David Kertzer

THE KIDNAPPING OF EDGARDO MORTARA

Италия в 1858 г.

Италия в 1861 г.

Это был конец целой эпохи. Режимы, существовавшие столетиями, готовились рухнуть. На Апеннинском полуострове, в Италии, ветхий мир папства и традиционной власти с тревогой взирал на разномастных приверженцев Просвещения и Французской революции, а также поборников современной промышленности, науки и торговли. Горделивые борцы за старое и за новое смотрели друг на друга с опаской, совершенно не понимая друг друга. Каждая из сторон размахивала собственными знаменами, провозглашала собственные истины, чтила собственных кумиров, возносила хвалу своим героям и обдавала презрением врагов. Революционеры мечтали об утопическом будущем, нисколько не похожем на гнетущее настоящее, либералы воображали новый политический строй, основанный на конституционном правлении, и даже консерваторы начали задумываться: а долго ли еще продержатся старые порядки? Рождались новые божества, появлялись новые предметы поклонения. В Италии из мозаики, сложившейся из обособленных герцогств, Великого герцогства Тосканского, Бурбонского и Савойского королевств, австрийских аванпостов и, наконец, самой Папской области, вскоре должно было возникнуть новое суверенное государство. Пока еще никто не знал, где именно пройдут его границы, и даже представить себе не мог, какой будет его природа. Подданным вскоре предстояло превратиться в граждан. Однако массе неграмотных крестьян так и не суждено было ощутить перемены на себе.

Нигде больше на Западе пропасть между старым и новым миром не была так велика, как в землях, принадлежавших папе-монарху. В самом деле, где еще владычество, опиравшееся на божественное право, могло бы укорениться так глубоко и найти себе столь же крепкое идеологическое обоснование, обрасти столь же зрелищными и сложными обрядами? Папа римский уже много веков оставался мирским государем, повелителем своих подданных, и границы его владений в 1858 году — дугообразно пролегавшие от Рима к северо-востоку, огибая Великое герцогство Тосканское, и далее тянувшиеся на север, ко второму по важности городу Папской области, Болонье, — были почти такими же, что и три с половиной столетия тому назад. Папа правил своим государством потому, что такова была воля Божия. Революционные представления о том, что люди должны сами выбирать себе правителей, что они вольны сами думать все, что им угодно, и верить в то, во что сами желают верить, — все эти идеи казались папству не просто ошибочными, а еретическими. Все это — происки Дьявола, козни франкмасонов и прочих врагов Господа и религии. Мир таков, каким ему предрешил быть Бог. Прогресс же — ересь.

Но хотя в 1858 году государство пап продолжало существовать, предыдущие семь десятилетий оказались для него далеко не безоблачными. В 1796–1797 годах, когда на Апеннинский полуостров хлынули французские солдаты, Папская область оказалась захвачена; в последующие годы двум папам пришлось покинуть Рим и отправиться в унизительную ссылку, а церковное имущество ушло с молотка, что позволило Наполеону набить сундуки. После падения Наполеона в 1814 году папа Пий VII вернулся в священный город и Папское государство было восстановлено, однако то, что прежде представлялось незыблемым порождением божественного порядка вещей, отныне выглядело страшно уязвимым. Всюду возникали заговоры против мирской власти папы, то и дело вспыхивали бунты. В середине века еще одному папе пришлось бежать из Рима — на сей раз из страха перед толпой, готовой на смертоубийство. Ему понадобилась помощь иностранных войск, чтобы вернуться к власти и затем держать оборону против собственных мятежных подданных.

Среди этих подданных (впрочем, в большинстве своем далеко не склонных к бунтарству) были и евреи — «папские евреи». Хотя евреи жили в Италии задолго до того, как там появились первые христиане, им по-прежнему не удавалось избавиться от статуса чужаков, вынужденных испрашивать разрешения оставаться там, где они издавна жили, словно речь шла о какой-то привилегии. При своей малочисленности — во всем Папском государстве евреев насчитывалось не больше пятнадцати тысяч[1] — они тем не менее постоянно присутствовали в сознании духовенства, так как занимали центральное (хоть и незавидное) место в католическом богословии. В евреях видели убийц Христа, и их неизменно жалкое существование служило ценным напоминанием для верующих. Вместе с тем когда-нибудь и им суждено было узреть свет истинной религии и влиться в нее, дабы приблизить возвращение Искупителя. В XVI веке папы загнали евреев в гетто, чтобы пресечь распространение «заразы». Христианам не позволялось входить в дома иудеев — евреи жили особняком. При этом гетто отнюдь не были лишены своих радостей и утешений. Там евреи жили собственной насыщенной жизнью — со своими общественными институтами, синагогами, раввинами и главами общин. У них случались свои ссоры и свои торжества — а главное, у них были свои собственные, дарованные Богом обряды и порядки, которые четко определяли каждый день жизни и каждую пору года.

Но евреи тоже увидели проблеск нового мира, когда французские войска, повсюду сеявшие веру в светскую троицу — свободу, равенство и братство, пройдя чуть ли не всю Европу, сломали ворота гетто и сожгли их на очистительном костре в назидание народу. После ухода солдат, порой под недобрые взгляды соседей-христиан, евреи — кто с ликованием, а кто и с ужасом — начали делать первые робкие шаги в сторону от того мира, который и для их предков, и для них самих долгое время оставался единственным ведомым миром.

Излагаемые здесь события, в своей совокупности образующие целый этап (странным образом забытый) в истории той борьбы, которая положила конец старому режиму, начались в 1858 году в славной своими портиками Болонье — по сути, в самом сердце ее средневекового центра с булыжными улицами и маленькими площадями. В то время на престоле Святого Петра в Риме сидел папа Пий IX, а Вечный город патрулировали французские войска. Двое из трех самых могущественных людей в Болонье были кардиналами: архиепископ, духовный глава города, и кардинал-легат, представлявший здесь папскую власть, то есть гражданский правитель. Третьим влиятельным человеком был военный — австрийский генерал, чьи войска (наряду с отрядами французов в Риме) следили за тем, чтобы шаткое папское правительство не рухнуло.

Прямо напротив штаба, где расположился генерал, по другую сторону улицы, стояла заслуженно знаменитая доминиканская церковь — Сан-Доменико. На этом месте скончался некогда сам святой Доминик, и там по сей день почтительно хранятся в раке его кости. Там жил инквизитор, на которого Конгрегация Священной канцелярии в Риме возложила обязанность искоренять ересь и защищать веру. В его задачи входило и наблюдение за тем, чтобы ограничения, наложенные на евреев, неукоснительно соблюдались.

В течение двух веков болонским инквизиторам не приходилось тревожиться из-за евреев, потому что в 1593 году папа римский изгнал из города и с прилегающих к нему территорий всех живших там евреев — числом около 900. Вслед за французской оккупацией, которая произошла в 1790-е годы, некоторые бесстрашные евреи вернулись на прежние места, но когда Папская область была восстановлена как государство, их статус снова оказался очень ненадежным, а само их право на проживание в этом городе оставалось более чем спорным. И все же в 1858 году в Болонье жило около 200 евреев. По большей части это были купцы, которым удалось обеспечить безбедную жизнь для своих семей. Помня о смешанных чувствах церковных властей по поводу их присутствия в этом некогда запретном городе, евреи не испытывали ни малейшего желания привлекать к себе внимание, а потому у них не было ни синагог, ни даже раввинов.

Подобно многим другим евреям, перебравшимся сюда из гетто в других городах, Момоло Мортара и Марианна Падовани Мортара приехали в Болонью из соседнего Моденского герцогства. Вместе с детьми и служанкой-католичкой они тихо и неприметно жили в одном из домов в центре города. Вскоре эту тишину и неприметность постигнет трагический конец.

Стук раздался в сумерках. Это случилось в среду, 23 июня 1858 года. Анна Факкини, 23-летняя служанка, спустилась по лестнице из квартиры Мортары и открыла парадную дверь. Перед ней стоял полицейский в форме и еще один человек, пожилой мужчина — судя по осанке, военный[2].

— Здесь живет синьор Момоло Мортара? — спросил фельдфебель Лючиди.

Да, ответила Анна, но сейчас синьора Мортары нет дома. Он вышел вместе со старшим сыном.

Когда эти люди повернулись и ушли, служанка заперла дверь и вернулась в квартиру, чтобы доложить о тревожном визите своей госпоже, Марианне Мортаре. Марианна что-то шила за столом в общей комнате, а рядом сидели ее дочери-близнецы, одиннадцатилетние Эрнеста и Эрминия. Пятеро младших детей — десятилетний Аугусто, девятилетний Арнольдо, шестилетний Эдгардо, четырехлетний Эрколе и шестимесячная Имельда — уже спали. Марианна немного забеспокоилась, подумала — скорее бы вернулся муж.

Через несколько минут раздался шум шагов — кто-то поднимался по задней лестнице, куда можно было попасть из соседской квартиры. Марианна отложила шитье и внимательно прислушалась. Ее опасения подтвердились: теперь постучали с черного хода. Она подошла к двери и, не прикасаясь к ней, спросила, кто там.

— Полиция, — ответили ей. — Впустите нас.

Марианна, еще отчасти надеясь, что произошла какая-то ошибка, сказала полицейским (молясь о том, чтобы это уже не было известно им самим): они находятся сейчас возле задней двери той самой квартиры, куда стучались снизу несколько минут назад.

— Синьора, это неважно. Мы полицейские, и мы хотим войти. Не бойтесь, мы не сделаем вам ничего дурного.

Марианна отперла дверь и впустила двоих незнакомцев. Она не заметила других людей из наряда папской полиции: одни остались на нижних ступеньках, другие ждали на улице.

В квартиру вошел Пьетро Лючиди, фельдфебель папского отряда карабинеров и начальник полицейской команды, а за ним последовал бригадир Джузеппе Агостини в гражданской одежде. Один вид военных полицейских Папской области, непонятно с какой целью явившихся поздним вечером, вселил в Марианну страх.

Фельдфебель, которого отнюдь не радовала порученная ему миссия, увидел, что женщина сильно взволнована, и попытался ее успокоить. Вынув из кармана куртки небольшой листок бумаги, он сообщил ей, что ему необходимо уточнить кое-какие сведения о ее семье, и попросил назвать имена всех членов семьи, начав с мужа и себя, а затем перечислив всех детей в порядке старшинства. На Марианну напала дрожь.

Возвращаясь в тот приятный июньский вечер домой вместе с 13-летним сыном Риккардо с прогулки под знаменитыми болонскими портиками, Момоло очень удивился, когда увидел, что у его дома толкутся полицейские. Он поспешил подняться к себе в квартиру и обнаружил, что с его перепуганной женой разговаривают офицер полиции и еще какой-то незнакомый человек.

Когда Момоло вошел к себе, Марианна вскричала:

— Ты только послушай, чего эти люди от нас требуют!

Фельдфебель Лючиди уже понял, что худшие опасения, связанные с его миссией, сбываются, но все-таки почувствовал некоторое облегчение, когда появился Момоло: с мужчиной как-никак иметь дело легче. Он вновь сообщил, что ему поручено выяснить, из кого состоит семья Мортара. Момоло, так и не добившись объяснения, к чему эти зловещие расспросы, принялся перечислять имена, называя самого себя, жену и каждого из восьмерых детей.

Фельдфебель сверял все имена со своим списком на листке. Отметив всех десятерых членов семьи, он заявил, что теперь ему нужно увидеть каждого из детей. От такого требования испуг Марианны перерос в настоящий ужас.

Момоло указал на Риккардо, Эрнесту и Эрминию, собравшихся вокруг родителей, но попросил не тревожить остальных детей, которые давно уснули.

Фельдфебеля, возможно, и тронула эта просьба, но он непреклонно настаивал на своем. В конце концов супруги Мортара провели двух полицейских через собственную спальню, а за ними по пятам последовали трое старших детей и служанка. Там спал на диване-кровати шестилетний Эдгардо. Его родители еще не знали, что в списке, который имелся у фельдфебеля, имя Эдгардо подчеркнуто.

Лючиди попросил Анну увести из комнаты остальных детей. Когда они вышли, он вновь повернулся к Момоло и сказал ему:

— Синьор Мортара, я очень сожалею, но должен сообщить вам, что вы стали жертвой предательства.

— Какого еще предательства? — спросила Марианна.

— Вашего сына Эдгардо крестили, — ответил Лючиди, — и мне приказано забрать его.

Крики Марианны разнеслись по всему зданию, так что полицейские, выставленные перед входом в дом, вскоре сбежались наверх, в спальню. Старшие дети очень испугались и тоже потихоньку вернулись в комнату. Истерически рыдая, Марианна бросилась к постели Эдгардо и прижала к себе сонного мальчика.

— Если вы собираетесь отобрать моего сына, вам придется сначала убить меня!

— Наверное, произошла ошибка, — сказал Момоло. — Моего сына никто никогда не крестил… Кто это говорит, что его крестили? Кто говорит, что его нужно забрать?

— Я лишь действую в соответствии с приказом, — умоляюще произнес фельдфебель. — Я просто выполняю приказ инквизитора.

Ситуация, похоже, выходила из-под контроля, и Лючиди уже охватывало отчаяние. Позднее он написал в своем отчете: «Не знаю даже, как описать то действие, которое произвело мое роковое извещение. Могу лишь заверить вас, что я предпочел бы тысячу раз подвергнуться гораздо более серьезным опасностям при выполнении служебного долга, чем сделаться свидетелем такой душераздирающей сцены».

Марианна продолжала выть, не отходя от постели Эдгардо, Момоло твердил, что все это — чудовищная ошибка, дети плакали, и Лючиди просто не знал, что делать. Оба родителя встали на колени перед окончательно смутившимся фельдфебелем и принялись умолять его во имя человечности не отбирать у них дитя. Немного смягчившись (и наверняка подумав, что во всей этой истории виноват инквизитор), Лючиди предложил Момоло вместе с сыном отправиться к инквизитору в находившийся неподалеку монастырь Сан-Доменико.

Момоло отказался: он боялся отдавать Эдгардо в руки инквизитора.

Лючиди вспоминал: «Пока я ждал, когда к отчаявшимся матери и отцу, которых охватил мучительный ужас, вернется рассудок, чтобы довести дело до неизбежного завершения, в дом начали приходить разные люди — то ли по собственному почину, то ли потому, что их позвали».

Дело в том, что с разрешения Лючиди Момоло послал Риккардо оповестить брата и дядю Марианны и попросил его привести пожилого еврея, жившего по соседству, — Бонаюто Сангвинетти, чье богатство и положение в общине, как надеялся Момоло, могли бы предотвратить надвигающуюся беду.

Риккардо помчался обратно в кафе, откуда они с отцом ушли меньше часа назад, и застал там двух своих дядьев — Анджело Падовани, брата матери, и Анджело Москато, мужа ее сестры. Позднее Москато так описывал эту встречу:

«Когда я сидел со свояком в кафе „Дженио“ на виа Веттурини, прибежал мой племянник Риккардо Мортара, заливаясь слезами, и рассказал, что к ним домой нагрянули карабинеры и что они собираются похитить его брата Эдгардо».

Оба родственника поспешили к дому семьи Мортара: «Мы увидели мать семейства в таком сокрушенном и подавленном состоянии, что словами не описать. Я попросил начальника жандармов объяснить мне, что тут происходит, и он ответил, что у него есть приказ (хотя сам приказ он мне так и не показал) от инквизитора, отца Пьера Гаэтано Фелетти, забрать Эдгардо, потому что мальчика крестили».

Марианна была «вне себя от отчаяния», вспоминал ее брат Анджело Падовани. «Она простерлась на диване, который служил еще и кроватью, — на диване, где спал Эдгардо, и крепко прижимала его к груди, чтобы никто не мог отнять у нее мальчика».

Пытаясь что-нибудь придумать, чтобы полиция не забирала Эдгардо, Падовани и его свояк убедили фельдфебеля не уводить мальчика до тех пор, пока они не посовещаются со своим дядей, который живет неподалеку. Этот дядя — отец брата Марианны, тоже носивший имя Анджело Падовани, — все еще работал в этот час в принадлежавшем ему маленьком банке, в том же доме, где он жил.

Услышав от племянников о драматических событиях в доме Мортара, синьор Падовани решил, что их единственная надежда — личная встреча с инквизитором. Молодой Падовани побежал обратно, чтобы известить фельдфебеля о необходимости продлить отсрочку, а старший Падовани и Москато тем временем отправились в монастырь.

В одиннадцать часов вечера они приблизились к грозным воротам Сан-Доменико и попросили стражу отвести их к инквизитору. Несмотря на поздний час, они торопливо поднялись в комнату инквизитора. Они принялись умолять отца Фелетти объяснить им, почему он приказал полиции забрать Эдгардо. Стараясь говорить ровным тоном и надеясь успокоить своих посетителей, инквизитор сказал, что мальчика тайно крестили, хотя кто именно это сделал и как ему стало об этом известно, он сообщить им не может. Как только известие о крещении дошло до церковных властей, они отдали ему указания, которые он теперь выполняет: поскольку мальчик стал католиком, ему нельзя воспитываться в семье иудеев.

Падовани отчаянно запротестовал. Это крайне жестоко, сказал он, отнимать ребенка у родителей, даже не дав им возможности как-то защититься. Отец Фелетти ответил просто: не в его власти уклоняться от исполнения приказа, который ему поступил. Родственники Эдгардо просили открыть им, почему он думает, что мальчика крестили, ведь никто в семье ничего об этом не знал. Инквизитор ответил, что он не вправе предоставлять им подобные объяснения, так как эти сведения не подлежат огласке, однако они могут не сомневаться, что все делается по закону. Для всех будет лучше, добавил он, если члены семьи просто смирятся с неизбежным. «Я действовал в данном случае далеко не бездумно, — сказал он, — а, напротив, по совести, ибо все совершалось в полном соответствии со священными канонами церкви».

Видя, что отца Фелетти невозможно склонить к пересмотру приказа, просители умолили дать семье хоть небольшую отсрочку, не отбирать мальчика сразу. Они просили повременить хотя бы один день, прежде чем предпринимать какие-либо действия.

«Сначала, — вспоминал позднее Москато, — этот каменный человек ответил отказом, и тогда мы попытались живописать ему чудовищное состояние матери, у которой на руках грудной младенец, и рассказали об отце мальчика, который от горя едва не обезумел, и о восьмерых [sic] детишках, которые цепляются за колени родителей и полицейских, умоляя не отнимать у них брата».

В конце концов инквизитор смилостивился и дал им 24-часовую отсрочку, надеясь, что за это время кто-нибудь убедит обезумевшую мать выйти из квартиры, а значит, удастся предотвратить скандал, грозивший нежелательными общественными беспорядками. Он взял с Москато и Падовани обещание, что никто не будет подстраивать «исчезновение» мальчика (обещание они дали, но с явной неохотой).

Отец Фелетти позднее рассказывал, о чем он думал тогда, взвешивая в уме риски, которыми чревата такая отсрочка. Он прекрасно знал о «суевериях, в коих погрязли евреи», а потому боялся не только того, что «ребенка выкрадут», но даже и вероятности, что его могут «принести в жертву». Подобные мнения были широко распространены в Италии той поры: многие считали, что евреи скорее убьют собственных детей, чем согласятся на то, чтобы те выросли католиками. Инквизитор не хотел рисковать. В записке для Лючиди, которую он вручил Падовани, он приказывал фельдфебелю не спускать глаз с Эдгардо.

Тем временем дежурство в квартире Мортара продолжалось — в дом стекались все новые люди, друзья и соседи. Среди них был ближайший сосед семьи Мортара, 71-летний Бонаюто Сангвинетти. Как и Момоло, он был переселенцем из еврейской общины города Реджо-Эмилия, расположенного неподалеку, в Моденском герцогстве. Сангвинетти уже спал, когда Риккардо, сперва разыскав обоих дядьев в кафе, пришел к нему домой и рассказал о случившемся его слуге.

Сангвинетти рассказывал о первых минутах после того, как его разбудил слуга: «Я подошел к окну и увидел, что под портиком вышагивают пятеро или шестеро карабинеров. Вначале у меня в голове все перепуталось: я решил, что они явились за кем-то из моих собственных внуков».

Он побежал к Мортара: «Я увидел обезумевшую от горя мать, заливавшуюся слезами, и отца, который рвал на себе волосы. Дети стояли на коленях и умоляли полицейских пожалеть их. Это была просто неописуемая, невыносимая сцена. Больше того — я своими ушами слышал, как фельдфебель полиции, его фамилия была Лючиди, сказал, что лучше бы ему приказали арестовать сотню преступников, чем забрать этого мальчика».

В половине первого ночи мрачное бдение в доме Мортара прервало появление Москато и Падовани. Они размахивали листком бумаги, который удалось получить от отца Фелетти. Фельдфебель Лючиди поразился тому, что этим евреям удалось чего-то добиться от инквизитора. Он предполагал, что в ту же ночь уйдет отсюда вместе с мальчиком.

Позже фельдфебель вспоминал:

Уходя, фельдфебель оставил в доме сцену, которую сам описал как teatro di pianto e di afflizione — «театр слез и скорби». Помимо десяти членов семьи Мортара и двух полицейских, оставшихся сторожить Эдгардо, там оставались брат Марианны, ее свояк, ее дядя и еще двое друзей семьи.

Момоло испытал облегчение, когда услышал об отсрочке. Как он говорил позднее, она дарила им хотя бы «лучик надежды». Однако радость его померкла, когда оказалось, что, выполняя указание инквизитора не спускать глаз с Эдгардо, фельдфебель велел двум полицейским ни на шаг не отходить от ребенка и оставаться в спальне супругов Мортара.

Это была ужасная ночь для Момоло и Марианны: «Оба полицейских оставались в нашей спальне. Время от времени стража сменялась. Можно себе представить, как мы провели ту ночь. Наш маленький сын, хоть и не понимал, что происходит, спал урывками, то и дело просыпался с плачем. А рядом с ним все время сидели солдаты».

У семьи оставалась одна-единственная надежда — найти кого-то, обладающего достаточной властью, чтобы аннулировать приказ инквизитора. В Болонье было только два человека, которые, по мнению мужчин из семей Мортара и Падовани, могли бы иметь такие полномочия: кардинал-легат Джузеппе Милези и городской архиепископ — кардинал Микеле Вьяле-Прела (знаменитая, хотя и неоднозначная личность). Окрыленные дипломатическим успехом, какой одержали свояк и дядя Марианны прошлой ночью в Сан-Доменико, Момоло и Марианна упросили их взять на себя эту новую миссию. И утром 24 июня те отправились обивать новые пороги.

Идти было недалеко. Собственно, накануне вечером, когда запыхавшийся Риккардо принес известие о беде, нависшей над Эдгардо, Анджело Москато как раз сидел в тени внушительного здания, где работал кардинал-легат.

Громадный правительственный дворец, старинное Палаццо Комунале, высился над главной городской площадью Пьяцца Маджоре. Это здание служило городской ратушей с 1336 года, хотя его продолжали достраивать в течение еще двух столетий. Оно гораздо больше походило на крепость, чем на административный центр. Открытие дворца совпало по времени с завершением строительства обширной и монументальной городской стены. Эта стена, достигавшая девяти метров в высоту и имевшая более семи с половиной километров в длину, неровным кольцом опоясывала старый город. Каждую ночь огромные ворота запирались на засов, защищая жителей (и правителей) города от врагов. В те времена, когда сооружались дворец и оборонительная стена, Болонья являлась самостоятельным городом-государством и среди прочих воевала с папскими войсками, стремившимися покорить ее. В конце концов город проиграл в этой борьбе, и в 1506 году, когда папа Юлий II торжественно вступил в Болонью, и сам город, и прилегающие к нему земли были включены в состав Папского государства.

Джузеппе Милези Пирони Ферретти приехал в Болонью всего двумя месяцами ранее: в 41 год он был одновременно назначен кардиналом и отряжен легатом в Болонскую провинцию. 30 апреля 1858 года он прибыл в Болонью, чтобы вступить в новую должность, и его встретили с подобающими церемониями, а размещенные в городе австрийские войска дали в его честь артиллерийский залп. Кардинал занял служебный кабинет и жилую квартиру в правительственном здании.

