыть руки после посещения туалета. Ей была необходима помощь, и немедленно. Она была далеко от дома, и на свете существовал всего лишь один человек, к которому она могла обратиться за помощью.

Мэдди было трудно представить себе менее приятную встречу. В мемориальном барбекю Дэвида Кореша и то было больше приятных сторон. Но разве у нее был выбор?

В колдовской полночный час под лунным светом Мэдди отправилась к Мэйде Вэйл.

Мэдди улеглась на край кровати и стала рассматривать своего бывшего любовника. Он лежал обнаженный, едва накрывшись простыней, бумаги и документы были разбросаны вокруг кровати. Очки в оправе из черепашьего панциря соскользнули к его совершенной формы ноздрям. Его теплый солоноватый запах был ей очень хорошо знаком. Мэдди почувствовала, как ее охватило желание. «Что такое заключение в тюрьме по сравнению с изнасилованием бывшего любовника?» — подумала она. Сопротивляясь желанию вонзить зубы в его теплую плоть, она безжалостно прикрыла его рот рукой и встряхнула спящего.

Затуманенный и ничего не понимающий взгляд Алекса быстро сменился на панический. Его тело вздрогнуло, и он проснулся.

— Кто ты? — промычал он сквозь ее сжатые пальцы.

— Ты шутишь? Ты что, не видел «Смертельное притяжение»?

Алекс отстранился.

— Это я, тетерев ты мой.

— Кто?

— Я.

Алекс принялся ее пристально рассматривать. Его тело немного расслабилось, но глаза по-прежнему выражали испуг и настороженность. Он потянул на себя простыню, водрузил очки на прежнее место и устроился поудобнее на одной из подушек.

— Мэдлин, я тебя поздравляю. Ты только что поставила персональный рекорд по психопатическому поведению.

Мэдди не смогла сдержать взрыва совершенно неуместного смеха.

— И что, черт возьми, на тебе надето?

— Что? — Мэдди совсем забыла о том, что путешествует в конфискованном парике.

Алекс, будто стесняясь, натянул на себя джинсы под одеялом, потом вскочил на ноги, с трудом влезая в футболку, и рванул к двери.

— Поскольку я только что пережил операцию по отсечению жены, может, ты будешь так добра и осуществишь свою месть ко всем мужчинам где-нибудь в другом месте?

— Так вы с Фелисити… действительно разводитесь?

Поскольку он кривил душой во всем, что касалось его жизни, являясь мужчиной, который не может лежать прямо даже в кровати, у Мэдди не было ни малейшего повода верить и этому заявлению. Однако, пройдя за ним на кухню, она заметила некоторые признаки холостяцкой жизни — кассета с фильмом Квентина Тарантино на столе и разбросанные по ковру старые альбомы Гейтфул Дед. Содержимое его холодильника окончательно убедило ее в правдивости его слов. Холодильник был пуст. Там сиротливо ютилась пара банок пива, потрескавшийся кусок сыра, оставленный там в голом виде и приобретший твердость цемента по краям, да пара окаменелостей, которая когда-то была салями.

— Если ты никогда не видела дюжины адвокатов по разводам в состоянии охотничьего азарта — не считай, что жизнь тебя чем-то обделила, — огрызнулся Алекс, захлопнув дверь холодильника перед ее лицом. — Спасибо, что обрекла меня на жизнь, полную поздних визитов в круглосуточные прачечные.

— Не говори ерунды, Алекс. Ты бросил свою жену не ради меня, а ради того, чтобы больше времени проводить в объятиях своих драгоценных средств массовой информации.

— А, ты о шоколадном происшествии?

Он налил себе большую порцию виски. Мэдди подождала, пока ей тоже предложат выпить. Когда этого не произошло, она конфисковала у него всю бутылку и потащила за собой в гостиную. Огромная бронзовая мошонка, также известная под названием «Статуя Бафта», лежала на ковре там, где приземлилась после окончания своего полета сквозь окно.

— Да, спасибо, что унизила меня в глазах национальной прессы, — заявил он срывающимся голосом. — Я полагаю, это было только начало, а продолжение последует, когда ко мне ворвется полиция и обвинит в твоем укрывательстве.

— Алекс, мой обвинительный приговор должен быть номинирован на первую премию в категории художественного вымысла.

— Ну разумеется! А бегство делает тебя абсолютно невиновной! Боже мой! — Он украдкой выглянул в окно, перед тем как его закрыть. — Кто-нибудь видел, как ты входила? — Он опустил деревянные жалюзи. — Твои фото будут во всех передовицах! Скажи, ты всегда так легко располагаешь к себе людей?

— Это ты мне скажи, ты всегда ведешь себя как полный кретин, когда друг попадает в беду? Не просто друг, а мать твоего ребенка…

— Не надо песен про материнство и моих детей! — рявкнул он по-прежнему хрипловатым со сна голосом. — Я умолял тебя прервать беременность.

Мэдди покачала на руках бутылку.

— Неудивительно, что я так ненавижу всех мужчин. — Желание ругаться уходило из нее капля за каплей.

— Я подвел своих первых двух детей, если ты помнишь, — стал оправдываться Алекс. — Отцовство. Боже мой, да я к этому не готов! Я понятия не имею, как за одну ночь построить эти чертовы модели космических станций из старой коробки из-под обуви, о которых учитель сказал только накануне!

Мэдди скинула обувь, улеглась на софу и обреченно вздохнула.

— Слушай, с того времени много дерьма утекло под мостами нашей жизни…

— Ага! Ты хочешь сказать, что твоя река стала слишком широкой для своих мостов? — Он стал ходить взад-вперед перед ее глазами. — Кража бумажников! Мой бог! Не говори, я сам догадаюсь… тебе была нужна мелочь для размена? Чем ты там занималась, и вообще…

Мэдди заставила его замолчать одним взмахом руки.

— Дело в следующем… — «Что происходит? — спросила она себя. — Сегодня что, Международный день прощения, отпущения и предложения другой щеки?» Нет, она просто натолкнулась на пустоту. — …у меня родился ребенок. Такова была моя судьба…

— А, так вот чего ты хочешь? — перебил ее Алекс со стоном уставшего от жизни человека. — Перст указующий появился в воздухе, начертал… а потом родился ребенок. — Он в раздражении сложна руки на груди. — Рассчитывать на Агентство по поддержке детей равносильно самоубийству.

— Что?

— По всей стране мужчины задыхаются от выхлопных газов в собственных машинах или вешаются, загнанные в угол платежами, которые они не способны внести. Как называются четыре разведенных отца с просроченными алиментами? Скоростной папомобиль.

— Не будь смешным, Алекс. Я прекрасно тебя знаю. Ты из тех парней, которые считают, что отцовство — это самый последний писк сезона в коллекции от Армани. — В его глазах появился намек на улыбку, но он быстро от него избавился. — Дело вовсе не в том, что ты уникален или что-то в этом роде, — продолжила она. — Просто привычка отказываться от своих детей передалась тебе вместе с Y-хромосомой.

— Фелисити с этим не согласна. Видела бы ты мои счета на алименты. Эта стерва испортила…

— Мне не нужны твои деньги. Мне даже не нужно, чтобы ты меня прятал.

— О! — Эта новость его огорошила. — Тогда чего же ты хочешь? — спросил он уже тише, усевшись напротив нее.

Мэдди глотнула из бутылки с виски и вытерла рот тыльной стороной ладони.

— Найди мне Джека и Джиллиан.

— Где они?

— Я не знаю. Где-то в Британии.

— А, это уже проще. Ты назвала его Джеком?

— Он твоя точная копия.

На мгновение они встретились взглядом, потом Алекс поднялся на нога и с удовольствием потянулся. Она снова почувствовала, как у нее в паху возникает знакомое напряжение.

— Я принесу тебе старую одежду Фелисити, если хочешь.

Мэдди наблюдала за тем, как он, встав на стул, лез в картонную коробку, стоявшую на антресолях. Его футболка поднялась, приоткрыв полоску волосатого тела над поясом джинсов. Мэдди почувствовала, как она предательски истекает влагой. Это никак не вписывалось в ее планы.

— Ты похудел.

— Неудивительно. Я могу запатентовать свою собственную диету: «Как избавиться от жены, детей, любви всей своей жизни и лишнего веса за одну ночь». Знаешь, ты ведь могла меня убить. — Алекс слез со стула и снова уселся, скрестив ноги. Аппетитный бугорок его промежности исчез в укрытии из джинсовой ткани. — Правда. Медики теперь подтверждают возможность смерти от переживаний. Это как-то связано с выделением стрессовых гормонов. — Алекс скатал в ком джинсы и рубашку, которые только что выудил из коробки, и резко бросил в ее сторону. — Однако об этом не знали Виолетта Верди и Офелия Шекспира.

С громким стоном облегчения Мэдди расстегнула и сбросила с себя тяжелую юбку. Она опала у ее ног мятым твидовым кольцом. Мэдди живо стряхнула с себя пиджак, жестом полной и долгожданной свободы кинув его над головой прямо в спальню. Она настолько привыкла раздеваться перед ним, что, только подняв края блузки-водолазки, поняла: такое поведение больше не уместно. Глаза Алекса путешествовали по всему ее телу, облаченному в тюремное нижнее белье. Она поймала этот взгляд. Он отвернулся.

— Ты подорвала мое здоровье. Если у меня снова когда-нибудь появится желание произнести слова: «Я хочу, чтобы ты вернулась», я начну молиться о том, чтобы у меня высохла слюна. — Он залпом осушил очередную порцию виски. — Или чтобы я онемел. — В его движениях появилась звериная торопливость. — Или чтобы у меня мозги отказали.

— Ты хочешь, чтобы я вернулась? — переспросила Мэдди в замешательстве. Она всегда старалась брать от жизни все, но на это она даже не надеялась.

— Я этого не говорил, — тут же отозвался он. — А что? Ты хочешь вернуться? Ты за этим сюда пришла?

— Я этого не говорила, — сказала она, прикрывшись футболкой Фелисити. — Я всегда буду любить тебя, Алекс, только я не выношу твоей жизненной философии, псевдомужского феминизма, грязной и подлой лжи и твоего вкуса в выборе одежды.

На этот раз Алекс позволил себе посмеяться. Он закинул голову назад и захохотал.

— А ты? Ты еще любишь меня? — рискнула спросить она. Алекс уставился на нее и смотрел так долго, что она почувствовала, как краснеет. — Послушай, этот вопрос не из тех, над которым надо долго и упорно думать.

Он встал со своего стула. Он подходил к ней все ближе и ближе… так близко, что стал похож на один из шедевров Пикассо. Их носы соприкоснулись, а губы слились в горячем поцелуе.

Когда они оторвались друг от друга, Мэдди с трудом дышала.

— То, что я забыла, о чем мы спорили, не значит, что я тебя простила.

— Я тоже тебя еще не простил.

— Так о чем мы спорили?

— О чем бы мы ни спорили, это только говорит о том, что нам не стоит этого делать, — ответил он, отодвигаясь.

Мэдди обратила внимание на покрытую «гусиной кожей» шею Алекса. Он говорит, что не хочет ее, но его тело выдает его с головой.

— Совершенно верно. Я согласна. — У нее осталась хоть пара нейронов в голове, способная принять волевое решение? «Этот человек — лживый пес. Не надо этого делать!» — умоляли они зияющую пустоту на том месте, где раньше располагался мозг. — В том смысле, что суфле не может подняться дважды, правильно?

— Верно.

Пока Мэдди натягивала на себя старые джинсы Фелисити, Алекс делал вид, что не смотрит на нее, а она делала вид, что не замечает, как он за ней наблюдает. Он передал ей пару сандалет. Их руки на краткий миг соприкоснулись. Между ними возникло такое напряжение, что его можно было выводить на счетчик электроэнергии.

— Как жаль, что ты ненавидишь всех мужчин.

— Даже не знаю, что и сказать. Месяц пребывания в женской тюрьме почему-то не склоняет девушку к перемене мнения о противоположном поле в положительную сторону.

Они сидели в жарком неловком молчании.

— О чем ты сейчас думаешь? — решилась наконец Мэдди.

— О том, как разорвать зубами на тебе ту одежду, которую ты только что надела.

— Я тоже.

Дальше они оба почувствовали, как их зубы встречаются где-то в воздухе с безудержной страстью, результаты которой могли быть устранены лишь после нескольких месяцев напряженной работы стоматолога. И последовал такой секс, который Мэдди позволяла себе лишь в подростковом возрасте. Он не дал ей возможности думать о нем даже после того, как все закончилось, переживая заново все в мельчайших цветных деталях. Он станет ее вагинальным дежавю. На многие недели. Мэдди почувствовала приступ жалости ко всем женщинам, которые так никогда и не узнают, что такое ласки теплого рта Александра Дрейка.

Солнце уже начинало раскрашивать утреннее небо, когда они смогли оторваться друг от друга. Они лежали на простынях, переживая потрясение от своего сексуального симбиоза.

— Ты так старался, чтобы меня удивить? — сказала Мэдди, переводя дыхание. — Не пойми меня неправильно. Мне просто очень не хватало секса, и сейчас я возбуждаюсь даже от взгляда на изображение Пола Ньюмана на этикетке приправы к салату.

— Правда? — засмеялся Алекс. — Какая незадача. А я-то хотел сказать, что нам уже пора пожениться. В конце концов, у нас уже есть трехмесячный сын, — пошутил он. — Могут поползти слухи.

Алекс приподнялся на локте. Он смотрел на растяжки, которыми наградил ее ребенок, затем наклонился над ее животом и нежно поцеловал сморщившуюся кожу, потом слизнул капельки молока с ее груди.

— Забудь о материнской любви. Настоящая причина, по которой я должна найти Джека, заключается в том, что без него моя грудь просто взорвется, — объяснила она. — Ирландская республиканская армия может использовать меня в качестве взрывчатого вещества… — Ее голос постепенно перешел в дрожащий шепот.

На это раз он двигался медленно, как мастер тай чи, выполняющий свои причудливые пассы.

«Ликер из спермы», — усмехнулась про себя Мэдди, стирая с губ белую поблескивающую субстанцию.

Горячее дыхание Алекса согревало ей волосы.

— Почему у меня не получается поддерживать отношения?

Это было что-то новое! Раньше он никогда не признавал свою неправоту. Мэдди мысленно добавила эту черту к списку качеств, которые нравились ей в Алексе. Там уже была его любовь к каламбурам (он называл ее «каламбурингус»), его умение пользоваться всеми двадцатью четырьмя функциями швейцарского армейского ножа и то, как выглядела его попка, обтянутая джинсами. Его озорство: он однажды занимался с ней оральным сексом в кабинке моментального фото, и у нее до сих пор остались фотографии в память об этом. И еще, когда он смеялся, у него появлялись морщинки на носу, и он всегда читал карту вин с таким вниманием, будто написал ее сам.

— Дело в том, Мэдди, что я никогда не был тебя достоин.

— Это правда! — Она посмотрела на отца своего ребенка. Может быть, она слишком строго его судит? У нее все последнее время шалили гормоны, и куда это привело? Пункт назначения неизвестен.

— Знаешь, что я понял? Самое важное — вернуться к нормальным жизненным мелочам.

Она широко зевнула.

— Мы поговорим об этом завтра, когда пойдем за полотенцами с надписями «Для него» и «Для нее» в магазин «Ваш дом».

Сворачиваясь клубочком возле его широкой спины, она еще раз проиграла в воображении их «секс-о-раму». Ее кожа разомлела от удовольствия, на губах еще остался вкус Алекса, голова захмелела от воскресшей мечты. Мэдди уткнулась лицом в его шею.

— Кстати, единственным квалификационным требованием для отца является знакомство с человеком, который умеет делать модели космических станций НАСА из старых коробок из-под обуви всего за одну ночь.

Затем ее мышцы размягчились, как масло, тело согрелось, и она провалилась в глубокий-глубокий сон.

Когда, проснувшись в два часа ночи, Мэдди на шла вторую половину кровати пустой и холодной, она не запаниковала. После пары десятков лет встреч с парнями и попыток делать вид, что между полами нет никакой разницы, она просто решила считать мужчин пришельцами с другой планеты. Она не знала ни одной женщины, которая ждала бы прихода Туалетной Феи, чтобы сменить рулон туалетной бумаги в держателе, или предпочла бы умереть, но не спрашивать о том, где что-либо находится и как куда добраться. Именно поэтому сейчас на космические шаттлы всегда берут женщину. Ей также не приходилось видеть женщин, изображающих игру на гитаре перед зеркалом или крутящих термостат холодильника просто ради прикола. Эти различия уходили корнями не в воспитание. Они лежали в глубине самой природы.

У мужчин просто отсутствовала часть структуры ДНК, ответственная за способность находить щипчики для ногтей, пульт от телевизора, принесенные из химчистки рубашки, пару одинаковых носков, панадол и черный галстук-бабочку. В общем, все вещи, которые, к их удивлению, находятся на своих местах по десять и более лет.

Зато мужчины обладали генетической предрасположенностью часами стоять у открытой дверцы холодильника и смотреть внутрь пристальным взглядом, ожидая, что там что-нибудь материализуется, делать дырки в пакетах с хлебом, сморкаться, стоя в душе, и ковыряться в носу, стоя в пробках, настаивать на том, что они будут сами вести машину по дороге на вечеринку с алкоголем, а потом в конце нее заявлять, что вам лучше самой сесть за руль. Они также считают, что положение стрелки счетчика топлива на уровне «пусто» означает, что они могут проехать еще десять километров… и могут не оставить никакой записки о вечной любви на подушке после романтической ночи ни с чем не сравнимой страсти. Мэдди отказывалась принимать это на свой счет.

Вместо этого она решила его отыскать. Это оказалось нетрудно. Тщательный осмотр его стола помог найти тисненное золотом приглашение на коктейль к сотруднику Королевского общества по исследованию почв в Хайгроув-хаус. Алексу, более популярному, чем престолонаследник, не требовалось это приглашение в качестве пропуска. Мэдди оставалось лишь нарядиться в какое-нибудь из отказных платьев его бывшей жены, выбелить из приглашения инициалы Алекса и добавить туда свою собственную подпись. После внесенных корректив на приглашении значилось: «Мэдлин Дрейк». С внезапным потрясением Мэдди поняла, что ей нравится это сочетание. Теперь надо сесть на поезд, идущий в Котсуолдс.

Тяжелые испытания последнего месяца изменили ее настолько, что она начала понимать, что мужчины никогда не изменятся. Она подняла с пола брошенную одежду Алекса и с нежностью ее сложила. Ее мать всегда говорила: «Лучше тот черт, что тебе знаком, чем тот, кого ты совсем не знаешь».

Мэдди перестелила кровать, и теперь ей хотелось только одного: остаться в ней вместе с ним. Неужели это желание такое плохое? Она же просто хочет наладить отношения с отцом своего ребенка! Эрика Джонг написала целую книгу «Страх полета» о том, как набраться мужества и оборвать отношения… Ну что ж, книгу Мэдди можно будет назвать «Страх приземления», и там будет говориться об иррациональном страхе перед витьем собственного гнезда и приобретением навыков приготовления «пастушьего» пирога. Прошлой ночью Алекс практически сказал, что им стоит пожениться.

— Ты пошутил? — спросила она у его фотографии на членском билете фитнес-клуба, выуженном из недр его одежды. Однако мужчины никогда не шутят со словом на букву «Б». Или все-таки шутят?

Впервые в жизни Мэдди признала тот факт, что ей нужен мужчина. Она хотела разговаривать о себе, используя местоимения во множественном числе: мы делали это, мы видели то. Она хотела быть первой в чьем-либо списке номеров со скоростным набором. Она хотела, чтобы за ней кто-нибудь ухаживал, мог спеть с ней вместе припев «У меня есть ты, детка», смеялся над ее шутками. Черт возьми! Девушка не может целовать свои собственные веки. Так думала женщина, истосковавшаяся по обыкновенной жизни. Пора было провозглашать Декларацию Зависимости.

Да, она, конечно, понимала, что выживет и без него, но боже мой, как она устала от выживания! Вся беда женщины, живущей в конце двадцатого столетия, как она сообщила зубной пасте, которой он украсил зеркало в своей ванной, состоит в том, что ей все время приходится быть сильной. Она умеет отбиваться от грабителей, менять сгоревшие электропробки в ночи и колесо машины под проливным дождем. Еще немного такого равенства — и Мэдди рискует оказаться в полном одиночестве.

Алекс станет для нее человеческим аналогом поддерживающего бюстгальтера: будет приподнимать, поддерживать и делать ее выше и лучше в ее глазах и глазах окружающих.

Снимая остатки пены для бритья с раковины, она уткнулась лицом в его халат и вдохнула. Алекс был уязвимым местом в ее сердце, которое она долгие месяцы пыталась оберегать. Как она по нему скучала! «Любовь со второго взгляда», — задумчиво бормотала она, смывая круги от чашек чая с его прикроватного столика. Что за чудная вещь для сбережения сил матери-одиночки с высоким сексуальным потенциалом! Если бы не чудесные бюстгальтеры от Маркс и Спенсер, то у Мэдди не было бы никакого секса и по сей день. По быстрым подсчетам на пальцах у Мэдди получилось больше девяти месяцев. При одной только мысли об обнаженном Алексе у нее начиналось такое обильное слюноотделение, что ей в пору было идти под душ. Но на этот раз дело не только в этом. Все было гораздо серьезнее. И она больше не позволит ему снова сбежать от них.

Воображение взяло верх над здравым смыслом, и Мэдди собрала в раковину все тарелки с окаменевшими остатками еды, натянула резиновые перчатки и простила Алексу все его слабости и ошибки. Расправив свои атлетические плечи, она отмахнулась от любимого предостережения матери, второго после наказа не брать в рот ничего, что не было предварительно очищено: все начинается, когда ты тонешь в его руках, а заканчивается, когда твои руки погружаются в его кухонную раковину.

Мэдди проглотила свою принципиальность так же легко, как до этого ликер из спермы Алекса.

Окрыленная надеждами и с поющим сердцем, Мэдди допила свой кофе, сполоснула чашку и поставила ее вверх дном на сушилку. Она не подозревала, что все представления Алекса о любви уместятся на ее донышке и скоро ей предстоит это узнать…

Представители английского высшего класса являются носителями хромосомы высокомерия. Нигде она не проявляется так ярко, как на светских раутах, где они вынуждены соприкасаться со свежеиспеченными землевладельцами: медиамагнатами, победителями лотерей и владельцами арабских универмагов. Они вынуждены терпеть этих людей только из-за размеров их банковских счетов. Для того чтобы создать видимость разделения снобов и черни, была изобретена двойная система формирования списка приглашенных: приглашение с золотым тиснением давало аристократам доступ во внутренние покои, святую святых, в то время как скромные белые карточки пропускали простых смертных только в шатры на лужайках.

Заплатив обязательные взносы, и плебеи, и знаменитости старались получить максимум пользы от своих потраченных денег. Пока Мэдди искала Алекса, она видела, как гости приклеивались носами к каждому окну убежища принца Чарльза в Хайгроув, выстроенного в неоклассическом стиле.

Мэдди услышала, как принц объяснял свою теорию об использовании органических удобрений кучке подхалимов, которая заглушала его четкие и исчерпывающие фразы всплесками похвалы и восхищения. Как только он отправился к Эрб-гарден, Мэдди поняла, что эти люди были заняты только мыслями об удобрении собственной репутации.

— Это просто какая-то одержимость кишечником. В этом вся и беда. Ди, глупая корова, тратит по семнадцать тысяч фунтов в год на навоз, а Чарльз приглашает на коктейли, чтобы похвастаться своим компостом. Именно таким было меню прошлой недели, такое же — на нынешней, — бормотала женщина, с ног до натянутой кожи на лице одетая от Донны Коран. Ее изможденное диетами тело, увенчанное громоздкой прической, было непропорциональным и каким-то неземным.

— Ну, это объясняет, почему Диана так больна… Видно, ей поставили слишком серьезную клизму. Наверное, ей промыло все, вместе с последними мозгами.

В старые добрые девяностые хвастовство было запрещено. Мужчинам было дано послабление в выборе одежды: они могли надеть футболки к своим джинсам от Версачи, а дамы украшали шеи бижутерией, а не золотыми слитками.

— Можно подумать, там было что промывать! — произнес другой человек, подтверждая свой интеллектуальный уровень лаконичной надписью на футболке: «Уложен в стог».

— Чем раньше он женится на Камилле, тем лучше, — предрекла фигура в возрасте около сорока, тип которой журнал «Хелло!» недавно описал как «любительница развлечений». Вероятно, так было решено называть слоновьи груди и склонность к алкогольным возлияниям. — Как только ей присвоят титул…

— Ты хочешь сказать, сменят пол, — добавило еще одно неземное существо, которому больше всего подошло бы определение «роскошная», потому что она когда-то зарабатывала на жизнь, снимаясь в костюме из зубной нити, называемом «стрингами». — Я слышала это из достоверных источников, что он того, гей…

— Ты бы тоже стала геем, если бы была замужем за больным булимией. От Ди так отвратительно пахнет… от того, что ее все время рвет. — Уложенный В Стог снова блеснул интеллектом, изобразив, как принцесса Ди разговаривает с Богом по большому белому телефону. — Фу! Я не понимаю, как вообще можно заниматься любовью с тем, кто страдает булимией…

— Может, в позиции сзади, — ехидно предложила Мэдди.

Компания, у которой не было хода в стены поместья, где им явно было нечего делать, прекратила поглощать закуски и повернулась к ней. Они бы обязательно засмеялись, если бы Мэдди не держала в руках вожделенное приглашение с золотым тиснением. Женские умело подведенные рты скривились в завистливую гримасу, и они все вместе двинулись в сторону Сюадж-гарден.

Мэдди с каждой минутой все больше чувствовала себя Стэнли, разыскивающим Ливингстоун. В поисках Алекса она пробиралась сквозь джунгли известных и фотогеничных фрагментов декорации. Во время своего путешествия она натыкалась на различных представителей флоры и фауны, самые любопытные из которых были истинными представителями Общества по изучению почв. Это было понятно по ветровкам цвета органических удобрений, которые делали их неотличимыми от самого навоза, и тому, что они обсуждали вопрос — какое из легковесных вьющихся растений наиболее жизнеспособно: clematis viticella или aconitum volubile?

Она с трудом прорвалась сквозь толпу к Хайгроув-хаус. Ее приглашение давало ей привилегию беспрепятственно блуждать среди антикварной мебели с выступающими частями на уровне лодыжек, чтобы удобнее было об них ударяться. В библиотеке собрались гости VIP-категории и вели оживленные беседы с левой грудью своих собеседников, где находились ламинированные таблички с их исключительно иностранными именами. Мэдди не понадобилось читать титулы лорда такого-то и баронессы такой-то, чтобы понять, что она попала в сосредоточие сливок британского высшего света: богатство, изобилие и готовность перейти в состояние густой взбитой пены. Изысканные акценты, словечки «ужасно» и «страшно» взрывались вокруг нее, как бомбы, рассыпаясь во все стороны осколками согласных.

Мэдди выудила Алекса из толпы взглядом цепких глаз. Он стоял рядом с книжным шкафом, держа в одной руке узкий бокал для шампанского, а в другой — миниатюрный бисквит.

— Так вот что ты имел в виду под возвращением к «простым мелочам жизни», — озорно прошептала Мэдди, слегка толкнув его и разом употребив его канапе.

Алекс стал оглядываться и строить лица, больше подходившие процедуре анального осмотра.

— Какого черта?

Он попросил прощения у своей собеседницы, которая выглядела так, будто ее именем был назван боевой корабль, и поволок Мэдди в дальний угол комнаты.

— Какого черта ты тут делаешь? — зашипел он на нее.

Мэдди засмеялась и показала на свою табличку с именем слева на груди.

— По-моему, я твоя жена. — Она сорвала табличку с лацкана пиджака Алекса и прилепила ее себе на правую грудь. — Нечестно, мы должны назвать и вторую тоже, там у меня будет полный комплект. Что на тебе надето? — Она весело подергала за края его повседневной одежды от ЛЛ-Бин и пнула его туристические ботинки. — Ты куда собрался? На Эверест?

Но Алекс сделал лицо «кирпичом», как любила говорить Мэдди.

— Мэдлин, это не смешно. Я нахожусь здесь на работе.

— Если ты серьезно относишься к политике, Алекс, то позволь заметить, что, пока ты в этой одежде, за тобой пойдут разве что сотрудники охраны магазинов.

— Кому кроме тебя лучше об этом знать, правда? — съязвил он, нервно оглядываясь через плечо.

— Просто я хорошо разбираюсь в культурных стереотипах, — выпендрилась она.

— Кажется, ты не понимаешь, Мэдлин. Длинная рука закона тянется в твоем направлении…

— Расслабься. Для того чтобы достать меня здесь, ей понадобятся раздвижные суставы. Знаешь, тюрьма, оказывается, дает прекрасную подготовку к социальным сборищам вроде этого. На зоне царит такая же иерархия, как в королевском семействе.

— Боже мой, Мэдди! — Он раздраженно зазвенел мелочью в своих карманах. — Ты предпочитаешь развлекать публику, да? Что, надеешься, будто она это оценит?

Муза Боевого Корабля, которая в тот момент громко издевалась над Майклом Портильо только за то, что его мебель купленная, а не полученная в наследство, бросила на них подозрительный взгляд. Алекс затолкал Мэдди глубже в библиотеку, в секцию почвенных спор.

— Ты должна уйти, и немедленно!