Однако далеко не все в Болонье радовались приезду кардинала-легата: в городе царила давняя неприязнь к папской власти и австрийским войскам, уже много лет насильно поддерживавшим здесь эту власть. Энрико Боттригари, один из болонцев, подпавших под влияние идей Рисорджименто — движения за национальное объединение, которое в уже не столь отдаленном будущем поможет изгнать Милези из города, — так описывал прибытие кардинала-легата:

Инквизитор заранее предупредил и кардинала Милези, и архиепископа о планируемом изъятии еврейского мальчика из семьи. Когда Анджело Падовани и Анджело Москато подошли к воротам резиденции кардинала-легата, им сообщили, что его преосвященства нет сейчас в Болонье. Им ничего больше не оставалось, кроме как попытаться увидеться с другим человеком, способным, по их мнению, помочь им, — с архиепископом болонским, грозным Микеле Вьяле-Прела.

Опять-таки им не пришлось далеко идти: архиепископская резиденция, примыкавшая к собору Сан-Пьетро, находилась буквально в нескольких шагах от правительственного дворца. Ни Падовани, ни Москато не питали особых надежд, потому что за то недолгое время, что знаменитый кардинал пробыл в Болонье, он успел приобрести репутацию вождя церковного движения, противостоявшего либерализму, ревнителя очищения религии и нравственности, друга инквизиции и решительного борца за сохранение статуса папы как мирского правителя.

Прошлой ночью, когда семейство Мортара и их друзья из крошечной еврейской общины Болоньи собрались у них дома, отчаянно силясь придумать, как же помешать полиции забрать Эдгардо, Сангвинетти подбросил мысль: а что, если попытаться подкупить церковных иерархов? Такое предложение никого особенно не изумило: в прошлые века итальянские евреи время от времени прибегали к подобной стратегии, и она успешно срабатывала, даже с папами. Но сейчас никто не обольщался напрасной надеждой: Вьяле-Прела — не из тех, кто клюет на деньги.

Впрочем, у Падовани и Москато даже не появилось возможности проверить это, потому что у дверей архиепископа их ждал тот же прием, что и у кардинала-легата: им сказали, что архиепископ куда-то уехал из Болоньи и его весь день не будет дома[4]. Когда священник, с которым они разговаривали, услышал, по какому неотложному делу они желают побеседовать с архиепископом, он только воздел руки и сказал, что даже не представляет, как быть.

Наступил полдень, время неумолимо бежало. Анджело Москато сдался: «Видя, что никакой надежды не осталось, мы решили предоставить все злополучной судьбе. Я решил не возвращаться к Мортара, чтобы не терзаться понапрасну».

В квартире у Мортара атмосфера накалилась до предела. Утром туда пришла сестра Марианны Розина и увидела Марианну, которая по-прежнему не выпускала из объятий Эдгардо и непрерывно рыдала. Когда Розина подошла к Эдгардо и попыталась утешить его, он поцеловал тетю и, показав на полицейских, которые не отходили от него ни на шаг, сказал ей просто: «Они хотят меня забрать».

Розина сделала единственное, чем, по ее мнению, могла помочь: она отвела племянников и племянниц к себе домой, к собственным шестерым детям. «Мне захотелось избавить их от печального зрелища, они и так насмотрелись на мать в ужасном состоянии», — объясняла она.

Итак, Розина увела детей, а мужчины, собравшиеся в квартире, решили, что пора что-то делать с самой Марианной. Она провела всю ночь на диване вместе с Эдгардо, не выпуская его из объятий, и по-прежнему не желала разлучаться с ним ни на минуту. Родственники с ужасом думали о том, что произойдет, если она будет оставаться дома, когда ночью явятся карабинеры и попытаются вырвать сына из ее хватки. А еще они боялись за маленькую Имельду, давно кричавшую от голода: мать, поглощенная своим горем, словно не слышала ее криков.

Момоло рассказывал: «День проходил в страхе и тревоге, и, видя жену в таком плачевном состоянии, можно сказать почти обезумевшей, я решил, что лучше будет увести ее из дома, чтобы она не видела, как придут забирать мальчика, иначе это просто убьет ее». Пятидесятидвухлетний друг семьи Мортара Джузеппе Витта — тоже еврей из Реджо, который жил в Болонье неподалеку от четы Мортара, — предложил отвести Марианну к себе домой, где его ждала жена. Вместе с братом Марианны Витта целых два часа пытался убедить ее, что для нее же лучше будет уйти сейчас из дома: здесь она все равно ничего не сможет изменить, а продолжая вот так убиваться, она ставит под угрозу здоровье Имельды.

Наконец, Марианна уступила их настояниям, но Витте пришлось еще долго ждать, потому что она никак не могла оторваться от Эдгардо и продолжала осыпать его поцелуями. Мужчинам пришлось буквально на себе вынести ее из дома и внести в закрытую карету, потому что силы ее покинули. По рассказам служанки, когда Марианну выносили, она плакала так громко и жалобно, что у всех, кто это слышал, просто сердце разрывалось. Весь недолгий путь до дома Витты Марианна кричала так пронзительно, что, хотя экипаж был крытым, по всей округе люди слышали тревожный шум и подбегали к окнам.

У Момоло осталась одна надежда — на самого инквизитора. Только он мог бы предотвратить надвигающуюся катастрофу. В сопровождении Анджело, брата Марианны, Мортара отправился в Сан-Доменико.

В пять часов вечера они подошли к монастырю, и их провели к инквизитору. Момоло громким, но дрожащим голосом заявил, что история с предполагаемым крещением его сына — это ошибка, и попросил отца Фелетти сообщить ему, на каком основании он полагает, будто его ребенка кто-то крестил. Инквизитор уклонился от прямого ответа. Правила Священного трибунала соблюдены в полной неукоснительности, ответил он, и нет никакого смысла требовать дальнейших разъяснений. Когда Момоло попросил о новой отсрочке, отец Фелетти возразил, что от нее не будет никакого прока.

Момоло не должен ни о чем тревожиться, продолжал инквизитор, ибо его сына ждет хорошее обращение: более того, маленький Эдгардо попадет под личное покровительство самого папы римского. Он посоветовал ему собрать одежду для мальчика и сказал, что пришлет за ней кого-нибудь. Еще инквизитор предупредил: если случится скандал, когда за Эдгардо явится полиция, то это не принесет добра никому.

Вернувшись домой, Момоло понял, что времени у него осталось совсем мало. Дом опустел. Марианну с крошечной Имельдой увезли к супругам Витта, остальные дети находились пока у тети. Другим родственникам и друзьям сделалось так тягостно в доме Мортара, что они разошлись по домам и там дожидались известий о дальнейших событиях. Кроме двух полицейских, которые не отпускали Эдгардо одного даже в уборную, в квартире оставались только сам Момоло, его шурин Анджело и Джузеппе Витта (он вернулся сюда после того, как отвез Марианну и вверил ее заботам жены).

Тем временем фельдфебель Лючиди тщательно готовился к тому моменту, когда Эдгардо покинет родной дом. Увести Эдгардо поручили бригадиру Агостини — вчерашнему молчаливому напарнику Лючиди, и для выполнения этой задачи ему выдали лучшую карету, какая только имелась в распоряжении болонской полиции. Лючиди приехал в другом экипаже, в сопровождении вспомогательного отряда полицейских. Он прибыл на место около восьми часов вечера. Взяв с собой несколько подчиненных, он стал подниматься по лестнице. В квартире он застал Момоло с Эдгардо на руках. Мальчик вел себя спокойно, возможно не до конца понимая, что его ждет. Когда Лючиди взял Эдгардо из дрожащих рук отца, из глаз обоих полицейских, стороживших мальчика, вдруг покатились слезы.

Первым вниз по лестнице с отчаянным видом побежал Витта, за ним шли полицейские, а за ними — потрясенный Момоло. Это зрелище — полицейские, уносящие от него сына на плечах, — лишило измученного Момоло последних сил, и, пройдя несколько шагов за Эдгардо, он вдруг потерял сознание и упал. Когда мальчика передавали бригадиру Агостини, ждавшему в карете, Витта попытался хоть как-то утешить его: «Не бойся, — сказал он, — мы с твоим отцом поедем за тобой, в другой карете». Витта, как и остальные члены семьи Мортара, полагал, что поездка Эдгардо окажется короткой, что его не увезут дальше городских стен. Но тут все они ошибались.

На тротуаре потерявший голову Витта заметил соседа-католика, 31-летнего купца Антонио Факкини, который случайно проходил мимо. Вот что рассказывал сам Факкини о поразившей его встрече:

Услышав от Витты о том, что произошло, Факкини пришел в ярость и побежал рассказывать новость в кафе «Коммерчо» неподалеку. Позднее он говорил: «Если бы я нашел там пару десятков друзей, мы бы, может, побежали за каретой, остановили бы ее и отобрали мальчика, чтобы вернуть его несчастным родителям». Было ли это просто пустой похвальбой со стороны Факкини — неизвестно.

Bologna la grassa, Bologna la dotta — «Болонья жирная», «Болонья ученая». Уступая одному только Риму численностью населения и общественным, политическим и экономическим весом, Болонья никогда не позволяла Папской области окончательно переварить себя. Она сделалась средоточием международной торговли еще до начала XVI века, когда там начали хозяйничать папские войска, и являлась родным городом старейшего в Европе университета, где тысячи студентов со всего континента сами платили профессорам и управляли факультетами еще до того, как все прибрали к рукам клирики. Именно Болонью, а не Рим Карл V выбрал местом своего коронования, принимая в 1530 году титул императора Священной Римской империи.

В ту пору, когда Карл V получал благословение Климента VII в огромной базилике Сан-Петронио на площади Пьяцца Маджоре, в Болонье имелась шумная еврейская община, активно участвовавшая в прославленной болонской торговле. В центре города, где и проживало большинство из 800 болонских евреев, разместились одиннадцать синагог. Типографии, печатавшие книги на древнееврейском языке, и прославленные книжники-гебраисты лишний раз подтверждали репутацию Болоньи как центра учености.

Однако XVI век оказался немилостив к болонским евреям. Римская церковь, которую далеко на севере Европы теснили лютеране, кальвинисты и прочие реформаторы-еретики, перешла в контратаку. Одной из жертв ее кампании по насаждению единственно правильной веры стали евреи, давно уже мозолившие глаза христианской Европе.

Болонских евреев ждала катастрофа. В 1533 году их книги на древнееврейском языке, в том числе сотни экземпляров священного Талмуда, были публично сожжены по указу папы римского и Священной канцелярии инквизиции. Спустя три года им было велено переселиться в один-единственный, отгороженный стеной, квартал в тени двух знаменитых болонских башен. Папская булла 1555 года Cum nimis absurdum, призывавшая ограничить свободу перемещения евреев, опиралась на основные богословские положения: «Нелепо и совершенно неприемлемо, что евреи, коих собственная вина обрекла на вечное рабство, под покровом христианского благочестия и терпимости к их соседству среди нас доныне выказывают неблагодарность к христианам…» Отныне евреям запрещалось жить бок о бок с христианами: их надлежало согнать в закрытые гетто[5].

Не успели они как следует свыкнуться с этой жизнью в заточении, как в 1569 году вышел первый папский указ об их выдворении из Болоньи. Тысяча евреев, взвалив на плечи пожитки или бросив их на деревянные телеги, покинули город. Среди узлов с одеждой, связок книг и кухонной утвари оказались свалены и кости их предков. Папа Пий V передал болонское еврейское кладбище в дар монахиням из обители Святого Петра Мученика, велев им «разрушить все могилы… евреев… и забрать себе надписи, памятники, мраморные надгробья и сокрушить их, не оставляя камня на камне… и выкопать из земли трупы, кости и останки мертвецов и вывалить их куда им заблагорассудится»[6]. После семнадцати лет изгнания, в 1586 году, болонским евреям позволили вернуться, однако уже в 1593 году папа Климент VIII снова приказал выдворить их из Болоньи и вдобавок изгнать за пределы всего Папского государства, за исключением самой столицы — Рима — и расположенного на Адриатике города Анконы, где разрешалось сохранить еврейские гетто. Ранее в том же столетии, вдохновившись примером Испании, правившие югом Италии испанские Бурбоны очистили от евреев все свои владения от Неаполя до Палермо. На юге, где с XI века благополучно существовали самые богатые еврейские общины Италии, не осталось ни одного еврея.

К счастью для обездоленных болонских евреев, недалеко от Болоньи, к северо-востоку и северо-западу, располагались (соответственно) Феррара и Модена — земли, остававшиеся под властью герцогов из дома Эсте. Когда евреев во второй раз вынудили покинуть Болонью, большинство изгнанников устремились не в Рим и не в Анкону, а прочь из Папской области, решив искать прибежища в землях династии д’Эсте. Хотя Феррара в скором времени и сама оказалась включена в состав папских владений, папы не стали трогать евреев, живших в этом городе, и еврейские общины Феррары продолжали существовать, заметно разросшись благодаря притоку беженцев из Болоньи и других мест, откуда их изгнали.

В 1598 году, когда д’Эсте лишились власти над Феррарой, герцогская семья переехала в Модену. В Моденское герцогство входил не только сам этот город, расположенный в 39 километрах от Болоньи, но и город Реджо-Эмилия, лежащий в 24 километрах еще дальше к северо-востоку, в долине реки По. В те века, когда евреям запрещалось жить в Болонье, и в Модене, и в Реджо продолжали существовать преуспевающие еврейские общины, и именно оттуда вышла семья Эдгардо Мортары. В 1858 году Болоньей, неофициальной столицей северных территорий Папской области (носивших название «легаций», или дипломатических миссий), правил папа римский Пий IX, а Модена и Реджо находились под властью герцога Франческо V[7].

Момоло Мортара родился в Реджо всего через два года после того, как герцог д’Эсте вернулся к власти в Модене — вслед за падением Наполеона и уходом французских войск с территории герцогства. Отец Момоло Симон, родившийся в 1797 году, почти не сталкивался с ограничениями, присущими жизни в гетто, потому что его собственное детство пришлось на ту пору, когда в Италию хлынули французские войска, когда запылали ворота гетто и были отменены все запреты, навязанные евреям церковными властями[8]. Как и многие другие евреи в Реджо (всего их там насчитывалось 750 человек), Симон владел небольшой лавкой, где ему помогали в работе жена и четверо детей. Его родня жила в Реджо уже больше столетия, но все они ощущали себя частью гораздо более обширной еврейской общины. Наравне с другими евреями, жившими на Апеннинском полуострове, они несли бремя направленных против них законов и ощущали себя не вполне желанными гостями на чужой земле. А еще их объединяло множество обрядов и предписаний, отраженных в священных текстах.

Вернувшись к власти в Модене в 1814 году, герцог Франческо д’Эсте вновь придал силу большинству старых дискриминационных постановлений. Согласно этим законам, евреи не имели права ночевать за пределами гетто — даже в собственных лавках, помещавшихся за его стенами. Христианам запрещалось входить в гетто после наступления темноты, им не позволялось поступать в услужение в еврейские семьи. С другой стороны, христиан предупреждали: недопустимо унижать евреев или глумиться над ними. Это представляло отдельную проблему в герцогстве (да и во всей Италии) во время Карнавала и Великого поста, когда насмешки над евреями были неотъемлемой частью народного обряда. А чтобы не вводить христиан в искушение, закон возбранял евреям покидать гетто в течение всей Страстной седмицы.

Герцогский указ 1814 года, в котором для начала осуждалось сотрудничество евреев с французским оккупационным режимом, возвращал силу прежнему своду законов, однако отменял некоторые наиболее обременительные пункты — например, требование запирать ворота гетто с заходом солнца и возвращаться в гетто до наступления темноты. Кроме того, было наконец отменено многовековое правило, согласно которому евреи обязаны были носить на одежде особый знак отличия, позволявший каждому встречному опознавать в них евреев. В Модене таким опознавательным знаком была красная лента, пришитая к тулье шляпы. Хотя запрет, возбранявший евреям жить и владеть лавками за пределами гетто, продолжал значиться в своде законов, его предложили снять — в обмен на внушительную денежную сумму, которую евреи ежегодно выплачивали бы в казну герцога. После падения французского режима Мортара были в числе тех еврейских семей из Реджо, которые продолжали жить и держать магазин за пределами стен городского гетто[9]. В целом евреи, жившие в герцогстве Моденском, можно сказать, дешево отделались. В Риме реставрация папской власти в 1814 году не просто обернулась повторной геттоизацией: от всех городских раввинов потребовали унизительного публичного появления на Карнавале. Их заставляли надевать нелепые черные наряды — короткие штаны и кургузый плащ — и в таком виде участвовать в уличных шествиях. Их свободно повязанные галстуки становились мишенями для гнилых овощей и прочих «снарядов», которые метала в них веселившаяся толпа[10].

Когда приходила пора сватовства, евреи из Реджо обращались за советами к обширной и разветвленной группе родственников, раскинувшейся, как плотная сеть, поверх политических границ. Разумеется, невесту выбирали исключительно из еврейских семей — и не только потому, что так предписывали законы иудаизма, но и потому, что государство тоже запрещало браки между евреями и христианами.

После свадьбы жена переезжала к мужу. Дед Момоло женился на девушке из Мантуи, и она переехала в Реджо в 1789 году; в 1815 году отец нашел себе жену в Вероне, и она тоже переехала к нему. В 1843 году пришла пора женитьбы для Момоло, и его невеста Марианна Падовани (она тоже происходила из семьи преуспевающих купцов) переехала к нему из Модены.

Как правило, в Модене и Реджо евреи жили большими, расширенными семьями. Момоло тоже последовал этой традиции и ввел невесту в родительский дом. Бог дал им много детей. В 1848 году, когда родился их четвертый ребенок, Аугусто, в доме уже становилось тесновато. Кроме Момоло, Марианны и их детей, там жили мать и отец Момоло, его 26-летний холостой брат Абрам и еще один брат, Моисей-Аарон, который только что привел в дом молодую жену, Рикку Болаффи. Через месяц после появления на свет Аугусто, когда у Моисея и Рикки родился первенец, Момоло и Марианна наверняка не только ощутили тесноту в доме, но и заметили, что магазин, раньше обеспечивавший всю семью средствами к существованию, уже явно не справляется с этой задачей. Настала пора переезжать.

В результате браков, соединявших мужчин и женщин из разных гетто на протяжении многих поколений, сложились обширные родственные связи, тянувшиеся от Рима и Анконы через Ливорно и Флоренцию до Феррары, Турина и Венеции. Решая, куда именно переехать, Момоло и Марианна поступили точно так же, как поступили бы любые другие евреи и как всегда поступали их предки: они обратились к многочисленной родне. Расспрашивая родственников и друзей и прося у них совета, они поняли, что больше всего их привлекает Болонья.

Молодые супруги знали несколько еврейских семей (в их числе были Сангвинетти, богатые моденские соседи Марианны), которые недавно перебрались в Болонью. Будучи значительно более крупным городом, чем Реджо или Модена, и гораздо более важным торговым центром, Болонья предоставляла более широкие возможности для молодых предприимчивых людей вроде Момоло. Почти полное отсутствие в городе евреев (из-за двухвекового изгнания — с 1593 года — и в результате новых запретов, которые правительство наложило на евреев в годы Реставрации) уже говорило о том, что экономическая ниша, которую в местной торговле обычно занимали итальянские евреи, в Болонье практически пустует. Разумеется, это влекло за собой и другое следствие: в Болонье не существовало той плотной паутины еврейских общественных, экономических и религиозных связей и институтов, к которым Момоло с Марианной привыкли в Реджо и Модене. Но чету Мортара не ждало на новом месте полное одиночество. Семейный совет решил, что примерно в то же самое время, когда в Болонью переедут Момоло и Марианна с детьми, туда переберутся родители Марианны, ее дядя, ее женатый брат и замужняя сестра.

Пока они обсуждали предстоящий переезд, в мире происходили драматические события, игнорировать которые было невозможно. В 1848 году по всей Европе прокатилась волна мятежей и восстаний и не одному правителю пришлось покинуть свой дворец. В Модене и Болонье народ тоже бунтовал и вооруженные мятежи сопровождались общими беспорядками. В том самом месяце, когда у четы Мортара родился сын Аугусто, герцог Моденский Франческо V бежал из своей столицы, испугавшись донесений о том, что войска повстанцев, стягиваясь со всей территории герцогства, идут на Модену вместе с сотнями вооруженных мятежников из Болоньи. И в Модене, и в Реджо образовавшийся вакуум власти заполнило народное ополчение, учредившее временное правительство, которое решило отстаивать конституционные законы и права личности.

Центром восстания стала сама Болонья. Даже принадлежа другому государству, она оказывала значительное влияние на Модену. Прошло меньше тридцати лет с тех пор, как в годы французского правления две эти области слились под властью единого правительства[11]. По окончании наполеоновских войн в 1814 году, когда папская власть восстановилась, церковь попыталась установить более жесткий контроль над мятежными северными «легациями». Болонцы оказали отпор этим попыткам: за годы французской оккупации в высших слоях населения либеральные идеи успели пустить крепкие корни, а образованные люди, число которых в этом университетском городе продолжало расти, видели в мирской власти пап несносный пережиток прошлого.

Разумеется, власти рассматривали публично организованное сопротивление как государственную измену, а потому политическая оппозиция принялась учреждать тайные общества, в числе которых были и знаменитые карбонарии. Бунты против старого строя в Неаполе и Турине в 1820–1821 годах побудили папу Пия VII отлучить карбонариев от церкви. Полиция начала расследования в отношении тайных обществ, и среди людей, чьи имена всплывали в связи этим в Модене чаще всего, оказался один из представителей банкирского семейства Сангвинетти[12].

Лев XII, избранный папой в 1823 году, решил, что необходимо принимать чрезвычайные меры. За пять лет своего правления он отменил довольно скромные реформы, проведенные его ближайшими предшественниками, и установил повсюду суровый полицейский надзор. Он потребовал воплотить в жизнь старые запреты, касавшиеся евреев, и приказал пристально следить за остальным населением, дабы все христиане неукоснительно соблюдали церковные предписания относительно постов и других религиозных заповедей. Все, что казалось чересчур «современным» (а потому заведомо богопротивным), подвергалось нападкам. Духовенство запретило даже прививки от оспы[13].

Чтобы усмирить волнения в Романье — той области легаций, что простиралась от Болоньи в сторону Равенны и Феррары, — папа назначил кардинала Агостино Риваролу своим legato straordinario (чрезвычайным послом). Кардинал, наделенный неограниченной властью, быстро завоевал репутацию жестокого и беспощадного человека. В 1825 году, после наскоро проведенных судов под его председательством, был вынесен смертный приговор пяти сотням человек из Романьолы, обвинявшимся в причастности к движению карбонариев и в антиправительственном заговоре. Через год — в «благодарность» за проявленное рвение — на кардинала-легата было совершено покушение в Равенне. Едва избежав гибели, он спешно покинул территорию папских миссий, однако человек, сменивший его на посту легата, продолжил его политику «железной руки», для начала постановив казнить четверых из тех, кто был признан виновным в покушении на жизнь кардинала.

Несмотря на кампанию, призванную искоренить политическую оппозицию, следующее десятилетие началось с новой волны беспорядков в легациях. В начале 1831 года местные элиты возглавили восстание, целью которого были получение более широких свобод и конституционное правление. В феврале у кардинала-легата сдали нервы, и он бежал из Болоньи. Народ хлынул на Пьяцца Маджоре — праздновать падение папской власти. Люди сорвали с двери папского дворца папскую эмблему и водрузили на положенное место трехцветное итальянское знамя. Видя всеобщий революционный пыл, папские войска бежали из города. Было сформировано временное правительство, которое возглавил видный местный законовед Джованни Вичини. Услышав об успешном восстании в Болонье, герцог Моденский Франческо V поспешно покинул свою столицу. В Реджо вместо герцогского флага взвился итальянский триколор, и, пока высшие чины торопились вслед за своим правителем, основная масса войск переходила на сторону повстанцев.

6 февраля 1831 года, в тот самый день, когда кардиналы в Риме собрались, чтобы усадить на священный престол Григория XVI, новый папа получил известие о восстании в Болонье. Через два дня временное правительство Вичини провозгласило конец папского владычества над Болоньей. 19 февраля Григорий, видя, что легации ускользают у него из рук, попросил Австрию срочно прислать войска и подавить восстание. Спустя две недели тысячи австрийских солдат вошли в герцогство Моденское, чтобы вернуть эти земли герцогу, которого связывали родственные узы с имперской династией Габсбургов. 24 марта австрийские войска вступили в Болонью, и Вичини с соратниками пришлось спасаться бегством[14].

Вичини уже не в первый раз навлекал на себя гнев папских властей. Всего за пять лет до восстания 1831 года он уже подвергался наказанию за публичную защиту прав евреев в Папской области, вызвавшую громкий скандал. Его подтолкнула к такому поступку проповедь, которую в 1826 году, в дни Великого поста, произнес в болонской церкви Сан-Петронио Фердинандо Жабало — монах, славившийся своим ораторским пылом. Желая, чтобы с его проповедью ознакомилось как можно больше верующих, монах распорядился отпечатать ее текст. Главной темой этой проповеди были евреи: Жабало называл их бичом человечества, скопищем грязных ростовщиков и не ведающих закона разбойников, которые сполна заслужили божественную кару, обрушившуюся на их головы.

Обличения Жабало уходили корнями в давнее церковное учение. В католическом богословии, на которое уже много веков опирались папские указы и постановления, евреи рассматривались как народ, к которому следует относиться терпимо — но лишь в строго определенных рамках. Как народ, откуда произошел сам Иисус, и народ, чье Пятикнижие вошло в состав чтимого церковью Святого Писания, евреи занимали особое почетное место среди прочих, не пользовавшихся такой привилегией, нехристианских народов. Вместе с тем на них лежала особая вина: ведь именно евреи распяли Иисуса. И если некогда евреи были богоизбранным народом, то теперь они давно уже они стали врагами Господа. Кара Божия не замедлила последовать: храмы иудеев в Палестине подверглись разрушению, а их самих Господь обрек на участь вечных скитальцев, влачащих жалкое существование.

До середины XVI века церковная политика в отношении евреев отличалась определенной сдержанностью. Им позволялось соблюдать свои религиозные обряды и иметь синагоги: ведь их далекие предки сыграли особую роль в свершении промысла Божьего на земле, и их собственное существование являлось живым свидетельством той давней исторической роли. Однако когда-нибудь еврейский народ узрит истину, войдет в лоно церкви Господней и тем самым поможет приблизить второе пришествие. Но потом случилось так, что этому миролюбивому подходу пришел конец: в 1555 году папа Павел IV издал буллу, повелевавшую согнать всех евреев в гетто. Отныне никто не собирался терпеливо дожидаться, когда же они сами обратятся в истинную веру: добиваться этой цели надлежало более решительно[15].

В 1827 году Вичини, решив выступить против антисемитской кампании в Болонье и против дискриминационных законов, ущемлявших евреев в Папской области, обнародовал собственные взгляды в форме краткого изложения одного юридического вопроса, недавно разбиравшегося в суде. Джузеппе Леви, еврей-выкрест, умер, не оставив завещания. У него осталось три брата, один из которых тоже обратился в христианство, а двое других продолжали исповедовать иудаизм. Среди законников в Папском государстве преобладало мнение, что право наследования принадлежит единственному брату, перешедшему в христианство, потому что, согласно каноническому праву, принимая крещение, новообращенные разрывали связи с родственниками-иудеями. Как написал Вичини в своем 154-страничном разборе этого дела, главный вопрос состоял в том, «правомерно ли полагать, что крещение одного из членов еврейской семьи отменяет кровные узы, которые тесно связывают его с другими родственниками, не вышедшими из иудейства». Сам Вичини считал, что эти узы родства не распадаются, а значит, братья-иудеи не лишаются своего права на наследство[16].

Ознакомившись с брошюрой Вичини, болонские законоведы — во всяком случае, те, кто занимал проправительственные позиции, — принялись выражать бурное возмущение. Самый выдающийся в городе знаток гражданского права, Винченцо Берни дельи Антони, профессор Болонского университета, подготовил обличительный ответ и в том же году опубликовал его. Следуя испытанному временем церковному взгляду на евреев, он прежде всего отказал евреям в праве считаться гражданами. Он назвал иудаизм вредной религией и напомнил, что сам Бог осудил евреев скитаться по всей земле, вызывая презрение у богобоязненных народов.

Далее профессор сформулировал следующие основные правовые принципы:

Инквизиция в Болонье, лишь недавно возобновившая свою работу в доминиканском монастыре (в период французской оккупации ее деятельность была запрещена), весьма неблагосклонно отнеслась к ереси Вичини. И его самого, и типографа, который отпечатал его брошюру в защиту евреев, признали виновными и приговорили к восьми дням заточения в монастыре, чтобы там они поразмыслили о своем прегрешении[18]. Через три года после того приговора Вичини ожидала особая мстительная радость (пускай и скоротечная): именно он объявил народу, что папской власти над Болоньей пришел конец.

Австрийские солдаты, которые заново захватили Болонью для папы, остались в городе еще на полдюжины лет: им поручено было присматривать за тем, чтобы никто больше не смел покушаться на режим кардинала-легата. Но не прошло и десяти лет после их ухода, как Болонья опять взбунтовалась, и на сей раз — одновременно почти со всем полуостровом.

Итальянские восстания 1848–1849 годов последовали за бунтами и мятежами, которые в тот роковой год вспыхивали по всей Европе. Февральское восстание в Париже закончилось рождением новой республики. Через месяц революция в Берлине привела к принятию конституции и учреждению либерального правительства в Пруссии. Но для Италии — почти целиком находившейся, в той или иной форме, под австрийским контролем — наиболее важной стала весть о мартовском восстании в Вене, в результате которого рухнула власть грозного князя Меттерниха и образовалось свое либеральное правительство.

В самой Италии бунтовали сицилийцы, боровшиеся за освобождение от бездарных Бурбонов, правивших Королевством обеих Сицилий. Когда восстание перекинулось на столицу этого королевства — Неаполь, король Фердинандо II был вынужден даровать своим подданным конституцию, а затем его примеру последовали другие правители полуострова, испуганные самой угрозой народных восстаний: Карл Альберт, король Сардинии со столицей в Турине, Леопольд II Тосканский и, наконец, сам папа римский Пий IX, занявший престол Святого Петра всего двумя годами ранее.

Венское мартовское восстание спровоцировало бунт против австрийского владычества в Милане — центре австрийской области Ломбардия-Венето, лежавшей к северо-востоку от территорий, которым суждено было стать новым итальянским государством. Те, кто мечтал о единой Италии, свободной от чужеземного ига, призвали сардинского короля из Савойской династии помочь им вышвырнуть австрийцев и их прихвостней. Казалось, возникновение в Италии нового национального государства, которым будут править сами итальянцы, уже не за горами. В Милане люди строили баррикады и начинали сражаться с австрийскими войсками. Через две недели после рождения Аугусто Мортары герцог Франческо V Моденский бежал из своего герцогства. К концу марта австрийские войска удалось выгнать из Милана и из Венеции, и место старых режимов заняли временные правительства. Король Карл Альберт решил отправить своих солдат в Ломбардию, надеясь выдавить оттуда австрийцев и расширить границы собственного королевства. Недавно учрежденные правительства — от Модены до Венеции — всерьез обдумывали планы, по которым их земли отошли бы Сардинскому королевству, а Карл Альберт сделался бы королем всей Италии. В начале апреля добровольцы из Модены и Болоньи уже отправлялись на север, чтобы примкнуть к войне против австрийцев.

Поначалу большинство участников движения за объединение Италии полагали, что папа римский благословляет войну за национальное единство, за свержение чужеземного владычества и создание такого государства, которое будет опираться на конституционные принципы, гарантирующие основные права своим гражданам. Еще два года назад, когда Пий IX только сделался папой, многие видели в нем сторонника реформ и современного уклада жизни. Некоторые даже успели вообразить, будто папа сделается почетным главой некоей конфедерации конституционных государств, которые сообща образуют новое итальянское национальное государство. Однако всем этим надеждам суждено было вдребезги разлететься в конце апреля 1848 года, когда Пий IX заявил, что выступает против втягивания Папской области в войну с австрийцами. Тогда и в Риме, и во всей Папской области повстанцы осознали, что у них появилась новая мишень — сам папа-монарх.

В Болонье, где все стояли за войну с Австрией, прозвучавшее в конце апреля заявление папы всколыхнуло умеренных — тех, кто полагал, что будущая единая Италия вполне совместима с сохранением папской власти. Позже, когда той же весной австрийские войска перешли в наступление и начали поступать вести о первых поражениях пьемонтских войск, Болонья забурлила. В городе появлялось все больше солдат — участников проигранных сражений, а донесения о том, что австрийские войска направляются в Модену и Романью, сеяли в народе тревогу и страх.

В начале августа австрийцы вошли в Модену и восстановили там власть герцога. Затем они двинулись на Болонью, где вступили в кровопролитный бой с наскоро собранным (преимущественно из гражданского населения) войском и в итоге были отброшены от города. Рассказы о жестокости австрийцев во время отступления — о том, как на своем пути они разграбляли дома и убивали мирных жителей, — подпитывали народную ненависть.

Хватка Рима, все беспомощнее цеплявшегося за Болонью, окончательно ослабла осенью, когда папа Пий IX после убийства его премьер-министра и ввиду угрозы народного восстания бежал из Рима и вообще из Папской области. Он укрылся в Гаэте — укрепленном приморском городе к северу от Неаполя. Народные демонстрации в Болонье вынудили городской совет, состоявший из консерваторов, подать в отставку. В феврале 1849 года, после вступления Джузеппе Гарибальди в Рим, одержавшие победу мятежники провозгласили рождение новой Римской республики, а в Болонье был издан первый декрет Римской конституционной ассамблеи:

В Болонье — хотя консерваторы и предупреждали о надвигающейся анархии — демонстранты бросились к городским общественным зданиям, посрывали папские эмблемы с ворот, снесли их в кучу на самую середину Пьяцца Маджоре и запалили огромный костер[19].

Спустя три дня новоизбранный городской совет Болоньи торжественно объявил о верности города Римской республике. Но, сколь радостна ни была последовавшая за этим праздничная ночь, наверняка ее омрачали всеобщие опасения, что новому правительству суждено недолго продержаться под неизбежным натиском австрийцев, а также французов.

В самом деле, Болонье почти нечем было защищаться (не считая старинной оборонительной стены) от австрийских войск, которые вскоре — именем папы римского — подступили к городу. После восьмидневной осады в середине мая 1849 года австрийцы вошли в Болонью, водрузили на прежнее место папскую символику, запретили все общественные собрания, потребовали от жителей покидать улицы с наступлением полуночи, вернули цензуру печати и запретили вывешивать где-либо национальное трехцветное знамя. Болонья снова стала частью Папской области. Спустя две недели в Модену въехал Франческо V, которому вернули власть над герцогством. А еще через месяц в Рим вошли французские войска, уничтожили последние остатки республики и отправили Джузеппе Гарибальди и Джузеппе Мадзини в изгнание[20].

Отныне папская власть в Болонье, чересчур слабая, чтобы удерживаться там самостоятельно, опиралась на постоянное присутствие многочисленного австрийского гарнизона и на политику репрессий. В 1850 году, когда порядок восстановился, семья Мортара переехала из Реджо в Болонью, где арендовала квартиру в центре города. Хотя супруги с интересом следили за политическими событиями, их гораздо больше занимали более насущные задачи — забота о пятерых маленьких детях и хлопоты, связанные с обустройством новой лавки. Они, насколько могли, старались не попадаться на глаза австрийским военным и папской полиции.

Пока австрийские войска продолжали бдительно охранять мир в Болонье, Марианна Мортара вынашивала и рожала новых детей. Арнольдо появился на свет незадолго до переезда в Болонью, а в 1851 году у Марианны родилось первое болонское дитя — Эдгардо. Через несколько месяцев после рождения Эдгардо в семью поступила новая служанка Анна Моризи — девушка из близлежащего небольшого городка Сан-Джованни-ин-Персичето. Анна, как и все ее родственники и друзья, не умела ни читать, ни писать. Ей было 18 лет, но сама она имела лишь смутные представления о своем возрасте.

Ни одна уважающая себя купеческая семья в Болонье, даже с самым скромным достатком, не могла обойтись без домашней прислуги. В обязанности служанки входило держать дом в чистоте, стирать белье, закупать на рынке необходимую провизию и прочие товары, выполнять разные мелкие поручения и помогать хозяйке в уходе за детьми. Купцы побогаче и аристократы держали мужскую и женскую прислугу, а люди со средними доходами нанимали только женщин — чаще всего молодых и незамужних. Анна была одной из множества таких служанок. Ее родители, отправив Анну и еще трех ее сестер в большой город наниматься в услужение, во-первых, избавлялись от лишних ртов в семье, а во-вторых, давали девушкам возможность самостоятельно накопить на приданое, откладывая понемногу из скромного жалованья, чтобы со временем выйти замуж. По этому пути пошли все сестры Моризи, и трое из них потом вернулись в Сан-Джованни для замужества. Одна только несчастная Маддалена так и не вернулась: она умерла от укуса бешеной собаки.

Вскоре после рождения Эдгардо 27 августа 1851 года Марианна обнаружила, что снова беременна. Эрколе родился в конце 1852 года, а потом, в 1856 году, после четырехлетнего перерыва, появился на свет Аристид, которому суждено было прожить всего год. Семья заметно разрослась: теперь в ней было уже шесть мальчиков и девочки-близнецы. Риккардо, самому старшему, исполнилось только 12 лет.

Тем временем в Болонью вернулась стабильность, хотя ненависть к австрийским оккупационным войскам не угасала. В 1855 году умер, не дожив всего двух дней до своего восьмидесятишестилетия, кардинал Карло Оппиццони, занимавший пост архиепископа Болонского целых 52 года. Видевший в начале века своими глазами разорение болонских церквей наполеоновскими солдатами (некоторые церкви они превратили в стойла для своих лошадей), переживший беспорядки и мятежи, которые вспыхивали в последующие десятилетия, и не раз подвергавшийся за свою примирительную позицию нападкам более несгибаемых церковных иерархов, Оппиццони олицетворял в глазах болонцев милосердную сторону церковной власти — ту добрую церковь, которая оставалась неотъемлемой частью их жизни.

Его преемником стал человек совершенно иной закваски. В пору своего назначения на место архиепископа Болонского Микеле Вьяле-Прела уже был одним из самых известных в Европе кардиналов. В должности папского нунция в Вене (посланника папы в Австрийской империи) он совсем недавно заключил конкордат между Австрией и Ватиканом, который церковь объявила важной победой. Это достижение увенчало его блестящую карьеру папского дипломата.

1 ноября 1856 года, в День всех святых, состоялся триумфальный въезд нового архиепископа в Болонью, завершившийся торжественным входом в городской собор. На следующее утро все церковные колокола города залились звоном, к которому вскоре присоединились громкие залпы австрийской артиллерии, и длинная процессия священников, монахов и местных сановников, а также всех университетских профессоров, облачившихся в свои длинные мантии, двинулась к Сан-Петронио на Пьяцца Маджоре, чтобы приветствовать нового архиепископа и проводить его до расположенного рядом собора.

Вьяле-Прела в пурпурном одеянье являл собой внушительную фигуру. Казалось, этот высокий худощавый мужчина с глазами, излучавшими ум, всегда владел собой, всегда держался с сознанием собственного достоинства. У него были тонкие черты лица и большой лоб. Одевался он продуманно, с изыском. Когда нужно, кардинал благосклонно улыбался, однако люди, знавшие его близко, не могли припомнить, чтобы он когда-нибудь смеялся. Вьяле-Прела провел много лет в высших дипломатических кругах и славился эрудицией, хорошим знакомством с историей, искусством и литературой. Он был человеком серьезным (по мнению некоторых, чересчур серьезным) и непреклонным в своей преданности церкви[21].

Среди горожан, пришедших в собор посмотреть на нового архиепископа, был Энрико Боттригари — внимательный, хотя отнюдь не благожелательный очевидец: «Отслужили торжественную мессу с величавой музыкой. Посередине мессы его преосвященство произнес длинную, полную повторов проповедь, которая навевала скуку не только своим содержанием, но и монотонным голосом оратора. Под конец он передал папское благословение всем многочисленным слушателям». Затем архиепископ удалился в свою официальную резиденцию, а хор, собравшийся перед церковным порталом, исполнил песнь в его честь. В ту ночь в окнах архиепископского дворца горел свет газовых ламп.

В заключение Боттригари заметил: «Репутация нашего нового пастыря, которую он сюда привез, не очень-то лестна. Поговаривают, что он слишком симпатизирует иезуитам и чересчур ревностен как священник. Достаточно вспомнить пресловутый конкордат, который он подписал в Австрии, — и все про этого человека становится ясно». В городе, который перенес семилетнюю оккупацию австрийскими войсками, знаменитая дружба архиепископа с князем Меттернихом и с правителями Австрийской империи нисколько не располагала к нему новую паству[22].

Микеле Вьяле-Прела был вторым из четверых сыновей, родившихся в богатой корсиканской семье с генуэзскими корнями. Он родился в 1798 году в Бастии на Корсике, и, можно сказать, ему на роду было написано добиться высокого духовного сана. Его дядя по матери, кардинал Томмазо Прела, состоял врачом при двух папах — Пие VI и Пие VII. В знак почтения к дяде, сыгравшему важную роль в его воспитании, Микеле присоединил девичью фамилию матери к фамилии отца, Паоло Вьяле. В 1823 году, пройдя посвящение в духовный сан, Микеле начал быстро продвигаться по служебной лестнице внутри папского дипломатического корпуса. С 1828 по 1836 год он состоял помощником при папском нунции в Швейцарской конфедерации. Еще два года Вьяле-Прела прослужил в Риме у папского государственного секретаря, а потом был отправлен в Мюнхен, где уже сам стал нунцием и получил сан епископа. Наконец, в 1845 году он переехал в Вену и сделался нунцием при дворе Австрийской империи. Находясь там, в 1853 году он узнал, что его произвели в кардиналы[23].

Известие о своем назначении архиепископом Болонским Вьяле-Прела получил в тот день, когда в Вену стекались епископы из всей Центральной Европы для подписания подготовленного им конкордата. Эта новость, которая сопровождалась личной запиской от папы Пия IX, стала для кардинала неприятным сюрпризом. Он-то рассчитывал, что, прослужив столько лет за границей, вскоре вернется в Рим. У него имелись для этого не только профессиональные, но и личные соображения. Как-никак он прожил в Риме большую часть юности и теперь мечтал провести оставшиеся годы в Вечном городе. Кроме того, ему хотелось оказаться поближе к родному брату Бенедетто, который преподавал медицину в Римском университете и, продолжая семейную традицию, состоял лекарем при Пие IX.

Назначение Вьяле-Прела духовным вождем беспокойной Болонской епархии выглядело странным еще по одной причине: за всю свою блестящую карьеру священник-корсиканец никогда не возлагал на себя роль пастыря. Он был человеком, более всего подходившим для самых высоких постов на государственной службе Ватикана. Кроме того, ходили слухи, что именно он является главным кандидатом на роль преемника всеми поносимого, но могущественного государственного секретаря Джакомо Антонелли. Те, кто был бы рад такой перестановке, даже подозревали, что за неожиданным назначением Вьяле-Прела в Болонью стоял не кто иной, как сам коварный государственный секретарь. Они были уверены, что Антонелли пустил в ход свое — для многих прискорбное — влияние на политически наивного папу, чтобы убрать своего соперника-корсиканца подальше от других кардиналов и расстроить их козни против него самого.

Хотя новый архиепископ Болонский испытывал не больше радости по поводу своего приезда в город башен, чем многие из его новообретенной паствы, он рьяно взялся за возложенные на него обязанности. По мнению Вьяле-Прела, его предшественник, человек хотя и благонамеренный, но чрезмерно снисходительный и к тому же в последние годы жизни недужный, оставил ему в наследство паству, опасно уклонившуюся в сторону от истинного пути христианского благочестия[24].

Результатом такого подхода к делу стали, по рассказам некоторых болонцев (не чуждых преувеличений), гонения, которые напомнили о худших днях инквизиции. Действительно, чаще всего можно было услышать, что кардинал Вьяле-Прела начал плотно сотрудничать с доминиканским инквизитором, отцом Пьером Гаэтано Фелетти, чтобы придумать наиболее действенные меры надзора за населением. Пространные манифесты кардинала, в которых он сурово напоминал своей пастве о необходимости соблюдать пятничные посты, украшали двери всех церквей епархии. Рассказывали, что по пятницам он рассылал по всей епархии шпионов-«нюхачей», которые шастали под окнами кухонь и вынюхивали, у кого из котлов доносится запах запретного мясного. Репутацию деспота, закрепившуюся за Вьяле-Прела, лишний раз подтвердили рассказы о том, что однажды вскоре после приезда в Болонью он заметил на улице человека, забывшего снять перед ним шляпу. Кардинал не поленился остановить свою свиту и приказал зазевавшемуся прохожему обнажить голову[25].

Еще Вьяле-Прела прославился своим неудовольствием по поводу распространения в Болонье народного театра. Когда он только прибыл туда, чтобы взять в руки бразды архиепископства, весь город только и говорил, что о сенсационных номерах мисс Эллы — американки, выступавшей в ослепительном Театро дель Корсо. Болонцы были в полном восторге от потрясающих акробатических трюков, которые она исполняла — причем с изяществом балерины, — прямо на спине скачущей лошади[26]. Кардинал наверняка хмурился, слыша об этом.

Некоторое представление о той суровой ортодоксии, за которую ратовал архиепископ, можно получить, ознакомившись с его ежегодными «пастырскими посланиями». В письме, которое он разослал всем священникам епархии, чтобы те зачитали его своим прихожанам на Рождество 1858 года, он разъяснял свой взгляд на церковное учение. «Нет, — увещевал Вьяле-Прела свою паству, — земная жизнь дарована нам не для того, чтобы мы наслаждались радостями мира сего — радостями, каковые отчуждают нас от Господа, развращают сердце, помрачают наше разумение, подавляют нашу волю. Радости сии, увы, лишь порождают смятение, злобу, соперничество, ревность, приносят страдание и несчастье».

В том же послании, приуроченном к концу года, архиепископ особо отмечал, что нет человеческой заслуги выше и благороднее, чем стремление завоевать души неверующих и обратить их к благодати Иисуса Христа путем крещения. При этом он ни словом не обмолвился о случае, который произошел здесь, рядом, хотя в то время, когда появилось это письмо, споры о крещении и похищении Эдгардо Мортары велись весьма широко и громко.

Миссионерская программа, изложенная в послании архиепископа, не была направлена на немногочисленных болонских евреев, но исходила из тех же богословских постулатов, которые стояли за похищением мальчика. Как только Вьяле-Прела прибыл в Болонью, он начал искать способы взять под миссионерское крыло всех детей вверенной ему епархии, потому что его тревожило прискорбное нравственное состояние молодежи. Он ясно видел: здешние дети остро нуждаются в религиозном воспитании. И начал делать первые шаги в этом направлении уже вскоре после приезда. А в письме, разосланном всем приходским священникам епархии в сентябре 1858 года, то есть через три месяца после того, как забрали Эдгардо, Вьяле-Прела дал понять, что ждет от всех приходов участия в своей инициативе.

Это письмо рассказывало пастве о варварском обычае бросать детей, бытующем в Китае, и напоминало, что подобные вещи часто случаются среди других нехристианских народов мира. «Этот омерзительный обычай столь широко распространен среди этих кишащих орд, — писал архиепископ, — что мы видим сотни тысяч несчастных младенцев, которые вскоре после рождения тонут в море или в реках, или их пожирают звери, или давят кареты и топчут лошади». Он призывал каждого ребенка в округе вносить еженедельный посильный вклад в дело церкви, стремящейся спасти нежеланных детей. Если церковь сможет вовремя их найти, то спасены будут не только их жизни, но «в придачу их ждет духовное возрождение благодаря водам Святого Крещения, и если даже им суждено умереть в раннем детстве, они обратятся в ангелочков и улетят на небеса, а если они выживут, то будут воспитаны в истинной вере и им суждено будет нести свет христианства в те земли, что ныне погрязли в богомерзком и глупом язычестве… О, какое благословение пошлет Господь нашим семьям, чьими стараниями эти ангелы отправятся на небеса!»[27]

Архиепископ внес свой скромный (хотя необычный) вклад в победное обращение языческих душ в том же году, когда Эдгардо изъяли из семьи. Эта победа принесла ему особенное удовлетворение, потому что одновременно он нанес удар той самой «публичной непристойности», которую всячески старался обуздать. Один из многочисленных бродячих цирков, переезжавших в Италии из города в город, остановился в Болонье и показывал представления с дикими зверями и прочими «чудесами». Среди его самых ярких достопримечательностей был и чернокожий юноша, которого выдавали за настоящего живого каннибала. Он появлялся в звериных шкурах и действительно очень походил на дикаря. Слухи о цирковом «людоеде» дошли до архиепископа, и тот велел доискаться до правды. «Каннибалом» оказался неграмотный 16-летний паренек. Выяснилось, что он в самом деле родился в Африке и был некрещеным. Чтобы отобрать мальчишку у его французских хозяев (эта цирковая труппа приехала из Франции), архиепископу пришлось выкупить его, заплатив циркачам внушительную сумму.