Мэдди вытянулась и коснулась его губ своими. Разряд электричества снова ударил в нижнюю часть ее тела.

— Я начинаю жалеть о том, что я не в тюрьме, — шутливо произнесла она. — Игры с выкидным ножиком, сексуальный голод и кокаиновые лесбиянки, занимающееся бодибилдингом, и то веселее, чем ты… Хотя ты тоже можешь быть веселым, — она просунула пальцы за хлястики его ремня и привлекла Алекса ближе к себе, — когда захочешь…

Алекс рывком освободился.

— Слушай, я кое-что должен тебе сказать. После того как Фелисити ушла, а ты разрушила все наши романтические отношения, я решил заново исследовать свою сексуальность. И обнаружил склонность к безбрачию.

Мэдди откинула голову и расхохоталась.

— Да, это тебе свойственно, Клиф Ричард!

— Я лучше работаю, лучше соображаю и… — тут глаза его сузились, — не боюсь никаких скандалов в газетах. Я так обогащаю свою внутреннюю жизнь. — Он аккуратно заправил в джинсы и без того идеально надетую рубашку. — На самом деле так живется значительно легче. Это как будто отказаться от алкоголя. Какое облегчение наступает, когда у тебя не отбирают так часто права!

— Неужели? Вот чудеса! Тление ковра под горячими телами, растирание внутренней стороны бедра… Я готова была поклясться, что нам обоим нравился стаканчик спиртного на ночь…

— Похоть — это банановая шкурка на пути к безбрачию. На ней всегда поскальзываются, — огрызнулся Алекс. — А безбрачие — естественное для меня состояние. Жизнь в стиле инспектора Морса: любимое кресло, диски с музыкой Моцарта и «Чивас Регал», коллекционирование моделей электропоездов и реликвий века Наполеона.

— А ты посмотри на альтернативу: на ней чулки в сеточку и кружевной пояс, — нетерпеливо перебила она. — Как ты можешь так говорить после прошлой ночи?

— Мэдлин, прошлой ночью был всего лишь приступ МНС — максимального накопления спермы.

Мэдди почувствовала, как земля уходит из-под ее ног. Если бы она захотела приблизить свое физическое состояние к эмоциональному, то ей пришлось бы ехать на поиски приключений в Руанду.

— А как же я и Джек? — Ее голос звучал будто из-под воды.

— Я нужен вам, как… я не знаю… эскимосу газонокосилка. Наше общество неумолимо склоняется к матриархату. Сейчас всем заправляют женщины, а мужчины являются необязательным фактором.

Вот вам и полотенца для рук с надписями «Для нее» и «Для него». Мэдди как раз пыталась сотворить над собой что-то вроде трюка Гудини, чтобы удержаться на неожиданном повороте их беседы, как появилась Петронелла де Уинтер, повисла на руке Алекса и запечатлела крепкий слюнявый поцелуй на его щеке.

— Привет!

Ее огромные каблуки делали ее почти одного роста с Мэдди, которая в этот момент стояла в босоножках Фелисити. Бывшая жена Алекса носила обувь, совершенно лишенную каблука, будто приглашавшую окружающих сыграть в «Скраббл». Уверенная в себе, с розовой помадой на губах, Петронелла была такой хорошенькой куколкой, что компания Диснея вполне могла выпускать футболки с ее изображением. Идеально подогнанный костюм от Мочино подчеркивал ее совершенную фигуру. Слишком совершенную. Мэдди подозревала, что Петронелла была из тех женщин, которых надувают через отверстие в пальце ноги. Наклонившись вперед, Мэдди внимательно изучила карточку с именем Петронеллы.

— Диктор прогноза погоды?

— Да. Меня перевели. Три недели назад.

Перевод на менее квалифицированную работу, по догадкам Мэдди, произошел после памятного ток-шоу. Девушка Из Прогноза совсем недавно сменила свой профиль, перестав быть актрисой и ведущей-украшением экрана. На телевидении не хватало прогнозов погоды на всех хорошеньких блондиночек с красивыми профилями, хорошей кожей и рельефными фронтонами, однако нескромный размер груди Петронеллы скоро сделает ее самой популярной среди дикторов. Если она встанет боком к камере, то прикроет грудью весь восток Англии, а погода в Норфолке неделями будет оставаться загадкой. Но какого черта она здесь? Мэдди отчетливо почувствовала, как холодные воздушные фронты пролегли через ее эмоциональные изобары.

— Я считаю, что гладкие бедра необязательно являются признаком насыщенной внутренней жизни, — произнесла она с подозрением, обращаясь к Алексу.

— Петронелла планирует получить степень магистра по экологии, — сказал Алекс, подбрасывая благодатную почву для новой темы разговора.

— Представляя телевидение, я надеялась однажды, типа, выйти на уровень Комитета по правам человека или ЮНИСЕФ… но потом я нашла свое…

— Призвание? — шутливо предположила Мэдди.

— Да! Точно! А вы кто?

Алекс сорвал с грудей Мэдди наклейки с именами до того, как Девушка Из Прогноза смогла их прочитать. В наряде Фелисити от Николь Фархи и в полной боевой раскраске от Эсте Лаудер Мэдди осталась неузнанной. Почему-то это Мэдди не удивило. Скажем так, если бы Петронелла даже была брюнеткой, у нее все равно проявлялись бы блондинистые корни.

— Судя по всему, самая большая простофиля этого века. Наверное, мне стоит носить карточку с именем на спине, чтобы ты знал, в кого всаживаешь нож, — произнесла Мэдди для Алекса, который внезапно обнаружил несуществующее пятно на своем галстуке.

— И вы, типа, разделяете нашу страсть к сохранению почвы? — рискнула спросить Петронелла.

Мэдди обратила внимание на то, как она сказала «нашу».

— О да. У меня много различных убеждений.

Алекс метнул на нее быстрый взгляд, который явно намекал на то, что молчание — золото.

— Петронелла присоединилась к либерал-демократам. Она помогает мне в моей кампании, — поспешил сказать он. — Кстати, Пет, нам пора заняться крокетом для знаменитостей и встретиться с моим новым агентом по выборам.

— Пет? — недоверчиво повторила Мэдди.

Брюки от высококлассного костюма Петронеллы были такими узкими, что для того, чтобы достигнуть оргазма, ей нужно было только кашлянуть. Раньше, когда Мэдди носила такие брюки ради Алекса, он называл их «обещанием в штанинах».

— Кампания Лекса намерена рассеять распространенное заблуждение о том, что защита окружающей среды является, типа, дорогостоящей роскошью.

Это был не первый раз, когда Мэдди отправилась в путешествие в Зеленые Моря Ревности, но сейчас она за себя не отвечала.

— Лекс? — Взорвался первый залп.

— Инвестирование в индустрию озеленения, транспорта и сельского хозяйства может, типа, сэкономить налогоплательщикам более трех с половиной биллионов фунтов на пособиях. — Девушка Из Прогноза действительно нашла свое истинное призвание, потому что хорошо разбиралась в том, куда дует господствующий ветер. Мэдди попыталась ее перебить, но той, похоже, еще было что сказать. — Мы планируем, типа, переместить транспортные инвестиции с автодорожного транспорта на железную дорогу, отказаться от атомных энергостанций в пользу ветряных мельниц и солнечной энергии и заставить промышленность, типа, внедрять у себя новые технологии. Ну, там, очищать зараженные земли и воды.

Алекс переминался с ноги на ногу с непонятным выражением лица.

— Пора нам прекратить обращаться с природой как попало и сделать ее защиту центром экономической деятельности. Понимаете? Такова наша позиция. Он станет министром охраны окружающей среды, да, дорогой?

Алекс поморщился. Подозрения Мэдди мгновенно перешли из смутных догадок в твердые убеждения. Она поняла, что упустила кое-какие важные черты в своем списке различий полов. Там должны быть игра на воображаемой гитаре, баловство с термостатом холодильника и способность перескакивать от одной женщины прямо в трусы другой. Он, наверное, даже не дал себе труда принять душ.

— Ты знаешь, что большая часть убийств совершается людьми, которые тебе, типа, знакомы? — осведомилась она у Алекса сквозь сжатые зубы.

Петронелла еще сильнее уцепилась за руку Алекса.

— Александр, что тут происходит?

— Ах, не волнуйтесь, — успокоила ее Мэдди, — ссора для нас всегда была частью предварительных игр. Правда, дорогой?

— Все, Мэдди, хватит. Мы уходим. — Он подтолкнул Петронеллу по направлению к террасе.

Мэдди последовала за ним быстрыми от злости шагами, ударяясь о мебель на каждом повороте.

— Постарайтесь не оставлять пятен на простынях. Я только что их поменяла.

Петронелла застыла перед французскими дверями и стряхнула с себя руку Алекса.

— Ты спал с этой женщиной?

— О да! — с энтузиазмом отозвалась Мэдди. — Судя по всему, он исследует свою сексуальность… с как можно большим количеством партнерш.

Муза Боевого Корабля опрокинула на передок бокал с коктейлем.

— Ради бога! — прошипел Алекс, вытаскивая их на улицу и пряча за стриженными деревьями. — Тише!

— Надо же, какие мы деликатные. Скажи мне, что ты это не серьезно. Она такая молодая! Если бы она была вином, ты не стал бы ее пить. Даже Билл Уайман не стал бы ее пить… Майкл Джексон…

— Так, поскольку вы были, типа, невыносимо грубы, — надулась Петронелла, — я считаю, что могу высказать все, что у меня на уме…

— Давай! Тебе все равно нечего терять.

— На что ты намекаешь? — разозлился Алекс. — На то, что я слишком стар?

— Ты похож на папашу Кена с подружкой своего внука, Барби.

Алекс инстинктивно повернулся, чтобы рассмотреть себя в отражении окна гостиной.

— С тех пор как Лекс направил меня на съемки в тюрьму Холлоуэй, мы, типа, сошлись.

— Признай это, Алекс. Ты знал Элвиса, когда он был еще жив в первый раз.

— Он спас меня от такой драки! Алекс сказал тогда, что психопатка, которая ее начала, была его спятившей фанаткой. Ему повезло, что он сумел унести оттуда ноги!

— Как точно замечено, — согласилась Мэдди, сощурив глаза.

— Он был такой, типа, смелый. С тех пор мы состоим в близких отношениях, — настаивала Петронелла.

Мэдди издала утробный рык.

— Да! Единственное, чему я там научилось, так это простой житейской мудрости: самый короткий путь от желудка мужчины к его сердцу можно преодолеть с помощью ножа!

— Там? Вы же не хотите сказать… — Петронелла попятилась. — Вы что, были в тюрьме?

— Отец Кена? Боже. — Алекс наконец оторвался от созерцания собственного отражения. — Ты говоришь так, будто я скоро начну получать телеграммы от королевы.

— Именно поэтому ему пришлось искать утешения у тебя, Пет. Ну, знаешь, на безрыбье…

— Слушайте, а мы не знакомы? — умственные таланты Девушки Из Прогноза превзошли сами себя.

Алекс метнул на нее взгляд, говорящий «заткнись или умри». То, что Мэдди приняла за ритм похоронного марша по их отношениям, оказалось шумом от лопастей вертолета. Аристократы вышли из дома Хайгроув и направились на лужайки, заселенные плебеями, неустанно указывая на небо, в ожидании прихода Нового Мессии.

— Маккартни! — зашлась криком одна из звездочек сериалов.

Несмотря на надпись на своей футболке «Храните все в зеленом цвете, сохраняйте естественную красоту», было очевидно, что если она сделает хотя бы еще одну пластическую операцию, то ее уши окажутся на затылке.

Сложная ситуация, грозившая сломить дух Петронеллы, рассосалась сама собой.

— Это, типа, ужасно здорово, — пропела она Алексу, растаяв. — Линда открыла фабрику по производству вегетарианской пищи, и там они используют холодильники с аммиаком, оберегая озоновый слой. Там еще есть всякие каталитические преобразователи и, типа, природный газ!

— Надо же, — отозвалась Мэдди без всякого восторга. — Битл? А я-то думала, что баобабы — самые древние живые существа на планете.

Петронелла ухватилась за руку Алекса мертвой хваткой, одновременно поправляя на себе одежду и прическу.

— Я чувствую, что нам предоставляется возможность сделать хорошие снимки, — ликовала она, не забывая о полезных для себя обстоятельствах. — Это будет небесполезно, ну, для дела партии.

— А, ну в таком случае можете не беспокоиться, — заявила Мэдди. — По-моему, Алексу пришла пора подумать о перемене карьеры на, скажем, смотрителя парка или комментатора на телевидении Новой Зеландии.

Алекс отскочил в сторону от Петронеллы, которая была занята стряхиванием воображаемых соринок с его плеч.

— Что бы это значило?

Мэдди решила унять свои чувства и раз и навсегда отказаться от ставших неправдоподобными мечтаний.

— Если ты не поможешь мне найти Джека, я обращусь к прессе.

Звук, который издал Алекс, подозрительно напоминал родовые стоны самки гиппопотама.

— Что?

— Представь, сколько писак умоются слюной, почуяв такую историю? Слово «планетарный» не может вернуть тебя на просторы родной планеты?

— Неужели ты действительно поступишь со мной как Антонио де Санча? Или как эта корова Биенвенида Бак? Ты на самом деле сможешь разжечь войну на бумаге?

Мэдди не гордилась собой, но должна была отстаивать свои позиции.

— Мне больше ничего не остается, Алекс. У меня начинает пропадать молоко.

— Ну же, Александр! — прокричала Петронелла, оборачиваясь к нему через плечо и не обращая внимания на разворачивающуюся между ними драму.

Алекс понизил голос и заговорил угрожающим баритоном:

— Я буду все отрицать.

Возмущенная Петронелла удовлетворила свои потребности вьющегося растения, уцепившись за руку проходящего мимо ровесника и влившись в ряды группы приветствующих. Мэдди должна будет сказать исследователям компоста, что самый живучий легковесный вьюнок носит имя не clematis viticella или aconitum volubile, а петронелла. Это вьющееся растение ухитряется выжить на цементных плитах и расколоть любой фундамент.

Как только Петронелла ушла, Алекс поволок Мэдди за частый, хорошо подстриженный кустарник.

— Ты сама подумай, — негодовал он, — откуда мне знать, что это мой ребенок!

— Не будь смешным, Алекс. Он — вылитый ты, только в миниатюре.

— Более десяти процентов мужчин в Англии растят чужих детей, не зная об этом. Бедолаги.

— Хорошо, — огрызнулась Мэдди, — давай тогда устроим публичный суд с проверкой ДНК, и тогда все сразу станет ясно. Договорились? Будет второй Питер Джей и его нянюшка.

— Знаешь, что я думаю? — мрачно спросил он. — По-моему, ты залетела специально.

— Если я не ошибаюсь, соскочил презерватив, который ты сам надевал, — возмутилась Мэдди.

— И я должен поверить, что после всех мер предосторожности… когда мы использовали колпачок каждый второй чертов раз… и при первом же случае…

— Ничто не дает стопроцентной гарантии, идиот. Сперматозоид все равно может пробраться под колпачком.

— Да, этакий Марк Шпитц, а не сперматозоид. Или они все специально для этого сидели на диете?

— Не думаю, что Агентство по защите детей будет рассматривать вопрос с твоей точки зрения.

— Это твое агентство создано специально, чтобы воодушевлять таких женщин, как ты, становиться матерями-одиночками и приобретать уверенность в том, что несчастные идиоты, как я, будут вас содержать. Давай, иди в прессу, а я засужу тебя за провокацию! Так я и сделаю!

— А я подам на тебя в суд за то, что ты не сказал мне о том, что ты был женат и растил двоих детей. Если бы я об этом знала, то никогда не стала бы в тебя влюбляться с первого взгляда, будь он неладен…

— А если бы я знал о том, что ты — замаскированная самка богомола на охоте… и собираешься сожрать своего несчастного партнера после совокупления… — Он осекся и замолчал. — Знаешь, Мэдди, в этом споре победителей не будет, — сказал он уже спокойным тоном.

Мэдди сорвала цветок и разделила его надвое.

— Да, но и проигравший не останется в одиночестве.

Они посмотрели вверх на садящийся миксер-вертолет, заглушивший ответ Алекса. Его лопасти какое-то время еще лениво вращались, а потом остановились. Послышался шквал аплодисментов, когда семейство Маккартни в обуви из кожзаменителя коснулось ногами земной тверди. Толпа наблюдала за тем, как они сели в лимузин с шофером, который вез их целых девяносто метров от вертолета до Хайгроува на встречу с принцем Чарльзом, посвященную сбережению энергии.

Мэдди и Алекс быстро обошли кустарник и неожиданно оказались в самом центре приветственной группы. Конвульсивно улыбаясь, сторонники всеобщего равенства, новоиспеченные землевладельцы и исследователи компоста двинулись вперед, чтобы поприветствовать аристократических поп-звезд.

— Вегетарианство для нее не просто бизнес, а, типа, миссия, — лепет ала принцу Уэльскому Петронелла, свивая в спираль свой социальный усик.

Котлеты по-киевски без курицы и мясные пироги без мяса изготовления фабрик Маккартни пробудили в Мэдди хищнические инстинкты. Ей захотелось отгрызть собственную ногу или немедленно стать каннибалом. Первой жертвой должна была непременно стать известная предсказательница погоды.

Принц Чарльз, бледный и тонкий, как росток, прорастающий вдали от солнца, стеснительно улыбался. Несмотря на свои симпатии к республиканцам, Мэдди искренне сочувствовала наследнику престола, публично провозгласившему свое желание прожить свою жизнь, не вылезая из женских трусиков. Этот человек источал искренность каждой порой своего существа, которых, при ближайшем рассмотрении, у него оказалось немало.

— Добрый день, — произнесла Мэдди, протягивая руку.

Краем глаза она увидела, как выражение лица Алекса приобрело оттенок, который она раньше считала спутником почечных колик.

— Вы австралийка?

— Да-да, — нервно встрял Алекс, призывая все свои силы для того, чтобы изобразить расслабленную доброжелательность. — Вы различаете даже самые тонкие нюансы, Ваше Высочество!

— Я скоро отправляюсь в Австралию, — пояснил наследник престола Ее Королевского Величества. — Хотите что-нибудь передать?

— Да, пожалуй, — встряла Мэдди высоким голосом. — Вы могли бы позвонить моей маме…

Алекс полоснул ее стальным взглядом.

— Я думаю, принц имеет в виду сообщение премьер-министру или генерал-губернатору относительно вопросов защиты окружающей среды. Французские ядерные испытания в Тихом океане, разумеется, выходят за всякие дипломатические границы.

— Просто передайте ей, — произнесла Мэдди, записывая телефон на клочке бумаги, — что я, во-первых, больше не тону ни в чьих руках, и во-вторых, ни один дьявол не может стать знакомым настолько, чтобы ему доверять.

Позже тем же вечером Мэдди и Петронелла оказались брошенными возле накрытых столов с закусками рядом с полем для крокета. Напоминая колонию причудливых морских птиц, великие мира сего стояли на лужайке и кивали друг другу, произнося традиционное для этого региона приветствие: «Как ваш урожай?»

Две женщины наблюдали за тем, как Алекс с беззаботной легкостью отправил мяч через ворота. Мэдди обмакнула бисквит в смесь красной икры и сметаны. Она еще подумала, что соус выглядел как вещество, которое женщины вытягивают из своих бедер во время липосакции.

Шезлонг протестующее заскрипел, когда Петронелла опустила в него свое тело.

— А мы, типа, собираемся купить дом, — вдруг заявила она.

Сердце Мэдди замерло. Покупка недвижимости почти всегда обозначала скорый брак. Где же она слышала это раньше?

— И нас будут снимать для разворота журнала «Хелло!».

«Боже мой, — подумала Мэдди, — так это действительно серьезно». Стерва! Она мрачно выпила коктейль. Мэдди знала, что одна женщина называла другую стервой только в том случае, если та была красивее и умнее ее или отбивала у нее мужчину ее мечты. Рука Мэдди дрожала, посылая мелкие волны от одного края бокала к другому. Между стеклянными стенами происходили столкновения кубиков льда и кусочков лимона.

Они наблюдали игру в крокет в тяжелом молчании. Игра шла так медленно, будто игроки находились под действием валиума. Поло для жалких толстых негодяев. Мэдди высосала плоть из тонкого ломтика огурца и выкинула его останки. Сняв солнцезащитные очки, она тут же принялась жевать их пластмассовую дужку. Грустным взглядом Мэдди смотрела на облака, похожие на сахарную вату, которые покрывали июньское небо.

— Послушай, — наконец заговорила она со слабой настойчивостью. — Воспринимай его как токсические отходы производства. Другими словами, избавься от него.

— Вообще-то мы собираемся пожениться, — парировала соперница.

— Ну зачем тебе приключения, из-за которых ты потом будешь платить психоаналитику, чтобы он помог тебе их забыть? Он никогда не женится! У него хронический СПО. Страх перед обязательствами!

— И, типа, обзавестись семьей.

Мэдди выкинула свою тарелочку с результатами липосакции.

— Ты так ничего и не понимаешь. — Она присела на край шезлонга Петронеллы. — Заняться сексом для него — как справить нужду. А ты — его туалет.

Петронелла с трудом выбралась из шезлонга и выполнила сложный пируэт на идеально накрашенных розовым лаком, только что от педикюрши, пальчиках ног. Мэдди же опрокинулась с внезапно опустевшего шезлонга.

— Я не обязана сидеть тут и выслушивать…

— Мы любили друг друга. Не думаю, что он сможет так полюбить когда-нибудь еще, — неохотно начала рассказывать Мэдди, лежа на траве. — Прошло шесть месяцев, я сделала тест на беременность, и он меня бросил.

Петронелла горделиво зашагала по лужайке цвета бильярдного сукна. Ее упругие ягодицы покачивались с ритмичностью метронома.

— ПОДУМАЙ, ТОТ ЛИ ЭТО МУЖЧИНА, ЧЬЕ ИМЯ ТЫ ХОЧЕШЬ ВИДЕТЬ НА АЛИМЕНТНЫХ ЧЕКАХ КАЖДЫЙ МЕСЯЦ?!! — крикнула ей вслед Мэдди, выпутываясь из металлических ножек и соскребая икру с пальцев своих ног.

Глаза всех игроков в крокет покинули свои орбиты и вытаращились на сидевшую на краю лужайки Мэдди. Алекс живо отправился в этом же направлении.

По мнению Мэдди, психиатрия представляла собой бессмысленное протирание кушеток. Несмотря на невероятное количество эмоциональной грязи, накопленной за десятилетия, она считала, что у нее есть иммунитет против психоаналитиков. Если в какой-то ситуации клиент всегда неправ, то эта ситуация в корне неверна. Этому ее научила Эдвина Хелпс.

Пока Алекс волоком тащил ее через автомобильную стоянку Хайгроув, она пришла к мнению, что о людях можно судить уже по тому, какую машину они водят. «Бентли» говорили о своем хозяине, что он «щеголеватый сутенер», полноприводные «ленд-крузеры» — «претенциозный идиот», «альфа» — «богатый претенциозный идиот». Там еще были «феррари», «мазерати» и «ламборджини», явно принадлежащие неплательщикам налогов. Но ни одна машина не говорила так много и выразительно, как красный «порш», на котором приехал Алекс и к которому он так грубо подталкивал Мэдди.

— Что тут можно сказать: настоящий «менопорш». А что написано на номерных знаках? — издевалась она. — Кризис среднего возраста?

Подчиняясь порыву праведного гнева, Алекс рывком уселся за руль. Всю дорогу по шоссе М40, пока они глотали выхлопные газы длинной розовой спортивной машины Петронеллы, он пребывал в глубоком молчании. Мэдди точно не решила, что говорила о Петронелле ее машина, за исключением «недоразвитого клитора».

Алекс пребывал в амплуа Марселя Марсо до того момента, пока ленивый летний закат не принес темноту, потом резко свернул с основного шоссе на темную дорогу. Он остановился возле гаражей авторемонтной мастерской. Мэдди слушала, как шелестит остывающий двигатель, и смотрела, как Алекс заходит в кафетерий. Местечко было живое и радостное. На полузатопленных зданиях были надеты парики из зеленых водорослей. Везде, где хватало взгляда, виднелись выгоревшие остовы машин и старых кроватей. Алекс вернулся, проскользнул в машину и вручил ей бутылку пива. Оно было теплое.

— Тот, кто разобрался с прошлым, управляет своим будущим, — загадочно произнес он, откидываясь на спинку водительского сиденья. — Так сказал Джордж Оруэлл. — Он устроился таким образом, чтобы сидеть к ней лицом, перекинув ногу с загорелой лодыжкой через колено. — Так что, по-твоему, скажут газеты? Что я невежа? Бабник? Волокита?

Глядя, как по его лицу скользят лучи от фар проезжающих мимо машин, Мэдди заметила, как удивительно самодовольное выражение сменило мертвенно-восковую маску на его лице.

— Да нет, скорее гад ползучий или что-то в этом роде. — Она открыла бутылку зубами. — Для таких мужчин, как ты, должен существовать специальный тест. Если тебя привести на темную кухню, а потом резко включить свет, то твоя тараканья сущность проявит себя, когда ты рванешь прятаться под холодильник.

Алекс сцепил пальцы и завел руки за голову.

— Какое же ты, оказывается, грустное и навязчивое существо, Мэдди, — язвительно заметил он. Она же никак не могла разобраться в своем настроении. — Ты всего лишь соблазнила чужого мужа, обманом сделала его отцом, а потом стала шантажировать его угрозами о публичных заявлениях. А вдруг мои друзья в средствах массовой информации заинтересуются моим вариантом этой истории? — бесстыдно продолжил он. — Невинный семейный мужчина…

— Невинный! — от возмущения «Хеникен» попал ей в нос. — Да рядом с тобой Сталин выглядит…

— … попавший под влияние искусной сексуальной карьеристки.

— … как Джон Денвер. Карьеристки? Какой карьеристки? Ты обещал найти мне работу, но…

— Ты совершенно не осознаешь всю неуместность своих притязаний. Вкусы публики нынче извращены дешевой клеветой и погоней за сенсациями.

— Неужели? Одно дело, если ты вшивый бродяга неуч, а если ты политик, тут уже совершенно другая история. Слушай, я уже начинаю повторяться…

— Ха-ха-ха! — издевался он. — Если речь идет о торговле оружием с Ираком или растрате государственных фондов на нужды членов парламента, я с тобой согласен. — Его речь текла гладко, как по маслу. — Но мы, либеральные демократы, можем пережить позор мелких сексуальных излишеств. Рейтинг Пэдди Эшдауна пошел вверх, если помнишь, когда всплыла его интрижка с секретаршей. Более того, женщины по всей стране внезапно воспылали к нему чувствами. — Алекс безрезультатно попытался засунуть руки в карманы своих джинсов. Они были настолько узки, что его яйца почти приняли форму зародышевого состояния. Надеясь, что Мэдди не заметила этого, он зацепил большими пальцами хлястики пояса и продолжил разговор. — Даже пресса утомилась метать молнии по поводу поругания морали.

Мэдди шарила глазами по лицу своего бывшего любовника, освещаемого светом фар проезжавшего грузовика.

— Ты никак снова пытался сесть под стоящей машиной?

— Публика теперь не оскорбляется на твою расстегнутую ширинку если ты готов в этом покаяться. — Он поправил свою челку перед зеркалом заднего вида. — Я известен как человек, сделавший себя сам, который…

— Боготворит своего творца?

— …Хозяин своему прошлому, — надменно поправил он ее, — и завоевывает сердца людей своей прямотой и самокритичными заявлениями о том, как трудно быть отцом-одиночкой…

Рванувшись к нему, Мэдди ударилась головой о солнцезащитный козырек.

— Ты? Растил ребенка? Алекс, ты только не паникуй, но, кажется, у тебя началась ужасная реакция…

— Мы только и слышим о сексуальной дискриминации, расовой дискриминации. А как насчет дискриминации отцов?

— С твоими отцовскими навыками у ребенка будет интересное хобби: убийство киноактрис с расчленением и патологическая любовь к хорькам.

— Девяносто процентов разводов инициировано женщинами, но только в одном из десяти случаев бедному отцу удается отстоять право на попечительство над собственными детьми.

— Боже, я чувствую, что сейчас родится крылатая фраза.

— И несмотря на то что мужчину изгоняют из семьи, именно ему приходится платить за это! Неудивительно, что наши генофонды стремительно истощаются!

Абсурдность заявлений Алекса вызвала у Мэдди смех.

— Алекс, ты ни за что не смог бы самостоятельно воспитать ребенка. У тебя слишком маленький холодильник. Там негде развешивать первые рисунки пальцами.

— А теперь вы даже научились себя оплодотворять! Быстрая процедура при помощи спринцовки — и мы становимся физиологически ненужными! — несло его. — Постепенно вы делаете нас и эмоционально лишними.

— Земля вызывает Алекса! Хватит! Это называется приобретенная беспомощность, умник, особый талант, доведенный до совершенства многими поколениями отцов.

— Современным отцам приходится делить себя на различные категории: генетический отец, биологический отец, юридический отец, социальный отец…

— Как трагично, — отозвалась Мэдди с издевкой. — Нельзя быть такими жестокими с самцами. — Она так смеялась, что ей пришлось отстегнуть ремень безопасности. — Алекс, ээ, поздновато разыгрывать Боба Кратчита, ты не находишь?

— Так вот, я не отношусь к безвольным отцам современности.