Затем мальчика отправили в местный церковный интернат, где сначала познакомили с учением католической религии, заставили пройти катехизис, а затем крестили. Следующим летом, в 1859 году, архиепископу нанес неожиданный визит управляющий французского цирка. Похоже, лишившись своего самого экзотического аттракциона, цирк начал нести большие убытки, однако на все просьбы вернуть «каннибала» архиепископ отвечал твердым отказом. Молодой неофит — наделенный (по словам священника, которому поручили его перевоспитание) мягким и послушным нравом — уже поступил в услужение к одному из самых прославленных болонских семейств[28].

Появление Вьяле-Прела стало подарком для деморализованного сообщества болонских католиков-консерваторов. Одной из его наиболее амбициозных инициатив стало учреждение газеты L’osservatore bolognese («Болонский наблюдатель»), главной задачей которой стала борьба с широко распространившимися либеральными идеями. Первый номер этого еженедельника вышел 9 апреля 1858 года, за два с половиной месяца до того, как в дом Мортара явился фельдфебель Лючиди. А первая статья, затрагивавшая дело Мортары, появилась в печати лишь в начале октября, когда газета разразилась негодованием по поводу тех масштабных протестов, которые похищение Мортары вызвало по всей Европе и даже за ее пределами. В статье, озаглавленной «Еврей из Болоньи», сотни критических материалов, посвященных этому делу, именовались «выдумками, небылицами, наглой ложью и богохульством», а газеты, где они публиковались, назывались «безбожными, еретическими, иудейскими»[29].

Дабы вдохнуть в горожан новое религиозное рвение, архиепископ организовал миссионерскую деятельность во всех приходах своей епархии. Делая такой шаг, он присоединялся к более широкому движению, которое в ту пору захлестывало всю католическую Европу. Искусные церковные ораторы — чаще всего иезуиты — разъезжали из прихода в приход, устраивая короткие собрания для пламенных проповедей и совместных молитв. Среди критиков Вьяле-Прела и так ходили толки о чрезмерной симпатии кардинала к иезуитам, и такая репутация лишь закрепилась, когда он примкнул к этой миссионерской кампании, начавшейся в апреле 1857 года и опиравшейся в первую очередь на иезуитов. Приступив к выполнению задачи — обращать в свою веру и нести духовное обновление, иезуиты повадились посещать одну за другой приходские церкви города. Взгляды болонских либералов на эту кампанию коротко отразились в дневнике Боттригари: иезуиты, писал он, распространяют «идеи, которые не просто ретроградны, но и абсолютно враждебны гражданскому и нравственному прогрессу народа»[30].

Не успел архиепископ затеять свою духовно-обновленческую кампанию, как пришло волнующее известие: сам папа римский решил совершить поездку по своим дипломатическим миссиям, и целых два месяца он собирается провести в Болонье, желая продемонстрировать всему миру, как любят его подданные и как поддерживают сохранение папской власти над их землями.

Идею подобного большого путешествия выдвинул папский государственный секретарь. Кардинал Антонелли не просто надеялся упрочить внутреннюю поддержку папского режима в легациях: его тревожило шаткое дипломатическое положение Святейшего престола. Годом ранее, в 1856-м, главы крупнейших европейских держав встречались на Парижском конгрессе, и там они услышали официальные протесты от народа Болоньи и остальных территорий легаций. Податели петиции обвиняли папский режим в административной несостоятельности, плохом финансовом управлении и неспособности обуздать вопиющее беззаконие. Лишь присутствие австрийских войск, утверждали авторы петиции, удерживает недовольных подданных папы от открытого восстания. Прелаты уже не в состоянии ничем управлять; эти территории следует освободить от папского ига. На том же конгрессе граф Камилло Кавур, представлявший королевство Сардинии, выступил за скорейшее присоединение Модены и Пармы к Пьемонтскому государству, а также за вывод австрийских войск с территории Апеннинского полуострова.

Папу задели и эти нападки, и упреки, высказанные английскими и французскими делегатами конгресса: они обвиняли правительство Ватикана в некомпетентности, которая привела к многолетней оккупации дипломатических миссий австрийскими войсками. Кроме того, Пия IX тревожило национальное движение за объединение Италии, которое, по всем признакам, заново набирало силу на полуострове. Как раз в 1857 году было создано Итальянское национальное общество с базой в Турине, имевшее своей целью объединение разрозненных итальянских областей в единое монархическое государство под властью Виктора Эммануила II, короля Сардинии[31].

Разумеется, сама эта идея — снарядить караван для государя, чтобы он мог лично благословить своих подданных, живущих в самых дальних уголках его владений, — стара как мир. Традиционный королевский объезд с давних пор служил любимым способом «продемонстрировать скептикам верховную власть», как удачно выразился Клиффорд Гирц[32]. В памяти папы был свеж и совсем недавний пример: в начале того же 1857 года австрийский император Франц-Иосиф лично посетил своих беспокойных подданных в Ломбардии и Венеции. В общем, смысл такой поездки состоял в том, чтобы вызвать народное ликование во всех подконтрольных папе землях и убедить Англию, Францию и Пьемонт в прочности его власти.

Болонья должна была стать главным пунктом турне Пия IX, и архиепископ, кардинал-легат и местное австрийское командование изо всех сил готовились к приезду папы, чтобы придать событию подобающую пышность. Австрийский генерал предложил развернуть посреди Пьяцца Маджоре тяжелую артиллерию, чтобы нагнать страху на потенциальных смутьянов во время визита его святейшества, однако церковные власти, отлично понимая, какое неблагоприятное впечатление может произвести на папу такое зрелище, убедили его найти менее заметное место для своих пушек.

Въезд Пия IX в Болонью вечером 9 июня был обставлен довольно торжественно. Возглавляла процессию красивая, запряженная лошадьми карета, где сидел сам папа, а перед ней по древней римской дороге, Страда Маджоре, скакали армейские трубачи и громогласно возвещали о скором прибытии понтифика в город. Карету его святейшества окружал конвой из аристократов: с одной стороны ехал высокопоставленный чин папской жандармерии, с другой — важный австрийский чиновник. За экипажем следовал внушительный кортеж из генералов в полной парадной форме, а за ними — кареты со знатными лицами из папского двора. Следом, растянувшись длинной вереницей по дороге, ехали коляски с местными аристократами, которые явились поприветствовать папу.

Приблизившись к городу, то и дело кренившаяся процессия подъехала к триумфальной арке, сооруженной специально для этого случая и украшенной полотнищами, где накладывались друг на друга цвета болонского и папского флагов. Там экипажи остановились, и папу приветствовала делегация городской знати. Высокому гостю вручили ключи от города, лежавшие на бархатной подушке. Пий IX взошел на подготовленный для него роскошный трон рядом с аркой и благословил собравшихся сановников. Затем он снова сел в карету, где его дожидались архиепископы Феррарский и Пизанский. Папская процессия двинулась дальше, проехала под большими воротами Порта Маджоре и вступила в город, где улицы были украшены яркими знаменами и нарядными полотнищами. Наконец, папский экипаж остановился возле болонского собора, и кардинал Вьяле-Прела лично подал папе руку, помогая выйти. Они вместе вошли в церковь, где их приветствовали четырнадцать епископов.

Какое впечатление приезд папы произвел на рядовых болонцев, сказать трудно. Многочисленные елейные отчеты о его триумфальном посещении города, опубликованные церковью по следам того визита, живописуют трогательную картину всенародного трепета и преклонения. Согласно одному из типичных образчиков этого житийного жанра, на улицах толпились горожане: «оживленные, воодушевленные, счастливые, они простирались ниц при виде папского экипажа в знак религиозного благоговения». Далее автор отчета говорил, что люди вели себя «как дети, которые радостно тянутся к отцу и, как только могут, выказывают восторг». Появление «нескольких недовольных душ, которые попытались омрачить всеобщую радость» было упомянуто с горечью и уподоблено прискорбному, но нередкому присутствию — даже в лучших семействах — невоспитанного дитяти[33].

Энрико Боттригари, который тоже был очевидцем событий того вечера, рисует совершенно иную картину. «На лицах толпы, — записал он, — читалось скорее любопытство, нежели благоговение, и уж тем более не ликование»[34].

Вечер продолжали все новые ослепительные и оглушительные церемонии. Отслужив мессу в соборе, собравшееся духовенство явилось на Пьяцца Маджоре, где играло множество военных и гражданских оркестров. Празднества продолжались достаточно долго, чтобы папа, стоя на балконе над главной городской площадью, успел благословить своих подданных. За этим последовал внушительный парад: по площади проехали австрийские военные на лошадях, украшенных цветными фонарями и факелами. Зрелище пришлось папе по душе: он довольно улыбался, выглядывая из окна с застывшей в благословляющем жесте рукой.

Хотя правительственные учреждения в Риме и запретили любые намеки на протест в городах, лежавших на пути следования папы, в Болонье папским чиновникам поступила петиция с жалобами, подписанная сотней виднейших горожан. Однако план вручить петицию лично его святейшеству прямо во время визита потерпел неудачу[35].

И все же, находясь в Болонье, папа встретился с несколькими видными критиками его правления — с людьми, которые просили его, пока не поздно, провести реформы в Папской области. В числе этих людей был граф Джузеппе Пазолини, которому спустя несколько лет предстояло войти в кабинет нового итальянского правительства. Однако в ту пору папа считал его своим верным другом. Действительно, в 1848 году граф недолгое время служил министром торговли в папском правительстве. Встреча прошла очень эмоционально: казалось, два светила старого мира с опаской смотрят в будущее.

Пию IX было больно услышать от Пазолини, что он, папа, совершает роковую ошибку, не желая идти на компромиссы, и сам невольно подыгрывает революционерам, вознамерившимся свергнуть старый строй. В конце этой злополучной встречи расстроенный и расчувствовавшийся папа, весь в слезах, спросил: «Так значит, граф, вы меня покидаете?» — «Нет, ваше святейшество, — отвечал Пазолини, — это не мы покидаем вас, это вы нас оставляете»[36].

Пока папа находился в Болонье, монахи из Сан-Доменико пригласили его к себе на на празднование Дня святого Доминика 8 августа. И сами доминиканцы, и отец Фелетти — до недавних пор приор этого монастыря, а также его давний инквизитор — несказанно обрадовались, когда услышали, что папа согласился к ним пожаловать.

Доминиканская братия вдвойне обрадовалась его визиту, потому что надеялась заручиться его помощью. С тех пор как в конце прошлого столетия наполеоновская армия выдворила монахов из церкви и монастыря, им удалось вернуть себе лишь часть своей бывшей обширной недвижимости. К несчастью для монахов, как раз напротив расположился военный штаб австрийского гарнизона, расквартированного в Болонье, и значительная часть доминиканских строений оказалась превращена в казармы для солдат.

После торжественного богослужения в честь основателя ордена доминиканцы устроили папе экскурсию по своей библиотеке. Некогда она была одним из лучших книгохранилищ в Италии, но в результате наполеоновских грабежей прискорбно оскудела. Мало того что множество книг похитили французы, значительная часть оставшихся фондов была изъята, чтобы пополнить собрание муниципальной библиотеки Болоньи. После этой экскурсии монахи препроводили своего гостя на торжественный прием в его честь. Там они попросили его убрать австрийские войска из их монастыря.

Желая выказать папе признательность, отец Фелетти и другие высокие монастырские чины подарили его святейшеству красивую раку с частицей мощей святого Доминика. Это был самый драгоценный дар, какой только они могли ему преподнести. Хотя в монастыре Сан-Доменико имелось немало сокровищ, наибольшую ценность в глазах братии имели святые мощи отца-основателя доминиканского ордена[37].

Пий IX принял дароносицу с благодарностью, ибо сам с трепетом относился к святыням и искренне верил в могущество духовной сферы. Через два года желание доминиканцев исполнится: всех австрийских военных вытеснят из принадлежавших им монастырских зданий, хотя совсем не при таких обстоятельствах, какие они, вероятно, рисовали себе в то славное августовское утро.

Через неделю Пий IX покинул Болонью. Его старый друг граф Пазолини так описывал эту сцену: «Трогательный и одинокий отъезд. Видно было, как из двери папского экипажа высовывается рука Пия IX и благословляет немецких солдат, которые, замерев по стойке смирно в одной шеренге, берут на караул. Больше на дорогах не было ни души»[38].

В пятницу, 25 июня 1858 года, на следующий день после того, как шестилетний Эдгардо уехал из родного дома на руках у полицейских в карете, покатившейся по булыжным улицам Болоньи, Момоло все еще пребывал в растерянности. Он не понимал, кто же все-таки крестил его сына, когда это произошло и откуда об этом узнал инквизитор. Он лишь знал (как ему казалось), что сын по-прежнему находится где-то в Болонье, скорее всего — в самом монастыре Сан-Доменико. Перед тем как фельдфебель Лючиди забрал Эдгардо, друг Момоло Витта потребовал у офицера расписку за мальчика. В записке, оставленной Лючиди, говорилось: «Я получил и забрал у с-ра Момоло Мортары его сына Эдгардо 7 [sic] лет от роду, которого по повелению святого отца главного инквизитора надлежит доставить в монастырь»[39].

Теперь у Момоло оставалась единственная надежда — поговорить с отцом Фелетти. Момоло вспомнил его совет — собрать одежду для сына, и хотя инквизитор сказал тогда, что пришлет кого-нибудь за детскими вещами, Момоло решил, что лучше самому отправиться в монастырь и попробовать разузнать что-нибудь про мальчика.

После завтрака он подготовил небольшой узел с одеждой — ведь у Эдгардо было с собой только то, в чем его увезли, — и попросил свояка, Анджело Москато, еще раз сходить вместе с ним в Сан-Доменико. Когда они подошли к ухоженному церковному двору, послушник-доминиканец сообщил им, что отца Фелетти сейчас нет, и посоветовал прийти завтра. На следующее утро, когда они вернулись, снова с узлом вещей для Эдгардо, их провели к инквизитору.

Отец Фелетти принял их благосклонно, но заявил Момоло, что принесенная одежда его сыну все-таки не понадобится. Инквизитор сообщил, что у Эдгардо все хорошо, но где именно находится сейчас мальчик, сказать не пожелал. «Я поручил вашего сына, — заверил он Момоло, — заботам человека, который сам хороший семьянин. На него можно смело положиться, он будет обращаться с Эдгардо по-отцовски». Момоло не узнал одного — что хорошим семьянином, о котором шла речь, являлся человек, с которым он недавно познакомился, а именно бригадир Агостини.

Больше ничего Момоло и его свояк от инквизитора не добились и удрученно вернулись домой, а вскоре друзья и соседи принесли им известие о том, что кто-то видел, как карета, забравшая Эдгардо, неслась прочь из города. Значит, мальчика все-таки повезли не в Сан-Доменико.

Момоло был потрясен. Его жена Марианна, как рассказывали некоторые, находилась на грани безумия. Слишком хорошо они понимали, какая их постигла судьба. Ведь произошло именно то, чего всю жизнь больше всего страшились они сами, их родственники и друзья-евреи.

Как только еврейского ребенка крестили, в глазах церкви он немедленно переставал быть евреем и ему нельзя было оставаться с родителями-иудеями. Католическое богословие рассматривало крещение как обряд, установленный самим Иисусом; его последствия наступали немедленно и были необратимы. Пройдя крещение, человек становится частицей мистического тела Христова, а значит, приобщается к истинной церкви. Крещение избавляет от первородного греха и всех прочих грехов, совершенных до сих пор, и позволяет сподобиться радостей вечной жизни. Для совершения обряда не требуется ничего особенного. Нужно всего лишь сбрызнуть голову крестимого водой и произнести слова: «Крещу тебя во имя Отца, Сына и Святого Духа». Хотя лучше использовать для этого освященную воду, крещение имеет силу независимо от того, какую воду для него взяли. При обычных обстоятельствах обряд совершает священник, однако крестить может любой человек, лишь бы у него имелись соответствующие намерения. Более того, обряд крещения может совершить не только любой мирянин, но даже и человек, который сам не является христианином[40].

В Реджо и Модене, где выросли Момоло и Марианна, тоже случались такие истории, когда в еврейский дом посреди ночи являлась полиция и требовала отдать им крещеного ребенка. Едва ли из их памяти стерлась память о том, что произошло в Реджо, когда до рождения их первенца в этом городе оставалось меньше месяца.

Это случилось вечером 12 июля 1844 года. В дом Абрама Марони и его жены Вентурины пришли полицейские и сообщили, что их полуторагодовалую дочь Памелу кто-то тайно крестил. Они силой вырвали девочку из рук родителей и унесли ее. Абраму удалось разузнать, что предполагаемое крещение совершила молодая католичка, которая несколько дней проработала у них в доме. Никакие протесты родственников — они обращались к архиепископу, к герцогу Моденскому и даже в саму Священную канцелярию инквизиции в Риме — не помогли. Памелу поместили в местную Casa dei Catecumeni — «Дом катехуменов (оглашенных)» (так назывались специальные церковные заведения, учрежденные в XVI веке для обращения в истинную веру иудеев и других «нехристей»), и родителям запретили видеться с дочерью до тех пор, пока она не повзрослеет[41].

Момоло наверняка знал и о другом случае в Реджо, хотя пока еще не сознавал зловещего сходства той истории со своей собственной. Однажды, в ноябре 1814 года, губернатор Реджо приказал отобрать у родителей-евреев семилетнюю девочку Сапорину де Анджели. Через несколько дней после того, как полиция забрала ребенка, еврейская община Реджо помогла убитому горем отцу отправить прошение губернатору области. Оно начиналось так: «Абрам — бедный, но честный человек, ревностно соблюдающий закон Моисеев, но при этом почитающий все законы, проповедуемые в христианстве. Провидение ниспослало ему семерых детей, старшему из которых еще не исполнилось десяти лет. Однако под крышей его дома втайне плелись козни, которые ввергли его в отчаяние и слезы».

«Злодеем» в этой семейной трагедии, как и в истории с Памелой Марони, разыгравшейся в том же городе спустя три десятилетия, оказалась неграмотная молодая католичка: «Рассказывают, что какая-то женщина из низших сословий (чье имя и чьи правила нравственности неизвестны несчастному отцу) заявляет, будто некогда в прошлом, при обстоятельствах, которые сама помнит лишь смутно, она тайно крестила его дочь Сапорину. И одних ее слов оказалось достаточно для того, чтобы к ним дом явилась полиция, вырвала дочь из рук плачущей матери и отправила ее в Дом оглашенных».

Женщина, о которой шла речь, раньше работала в семье Абрама. Она утверждала, что крестила девочку уже давно, когда та была младенцем. Она говорила, что совершила этот обряд, потому что ребенок болел и ей было страшно: что станет с душой девочки, если та умрет некрещеной? Все протесты родителей Сапорины оказались напрасны. Более того: те депутаты от еврейской общины, которые взялись помогать им, получили суровую отповедь от секретаря герцога Моденского за то, что вмешиваются в чужие дела[42].

Изъятие еврейских детей из семей в Италии XIX века было отнюдь не отмирающим пережитком темной поры Контрреформации, а самым обыденным делом. Подобные случаи так участились, что в октябре 1851 года, когда Эдгардо было несколько недель от роду, предводители еврейских общин из Реджо и Модены составили совместную петицию и подали ее Франческо V, герцогу Моденскому. Их прошение начиналось с традиционного выражения верности и признательности, однако далее его податели призывали герцога сделать что-то с тем «крайне тяжким злодейством, которое в недавнем прошлом обрушивалось на нас много раз». Далее они продолжали: «Мы говорим о той ужасной опасности, которая грозит нам и сегодня, ибо каждую минуту нас могут лишить родных детей по причине их тайного крещения. Мы по опыту знаем, что во власти любого, даже самого жалкого и ничтожного человека в одно мгновенье сделать глубоко несчастной целую семью и весь наш народ повергнуть в скорбь и страх»[43].

Таким образом, визит полиции в дом четы Мортара в тот июньский вечер и обращение фельдфебеля, пожелавшего увидеть всех их детей, не стали загадкой для Момоло и Марианны: напротив, они сразу догадались, чем это все грозит. Тем более что карабинеры постучались к ним в дверь вскоре после еще одного похожего случая, который произошел совсем неподалеку и был необычен лишь тем, что публично обсуждался на самом высоком правительственном уровне.

Всего двумя неделями ранее, 9 июня 1858 года, один из членов пьемонтского парламента (то есть парламента под председательством Кавура, который отчитывался перед королем Виктором Эммануилом II) выступил с речью. «В Модене, — рассказал он своим коллегам-депутатам, — много раз случалось, что еврейских детей насильно крестили — в отместку, по глупости или из-за фанатизма какой-нибудь прислуги. Если бы это не предусмотренное законом действие не имело иных последствий, кроме разбрызгивания воды человеком, не уполномоченным это делать, то говорить было бы не о чем». Но дело обстоит совсем не так, продолжал депутат, ибо после того, как очередная служанка брызнет водой на голову ребенка, в дом его родителей врывается отряд полиции и силой забирает его из семьи, чтобы затем его воспитывали как католика. А это, громогласно возмущался политик, уже «величайшее преступление против чистых природных чувств, против самых элементарных правил нравственности и самое гнусное угнетение, какое только можно себе представить». При этих его словах со скамей справа, где сидели депутаты-консерваторы, защищавшие позиции церкви, послышался недовольный ропот.

Оратор поглядел в их сторону и продолжил: «Чтобы избавить моих противников от дальнейших трудов, я сразу скажу, что обо всем этом мне рассказали мои друзья-евреи из Модены, сопроводив свой рассказ всеми подтверждающими документами». Больше того, сообщил он, «сейчас в Турине находится одна еврейская семья, которой пришлось бежать из Модены из страха, что у них отнимут дочь, потому что молодая служанка заявила, будто крестила ее».

Свое выступление депутат парламента закончил на патриотической ноте: «Рассказать обо всем этом меня побудила совесть. Я не мог смолчать, потому что подобное преступление против законов природы и нравственности в нашем XIX веке должно быть по меньшей мере заклеймено в единственном итальянском парламенте, в единственном во всей Италии месте, где благодаря стараниям Народа и верности Правителя еще господствует свобода». Когда он сошел с трибуны, депутаты слева ободряли его криками «браво», а справа долетала ругань и недовольное ворчанье[44].

В первые же дни после отъезда Эдгардо немногочисленная еврейская община Болоньи (многих из этих людей связывало с мальчиком родство той или иной степени) мобилизовалась, и благодаря обширной сети связей известие о случившемся быстро дошло до еврейских общин во всей Италии. Единственным человеком из всех болонских евреев, кто не услышал мрачной новости, была, вероятно, бабушка Эдгардо, мать Марианны. Ни у кого просто не хватило смелости рассказать ей. И если папа, премьер-министры и даже сам император с интересом следили за развитием драмы, разыгравшейся вокруг ее внука, сама она узнала об этой истории лишь много месяцев спустя.

До супругов Мортара дошли слухи о том, что Эдгардо увезли не куда-нибудь, а прямо в Рим. Пришла пора обращаться за помощью к лидерам римского гетто — и не только потому, что они физически находились ближе всего к Эдгардо, но и потому, что только они из всех итальянских евреев имели доступ лично к папе.

Вначале родственники и друзья Момоло помогли ему составить собственное официальное прошение о том, чтобы сына вернули в семью. Их задача упростилась благодаря тому, что еврейские общины Реджо и Модены сохранили копии прежних прошений, которые составлялись для похожих случаев. 4 июля, через десять дней после похищения Эдгардо, письма были отправлены не только отцу Фелетти, но и государственному секретарю Ватикана кардиналу Антонелли, а через него — самому папе Пию IX.

Сопроводительное письмо, адресованное государственному секретарю, было выдержано в привычном цветистом, почтительном стиле:

В придачу к длинному письму, адресованному папе, кардинал Антонелли получил экземпляр письма, которое в тот же день пришло отцу Фелетти. Все еще не зная, кто именно крестил Эдгардо и когда это произошло, семья Мортара не могла оспаривать фактическую сторону дела. Вместо этого они прибегали к доводам более общего характера. Они просили инквизитора подумать о той ценности, какой в каноническом праве наделяются отцовские права, в частности potestà paterna, или законное право отца на собственных детей. Даже если Эдгардо действительно кто-то крестил, говорилось в прошении, ему следует разрешить пребывание в родительской семье до тех пор, пока он не достигнет разумного возраста, а уже тогда он сам решит, «оставаться ли ему в лоне отцовской религии или же перейти в христианство».

Письмо к папе, под которым стояла подпись одного только Момоло, было намного длиннее, так как, помимо обоснования канонических доводов в пользу возвращения сына в семью, там описывалась мучительная сцена захвата Эдгардо. Сделано это было в надежде на то, что добросердечный папа, узнав о жестоких страданиях, обрушившихся на родных мальчика, непременно придет им на помощь.

Письмо начиналось (после обязательных формул, смиренно выражавших почтение) с рассказа о событиях, которые произошли поздним вечером 23 июня. Нас «в единый миг словно громом поразило», писал Момоло. Марианна, убитая горем, позднее вернулась к своим родным в Модену, где продолжала оставаться «во власти тяжелой болезни, вызванной тревогой». Далее в письме Момоло к папе говорилось: «Полиция вырвала ошеломленного мальчика из рук отца и увезла его в столицу. Для меня непереносима сама мысль о том, что ребенка можно вот так отрывать от родителей». Без сомнения, писал он, за всем этим скрывается какое-то недоразумение, какая-то ошибка. В заключение письма Момоло возносил хвалу папе и выражал веру (в надежде на прославленную доброту понтифика) в то, что тот поможет вернуть ребенка горюющим родителям[45].

Письменная жалоба, поданная отцу Фелетти, не возымела никакого действия: инквизитор сообщил семье Мортара, что дело уже не в его руках. Теперь надежда оставалась только на Рим, но там все обстояло гораздо сложнее. Взявшись всячески помогать семье Мортара в официальных сношениях с Ватиканом, руководитель еврейской общины в Риме Сабатино Скаццоккьо сразу посоветовал болонцам не сидеть сложа руки, а докопаться до сути дела. Если Мортара не хотят терять надежду на подготовку успешной петиции, необходимо выяснить все обстоятельства предполагаемого крещения. Кто же все-таки крестил Эдгардо?

Подозрения семьи Мортара и других болонских евреев пали в первую очередь на служанок-католичек, в разное время работавших в доме. Итальянские евреи — во всяком случае, люди с некоторым достатком, позволявшим им нанимать помощниц по хозяйству, — с давних пор состояли в противоречивых отношениях с работавшими у них молодыми женщинами. Евреям приходилось подыскивать домашнюю прислугу за пределами еврейской общины не только потому, что там имелся больший выбор, но прежде всего потому, что важнейшей услугой, какую оказывали им служанки-христианки, была работа в субботние дни. Ведь, согласно религиозным заповедям, по субботам — точнее, начиная с заката в пятницу — иудеям запрещалось зажигать в доме светильники и разводить огонь, чтобы согревать жилище или готовить еду. Семья, где имелась служанка-гойка, справлявшаяся со всеми этими обязанностями по субботам, не испытывала никаких неудобств. В 1858 году в Болонье почти во всех еврейских семьях жили служанки-католички.

Однако церковные власти всегда косо смотрели на то, что христианки поступают в услужение в семьи иудеев. Свою цель церковь видела как раз в том, чтобы оградить свою верную паству от евреев, — считалось, что они могут подорвать христианское учение и сбить с пути истинной веры христиан, которые слишком сблизятся с ними. Уже в 417 году христианские правители Римской империи запретили евреям брать в услужение христиан. А долгая история многочисленных папских декреталий и инквизиторских манифестов, касавшихся евреев, — это, по сути, история бесконечных повторов и расширенных вариантов все того же запрета[46].

Типичным примером являлся «Эдикт о евреях», выпущенный в Болонье 6 июня 1733 года, большой манифест, который прибили к дверям церквей по всей епархии. В этом манифесте, подписанном отцом де Андуйаром, доминиканским инквизитором Болоньи, перечислялись десятки ограничений, касавшихся евреев. Один из запретов гласил: «Евреям запрещается держать мужскую или женскую прислугу из числа христиан». А спустя одиннадцать дней на воротах болонских церквей вывесили несколько измененный вариант того же эдикта, на сей раз подписанный кардиналом Ламбертини — архиепископом Болонским, который сам вскоре сделается папой. Эдикт предписывал евреям возвращаться в гетто по вечерам и оставаться там всю ночь, не позволял читать Талмуд или другие запрещенные книги, предписывал «носить эмблему желтого цвета, по которой их можно будет отличать от христиан, причем обязательно носить ее всегда и везде, и внутри гетто, и за его пределами». Эдикт предостерегал, чтобы «евреи не играли, не ели, не пили и не вступали ни в какое иное близкое общение или беседы с христианами». Особенно длинный параграф обрушивался с порицанием на тех христиан, которые нанимались работать в еврейские семьи, и даже предупреждал, что каждого отца, позволившего своему ребенку работать на евреев, ждет суровое наказание, а самого ребенка — тюремное заключение.

Такое пристальное внимание к евреям в Болонье в 1733 году представляется более чем странным: ведь их изгнали из этого города и его окрестностей еще 140 лет тому назад! Там давно уже не было никакого гетто, ворота которого можно было бы запирать с наступлением ночи. Но этот эдикт был выпущен Священной канцелярией инквизиции в Риме, а местным архиепископам и инквизиторам по всей Италии поступило распоряжение вывесить у себя в епархиях собственные вариации этого декрета независимо от того, проживали там евреи или нет. Таковы были дотошность и бюрократическая логика церкви[47].

После восстановления папского правления в 1814–1815 годах для евреев вновь стали действовать прежние ограничения, в том числе и запрет держать христианскую прислугу. Однако это был такой запрет, на который к тому времени очень часто закрывали глаза. Правда, изредка какой-нибудь особенно рьяный инквизитор или обеспокоенный епископ приказывал положить конец попустительству, и вот тогда принимались какие-нибудь меры. Например, в 1843 году в Анконе местный инквизитор издал указ, повелевавший всем женщинам-католичкам, работавшим домашней прислугой в большом городском гетто, немедленно его покинуть[48]. Но, как правило, в середине XIX века церковные власти сквозь пальцы смотрели на этот широко бытовавший обычай. Именно так обстояло дело в Болонье, где священник церкви Сан-Грегорио — прихода, на территории которого жили семья Мортара и несколько других еврейских семей, — из года в год записывал в учетный журнал со списками прихожан имена служанок, живших в еврейских домах, с пометкой servente cattolica [ «служанка-католичка»][49].

Но не одни лишь церковные власти видели опасность в том, что служанки-католички работают в еврейских семьях. Сами евреи, хотя и не готовы были обходиться без их помощи, давно испытывали беспокойство по этому поводу, причем их тревога в годы Реставрации только возросла. Дело в том, что евреи усматривали в христианках, живших с ними бок о бок, потенциальную угрозу, так как эти служанки, в остальном занимавшие подчиненное положение, были наделены одной разрушительной властью: они могли без ведома родителей крестить несмышленое дитя и тем самым навлечь беду на всю семью. Евреи — и мужчины, и женщины — постоянно твердили об этой угрозе, однако неизвестно, пытались ли они когда-либо сознательно отказаться от католической прислуги. Ведь религиозные запреты оставались незыблемы и нельзя было даже представить, чтобы иудеи могли нарушить священную заповедь, возбранявшую всякий труд в субботу.

В 1817 году папская полиция была направлена в один еврейский дом в гетто Феррары (города менее чем в 50 километрах к северо-востоку от Болоньи). Там они отобрали у семьи пятилетнюю дочь. Похищение спровоцировало заявление молодой христианки о том, что пятью годами раньше, ухаживая за девочкой (тогда еще грудным младенцем), она тайно крестила ее. По свежим следам еврейская община Феррары отправила в Рим делегацию к папе с ходатайством о возвращении ребенка, но, конечно, все мольбы оказались напрасны. Феррарские евреи, придя в ужас от мысли о том, какую угрозу представляют для них собственные служанки-христианки, стали требовать, чтобы, увольняясь, служанки подписывали (ставя крест) нотариально заверенное заявление, что никогда не крестили ни одного ребенка из хозяйской семьи. Феррарское нововведение перекинулось и на другие гетто на территории Папской области[50].

Если инквизитор получил донесение о крещении Эдгардо, значит, искать тайного крестителя следовало в первую очередь среди женщин, работавших в семье Мортара. После того как Анна Факкини, служанка, в настоящее время работавшая в доме Мортара, горячо поклялась, что она тут точно ни при чем, семья принялась искать виновницу среди бывших служанок, опрашивая всех подряд, не слышали ли они когда-либо от кого-то из тех женщин о тайном крещении.

Вскоре подозрение пало на Анну Моризи. Она поселилась у Мортара, когда Эдгардо было всего несколько месяцев от роду, а уволилась сравнительно недавно, поступив на службу в другую болонскую семью. Теперь выяснилось, что с тех пор Анна вышла замуж и уехала из Болоньи.

Однажды в конце июля, когда Момоло ненадолго уехал в Модену, брат Марианны Анджело зашел к ней домой пообедать. Когда они уже садились за стол, пожаловала нежданная гостья — Джиневра Скальярини. Джиневра была теперь замужем и жила не в Болонье, но раньше она много лет проработала в семье сестры Марианны, Розины — той самой, которая в день похищения Эдгардо увела к себе домой остальных детей Марианны. У Розины и ее мужа, Чезаре де Анджелиса, было шестеро своих детей, и Джиневра жила в их семье, когда большинство из них уже появилось на свет. Она очень привязалась к семье хозяев и часто заглядывала к ним, когда приезжала в Болонью, чтобы повидаться с Розиной и ее сестрами.

В течение почти всего времени, когда Джиневра работала у Розины, Анна Моризи работала у Марианны. Кроме того, Джиневра и Анна были родом из одного городка — Сан-Джованни-ин-Персичето. Две молодые женщины подружились, и именно об этом теперь вспомнил Анджело, как только Джиневра ступила на порог. Подумав, что из дружеских побуждений Джиневра наверняка начнет выгораживать Анну, Анджело решил прибегнуть к маленькой хитрости. Притворившись, будто он уже знает о том, что именно Анна Моризи крестила Эдгардо, он обратился к Джиневре, сказав ироничным тоном: «Хорошенькое дельце совершила Нина, а?» И добавил: «Она же просто погубила эту несчастную семью».

Джиневра проглотила наживку. «Да, это правда, — ответила она. — Я знаю об этом от ее сестры Моники. Она сказала, что это Анна крестила Эдгардо». Когда Анна впервые услышала о том, что Эдгардо забрала полиция из-за того, что она когда-то сделала, рассказывала Джиневра, ее охватил страх. Она испугалась, что семья Мортара захочет ей отомстить.

Через несколько часов, когда вернулся Момоло, Анджело взволнованно рассказал ему о своем открытии и вызвался съездить в Сан-Джованни-ин-Персичето вместе с Чезаре де Анджелисом (их свояком и бывшим хозяином Джиневры), чтобы лично побеседовать с Анной Моризи и выяснить, что же все-таки произошло.

Через два дня Анджело и Чезаре приехали в Сан-Джованни. Была среда, базарный день в этой многочисленной сельской общине, поэтому их появление никому не бросилось в глаза: кругом толпились купцы, выкликавшие свои товары, и покупатели, съехавшиеся в город из окрестных деревушек.

Мужчины отправились прямиком к дому Джиневры, где их ждали Джиневра и Моника, сестра Анны Моризи. Женщины отвели Анджело и Чезаре туда, где жила Анна. Они поднялись по лестнице на третий этаж, где Анна и ее муж занимали единственную комнатушку, выделенную им в доме другой сестры Анны, Розалии. Было одиннадцать часов утра.

Моника и Джиневра предупредили Нину (так в близком кругу называли Анну) о предстоящем визите болонцев всего за несколько минут до того, как их дилижанс прибыл в город. Анджело так описывал состоявшуюся встречу:

Выслушав рассказ Анны, Анджело Падовани невольно смягчился: «Больше она ничего не сказала, но ее слова, поведение и слезы, вначале мешавшие ей говорить, убедили меня в том, что она рассказала нам правду».

Пока болонцы слушали исповедь Анны, в голове у них вертелся один вопрос: есть ли в ее словах хоть какая-то зацепка, которая помогла бы убедить папские власти в необходимости отпустить Эдгардо. Но даже если ее удастся найти, думали они, то все равно ничего хорошего не выйдет, если не записать рассказ женщины и не засвидетельствовать его в законном порядке. Когда Анна умолкла, Анджело спросил, готова ли она повторить свой рассказ в присутствии свидетелей. И с облегчением услышал ее ответ: да, готова.

Тогда Анджело с Чезаре бросились искать местного нотариуса. Эти поиски отняли некоторое время, но в два часа дня они вернулись в дом Анны с нотариусом и двумя свидетелями. Комната Анны была пуста. Они постучались к ее сестре, и та сказала, что Анна покинула город.

В действительности Анна никуда из Сан-Джованни не уезжала. Просто после ее волнующей встречи с болонцами ее сестры, Розалия и Моника, принялись стращать ее. Они требовали, чтобы она больше ничего не говорила этим двум евреям. А чтобы окончательно убедить сестру, они отвели ее к приходскому священнику. Когда дон Луиджи услышал от Анны о допросе у инквизитора и последовавших за этим событиях, он тоже велел ей молчать.

Анджело и Чезаре пришлось сесть в дилижанс и уехать в Болонью с пустыми руками. В их распоряжении остался только устный рассказ — история, в чем-то для них новая, но во многом уже до боли знакомая.

За те несколько столетий, на которые итальянских евреев заточили в гетто, они выработали особые каналы и механизмы для общения с органами государственной власти — нечто вроде еврейской дипломатической службы. Как правило, еврей обращался к представителям государства или к церковным властям не напрямую и не самостоятельно, а через представительства местной сплоченной еврейской общины, которые в лице своих официальных делегатов (исключительно мужчин) подавали петицию властям от имени любого из евреев, принадлежащего к этой общине.

В Болонье, где евреев было совсем мало и куда они вернулись лишь недавно, а главное, имели сомнительный легальный статус, у них вовсе не было никакой официальной организации. У них не было ни синагоги, ни собственного раввина, а потому их религиозным лидером считался раввин в Ченто — небольшом городке на полпути между Болоньей и Феррарой. В ту пору, когда папа Климент VIII изгнал евреев почти изо всей Папской области, этот город находился на земле герцогов д’Эсте, и потому там сохранилась маленькая еврейская община.

Из-за отсутствия официальной организации в Болонье дело Мортары взяла в свои руки группа влиятельных евреев, близких к этой семье. Это они первыми донесли тревожную новость до остальных еврейских общин Италии, они сообщали итальянским евреям о дальнейшем развитии событий, они бросили клич и организовали сбор средств, которые должны были пойти на кампанию по освобождению Эдгардо.

Итальянские евреи не раз сталкивались с подобными напастями и умели молниеносно распространять дурные известия. Брачные отношения, связывавшие еврейские семьи из разных гетто, перемещения семей из одного гетто в другое, искусное использование еврейских связей в торговых делах, помогавшее преодолевать устаревшие таможенные барьеры, и общая численность евреев, достигавшая на всем полуострове приблизительно 30 тысяч человек (чуть меньше населения небольшого города), — все это вместе помогло сложиться процветающей нелокализованной общине. Долгая история выживания во враждебном христианском государстве и запрет на установление связей с соседями-христианами заставили евреев крепко сплотиться против внешнего давления. Вдобавок их поддерживала вера в единство «народа книги» и в свою общность — во всяком случае, теоретическую — с евреями, рассеянными по всему свету[51].

Известие о беде, постигшей семью Мортара, быстро разошлось по старым еврейским гетто Италии, облетев Феррару, Анкону, Ченто и Рим, остававшиеся под папской властью, и Модену с Реджо-Эмилией (где продолжали жить многие из родни Момоло и Марианны) на территории герцогства Моденского. Новость быстро дошла до Флоренции и Ливорно — городов, находившихся под несколько более благосклонной властью Великого герцогства Тосканского, — и до Турина и других городов Сардинского королевства, где с недавних пор еврейские общины пользовались свободой наравне с прочими гражданами.

Итальянские евреи, которые жили на положении не слишком желанных гостей на землях, где по-прежнему действовала инквизиция, отнеслись к беде семьи Мортара как к своей собственной. Вкусив равноправия в годы французской оккупации и зная о недавней эмансипации своих собратьев в Пьемонте, Франции и Британии, они испытали не только страх, но и ярость, когда узнали о деле Мортары. Однако евреи, жившие в Папской области, не спешили во всеуслышание заявить о своем протесте, опасаясь навлечь на себя гнев правителей, — точно так, как много веков подряд вели себя все евреи, лишенные гражданских свобод. На Апеннинском полуострове публичные протесты ограничивались одним только Пьемонтом, потому что лишь там евреи получили основные конституционные права, да и то лишь десятью годами ранее. Но во Франции и Британии, не говоря уж о США, евреи имели все возможности вести политическую деятельность. Не менее важно было и появление относительно свободной прессы, адресованной массовому читателю: именно оно изменило к 1858 году динамику власти почти во всей Западной Европе. Частью этого движения стало и основание еврейских газет. Если некоторые из них, избрав торную тропу традиционной религиозной тематики, ограничивались обсуждением религиозных вопросов и оставались в ведении раввината, то другие издания, носившие светский характер, прокладывали совершенно новый путь. Вступая в широкую общественно-политическую полемику, они позволяли евреям обрести публичный голос, которого они до тех пор были лишены[52].

Если случай Мортары сделался громким международным делом, то произошло это в значительной степени благодаря новообретенной способности евреев публично заявлять о своем недовольстве, а также быстро обмениваться сведениями и вступать во взаимодействие поверх государственных границ. Эмансипированным евреям пошла на пользу не только недавно предоставленная им свобода высказываний и свобода печати, но и возможность укрепить свое политическое влияние, так как идеи Просвещения, гласившие, что все граждане должны обладать основными правами, быстро набирали обороты. Европейские евреи давно уже ощущали себя единым народом, но в прошлом им было довольно трудно влиять на действия правительств собственных стран, а еще более безнадежным делом казались любые попытки заступиться за собратьев, живших в других странах. Но теперь еврейская солидарность приобретала совершенно новое измерение — политическое.

Уже через несколько дней после появления фельдфебеля Лючиди в доме Мортара по всей Италии были созваны срочные собрания руководителей еврейских общин. Отцы семейств рассказывали о похожих случаях, которые произошли в их общинах. Матери с возросшей тревогой смотрели на своих детей и с опаской — на прислугу.

В центральной синагоге Рима, в гетто на берегу Тибра, где с XVI века вела замкнутое существование старинная еврейская община (она насчитывала четыре тысячи человек и носила официальное название Università Israelitica), ее молодой секретарь Сабатино Скаццоккьо вскоре начал получать кипы писем от своих коллег со всех концов Италии с требованиями незамедлительно действовать. Одна такая просьба, датированная 7 июля 1858 года, пришла из Ливорно от синьора Алатри. Скаццоккьо хорошо знал этого человека, потому что тот состоял в родстве с одной из наиболее влиятельных семей в римском гетто.

«Я хочу довести до вашего сведения, — писал Алатри, — множество настойчивых просьб и советов, которые я получил от самых уважаемых людей — и из Флоренции, и отсюда. Они считают, что вы должны взять это дело в свои руки». Далее он рассказывал римским лидерам, что именно следует делать, перечисляя восемь пунктов, которые должны фигурировать в петиции Ватикану: от напоминания церкви о верховенстве родительских прав на ребенка до требования раскрыть все факты, относящиеся к предполагаемому крещению.

Момоло узнал, писал далее Алатри, что каноническое право требует телесного наказания для всех, кто крестит еврейских детей без родительского разрешения. (Хотя это было правдой, он не упомянул о том, что очень трудно указать хотя бы на один случай, когда подобное наказание действительно применялось.) Момоло просил о том, чтобы этот закон был приведен в исполнение в его собственном случае, чтобы отбить у чрезмерно ревностных христиан охоту крестить еврейских детей в будущем. Далее Алатри докладывал, что кое-кто предлагает заручиться помощью иностранных правительств, однако лично он считает это не слишком удачной идеей. Лучше всего, если этим делом займутся римские евреи, как делалось уже не одно столетие[53].

Через два дня после того, как было написано ливорнское письмо, семья Мортара направила секретарю римской еврейской общины собственное письмо. Писал его дядя Марианны Анджело Падовани, чьи дипломатические навыки произвели большое впечатление на фельдфебеля Лючиди. В первые же дни после похищения мальчика семья обратилась к Анджело, попросив его выступить посредником.

Зная о том, что Скаццоккьо уже известили о похищении, Падовани в письме из Болоньи не стал повторяться, а начал сразу с сообщения о том, какие именно попытки вернуть мальчика уже предпринимались. Так как семейное прошение, направленное болонскому инквизитору, было отвергнуто, писал он, вся надежда была теперь на Рим. Он продолжал:

Падовани спрашивал Скаццоккьо, будет ли лучше, по его мнению, если Момоло сам приедет в Рим. А так как Момоло отнюдь не богач, поспешно добавлял он, то нельзя ли в таком случае получить какую-либо поддержку от еврейской общины Рима? В заключение письма он спрашивал Скаццоккьо, можно ли успокоить обеспокоенных родителей, разузнав, все ли хорошо у Эдгардо, потому что мальчик уже несколько дней находится в Риме.

Неофициальный комитет болонских евреев занялся лихорадочными поисками советника, сведущего в каноническом праве: они надеялись сослаться на какой-нибудь закон, чтобы урегулировать свое дело и убедить папу римского освободить Эдгардо. Тем временем в римской синагоге тоже велись изыскания, и Скаццоккьо отослал болонскому комитету результаты предварительного исследования церковной доктрины, касавшейся крещения еврейских детей. Спустя две недели после отправки первого письма Падовани снова написал Скаццоккьо и доложил ему о своей растущей тревоге: как выяснилось, церковные законы отнюдь не благоприятствуют Момоло, а еще комитет обеспокоен молчанием государственного секретаря в ответ на жалобу Момоло.

Падовани писал и о том, что болонцы готовят Момоло к поездке в Рим, которая запланирована на конец июля. Чтобы возместить предстоящие ему расходы, они уже разослали всем еврейским общинам Италии письмо, призывавшее начать сбор пожертвований в поддержку дела Мортары. Кроме того, они все еще надеялись найти юрисконсульта (причем, по их мнению, лучшим вариантом был бы юрист-католик), который сопровождал бы Момоло и выступал бы его представителем в общении с папскими чиновниками. Однако они уже натолкнулись на непреодолимые трудности. В Болонье не нашлось никого, кто пожелал бы совершить эту поездку и представлять интересы евреев, а настоятельные просьбы к евреям в Анконе и Ферраре, Пезаро и Флоренции найти в этих городах такого человека тоже не увенчались успехом.

Скаццоккьо расстроило письмо из Болоньи. По его мнению, было бы лучше, если бы ему и его коллегам в Риме предоставили вести это дело по-своему, используя собственные каналы и собственные методы. Новость о том, что Момоло, возможно, приедет с собственным юрисконсультом — да к тому же христианином — и начнет самостоятельно обращаться к римским властям, глубоко встревожила его. Любой ценой следовало избегать всего, что может вызвать недовольство Ватикана, если там сочтут, что евреи не проявляют подобающего почтения к церкви, ведь от папского гнева пострадают в первую очередь римские евреи.

29 июля Скаццоккьо отправил в Болонью срочное письмо, в котором попытался убедить Момоло отложить поездку в Рим. В настоящий момент, писал он, нет неотложной необходимости в его личном присутствии здесь: дело «уже утратило свою первобытную девственность, случай разжалобить кого-нибудь видом родительского горя уже упущен, вряд ли можно надеяться на желаемый эффект».

Внизу письма Скаццоккьо добавил тревожный постскриптум, рассказав о новости, которая в последние дни начала приобретать все большее значение. Сторонники церкви принялись распространять собственные рассказы о произошедшем событии. Согласно их версии, мальчик покидал родительский дом без протестов, напротив, он с большой радостью уехал в Рим в сопровождении полицейских. В постскриптуме Скаццоккьо говорилось: «Напишите мне немедленно, сегодня же, подробный отчет о том, как происходило похищение». Он хотел в точности знать, какие слова произносил Эдгардо, когда его забирали.

Этот вопрос сделался настолько безотлагательным, что нетерпеливый Скаццоккьо отправил Падовани еще и телеграмму, несмотря на страх перед всевидящим глазом папской полиции. Оба корреспондента были крайне осмотрительны в выборе слов, стараясь по возможности зашифровать предмет своей переписки. В тот же день в Рим пришла ответная телеграмма Падовани: «Субъект молчал, судорожно рыдал, напуган. Вырван силой, рвался к родителям».