— Вернись на землю. Вспомни, как все было. Неужели ты снова хочешь по всему дому расставить эти маленькие воротца? Покупать только ту еду, цвет упаковки которой сочетается с кухонной утварью, которую в этот день показывают по телевизору? Я тебя умоляяяю!

— Дело в том, Мэдлин, — перебил он ее, сменив подход, — что я наконец решил стать хорошим отцом.

С ужасом Мэдди поняла, что на этот раз он говорил совершенно серьезно. Потянув за рычаг, Алекс откинул назад спинку водительского сиденья и небрежно вытянул ноги. На Мэдди немедленно нахлынули воспоминания о том, как они занимались любовью в машине, пока она стояла в автоматической мойке. Это был чистейший случай аутоэротизма. «Как же мы дошли до такой жизни?» — грустно подумала она.

— И не думай, Алекс. Я никогда не отдам тебе Джека.

— Все будет зависеть от того, кто найдет его первым, ведь так? — В его голосе звучало пугающее торжество. Мэдди почувствовала, как ее внутренности захлестнула холодная волна страха. — Пока ты его будешь искать, мы уедем из Англии.

— А это уже будет похищением ребенка. По Гаагской конвенции, в которой участвует и Великобритания, лучшим местом для проживания ребенка считается страна, где он родился. — Алекс внезапно заговорил как андроид с Планеты Роботов-Уродов. — Даже если тебе разрешат быть его опекуном, в чем я очень сомневаюсь, то для того, чтобы я мог с ним видеться, тебе придется остаться в Лондоне.

Мэдди никак не могла поверить, что ей пришла пора спасаться бегством. Алекс разбил ее в пух и прах с мастерством специалиста по лишению прав.

— Я подам на тебя в суд, ты, сучий потрох!

— При обычных обстоятельствах все суды отдают предпочтение матерям, но теперь ты в бегах! — Он наклонился к ней, держа одну ногу на педали газа. — Нелегальный иммигрант, которому предъявлено два обвинения в краже. Все это лишит тебя симпатий любого судьи в Британии как дважды два. А нет симпатий — нет шансов получить права на Джека. Кроме того, какая из тебя мать? — С хорошо рассчитанной жестокостью он добивал ее последние эмоциональные бастионы. — Ты даже не знаешь, где твой сын, где мой сын! — Мэдди отшатнулась от его слов, как от удара. — Мой адвокат говорит, что, если ты даже придешь с повинной для того, чтобы оспорить мои отцовские права, тебе ко всему прочему предъявят обвинение в нарушении моих прав, статья 1861. — Выражение лица Алекса было суровым, будто каменным, глаза излучали холодный свет.

— Ах ты сволочь, — коротким жестом она выплеснула свое пиво ему на голову.

Глядя на нее из-под пенной маски, он произнес:

— Я правильно понял твой жест как признак расхождения во мнениях?

Выскочив из «порта» на свинцово-серый от автомобильных выхлопов воздух, Мэдди смерила своего бывшего любовника взглядом, полным горячего негодования. Она искренне надеялась, что видит его в последний раз.

— Я постараюсь сохранить свое первое ложное впечатление о тебе, Алекс. А ты… ты можешь отыметь сам себя. — Мэдди трясло, у нее подгибались ноги: ни дать ни взять жертва скоропостижного романа. — Хотя и это для тебя слишком хорошо. В конце концов, у спермы есть один из миллиона, миллиарда шансов превратиться в человеческое существо!

Она побежала изо всех сил, торопясь обогнуть ограду сервисной зоны, просочиться между стальными клыками изорванных рельсов и скрыться за деревьями, огораживающими дорогу в Лондон. Добравшись до нее, она стояла в сумерках, вытянув вверх и в сторону большой палец, пока рядом не остановился грузовик.

Что она делала на противоположном от дома конце света, мокрая, уставшая и с разбитым сердцем? Теперь она должна была скрываться не только от полиции и Двины, Королевы Психологической Чуши, но и от Алекса. Вдыхая пыль от машин, молча гладя на темный рубец дороги, теряющийся вдали, она пришла к безрадостному заключению — любовь англичанина как центральное отопление. Может согреть, но не дает ничего, кроме теплого воздуха. Она чувствовала, как вокруг ее шеи затягивается петля, и негодовала на свою собственную недальновидность. Потерять любовь всей своей жизни — это еще куда ни шло, но потерять сына?! Женщины не теряют своих сыновей! Это же не носки!

Сдерживая слезы, она с грустью сосчитала, сколько дней прошло с тех пор, как она в последний раз видела своего малютку, и запаниковала при мысли о том, как справляется Джиллиан со своей ролью. Эта женщина считала, что слово «ясли» обозначает разновидность сухих завтраков. Мэдди пообещала, что эта история продлится не дольше недели. Тот разговор произошел три месяца назад. Джиллиан сейчас, скорее всего, пытается засунуть его в автомат, торгующий презервативами, чтобы возместить свои убытки.

Когда и если она найдет Джиллиан, у нее будет к ней всего один вопрос.

Нет ли у нее хорошего психиатра?

Послеродовые депрессии. На самом деле таких состояний не существует, но некоторые женщины, склонные к психическим заболеваниям, могут стать эмоционально неустойчивыми. Беременность, роды, послеродовой период и осознание ответственности за новорожденного ребенка могут ввести их в состояние неадекватного напряжения, что, в свою очередь, может привести к пресловутому психическому заболеванию. В самой беременности или родах нет никаких факторов, способных привести к такому результату. В человеке, предрасположенном к нему, любой пережитый стресс, волнение или эмоциональное переживание сходной силы может с тем же успехом привести к аналогичному психозу.

Гордон Бурн. Беременность.

Мэдди далеко не сразу узнала женщину, открывшую ей дверь дома номер шесть по Чепингстоу-Кресент в Милтон-Кейнс. Ей сразу вспомнились фотографии в женских журналах серии «до» и «после». Этот человек больше соответствовал состоянию «до».

— Что? — спросила Джиллиан, заметив вытянувшееся лицо Мэдди, и посмотрела на свои флюоресцирующие штаны в обтяжку и пастельного цвета махровую кофту. — Мне расценивать это как неодобрение моего наряда?

— Можно и так сказать. «Харви Николз»[3] приспускает свои флаги. — Даже садовые гномы, собравшиеся в группку на соседней лужайке, вытаращили глаза на Джиллиан.

— Где Джек? — крикнула Мэдди, отталкивая ее и влетая в дом.

— Ты намекаешь на то, что я стала жертвой моды?

— Скорее, пала смертью храбрых.

— Ах так, — принялась защищаться Джиллиан, потрусив следом за подругой. — Просто было бы непрактично надевать платье от Шанель, когда печешь пирожные одной рукой и шьешь лоскутное покрывало другой.

— Ты печешь пирожные? — Похоже, Джиллиан сменила свою старую личность на новую с легкостью хамелеона. Не может быть, чтобы такие слова произносила женщина, которая могла бы брать уроки по кулинарии разве что у Марии Антуанетты. — Ты в своем уме?

— Я, дорогуша, Имельда Маркос в пирожных, — сострила она. — Не желаешь чаю?

Скептицизм Мэдди превратился в чувство глубочайшего потрясения, когда она прошла за старой подругой в уютную, безукоризненную кухню в цветочек, декорированную в стиле Брэди Банч. Ламинированная столешница была уставлена пластиковыми контейнерами, в которые Джиллиан ложкой накладывала небольшое количество пюре, которое, судя по цвету, было овощным. Женщина, которая раньше интересовалась только мужчинами и деньгами, теперь сама готовила домашнее детское питание. Продукты в кладовой были сложены по срокам годности, белье, развешенное на сушилке, было поделено на цвета, чтобы не полиняло при стирке. Возле раковины стояла тарелка с персикового цвета кусочками мыла в форме ракушки. Деревянный расписной ананас хранил в себе рецепты, вырезанные из женских журналов, на импровизированной информационной доске висело приглашение в террариум на вечеринку с сюрпризом. Даже газета в подстилке клетки хомяка была сложена так, чтобы там образовывались удобные кармашки.

— Джил, эээ, а помнишь, как мы охотились на мужчин на «мерседесах»? — задав этот вопрос, Мэдди задумалась, правильно ли она сделала. Она безоружна, а у Джил в руках была весомая лопатка для сковородки.

— Ты меня с кем-то путаешь. Единственные колеса, которыми я владею, прикреплены к детской коляске «Макларен».

На кухонном подоконнике над раковиной стояла фарфоровая тележка с подводой — деталь интерьера, которая автоматически вычитает двадцать очков из уровня интеллектуального развития хозяина дома. Маленький зеленый отпечаток ладошки в рамке украшал холодильник. Мэдди поняла, что это рука Джека.

— Где он? — умоляюще спросила она.

— В кроватке.

Мэдди взяла крошечный наряд для коктейля, который Джиллиан шила для тряпичной куклы Джека.

— Что с тобой случилось? Ты стала самой настоящей… — Мэдди запнулась, и ее рот был не в силах произнести это слово: — домохозяйкой!

— Разумеется, нет.

— Нет? Тогда как ты сама это называешь?

— Я домашний инженер, если тебе угодно. — Она протянула Мэдди чашку чаю, украшенную эйфористическими изображениями солнечных лучей и радуги. — Высококвалифицированный оператор интерфейса кулинарии, жизнеобеспечения и домашней педагогики. И сейчас прошу меня извинить, я должна смыть плесень со шторы для душа, пока малыш не проснулся. — Без тени испуга перед ущербом для своего внешнего вида, она натянула полиэтиленовый передник для барбекю, украшенный миленькой аппликацией на тему любви, мяса, мужчин и огурцов.

— Эй, домашний инженер! — насмешливо окликнула ее Мэдди, проходя следом за ней в гостиную. — Смотри, как бы нимб не сполз ниже и не задушил тебя насмерть!

Ее желание острить отпало, когда в гостиной она увидела детские прыгунки, позволяющие малышу часами парить по комнате в любом направлении. Детское переносное сиденье и вовсе лишило ее дара речи. Она пошатнулась и запуталась в каком-то кармане из синего полотна, свисавшего с потолочной балки с надписью «Веселый попрыгун». Упругая упряжь вытолкнула ее наверх с той же силой и скоростью, с которой она упала.

Джиллиан, не заметив импровизированных балетных па своей подруги, уже была на лестнице со шваброй с автоматическим отжимом в руках.

— Мне понадобилось целых шесть недель, чтобы найти тебя, Джил, а ты, похоже, совсем не рада меня видеть, — произнесла Мэдди, указав на домашний скипетр в руках подруг и.

— Что? Ох, извини. — Джиллиан спустилась вниз, таща за собой швабру, как якорь. — Все этот дом. Раньше мы жили в квартирах, сама знаешь. Можно было устраивать кемпинг с кострами в каждой комнате, — пожала она плечами. — А теперь я сжила со свету парочку тринидадских семей, кое-кого убила, но здесь все равно еще столько работы!

Мэдди с изумлением смотрела на свою подругу.

— Я рада, что сейчас узнала, какой ты стала занудой, а не во время пешего путешествия по Лейк-дистрикт. Но, Джиллиан, я тебя умоляю. Милтон-Кейнс?

Милтон-Кейнс, так назывался новый городок, выросший посреди объездных дорог, спиралью сбегающих с магистральных шоссе во владения складов с игрушками, оптовых магазинов и всевозможных королей: «Король гамбургеров», «Король кебаб», «Король цыпленок-гриль». На похожих друг на друга улочках стояли представительские резиденции и кирпичные бунгало — «сбывшаяся мечта в кирпиче».

— Ты помнишь моего бухгалтера? Ну, человека, которому я платила кучу денег за то, что он мне говорил, что у меня их совсем нет? Это его дом.

Я занимаюсь его украшением в счет ренты. Маленькому нужно было приличное жилье, и я…

— Он в порядке? — Мэдди почувствовала волну тоски и желания его увидеть, и ее колени подкосились.

— В порядке? Нет, дорогая, он не в порядке. — Мэдди напряглась, услышав эти слова, пытаясь проглотить комок в горле. — Он настоящий гений! И такой красавец! Я записала его на Конкурс лучшей фотографии на обложку «Тотлера», детской версии «Тэтчера», — объяснила Джиллиан, закатив глаза. — А как, кстати, тебе удалось?..

— Что удалось?

— Меня найти.

Мэдди наконец догадалась, что Джиллиан не слишком обрадовалась тому, что ее разыскали.

— С помощью службы поиска пропавших людей. Я отдала им твое фото, и они нашли тебя в какой-то местной газетенке. Ты консультант по имиджу и цветовой гамме? Что это за работа такая?

— Я всего лишь консультирую людей о том, какая у них «гамма». — Ее голос стал неискренне приторным: — Вы, мадам, «холодная весна»! — Джиллиан пожала плечами. — И за это мне платят по пятьдесят фунтов.

Грудь Мэдди налилась остатками молока, и соски стали гореть так, будто их жгло огнем.

— Я должна его разбудить. Я просто не могу больше ждать.

— Это невозможно. У него есть еще полчаса, — отрезала Джиллиан, но Мэдди уже неслась вверх по лестнице.

— Эй! — запротестовала Джил позади нее.

Чистенькая детская была выдержана в фисташковом и розовом тонах. Кроватка стояла возле стены, разрисованной домашними животными. У Мэдди перехватило дыхание, когда она заглянула за деревянные перильца. Там был Джек. Он лежал на животе, выставив попу кверху, как вершину пирамиды, и разбросав во сне руки. Она почувствовала, как ее захлестывает волна любви.

— Теперь он всегда так спит! — задохнулась от восторга Джиллиан.

Джек открыл один глаз и посмотрел прямо на свою мать. Только в этом взгляде не было эйфористического счастья, которого она ждала. Его брови изогнулись, придав лицу недовольное выражение, что-то вроде: «Я хочу видеть начальника!»

Мэдди почувствовала неловкость и внезапную слабость. Она взяла его на руки, которые вдруг стали ватными. Но Джек не просто желал видеть «начальника», он собирался подать жалобу, что и сделал, громко и внятно. В отчаянии Мэдди метнула взгляд на Джиллиан.

— Может, поменять подгузник? — предложила она.

Мэдди положила малыша на пеленальный столик.

— Так вот что тебя расстроило. — Она чувствовала себя очень неловко, будто старалась подружиться с незнакомцем в лифте. — У тебя сыпь от подгузника.

— Аммиачный дерматит, — поправила ее Джиллиан и вручила Мэдди тюбик розового крема.

Пальцы Мэдди не слушались. Процедура прошла так же неловко, как парковка задним ходом на глазах у инструктора.

— Боже ты мой! Он же смотрит на меня, будто я — Лорена Боббит! И что мне теперь делать? — Полностью деморализованная, она прижала к себе хныкающее воплощение вазы эпохи Минг.

— Очевидно, покормить, — не выдержала Джиллиан.

Мэдди высвободила из одежды грудь, но Джек с недовольным выражением лица, как у министра-баптиста, все время от нее отворачивался.

— Может, твердую пищу, — предложила Джиллиан.

Зажатый подушками на высоком кресле Джек продолжал безобразничать, размазывая пальцами еду по подносу в стиле Джексона Поллока.

— Представляешь, какая художественно одаренная натура! — восхищалась Джиллиан. — Это же невероятный талант для четырехмесячного ребенка!

Перевернув свою тарелку, Джек перешел к разбрасыванию еды по комнате, украшая ее в стиле рок-звезды. Мэдди металась из стороны в сторону с тряпкой.

— Ку-ку! — куковала Джиллиан. Глаза Джека засветились, когда он стал наблюдать за тем, как она скакала по комнате. — И такой смешной! Он лучше Хосе Каррераса в «Ковент-Гардене», несмотря на то, кто его ОТЕЦ.

— Джиллиан, он еще МАЛЕНЬКИЙ и еще не понимает речи.

— Мы уже занимаемся с картинками на карточках. Подготовительные школы Фидер не принимают детей, набравших меньше ста двадцати пяти очков по тесту интеллектуального развития, сама понимаешь.

— Джил, эээ, ты продолжаешь так об этом говорить, но заниматься этим буду… я.

Мэдди на плите разогревала молоко в соуснице. Джиллиан демонстративным жестом выключила переднюю горелку, одновременно включив дальнюю. Она переставила соусницу на дальнюю конфорку, наградив Мэдди укоризненным взглядом.

Мэдди в смущении сделала большой глоток чаю.

— Этого тоже нельзя-нельзя, — сказала Джил, конфискуя у Мэдди чашку.

— Что?

— Никаких горячих жидкостей рядом с ребенком.

Мэдди отвлеклась и не заметила, как убежало молоко.

— Черт! — Она стала искать глазами губку для плиты.

Джиллиан поджала губы и отперла шкафчик под раковиной.

— Хлорка, порошки, моющие средства и едкий натр заперты на ключ.

Мэдди вспомнились времена, когда единственным качеством Джил, которому подходило описание «едкий», был ее ум.

— Лекарства, — в демонстративном изнеможении Джиллиан распахнула верхний шкафчик. — На каждой бутылочке есть этикетка, и все убрано подальше от малыша.

Теперь Мэдди подумала о том, что вся комната выглядела так, что в ней все было убрано подальше. Казалось, что здесь все вещи были убраны в ожидании прилива.

— Джиллиан, он еще даже не ползает.

— Джексон у нас мальчик любознательный. Да, сладенький?

— Джексон?

— Это имя ему больше пойдет, когда он станет знаменитым. Тебе так не кажется?

— Я думаю, что так начинали серийные убийцы.

— Быстрее! — Джил постучала тонким ногтем по циферблату часов. — Пора собираться. Время Тайни-Тотс!

«Кроха», «Крепыш», «Лягушатник» с уроками плавания, «Крещендо» с уроками слушания музыки и французского, чайная церемония — у Джека была такая светская жизнь, о которой Мэдди могла только мечтать. Всю первую неделю она следовала за Джеком и Джиллиан от одного занятия к другому. Она с облегчением заметила, что Джил изменилась, но не до полной неузнаваемости. Для экскурсий по городу она наряжала Джека в роскошные блузы и вельветовые с позолотой брючки и брала с собой хрустальную детскую бутылочку от Уотерфорд.

— Это биологическая мать Джека, — так представляла Джил Мэдди другим мамашам Милтон-Кейнс, похожим друг на друга женщинам в вельветовых или бархатных костюмах всех оттенков пастели. Они все обсуждали сказку «Красная Шапочка». — У нее проблемы с привязанностью.

Единственной помехой на пути развития привязанности Мэдди и Джека была Джиллиан, Домохозяйка На Воздушной Подушке.

— Неужели тебе нечем заняться? — умоляла ее Мэдди спустя две недели совместных поездок по городу.

— Моя светская жизнь умерла, дорогуша! — радостно объявила Джиллиан, записывая на видео еще одно свидетельство о цвете стула Джека. — Джексон добрался до моего ежедневника и съел весь август!

— Но это же пригород! Разве тебе не пора заниматься зажигательным послеполуденным сексом в соседских азалиях?

— В эти дни ко мне проявляет интерес только мой банковский счет, дорогуша, — вздохнула Джиллиан, вычищая Джеку уши и перхоть. Она называла этот ритуал «обезьянничанием». Мэдди никогда не была так близка к тому, чтобы поверить в теорию Дарвина. — И этот малыш.

Правда, пару раз Джиллиан все-таки выходила из дома на свои консультации по цветовой палитре, оставляя Мэдди целый список телефонов для экстренной связи и всовывая прямо в руки то, что она сама называла аптечкой для оказания первой помощи. На самом деле там у нее хранился небольшой передвижной госпиталь. Здесь были средства против перхоти и поноса, запора и судорог, бородавок и коклюша. Все, что может понадобиться ипохондрику.

— Что мне всегда в тебе нравилось, Джиллиан, — умилилась Мэдди, — так это твой низкий уровень тревожности.

К середине августа Мэдди была готова грызть мебель от бессилия. Дело было даже не в том, что она не могла побыть наедине со своим ребенком, просто Джиллиан завела привычку обсуждать характер стула Джека даже после того, когда интерес Мэдди к этому уже остыл. К тому же она превратилась в Сесилию Б. де Миль из Милтон-Кейнс, записывая на видео каждую секунду детской жизни для архивов и демонстрируя отснятый материал сразу же после съемок.

— Правда, навевает воспоминания? — подкалывала ее Мэдди, впрочем, без всякого эффекта.

Ночами Джек превращался в человеческий блинчик. Джиллиан постоянно подскакивала, переворачивая его на спину, чтобы он не задохнулся в кроватке и не умер.

— Я уже целый месяц каждый день твержу тебе, — с трудом сдерживаясь, сказала Мэдди, в очередной раз столкнувшись в детской с Джиллиан, прибежавшей на звук отходящих у ребенка газов. — Тебе незачем к нему вставать по ночам.

— Я всегда была совой, дорогуша. Джексон тоже живет по таким же биологическим часам. Правда, маленький гулена? — Она потрепала его по щеке.

Мэдди выхватила у нее Джека и устроилась в кресле-качалке, смешно пытаясь его накормить. Но ее соски растрескались, и молока стало мало. Джек завыл от возмущения. Когда Джиллиан предложила ей вездесущую бутылочку с молоком, он пронзительно взвизгнул от радости. Спустя пару минут его припухшие от сосания, как у Мика Джагера, губы сложились в благодарную улыбку, адресованную Джиллиан.

Тогда она положила его в кроватку на живот и стала ритмично постукивать по попе.

— Я заметила, что ты сегодня надела ему одноразовые подгузники. Ему больше нравятся махровые, так мягче, удобнее и гораздо суше.

Мэдди с недоверием посмотрела на свою подругу.

— Ты говоришь, будто цитируешь брошюру. Ты это понимаешь? — грубо прошептала она.

— Ну что ж, тогда прочитай и то, что написано мелким шрифтом, — не осталась та в долгу, метнув на Мэдди такой же осуждающий взгляд. — А еще лучше — прислушайся, — потребовала она.

Мэдди скорчилась на полу рядом с ней:

— К чему?

— Ты слышишь этот звук?

— Какой звук?

— Тиканье. Это идут мои биологические часы.

Мэдди пожала плечами:

— Переходи на электронные.

Лицо Джиллиан осунулось.

— Мэдди, я старею.

— А кто с возрастом молодеет? Помнишь, раньше мы использовали слово «жесткий» в описании веселой ночки с рок-звездой в татуировках? Теперь мы так говорим, когда нам попадается целый лист чертового салата.

— Косметику теперь приходится накладывать мастерком.

— Джиллиан, тебе всего лишь тридцать шесть.

— Да, это в пересчете на человеческие годы. А на часах одинокой, бездетной женщины это уже равносильно восьмидесяти шести! Скоро я буду слишком старой, чтобы носить джинсы! Может быть, я уже слишком стара, чтобы их носить. Возможно, люди уже провожают меня на улице словами: «Как нелепо!»

— Ты только не думай, что роды дают право на ношение джинсов. Каждый раз, когда я застегиваю молнию, моя шея становится толще.

— У меня никогда не будет ребенка, — поделилась она с грустным лицом. — Одиночество — состояние динамичное, Мэдлин. Пока я делаю вид оптимистического присутствия, мне приходится признать, что моя жизнь не удалась. Все одинокие мужчины, с которыми я знакома, голубые. Я собираюсь назвать свои мемуары «Танцы с королевами».

— Мемуары? Ха! Это теперь, когда ты вступила в ряды «общества голубых теней для век». Эй, не унывай. Может быть, ты сможешь забеременеть с помощью искусственного оплодотворения?

— Там очередь на пять лет, — с чувством сказала Джиллиан, массируя живот Джеку. — Ах, дорогая, к тому времени на мне будет столько морщин и рубчиков, сколько на, черт его побери, вельвете!

— Суррогатное материнство? — сострила Мэдди.

— Ты — моя единственная способная к зачатию подружка.

— Китайский сиротка? — Она по-прежнему отказывалась серьезно воспринимать слова своей подруги.

— Слишком дорого. Кроме того, мне не нужен какой-нибудь ребенок. — Ее глаза заметались по комнате. — Мне нужен Джек.

Улыбка застыла на лице Мэдди.

— Он самый лучший спутник из всех, кто у меня был, — продолжала искренний рассказ Джиллиан. — А это не шутка в устах женщины, когда-то встречавшейся с Брайаном Фери.

Джек отозвался на ее сантименты громким звуком отошедших газов. Джиллиан удовлетворенно улыбнулась.

— Я и не знала, что могу влюбиться. А теперь, совершенно неожиданно, любовь просто изливается из меня.

Мэдди с трудом шевелила губами:

— Я его мать. Ты не можешь любить его больше, чем я!

Джиллиан спокойно посмотрела на Мэдди:

— Когда он простыл, я отсасывала ему сопли ртом.

У Мэдди глаза чуть не вылезли из орбит.

— Тебе нужен не ребенок, Джиллиан. Тебе пора обратиться к психиатру.

— Поэтому я считаю, что ты должна позволить мне его усыновить.

— Ни за что!..

— Я записала его во все лучшие школы. Школы, которые отличают зерна от плевел.

— Ты к чему клонишь? К тому, что он станет ботаником?

— Нет. Я хочу сказать, что в этих школах не только ученики, но и учителя подвергаются тщательному отбору.

— Он мой ребенок!

— Да, но я — лучшая мать, — не уступала она.

— Почему? Потому что таскаешь его во всякие идиотские детские группы с самодовольными родителями, чьи дети спокойно спят всю ночь напролет?

— А ты покупаешь огнестойкие пижамы? Готовишь домашние сухарики? От тех, что рекламируют по телевизору, отламываются довольно большие куски…

— Эти группы являются примером издевательства над детьми.

— Когда ты набираешь в ванную воду, ты включаешь холодную в последнюю очередь, чтобы он случайно не обжегся?

Да, в последнее время она сама довольно часто сталкивается со случайными ожогами. Мэдди было нечего терять, кроме самообладания. Она вскочила на ноги.

— Так кто же я, по-твоему? Кокон?

— Ты занимаешься развитием его координации? Ориентации в пространстве? Развитием мелкой и крупной моторики?

— Какая к черту моторика? — Мэдди вырвала Джека из рук подруги.

Тот ответил диким воплем и протянул пухлые розовые ручонки назад, к Джиллиан.

— Какие сказки на ночь ты ему читала? Про злобную биологическую мать?

Она яростно копалась в его мягких игрушках, которых, казалось, за ночь стало еще больше.

— Какого черта он хочет? — Мэдди отбросила медвежонка, который был с негодованием отвергнут.

— Он хочет мишку с отжеванным ухом, это совершенно очевидно, — снисходительно перевела Джиллиан. — И, конечно, меня. Иди и скорей поцелуй тетю Джил, моя конфетка, мой сладенький. Он не засыпает без поцелуя, как Сара Бернар. — Как только лицо Джиллиан наклонилось к Джеку, он сразу перестал плакать. На ее лице появилась торжествующая улыбка. — Смирись. Ему нужна я.

— Ему нужен здоровый сон, — язвительно ответила Мэдди и, прижав тельце Джека к себе, бросилась в гостиную.

Джиллиан вытерла нос тыльной стороной руки.

— Он любит, когда ему дуют на веки, чтобы заставить его закрыть глаза, — с пренебрежением бросила Джил в спину Мэдди. — А еще ему нравится детский массаж и плавание в ванной. А еще — сидеть на стиральной машинке, но только когда она отжимает, — продолжала кричать им она.

— Да пошла ты! — блеснула эрудицией Мэдди.

Джек был ее сыном. Она лучше всех знает, как его успокоить.

Через час Мэдди опустилась до взяток.

— Скажи, что тебе нужно, чтобы ты уснул? Деньги? Поездка в Диснейленд? Подписка о передаче тебе одного из моих органов, если ты когда-нибудь попадешь в аварию?

Скорчившись на линолеуме в прачечной и наблюдая за тем, как одежда Джиллиан плавает по кругу, Мэдди чувствовала себя такой ненормально обходительной, что с трудом терпела саму себя. Можно подумать, ей не было достаточно тюрьмы Холлоуэй, Эдвины Хелпс, сержанта Безбородого Индюка и всех сил городской полиции, которые устроили за ней настоящую охоту. Теперь ей придется бороться еще с бывшим любовником и педиатрически подкованной воровкой детей.

Для Алекса и Джиллиан это была настоящая война… Почему у нее такой плохой вкус на врагов?

Мэдди подумала, не сделать ли Джека самым молодым пациентом в истории пластической хирургии. Они бы оба сделали себе скулы Иваны Трамп и носы Майкла Джексона. Или им придется поселиться где-нибудь на равнинах у папуасов. Она попыталась убедить себя в том, что темнее всего ночь перед рассветом, но ее собственный опыт говорил, что для нее темнота — всегда признак задвигающегося полного затмения.

К тому времени, когда машина закончила отжимать, а Джек крепко уснул, она твердо решила одно: ей снова придется удариться в бега. Но куда? Она знала только один островок безопасности в темном и опасном мире: сто тридцать килограммов живого веса с варикозным расширением вен и одышкой. Но где она могла ее найти? Придется действовать наугад.

— Чем ты, черт тебя возьми, занималась? — Мэдди ответила бы на этот вопрос, если бы не погрузилась с головой в потенциально опасные для позвоночника объятия Мамаши Джой. — А я тут занималась этим, — она изобразила человека, пьющего пиво, — этим, — она воспроизвела боксерский удар, — и вот этим, — Мамаша Джой задвигала своими массивными бедрами вперед-назад.

Они сидели в заросшей паутиной квартире в высотном жилом доме на севере Лондона. Стены, покрашенные неровными мазками краской цвета аквамарин, фуксии и красно-коричневых яблок, были покрыты пузырями от сырости и переливчатыми пятнами плесени. По телевизору транслировали отрывок из старинного фильма «Папа лучше знает». Правда, в этом районе отцы давно не блещут и не делятся своими знаниями.

Начав поиски Мамаши Джой, Мэдди думала, что ей предстоит тяжелый труд боснийского каменщика, но, как оказалось, она недооценила ее известность. Мамаша Джой была фигурой мирового значения, во всяком случае в Хакни. Она сумела разгромить свое обвинение после того, как работник охраны магазина не явился в суд. К тому же она успела разработать новую идею для аферы.

— Мамаша Джой, говорю, я — Мамаша Джой. — Бриллиант хитро поблескивал на ее переднем зубе, когда она покачивала Джека на своем колене. — Что-то с тобой не так, девочка. Тебя слишком легко поймать. — Она поморщилась, рассматривая свою левую грудь, которая свесилась ей под мышку и мешала. Водрузив ее на место, она заодно поправила шарфик на шее. — Я тут занимаюсь магазинами.

Она рассказала, что ее новая схема заключалась в том, что она надрывала какую-нибудь из вещей в примерочной кабинке, а потом обращалась к работникам магазина с историей, будто купила эту вещь, но потеряла чек, и требованием заменить ее на целую.

— Представляешь, потом я отправляюсь в следующий магазин и с каждым разом одеваюсь все лучше и лучше.

С трепетом дебютантки перед первым балом, она разложила перед Мэдди карту Англии, рассказав о ближайших планах заняться покупками на территории от Мерилбоун-роуд до Мерсисайд. У этой женщины был настоящий талант.

Как приятно было видеть знакомое лицо, испещренное морщинками от смеха, слышать забавный ритм ее голоса, который пробивался даже сквозь вибрирующий пульс рэпа, слышный из соседней квартиры. Мэдди не удивилась бы, если бы узнала, что эта группа называется как-нибудь вроде «Дреды Дохлого Яка».

— Это торговцы наркотиками. Конечно, не самые лучшие соседи. Не любят они тихой жизни и сидят наготове двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю.

«А, ждут визита полицейских», — догадалась Мэдди.

Сквозь дыру в стене в квартиру Мамаши Джой пролезла молодая женщина, представившаяся невразумительным сочетанием согласных: «Челси Гор-Планкет-Флаф». Она пришла, чтобы подогреть смесь для ребенка. Двойные имена, когда-то бывшие прерогативой только высших слоев общества, прижились у этих обитателей нибелунгова района, претерпев умопомрачительные фонетические изменения. Роскошные благодетели, с политическими целями посещающие в сопровождении полицейского эскорта публичные места, внезапно обнаруживали себя ассимилировавшими с пролетариатом.

У Челси были бледные голые ноги, обувь на пластиковых шпильках и длинные сережки, свисавшие ниже ее микро-мини-юбки, лицо, иссушенное беспокойством, и обесцвеченные волосы, сквозь которые проглядывали отросшие корни. Казалось, здесь все должны были демонстрировать корни. В таком случае Мэдди придется перекраситься в черный цвет.

— Чертова газовая компания снова меня отключила! — пожаловалась женщина.

— Может, адвокат чем-нибудь поможет? — спросила Мэдди.

— Да не будут они помогать! Как только я им сказала, что мне нужна плита, чтобы готовить еду для ребенка, они предложили мне покупать уже готовые продукты в магазине.

Она оказалась знатоком местной жизни.

— Тут, если увидишь кошку, у которой оба уха на месте, можешь быть уверена, что она не местная, — философствовала она. — Зачем ты собралась сюда переезжать?

— А по-моему, мне здесь понравится. — Мэдди выглянула в грязное окно, чтобы посмотреть на застоявшийся летний воздух, подернутый дымкой городского смога. — Если бы я только могла это видеть!

Пока Мамаша Джой занималась своим «магазинным делом», Мэдди оставалось лишь затаиться в ее квартире до тех пор, пока не улягутся страсти. Так у старой негритянки будет достаточно времени, чтобы организовать Мэдди и Джеку поддельные паспорта и договориться, чтобы их посадили в грузовой отсек самолета, составлявшего не только гордость, но и весь воздушный флот государства, названия которого Мэдди не могла произнести с первой попытки. Вот уж действительно приключение.

Только сопровождая Мамашу Джой к офису мини-такси, поскольку в их район рисковали заезжать только бронированные машины, она получила относительно полное представление о том месте, которое стало для нее новым домом. В этом районе было пять кварталов высотных, двенадцатиэтажных, домов, между которыми стояли низкие, заколоченные и с выгоревшими фасадами строения. Спутниковые тарелки, как архитектурная сыпь, портили вид. На этом пятачке антенн было больше, чем в Центре космических исследований имени Кеннеди. Улицы, названные с искрометным юмором Луговая улица или Лютиковый проезд, были пустынны. Там был только странный парнишка на мотоцикле с учебными номерами, собака с грустными глазами и запаршивевшей шкурой, да пятна граффити с надписями, сделанными кровью: «ВИЧ-положительный». Британские городишки, где недвижимость принадлежит государству, способны убедить любого, что мир построен за шесть дней.

— А как насчет мальчиков в голубом?[4] — нервно спросила Мэдди, когда они подошли к Майл-Янд-роуд.

— Это же Вавилон! Ха! — Контрастируя с окружающим запустением и деградацией, Мамаша Джой светилась насыщенным темным светом. На ее лице расцвела заговорщицкая улыбка. — Они как-то пришли навестить меня в моей квартире. Когда они вышли, оказалось, что детишки поснимали колеса с их полицейской машины!

Когда Мамаша Джой направилась в офис мини-такси, чтобы поторговаться о цене, Мэдди стала в отчаянии рассматривать наркоманов, кучковавшихся на пропитанных мочой лестницах. Временами ее взгляд натыкался на ребятишек, нюхавших клей и всякую химическую дрянь, — живое воплощение картин Иеронимуса Босха.

Исполнение музыкального фрагмента из «Ла Кукарача» на автомобильном гудке возвестило о появлении в облаке выхлопных газов молодого человека, который представился как Финн. Он был такой толстый, что походил на доску для серфинга, только еще глупее. На его лице маменькиного сыночка были следы от порошка, и он сидел за рулем «ниссана» никотинового цвета, задние сиденья и полка которого были завалены всяческими талисманами из чучел животных. С антенны свисал пушистый хвост енота в камуфляжной цветовой гамме. Мэдди ни секунды не сомневалась, что этот представитель мужского пола предпочитает фильмы, в названии которых были слова «свинья», «смерть» и цифра «И».

— Новенькая, да? — В окно автомобиля высунулся его безволосый локоть. — Без определенных занятий?

— Что, простите? — Прижав к себе Джека, она отступила на тротуар.

— Не оплачиваемый труд? Экономическая изоляция? Добровольный затянувшийся досуг? — Этот словарный запас абсолютно не вязался с невнятными гласными говора Ист-Энда. Этот истязающий ухо акцент можно было принять за проявление серьезного заболевания горла.

— Вы хотите сказать, что я нищая? Да, это так. — Она хотела было спросить, где именно получал образование Финн, не в «специальной школе», случаем, но потом передумала. Неразумно называть идиотом человека, который может на это разозлиться.

Финн распахнул дверь и выбрался из машины. На нем были мешковатые шорты цвета хаки и зеркальные очки. Мэдди в очередной раз поразилась тому, как Британии удалось колонизировать мир, стоя на таких бледных поросячьих ножках.

— Десять процентов в неделю, — щедро предложил он. — На моих условиях. Иначе придется использовать твои кишки в качестве подвязок.

Мэдди наконец догадалась, что Финн был акулой-процентщиком. С презрительным хмыканьем она проскочила мимо него в офис.

— Ты уверена, что с тобой будет все в порядке, девочка? — Гамаки баклажановой плоти рук Мамаши Джой взвились в воздух, когда та заключила Мэдди в крепкие объятия.

— Знаешь, как долго я ждала возможности оказаться наедине со своим ребенком? — пробормотала Мэдди, с трудом отрывая лицо от необъятной груди Мамаши Джой. — Четыре месяца! Это будет рай!

— Так вот почему ты улыбаешься, как кот на сметану!

Мэдди проводила взглядом такси, быстро уносившее Мамашу Джой. Оно задело стоящую машину, снеся боковое зеркало и широкую полосу краски с пассажирской двери. Под номером такси был прикреплен стикер со словами «Бог — мой пилот!».

«ТРАМ-ТАРАРАМ-ТРАМ-ТАРАРАМ! ТРАМ-ТАРА-РAM-ТАРАМ-ТАРАРАМ!» Мэдди посмотрела на часы. Шесть утра! Боже мой, она подумала, что уже день на дворе! «ТАРА-ТАРА-ТАРА-РАМ!»

Она посадила свое невыспавшееся чадо в ходунки, что Джек тут же воспринял как сигнал начать игру в хоккей, забивая голы головой. Мэдди сметала керамические осколки разбившейся вазы и думала, хорошо, что в этом доме нет дорогих вещей.

— Жизнь с тобой под одной крышей, — сказала она Джеку, — то же самое, что существование рядом с целым отрядом разрушителей. Ты об этом знаешь? Эй, брось! Не надо плакать. Мама не хотела тебя ругать… — Мэдди подхватила его на руки.

«ТРАМ-ТАРАРАМ-ТРАМ-ТАРАРАМ! ТРАМ-ТАРА-РАМ-ТАРАМ-ТАРАРАМ!»

Она снова посмотрела на часы. Было пять минут седьмого.

— Черт! — сказала она вслух. — Я думала, что уже день на дворе!

За завтраком Джек отверг рисовые хлопья.

— Ну представь, что это — покрытые слизью брюшки жуков. Хорошо? — К этому времени она уже хорошо знала, что дети едят только ту пищу, которая была предварительно уронена на пол, потоптана, полизана как можно большим количеством собак, загнана в угол и покрыта пылью. — Ох как приятно маме-ламе видеть свою детку-конфетку! Никто не любит тебя сильнее меня. Только подумай, сколько замечательных вещей мы сможем делать с тобой вместе! Например… — Мэдди снова посмотрела на часы. — Сколько там времени?

В обед Мэдди усадила его на высокий стульчик. Джек приступил к переворачиванию всех тарелок и выбрасыванию их содержимого. Обед был похож на аудиенцию с Генрихом VIII. «Черт бы побрал все эти книги о сбалансированном питании», — подумала Мэдди. В данном случае сбалансированным питанием было то, чему удалось удержаться на ложке Джека по пути к его рту.

— Я пою под дождем, просто пою под дождем!

Единственным способом заставить его посидеть спокойно, чтобы она могла запихать ему в рот что-нибудь съедобное, оказалась чечетка в ее исполнении. Она изображала великолепного Басби Беркли со знаменитым зонтом.

— Что за чудное чувство, я просто…

Что ее в принципе не смущало, пока она не заметила, что вся компания соседей-наркоторговцев наблюдала за ней через дырку в стене. Стоило ей прекратить петь, как Джек снова начинал плакать.

— Я пою под дождем…

Черт возьми! Этот ребенок был более требователен, чем Фрэнк Рич.

К концу обеда по кухне было разбросано столько яйца, что его было проще выжечь, чем отмыть. Единственное лакомство, которое интересовало его в качестве пищи, он доставал из своего носа и предлагал Мэдди как лучшее угощение вечера.

Послеполуденное время было посвящено поискам пропавшей золотой рыбки. Мэдди заметила, как Джек облизывал пальцы, и лишь надеялась, что он не пристрастится к суши. Потом в один момент он узнал, что какашки можно использовать в декоративных целях. Довольно скоро квартира Мамаши Джой стала напоминать тюремный лабиринт.

Дамочка с телеэкрана жаловалась на то, что время с ребенком протекает так быстро. Быстро? С точки зрения Мэдди, оно не двигалось вообще!

— «Укачай малышку на верхушке дерева, где ветра поют… — К часу ночи Мэдди умоляла Джека уснуть. Она была готова возить его вокруг квартала… если бы у нее только была машина! Она бы почитала ему сказку, если бы только смогла найти свои очки. — …и качают колыбельку…» Слушай, ты ведь не Маргарет Тэтчер? — спросила она его в два ночи. — Ты не должен сидеть всю ночь и заниматься делами государства… «…на толстом суку…». Если я похожу еще немного, то прощай Джулия Эндрюс и здравствуй Мира Хиндли. Ты меня понял? — сказала она ему еще через час. — Слушай, я не люблю играть в прятки в четыре часа ночи!

На ночную смену она взяла его с собой в кровать Мамаши Джой, которую он тут же колонизировал и стал играть в футбол почками Мэдди, заставляя ее цепляться за край матраса так, будто от этого зависела ее жизнь. Именно тогда она нашла свои очки, которые все это время были у нее на голове! Обернувшись посмотреть на Джека, она, к своему изумлению, обнаружила, что он наконец отключился.

— Спасибо тебе, Господи! — прошептала она. — Нет, минуточку, — оборвала она себя. — Он правда спит? Я не слышу его дыхания. Черт побери! Да он не дышит, будь оно все неладно! О боже! О боже! Джек? Джек? ДЖЕК! Все в порядке, дорогой. Не плачь…

«ТРАМ-ТАРАРАМ-ТРАМ-ТАРАРАМ! ТРАМ-ТАРА-РАМ-ТАРАМ-ТАРАРАМ!»

— Смотри, как мама бегает! Послушай, как мама разговаривает сама с собой! Посмотри, как она принимает транквилизаторы! Видишь, как мама не может справиться со специальной крышечкой с защитой от детей на пузырьке с таблетками?

Некоторые женщины рождаются матерями, к другим материнство приходит, а на иных оно обрушивается. Прошло две недели совместной жизни Мэдди и Джека, и она была вынуждена отнести себя к третьей категории.

Она по-прежнему волновалась, беспокоилась и бегала на цыпочках. Если коляска подскакивала на камне, она уже думала, что у Джека могло парализовать ноги. Стоило ему отрыгнуть молоко, она уже подозревала нарушение мозговых функций. Кашель вызывал у нее мысли о пожизненном искусственном легком, а если он писал два раза в час, Мэдди уже воображала, что Джеку не обойтись без искусственной почки.

В этом районе множество мест, куда было «нельзя», а там, куща при желании было бы «можно», наверняка полно полицейских с ее фотографией. Поэтому Мэдди стала домашней тюремной смотрительницей, патрулирующей периметр кухни в непрерывных поисках тараканов, иголок и наполовину отвернутых шурупов. Еще одна такая неделя, и у нее начнутся проблемы с шурупами между ушей. В отчаянии она сделала загородку для игр, в которой вскоре оказалась в одиночестве, в то время как Джек ползал где-то в другом месте.

Понимание того, что у Джека резались зубы, не спасало. Он был капризен до невыносимости, он постоянно был на ее руках как приклеенный. Мэдди научилась делать все одной рукой, как калека, — от замены лампочки до смены тампона. А еще у него текли слюни. Мэдди казалось, что на таком количестве слюны, которое исторгал рот ее ребенка, можно было сплавлять лес.

К тому же он кусал ее сосок. Это был действительно ни с чем не сравнимый опыт по установлению связи.

Хуже всего была неизбывная скука и однообразие. Мэдди было так скучно, что она могла видеть, как происходит фотосинтез у домашних растений. От постоянной ходьбы у нее началась молочница. Самым захватывающим моментом дня, помимо осмотра собственной груди, было растирание мозолей. Она даже старалась растягивать это удовольствие.

Она настолько истосковалась по компании, что заглянувший к ней проверяющий показания газового счетчика показался самым искрометным и остроумным человеком, которого она когда-либо встречала. Когда он ушел, Мэдди стала делать вид, что собирается заказать ковры, потолочный свет, кухонные безделушки, только ради того, чтобы заманить к себе представителей фирм для проведения расчетов.

Очень скоро Мэдди поняла, что крайне недовольна тем, что условия жизни здесь были хуже, чем в тюрьме. Она и не подозревала, что общество приговаривало матерей к такой немыслимо монотонной жизни без всякой надежды на досрочное освобождение.

Усталость, пропитавшая все ее существо до мозга костей, лишь усложняла картину. Челси одолжила ей книжку «Как решить проблемы со сном вашего ребенка», но Мэдди не хватало сил на то, чтобы ее прочитать.

Мэдди всегда гордилась своей памятью. Она помнила, в какой позиции занималась сексом во время трансляции венчания принца Чарльза и леди Ди, на какой диете сидела, когда убили Джона Леннона, и каждый кусочек аппетитного тела Алекса, которое на вкус напоминало жареный миндаль. Тем не менее утром дня осеннего равноденствия она вышла в магазин в одном бюстгальтере.

Когда Мэдди это осознала, она согнулась пополам, бросилась вверх по ступеням и, замерев в засаде, сканировала глазами горизонт, как коммандос в поисках засевшего снайпера. Подобное выставление себя напоказ, скорее всего, не соответствовало совету Мамаши Джой «сидеть тише воды, ниже травы».

Она пыталась сидеть дома и смотреть черно-белый телевизор, но бесконечные приходы мужей домой к готовым обедам с задушевными беседами довели ее почти до суицидального настроения. Мэдди знала, что с ее везением, если она сунет голову в духовку, ей непременно отключат газ. Она была уже готова принять упаковку таблеток только для того, чтобы положить конец своему «овощному» стилю жизни. Она была вынуждена признать, что живет именно так.

Обстановку усугубил, однажды прорвавшись сквозь дневные медоточивые истории про добрых муженьков, сочный рот Александра Дрейка, начавший разглагольствования о любви к детям. Сердце Мэдди забилось в бешеном ритме.

— Скажите, — рискнула телеведущая, — правда ли, что ваша жена подала на развод, обвинив вас в супружеской измене?

Алекс изобразил смущенную, потрясающе искреннюю улыбку.

— Как и всем мужчинам, Миранда, мне нужна совершенная жена, чтобы понять, почему я далек от совершенства.

Ведущая с трудом оторвала свой взгляд от промежности Алекса и, часто заморгав глазами, похвалила его за порядочность.

— Порядочный? — взвизгнула Мэдди в телевизор. — О да, конечно! Сначала он такой порядочный, что потом он просто изменяется до неузнаваемости! Просто становится гунном Атиллой! — Мэдди чуть не размозжила дистанционный пульт, пытаясь понять, как могла любить такого подонка. Она даже поклялась больше никогда не западать на то, что ей так нравилось в мужчинах. Ну если только обладатель этих качеств не окажется очень, очень сексуально озабоченным.

Мэдди сложила в стопку монетки и отправилась к единственному в районе неразгромленному телефонному аппарату. Спустя час ей удалось отыскать неприлично общительную Мамашу Джой в доме маникюрши-кузины-парикмахера-зятя-массажиста-приемной-дочери в Бирмингеме.

— Есть новости о паспортах?

— Мы ничего не будем знать около месяца. Может, шесть недель, может, больше.

— Шесть недель? Хорошо, я продержусь.

— У тебя там все в порядке, девочка?

— О да, все нормально. Только он не перестает плакать, он меня ненавидит, а я — безнадежная мамаша.

— Ты, главное, не забывай одну вещь, — утешила Мамаша Джой. — Если будешь слишком сильно трясти ребенка, он может повредиться мозгами.

Мэдди засмеялась, всхлипнула и сильнее прижала к себе Джека.

— Я знаю, что сама говорила тебе сидеть тише воды, ниже травы, но тебе пора выбираться из этой квартиры. Правда пора. Эта моя квартирка может запросто уморить кого хочешь. Слышишь меня?

Связь оборвалась. Мэдди открыла свой бумажник. Там оказалось кладбище моли.

— Придет день, сынок, и все это станет твоим, — сказала она Джеку с сарказмом.

С деньгами или без денег, Мэдди было некуда пойти на поиски развлечений. Она могла бы понаблюдать за ловцом крыс и за тем, как крысы от него убегают. Или же она может понаблюдать за охотой акул-процентщиков на стайку обнищавших родителей-одиночек.

Когда Мэдди облокотилась на «ниссан» Финна с просьбой одолжить ей денег до возвращения Мамаши Джой, он с неохотой полез в свой пакет от Теско, достал оттуда пачку пятидесятифунтовых банкнот и аккуратно отсчитал восемь штук.

— Не забывай, — Мэдди пришлось напрячься, чтобы услышать его сквозь грохот магнитофона, включенного на полную мощность, — я знаю, где ты живешь.

— А, ну да! Тогда заходи на огонек.

— Тебе дурь нужна? — Поскольку Мэдди не увидела в себе никаких пулевых отверстий, она решила, что он не расслышал ее. — Травки, говорю, хочешь? — прокричал он.

Джек с огромным любопытством смотрел на Финна, горя желанием познакомиться поближе. Мэдди вспомнила дни, когда она ловила кайф от самой жизни. В последнее время у нее с жизнью сложились прохладные отношения. Где эта Джиллиан, когда она так нужна? Мужчины появлялись и уходили, и только ее подружки сохраняли ей верность. После разрыва с мужчиной вокруг тебя хлопотали и утешали, читали стихи Дороти Паркер и угощали экзотическими коктейлями с зонтиками. Подружки тут же прибегали с видеокассетами из проката вроде «Девушка в танке». Стоило ей поссориться с подругой — никому не стало до нее дела. Черт возьми! Как ее угораздило обзавестись двумя такими замечательными близкими врагами?

Когда Мэдди выхватила деньги из грязных пальцев Финна, ей не понравилось, как повернулись кубики костей на его зеркале заднего вида. Теперь у них появились наличные.

Джиллиан, выпускница пансиона благородных девиц, не имела ни малейшего представления о том, как правильно искать живого донора спермы. Она думала об искусственном осеменении, но связанная с этим анонимность ее беспокоила. Что, если у донора плохие зубы или растущие внутрь ногти? Вдруг он любит музыку в стиле тяжелый рок? Возникал и другой вопрос: как соблазнить мужчину, от которого ты хочешь родить ребенка? Реклама духов изобиловала обещаниями создания романтического притяжения. «Обсешн» выражали призыв: «Я люблю развлекаться!», «Аллюр»: «Сначала угости меня дорогим ужином!». Джиллиан же был нужен аромат, который бы говорил за нее-. «Изумительная Богиня Секса желает, чтобы ты стал отцом ее ребенка. У меня сегодня овуляция!»

Ее яйцеклетки начали обратный отсчет перед ежемесячным сбросом, и она решила прибегнуть к помощи электронной службы знакомств. Она выбрала себе идеального партнера, Бенедикта, рост сто восемьдесят пять сантиметров, возраст тридцать два года, читает лекции в Открытом университете, обладатель светло-карих глаз и склонности к путешествиям. Джиллиан решила, что он НПДМК — Не Плох Для Милтон-Кейнс. Но получилось так, что она потеряла интерес к нему еще до того, как они начали ужин.

— За что я люблю китайских женщин, — авторитетно заявил Бен, втягивая в себя оливку с маленькой шпажки, — так это за маленькое влагалище. Оно делает «Чмок!».

«Интересно, какой звук он сможет извлечь из меня, — мрачно подумала Джиллиан. — Эхо в тоннеле?»

— Да, это действительно интересно, — нанесла она удар ниже пояса, — но только для мужчины с хилым пенисом. Лично я предпочитаю мужчин, способных коснуться всего влагалища, — продолжила она, поднимаясь на высоких каблуках. — Как любое живое существо, я не выношу вакуума.

Он оказался не НПДМК, а АУДЛМ — Абсолютно Ужасный Для Любого Места.

Тем временем ее биологические часы не замедляли хода.

Маленькая девочка в красном комбинезоне допрашивала свою няню о том, почему именно корове вздумалось прыгать через луну. Трехлетняя веснушчатая исследовательница методично засовывала себе в нос разноцветный шоколадный горошек, объясняя пластиковому Пауэр-Рейнджеру, что «должна сделать это ради муравьеда». Еще один четырехлетний человек требовал ответа на вопрос, существует ли Бог на самом деле.

— Какая разница? — встряла Мэдди, подмигнув женщине, которую истязал вопросами ребенок. — Мы с мамой слишком заняты сейчас мыслями о том, сможем ли мы за пять минут отыскать для вас няньку. Правда?

Молодая женщина в обтягивающих брюках и футболке холодно посмотрела на Мэдди.

— Вы мать, правильно? А мы — няньки. Мамаши, — она произнесла это слово, будто оно само по себе было канцерогеном, — все вон там.

— Хорошо. — Мэдди перебросила на другое плечо детскую сумку с подгузниками, взяла Джека на руки и пошла в другой конец церкви, чтобы присоединиться к группе родителей, сидящих на скамейках под богато украшенными органными трубами. Матери, несмотря на поспешно наложенную губную помаду и щедрые порции бальзамов красоты от Эсте Лаудер, не смогли скрыть следов истощения. Общительные, ухоженные няньки, облаченные в костюмы от Адидас, больше походили на личных фитнесс-тренеров.

— Вы мамаша «Крохи» или мамаша «Крещендо»? — обратилась к ней светящаяся радостью женщина лет тридцати с небольшим. На ней была надета блуза из марли такой густоты, что через нее можно было бы легко сцеживать тофу.

— Э…

— Просто я не видела вас в этой группе раньше. Я мама Горошка в Носу, а это, — она указала на женщину, сидевшую слева от нее, — мама Раздавленного Банана в Волосах.

— Э… Я Мэдлин, а это — Джек.

— Летиция! — Горошки в Носу обняли Марлевую Блузку.

— Офелия! — Банан в Волосах уткнулся в свою маму. Он оказался мальчиком.

— Ваши дети называют вас по именам? Вот это демократия! — пошутила Мэдди. — Я хочу сказать, вы же совсем недавно знакомы!

Матери посмотрели на Мэдди с недоверием.

Летиция указала на нянек, сидящих в другой стороне комнаты, кивком блестящей, зачесанной на одну сторону головы.

— Вы ведь одна из нас? — подозрительно спросила она.

— Вы имеете в виду мама? Да, я… из этого района. — Слово «район» преобразило беспорядочное скопление высотных домов-точек и полуразрушенных многоквартирных сооружений. Гитлеровские бомбардировки оставили на территории Лондона беспорядочные ямы и выбоины. После Второй мировой расцвело жилищное строительство, обильно подпитываемое послевоенным социалистическим идеализмом, и теперь здания тех лет постройки стыдливо смешивались с неприлично модными богатыми домами со сплошной индивидуальной планировкой. Недоверие Летиции смягчилось и перешло в волну неискренней заинтересованности.

— Ах, Себастьян, пожалуйста, познакомься с новым членом нашего общества… — внезапно она запылала непонятным энтузиазмом, как ведущая детской телевизионной программы. — Это Мэдлин. Из нашего района. Себастьян — наш постоянный Новый Мужчина.

Мэдди усомнилась в существовании подобного вида. В ее понимании слабо развитая мускулатура и сильный запах масла пачули плохо вязались с образом мужчины.

— Себастьян пишет книгу о своем опыте отцовства…

— И в ней есть я! — похвасталась Офелия.

— И я тоже! — собственнически поправила ее Летиция.

Себастьян, державший на руках свернутого до состояния кокона спящего младенца, апатично поднял глаза от своего блокнота. Он окинул Мэдди взглядом поверх очков в стиле Джона Леннона и сказал: «Привет!» Одинокий мужчина в группе одиноких женщин. Ему было необязательно делать какие-либо усилия для того, чтобы показаться интересным. Лишь взглянув на его хрустящие, чуть ли не накрахмаленные джинсы и безукоризненной чистоты свитер, наверняка связанный перуанскими лесбиянками, Мэдди сделала вывод, что Себастьян — Отец Полка. То есть человек, ушивающийся каждой возможностью получить удовольствие от роли отцовства… но не подпускающий собственных детей ближе расстояния вытянутой руки.

— Как тебе нравится, Себастьян? — светилась неземным светом Офелия, протягивая ему костюм Питера Пена, над которым трудилась до этого момента.

— Себ! Себ! — подошел к нему его малыш. — Какашки!

Глаза Себастьяна беспомощно заметались вокруг.

— Я чуть не стала работать одним из персонажей Уолта Диснея, — произнесла, кокетливо улыбаясь, Летиция, которой удалось победить Офелию в нелегкой борьбе за право переодеть малолетку Себастьяна. — Но потом я напомнила себе, что должна быть оригинальной. — Улыбка Офелии угасала со скоростью сдуваемого шарика. — А еще я вышила костюм маленькой божьей коровки, — добавила Летиция с демонстративной скромностью.

— А ты? — спросил Себастьян у Мэдди, посасывая кончик перьевой ручки «Мон-Блан». — Как ты развиваешь творчество своего ребенка?

— Ну, он насобирал столько ушной серы, что из нее можно ваять скульптуры. Это считается?

Мэдди почувствовала, как три члена Евангелистов Творческого Развития поставили жирный крест напротив имени Мэдди и определения ее в качестве хорошей матери.

— Я обнаружила, что карточки с картинками дают хороший толчок развитию творчества, — сообщила Офелия. — Таркин начал разговаривать в шесть месяцев.

— Мой Винсом не мог дождаться момента, когда сможет разговаривать, — прошипела Летиция. — К тому же он даже не утруждал себя ползанием. Просто встал и пошел!

— Я вовсе не хочу сказать, что Таркин слабо развит физически! В нашей семье все физически крепки. Моей бабушке девяносто два года.