Тем временем в Болонье, пока Момоло пытался уладить свои дела, связанные с торговлей, чтобы подготовиться к длительному (как ожидалось) пребыванию в Риме, выяснилось, благодаря исповеди Анны Моризи, важное обстоятельство, стоявшее за приказом инквизитора схватить Эдгардо. Сразу же после возвращения свояков Момоло из Сан-Джованни Анджело Падовани написал в Рим и пересказал услышанный ими рассказ бывшей служанки. На сей раз Падовани предпочел написать своему римскому родственнику Якобу Алатри, а не напрямую Скаццоккьо — отчасти потому, что ему не очень нравилось, как Скаццоккьо ведет это дело. По тону его письма от 30 июля можно понять, что родственники Эдгардо испытывали все большее раздражение.

Падовани сетовал, что ни он сам, ни его собратья в Болонье не понимают, почему Скаццоккьо отказывается подавать новые жалобы папским властям, хотя его об этом очень просили. А что касается всех материалов, относящихся к церковному праву, которые присылал им Скаццоккьо, то они совершенно бесполезны, поскольку никто из болонских евреев не владеет латынью и пока в Болонье не удалось найти ни одного адвоката, который взялся бы им помочь. Хотя они и разыскали двух знатоков канонического права, один из них, писал Падовани, безнадежно «погряз в суевериях», а второй оказался другом инквизитора.

Затем он перешел к слезному признанию Анны Моризи, записанному рукой его племянника и приложенному к письму:

Понимая, что подлинность рассказа Моризи могут поставить под сомнение, так как он не заверен нотариусом и даже не подписан, Падовани предлагал предпринять попытку доставить молодую женщину в Рим, где она дала бы показания. Он заранее радовался возможности такой очной ставки и ее вероятного (как ему хотелось думать) результата: «Декрет об отмене приказа, возвращение сына к отцу и вдобавок — во имя самой церкви, в интересах общественной морали и ради всеобщего спокойствия — новый закон, направленный на порицание и наказание всякого, кто вот так исподтишка попытается красть детей у родителей». В заключение письма он выразил надежду, что первым человеком, который предстанет перед судом по этому новому закону, станет «подстрекатель» Чезаре Лепори.

К тому времени, когда Момоло уехал в Рим, то есть к 31 июля, отношения между болонскими евреями и главами римского гетто уже сделались напряженными. Последнее письмо, полученное от Скаццоккьо, начиналось с такого замечания: «Я надеялся, что смогу сообщить вам уже сегодня некоторые сведения величайшей важности, однако теперь надеюсь сделать это в следующий понедельник». В ответе болонцев сквозит явное раздражение: «Вы писали еще 27-го числа, что надеетесь в скором времени сообщить нам чрезвычайно важные сведения, что вселило в нас большую надежду, и мы стали с тревогой ожидать новостей, а теперь выясняется, что вы по-прежнему не можете ими с нами поделиться. Мы были бы очень благодарны, если бы вы сообщили нам, насколько это в ваших силах, о текущем состоянии дел и о предпринятых шагах».

Момоло пустился в дорогу. По словам одного друга, он был подавлен и угнетен, его некогда безграничная энергия, похоже, иссякала.

Если римские евреи хотели взять все переговоры с папскими властями в свои руки и вести их по-своему, по накатанной колее, то болонские евреи выбрали более рискованный путь. В их письме, написанном в конце июля, предлагалась многосторонняя стратегия. Во-первых, приехав в Рим, за дело должен взяться сам Момоло. Во-вторых, авторы письма предлагали всем еврейским общинам Папской области объединить усилия и призвать папу римского к действиям, дабы «избавить тысячи самых мирных и законопослушных подданных его государства от такой тревоги, которая гораздо хуже, чем даже страх за собственную жизнь и сохранность имущества». Но именно третий пункт изложенной программы привел болонских родственников и друзей Момоло к резкому конфликту со Скаццоккьо и его римскими коллегами, так как письмо призывало мобилизовать «наиболее известных и влиятельных евреев-иностранцев с тем, чтобы они привлекли на нашу сторону европейское общественное мнение и правительства разных стран».

В тот же день, когда было написано это письмо, в римскую еврейскую общину было отправлено другое письмо. Прислал его Крещенцо Бонди — римский еврей, который оказался по делам в Сенигаллии, городе с населением в 24 тысячи человек на Адриатическом побережье Италии, на территории Папской области. Бонди рассказал о встрече, состоявшейся там днем раньше. Дело в том, что туда приехал Анджело Москато, зять Марианны, и увидеться с ним пришли представители всех крупнейших еврейских общин того района — из Анконы, Урбино, Пезаро и самой Сенигаллии. Москато коротко сообщил им о последних событиях и призвал присоединиться к кампании по сбору средств в пользу семьи Мортара. Зная о том, что к такой новости в Риме отнесутся с неодобрением, Бонди просил римских собратьев по-человечески понять своих болонских товарищей, которые испытывают отчаянную потребность действовать и потому организовали эту кампанию по сбору средств, «не проконсультировавшись сперва с вашей общиной, как это следовало им сделать».

Еврейская община Рима по праву могла хвастаться званием самой древней общины во всей Европе, ведь евреи жили там непрерывно вот уже два тысячелетия. Ее местонахождение в самом центре столицы Папской области — по сути, в самом центре всего христианского мира — позволяло римским евреям гордиться своим особым положением перед другими евреями Италии. Однако это была привилегия из тех, за которые приходится расплачиваться. Римские евреи на собственной шкуре узнали, что такое могущество папы и власть церковной иерархии, и само их присутствие под самым носом у его святейшества оборачивалось тем, что они попадали под более жесткий надзор, чем евреи, жившие подальше.

У римских евреев были и собственные горькие воспоминания, которые заново разбередила новость из Болоньи. Самую жгучую боль вызывала история, которую рассказывали им родители и дедушки с бабушками, — о драматических событиях, случившихся вечером 9 декабря 1783 года, когда ворота гетто, уже запертые на ночь, неожиданно отворились вновь. В гетто въехала карета с многочисленным полицейским конвоем. Жители бросились надевать свои желтые шляпы, которые, согласно закону, они должны были носить не снимая, а экипаж катился по булыжным улицам, пока не остановился в центре гетто. Оттуда вышли два правительственных чиновника и потребовали, чтобы к ним явились раввины и другие руководители общины.

Когда удивленные раввины подошли к карете, причина визита сразу же выяснилась. Полиция искала двух сирот — одиннадцатилетнего мальчика и его семилетнюю сестру, которые жили с бабушкой. Власти собирались увезти их в Дом катехуменов и подготовить к крещению.

Задыхаясь от возмущения, еврейские лидеры потребовали объяснений, и тогда им рассказали, что произошло. Много лет назад двоюродная бабушка этих детей покинула гетто, приняла христианство и вышла замуж за католика. Теперь ее сын, приходившийся двоюродным братом отцу этих детей, был уже взрослым мужчиной. И вот он решил, что его давно утраченные родственники должны воспользоваться благами, какие полагаются обратившимся, и попросил представителей власти организовать их крещение.

Вооруженный полицейский конвой явился исполнить полученный приказ — найти детей и схватить их. К тому времени до родственников уже дошла новость о прибытии незваных гостей, и детей не могли отыскать.

Однако попытки спрятать их оказались напрасными. У полиции был и другой приказ: хватать всех детей подряд и держать их в заложниках, пока им не выдадут тех двух, за которыми они явились. И они захватили множество детей. Евреям не оставалось ничего другого, как вывести брата с сестрой из укрытия. Экипаж, увозивший растерянных детей, с грохотом покатился по булыжной мостовой обратно, и ворота вскоре с лязгом захлопнулись.

Но этим дело не кончилось. Когда начальник римской полиции услышал о дерзком сопротивлении евреев, он отправил в гетто вооруженный отряд, тот схватил 60 молодых евреев и, заковав их в цепи, бросил в тюрьму. Еврейской общине понадобилось целых четыре месяца, чтобы собрать выкуп, который требовали за их освобождение. Тем временем тех двух детей крестили, и они больше никогда не переступали порога гетто[54].

Подобные столкновения научили лидеров римского гетто крайне осторожно вести себя с представителями церкви, особенно когда затрагивались вопросы церковного учения. К тому же не все болезненные воспоминания были столь давними. Всего за девять лет до похищения Мортары, сразу после отвоевания Рима французскими войсками в 1849 году, евреев обвинили в том, что они якобы скупали священную утварь, украденную из римских церквей в предыдущем году, когда в городе творились бесчинства. Однажды вечером в гетто нагрянули солдаты, заперли всех евреев в их домах на трое суток и принялись обходить и обыскивать дом за домом, пытаясь найти расхищенное церковное добро. Не обнаружив ни одного предмета из тех, за которыми их послали, разозленные солдаты похватали золотую ритуальную утварь, принадлежавшую самим евреям, чтобы хоть как-то оправдать потраченные впустую силы и время[55].

Несмотря на память о таких событиях, римские евреи испытывали к папе Пию IX благодарность за то, что он избавил их от ряда наиболее неприятных и унизительных требований, которые предъявлялись им из века в век. Вскоре после восшествия на папский престол он отменил так называемую predica coatta [ит. «принудительную проповедь»] — насчитывавшее уже много столетий правило, предписывавшее евреям являться в церковь на субботнюю проповедь, дабы священник мог, рассуждая о порочности иудаизма и радостях обращения в христианство, использовать их в качестве живой иллюстрации. А еще Пий IX, несмотря на активное недовольство римского плебса, приказал сломать ворота гетто.

И все-таки римские евреи продолжали жить почти исключительно в пределах старого гетто, и по-прежнему над ними тяготело множество запретов и ограничений. Из всех крупнейших еврейских общин Италии римская община оставалась самой бедной, и посетителей гетто пугали те условия жизни, которые они там видели. Испанский путешественник Эмилио Кастелар, сам неодобрительно относившийся к папскому правлению, оставил очень яркое (пусть несколько утрированное) описание тех картин, которые он застал в гетто в 1860-х годах. Для начала он решил дать представление об общем фоне. Он писал, что Рим, если не считать прекрасной площади Святого Петра, — «грязный город… На каждом углу валяются кучи мусора… Тибр — это просто открытая сточная канава, его болезненно-желтые воды выглядят в точности как блевотина с желчью пополам».

Однако посреди всеобщего здешнего убожества, рассказывал Кастелар, римское гетто занимает совершенно особое место. Когда входишь туда, сразу же «ноги утопают в мягкой подстилке из испражнений, похожих на свиной или гиппопотамий навоз. Всюду копошатся полуголые дети, покрытые струпьями грязи, будто гангренозными язвами проказы. Кое-где изможденные старики с морщинистой, желтушной кожей, седыми космами, стеклянными глазами и зловещими усмешками стоят, как часовые, у дверей своих домов, а сами эти дома больше напоминают крысиные норы. И из каждого такого логова на улицу вырывается едкая вонь»[56]. Защитники церкви отметали как злостную антицерковную пропаганду все подобные жалобы на то, что римские евреи живут в чудовищных условиях и что виновата в этом церковь. В типичной апологии, появившейся в 1860-х годах, один биограф Пия IX даже доказывал, что во всем мире нет ни одного места, где бы евреи страдали меньше, чем в Риме. А после того как добрый папа открыл ворота гетто, писал он, евреи продолжают жить там до сих пор в силу одной-единственной причины — «их собственного изгнаннического и затворнического духа». Далее апологет говорил: «Если в прошлом гетто было грязным и отвратительным, если даже сегодня оно остается нездоровой средой, то в этом уж точно нет ни малейшей вины папы». И в этом, и во многих других подобных рассказах церковные отцы изображались настоящими благодетелями, которые оказали евреям великую милость, поместив их в гетто, ибо только так можно было оградить их от народного гнева. «Евреи жили в Риме мирно и счастливо, а их жизнь, их имущество, их вера находились под надежной защитой»[57].

Приверженцы церкви и евреи смотрели на жизнь со столь разных позиций, что видели абсолютно разные миры, а потому вечно находились на грани столкновения. Везде, где затрагивались вопросы церковного вероучения и где заходила речь о его основном постулате — о превосходстве христианства над всеми иными религиями и о божественной благодати, лежащей на всех крещеных, возникали условия для противостояния, победить в котором евреи, в силу исторических причин, просто не могли.

В случае Мортары столкновение двух этих реальностей привело к возникновению двух диаметрально противоположных версий этой истории. Еврейская версия, которой придерживались не только сами евреи, но и другие противники мирской власти римской церкви, рассказывала о том, как любящую семью погубил религиозный фанатизм папского режима. В этом варианте истории папская полиция вырывала несчастного маленького мальчика из рук отца, не властного ему помочь, и, невзирая на душераздирающие мольбы ребенка вернуть его родителям, увозила его навстречу неизвестной судьбе. Хотя главную роль в этой истории играет сам мальчик, его родителям отводится роль не меньшая, потому что они — главные жертвы в этой драме.

Когда первые протесты в связи с делом Мортары начали выходить за пределы гетто, защитники церкви поспешили опровергнуть рассказ о похищенном насильно ребенке и его убитых горем родителях, подавая всю эту историю под совершенно иным углом. В версии церкви родителям отводилась лишь второстепенная роль. В фокусе внимания находился один Эдгардо. Здесь не осталось и следа классической истории похищения, когда вооруженные до зубов коварные незнакомцы врываются ночью в дом и отнимают дитя у любящих родителей. Нет, это была трогательная история спасения, вдохновляющий рассказ о чудесном избавлении мальчика, который дотоле был обречен на жизнь во мраке заблуждений, а потому и на грядущее вечное проклятье. И вот наконец-то мальчика вырвали из тисков зла, одарили радостями вечного счастья и уготовали ему место не где-нибудь, а возле самого святого и достопочтенного в мире духовного предводителя — самого папы римского.

Однако если Эдгардо действительно сподобился того чуда, которым бывает отмечено крещение, то ему должно было сопутствовать какое-нибудь знамение. В конце концов, все это происходило в 1858 году — том самом году, когда в Лурде впервые произошло явление святой Марии. Господь наверняка дал бы понять, что доволен.

Когда Скаццоккьо просил в июле семью Мортара прислать подобный рассказ о том, как вел себя Эдгардо, когда его уводили, причиной его просьбы стали первые распространенные церковью рассказы о том, будто бы Господь и вправду послал особое знаменье, да такое необычное, что это граничило с чудом. Слухи гласили, что сверхъестественные изменения произошли с мальчиком уже по пути в Рим, а сама эта поездка очень быстро обрастала мифическими подробностями, превращаясь в некое аллегорическое странствие от заблуждения к просвещению. Ребенок уехал из Болоньи иудеем, а уже через несколько дней прибыл в Рим благочестивым католиком.

Хотя до Скаццоккьо подобные толки доходили еще в июле, первые письменные рассказы о «чуде» в католической прессе появились только осенью. В длинной статье, которую напечатала газета L’osservatore bolognese, основанная архиепископом Вьяле-Прела для защиты веры в полемике с либералами, особенное внимание уделялось чудесному преображению мальчика по дороге в Рим. Статья начиналась с рассказа о том, как Эдгардо забирали из дома. «Можем заверить читателей, — писала газета, — что, когда выполнялся приказ, полученный из Рима, не применялось никакого насилия. Все делалось очень деликатно, исключительно при помощи убеждения». Правда, вначале, когда родители только услышали, что у них хотят забрать Эдгардо, они огорчились, но в итоге отец убедил жену отпустить сына, и Эдгардо сам «вошел в карету, которая его поджидала, и держался спокойно и безмятежно».

Газета взволнованно раскрывала «трогательные подробности», которые будто бы наблюдали очевидцы во время поездки в Рим. Две набожные женщины, сопровождавшие мальчика, дали ему почитать молитвенник. «Он принялся читать молитвы с большим удовольствием и каждый раз, когда заходил разговор о христианской религии, слушал очень внимательно. Он часто задавал вопросы о тех или иных сторонах нашей веры и выказывал такой интерес к ней, что можно было не сомневаться: ему чрезвычайно важно было узнать правду о нашей святой вере». Но это еще не все. «Всякий раз, когда карета останавливалась в каком-нибудь городе, он первым делом просил отвести его в церковь, а входя туда, оставался там долгое время и выказывал величайшее почтение и самое трогательное благочестие»[58].

Скаццоккьо настоятельно просил Момоло предоставить ему какие-нибудь сведения, чтобы хоть что-то противопоставить этим духоподъемным рассказам о мальчике, охотно покинувшем дом с папской полицией и осененном божественным лучом по пути в Рим. В августе, после того как Момоло наконец удалось повидаться с сыном в Риме, в Доме катехуменов, он подготовил собственный рассказ о событиях, который и отправил лично папе.

Короткий документ, составленный Момоло, рассказывал о его встрече с сыном, которая происходила в присутствии директора Дома катехуменов. Они говорили о том, что произошло, и Эдгардо «вспоминал, какое удивление и невероятное потрясение он испытал, когда услышал, что карабинеры ищут его и собираются забрать с собой». А директор, писал далее Момоло, узнал от Эдгардо, что он очень испугался полицейских, потому что подумал, что они хотят забрать его у родителей, а потом отрубить ему голову.

Кроме того, рассказ Момоло о путешествии сына в Рим в корне отличался от рассказов, которые распространяли сторонники церкви. Мальчик вовсе не просил, чтобы его водили по церквам: он просил, чтобы ему вернули мезузу.

Источником церковного рассказа о путешествии Эдгардо был Джузеппе Агостини — полицейский, который вез мальчика из Болоньи в Рим. Когда кардинал Антонелли получил совершенно другой рассказ в изложении Момоло Мортары и узнал, что именно эта версия событий распространяется сочувствующими газетами по всей Европе, он попросил бригадира Агостини подготовить собственный письменный отчет.

Этот документ, датированный 2 ноября, был написан спустя четыре месяца после пресловутой поездки. Описание Агостини обстановки в доме, когда туда явились они с Лючиди и сообщили о своей миссии, вполне согласовывалось с рассказами самого Мортары и его родственников. Он писал, что увидел невероятно трогательную сцену, душераздирающую картину отчаяния. Родители мальчика, особенно мать, «заливались слезами и протестовали». Агостини писал: «Казалось, они не собираются отдавать его, какую бы силу к ним ни применили».

Бригадир рассказывал, что на следующий день, во время двадцатичетырехчасовой отсрочки, он вернулся в Сан-Доменико, чтобы получить дальнейшие указания от инквизитора. Там отец Фелетти дал ему два французских медальона Благословенной Непорочной Девы с изображением святой Марии на одной стороне и Иисуса на кресте — на другой. Инквизитор попросил Агостини, если получится, повесить один из этих медальонов на шею «нового христианина», когда они поедут в Рим.

Последнюю сцену в доме семьи Мортара (в «доме еврея», как называл его бригадир) Агостини описывать не стал. Он перескакивает в своем рассказе сразу на пять дней вперед, когда уже находился в пути вместе с Эдгардо. Они сделали остановку в небольшом городе Фоссомброне, и ранним утром, когда мальчик одевался, Агостини впервые показал ему один из медальонов, взятых у инквизитора:

Агостини взял Эдгардо за руку и повел его в главный собор Фоссомброне. Бригадир рассказывал, что, остановившись перед входом, он легонько подтолкнул мальчика. «Поначалу он упирался, — вспоминал Агостини, — но потом, увидев, что другие жандармы идут на мессу, он вошел вслед за ними». Вот тогда-то и свершилось чудо. Едва только мальчик вошел в церковь — в первый раз в жизни, — как, «явно силою небесного вмешательства, с ним произошла мгновенная перемена. Встав на колени, он стал спокойно внимать божественной литургии и с интересом слушать объяснения», которые давал ему Агостини. Бригадир сразу же решил показать мальчику, как нужно осенять себя крестным знамением. Покончив с этим, он научил его словам молитвы Ave Maria.

Преображение казалось поистине каким-то чудом: «С той поры он обнаруживал сильное желание посещать другие церкви в этом городе. После обеда, когда мы зашли еще в одну церковь, мальчик не мог отвести глаз от одной картины, где изображались страсти Искупителя», поэтому Агостини объяснил мальчику, что там происходит. С того момента, уверял бригадир, Эдгардо «забыл о своих родителях, а когда мы продолжили путешествие, на каждой остановке он просил прежде всего отвести его в Дом Бога, где бы он мог креститься святой водой и читать Ave Maria, которую только что выучил наизусть».

Когда они доехали до Сполето, рассказывал Агостини, он отвел Эдгардо в церковь и там, поставив его на колени, велел повторять за ним молитву Pater Noster. Священник, узнав трогательную историю мальчика, отвел его в ризницу и с превеликой добротой дал ему наплечник святой Марии, надел ему на шею и заставил много раз поцеловать. В течение всего оставшегося пути они продолжали посещать церкви, пока наконец неофит Эдгардо не был доставлен в Дом катехуменов в Риме.

Для бригадира Агостини, который уже получил денежную премию от отца Фелетти в благодарность за отлично исполненное поручение и за вдохновляющий рассказ, просьба подготовить для государственного секретаря, кардинала Антонелли, письменный отчет о том, чему он стал свидетелем, стала уникальной возможностью: его голос должны были услышать на самом высшем уровне церкви и государства. Доклад Агостини о невероятном успехе, которого ему удалось достичь, наверняка очень обрадовал кардинала, но в какой мере кардинал (известный в церковных кругах отсутствием каких-либо религиозных убеждений) поверил в его рассказ, сказать трудно.

И для набожных христиан, и для евреев Италии Дом катехуменов оставался местом огромной важности. Он пребывал как бы в зазоре между двумя мирами, и в этом-то промежуточном положении заключался весь его ужас. Иудей попадал в Дом катехуменов и выходил оттуда уже католиком. Тем самым он покидал один мир и вступал в другой. Новообращенный как бы перерождался заново, получал новую личность и новое имя. Благочестивые христиане верили в то, что все, что совершается в Доме катехуменов, — дело рук Господа, который ниспосылает осужденному на гибель народу свой высший духовный дар, удостаивая его небесного благословения. Евреям же, напротив, одна мысль о Доме катехуменов внушала непреодолимый страх.

Первые подобные заведения возникли еще в III веке н. э., но история того дома, куда доставили Эдгардо, была не такой древней. Это был самый первый из Домов катехуменов нового типа, которые учредил в 1540 году Игнатий Лойола, основатель иезуитского ордена, для обращения в христианство иудеев и мусульман. Вскоре такие же заведения, созданные по его образцу, появились и в других местах: в 1568 году — в Болонье, в 1584-м — в Ферраре, около 1630-го — в Модене и Реджо-Эмилии. Везде, где только жили евреи, появлялись Дома катехуменов[60].

Церковные иерархи с большим интересом следили за всеми случаями обращения. Крещение неверного, а особенно иудея, приумножало славу Господню и помогало исполнить одно из условий, которые приближали второе пришествие Мессии. Крещение евреев после того, как они отбывали определенный срок в Доме катехуменов (для взрослых он обычно составлял 40 дней, а для детей зачастую длился значительно дольше), становилось поводом для большого торжества. В таких случаях в Риме обряд крещения часто совершали кардиналы, и происходило это в главных церквах города, при стечении многочисленных ликующих толп. В городах, где не было кардиналов, обряд отправляли епископы, зачастую в главном городском соборе[61].

Согласно церковному учению, человек, помогавший спасти душу неверующего, удостаивался Божьего благословения. Считалось, что он совершает деяние, которое ему зачтется у райских врат. Поэтому знатные семейства даже состязались за почетное право стать крестными родителями для очередного обратившегося еврея: ведь число неофитов выглядело ничтожным по сравнению с плотными рядами знати. В списках восприемников, хранящихся в архивах различных Домов катехуменов, фигурируют имена самых видных аристократических семей Италии. Семьи крестных родителей несли определенную ответственность за благополучие крестников, и это служило евреям материальным стимулом для принятия христианства. В придачу неофиты получали фамилию своих крестных-аристократов. Поэтому далеко не всегда итальянцы, которые ныне носят благородные и знаменитые фамилии, происходят из старинных знатных родов: кое-кто из них, несомненно, потомки тех бедных евреев, что решили перевернуть свою жизнь и переступили порог Дома катехуменов.