— Правда? — подзадоривала ее Летиция. — А моей сто!

— Именно поэтому я так быстро вернулась в одежду которую носила до беременности! — Офелия жестом показала на свои тесные джинсы от Версачи, заставившие Летицию в ее марлевой блузке натянуть на лицо кривую улыбку.

«Генные снобы», — подумала Мэдди. Парочка таких мамаш с «соревновательным духом», и дети просто будут обязаны вырасти в садистов-надсмотрщиков с толстыми лодыжками и чирьями на задницах.

— Ходил на горшок уже практически к пятимесячному возрасту…

— Гулил в четыре…

— А Джек, — радостно возвестила Мэдди, — родился, уже умея играть на концертном фортепьяно, управлять CD-ромом со встроенным модемом в роддоме и понимать санскрит.

Мэдди поняла, что теперь на ней стоят сразу два креста.

— Как жаль, что Порция спит так много и я не могу долго с ней играть, — посетовал Себастьян, похлопывая по свертку.

Материнская мафия растаяла, посмотрев в его сторону.

Мэдди, к тому моменту не спавшая по ночам уже целых шесть недель, сурово посмотрела на Себастьяна. Это выглядело так, если бы Твигги жаловался Лиз Тейлор, что худеет независимо от того, что ест.

— Неужели вам не хватает четырех-пяти раз, когда вы встаете ночью, чтобы с ней пообщаться?

— Винсом так замечательно спит! — похвасталась Летиция. — Все зависит от воспитания, знаете ли.

— Я так хочу еще одного ребенка, — поделилась Офелия, заглядывая в глаза Себастьяну. — Первого я рожала кесаревым, так что чувствую себя, как бы это сказать, обманутой. Будто бы я не обрела в себе богиню плодородия…

Мэдди вытаращила глаза на Офелию.

— Звучит очень похоже на Терри Уайта, если бы он стал жаловаться, что его выпустили, так и не пропустив электрический ток через его яйца.

Себастьян вздрогнул. Можно подумать, что она нанесла ему личное оскорбление.

— Хотя это позволило сохранить мое влагалище в целости и невредимости. А у тебя, Летиция, были сложные роды, насколько я знаю…

В глазах Летиции загорелся огонек ненависти.

— Да, но нормальные, настоящие роды… позволили мне ощутить себя Настоящей Женщиной.

Офелия натянуто улыбнулась в ответ:

— Я достигла того же результата, съев собственную плаценту после заморозки.

— Заморозки? — не отставала Летиция. — Я свою съела сырой!

Дети, оставленные без присмотра, ползали по полу церкви, а бригада Сторонников Натурализма в воспитании детей изо всех сил делала вид, что не старается заигрывать с единственным отцом, поучая Мэдди в том, как стать хорошей матерью.

— Ты не даешь ему фторид? Ну что ж, не волнуйся. У него же будут потом постоянные зубы, и, может быть, недостаток фторида на них не скажется, — сказала женщина, чей ребенок появился на свет под музыку Моцарта с помощью медиума — последователя Лебоера, в подогретые воды бассейна, да еще и в полнолуние.

— Если он не спит, то, возможно, чувствует себя неуверенно. Может, вы проводите с ним не достаточно времени? — предположила женщина, которая проводила свое свободное время за вязанием и плетением органических материалов.

— А может, вы проводите с ним слишком много времени? — высказалась сторонница Лебоера. — Ребенку необходима независимость.

— Вы позволяете ему смотреть телевизор? Тобиасу позволяется смотреть только один короткий мультфильм в неделю. Восточноевропейские самые лучшие из того, что можно найти. Иначе он не сможет заниматься гештальттерапией и уроками Судзуки, — сказала женщина, предложившая себя в качестве подопытной для медицинских экспериментов, чтобы избавить крыс и обезьян от неудобств, связанных с развитием медицины и науки.

У Себастьяна тоже хватало советов о том, как стать хорошей матерью.

— Начинать сексуальное образование, включая описание орального секса, лучше всего, когда ребенку четыре или пять лет, — говорил он. Мэдди еще подумала, что за такого рода образование можно получить четыре или пять лет, как минимум. — Мои дети будут знать все эротические детали своего зачатия, и благодаря этому мы станем ближе друг другу. — В ответ на эти слова члены материнской мафии громко завздыхали, не в силах сопротивляться его мужскому магнетизму. — Я укладываю своих детей на пол и обвожу их силуэты на бумаге. Потом прошу их приклеить на получившиеся фигуры пенисы и вагины, и мы о них разговариваем.

— А что думает об этом ваша жена? — спросила изумленная Мэдди.

Себастьян живо поправил ее, пояснив, что предпочитает этому избитому термину слово «товарищ».

— Это двуполая, неженофобная замена слову «супруга», — сказал он.

Это означало, что он спал со всеми подряд, поняла Мэдди.

Излучая во все стороны Христианскую Добродетель, опытные матери продолжили обсуждение того, что ватные шарики лучше увлажненных детских салфеток, ортопедическая обувь — самодельных пинеток и домашняя пища — детских консервов. Подумав, Мэдди пришла к выводу, что есть на свете вещи хуже, чем непослушный, неспящий и некушающий ребенок. Это авторитетное мнение о том, почему ваш ребенок всего этого не делает.

— Единственный совет, которым я могу с вами поделиться, — предложила Мэдди, решившая быть общительной до конца, — это как найти потерявшуюся деталь конструктора «Лего». Выключите свет и пройдитесь по комнате босиком. Один неверный шаг — и вы ее нашли! Да, и еще, все можно валить на прорезывание зубов. Включая отказ от кормления грудью.

— Ой, вы не должны прекращать кормить! Младенцы, которых вскормили грудью, обладают лучшим потенциалом для интеллектуального развития, — тут же встрял Себастьян, зацепившись взглядом за выдающийся бюст Офелии.

— Да что ты можешь знать об этом? Во-первых, у тебя нет груди, а во-вторых, даже когда ты не приходишь сюда в уморительных попытках войти в ряды молодых мамаш и в каждую из них в отдельности, за твоими детьми присматривает целое племя аборигенов из Развивающегося Мира, живущего в моем районе.

Мэдди поздно поймала себя за язык. Она пришла сюда не для того, чтобы поругаться с членами Новой Партии Ислингтонских Лейбористов, а чтобы подружиться с людьми, поговорить на темы, не касающиеся слюнотечения или стула. Ей хотелось посмотреть на людей, у которых движения речевого аппарата синхронизировались с мыслительной деятельностью. Какая жалость, что здесь все мысли были сплошным самообманом! «Пассажиры до станции „Самообман“, мы подъезжаем к конечному пункту вашего путешествия!»

— Простите… просто… я не знаю, — попыталась исправить положение Мэдди. — Каждый раз, когда я пытаюсь заглянуть в справочники по воспитанию, там появляются новые инструкции. По-моему, матери важно помнить самое главное, — она тепло улыбнулась, пытаясь завоевать симпатию. — Если трясти ребенка слишком сильно, он может повредиться мозгами!

Вид замерших вокруг нее лиц с выражением, напоминавшим рыбье, подсказал Мэдди, что шутка Мамаши Джой вызвала не совсем ту реакцию, на которую она рассчитывала.

— Это шутка… Честно! — замялась она. — Это мой способ самозащиты.

Степфордские мамаши отошли от нее в сторону.

— Нельзя бить своих детей, — заворчала Офелия.

— Скажите, — попросила Летиция, запихивая ручки своей девочки в недошитый костюм божьей коровки. — Вы никогда не думали о психотерапии?

«Боже мой! — подумала Мэдди. — Дай ребенку калпол, и они арестуют тебя за членство в колумбийской наркомафии».

— Дайте-ка мне ваш адрес, — настаивал мужчина, любивший вырезать с детьми пенисы. — Как, вы сказали, ваша фамилия?

— У Себастьяна есть связи в социальных службах, — заботливо пояснила Летиция, открывая для него перьевую ручку. — Там вам помогут.

Бдительные граждане с хорошими связями с властями. Как раз то, что ей надо.

— Эй, Летиция, — произнесла Мэдди, забирая Джека из цепких лапок Горошка в Носу и Банана в Волосах. — А ты знаешь, что в жизни божьих коровок есть неприглядная сторона? Нет? Так вот, они распутные каннибалы. На самом деле самки спариваются с самцами и питаются ими в то же время. Не веришь, посмотри это в видеозаписи. — Об этом ей рассказывал Алекс.

Вылетев в розовый садик возле церкви, Мэдди притормозила, увидев плачущую молодую мамашу. «Ну наконец родная душа!» — подумала она.

— Это все мой четырехлетний сын! — всхлипывая, ответила молодая женщина на вопрос Мэдди.

— Я понимаю… я так вас понимаю, — посочувствовала ей Мэдди, готовая предложить ей салфетки, виски и упаковку шоколадок «Марс».

— Ему не дается французский!

Почти весь обратный путь Мэдди проделала бегом. Она отказывалась верить в то, что оказалась единственной матерью, которая не справляется со своей ролью. Хорошо, эти дамочки, может, и выглядят как Идеальные Матери с иллюстраций страховых полюсов, но, с точки зрения Мэдди, они либо лгали… либо принимали много наркотиков.

Джиллиан допускала, что в жизни всегда есть и будут вещи, с которыми ничего нельзя поделать: неверные мужья, медленно продвигающаяся очередь, в которой ты стоишь, сумасшедшие астероиды… но простой орган репродукции к ним не относился.

— Тот «идеальный мужчина», которого вы так любезно для меня подобрали, — говорила Джиллиан, ткнув пальчиком в полистироловую грудь эксперта службы знакомств в Милтон-Кейнс. — Он уже износился. Есть ли у вас что-нибудь еще?

Эксперт, сидя за столом с пластиковой табличкой «Марина», живо пробежала пальчиками по компьютерной клавиатуре.

— Ах! — Она с улыбкой посмотрела на Джил. — Вот этот парнишка просто прелесть. Только что снова освободился. Он лучший в нашей базе данных.

— Звучит, как фраза «Рафсаньяни — хороший мусульманин». — Джиллиан выхватила у нее распечатку. — Он все равно остается фундаменталистом, дорогуша.

— Суда по всему, — Марина заговорщицки наклонилась к Джиллиан, — у него штык как у жеребца и увеличивается вдвое, как телескопическая антенна.

Джиллиан не была разочарована. Сначала. Пока во второй половине их любовного свидания он не проинформировал ее о своей операции. Вернее, она не проинформировала ее об операции по перемене пола.

— Что? — задохнулась от ужаса Джиллиан, когда до нее дошла неприглядная правда. — Так ты кончаешь в меня яйцеклетками?

Дальше все продолжалось в том же духе. В следующем месяце Джиллиан поклялась быть более разборчивой в связях. В октябре, перед тем как встретиться с мужчиной, она пообещала себе обязательно спросить будущего избранника: свой ли у него пенис?

Если бы материнство рекламировали в качестве работы по найму, то объявление выглядело бы следующим образом:

Начало для разговора может быть удачным и неудачным. Например, фраза «Никак ты поправилась?» не относится к тем, которые сразу располагают к себе собеседника. Как и другая: «Не подскажете, как зовут вашего пластического хирурга?» Но даже эти два высказывания были бы предпочтительнее тех диалогов, которые разворачивались между Джиллиан и мужчинами, с которыми она знакомилась через колонку «Одинокие сердца» в центральных британских газетах.

Когда один из несбывшихся Лотарио поведал ей, что покупает сексуальные игрушки в магазине принадлежностей для хирургии, их разговор подошел к бесславному завершению.

Следующий избранник оказался не лучше, пригласив Джиллиан к себе в гости, чтобы она посмотрела его коллекцию газетных вырезок: исключительно редкое собрание статей об американских почтальонах-убийцах.

Ее третьему потенциальному партнеру все же удалось обменяться с ней парой ничего не значащих любезностей о своем любимом способе проведения праздников. А потом он признался, что она — его первая партнерша, подверженная разложению микроорганизмами.

К концу октября Джиллиан уже готова была отказаться от идеи найти донора спермы по частным объявлениям. Она поняла, что глупо совокупляться за пределами своего видового круга. Эта печальная мысль получила подтверждение на ее четвертой и последней встрече с возможным Ромео. Поделившись с ней своей склонностью к зоофилии, он спросил Джиллиан, что ей больше всего нравится в постели.

— Завтрак, — неожиданно для себя ответила она с нескрываемой грустью.

В ноябре Мэдди серьезно раздумывала, не пойти ли ей в службу поиска пропавших людей.

«Кого будем искать?» — спросили бы у нее.

«Меня. Такой, какой я была до родов», — ответила бы она.

У нее было странное ощущение она ни доли секунды не была одна, тем не менее была очень одинока. Женщина, катящая перед собой коляску, будто бы попадает под укрытие бинтов Человека-Невидимки. Общество вынесло ей свой приговор. Она стала человеком второго сорта.

Какое уж там «развеселое прошлое»! Мэдди отчаянно хотелось развеселого настоящего. Неожиданно она поняла, что ей не хватает человека, который был бы ей близок. Кто мог бы сказать ей, что ее зад не выглядит толстым в спортивных брюках или что ей пора готовить детское пюре. Черт возьми! Хорошо, что у нее не было денег на обеды в ресторанах, иначе вид воркующих парочек мог бы оказаться для нее слишком тяжелым испытанием. Их вообще следовало бы отсаживать в дальние уголки ресторанов: она скорее предпочтет травить себя сигаретным дымом, чем наблюдением за их нежностями.

Даже если бы у Мэдди и была какая-нибудь светская жизнь, будь она неладна, она все равно стала бы одной из женщин, всегда садящихся в конец стола на званых вечеринках. А кому придет в голову винить в этом хозяев? Она стала матерью, и теперь ее больше волновала сыпь от прорезающихся зубов, чем Тегеран, застой молока, чем события в Белфасте. Правительство может быть поглощено новым скандалом, но Мэдди будет просыпаться ночью от беспокойства о том, выключился ли свет в холодильнике, после того как она закрыла дверцу.

Она целую вечность просидела в ванной в окружении заводных черепашек, резиновых китов и губок, по форме напоминающих почтальона Пата, включая и выключая кран пальцами ног. Мысли ее были заняты мечтами о том времени, когда она сможет прогрызть дырку в упаковке с сухим завтраком и не сломать коронку о недобро усмехающуюся пластмассовую фигурку героя диснеевского мультфильма.

Первым признаком приближающегося безумия был момент, когда она поймала себя на том, что лепит что-то из пластилина, в то время как ребенка нет рядом. Она хотела начать принимать антидепрессанты, чтобы заглушить чувство собственной неполноценности и тяжелой утраты, но они заставили бы ее отказаться от кормления грудью. Восьмимесячный Джек, круговыми движениями разъезжающий на попе по квартире, уже был похож на сбившийся с орбиты спутник. Материнство оказалось медленным и тихим средством саморазрушения. Тихим по сравнению с самоубийственной идеей разнести квартиру Пет и Лекса с помощью небольшого огнемета.

Мэдди всем сердцем любила своего сына, но чувствовала себя обманутой Мифом о Материнстве. Так чувствует себя женщина, когда косметолог уговаривает ее на сеанс со швейцарским очищающим кремом-регидрантом стоимостью в сто фунтов, которых у нее нет.

Тем не менее женские журналы, которые она читала в прачечной, пестрели пошлыми статьями о том, как расширить словарный запас своего ребенка, одновременно делая минет своему любовнику, чистя рыбу и помешивая жарящееся чудо тайской кухни. Паузы можно было делать только для того, чтобы проглотить. Книг на эти темы было больше, чем статей. «Честно, решительно и весело! Воспитай в себе Идеальную Мать!», «Воспитывать, а не удушать», которую можно было бы назвать еще так: «Дети, или Куда будут теперь уходить все ваши силы».

Все эти публикации привели к формированию у Мэдди представления, будто материнство больше похоже на приобретение золотой рыбки. Это теперь она знала, что такие книги могут обманывать. Почему ее раньше не насторожило непопулярное утверждение Шейлы Кицинжер о том, что роды — это последний оргазм. И привет!

Вторым признаком того, что у нее не все в порядке с головой, был ее общий настрой. Если бы ей кто-либо предложил выбрать между ночью безумных, сейсмических оргазмов и восемью часами беспробудного сна, она бы выбрала второе. Трагично, но факт.

В тот момент самой актуальной проблемой был Финн. Его интерес к тому, что он сам называл «мелкими клиентами», внезапно вырос до ста сорока процентов. Он предложил Мэдди отработать свой долг в качестве наркокурьера либо в качестве рабочих рук, в буквальном смысле, в массажном салоне его брата.

— Скажи, как давно ты уже знаешь о своей третьей хромосоме? — Мэдди показалось, что этот ответ достаточно остроумен для женщины, переживающей нервный срыв.

Широкое лицо Финна, обычно имеющее бело-серый цвет, с разбрызганными по нему веснушками приобрело красно-коричневый оттенок.

— Ты хочешь лишиться места жительства, да?

— Что?

— Давай назовем это лишением крыши. — Он поставил ногу на ее порог, как это делали конкистадоры.

— Повтори! — Мэдди поплотнее запахнулась в объемный наряд Мамаши Джой.

— Верни мне деньги, или я сожгу твою гребаную квартиру.

Такое объяснение даже Мэдди смогла понять.

Как и всем матерям, Мэдди хотелось, чтобы Джек мог согреть руки теплом огня жизни, но мысль о том, чтобы ради этого поджечь квартиру Мамаши Джой, ей показалась слишком авангардной.

Мэдди как раз освежала в памяти все непристойные названия мужских половых органов, вплетая их в милую беседу с Финном, когда тот неожиданно сунул ей в нос вырезку из газеты. Со страницы на нее смотрела ее собственная фотография, снабженная надписью: «Бежавшая из мест заключения». Это было цветное приложение к статье о беглых преступниках, наводнивших улицы Британии.

С того момента, куда бы Мэдди ни выходила из квартиры, ей казалось, что на ней надеты джинсы из отбивного мяса, а она отправляется в загон с дикими собаками. Она усилием воли заставляла себя не оглядываться, чтобы не видеть, как за ней следят. В супермаркете, когда выбранные ею продукты подъехали на ленте к кассиру, та смерила Мэдди взглядом умеренного любопытства. Так ученые рассматривают микробов. Мэдди купила вязаную шапочку. Это был настоящий прорыв в изменении образа. Особенно хорошо она смотрелась, когда Мэдди носила ее в помещении. Хорошо еще, что люди не понимали, что означает беспокойство на ее лице.

Мало того что Англия представляет собой остров, так теперь она еще оказалась окружена очень горячими водами. Без паспортов ей с Джеком никогда не добраться до Австралии, как бы ей ни хотелось. Она даже была готова сесть на судно, которому суждено потерпеть крушение у берегов этого малонаселенного материка.

— Возьмите меня обратно на корабль, — умоляла Мэдди. — Моя миссия на земле окончена.

Шли месяцы, и поиски Искусственного Осеменителя приобрели более напряженный характер. Во время ноябрьской овуляции Джиллиан пустилась во все тяжкие. Сначала был футболист из английской команды, который оказался не совсем готовым к сотрудничеству. Для того чтобы вступить в связь с этим конкретным видом, нужно было ехать на Ибицу.

Такое положение дел убедило ее отдать предпочтение интеллекту, а не мышечной массе. Но она утратила интерес к владельцу газеты после того, как во время предварительных ласк он стал привязывать ее к стулу с помощью галстука от униформы Итонского университета.

— Но, дорогой, — язвительно заметила она. — Я читала «Кто есть кто». Там сказано, что ты окончил Уэльскую школу для мальчиков.

Она отсеивала вариант за вариантом. Все-таки претенциозный снобизм тоже можно было унаследовать генетически.

Несмотря на свои успехи в квалификационных турах в парной игре на Уимблдонском турнире, местная теннисная звезда ее тоже разочаровала. После соития он сказал: «Это было просто великолепно! Честно! Мне было уже так невтерпеж, что я готов был отыметь и дохлую собаку!» Очень отрезвляюще.

В порыве отчаяния и по старой памяти Джиллиан даже наведалась в постель к своему бывшему любовнику. Сначала ей показалось, что Король Наращиваемых Волос пристрастился кушать тосты в кровати и поэтому к его спине приклеились хлебные крошки. Когда она поняла, что они почему-то не желают стряхиваться, то включила свет, сдернула с партнера одеяло и увидела, что вся его спина покрыта прыщами. Это зрелище оказалось весьма действенным контрацептивом.

Популярный писатель-романист показался ей неплохим биологическим кандидатом. Но он настаивал на презервативах размером от горла до колен и противозачаточных колпачках, способных сойти за тент для проведения небольшого званого ужина на свежем воздухе. Ей бы следовало также догадаться и о его анальных проблемах, когда он пришел к ней, принеся с собой одноразовое сиденье для туалета.

Еще был славный морской капитан с какого-то круизного судна, принадлежавшего одному из газетных магнатов. Это было нечто особенное. О таких мужчинах можно было писать домой, родителям, уважающим бокал виски и самокрутку с французским табаком по вечерам. Правда, Мэдди и Компьютерный Гений, с которым она была знакома, предупреждали ее об опасности связей с австралийцами. Мэдди рассказывала, что у мужчин с этого материка сексуальные предпочтения несколько отличаются от привычных.

Член правительства от партии тори какое-то время казался Джиллиан лучшей из ее находок. Он был целеустремлен, полон жизни, умен, судя по категориям клуба «Менса», и обладал славной попкой. Пожалуй, лучшей из тех, что Джиллиан видела в этом сезоне… Но он выходил из нее, перед тем как кончить, чтобы доставить себе удовольствие.

— Женщины как-то не умеют этого правильно делать, — жаловался он.

А потом пришли месячные. Итак, в конце ноября можно было признать крах всех планов на отбор производителя с родословной.

Джиллиан мрачно думала о том, что на каждом шагу встречаются мужчины, способные к деторождению, но они почему-то ее не видят. Кто бы мог подумать, что поиск сперматозоида, стремящегося проникнуть в яйцеклетку, может оказаться такой сложной задачей!

Она поняла, что пришла пора менять планы. Эти перемены нельзя было назвать радостными. Она предвкушала их примерно так же, как индейка предвкушает приближение Рождества.

К декабрю Мэдди не могла больше видеть увлажненные салфетки. Она размышляла о том, что где-то должны существовать специальные хранилища, куда сдавались бы первые дети. Те самые, на которых все делают ошибки и учатся. Вспомните, старикам Филиппа Ларкина так и не выпало возможности ответить на его знаменитое высказывание. Мэдди думала, что если бы они смогли это сделать, то обязательно доказали миру, что это он их сильно подвел. Он так хотел, и он так сделал.

Будто бы читая мысли Мэдди, Джек, которому уже было восемь с половиной месяцев и который уже умел подтягиваться и вставать рядом с мебелью, одарил ее одним из своих выразительных взглядов, говорящих: «Я отдал тебе лучший год своей жизни!»

Мэдди старалась забыть, что у нее сегодня был день рождения. Она печально рассматривала кухню, где валялся торс от черепашки-ниндзя и кусок какого-то фрукта. «Как я могу заботиться о ком-то, когда хочу, чтобы кто-то заботился обо мне? — билась ее мысль. — Вот сейчас, например, были бы очень кстати яйца-пашот и задушевные разговоры на тему „Ну зачем я родилась такой красивой!“».

Мэдди выкатила Джека под мелкий дождь и вдохнула то, что осталось от воздуха. Дожди шли уже несколько недель. Лондонцы скоро эволюционируют и обзаведутся перепонками на ногах. Силуэты домов высились в темноте как могильные камни. На них можно было написать такую эпитафию: «Безработный, изгнанный и ничтожный». Вокруг царила напряженная, сдавленная атмосфера, будто сами здания терзались нестерпимыми муками.

Выходя из пятна ядовито-желтого света, исходившего от лестничной клетки, в густой туман, которому только не хватало Шерлока Холмса, она почувствовала, как на ее шее смыкаются две огрубелых руки. От пальцев пахло собакой и гамбургерами. Ей попытались заткнуть рот.

— Слушай, Финн, ты же знаешь, что я не в твоем вкусе, — сказала она хозяину рук, укусив один из пальцев и вырвавшись на свободу. — Прими к сведению, у меня еще есть пульс.

— Что еще ты мне скажешь?

Мэдди замолчала, сделав вид, что думает.

— Э… кто передвинул этот камень?

Эх, если бы теорию дарвинизма переписали в контексте принципа «Выживает самый остроумный»!

— Да я больше жду чего-нибудь вроде того: «Спасибо, Финн, старик, вот тебе твои деньги!»

— Все было просто здорово. Честное слово! — проговорила Мэдди, держась за его руку. — Но мне бы сейчас подышать!

— Как поживает та жирная черная корова, в квартире которой ты живешь? Все занимается нетрадиционным шопингом? Представь, как полицейские ищейки заинтересуются ее новыми покупками, сделанными альтернативным методом! Я уже не говорю о ее квартирантке. Они ведь по-прежнему держат за тобой теплое местечко в Холлоуэй? Все за деньги порядочных налогоплательщиков, ведь так? Значица так, деньги мне отдашь завтра, в это же время. Иначе… — Он перевел свои холодные глаза рептилии на Джека.

— Что ты хочешь сказать? — Мэдди отскочила назад, в оазис ядовито-желтого цвета.

Финн схватил маленького мягкого Винни-Пуха Джека и оторвал ему голову зубами. Он явно не был обременен родительскими инстинктами. У Мэдди оборвалось сердце.

Над ними показался полицейский вертолет, шарящий прожектором по улицам. В теле Мэдди появилась неожиданная сила и пластика. По позвоночнику побежали нервные разряды страха. С атлетизмом ленивца Финн удалился в ближайшую тупиковую улочку своего нищего королевства.

Мэдди попыталась убедить себя в том, что полиция ищет не ее.

— Ты, очевидно, страдаешь паранойей. Тебе подтвердит это любой из сумасшедшей хищной стаи твоих преследователей, — сказала она себе.

На подгибающихся ногах она пошла в сторону рынка. На углу двое мужчин предложили ей наркотик в обмен на секс. Было уже так поздно, что даже проститутки отказывались выходить на улицы района. Пресса нейтрально констатировала, что здесь происходит малая городская гражданская война и этот район нуждается в усилении полицейского надзора.

На рынке она купила Джеку свежих овощей, записав их на счет, который не собиралась оплачивать. Дети были не необходимостью, а предметом непозволительной роскоши. Что, если Джек заболеет? Что она тогда будет делать? Мэдди знала, что в таких районах, как этот, дети умирали в два раза чаще, чем в местах, где жили люди со средним достатком. Они хуже питались, были ниже ростом и мало весили. Неудивительно, что Джек скрипел своим единственным зубом. Бедный мальчуган был очень напряжен. Недавно он стал впадать в истерику всякий раз, когда Мэдди оказывалась рядом с ним. Она тогда решила, что он боится плюшевых шлепанцев, которые она позаимствовала у Мамаши Джой, думая, что они его растерзают. Может быть, он тоже переживал нервный срыв?

Дело было в том, что Алекс и Джиллиан были правы. Она не стоила и кусочка пеликаньего дерьма. Сначала Мэдди пыталась игнорировать чувство вины, но оно отравляло все ее мысли. Поднимаясь из глубин ее существа, оно твердило: «Ты плохая мать!» Мэдди казалось, что даже Медея рядом с ней покажется положительной родительской фигу рой. Джеку не нужно было пособие на недееспособных детей. Ему нужно было специальное пособие на недееспособных матерей. Он должен был одним из первых получить право на развод со своими родителями. В любом суде это было бы верным делом. Унижение было невыносимым. Почему бы ей не перебороть себя и не покончить с этим прямо сейчас? Двина была права. В мире было множество потенциально хороших матерей, не способных зачать и отчаянно мечтающих о ребенке. Ведь существует же дефицит младенцев? Мэдди лежала ночами и придумывала рекламное объявление: «Отдам ребенка в хорошие руки. Девять месяцев, один предыдущий владелец. Выгодное приобретение. Привезу для предварительного ознакомления».

Мэдди бросилась обратно в дождь и остановилась, наткнувшись на изображение божественно прекрасного лица Алекса, выплывшего на нее на боку двухэтажного автобуса. Она замерла как вкопанная, и скоро ее лицо поравнялось с его улыбкой Чеширского кота с дразнящим розовым кончиком языка. Алекс рекламировал свои новые серии на Би-би-си. Она ощутила неожиданный прилив сильных эмоций. Это была невостребованная любовь, что Мэдди была вынуждена принять. Ну что ж, это все-таки был самый безопасный секс. Она должна позвонить Лексу и Пет, чтобы сказать им, как счастлива за них. Это можно сделать, скажем, часа в три ночи.

Мэдди все еще стояла на месте, когда из-за угла вывернула патрульная машина, которой пришлось сделать резкий поворот, чтобы не задеть женщину с ребенком, и наскочить на размещенного рядом метровой ширины лежачего полицейского. Тот сыграл роль трамплина, послав полицейскую «панду» вверх, но направлению к чистым слоям атмосферы. Мэдди приняла решение, логичное для человека, находящегося в розыске, — она побежала. Метнувшись мимо окон, она великолепным движением развернула коляску в боковую улочку, лишь после этого осознав, что там был тупик Единственный выход лежал через подземный паркинг, но туда только что проскользнул Финн, как паук в свою нору Черт побери! Вот что значит настоящее везение: Блюстители Порядка позади и Палач Винни-Пуха впереди. У нее было впечатление, что ее просили сделать выбор между смертельной инъекцией и электрическим стулом.

Скованная ужасом, она развернулась и увидела, что к ней спешат четыре пары больших лакированных ботинок. Теперь она узнала, что такое настоящий, неподдельный ужас. Ей казалось, что она пытается открыть дверь машины, в которой она внезапно оказалась, под водой. До смерти оставалось всего несколько секунд.

— Еде пожар? — потребовал ответа первый полицейский со свистящим дыханием, схватив Мэдди за руку.

— По-моему, нам надо поговорить, — убеждающе произнес второй.

Мэдди решила, что такой фразой теперь полицейские заменяют формулу: «Попалась, идиотка!»

— Вы имеете в виду тихую, милую беседу, когда мне будут зачитывать мои права? Или когда я буду вас предупреждать, что мой папочка — полицейский комиссар? — несмело блефовала Мэдди.

— Я обыщу твои карманы. — До лица Мэдди донеслось дыхание с запахом хвои, пока очередная пара ботинок исследовала ее коллекцию использованных носовых платков, обгрызенных кусков моркови и пользованных сосок.

Третий полицейский наклонил голову набок и внимательно рассматривал Мэдди. На нем были очки, оптически увеличивавшие глаза.

— Как ваше имя?

Побледнев, Мэдди повернулась к нему на свинцовых ногах. Всегда нужно говорить правду, даже если для этого тебе нужно солгать, — этому ее научила жизнь с Алексом.

Полицейский почесал свой череп, похожий на купол собора Святого Павла.

— Нам придется забрать вас в участок.

Господи всемогущий! Какой ужасно знакомый диалог!

— Петронелла, — легко ответила она. — Петронелла де Уинтер.

— Я должен буду проверить по базе данных. «Дельта Танго», вызывает «493». Проверка личности. Прием. — Первый полицейский поглаживал свою бородку одной рукой и баюкал рацию второй. — Район Хакни, Райский проезд. Выборочный обыск, — ритмично выдавал он. — Де Винтер. Петронелла. Белая. Прием.

Вот и все. Она стояла в эпицентре бури ужаса. Когда Джек будет подавать на развод с матерью, этот случай будет первым, упомянутым в процедуре. Мэдди прижала его к себе, в то время как на ногах у нее вставали Гималайские горные гряды из гусиной кожи, а судьба складывала свои очередные сюрпризы в большой кулак, готовясь нанести ей очередной удар.

Тут ожила рация.

— Никаких упоминаний.

— Тогда свободна. Проваливай! — Восемь огромных полированных ботинок, как огромные лимузины, развернулись и удалились прочь. — Катись, пока я не передумал!

«Черт возьми!» — пронеслось в голове у Мэдди.

Страстно поцеловав коврик у двери Мамаши Джой, Мэдди воткнула свою праздничную свечку в котлету, напоминавшую формой теннисный мяч, и произвела оценку того, что у нее осталось от жизни. Психопатичная психологиня с комплексом неполноценности, полицейский дефектив, Большая Белая акула-процентщица, Любвеобильный Отец Алекс, Джиллиан с ее биологической часовой бомбой и четыре полицейских, которым она только что соврала и которые, вернувшись в участок, обязательно увидят плакат с ее фотографией и надписью «Разыскивается». Список ее преследователей постепенно становился длиннее, чем добрачное соглашение Трамп-Мэйплс. Неудивительно, что у нее состояние духа, как у «Титаника».

Мэдди попыталась посмотреть телевизор, но там показывали только фильмы «Три лица Евы», «Выбор Софии» и «Ребенок Розмари».

— С днем чертового рождения! — сказала она себе, содрогнувшись от неестественного вкуса мяса, подвергшегося обработке. Джек, нарезавший круги вокруг мебели, повернулся к ней и произнес свое первое слово.

Он сказал «папа».

Именно тогда Мэдди решила, что материнство не должно быть игрой для одного родителя. Пора было вводить в нее всю семью.

— Это шок! Это ужас! Необъяснимое явление! — Соня, «тепла весна» с пережженной химией, которая из насыщенного коричневого цвета перешла в серый, а потом снова в коричневый, хлопнулась в одно из обитых бархатом кресел Джиллиан.

— Этот старик, как его там, сегодня открыто проявил интерес к тому, как у нас включается посудомойка. — Проигнорировав предложенный Джиллиан бокал, она выхватила бутылку с вином и отпила прямо из горлышка. — И это произошло всего после каких-то десяти ничтожных лет семейной жизни.

Марион, «холодное лето», появилась на лестничном пролете.

— Уснул. Наконец-то, — произнесла она и включила детское переговорное устройство.

— А как твой муж? — спросила ее Джиллиан, протягивая бокал вина Марион. — Он помогает тебе по дому?

Та тоже забралась в кресло.

— Радость моя, да он сам всем занимается. Вот, вчера получила от него очередную записку: «Дорогая Марион. Я ушел со своим Персональным Тренером. Карбюратор прочистил, в посудомойку соль положил. Новое видео стоит в магнитофоне».

— Не может быть! — Это сказала появившаяся Гейл, «теплая осень», поправляя на ходу бюстгальтер для кормления грудью. Она тоже включила детское переговорное устройство. Теперь вся гостиная была уставлена пластиковыми коробочками с мигающими огоньками. — А ты что сделала?

— Посмотрела, что за фильм он взял напрокат. Оказалось, «Четыре свадьбы и одни похороны».

— Неужели ты не расстроилась? — осторожно спросила Джиллиан, не сумев скрыть свою заинтригованность.

— Расстроилась. Я уже его смотрела. — Марион затолкала кусок сыра в накрашенный рот. В прошлый раз была другая девица, да и эта скоро его выгонит. Точно, она это сделает, если ценит чистоту своей окружающей среды. У моего благоверного очень активный пищеварительный тракт. Из-за последствий сытного ужина я часто вынуждена ложиться спать в противогазе.

— А когда я выходила замуж, — заговорила Гейл, которая со сосредоточенностью ученого перебирала пальчиками с накрашенными ногтями орехи в миске, выбирая все кешью, — то мечтала о большой счастливой семье. Чтобы было не меньше шести детей. Через два года у меня появилось полтора ребенка, — она похлопала себя по выдающемуся животику, — и я уже готова вывесить белый флаг.

— Если тебя сейчас пугает эта мысль, — захихикала Соня, мать десяти-, восьми- и четырехлетки, по праву занимающая главенствующее положение в их матриархате, — то подожди, пока они научатся пользоваться звукозаписывающими устройствами!

Из одной из раций послышалось негромкое хныканье. Все три матери замерли в своих креслах и обменялись недовольными взглядами.

— Это не мой! — авторитетно заявила Гейл.

Марион сделала хороший глоток вина:

— Ну уж точно не мой.

— И не мой! — с неменьшей уверенностью заявила Соня.

— Вот бы и мой козел тоже завел интрижку, — с этими словами Гейл подложила под поясницу подушку. — Поверьте, девочки, брак — это основная причина возникновения неполных семей.

— Твой муж, наверное, тоже не помогает тебе по дому? — предположила Джиллиан, подливая вино в бокалы.

Соня хихикнула.

— Ты не заметила, что мужья почему-то все время простужаются именно по субботам? — Она взяла зубочистку в свои наманикюренные пальцы. — У моего старика такой обмен веществ, который просто требует, чтобы он проводил выходные в кровати с газетой.

— А если мой огнедышащий муженек и выведет куда-нибудь детей, — добавила Марион, — то у него обязательно проявится хроническая заложенность носовых пазух, из-за которой он не сможет понять, когда надо было сменить подгузник. И еще у него бывают приступы избирательной глухоты. «Ой, прости, дорогая, а что, разве ребенок плакал?» — передразнила она.

— Не говоря уже об избирательной амнезии, — Гейл занесла руку над своим бокалом, указывая на свой животик. — Он уже забыл, как ревновал к нашему первенцу. Я как-то сказала новорожденному: «Кто мамин самый любимый мальчик?», а мой муж недовольно ответил: «Вообще-то я!»

Из приемников снова раздался детский плач.

— Это твой, — заявила Соня, указывая накрашенным ногтем в сторону Марион.

— Нет, не мой. Это ее, — Марион кивнула выкрашенной хной головой в сторону Гейл.

— Это кошка, — парировала Гейл.

— В книгах сказано, что после рождения ребенка мужчины могут почувствовать, что их лишили привилегий, — быстро нашлась Джиллиан. — Там еще сказано, что таких мужчин надо…

— Немедленно кастрировать, — Марион откусила кусок сосиски, иллюстрируя свою точку зрения.

Гейл заерзала, стараясь устроить поудобнее свой живот.

— Мой красавчик со смрадным дыханием страшно хотел второго. Набросился на меня и сразу зарядил. У меня тогда даже еще швы не были сняты.

— А я думала, что дети сами по себе являются контрацептивами, — высказалась Джиллиан. — Мне казалось, что всякий раз когда муж с женой идут заниматься любовью, то обязательно заплачет младенец или в спальню зайдет малыш.

— Смажь вазелином дверные ручки, — посоветовала Гейл.

— Я пробовала, радость моя, — отозвалась Марион. — Все равно больно.

Один из радиопередатчиков икнул и ожил, тут же прекратив женское веселье. Все сначала напряглись, затем снова уселись на свои места.

— Подождем минутку, — зевнула Гейл, внимательно рассматривая свою кожу.

— Лучше пять минут, — лениво добавила Марион, целиком запихивая канапе себе в рот, чтобы не стереть помаду.

— Простите, — обратилась Соня к ближайшему приемнику, — но вызываемая вами мать сейчас находится вне зоны действия сети. Повторите вызов позже.

Матери за едой, смехом и разговорами не заметили, как закончились угощения, и стали бросать голодные взгляды на полупустые тарелки с овощами.

— Прошлый раз жизненно важный процесс для поддержания деятельности яичек произошел так «ловко», что он сместил диск позвоночника, — поделилась переживаниями Марион, задумчиво двигая челюстями. — Когда он ко мне подходит, я точно знаю, что через полчаса будут жертвы.

— Вот везучая бестия, — засмеялась Соня. — Мой драгоценный проявляет ловкость, только почесывая свою экзему. На прошлой неделе я надела нижнее белье от Джанет Реджер с латексными отстегивающимися вставками, накапала меду себе на живот и покрыла сахаром соски. Мой старик все это время продолжал читать «Телеграф». «Что ты сказала, дорогая? — передразнила она своего мужа. — Говоришь, я больше не обращаю на тебя внимания?»

— Я даже не заговариваю о внимании, когда он набрасывается на меня со словами: «Скорее, а то у меня там ванная переполнится!», — пожаловалась Марион.

— Или вместо завершающих ласк появляется с двумя чашками кофе… — добавила Гейл.

Женщины засмеялись со смешанным чувством удовольствия и горечи. Очнувшись, Соня обратила внимание на Джиллиан.

— А ты что скажешь? — поинтересовалась она.

— Хороший вопрос, — произнесла Джиллиан, открывая еще одну бутылку калифорнийского «Шардоне» и щедро разливая его по бокалам. — Я, ваша незамужняя подруга, отчаянно стремлюсь к тому, что вы все ненавидите.

— Ты называешь себя подругой? — засмеялась Соня с милой язвительностью. — Ты никогда не рассказывала мне того, что тебе рассказывали другие женщины под грифом «Совершенно секретно»!

— Ты хочешь детей? — спросила потрясенная Гейл. — Я всегда считала тебя карьеристкой, со всеми твоими цветовыми гаммами…

— В общем-то, именно поэтому я вас сюда и пригласила, — произнесла Джиллиан с одной из своих самых ослепительных улыбок. Пришла пора добывать пенис. — Мне тридцать семь лет, моя кожа теряет упругость, у меня седеют волосы и отвисают ягодицы. Добавьте к этому тот факт, что в Англии неженатых мужчин в три раза меньше, чем незамужних женщин, и вы без труда поймете, что мои шансы завести ребенка крайне малы. Я бы даже сказала ничтожны. Даже если я найду партнера, имитирующие эстрогены полютанты резко понижают количество активных сперматозоидов.

— «Эстро» — что? — озадаченно переспросила Гейл.

— Я могу потратить не один месяц на такого мужчину и только потом узнать, что нам нужно пройти курс лечения, чтобы забеременеть, но будет уже поздно, потому что нижним временным пределом для такого рода курсов является возраст тридцати пяти лет. Конечно, можно воспользоваться донорской спермой, но, девочки, все прекрасно знают, что к донорам спермы относятся не с той избирательностью, с которой следовало бы. Кроме того, в таких случаях возможны осложнения. Например, родители донора спермы могут подать в суд, чтобы получить право на посещение внуков, и так далее. Вы представляете? Именно поэтому, — Джиллиан сделала глубокий вздох и зигзагом преодолела расстояние между двумя полупустыми бокалами, — я подумала, что вы сможете одолжить мне своих мужей.

Все три гостьи Джиллиан вытаращили на нее глаза.

Соня резко сжала челюсти, и из ее канапе выстрелила струя майонеза.

— Одолжить тебе Рея? — задыхаясь, переспросила она.

— Моего Эндрю? — вторила ей Марион.

— Ты хочешь от Джастина ребенка?! — вздрогнула Гейл, жадно глотая «Шардоне», от которого раньше отказывалась.

Мужья, которых до этого момента называли не иначе как «козел», «старик» и «огнедышащий», внезапно обрели имена, положительные качества и даже нимбы.

— Ну да. Поэтому из всех своих клиенток я выбрала именно вас троих. Пока я вас слушала, у меня сложилось впечатление, что ваши супружеские отношения претерпевают распад. Конечно, я могу за это заплатить.

— И кого именно ты имела в виду? — спросила Марион ужасающим шепотом.

— Всех троих, — спокойно ответила Джиллиан. — Это увеличит мои шансы, вам так не кажется?

Самая молодая женщина посмотрела на Соню в поисках намека на то, как ей реагировать на это предложение. Похоже, назревала вспышка гражданской морали и сознательности.

— Это неслыханно! — взорвалась Соня. — Как ты могла о таком попросить?

— Каким чудовищем ты считаешь моего Джастина? — негодовала Гейл, отползая подальше от Джиллиан.

— Мы с Эндрю серьезно относимся к браку! — разорялась Марион заодно и от лица своего генитально невоздержанного мужа.

Дружеские отношения в стиле Роберта Максвелла рушились на глазах. В ледяной тишине из одного из динамиков донеслось детское хныканье.

— Это мой! — вскочила беременная Гейл.

— Это мой! — провозгласила Марион, преодолевая две ступеньки разом.

— Это мой! — вторила ей Соня, не отставая.

Джиллиан упала на низкую тахту. «Ну что ж, разговор удался», — подумала она. Как прыжки с шестом Марлону Брандо. Переживая упадок сил, она с трудом различила звонок в дверь.

На ступенях стояла растрепанная тень, которая сунула в руки Джиллиан какой-то сверток и сама проскользнула в дом без приглашения.

— Как ты думаешь, еще не поздно сложить с себя обязательства? — спросила тень.

— Мэдлин! — в растерянности пролепетала Джиллиан и неожиданно для себя начала задыхаться. — Должно быть, это чертов лобковый волос, — с трудом произнесла она.

— Чем ты занималась? — подколола ее Мэдди уже на полпути к гостиной. — Неужели йогой?

— Ха-ха, два раза, — отозвалась Джиллиан, закрывая дверь. — Это то, что я не доела с прошлого вечера.

— А, типичный ужин в стиле Милтон-Кейнс.

— Как ты должна понимать, я пытаюсь забеременеть.

Теперь пришел черед Мэдди задыхаться. Джек, который до этого момента спал, проснулся и вздрогнул. Теперь он лежал без движения, смотря вокруг во все глаза.

— Дорогуша, последние четыре месяца, с тех пор как ты… — Джиллиан пронзила Мэдди уничтожающим взглядом в наказание за неслыханное предательство, — меня покинула, я занимаюсь поисками ИО.

— ИО? — Мэдди положила Джека и стала стряхивать плащ.

— Искусственного Осеменителя.

— Что? — переспросила Мэдди, приканчивая оставшиеся после гостей закуски. — Как? Просто подходишь к мужику и говоришь: «Привет! Не сделаете ли вы мне ребеночка?» Расскажи все подробно. Не упускай ни одной генитальной дел али.

— Ну сначала были всякие службы знакомств, потом объявления. — Джиллиан раскрыла Джека и заквохтала над ним, умиляясь произошедшим переменам. — Я применила все известные женские хитрости. Меня можно было соединять прямой линией с Доктором Рут.

— Ты же знаешь, что никогда не сможешь забеременеть, если будешь к этому стремиться, — сказала Мэдди в перерывах между бутербродами. — Я скажу тебе, что ты должна делать. Запланируй себе отпуск на месяц, оплати его заранее, включая погружения под воду. Купи крошечный купальник от Ива Сен-Лорана. Поступи на работу, о которой всегда мечтала, например лаборантом в рентгенографический кабинет. Пройди программу подготовки космонавтов, и я тебе гарантирую, — Мэдди поудобнее устроила свои длинные конечности на диване, — ты обязательно забеременеешь.

Джиллиан прижимала Джека к груди, восторженно фыркала и ворковала над ним.

— Что это мы все о тебе да о тебе, — надулась Мэдди. — Давай поговорим обо мне.

— Прости, дорогуша, — Джиллиан посадила Джека на колено и стала его покачивать со счастливым видом. — Так как у тебя дела?

— Замечательно. Я и мой камень как раз собираемся предпринять автобусную поездку к Темзе.

— Почему? Что случилось? — Джиллиан одной рукой умело налила Мэдди вина.

— Я сбежала из дома, — тихо сказала Мэдди. — Ты была права, Джил. Я… мне не справиться.

— Ты со всем справишься, дорогая. К этому прост о надо привыкнуть. За то время, которое я провела с Джеком… знаешь, наверное, просто материнство делает тебя более сбалансированным человеком.

— Да, в совершенно неуравновешенном мире. Ты не присмотришь за ним, пока я поговорю с Алексом?

— Боже мой, дорогуша! Отчаянное желание матери поговорить с кем-нибудь, у кого не течет нос, понятно и трагично.

— Я собираюсь отдать ему ребенка, Джил.

Искусно выщипанные брови Джиллиан поползли вверх.

— Что ты собираешься сделать?

— Понимаешь, Алекс богат и стабилен, у него хорошие связи. Джек будет расти счастливым и подготовленным к жизни…

— Он вырастет и напишет чудесную книгу о Папе.

— Его жизнь будет гораздо легче, если он будет жить со своим отцом.

— Мэдди, — настойчиво перебила ее Джиллиан. — Я понимаю, что вела себя неслыханно собственнически, но сейчас это уже позади. Я рожу собственного ребенка, и мы вырастим их вместе…

— Как? На какие деньги? Сколько у тебя осталось времени жить в этом доме? Пока хозяин не выгонит? Мне придется продавать себя бездомным с Кингз-Кросс, только они вряд ли на меня польстятся из-за моих растяжек на коже. Нам придется есть жуков, шашлыки из крыс и собачьи консервы. Мы будем жить в картонной коробке под железнодорожным мостом, и Джек вырастет чахлым и больным пневмонией и будет меня ненавидеть.

— Мэдди, как ты можешь вот так взять и отдать своего ребенка? Что ты ему скажешь? Что у тебя «переходный возраст»? Что в твоей жизни просто настала «такая фаза»?

— Джиллиан, я уже все решила. Нам пора прекращать думать о себе и быть эгоистами. Так будет лучше. Для Джека. Ты сама поставь себя на его место. Где бы ты захотела жить? — Убеждая Джиллиан, Мэдди надеялась убедить себя.

Женщины в мрачном молчании посмотрели сначала друг на друга, потом на Джека, который со счастливым видом мусолил деснами картонный подстаканник.

Неожиданно тело Джиллиан начало трястись от сдерживаемого смеха. Правда, такому типу смеха больше подходила обитая чем-то мягким комната и смирительная рубашка.

— В чем дело? — мрачно спросила Мэдди.

— Так, ничего. Я просто подумала, что это — настоящий женский парадокс. Все женщины, имеющие детей, которых я знаю, ходят в гости к своим подружкам и рыдают о том, что, если бы у них не было потомства, они могли бы оставаться настоящими женщинами. А все женщины, у которых детей нет, рыдают о том, что для того, чтобы стать настоящими женщинами, им необходим ребенок.

— Ну да. Это только кажется, что на газоне другой женщины трава зеленее. На самом деле она накрыла его пластмассовым ковриком с «травкой».

Они слегка улыбнулись друг другу, неловко чувствуя себя из-за пикантности обстоятельств своего воссоединения.

— Я скучала по тебе, старушка, — призналась Джиллиан.

— Да, я тоже.

Момент, потенциально опасный объятиями, был нарушен цокотом каблучков по ступеням. Шквал разноцветных шарфиков и плащей, переносных кроваток и детских сумочек ворвался в гостиную. Плотная группка с высокомерием схватила свои переносные детские рации и удалилась в коридор, неся с собой спящих закутанных младенцев.

— Извращенка! — прошипела на прощанье Соня.

Джиллиан подняла Джека в воздух:

— Зато какой результат! Дорогуши!

Жизнь полна унизительными событиями. Например, вы писаете в туалете в поезде и дверь внезапно открывает мужчина, отправляя вас в бреющий полет. Весы, которые говорят ваш вес вслух. Вы спрашиваете подругу, когда она ожидает появления ребенка, а она отвечает, что не беременна. Устраняя растяжки в смешанной группе по аэробике, вы обнаруживаете, что у ваших трико на промежности дырка. Все эти переживания вызывают прилив крови к лицу, но ни одно из них не сравнится с тем уровнем унижения и позора, которое вы переживаете, признавшись своему врагу в том, что были не правы.

Мэдди позвонила Алексу на Би-би-си. Его новая секретарша, сбитая с толку настойчивостью Мэдди, открыла тайну местонахождения частной клиники. Мэдди была удивлена волной сочувствия, поднявшейся в ней к Алексу, когда узнала о том, что тот госпитализирован. С каждым шагом она неслась по Харли-стрит все быстрее. Ее проводили в обитую плюшем комнату, украшенную нежно-розовым цветом на манер кондитерской. Там, в белом больничном одеянии на кровати восседал отец ее ребенка, прикрыв лицо номером «Таймс».

— Только не заставляй меня проглотить собственные слова, ладно? — с ходу начала она. — Только подумай, сколько там калорий!

— Что та… Ох, нет. — Газета упала на его колени. — Только не это.

— Что случилось с твоими волосами? — По его черепу зигзагом шла линия желтых проплешин.

— А, это. — Его рука инстинктивно взметнулась к голове. — Маленькая катастрофа. Неудавшаяся попытка осветлить волосы, чтобы не бросалась в глаза седина. Это идея Пет. — Тут он замялся, подыскивая правильное слово. — Теперь мне потребуется реабилитационная процедура, которая называется, кажется, «обратное выметывание».

Мэдди попыталась скрыть свое веселье, но оно прорвалось взрывом сдавленного смеха.

— Похоже на пробежку голышом по футбольному полю, причем спиной вперед.

— Тебе-то хорошо, — обиделся Алекс, тут же принявшись себя жалеть. — Тебя еще не тронуло время. На самом деле сейчас, когда ты стала матерью, все время в твоих руках. Я так тебе завидую, что ты сидишь дома и не обязана ходить на работу! Работа очень старит, знаешь ли…

Мэдди подумала о часах, проведенных на кухне за протиранием пюре и приготовлением котлеток, и глубоко вздохнула. Люди всегда спрашивают новоиспеченных мамаш о том, когда они планируют снова выйти на работу. Выйти? С точки зрения Мэдди, суть материнства заключалась в том, чтобы спокойно ждать, пока работа до тебя доберется сама.

— Так какие «слова» ты собиралась переваривать, Мэдлин? Может быть, проделаешь эту процедуру по ускоренному сценарию, «навынос»?

Мэдди смотрела на лежащего перед ней Алекса, с гибкими загорелыми руками и ногами поверх белых простыней. Она почувствовала, как ее тело пронзило острое желание. Ее больше не удивляла ее любовь к нему Алекс, без сомнения, был очень сексуальным мужчиной. Проблема состояла лишь в том, что он об этом знал и не стеснялся этим пользоваться. Мэдди измученно вздохнула.

— Я пришла, чтобы сказать тебе… — это предложение оказалось самым сложным из всего, что ей приходилось произносить за свою жизнь, — что ты можешь забрать Джека.

Тот факт, что она внезапно услышала, как мужчина в соседней комнате подстригал волосы в носу, навел Мэдди на мысль, что она оказалась в атмосфере, которая была ей известна под названием «неловкое молчание».

— Ну? — спросила она и тронула его за руку.

Там, где их кожа соприкоснулась, ее охватил жар.

— Я… я не могу.

— Все дело в операции? — деликатно спросила она.

Мэдди никогда не могла находиться рядом с ним без того, чтобы каждая молекула ее крови не начинала вибрировать и накаляться от страсти. Сердце учащенно забилось. Еще немного — и их придется размачивать, чтобы разъединить.

— Да-да. Все дело именно в этом.

— Что с тобой? — прошептала она, тая от внезапного прилива нежности.

— Это очень серьезно, Мэдди. Смертельно опасно. Я не хочу вдаваться в детали. Я должен быть сильным! — Он смело улыбнулся ей.

В распахнувшуюся дверь вошла медсестра, катя перед собой тележку с лекарствами.

— Дрейк, Александр, — механическим голосом прочитала она из блокнота. — Лицевая и абдоминальная липосакция, минимальная замена волос и подтяжка век. Доктор Бреннан, все правильно?

Алекс лениво кивнул опустившейся головой. Мэдди обожгла его злобным взглядом.

— Ах, — произнесла она с демонстративным сочувствием, — это действительно очень серьезно. И очень опасно для жизни.

— Ладно-ладно. Дело в том, Мэдлин… — Алекс замолчал, пока медсестра намыливала ему живот, задрав его пижаму. — Мне он не нужен.

— Что?

— Ты и так уже выпила много моей крови. Знаешь, как Петронелла тебя называет? Наследницей Дракулы! А теперь ты пришла за добавкой гемоглобинового коктейля!

— Но ты же сам сказал, что будешь для него лучшим родителем! Что ты лучше меня сможешь поставить его на ноги!

— Я просто хотел тебя наказать. Боже мой! — вскричал он, когда увидел, что медсестра наклонилась над его животом с лезвием в руках. — Это что, так необходимо?

— За что?

— За то, что ты меня отвергла.

— Это было почти год назад. Александр, ты можешь быть на пятьдесят лет старше своего сына, но ума у тебя не больше, чем у него. Лицевая липосакция?

— Подбородок, шея и веки. Исключительно по профессиональным мотивам. Нельзя недооценивать влияние вида молодого лица при личном контакте с электоратом.

— Овчинка косит под богатый мех.

— Он делает это ради меня, — прозвучал такой слащавый голос, что его можно было бы подавать в кондитерской. Мэдди обернулась и увидела, как сквозь раскрытые двери своей танцующей походкой входит Петронелла. — Правда, дорогой? — Она сначала бросила торжествующий взгляд на Мэдди и лишь потом с заботой посмотрела на Алекса. — Чтобы хорошо выглядеть в день нашей свадьбы.

На стене гостиной Джиллиан висела цветовая палитра, разделенная на четыре сектора с отдельными названиями.

— Теперь давайте посмотрим, какой у вас природный цвет, — объявила Джиллиан официальным, но дружелюбным голосом экскурсовода. Стерев с лица женщины невыразительную косметику, Джил усадила ее перед хорошо освещенным зеркалом и стала пристально вглядываться в ее лицо. Мысленно она отнесла свою клиентку к богатому полю деятельности, для которого будет мало коррекции какого-то одного конкретного недостатка. Нет ничего более жестокого по отношению к женщине, чем яркий свет и внимательный взгляд, но процедура разрушения самоуверенности клиента была ключевым моментом в работе консультанта по цветам.

Издавая множество звуков вроде «гммм» и «ага!», с помощью которых Джиллиан создавала себе образ знающего и опытного специалиста, она обернула клиентку в белую простыню и продолжила прикладывать к ее болезненному, желтоватого цвета лицу таблички с различными оттенками.

— Теплая зима, — наконец объявила Джил, авторитетно чеканя согласные. Она открыла свой «восстанавливающий красоту бальзам» и начала срочную реанимацию кожи лица клиентки. — Обратите внимание на разницу.

Женщины обычно так радуются возвращению своего нормального облика, что с готовностью верят в волшебство косметолога-консультанта, чудом вернувшего им их красоту. Тот факт, что Джиллиан просто нанесла на их кожу полкило крема, обычно остается незамеченным.

— Мне нужна одежда, на которой не видно грязи, — проявила инициативу клиентка с чуть преувеличенной любезностью. — Чтобы возиться с ребенком, и все такое.

— Ах, у вас есть ребенок? — спросила Джиллиан, окутав жертву бирюзовым цветом. Сделав шаг назад, она ахнула, прижав руку ко рту, будто обнаружила восьмое чудо света. — Как много говорит этот цвет!

— О да. Он мне идет. А вы? — спросила клиентка, проявляя умеренный интерес.

— Никакого терракотового, — заявила Джиллиан, — красно-коричневого или кирпичного. Никогда, ни при каких обстоятельствах! Я — крестная мать. Крестник спит наверху.

Она поднесла к лицу клиентки кусок ткани яркого, режущего глаз аквамаринового цвета и радостно закивала.

— Ползает?