Например, из тех 262 евреев, которые были крещены после подготовки в Доме катехуменов в Модене между 1629 и 1701 годами, 115 шли к священной купели в сопровождении князей и княгинь из рода самих д’Эсте. Обряд обычно проходил в главном городском соборе и отправлялся архиепископом, причем сопровождался пышным шествием от самого Дома катехуменов. Еврей, облаченный во все белое, шел к собору посреди шумной толпы собратьев-хоругвеносцев, распевавших вдохновенные гимны. После возвращения в Дом катехуменов верующие слаженно пели Benedictus Dominus Deus Israel [лат. «Благословен Господь Бог Израиля»][62].

Вдохновляющие истории о том, как очередной еврей узрел свет и вступил в Дом катехуменов, несмотря на отчаянные попытки родственников помешать ему, регулярно печатали в виде отдельных брошюр вместе с истовыми описаниями тех пышных церемоний крещения, которые за этим последовали. Церковь с превеликой гордостью продолжала возвещать о крещении евреев вплоть до того времени, когда произошло похищение Эдгардо[63]. Колонка новостей одного из самых влиятельных католических журналов той поры Civiltà Cattolica просто захлебывалась от восторга, сообщая о самых недавних случаях крещения, где бы они ни происходили. Имена менялись, но сама история оставалась, по сути, неизменной.

Например, в субботу накануне Пасхи 1853 года некую молодую еврейку из Галиции крестил кардинал в Латеранской базилике в Риме, а рядом стояла ее крестная, княгиня Торлония. Еще в детстве будущей новообращенной явилось видение, и в нем она узрела два храма. Один храм, украшенный красивыми цветами, был великолепным, а второй лежал в руинах. Истолковать это видение очень просто, пояснял иезуитский журнал: первый храм — это Ватикан, а второй — синагога. Женщина слышала голос, который призывал ее войти в нарядный храм и помолиться там. Ее мать, узнав о таком видении, изо всех сил убеждала девушку выбросить все это из головы. Но с годами, хотя ее выдали замуж и у нее уже появились дети, она никак не могла забыть то видение. Таясь ото всех, она принялась изучать все, что только могла узнать о христианстве.

Когда наконец женщина почувствовала, что больше не в силах сопротивляться духовному зову церкви, она бежала из дома вместе с маленьким сыном. Вначале она добралась до Константинополя, а оттуда — до Рима. После множества лишений и опасностей, выпавших ей на пути, она наконец попала в священный город и там — о чудо! — воочию увидела тот самый храм из своего детского видения: это был собор Святого Петра. После долгих лет мучений еврейка обрела желанный покой[64].

Когда речь шла о еврейских женщинах, в типичных церковных историях про их обращение обязательно рассказывалось, как уже в раннем возрасте им являлось сверхъестественное видение, благодаря которому они обнаруживали в себе тягу к истинной вере и затем жили в страхе родительского наказания, что ожидало их, если откроются их тайные помыслы. Именно таким был рассказ, помещенный в одном из выпусков Civiltà Cattolica за 1856 год по случаю крещения двух сестер-евреек, 20 и 22 лет. Крестил их епископ города Асколи в главном городском соборе. Когда епископ впервые услышал об их желании принять христианство, рассказывал журнал, он подробно расспросил их и удостоверился в их искренности. Он тщательно продумал, как перевезти девушек из дома в монастырь, так как понимал, что им грозит смертельная опасность, если родные обо всем узнают. После отважного побега в монастырь девушки написали письмо матери и рассказали ей обо всем, что произошло. В еврейской общине поднялось возмущение. Тем временем священник, который первым узнал о тайной мечте девушек перейти в христианство, получил письмо от их младшей кузины, которая признавалась, что сама «жаждет крестильной воды» и пребывает в отчаянии после побега сестер, потому что теперь ее будут стеречь особенно строго. Но на все воля Божья: этой молодой женщине тоже удалось вырваться из семейных тисков и воссоединиться с кузинами в монастыре.

«Три еврейки, — рассказывалось дальше в статье из Civiltà Cattolica, — давно отправляли обряды нашей веры у себя дома, например читали Pater Noster, Ave Maria и Credo. Еще они знали молитву про венец Марии и совершали новены, готовясь к празднествам в честь святой Марии». Однажды отец одной из девушек увидел у нее на шее кармелитский наплечник, а в руках — книжечку о христианском вероучении и набросился на нее с «бранью и побоями». Но вот настал тот долгожданный день, когда епископ подвел всех трех молодых женщин к святому причастию, и плакали тогда не только они сами: многие из собравшейся толпы правительственных чиновников, аристократов и других горожан тоже проливали слезы[65].

Если в церковных рассказах об обращении еврейских женщин почти всегда упоминались сверхъестественные видения и моменты духовного пробуждения, то мужчин к истинной вере направляло не сердце, а ум. Типичным примером такой «мужской» истории является церковный отчет, напечатанный в 1856 году по случаю крещения в часовне при римском Доме катехуменов некоего Алессандро Кальи, сына раввина из города Удине на северо-востоке Италии. Путь молодого человека к обращению начался шестью годами ранее, когда благодаря учебе он начал сомневаться в истинности религии своих предков. Согласно публикации, чем больше он учился, тем яснее понимал, что в иудаизме есть множество противоречий и изъянов, начиная с отсутствия духовенства и кончая постоянными пререканиями, которым предаются раввины вместо того, чтобы свято чтить законы Моисея. Но главным доводом, убедившим юношу, стало «не объяснимое ничем иным, кроме как Господним проклятьем, презрение к его народу, наделенному и богатствами, и умом, и гражданскими достоинствами». Он уехал из Удине в Падую, чтобы изучать математику в университете. Там он начал посещать мессы и высказываться в защиту истинности христианской религии. В конце концов он отправился в Дом катехуменов в Риме и ступил на стезю спасения[66].

Если преобладающий жанр трафаретных католических историй повествовал о немногочисленных евреях, которым посчастливилось узреть свет и выстоять против самых страшных угроз и оскорблений, чтобы принять истинную веру, то самим евреям все виделось совершенно иначе. В глазах жителей гетто те взрослые евреи, которые добровольно вступали в Дома катехуменов, являлись предателями, злосчастными неудачниками и коварными интриганами, какие, к сожалению, встречаются почти в любой общине. Ими движут отнюдь не духовные, а самые грубые материальные мотивы. Все эти рассказы о пышных драгоценностях и нарядной одежде, о внимании кардиналов и аристократов представали совсем в другом свете: как свидетельство не духовного подъема, а самой постыдной духовной проституции. В таком варианте рассказа было сразу две сильных стороны: во-первых, напрашивался вывод, что в Дом катехуменов попадают лишь самые безнравственные и ненадежные евреи, а во-вторых, что ни один еврей не может искренне поверить в то, что христианство превосходит веру его предков[67].

Конечно, и директора Домов катехуменов, и те епископы и кардиналы, которые за них отвечали, тоже прекрасно понимали, что по крайней мере некоторые из их подопечных-евреев руководствуются подобными корыстными соображениями. Время от времени клирики прилагали немалые усилия для того, чтобы установить, насколько искренни евреи, намеревающиеся принять христианство, так как искренность такого желания являлась необходимым условием для крещения взрослого человека[68]. Однако жажда церкви заполучать все новых обратившихся евреев была столь велика, чувство религиозного ликования из-за новых случаев крещения столь упоительно, а превосходство христианства над иудаизмом столь очевидно, что духовенство испытывало непреодолимый соблазн принимать с распростертыми объятьями каждого еврея, который желал переступить порог Дома катехуменов.

И все же у церкви имелись свои средства защиты на тот случай, если кто-то из евреев явно злоупотреблял ее милостями. В 1624 году в Болонье некий Моисей Исраэль, уроженец греческих Салоник, был крещен самим архиепископом и получил награду. Через год он вернулся в Османскую империю, где зажил по-старому, справляя иудейские обряды. Но жизнь там, видимо, складывалась неудачно, и через 12 месяцев он отправился в Рим, где снова стал готовиться к крещению, на этот раз под другим именем. Вскоре после этого он вместе с другим новообращенным уехал обратно в земли, находившиеся под османским владычеством, где оба примкнули к еврейской общине. Некоторое время спустя, когда Моисей Исраэль объявился в Виченце, городе на северо-востоке Италии, и крестился в третий раз, наградой ему стало разрешение на попрошайничество. Вскоре, в 1636 году (ему было в ту пору всего 40 лет), его разоблачил другой обратившийся иудей, и на сей раз проходимца арестовали. В свое оправдание Моисей говорил, будто возвращался в еврейские общины только для того, чтобы на деле применять все знания, полученные в Доме катехуменов, и делал там все возможное, чтобы склонить евреев к христианской вере. Когда же его спрашивали, зачем он столько раз крестился, он отвечал, что не видел ничего дурного в том, чтобы сподобиться благодати крещения больше одного раза. Однако власти не поверили его словам, и трижды крещенного еврея осудили на семь лет каторжного труда на галерах[69].

Итальянские евреи испытывали сильнейшее отвращение к своим собратьям, добровольно поступавшим в Дома катехуменов, отчасти потому, что уже знали, какие обязанности возлагает церковь на этих выкрестов. Ибо кто лучше выкрестов, которые сами выросли в гетто и получили еврейское образование, объяснит евреям ошибочность их веры и обычаев и начнет сманивать их на истинный путь спасения?

В числе направленных против евреев мер, разработанных в период Контрреформации, было требование посещать проповеди, нацеленные на обращение в христианство. Не было для жителей гетто более ненавистного предписания. В конце XVI века в Риме каждую субботу, во второй половине дня, евреи Священного города группами, состав которых периодически менялся, обязаны были выходить из гетто и направляться в ближайшую церковь, снося насмешки прохожих. Папская полиция учиняла перекличку, сверяясь со списками имен, и тех, кто не явился, ожидало наказание. Когда церковные власти узнали, что евреи, готовясь к субботней пытке, затыкают воском уши и себе, и детям, полиция получила приказ осматривать уши евреев перед тем, как те переступали порог церкви[70].

Сатанинская месса строилась как вывернутая наизнанку католическая месса. Точно так же и пресловутая predica coatta выворачивала наизнанку священные иудейские обряды. По субботам утром раввин в синагоге комментировал отрывок из Торы, выбранный для чтения в этот день. А после обеда, в три часа дня, евреи строем отправлялись в ближайшую церковь, чтобы услышать, как католический священник берет тот же самый отрывок за основу собственной проповеди, переворачивая вверх тормашками толкование раввина.

И вот тут-то пригождался выкрест — особенно поднаторевший в иудаизме, а значит, способный без труда цитировать отрывки из священных книг на иврите. Жители гетто с отвращеньем бормотали себе под нос проклятья, когда их бывший собрат, оживленно жестикулируя, рассуждал о ложности их религиозных верований и уговаривал их узреть истинный свет. Далеко не благосклонные слушатели прекрасно понимали, что жалованье их бывшему единоверцу, как и «охраняющему» их полицейскому патрулю, сдерут с них же самих, обитателей гетто, да и Дом катехуменов тоже содержится на их кровные денежки[71].

Случаи, когда детей насильственно помещали в Дома катехуменов, как это произошло с Эдгардо, производили очень сильное воздействие на итальянских евреев, но все-таки большинство поступали туда добровольно. Дети, попадавшие туда, как правило, просто следовали за родителями. Еврейские женщины оказывались устойчивее к соблазнам обращения, чем мужчины, и в тех случаях, когда мужья поступали в Дом катехуменов без жен, часто возникали споры из-за участи их детей. Впрочем, такие споры всегда решались в пользу мужчин.

Как и другие понтифики, Бенедикт XIV — папа римский, правивший в середине XVIII века, и бывший архиепископ Болонский, — уделял большое внимание деятельности римского Дома катехуменов. Обращение иудеев в христианство являлось великим благом, однако сам этот процесс требовал пристального наблюдения. В частности, широко распространившееся поверье, гласившее, что всякий, кто крестит еврея, обеспечит себе духовную награду на будущее, часто приводило к злоупотреблениям, и папа знал об этом. Один из таких случаев привлек к себе его внимание в 1746 году.

Один католик по имени Антонио Вивиани зашел в римское гетто и пробрался в дом Перлы Мизани. В это время ее дети — три дочери, старшей из которых было девять лет, и двенадцатилетний сын — сидели дома одни. Вивиани достал склянку с водой, которую принес с собой, и разбрызгал ее над головой старшей девочки, произнося формулу крещения. То же самое он проделал с другими девочками, но до мальчика не успел добраться: кончилась вода. Потом всех трех девочек забрали в Дом катехуменов, и у матери остался только один ребенок — сын.

Действия Вивиани были, бесспорно, незаконными, потому что церковная политика ясно гласила: еврейских детей, находящихся на попечении родителей, нельзя крестить без родительского разрешения, если только над ребенком не нависает явная угроза смерти. Епископ, доложивший папе об этом деле, сообщил ему о мерах, какие приняты для наказания Вивиани. Однако церковь, хотя сама называла такое насильственное крещение противозаконным, тем не менее признавала его действительным. Те три девочки отныне считались христианками и не могли вернуться к матери в гетто[72].

Евреям, которые поступали в Дом катехуменов по собственному желанию, но потом передумывали, позволялось уйти, так и не приняв крещения. Однако сама атмосфера, царившая в этих заведениях, не поощряла подобного отступничества. Успех операции во многом зависел от разрыва отношений неофита с его родней и другими евреями, а потому церковь постоянно издавала указы, воспрещавшие евреям приближаться к Дому катехуменов. Эдикт 1705 года грозил тремя ударами плети и штрафом каждому еврею, который посмеет подойти на сто шагов к такому учреждению или, пускай даже с большего расстояния, попытается привлечь внимание кого-нибудь из его обитателей, выглянувшего в окно. Подобные запретительные меры все еще оставались в силе и в середине XIX века. Незадолго до того, как Эдгардо попал в римский Дом катехуменов, одного еврея арестовали за то, что он стоял неподалеку от здания и пристально смотрел на неофита, стоявшего у окна[73].

Когда бригадир Агостини доставил Эдгардо к дверям Дома катехуменов, мальчик попал в совершенно новый, незнакомый мир, покрытый тайной для прочих евреев, остававшихся снаружи. В отличие от других евреев, допущенных в это заведение, Эдгардо прибыл сюда не для крещения: ведь его уже крестили в младенчестве. Но, как и остальным, ему предстояло перешагнуть пропасть, разделявшую два мира. Войдя сюда евреем, он должен был уйти католиком. На директора была возложена задача: наставить шестилетнего ребенка в основных постулатах его новой религии и тем самым сделать из него нового человека. Когда пребывание Эдгардо в Доме катехуменов привлекло столь нежеланное общественное внимание, а само право церкви удерживать его там стало подвергаться яростным атакам, работа директора сделалась еще более важной и неотложной.

Выдающийся документ середины XVIII века проливает свет на особенности внутреннего устройства Дома катехуменов, в том числе и на ряд методов, которые применялись там для обращения евреев. Это свидетельство Анны дель Монте, молодой еврейки из римского гетто, записанное сразу же после ее освобождения из Дома катехуменов. Анна рассказывает о тех двенадцати днях, которые она там провела.

Мучения Анны начались однажды в воскресенье, сразу после окончания Песаха, когда к ней в дом ворвался отряд полицейских. Ее силой усадили в фургон и повезли прямиком в Дом катехуменов. Там ее встретила настоятельница. Она отвела девушку в маленькую комнатушку, заперла дверь снаружи и ушла.

Анну выдал полиции недавно крестившийся еврей Саббато Коэн, который хотел на ней жениться. Саббато заявил начальству Дома катехуменов, будто Анна пообещала выйти за него замуж (и сама Анна, и ее родня горячо оспаривали его утверждение) и будто она сообщила ему о своем тайном желании последовать его примеру и обратиться в христианство. Этого оказалось достаточно, чтобы клирики отдали приказ схватить девушку. В подобных обстоятельствах законы инквизиции предписывали директору Дома катехуменов за двенадцать дней выяснить, насколько искренне желает креститься потенциальный неофит. В конце этого испытательного срока, если еврей упорствовал в желании остаться иудеем, ему позволялось уйти, хотя, конечно, такой день церковь считала несчастливым.

В течение всех двенадцати дней заточения Анну не выпускали из комнаты. К ней постоянно приходили священники, недавно обратившиеся евреи и монахини, которые молились о ее душе и умоляли ее распахнуть сердце навстречу истинному свету. Всего к ней являлось с уговорами 38 человек, и в общей сложности ей пришлось выслушивать разного рода проповеди на протяжении 80 часов.

Отец-проповедник — человек, на которого возложили обязанность склонять ее к крещению, — сам был евреем-выкрестом, и, по словам Анны, часы, когда он находился рядом с ней, были для нее сущей пыткой. Это был растрепанный, бедно одетый человек с нездоровым блеском в глазах, будто витавший в каких-то высших мирах. «Он был так уродлив собой и наводил такой страх, — писала Анна, — что мне он казался каким-то бесом, выскочившим из Ада». Когда же ни его пламенные молитвы, ни его угрозы на всю жизнь запереть девушку в этой каморке не возымели действия, он принялся бичевать себя, одновременно хуля сидящего в ней беса. История Анны Дель Монте — это классический рассказ о пребывании в аду, о безумных священниках и беззащитных жертвах-евреях. В ее описании последней ночи, проведенной в Доме катехуменов, присутствуют все элементы героической драмы: и испытание веры, и торжество добродетели. Она пережила двенадцать дней сильнейшего давления, когда ее изо всех сил подталкивали к крещению, а она гордо держалась за религию праотцов. Но под конец, казалось, все пропало:

На следующий день Анне Дель Монте разрешили покинуть Дом катехуменов. В гетто по этому случаю устроили настоящий праздник[74].

Момоло Мортаре был 41 год, когда он отправился в Рим. За годы, прошедшие с тех пор, как они с Марианной переехали из Реджо в Болонью, он успел обзавестись магазином обивочных материалов и торговал ими оптом и в розницу. Сам магазин помещался на первом этаже того же дома, где жила семья Момоло, на улице Ламе в центре города. Круг его друзей в Болонье ограничивался в основном евреями, переселенцами из ближайших городов, чьи семьи тоже занимались торговлей. Но иногда он проводил вечера в кафе неподалеку от дома, где встречался с другими знакомыми, не евреями. Один историк рубежа веков, опираясь на свидетельства сына Момоло Аугусто, пишет, что все люди, знавшие Момоло, любили его и что он пользовался большой популярностью в своей округе[75]. Другие же свидетельства говорят о том, что Момоло был человеком довольно церемонным. Через год после того похищения его сына один из друзей Момоло, еврей из Болоньи, называл его «человеком очень честным, но несколько скованным»[76].

В детстве Момоло получил хорошее еврейское образование. Он выучился читать и писать на иврите и по-итальянски. Он пересыпал свою речь (во всяком случае, беседуя с единоверцами) древнееврейскими словами. Вместе с тем Момоло явно относился к тем зажиточным евреям, чью жизнь в корне изменили глубинные течения Рисорджименто. Он очень радовался тому, что многие особенности прежней жизни в гетто остались позади. Момоло было 15 лет в 1831 году, когда восстание, вдохновленное карбонариями, вынудило герцога бежать из своего герцогства и наступил короткий пьянящий, но вместе с тем и грозный период торжества новых идей, провозглашавших всеобщее равноправие. Многоэтапная эмансипация евреев, за которой последовала реставрация прежних запретов и ограничений, потрясла тот замкнутый мирок, в котором веками существовали предки Момоло, и сообщила ему самому и его друзьям более светский взгляд на мир[77].

История Марианны во многом была такой же. Тем более что в ее родной Модене, столице герцогства, постоянное брожение, угрожавшее старому режиму и старому образу мышления, давало о себе знать особенно сильно. Не успел ее дядя Анджело перебраться в Болонью, как его захлестнула волна восстания против папской власти: его избрали в городской совет, который возложил на себя власть после бегства кардинала-легата. А десятилетием позже, когда папский режим снова рухнул, Анджело опять стал кандидатом в члены городского совета и не только был избран в него в 1859 году, но избирался еще много раз на протяжении следующих пятнадцати лет. Когда же к власти пришло новое правительство, оно обратилось к нему как к банкиру с просьбой о брокерских ссудах для покрытия своих расходов. Иными словами, эти евреи вели совсем иную жизнь, чем многие поколения их предков, и жили они в городе, где не было ни синагоги, ни раввина. В прошлом такое было бы просто немыслимо.

Отношение Момоло и Марианны к этой новой, светской, эпохе предстает в любопытном свете, если взглянуть на имена, которые они дали своим детям. Достаточно наведаться в исторический архив еврейской общины Реджо-Эмилии, чтобы познакомиться с именами, которые выбирали многочисленные представители рода Мортара, жившие в гетто Реджо до прихода Наполеона: Мазель-Тов, Ракеле, Исак, Джудитта, Абрам, Саломоне, Сара, Якоб. Родители самого Момоло нарекли ему при рождении имя Саломоне-Давид (Момоло его стали называть позже — это уменьшительная форма от Соломона). Его братья носили имена Моисей-Аарон и Абрам. Есть ли какое-то особое значение в тех именах, которые Момоло и Марианна выбрали для собственных детей: Риккардо, Эрминия, Эрнеста, Аугусто, Арнольдо, Аристид, Эдгардо, Эрколе и Имельда? Среди этих восьми имен нет ни одного библейского имени, ни одного, которое являлось бы традиционным для итальянских евреев.

Но когда фельдфебель Лючиди и бригадир Агостини явились в дом супругов Мортара поздним вечером 23 июня, они пришли туда именно потому, что Момоло и Марианна были евреями. Их попытки ассимилироваться, принять новую общечеловеческую этику натолкнулись на грубую реальность старого режима, который хоть и находился на последнем издыхании, но пока еще держался на ногах. А так как к ним отнеслись именно как к евреям, им пришлось вновь обратиться к еврейскому кругу — к родне и единоверцам. И если вначале их главной (по сути, единственной) местной общественной группой поддержки стали болонские евреи, то попытки разыскать Эдгардо в Риме заставили их снестись уже со столичными единоверцами и с обширной еврейской сетью связей, раскинувшейся по всей Папской области и выходившей далеко за ее пределы.

Со дня похищения Эдгардо до отъезда Момоло в Рим прошло чуть больше месяца. Такого промежутка оказалось достаточно (как указывал Скаццоккьо в письме, написанном в конце июля), чтобы ослабить непосредственное воздействие того зрелища, которое евреи хотели предъявить миру, а именно вида убитого горем отца, у которого только что силой отняли родного сына.

Но такое промедление было вызвано вовсе не недостатком желания как можно скорее увидеть сына: Момоло был готов пойти на все, лишь бы вернуть его. Его решимость тормозили другие препятствия. Только в начале июля ему удалось узнать, куда увезли Эдгардо, и первые июльские дни целиком ушли на составление прошений — инквизитору, государственному секретарю и самому папе римскому. Составление петиций последним двум адресатам было делом далеко не простым — во-первых, потому что Момоло должен был ссылаться (как ему посоветовали) на каноническое право и на церковные прецеденты, если он хотел получить хоть малейшую надежду на успех, а во-вторых, потому что необходимо было использовать нужные каналы связи для того, чтобы его жалобу вообще приняли. Момоло и его болонские друзья уже поняли, что, будучи евреями и желая подступиться к папе, они должны прибегнуть к посредничеству еврейской общины Рима. Между тем столичные корреспонденты побуждали их к срочным действиям в самой Болонье, чтобы подкрепить петицию фактами и документами — от свидетельства о рождении Эдгардо до установления личности человека, который крестил мальчика. Кроме того, Момоло приходилось улаживать сложные отношения с родственниками, не в последнюю очередь — с женой, которая после похищения сына уехала к родне в Модену.

Хотя Момоло был сокрушен и подавлен обрушившимся на него несчастьем, он все же ехал в Рим с надеждой в душе. Как свидетельствовал позднее сам Момоло, он пускался в путь «с твердой верой в справедливость, которая меня ожидает». Поскольку евреям не позволялось даже близко подходить к Дому катехуменов — не то что стучаться туда и ждать, что их впустят, — первым делом Момоло отправился к государственному секретарю, кардиналу Джакомо Антонелли. Кардинал принял его довольно любезно, хотя Момоло, скромного купца родом из Реджо, который прекрасно сознавал разделявшую их общественную пропасть, наверняка устрашила официозно-пышная обстановка, в которой проходил прием.