— В основном, задом наперед. А пастельные цвета для вас — яд.

— Где он? Я бы хотела его увидеть. Вы не будете против? — настаивала клиентка.

Джиллиан засветилась от гордости.

— Дорогая, разве За За Габор станет отвергать предложения руки и сердца! Нет ничего, что бы мне хотелось больше этого… разве что хороших продаж…

В улыбке женщины появилось облегчение, даже нежность.

— Мой ребенок так смешно ерзает на попе…

— Похоже, он просто умеет нащупывать почву любыми доступными способами! — поддержала беседу Джиллиан. Она вошла в детскую, вынула Джека из кроватки, не ведая о том, что жизнь скоро сыграет с ним ту же самую шутку.

— Можно я подержу его? — просила Холодное Лето густым, масляным голосом.

— Конечно, — согласилась Джиллиан, уже прикидывая в уме, на что потратит заработанные пятьдесят фунтов.

Ребенок радостно играл с кошачьим бантом, фривольно свисавшим с шеи женщины.

— Ради бога, Алекс! — в ужасе взмолилась Мэдди. — Девушка Из Прогноза?

— А что в этом, типа, плохого? — ощетинившись, потребовала ответа Петронелла.

— Да так, ничего. Просто уж лучше жениться на тележке из супермаркета. Она хотя бы знает, кто ее хозяин.

— Мы торопим события, — Петронелла запечатлела собственнический поцелуй на вспотевшем лбу Алекса. — Из-за ребенка.

Она с тем же успехом могла вытолкнуть Мэдди из самолета с чугунным парашютом.

— Что?

— Мы, ну вы понимаете, беременны… — И она похлопала себя по впалому животу.

— Сестра, — с деланным спокойствием обратилась Мэдди к медсестре. — Когда начнется операция по имплантации волос мистеру Дрейку, пожалуйста, выложите импланты в форме слова «ублюдок». А что же будет с Джеком? — взмолилась она.

Алекс посмотрел на Петронеллу, потом беспомощно взмахнул руками. Мэдди повернулась к Девушке Из Прогноза.

— Правда, странно? Мужчин среднего возраста внезапно одолевает неудержимая тяга к размножению! Он бросил свою жену ради меня. Бросил меня ради тебя. Готова поспорить, что через год ты уже будешь проверять его расческу в поисках волос, которые ему не принадлежат, и носить его вещи в химчистку, чтобы без свидетелей проверить содержимое его карманов, и читать его декларации, чтобы найти там такую формулировку трат, как «ужин на двоих».

— Я воспитан с представлениями о том, что брак — это священные узы, — возмутился Алекс, вытягивая губы, чтобы не испачкать их пеной для бритья. — Моя связь с тобой была помрачением рассудка. Взаимным помрачением рассудка. — Он задумался, подбирая правильные слова. — Лебединая песнь сексу.

— Да, а Джек стал нашим птенцом, — подхватила Мэдди.

Медсестра посмотрела на часы. Распахнула дверь и покатила кровать в сторону холла.

Мэдди схватилась за другой край кровати.

— Зачем ты это делаешь, Алекс?

— Чтобы остаться молодым, — сказал он с убежденностью политика.

Мэдди поняла, что он действительно мог стать хорошим политиком, потому что обладал неограниченной способностью к самообману.

Петронелла с раздражением рванула кровать вперед.

— Алекс, это кризис среднего возраста. Женщины в таком возрасте воруют в магазинах и испытывают приливы, — Мэдди снова дернула кровать на себя, скрипя подошвами обуви по линолеуму. — У мужчин другие симптомы: вступление в брак с нимфеткой, покупка «порше»…

— Ах, нимфетка! — Лицо Петронеллы исказил приступ ярости, как облачность на карте, которую она показывала в своих прогнозах. — Кто-нибудь, типа, вызовите охрану!

— Они так и рекламируют «порше», — продолжала Мэдди. — Мол, создан для того, чтобы провезти вас через кризис среднего возраста. Как новенького… и еще пластическая хирургия.

Алекс внезапно показался ей таким опустошенным и маленьким… Выражение его лица не отличалось от рыбьего, то есть головы того карпа, который лежал на куске льда в гастрономическом отделе универмага «Харродз». Гнев Мэдди превратился в какую-то абстрактную жалость. Она испытывала сентиментальную нежность к Алексу, похожую на чувства к Англии, запечатленной на почтовых открытках, ради которой она приехала сюда, чтобы убедиться в том, что ее такой больше не существует.

Кровать подъезжала к объявлению, которое Мэдди в ее состоянии показалось смешным. «Только для медицинского персонала. Дверь снабжена тревожной сигнализацией». Мэдди подумала: «Я тоже». Она схватила Алекса так крепко, что сквозь накрахмаленную ткань ощутила проступившие позвонки.

— Алекс! — умоляла она. — Не делай этого!

— Охрана! — разнесся крик по коридору.

— Алекс, ты мне нужен, — лились слова изо рта, напоминавшего раскрытую рану. — Пожалуйста, помоги мне.

Петронелла оттолкнула медсестру прочь и покатила Алекса навстречу его злой и неминуемой судьбе.

— Я прошу тебя только об одном: сделай ему обрезание, — сказал Алекс печальным, смиренным голосом. — В конце концов, я же был обрезан.

— Да, — мрачно согласилась Мэдди, — только после операции они выбросили не ту часть.

Она внезапно с прискорбием поняла, что Алекс оказался пустышкой. Но ее непреодолимо тянуло к нему, как астронавта затягивает в черную дыру.

Возле лифтов раздался шум. Мэдди сначала не узнала фигуру, вторгшуюся на территорию больницы, потому что она бежала. Единственное в этой жизни, за чем когда-либо бегала Джиллиан, — это репутация.

— Джек! — задыхаясь, кричала она, налетев на кровать Алекса, которая врезалась в тележку с лекарствами и обдала Петронеллу взрывом разноцветного конфетти из таблеток.

Внутри у Мэдди все сжалось и задрожало, когда она увидела пепельно-бледное лицо Джиллиан.

— Она забрала Джека!

Мэдди судорожно вдохнула, чувствуя, как в ее легкие входит пустота.

— Что? — она схватила Джиллиан за худенькие плечи. — Кто?

— Эдвина Хелпс.

Наблюдайте за своим ребенком. Пусть он смотрит в ваши глаза и ничто из окружающего мира не сможет отвлечь вас друг от друга. Никогда не бросайте его в незнакомых ситуациях.

Пенелопа Лич. Снаряжение для ребенка.

Джиллиан несвойственным для нее папским жестом бросилась наземь и поцеловала мостовую рядом с аллеей в Сохо.

— Кто-нибудь, ущипните меня! Какое же это блаженство — вырваться из пригорода!

— Джиллиан, ради бога! — зашипела на нее Мэдди, натянутая как струна. Как только она потеряла Джека, все ее материнские инстинкты вернулись к ней с сокрушающей силой.

— Мэдди говорила, что ты любишь это место. — Пока Мэдди и Джиллиан играли в игру «найди полицейского», Мамаша Джой просовывала проволочную вешалку вдоль стекла с пассажирской стороны старой немощной машины Руперта Перегрина.

— Продавщица из магазина в Милтон-Кейнс спросила меня, не собираюсь ли я у них поселиться. А я ей говорю: «У вас манго бывает круглый год?» А она мне: «Манго?» А я ей: «Именно!»

Свет в офисе Перегрина на втором этаже погас как раз в тот момент, когда Мамаше Джой удалось подцепить замок на двери.

— Джиллиан! Садись!

Мэдди и Джиллиан скользнули в липкую темноту на тошнотворно грязные темные сиденья и замерли в ожидании звука поворачиваемого ключа в замке зажигания. Сарафанное радио разнесло последнюю новость о том, что одна из пожизненных заключенных в Холлоуэй забеременела и главным подозреваемым был Перегрин.

Когда адвокат втиснул в пространство между рулем и сиденьем свой живот, который можно было измерить только циклопическими величинами, машина резко осела налево. Копируя действие, так часто показываемое в бесконечных полицейских сериалах, Мэдди взяла в руки предмет, который адвокату должен был по ощущениям показаться пистолетом, а на самом деле был детской чашкой с носиком, и прижала его к основанию покрытого перхотью черепа Перегрина. Джиллиан наклонилась и выдернула ключи из замка зажигания.

— Двина забрала Джека! — От горя голос Мэдди отказывался ей повиноваться и звучал так низко и скорбно, что она сама его не узнавала.

— Так, так, так, — произнес Перегрин с отвратительным высокомерием. — Как богата жизнь сложными ситуациями!

Мэдди сильнее воткнула носик чашки Джека в синеватые складки его шеи.

— Если ты мне не поможешь, я дам против тебя показания. «Ах да! Совместная работа под его началом, вернее, под его концам была так приятна, Ваша Честь! Он очень углубленно относится к своей работе!»

— Неужели? А я думал, что бегство из старой доброй женской тюрьмы вряд ли придаст достоверности подобному свидетельству… Ах, ну что же я могу об этом знать. Я ведь всего лишь адвокат, — пожал плечами Перегрин, нисколько не утратив своего скабрезного настроения.

— Слушай ты, косоглазый пьяница-импотент…

— Я вижу, ты так и не научилась пользоваться родной речью. Такого явления, как мужчина-импотент, в природе не существует, — язвительно заметил он. — Есть только ущербные женщины.

Здесь уже требовалось подкрепление. Мэдди кивнула, и Мамаша Джой молнией метнулась из тени и ювелирно точно разместила свое тело на сиденье рядом с язвительным адвокатом. С презрительным безразличием Перегрин попытался открыть свою дверь.

— О-о, по-моему, ты чуток торопишься, — колыхнулись веселой волной подбородки Мамаши Джой.

— Это ты зря, тем более что у нее в кармане сидит одна знакомая кошечка, — добавила Мэдди с торжеством.

Мясистое лицо Перегрина осунулось.

— Вы захватили Трюфеля? — медленно спросил он.

Мамаша Джой вытащила на свет раскормленный пушистый комок, держа его вне досягаемости Перегрина. Кот душераздирающе мяукал. Его хозяин вспотел и задергался.

— Ну? — спросила она, растягивая кошачью шею так, будто собиралась ее свернуть.

— Я не хотел! — проблеял он.

— Чего не хотел? — потребовала Мэдди.

— Это заложено на генетическом уровне. Примитивный инстинкт самосохранения…

Мамаша Джой плотнее сжала горло кошки.

— Но некоторые психологические обстоятельства стали складываться неудачно… и у меня появилось неожиданное желание сменить род занятий, — лепетал он, с трудом переводя смрадное дыхание. — И место работы, где-нибудь во влажном климате, с коктейлями с зонтиками в пастельных тонах… А мисс Хелпс помогает мне, финансируя мой… досрочный уход на пенсию. Мне всего лишь пришлось составить пару фальшивых бумаг на усыновление.

Из груди Мэдди исторгся мучительный крик. На ее лицо опустилась тень, как жалюзи на окно.

— Для кого? — Ее голос дребезжал и рвал горло. Ей было больно произносить эти слова. — Когда? Где?

— Ее племянница встречает их сегодня вечером. Новозеландская девица совершает традиционное турне по Европе. Передача, по-моему, состоится завтра. Шкурный интерес, замаскированный под великодушие.

— Это у тебя сложности с родным языком! — взвыла Мэдди.

— Говори-ка попонятнее, чтобы я могла разобрать, что к чему! — Яркие кошачьи глаза недобро уставились на Мамашу Джой, когда та еще сильнее сжала пальцы.

— Эта услуга, кажется, стоила десять тысяч фунтов.

Все три женщины не смогли сдержать возгласов изумления.

— Приятная пара. Муж занимается рекламой.

Мэдди изо всех сил старалась подавить слезы и слабость.

— И что нам с тобой сделать? — спросила его Мамаша Джой, потрепав за дряблую щеку. — Может, мне тебя изнасиловать?

— Нет! — взвизгнул Перегрин.

— Это ты говоришь «нет», — пренебрежительно отозвалась Джиллиан. — А что имеешь в виду на самом деле?

— Пожалуйста, не сомневайтесь, наш разговор останется исключительно между нами, — запел он в стиле «Юрай Хип». — Мы с Трюфелем как раз через неделю-другую собирались удалиться на свою гасиенду, но мы можем отправиться туда и пораньше. Может, даже сегодня. Зачем становиться рабом самообладания?

Мэдди заревела. И действительно, зачем? Ее кулак опустился на голову Перегрина еще до того, как она поняла, что он был занесен.

Их наскоро придуманный план был очень простым. Он был выношен и высижен за горячим шоколадом в зловонной гостиной Мамаши Джой. Джиллиан сопротивлялась. Она считала, что взламывать чужое жилище и проникать туда было гораздо страшнее, чем сидеть дома в тот момент, когда к тебе проникают. Человеку, в дом которого вломились, нужно было лишь беспокоиться о том, как бы вор не пропустил семейные драгоценности, которые уже стали ненавистны и слишком дороги с точки зрения оплаты страховки. Вору же, с другой стороны, надо было попытаться не наколоться на острые шипы ограды, не зажариться на электрическом токе, не попасться на зуб ротвейлеру и на глаза скрытой камере наблюдения. И при всем этом не иметь возможности поправить прическу. Джиллиан называла такое состояние души и волос «Мочалка» или «Прощай, прическа». И потом, представьте глубину внутренних переживаний, если в этот момент вор обнаружит стрелку на колготках, надетых на его голову!

Джиллиан была спасена от суровых жизненных испытаний появлением Спутника. Когда Мамаша Джой пригласила ее в гостиную, Мэдди была удивлена кротким выражением глаз их гостьи и смиренно ссутулившимися плечами. Вырванная из тюремного окружения, она напоминала летучую мышь на дневном свете. Ее лицо, раньше носившее хищное выражение, теперь было пугающе покорным. Ее волосы из воинственно фиолетовых превратились в длинные плети невыразительного цвета. Браслет вокруг тощей лодыжки делал ее и вовсе похожей на ощипанную курицу.

— Какого черта она тут делает? — взвизгнула Мэдди. С каждой уходящей минутой она заводилась круче тайваньских часов.

— Она разожжет для нас огонь. — У Мамаши Джой возникло горячее желание выкурить Двину из ее дома с помощью поджога в ее офисе. Мэдди, пользуясь фальшивыми документами, добытыми с помощью рецепта блюд из кошачьего мяса авторства Мамаши Джой, которые оказали незабываемое воздействие на Перегрина, выкрадет своего ребенка у новозеландцев.

— Почему ты собираешься это сделать? — подозрительно спросила Мэдди. — Разрази вас всех гром! Ты что, снова пытаешься залезть ко мне в трусы?

— Чево? Да я просто хотела, чтобы ты все для меня записала, больше ничего…

— По-моему, ты неправильно ставишь ударение.

— Да нет, на бумаге. Историю моей жизни, — произнесла Спутник, полностью выходя за рамки своего стереотипа. — Понимаешь, я не умею писать.

— Погоди. Ты хотела, чтобы я записала твои мемуары?

— Эта корова, Тоня Хардинг, потом Эмми Фишер и Джои Боттафоуко. Эти Менендез Бруверз, ну те, что убили своих родителей. По рассказам этих умников сняли фильмы. Кто сказал, что за преступления не платят? Поэтому я подложила тебе шоколадку, чтобы было чем тебя зацепить.

«Раньше заключенные мечтали о свободе, — подумалось Мэдди. — Теперь они мечтали о фильмах и авторских правах на книги об их жизнях. „Как убить друзей и повлиять на идиотов“. Замечательно!»

— Ты хочешь сказать, что не собиралась заниматься со мной сексом?

— Черт, нет! С такой тощей задницей, как ты?

— А зачем тогда хочешь помочь сейчас? — Мэдди продолжала допрос с враждебностью, которой больше не испытывала.

Спутник ковыряла носком своего кеда дырку на линолеуме.

— Если все плохо кончится, ты снова угодишь за решетку.

Мэдди смотрела, как Спутник царапала прыщи, которые были и без того ободраны, так что у нее быстро пошла кровь. Ее тусклые глаза метались из стороны в сторону.

— На зоне все меня знают, — тихо сказала она. — Там я величина. А тут — пустое место.

В комнате повисла грустная тишина, пока женщины впитывали в себя эту горькую истину. Она могла выжить только в атмосфере детских домов и исправительных центров.

— Господи милосердный, девочка! — Мамаша Джой хлопнула себя по колонноподобным бедрам. — Позволь ей сделать это.

Приняв молчание Мэдди за согласие, Спутник неожиданно переполнилась и зафонтанировала энергией, как девушка из рекламы тампонов. Подобно бойцу, готовящемуся к битве, первым делом она побрила голову.

Наблюдая за энергичными приготовлениями Спутника, Мэдди заставляла себя сохранять спокойствие. Она должна будет попасть в дом Эдвины Хелпс, быть убедительной и внушающей доверие, как настоящая Носительница Шарфа, и спасти Джека. Она не должна громить жилище Двины с помощью бензопилы. Как не должна дожидаться ее в засаде, чтобы изрешетить из автомата. Она может налить жидкость для депиляции в шампунь своей врагини, но только если у нее останется для этого время. И ничего больше.

— Что случилось с твоим зубом? — Когда Мэдди спустя пару часов встретилась с Мамашей Джой в парковой зоне района, в ее улыбке не хватало знакомого блеска.

— Ничего, девочка. Когда все наладится, я вставлю себе новый. — Широкий взмах руки продемонстрировал результат продажи бриллианта — ярко-желтый «фольксваген-жук», припаркованный рядом с фонарным столбом, покрытым граффити. Машина была настолько дряхлая, что ее не стал бы страховать ни один агент. В лучшем случае они дали бы ее хозяину «Набор для выживания». На наклейках на заднем стекле было написано: «Мой второй муж — племенной жеребец. Мы живем вместе ради кошек. Улыбайся — это второе и лучшее применение для твоих губ!»

Мэдди показалось, что наклейки — это единственная сила, удерживающая машину в собранном состоянии.

— Настоящая машина для бегства, — ухмыльнулась Мамаша Джой.

— Скажи, обязательно было покупать транспортное средство, у которого из-под капота пышет пламя? — спросила подавленная Мэдди. У нее было отвратительное настроение. Мало ей было сажи и копоти, плотным слоем покрывавших квартиру Мамаши Джой («Это не пыль, — как-то сказала она, проведя пальцем по шкафу, — это пахотный слой!»), так теперь Мэдди предстояло забраться в машину с надписями на наклейках, с которыми она была решительно не согласна. — Ты же понимаешь, что я погублю остатки своей репутации.

— Репутация все равно что девственность — просто еще одна ноша, которую ты тащишь на своем горбу. У нас в первый раз будут пульсирующие щетки, — восторгалась Мамаша Джой. — О да! Я посмотрю мир!

Мамаша Джой села за руль, а Джил стала навигатором, пользовавшимся уникальной техникой чтения карт, которой до нее пользовались миллионы выпускниц пансиона благородных девиц.

— Один ноготь прямо, до красной точки, потом свернуть налево.

Они высадили Спутника, светящуюся, как безумный херувим, недалеко от офиса Двины. Мэдди вышла рядом с домом в Хайгейт, адрес которого дал им Перегрин.

Морозный воздух ударил ее как кулак Было холодно, как на беломедвежьем полюсе. Мэдди не могла поверить в то, какой готический оттенок приобретают все события. Лучшей точкой наблюдения за Двиной было заросшее кустарником кладбище Хайгейт. Мэдди, маневрируя между замерзшим собачьим дерьмом, добралась до кривого могильного камня и спряталась за ним. Ей показалось, что она сидит в сыром рту человека, страдающего каким-то стоматологическим заболеванием, и до боли в глазах пытается что-то разглядеть в густом тумане. Ветви над ней царапали воздух. Тусклый свет зари тронул розовым свинцовые облака. Внизу, в серовато-синем свете перед ее глазами раскинулся унылый и пустынный Лондон. Что-то коснулось ее в темноте. Сердце тут же скакнуло к горлу. Она еще не успела закричать, как тень замурлыкала. Мэдди посмотрела вниз и увидела оголодавшую кошку, вытанцовывавшую менуэт возле ее ног.

На рассвете, как и было задумано, Мэдди, пытавшаяся унять дробный стук, который ее зубы отбивали на манер кастаньет, увидела пятно света в доме Двины. Прошла целая вечность перед тем, как открылась дверь на удлиненную террасу. С порога на пол упал лучик света. Двина, с засунутыми в карманы пальто руками, вышла из тускло освещенного холла и заторопилась к своему красно-коричневому «монтего».

Сначала машина не заводилась. Мэдди с сильнейшей нервной дрожью наблюдала за тем, как Двина пыталась включить зажигание. Страдающий эмфиземой мотор кряхтел и натужно кашлял. Мэдди задержала дыхание. Наконец ярко-желтые фонари отразились на мокром асфальте и исчезли в дожде. Она уехала.

Закутанная в пальто и кофты Мэдди, Женщина От Мишелин, спустилась со своего зловещего наблюдательного пункта, сжала в руках фальшивые документы, перелетела через опустевшую дорогу и нажала на кнопку звонка. Она была настолько напряжена, что, когда дверь наконец открылась и перед ее глазами предстала молодая женщина с приспособлением для завивания ресниц, свисавшим с одного глаза, и порхающей рукой с кисточкой туши рядом со вторым, от обыденности и беззаботности этой ситуации у Мэдди захватило дух.

— Да?

Мэдди протянула вперед свои документы.

— Социальная служба.

Все оказалось проще, чем Мэдди могла себе представить. Джек сидел на диване в гостиной перед телевизором с диснеевскими мультиками и разбрасывал еду в своей слегка обновленной манере имитации блендера без крышки. Он радостно взвизгнул, поднял руки и, к ее огромному изумлению, пошел к ней, широко расставляя ноги.

Сердце Мэдди забилось еще сильнее.

— Он пошел! — В радостном ошеломлении она стала покрывать всего его громкими поцелуями. Даже пухлые, сонные веки.

Племянница выбирала с ресниц комки туши.

— Ну и что? — пожала она плечами и внимательно взглянула на Мэдди. — А вы тут лучше подождите, пока приедет тетя. Я здесь просто за ребенком присматриваю.

Мэдди взглянула на свое босоногое сокровище с пухлыми розовыми губками, пускающими пузыри, и блестящими от радости глазами и попыталась унять свой восторг.

— Нет времени. Все законно, — произнесла она и метнулась к двери.

— Эй, в чем дело?

На вопрос племянницы ответил мертвяще ужасный голос Эдвины Хелпс. Мэдди не слышала скрежетания ключа в замочной скважине и только увидела, как в дверь входит враг в пестром платье из материала, странно напоминающего ткань на шторах в гостиной, и перекрывает ей путь к отступлению.

— Здравствуй, Мэдлин, — сказала Двина с приветливостью поздравительной открытки. — Как поживаешь? В этом хаосе я забыла ключи от офиса.

«О, спасибо тебе, добрая фея!» — заругалась про себя Мэдди. Это были проделки той же самой феи, которую подарила ей мать, хорошо знавшая, чем отличается майоран от марихуаны. И та же самая фея послала ее в «Харродз» за пакетом чернослива.

— Это моя пациентка, — объяснила Двина своей племяннице неизъяснимо спокойным голосом. — Я ее психотерапевт.

— С основным ударением на «психо», — Мэдди еще сильнее прижала к себе Джека. — Скажем так, социальный работник днем и Норманн Бейтс ночью.

— Ты снова проецируешься, Мэдди. Теперь отдай мне ребенка.

— Нет! Ты украла его и теперь собираешься продать первому встречному, кто даст тебе больше денег!

Племянница как ни в чем не бывало занималась своим прыщиком.

— Ох уж эти женщины. Придумают все что угодно, — голос Двины был ровен и легок, будто бы она обсуждала расписание движения автобуса. — Можно подумать, я способна на такие поступки. Я обожаю детей!

— Да, конечно. Держу пари, что свою любовь ты тоже включаешь в счет!

— Ну хватит уже, дорогуша. Отдай мне ребенка. — Она сделала движение, направляясь к Мэдди.

— Зачем? — Мэдди одной рукой оттолкнула ее назад, в кресло. — Какого черта ты это делаешь со мной?

— Хорошо! Дай выход своим чувствам! Давай! Выпусти их!

— Что мы с Джеком тебе сделали?

— Она думает, что все младенцы принадлежат ей, — тихо пояснила Двина. Она была исключительно логична и благообразна. — Беда в том, что она так и не нашла своего внутреннего ребенка.

— Нет, но ты, очевидно, уже нашла свою внутреннюю сучность! Если она не лжет, — обратилась Мэдди к девочке, — то почему не вызывает полицейских?

Племянница, держа в руках приспособление для завивания ресниц как пистолет, повернулась к Мэдди.

— А ты ведь обещала отвезти меня во вращающийся ресторан на мой двадцать первый день рождения, тетя Дви, — произнесла она с искренним негодованием. — А вместо этого подарила какую-то сушилку для салата. Ненавижу салат!

— Дорогуша, — сказала Двина, положив руки на обтянутые колготками колени. — Почему бы тебе не поехать на работу на моей машине? Ты все время об этом просишь, а мне она сегодня не понадобится, — пели гласные, сладкие, как взбитые сливки. — Разве что, — тут она подняла вверх указательный палец и покачала им, — чтобы отвезти тебя в один ресторан на ужин.

Нахальное лицо племянницы засветилось радостью.

— Идет!

В мановение кисточки с тушью она исчезла.

Сто шестьдесят сантиметров тела Двины метнулись вперед быстрее молнии. Подхватив Джека под левую руку, Мэдди стала отбиваться от нее правой. Она чувствовала себя Кинг-Конгом, крушащим самолеты одной рукой и удерживающимся на Эмпайр стейт билдинг с помощью другой. Двина схватила Джека за руку. Он взвизгнул. Мэдди в ответ ухватилась за волосы Двины. Двина лишь сильнее вцепилась в Джека. Тот зашелся криком от боли.

— Хватит! — взмолилась Мэдди. — Ты сломаешь ему руку!

— Тогда отпусти его! — рявкнула Двина, прожигая ее убийственным взглядом.

Мэдди, с кровоточащим носом, расцарапанным лицом и бешено колотящимся сердцем, сделала единственно правильный выбор — отпустила свое сокровище.

— Только шевельнись, и я сделаю ему больно. — На лице Эдвины расцвела широкая улыбка. — У таких женщин, как ты, не должно быть детей, — сказала она с холодным удовлетворением. — Вас должны обязать носить противозачаточные колпачки с требованием проверить коэффициент умственного развития перед тем, как их снять. Таких, как ты, следует стерилизовать.

Мэдди стояла неподвижно, скованная ужасом. Она старалась не позволить себе учащенно дышать. Она говорила себе, что все это не по-настоящему, что на самом деле этого не может быть. Она уговаривала себя, что жизнь — это просто странный эксперимент, проводимый на маленькой планете.

— Все сводится к простому уравнению. Слишком много матерей-одиночек высасывают все соки из системы соцобеспечения, в то время как супружеские пары с элитарным образованием и уровнем интеллекта не могут зачать ребенка. — Двина бросила на Мэдди взгляд, который заставил ту задрожать. — Мы просто берем у бедных и отдаем богатым.

Джек рыдал. Его ангельское личико было все в грязных разводах от слез. Руки Мэдди сами по себе потянулись к нему.

— А тебе по ходу дела удается отхватить солидный куш.

— Арест гражданского лица. — Двина выхватила ключ из скважины двери большого шкафа и жестом велела Мэдди забираться внутрь. — Я передам тебя сержанту Слайну, как только закончу с передачей моей маленькой посылочки.

У Мэдди застыла кровь в жилах.

— Нет!

Двина сильно ущипнула Джека, чтобы тот взвизгнул.

— Ну что?

Отчаянный плач Мэдди потонул в воплях малыша. Парализованная страхом, Мэдди как раз забиралась в пыльное нутро шкафа, когда в комнату слаженным тандемом влетели Мамаша Джой и Спутник.

— А вот Кегни и, мать ее, Лейси! — радостно объявила Спутник.

Когда Мэдди боролась с Двиной, ее истощение, плохое питание и лактация дали о себе знать. Для того чтобы повергнуть врага, Мамаше Джой достаточно было всего лишь качнуть своим роскошным телом в сторону работницы социальной сферы и сесть на нее сверху. «О, благодарю тебя, добрая фея! Все прощено!» — молилась Мэдди, снова подхватывая Джека на руки и прижимая его к сердцу.

— Я тут подумываю сделать себе еще одну татуировку — феникса, восстающего из пепла, — заявила Спутник, связывая руки психотерапевту поясом от платья. Двина металась и вертелась как уж на сковородке.

— Боже всемилостивый! Девочка, да на твоих руках это скорее будет выглядеть как волнистый попугайчик над бунзеновской горелкой! Давай-ка шевелись!

Устроившись на заднем сиденье ярко-желтого «фольксвагена», Мэдди не могла налюбоваться на Джека. Она вдыхала его тихий выдох с запахом корицы и прижимала к себе. Когда Мамаша Джой попыталась завести мотор, эйфористическая улыбка Мэдди угасла. По улице навстречу им двигалась голубая «астра» с антенной посередине крыши: несомненный признак полицейской «штатской» машины. За рулем сидел сержант Слайн.

— Ладно-ладно. Не будем паниковать, — предупредила Спутник.

— Господи Иисусе! — заполошилась Мэдди. Очень сложно не делать того, что у тебя хорошо получается. — Надо его протаранить!

— Боже всемилостивый! И испортить мои замечательные белые колеса?

Спутник метнулась в сторону и завладела рулем. Желтый «жук» бросился вправо и вытолкнул полицейскую машину с дороги, отправляя ее прямо на красный почтовый ящик. На лице Спутника появилась нахальная улыбка. Слайн медленно выбрался из своей машины, и оказалось, что его жесткие волосы на затылке стояли на манер прически ирокеза. Мамаша Джой царственным жестом велела ему отойти в сторону и всем весом своей слоновьей ноги вдавила педаль газа в хлипкий пол. Слайн решил вести преследование. Его машина с одной горящей фарой развернулась в серой мороси и понеслась вперед, освещая дорогу циклопическим пучком света.

Когда машина завернула за угол, ее пришлось остановить по требованию Спутника, которая громогласно заявляла о том, что «эти слабоумные сучки и так уже ей надоели» и напоминала, чтобы, навещая ее, они не забывали приносить «наркоты». Она катапультировалась наружу и выкатилась на дорогу перед полицейской машиной. Последнее воспоминание Мэдди о Спутнике было связано с ее ликующим воплем, когда машина Слайн а, дымя покрышками и скрежеща металлом, ушла в вынужденный занос.

Когда Мэдди оглянулась, то за спиной Спутника увидела, как к террасе дома Двины спокойно подъехал «сааб». Почувствовав противный холодок в желудке, она поняла, что в той машине были приемные родители Джека. Ее маленький мальчик вскинул пухлые ручонки и обнял ее за шею с нежностью Рэта Баттлера. Его пальцы сцепились с ее пальцами так, что Мэдди никак не могла их распутать. Ее сердце парило в груди. Она улыбалась так широко, что на ее зубах вполне можно было разместить банан. В горизонтальном положении.

Место встречи, адрес которого Мамаше Джой дала Джиллиан, оказалось частной клиникой в классической форме полумесяца, врастающей в лес святого Джонса.

— Не плюй против ветра, — напутствовала Мамаша Джой на прощанье, заключив Мэдди и Джека в удушающие объятия.

Мэдди искренне любила свою подругу, но вид удаляющейся по направлению к ближайшему крупному магазину фигуры не вызвал у нее особенной грусти. Девиз стиля вождения Мамаши Джой можно было бы вкратце передать такими словами: «Так много пешеходов… и так мало времени».

Мгновение спустя на улице появилась Джиллиан, едва заметная между двумя необъятными и тяжелыми чемоданами, тремя растениями в горшках, шестью картонными коробками и аквариумом.

— Подумай о Тельме. Подумай о Луизе, — ворчала Мэдди, помогая затолкать вещи Джиллиан в и без того горбатого «жука». — Мы в бегах, если ты об этом забыла. И что это за место такое?

— Ну, положим, в подвале, глядя на экраны с мягким порно, мастурбирует постоянно пополняющаяся группа мужчин. Для некоторых идиотов зачитываются отрывки из Мелвина Брэгга. Наверху у женщин под наркозом берут яйцеклетки.

— Да что с вами, люди? Вы разучились говорить по-английски? — Мэдди сняла Джека с бедра и осторожно водрузила его на водительское сиденье.

— Я увидела в крупной уважаемой газете объявление. Ну хорошо, это была «Телеграф». Там было сказано: «Требуются донорские яйцеклетки». Судя по всему, они пополняют национальные банки. Реклама была напечатана в разделе «Брокеры по яйцам» вместе со стоимостью услуг донора в четыре тысячи фунтов. Я не могла проигнорировать это предложение.

Мэдди качнулась назад на прямых ногах.

— Ты продала свои яйцеклетки?

— Зачатие в пробирке гораздо менее мучительно, дорогая.

— Почему?

Джиллиан немного побледнела, но сумела сдержать эмоции.

— Моя дорогая Мэдлин, ты сейчас смотришь на ходячее отклонение от нормы. Выращенная для безбедной, даже роскошной жизни, я получила от отца единственное наследство: предрасположенность к геморроям. Воспитанная, чтобы стать женой богатого человека, я не обладаю особенной красотой. В результате эпидермического саботажа, который ты милостиво называешь «характерными чертами», я могу получить сладкого папочку только за деньги. После крушения Ллойда мои шансы выйти замуж становятся, скажем так, минимальными. А что касается рождения ребенка… — Она вздохнула, постепенно возвращая себе знаменитую напускную браваду. — Знаешь, чем больше мужчин, тем больше причин не спать с ними. — Джиллиан улыбнулась. — Вот я и подумала: зачем класть все свои яйца в одну корзину? Или доверять их одному-единственному недоумку, если бы я скатилась до такой глупости. А так по миру разбегутся тысячи маленьких Джиллиан. Правда, роскошно?

У Мэдди не закрывался рот. Одной Джиллиан оказалось почти достаточно для того, чтобы вывести вселенную из равновесия. Нет, она действительно считала, что весь мир вращался вокруг нее.

— Так что я смогу нарожать детей и заработать денег. — И она протянула Мэдди толстую пачку банкнот. — Аванс, дорогая. Остальное позже, когда я закончу трехмесячную программу.

— Ты сделала это ради меня? — залилась краской Мэдди. Последнее время ей с трудом давались разговоры.

— Не совсем, — солгала Джиллиан. — Мной движет еще странное желание не сковывать себя семейными узами. Представь себе дом, например, в котором нет спортивного канала. Так, — она подвинула Джека, скользнула за руль и стала водить темно-красным ногтем по карте, — по-моему, навигационную систему, в которой один дюйм обозначает сто километров, мог создать только представитель мужского пола.

Мэдди с восхищением подумала, что Джиллиан была одной из тех женщин, что могли бы танцевать на вечере в честь битвы за Ватерлоо.

— Куда мы едем? — потребовала объяснений Мэдди, когда Джиллиан свернула на дорогу М3. — Это же автострада. Та, что колеблется в своем решении, не просто потеряется, а окажется в десяти милях от следующего поворота!

Нервы Мэдди были не просто на пределе. Они стали напоминать прическу ямайцев, последователей растафари.

— Доверься мне, дорогая! — посоветовала Джиллиан, выставив локоть в окно.

Почему-то такой ответ не показался Мэдди ни исчерпывающим, ни утешительным.

Пока они пробирались на юг, Мэдди пребывала в постоянном ожидании встречи с полицией. Она пристально смотрела вперед, стараясь заранее обнаружить дорожные посты, и посматривала на свинцовые небеса в поисках вертолетов. Джиллиан больше волновал вопрос, не выплескала ли она воду из аквариума, зажатого между ее ногами. Ехать быстро она тоже отказывалась, чтобы не опрокинуть растения в горшках, которые стояли на заднем сиденье.

— Джиллиан, мы в бегах. Мы должны бежать, двигаться быстро!

— Я вырастила этот рододендрон из семечка, — протестовала Джиллиан. — Его утрата будет невосполнимой, дорогая.

Мэдди нерешительно осмотрела барахло, забившее машину до самой крыши.

— Ну конечно. Как и стеклянная колба со снежным штормом на фоне Кувейта и бумажные выкройки веселых колпаков для вечеринки с Винни-Пухом и Пятачком?

Пока Мэдди нервничала из-за того, как им удастся выбраться из страны без документов, Джиллиан тоже призналась, что ее мучает вопрос, выключила ли она отопление.

— Предупредила ли я молочника и проверяющего показания счетчика? — бормотала она.

— Джиллиан, повторяй за мной: «Моя велюровая жизнь осталась в прошлом». Смотри на дорогу и не отвлекайся, договорились?

Техника вождения Джиллиан в основном сводилась к постоянному поправлению зеркала заднего вида так, чтобы видны были ее губы. Когда Мэдди в панике предложила ей остановиться и спокойно нанести косметику, чтобы наконец добиться эффекта неоимпрессионизма, Джиллиан отказалась.

— Мы будем останавливаться только для жизненно необходимых вещей.

— А, ты имеешь в виду солярий и использование приспособления для завивания ресниц? А как насчет питания? — спросила Мэдди, глядя в окно на то, как стремительно уменьшается количество асфальтированных артерий, ведущих обратно в Лондон. — Это жизненно необходимый процесс, даже для такого сухарика, как ты.

— Нас могут узнать.

— А что ты тогда предлагаешь нам делать, черт возьми? Поймать какого-нибудь зверя и съесть его?

— В общем, да, дорогая. Почему бы нет?

— Да? И чем, по-твоему, мы должны его ловить? Молнией от твоих джинсов? Давай хотя бы остановимся на чашку кофе! — умоляла Мэдди спустя еще один час путешествия.

— Это слишком опасно, — не сдавалась Джиллиан. — Там может быть полиция.

— В чем они могут тебя обвинить? В вождении машины под действием кофеина?

— Я взяла с собой чай, — защищаясь, сказала Джиллиан, жестом указывая куда-то за свое плечо. — Он должен быть где-то там.

— Ну конечно! Английский пенициллин.

— Ну хорошо. Может быть, мы остановимся и разведем костер.

— Как?

— Ты же австралийка. Ты должна знать, как делать подобные вещи. У тебя же должна быть изобретательность островитянина. Например, потри друг о друга две палочки.

— Хорошо, — согласилась Мэдди. — Если только одна из них будет спичкой. Джил, ну куда мы едем? — заныла Мэдди еще спустя два часа.

— Тебе обязательно задавать такие сложные вопросы, когда мы на скорости едем по автостраде? Скоро ты обо всем узнаешь, дорогая, — таинственно заявила она.

У Мэдди появилось неприятное чувство. Слепое бегство, управляемое Джиллиан Касселс, внушало столько же доверия, сколько, предположим, перинеотомия в исполнении Хелен Келлер.

Джиллиан потребовалось сделать три круга по покрытой туманом стоянке для машин и десять заходов, от которых волосы на голове участников процесса поднимались дыбом, чтобы наконец поставить горбатую ядовито-желтую машинку на стоянку для инвалидов.

— Почему они не размечают специальные места для парковки нормальных граждан? — спросила она, выключая мотор. — Вот что действительно интересно.

Мэдди выглянула из окна на странное маленькое созвездие. Оно двигалось. Ее подозрение о том, что в контуре этих светящихся точек угадываются очертания лодки, подтвердилось треском и постукиванием алюминиевых мачт, подрагивающих на ветру.

— Джиллиан, где мы?

— В Пуле, — таинственно ответила она.

Над головами тоскливо кричали чайки. Мэдди прекрасно понимала, что они чувствовали.

— Ээ… а что мы тут делаем?

— Ты отправляешься в небольшое путешествие, — заявила Джиллиан. — Это прекрасное судно. Сорокачетырехметровый «Бенетти». Принадлежит магнату средств массовой информации. Очень влиятельный человек. Капитан перегоняет его на Карибское море. Отправление сегодня вечером. Вы с Джеком плывете вместе с ним. — Джиллиан быстро шла к причалу.

Брови Мэдди чуть не вылетели за пределы лба. Казалось, это была единственная живая часть ее лица.

— Э, Джил, не знаю, в курсе ли ты, но… — Мэдди торопливо застегнула молнию на зимнем комбинезоне Джека и бросилась ее догонять. — Но Атлантический океан известен отсутствием более или менее крупных участков суши, на которые можно было бы высадиться в случае приступа морской болезни.

— Это единственный способ избежать таможни. Сделай вид, что ребенок родился в открытом море или что-нибудь в этом роде, и подай документы на получение нового паспорта где-нибудь на Гренадских островах. Или просто купи его у какого-нибудь продажного чиновника в Антигуа.

— Джил, — задыхалась Мэдди, с трудом догнав подругу. — Помнишь, ты как-то думала, что слишком стара для джинсов? Знаешь что? Ты действительно слишком для них стара. То, что ты предлагаешь, — старческий бред.

— Скип говорит, что оттуда ты сможешь сесть на любую «переправу», так, кажется, ее называют аборигены, и отправиться домой.

— Какой Скип?

— Он один из моих бывших. Кстати, самый любимый. Мой швейцарский солдат. Ловок и умел во всем, дорогая. Может чинить проводку, менять колеса на машине, открывать бутылки своими зубами и много чего другого!

Мэдди смотрела на подругу, откровенно разинув рот.

— Ты передаешь меня в руки своего любовника на одну ночь? О, это очень утешает!

— Он многому меня научил, кстати. И многое показал в этой жизни.

— Что, например? Свою коллекцию оружия?

— Австралийские мужчины не так уж и противны, как ты утверждаешь. — Джиллиан подошла к корме длинного темного судна, высоко стоящего на чернильно-черной воде. Оно было ровное и гладкое, похожее на акулу, чем отличалось от остальных суденышек. — Помнится, тогда мне очень хотелось родить маленькую девочку, — произнесла Джиллиан, легко ступив на мостки. — И мне на глаза попалась статья о том, что моряки с судов дальнего плавания чаще становятся отцами девочек, а не мальчиков.

— Держу пари, что он оказался холостым выстрелом! — негодовала Мэдди. — Ребятки вроде него считают, что Камасутра — это такая индийская еда.

— Декомпрессионные камеры, ну, знаешь, такие камеры, которые используют для подводников после всплытия…

— Да знаю я, что это такое! — Мэдди раздраженно передала Джека на руки Джиллиан, стоявшей на палубе.

— Так вот, они значительно понижают уровень тестостерона у мужчин. Исследования, проведенные в Австралии среди пловцов, ныряющих за морским ушком, и аквалангистов в Швеции, показали, что у этих людей рождаются мальчики реже, чем у всех остальных.

— И что, это был его вариант предварительных ласк? Он что, кончал на бутерброд своей партнерши просто ради смеха? — глумилась Мэдди. План Джиллиан казался ей рекордным по абсурдности. — Он из тех, кто любил подсыпать слабительное в коктейль жениху? Тебе нужен был переводчик, чтобы разобрать его хрюканье?

— Это точно про меня, — раздался медлительный голос сверху. — Абсолютно нечленораздельная речь. Общаюсь посредством вибрации своих яичек.

Перед глазами Мэдди появилась пара мускулистых, сухих ног. Она посмотрела вверх и увидела обветренное лицо мужчины лет сорока, которому необычайно шла его сдвинутая чуть набок кепка яхтсмена. Такая же загорелая рука протянулась вниз, чтобы рывком помочь ей подняться.

— Это он? — спросила Мэдди.

— Эх, если бы я знал, что так заживусь, то стал бы пользоваться увлажняющим кремом, — ответил он и предложил Мэдди свою визитку. Там было написано: «Скип, специалист».

— В чем? — спросила Мэдди, стараясь скрыть свое смущение. — В подслушивании?

— Ну, например, в парковке автомобиля, — смеясь, сказал он.

— За рулем была не я, а она, — среагировала Мэдди, занервничав. — А тебе-то что?

— Проходите, — пригласил он, провожая их на камбуз, где сам уселся на обитую кожей скамейку и жестом предложил женщинам последовать его примеру.

— Я все выяснил насчет таможни. Мы отплываем через час. Ребята, Бристоу, кудесник камбуза, изготовитель имбирного пива и инженер по совместительству, и два матроса, представители низшей формы морской жизни, конечно, особой радости по этому поводу не проявляют. Понимаете, женщина на борту — плохая примета. Сексуальная рулетка. Мы проводим около трех месяцев на суше, а остальное время года — в море. Скажем так, Блоуку приходится очки надевать на яйца, понятно? Поверьте мне, со вторым ударом склянок по приходу в порт вы услышите грохот закрывшейся за ними двери. Переспишь с одним из них — остальные начнут нервничать. Но поскольку я тут смотритель, — женщины озадаченно переглянулись, — ну, навигатор. — Они по-прежнему его не понимали. — Ну, капитан, — наконец расшифровал он. — Беда с вами. В общем, тут есть свои правила. Никаких уловок. Все по койкам к десяти ноль-ноль. И никаких красных торпед. Тампонов в туалете, — милостиво перевел он.

— А какой тебе в этом интерес? — с подозрением спросила Мэдди, запомнив слова про яйца в очках. — Сексуальный бартер?

Капитан подмигнул ей.

— С тебя бутылка виски в конце путешествия.

— Не знаю даже, зачем мы об этом говорим. Я уже сказала тебе, Джиллиан, ты спятила. Это явные признаки старческого маразма. Ни за что в жизни я не поеду морем. Ясно?

— Дорогая, если у меня поседел волос на лобке, я могу его выдернуть. А если ты дура, то это навсегда.

— У меня ребенок! Детей нельзя брать в открытое море. Может, этот факт как-то ускользнул от твоего внимания, Джиллиан, но моряки и дети практически не имеют ничего общего.

Джек поднял вверх свою бутылочку, как тромбонист-триумфатор. Потом отбросил ее в сторону, славно рыгнул и бесцеремонно погрузился в сон.

Капитан усмехнулся.

— Вот это парень!

Мэдди попыталась сменить тему для разговора.

— Но я не хочу уезжать из Англии. Я люблю Англию.

Капитан в недоумении наморщил лоб.

— Что-что?

— Правда! Красивые здания, зеленые площади, Диккенс и Доктор Джонсон, странные малюсенькие магазинчики, где продают зонтики, маленькие декорированные театры и…

— Именно из-за Англии Господь придумал парниковый эффект, — философствовал Скип. — Чтобы утопить без потопа.

— Устать от Лондона, — не могла остановиться Мэдди, — значит, устать от…

— Автомобильных пробок, собачьего дерьма, обрызганных из лужи брюк, развязки на Хаммерсмит и снобистского образа жизни, в котором детям нет места, — высказалась Джиллиан. — Благодаря «Люфтваффе» Лондон, о котором вы, жители колоний, бредите, творение архитектурных гениев Рена и Нэша, превратился в безвкусную мешанину кирпичных многоэтажек, населенных яркими персонажами документальных фильмов о вреде курения. — Она передернула плечами.

— Ладно, — уступила Мэдди, — но Гитлер не сделал ничего англичанам. Это твой черный юмор, да еще в качестве протеста.

— Ну надо же, как мало у англичан joie de vivre[5], — блеснул интеллектом их галантный хозяин. — В английском языке для этого явления даже нет слова.

— А тебя кто спрашивал? — набросилась на него Мэдди. — Я не знала, что твои яйца могут вибрировать по-французски! Боже!

— А по-моему, у тебя нет выбора. — Капитан сцепил свои загорелые руки за головой и откинулся назад на импровизированную подушку. — Либо кучка вероломных австралийцев, иммигрировавших в Англию, либо…

— Либо такая дубина, как ты, — язвительно договорила Мэдди.

Вероломных? Похоже, это были самые начитанные яйца, с которыми ей приходилось встречаться.

— В общем, решай. — Скип встал на ноги. — Мы скоро отдаем швартовые.

Мэдди тоже встала и даже поднялась на палубу. На верхней ступени, когда холодный воздух коснулся Джека, его тельце напряглось и он заплакал. Этот звук брал за душу, как гитарное соло Сида Вишеса.

— Видишь? Ты можешь представить себе, что так будет несколько недель? — оправдывалась Мэдди, адресуя речи куда-то назад.

Скип пожал плечами:

— Ты бы тоже плакала, если бы доходила ростом взрослым до пуза, должна была днями напролет заглядывать им в ноздри, не могла овладеть их наречием и была полностью финансово зависима от матери-идиотки, которая не понимает, что ей в кои-то веки в жизни выпал шанс.

Джиллиан схватилась за штанину джинсов Мэдди.

— Могу предложить тебе последний аргумент, — просто сказала она. — Представь себе Джека и Эдвину Хелпс в одежде одинаковых цветов а-ля «мать и дитя».

Мысли Мэдди прояснились в одно мгновение. Прошло всего лишь три недели с памятных событий. В Карибском море она действительно могла пересесть на любой другой корабль и поплыть на юг, к Галапагосским островам, на Таити, потом домой через Самоа, Фиджи и Новую Гвинею. Неплохо было бы расширить врагам сферу поиска. Роды, крушение надежд и нервный срыв не оставили ей сил сопротивляться течению событий. Она вернулась на камбуз.

— А ты? — Мэдди схватила Джиллиан за руку. — Ты поедешь с нами?

Джиллиан съежилась и освободилась от ее руки.

— Туда, обратно, и так всю ночь.

— Что? — переспросила Мэдди.

— Море. Перетекает туда и обратно, и с ним больше ничего не происходит, дорогая. Когда я встретилась со Скипом, мы прогулялись до клифа. Помнишь, милый? В конце концов мы достигли дурацкой договоренности. Ничего не получилось. Туда и обратно, туда и обратно. Ох!

— Но, Джил, Австралия — это… — Мэдди изо всех сил старалась избежать клише в таком щекотливом вопросе, но у нее не оставалось выбора. — В общем, очень молодая страна. Ты можешь там начать жизнь сначала.

— Ни к чему, дорогая. Недавно я обнаружила секрет вечной молодости.

— Какой? Маски из спермы?

— Никому не говорить, сколько тебе лет на самом деле.

Мэдди оставила Джека сосать палец своей ноги на койке, что Джиллиан считала вполне ожидаемым проявлением, поскольку он обладал тем же набором генов, что и Мэдди, и они вдвоем вернулись к переполненной машине Джиллиан.

— Не забывай заниматься с ним с карточками, — взволнованно тараторила она, едва поспевая за Мэдди. — И смотри, не проткни ему барабанные перепонки ватными палочками.

— Прекрати! В том, что касается материнства, я уже отсекла свои прошлые комплексы. Ясно? — С изумлением она стала собирать закупленные Джиллиан жизненно важные вещи для путешествия: бутылочки, подгузники, погремушки, сухарики, сухое молоко в количестве, достаточном, чтобы затопить боевое судно… Правда, Мэдди предпочла поскорее избавиться от этого сравнения.

— Да? Ну, ты не очень торопись с радикальным отсечением. Тебе предстоит рискованное путешествие, — еще больше забеспокоилась Джиллиан. — Накручивай себя постепенно, по одному неврозу. Договорились, дорогая?

Они стояли лицом друг к другу возле «Баретти». Между старыми подругами повисло неловкое молчание.

— Слушай, это я просто так сказала. Насчет джинсов.

— А я не считаю тебя дурой или плохой матерью.

— Ну да, в том смысле, что Маугли тоже выжил?

— Именно, дорогая. Азария, воспитанница динго, тоже сейчас где-нибудь бродит.

Этот поцелуй был больше похож на столкновение.

— Ты уверена? — спросила Мэдди, стоя одной ногой на сходнях.

— Дорогая, — Джиллиан похлопала себя по животу. — У меня тут целая ферма! — Несмотря на активное размахивание руками, Джиллиан поторопилась закрыть глаза стильными солнцезащитными очками. Правда, этот аксессуар не очень подходил для середины английской зимы и температуры минус десять градусов.

Мэдди поднялась на борт судна. Она не оглядывалась. Идя по палубе, она очень напоминала утку.

На случай внезапного приступа профессионального рвения у офицера таможни до выхода из порта капитан спрятал Мэдди и Джека в моторном отделении. Там пахло солью, рыбой и дизельным топливом, которое пульсировало в двигателе, как кровь в виске. Убаюканный ритмичным постукиванием мотора, Джек спокойно сосал грудь. Мэдди свернулась вокруг него, как кошка-мать. Так они и спали, вымазанные молоком, пока не пришел Скип с известием о том, что все позади.

Они молча сидели на капитанском мостике, наблюдая за огоньками прощающейся с ними Англии. Скип вытащил ломоть хлеба, намазал его маслом и клубничным джемом, обмакнул хрустящую корку в дымящийся горячий чай и протянул Мэдди. Она с острым приступом голода поняла, что ничего не ела последние двадцать четыре часа, и с удовольствием впилась зубами в предложенное угощение. Импровизируя, Скип налил немного виски в фиолетовый колпачок от бутылочки Джека.

— Ах! — воскликнул он, сделав глоток. — Будто ангелы пописали на гланды! Давай! — сказал он Мэдди, протягивая ей пластиковый «стаканчик». — На Карибском море можно устроиться на работу, — предложил он. — Или сесть на судно, идущее на юг. У меня приятель ходит по Микронезии.

— Может, я сначала немного поработаю. — У нее перехватило дыхание, когда она заметила, как на милом детском личике отразилось плутоватое, бессовестное выражение лица Алекса.

— Так ты у нас карьеристка и не приемлешь семейных ценностей, да?

Мэдди снова посмотрела на Джека, но от того выражения не осталось и следа.

— Да уж. Разбрасываюсь мужьями направо и налево.

Скип пожал плечами.

— Дети неплохо растут и в неполных семьях. Правда, если ты скучаешь по этому мерзавцу…

— Скучаю по нему?! — взвилась Мэдди. — Меня мучает по нему такая же ностальгия, как по швам в моей промежности. Я влюбилась в человека с высоким уровнем интеллектуального развития и полным отсутствием мозгов, — неожиданно для себя сказала она.

Скип повозился с какими-то инструментами и схемами и потом предложил ей еще виски.

— Джиллиан не особенно много рассказывала мне о тебе, да и я не совал носа в чужие дела. Но судя по тому, что тебе пришлось пережить, — ты очень мужественный человек.

Мэдди казалось, что она может стечь на пол от усталости. Она откинулась назад вместе со спящим у нее на руках Джеком. Кожаная подушка под ней вздохнула.

— Не очень.

— Не представляю себе, как я бы со всем этим справился. Я тут собирался проколоть ухо, да сбежал.

— Почему?

— Так больно же! Я к стоматологу-то не ходил уже двадцать лет!

— Фу. Напомни мне, чтобы я не целовалась с тобой.

— Ладно, но если ты передумаешь, проверь мой левый моляр. Договорились?

Мэдди ласково улыбнулась. Четыре пряди волос на голове Джека были зачесаны в манере любителей старины, и он строил ей смешные рожицы. Так смотрел его отец, когда на Мэдди было слишком много губной помады. Только Джек был вне всякой конкуренции. Предметом единственной страсти, которая теперь владела сердцем Мэдди, был Джек. Она с восхищением коснулась его маленького ангельского личика. Она снова и снова целовала его теплую головку, а он что-то лопотал ей в ответ. Она не знала, что именно он говорил, но эта речь была определенно построена на одних восклицаниях, перемежающихся со звоном серебристого смеха. Мэдди почувствовала, как в нее вливается живительная, неизмеримая радость. Она поняла, что эта любовная связь станет лучшим романом ее жизни. На всю ее жизнь. Без всяких условий… Правда, потом спохватилась она, некоторые условия все же будут: никаких стерильных детских стишков, ясель и никогда больше какашки не будут использоваться в качестве декоративного материала!

Паруса проходящих мимо яхт надувались ветром. Вода ластилась к бортам их судна как кошка. «Вторая часть приключения преступницы», — подумала Мэдди. Как ее предки за двести лет до нее, она позорно спасалась водным бегством со своей Родины. Англия манила, как любовное письмо, написанное такими авторами, как Джейн Остин и Вита Саквил-Уэст, Джон Донн и Александр Дрейк. А Джек был драгоценным постскриптумом. Он стал для нее Родиной. Плохо было лишь то, что она верила в освященный, стерилизованный миф об Идеальной Матери. Она с трудом забралась, даже запрыгнула на этот пьедестал, но там оказалось, что настоящая жизнь проходит мимо, постепенно растворяясь в прошлом, оставляя ее в одиночестве, беззащитной перед взорами, ветрами и птичьим пометом. Так всегда бывает с теми, кто на пьедесталах.

Англия стонала под тяжелыми статуями заплесневевших адмиралов и давно забытых премьер-министров. Единственный памятник, который Мэдди хотела бы видеть, мог бы называться так: Мемориал Неизвестному Солдату, Матери Пятерых Детей. Или там могло быть такое посвящение: Сумевшей вырастить ребенка и сделать карьеру.

Церковные служители и министры снова и снова затевали бессмысленные обсуждения Традиционных Семейных Ценностей. Мэдди ни разу не встречала ни одну из них в жизни. Их не было в нищих кварталах и среди стэнфордских мамаш. Их не было в жизнях выпускниц пансиона благородных девиц и зависящих от гувернанток представителей среднего класса. Правда заключалась в том, что «традиционные семьи» были всего лишь психологической игрой, в которую время от времени играли политики и гуру от педагогики, но никогда не воспринимали ее всерьез. «Черт возьми, — пронеслось в голове у Мэдди. — Это же почти мудрость!»

Мудрость. Ха! Она отпила свой виски. Мудрость — это бикини, которым судьба прикрыла вашу наготу, когда вы после родов покрылись растяжками, целлюлитом и обзавелись лишним жирком на бедрах.

Над горизонтом висела двурогая луна. Садилось солнце. Отблески света пронизывали мрачные облака и падали на палубу. Брызги от движения их судна рассеивались в воздухе, превращая его в радужные сгустки света.

Там, на одно мгновение, пока она смотрела на светящуюся воду, ей показалось, что счастье существует. Она поцеловала полуприкрытые веки Джека, который боролся со сном. Во всяком случае, сейчас у нее хватало мудрости воспринимать концовку истории в формулировке «и они жили долго и счастливо» не с точки зрения вечности, а в простой повседневной жизни.

ДЖИЛЛИАН КАССЕЛС стала донором не одной дюжины яйцеклеток для счастливых семейных пар, потом забеременела четырьмя близнецами. Естественным образом, от своего гинеколога. Роды не были обеспечены средствами страховки, чего нельзя сказать о внимании средств массовой информации. Она продала права на свою историю крупной компании по производству готовых продуктов из фасоли, стала очень богатой и получила пять предложений руки и сердца.