Несколькими неделями ранее Антонелли получил от Момоло письмо с просьбой передать его петицию папе римскому. Поначалу, как это обычно бывало в подобных случаях на протяжении столетий, прошение от еврейской семьи, лишившейся ребенка, было оставлено без внимания, и никто даже не собирался отвечать на него. Но когда европейская пресса принялась писать об этом деле, используя его как наглядную иллюстрацию варварской сущности папской власти, государственный секретарь поневоле резко переменил подход к делу. Его больше нельзя было игнорировать, потому что дальнейшее ослабление дипломатического положения Папской области грозило катастрофой. Через римскую еврейскую общину он договорился о встрече с Момоло, и ко времени его приезда в Рим кардинала уже основательно проинформировали обо всех подробностях дела. Он пообещал Момоло, что доведет его просьбу до сведения папы, однако попросил Момоло подготовить еще один письменный документ, где излагались бы все факты, имеющие отношение к делу, и подводилось бы законное основание под его просьбу о возвращении Эдгардо семье.

Кардинал удовлетворил просьбу Момоло о том, чтобы ему позволяли регулярно видеться с сыном, пока он будет в Риме. Возможно, Момоло сам до конца не понимал, насколько ему повезло. Если родственнику или представителю еврейской общины в те времена уже нередко разрешали один раз посетить неофита в Доме катехуменов, то было совершенно неслыханным делом, чтобы родственнику-иудею позволили многократные посещения. Это был первый робкий намек на то, что дело Мортары окажет на церковь такое воздействие, какое в прошлом было бы просто немыслимым. Кардинала явно гораздо больше заботили мысли о том, как уменьшить возможный дипломатический ущерб для церкви, чем необходимость соблюдать давние правила, предписывавшие безжалостно рвать все родственные узы неофитов.

Когда эта встреча завершилась, у Момоло имелись все основания радоваться. Государственный секретарь обошелся с ним хорошо, рассказал ему, что еще нужно сделать, чтобы его прошение к папе имело больший успех, пообещал передать это прошение его святейшеству и позволил ему (наперекор всем правилам) видеться с сыном.

О том, насколько заботила кардинала огласка, которую получало дело Мортары, красноречиво говорит один эпизод, случившийся, когда Момоло пришел навестить Эдгардо в третий раз. Он постучался в дверь Дома катехуменов, и на стук вышла какая-то сестра. Увидев еврея, который требовал, чтобы его провели к сыну, она прогнала его и с шумом захлопнула дверь. На следующий день, когда Скаццоккьо сидел в своем рабочем кабинете в еврейском гетто, к нему внезапно пришли два священника. Одного из них он знал — это был Энрико Сарра, директор Дома катехуменов. Директор пришел принести извинения за тот нелюбезный прием, который накануне оказали Момоло. Он объяснил, что та сестра, которая вчера попалась на пути Момоло, просто случайно посещала Дом катехуменов и ее никто не предупредил. Каноник Сарра приглашал Момоло приходить снова, как только он захочет.

Скаццоккьо к тому времени уже по уши завяз в деле Мортары. И, похоже, у него не оставалось больше времени ни на что другое. Когда госсекретарь посоветовал составить более подробное изложение дела, чтобы в нем обосновывалась необходимость освобождения Эдгардо, Скаццоккьо понял, что засесть за эту задачу придется ему самому, потому что болонским евреям она явно не по зубам.

11 августа, вскоре после встречи с госсекретарем, но еще до первой встречи Момоло с Эдгардо, Скаццоккьо написал в Болонью Анджело Падовани, который от имени всей родни просил сообщать ему новости из Рима, когда там окажется Момоло. Если сам Момоло в ту пору надеялся на лучшее, то Скаццоккьо, напротив, был очень встревожен доходившими до него известиями. «Препятствий, которые нам сегодня предстоит преодолевать, — писал он, — два: это сопротивление, оказываемое самим Эдгардо, и факт состоявшегося крещения». Что касается второго пункта, Скаццоккьо и другие эксперты в Риме знали, что церковь крайне редко отдает еврейских детей, получивших крещение, даже в тех случаях, когда можно доказать, что это крещение было совершено противозаконно. А вот первый пункт гораздо больше грозил расстроить все планы. Из церковных источников поступали упорные слухи о том, что Эдгардо доволен жизнью в Доме катехуменов, что он не желает лучшей участи, чем стать католиком, и что он вовсе не хочет возвращаться к родителям-иудеям.

Сообщая в письме родственникам Мортары о своей обеспокоенности этими слухами, секретарь римской еврейской общины попытался смягчить удар, добавив, что поведение Эдгардо можно «извинить обычным легкомыслием ребенка, который, возможно, попал под чары совершенно новой для него жизни». Скаццоккьо также выражал надежду на то, что эти «чары» спадут с мальчика, рассеявшись при первой же встрече с отцом, которая должна состояться уже в ближайшие дни. Однако его явно тревожила мысль об этой встрече: он отмечал, что происходить она будет в обстоятельствах, неблагоприятных для той душевной перемены, о которой все они молились.

Вскоре после того, как это письмо было отослано в Болонью, Момоло в первый раз отправился на свидание к Эдгардо в Дом катехуменов. Момоло очень нервничал перед этой первой встречей с сыном после того, как его забрали из дома, и ходившие толки о том, что мальчику там хорошо, усиливали его тревогу. На том первом свидании, как и во время всех последующих встреч, рядом с Эдгардо сидел директор. Кроме того, часто в той же комнате присутствовали и разные другие клирики или работники Дома катехуменов, в том числе родные брат и сестра директора.

Что именно происходило во время этих встреч, остается предметом споров. Если верить самому Момоло и тем отчетам, которые печатались в еврейской и либеральной прессе, Эдгардо, как любящий сын, сказал отцу, что его самое горячее желание — вернуться домой, и очень обрадовался, когда Момоло заверил его, что не уедет из Рима без него. Еще Момоло жаловался, что Сарра и его коллеги-церковники, ни разу не оставлявшие его наедине с сыном, запугивали Эдгардо и не давали ему высказаться начистоту. Вдобавок Момоло очень не понравились проповеди о благодати обращения, адресованные лично ему и звучавшие постоянным рефреном при каждом его посещении Дома катехуменов, а позднее — и во время визитов туда его жены. Ему вечно твердили: есть легкий и благословенный способ поправить вашу беду. Если вы сами станете католиками, то к вам снова вернется ваш возлюбленный сын и вы разделите с ним радость вечного спасения.

Католическая же пресса, а также доверявшие ей сторонники церкви рисовали эти первые встречи Эдгардо с отцом совсем иначе, придерживаясь традиционного жанра, повествующего о торжестве и праведности христианской веры. По их версии, шестилетний Эдгардо, на которого еще по пути в Рим снизошел божественный свет, являл удивительную для его нежного возраста твердость духа. Случившаяся с ним история была столь поразительна, что ее продолжали пересказывать еще много десятилетий, и хотя отдельные подробности претерпевали значительные изменения, костяк сюжета оставался прежним.

Во всех версиях этой истории Эдгардо, едва вступив в Дом катехуменов, проявил особое рвение, желая узнать как можно больше о своей новой религии. Многие рассказчики упоминали такую драматическую сцену: во время путешествия в Рим Эдгардо как завороженный не сводил глаз с картины, изображавшей Богоматерь Скорбей. По мнению других рассказчиков, это произошло позже — уже после его приезда в Дом катехуменов. В одной такой истории Эдгардо спрашивает у директора, кто эта женщина на картине и почему она плачет. Директор отвечает, что это Пресвятая Мадонна, мать Иисуса Христа, и что плачет она потому, что скорбит о евреях, которые отказываются принимать христианство, и обо всех грешниках.

— Значит, она и обо мне плачет, — говорит мальчик.

— Нет, — отвечает директор. — Ведь ты уже христианин, и с тобой все будет хорошо.

— Тогда она плачет о моем отце и моей матери, — говорит мальчик[78].

Иосиф (Юзеф) Пельчар, польский епископ и биограф папы Пия IX, писавший о нем на рубеже веков, описывает поистине эпическую битву, разыгравшуюся между отцом и сыном. Вскоре после приезда мальчика в Рим, повествует Пельчар, обращение Эдгардо получило мощную подпитку благодаря его первому посещению папы римского. «Нежно прижав его к груди», Пий IX «начертал священный знак Креста на его лбу». Теперь, став духовно сильнее, мальчик мог без страха явиться на встречу с отцом.

Как рассказывал дальше епископ, увидев сына впервые после разлуки, Момоло «залился потоками слез и, крепко прижав мальчика к груди, принялся твердить ему, что вся семья будет несчастна, пока он не вернется домой. Мальчик весь побелел, у него невольно потекли слезы, но он оставался тверд. Немного погодя он сказал отцу: „Зачем ты плачешь? Ты же видишь, что мне здесь хорошо“». Отец продолжал разубеждать его, но мальчик не поддавался ни на какие уговоры. А когда Момоло ушел, в душе Эдгардо появилась надежда, что, быть может, его отец тоже узрит свет и обратится. Но здесь, добавлял Пельчар, «его ожидало разочарование»[79].

Рассказ Пельчара о первой встрече Эдгардо с отцом обнаруживает странное, но едва ли совсем уж случайное сходство с одним новозаветным преданием о самом Иисусе. В Евангелии от Луки (2:41–50) говорится о том, как двенадцатилетний Иисус незаметно отделился от родителей и остался в Иерусалиме. После трехдневных поисков родители наконец находят отрока в храме, где он занят богословскими спорами с мудрецами-законниками. Мать говорит ему: «Чадо! Что ты сделал с нами? Вот, отец Твой и я с великою скорбью искали тебя». Иисус же на это отвечает: «Зачем вам было искать меня? Или вы не знали, что мне должно быть в том, что принадлежит Отцу Моему?» Как говорит евангелист Лука, родители Иисуса не поняли сказанных им слов[80].

В это же время французские читатели узнавали о первых драматических встречах Момоло с сыном со страниц L’Univers [фр. «Вселенная»] — откровенного рупора католического консерватизма, поддерживавшего мирскую власть папства. Писал в эту газету журналист Луи Вёйо — мирянин, бывший протестант, обратившийся в католичество. В итоге Вёйо посвятит делу Мортары целые сотни страниц, а в скором времени и лично отправится в Рим, чтобы повидаться с мальчиком-знаменитостью.

В 1858 году газета напечатала рассказ о первом визите Момоло в Дом катехуменов, будто бы со слов очевидца:

В другой католической статье рассказывалось, будто кто-то спросил мальчика, почему он почти ничего не говорил, когда к нему пришел отец. Эдгардо объяснил, что всякий раз, когда он пытался заговорить, у него дрожал голос и он начинал плакать, потому что видел, как сильно действуют его слова на отца. Ребенок видел, что и родители, и братья с сестрами очень любят его, «но желание стать христианином побеждало другие чувства».

Однажды, как рассказывал тот же корреспондент, вместе с Момоло в Дом катехуменов пришел Скаццоккьо, а когда они уже собирались уходить, Скаццоккьо склонился над мальчиком, чтобы его поцеловать. Шестилетнего Эдгардо возмутила такая навязчивая фамильярность, и когда Скаццоккьо уже скрылся за дверью, он заявил: «Если этот человек снова придет сюда вместе с моим отцом и попытается меня поцеловать, я достану образ Мадонны и велю ему поцеловать вместо меня — ее!»[82]

Если верить всем этим церковным рассказам, то всякий раз, когда Момоло навещал сына в Доме катехуменов, Эдгардо думал только о том, как было бы хорошо, если бы его отец тоже обратился в христианство. Одна из наиболее известных в Италии того времени газет, связанных с церковью, — L’armonia della religione colla civiltà [ит. «Гармония религии с цивилизацией»] — опубликовала материал, называвшийся «Известия о юном христианине Мортаре». Там рассказывалось, что Эдгардо уезжал в Дом катехуменов «с огромной радостью». Преображение, случившееся с мальчиком, было поистине чудесным. Он вступил в Дом катехуменов с одной мыслью, уже «запечатленной у него на лбу, а еще глубже — в его сердце, — мыслью об исключительной благодати, которая снизошла на него благодаря Крещению, и о безмерном горе оттого, что его родители остаются и желают оставаться иудеями».

В этой версии истории про чудесное спасение говорилось, что когда Эдгардо услышал, что скоро впервые после разлуки встретится с отцом, то очень обрадовался, потому что «надеялся обратить отца в свою веру и сделать из него такого же доброго христианина, как он сам». Но когда эта встреча произошла и Эдгардо обнаружил, что отец остается глух к его пламенным мольбам и упрямо цепляется за прежнюю религию, мальчик разразился ужасными рыданиями.

L’armonia опубликовала рассказ человека, который якобы собственными глазами видел мальчика в Доме катехуменов. «Очевидец» уверял, что чудесное преображение совершалось с головокружительной быстротой. «Всего через несколько дней он в совершенстве выучил катехизис и теперь без запинки и без ошибок читает все главные христианские молитвы. Он постоянно рвется сказать и директору, и другим людям, с которыми он беседует, что у евреев нет ни алтарей, ни Мадонны, ни папы и что ему хочется, чтобы все знали: евреи — не такие, как христиане. Он заявляет, что хочет обратить их всех, и чувствует, что его устами красноречиво говорит сама Божья благодать».

Этот мальчик был сущее чудо во плоти: «Папа пожелал увидеться с ним и пришел в восторг. Дитя благословляет служанку, которая крестила его и тем самым открыла перед ним двери католической церкви». Когда кто-нибудь спрашивал его, знает ли он, кто такой Иисус Христос, его лицо багровело от стыда — стыда за своих предков — и он отвечал: «Иисус Христос — это Спаситель рода человеческого, распятый евреями». В заключение католическая газета шутливо вопрошала: «И кто-то еще хочет, чтобы мальчика, в котором столько веры, вернули в гетто?»[83]

Сообщения такого рода, в большом количестве поступавшие из Рима и распространявшиеся католической прессой по всей Европе, были ответом на набиравшее силу движение, организованное с целью освобождения Эдгардо. Неужели с мальчиком вправду произошли такие перемены? Момоло и Марианна гневно опровергали католические «репортажи» как наглую ложь, однако некоторые их союзники — в том числе и Скаццоккьо, который лично присутствовал на нескольких пресловутых свиданиях Момоло с Эдгардо, — уже не были так уверены в ответе на вопрос, во что же теперь верит и чего хочет сам мальчик.

С точки зрения европейских либералов, у церковной версии истории было очевидно слабое место: ее нелепость просто лежала на поверхности. Брошюра, изданная в Брюсселе в 1859 году и осуждавшая церковь за похищение Эдгардо, вначале рассказывает о том, что предположительно происходило в действительности, а затем сосредоточивается на другой версии событий — той, что излагалась в бельгийской католической газете:

«Его отец следует за ним в Рим, и там ему позволяют увидеться с ребенком. Мальчик больше не хочет расставаться с ним. Он напуган, он хочет увидеть мать и сестер. Он говорит, что готов ехать всю ночь, если потребуется, лишь бы повидать их. Он хочет уехать, но церковники противятся этому». Затем церковь наносит ответный удар. «Начинается настоящая комедия, цель которой — подавить скандал: говорят, будто дитя ощутило непреодолимое призвание. Мальчик плачет — он уже не льнет к отцу, не просит отвезти его к матери. Нет, он стоит на коленях перед распятьем и призывает Пресвятую Мадонну. Он хочет, чтобы его заново крестили. Он хочет крестить всех евреев. Он станет миссионером, чтобы обратить их всех в христианство. И все это — в шесть с половиной лет!»

Кто здесь лжет, а кто говорит правду — более чем очевидно:

Защитники церкви, по-видимому, сами до конца не понимали, что их версия истории многим кажется чересчур приторной и елейной, чтобы в нее можно было поверить. Единственная наиболее влиятельная церковная статья о захвате Эдгардо, которая появилась на страницах Civiltà Cattolica в ноябре 1858 года и отрывки из которой впоследствии приводили другие католические газеты по всей Европе, рассказывала о чудесном превращении, постигшем мальчика, как только тот переступил порог Дома катехуменов. Таинство крещения полностью переменило ребенка:

«Ум его гораздо острее и восприимчивее, чем обычно можно наблюдать у мальчиков, не достигших семи лет». Войдя в Дом катехуменов, «он весь так и засветился счастьем. Он заявил, что не желает ничего лучшего, чем быть христианином… А в его отношении к родителям перемена произошла почти мгновенно». Он принялся умолять директора, чтобы тот ни за что не отдавал его родителям: «Он просил, чтобы его растили в христианском доме, чтобы избегнуть тех соблазнов и, возможно, даже насилия, которые, скорее всего, ждали его под крышей отцовского дома».

В том материале из Civiltà Cattolica обозначалась центральная тема католической версии событий: Эдгардо обрел нового отца. «Я крещеный, — говорил он, — я крещеный, и теперь отец мой — папа римский»[85]. Появилась у него и новая мать — Пресвятая Дева Мария, и новая семья — la grande famiglia cattolica [ит. «большая католическая семья»].

Однажды, согласно еще одной католической публикации, рассказывавшей о первых встречах Эдгардо с отцом в Доме катехуменов, «отец напомнил ему о четвертой из Десяти заповедей, а именно — что нужно чтить и слушаться родителей, а потому он должен вернуться домой. „Я буду делать, — отвечал мальчик, — в точности то, что говорит мне святой отец. Вот он“ — и показал на бюст правящего ныне папы римского». А еще как-то раз, заметив лежащее неподалеку монашеское одеяние одной из сестер (он знал, что оно принадлежит матери еще одного мальчика, тоже неофита в Доме катехуменов), он немного помолчал, а потом грустно проговорил: «Ах, если бы и моя мать тоже облачилась в одежду сестры!»[86]

Если Эдгардо и вправду говорил отцу, что не хочет возвращаться с ним домой и что теперь он считает своим настоящим отцом папу римского и хочет посвятить всю жизнь обращению евреев в христианство, то ни одного из этих заявлений Момоло, похоже, не слышал. Его собственные впечатления от встреч с сыном резко отличались от того, что писали в католических газетах, и его заботили отнюдь не мысли о том, во что теперь верит его сын, или о его якобы чудесном обращении. Момоло думал в первую очередь о препятствиях, которые вставали на его пути, пока он добивался от церковных властей освобождения Эдгардо из плена.

В начале сентября, после нескольких свиданий с Эдгардо, Момоло получил новые дурные известия. Эксперты из еврейской общины Рима подготовили требуемый документ для папы, приведя там цитаты из двадцати разных церковных авторитетов, призванные убедить его святейшество в том, что Эдгардо необходимо вернуть семье. Седьмого сентября делегация от еврейской общины подала этот документ кардиналу Антонелли. К их удивлению, еще не прочитав документ, государственный секретарь сообщил им, что положительного ответа ожидать не стоит. Как написал на следующий день один из членов той делегации барону де Ротшильду в Париж, «его преосвященство выразился так, что у нас не осталось ни малейшей надежды на успех дела»[87].

А еще через несколько дней Момоло ждал новый удар. Он получил тревожное письмо из Болоньи, написанное сообща братом Марианны Анджело Падовани и ее зятем Анджело Москато. Они писали, что больше не могут ничего утаивать: «Если до сего дня мы еще пытались избавить тебя от вестей о новых бедах, то сейчас наш долг — оповестить тебя обо всем, так как лишь твое присутствие здесь еще сможет что-то поправить». Они рассказали Момоло, что из-за его отсутствия его торговые дела пошли на убыль, и предупреждали: «Если ты не вернешься как можно скорее, то тебе и твоей семье грозит разорение. Приезжай, пока еще не поздно, и не медли ни дня».

И это было еще не все. Они писали, что у них разрывается сердце оттого, что приходится причинять ему новую боль, но они считают своим долгом сообщить ему, что Марианна,

Зная о том, что Момоло обещал Эдгардо не уезжать из Рима без него, и зная, как больно Момоло будет нарушить это обещание, Падовани с Москато добавляли: «Убеди сына в том, что отлучишься лишь на время и скоро вернешься, чтобы обнять его и вернуть в лоно семьи». Еще они посоветовали Момоло утешить Эдгардо, пообещав, что в отсутствие отца его разрешат навещать другим членам еврейской общины — например, Скаццоккьо[88].

Это письмо заставило Момоло встряхнуться, и он стал спешно собираться в дорогу. Ему предстояло долгое путешествие в дилижансе обратно в Болонью. Эдгардо придется пока оставить здесь. 25 сентября, уже приехав в город, где началась вся эта история, Момоло написал Скаццоккьо в Рим. В этом письме предстает человек, на которого навалилась целая куча невзгод, однако чувствуется, что он не озлобился и не дал гневу захлестнуть себя. Перед нами любящий отец и заботливый муж, который продолжает надеяться, что папа отпустит его сына.

У Момоло имелся и другой повод для беспокойства, потому что у Марианны из-за ее сильного душевного расстройства пропало некогда обильное молоко, а от этого страдала маленькая Имельда. Даже если бы в прошлом году чета Мортара не пережила смерть грудного сына, у них все равно имелись бы серьезные основания бояться за жизнь девочки: ведь в те годы четверть всех родившихся детей умирала, не дожив до года, а хорошей замены материнскому молоку еще не существовало.

Далее Момоло, словно новый Иов, сетует: «Ах! Дорогой мой синьор секретарь, увы, одно несчастье влечет за собой сотню других!»

«Я горячо молюсь о том, — писал он, — чтобы вы часто навещали моего любимого сына, и осыпали его поцелуями от меня, и всячески утешали его и заверяли его в том, что я неустанно пекусь о нем. И что мы мечтаем забрать его, вернуть его в наш дом, где он снова окажется рядом со мной, с матерью, с братьями и сестрами».

Новый отец Эдгардо, Пий IX, был, пожалуй, самым важным в новой истории папой римским. То обстоятельство, что период его правления — с 1846 по 1878 год — оказался самым долгим за всю историю папства, считая от самого святого Петра, было обусловлено лишь причинами демографического свойства: он сравнительно молодым занял эту должность и оказался долгожителем. Однако его понтификат стал водоразделом, ознаменовавшим непростой переход от закоснелого средневекового порядка, в котором папа не слишком ловко совмещал роли светского правителя и духовного вождя, к новому типу власти, не связанному с управлением армиями или государством. Впрочем, этот переход к современности состоялся отнюдь не благодаря стараниям папы, а скорее вопреки им.

Джованни Мария Мастаи-Ферретти родился в 1792 году в Сенигаллии, под Анконой, и был последним из девяти детей в графской семье. В ту пору широко бытовал обычай, согласно которому младший сын благородного семейства посвящал свою жизнь духовному поприщу и делал хорошую карьеру, а, судя по ряду признаков, Мастаи-Ферретти обещал добиться больших успехов. Еще в отрочестве он обнаруживал склонность ко всему духовному, а когда в возрасте 15 лет у него начались первые эпилептические припадки, родители окончательно укрепились в намерении вверить сына церкви. Мастаи-Ферретти никогда не был блестящим учеником, а волнения и беспорядки в годы наполеоновских войн и оккупации мешали ему учиться. Даже очень сочувствующий своему герою биограф Роже Обер пишет, что академические познания будущего папы были весьма ограниченными и что «его представления об истории, о каноническом праве и даже о богословии всегда оставались поверхностными»[89]. В 1819 году Мастаи-Ферретти получил церковное разрешение сделаться священником, несмотря на случавшиеся с ним приступы эпилепсии, хотя и с оговоркой, что он не будет служить мессу в одиночестве; поблизости должен обязательно находиться еще один священнослужитель.

В чем-то карьера Мастаи-Ферретти была схожа с карьерой Микеле Вьяле-Прела. Оба родились в знатных провинциальных семействах, оба были младшими сыновьями, и обоих связывали тесные родственные узы с высокопоставленными церковными деятелями. Один из дядьев Мастаи-Ферретти был епископом, а другой служил каноником в соборе Святого Петра. Будущий Пий IX успел прослужить священником всего несколько лет, когда его определили в папский дипломатический корпус и отправили в 1823 году на два года в Чили. Однако, в отличие от Вьяле-Прела, в силу характера и способностей он явно не был создан для дипломатической карьеры, а потому очень обрадовался, когда в 1827 году (ему было в ту пору 35 лет), всего через восемь лет после принятия священничества, его назначили архиепископом Сполето, города в Папской области. Еще через пять лет он стал епископом Имолы, города неподалеку от Болоньи. В 1845 году, за год до принятия папского сана, Мастаи-Феррати (к тому времени уже кардинал) был призван заместить своего соседа, архиепископа Феррары, и с большой пышностью крестил там молодого еврея Самуэле Коэна[90].

1 июня 1846 года умер после 15-летнего понтификата папа Григорий XVI, и у многих появилась надежда, что преемником этого реакционного правителя может стать человек, способный сделать шаг навстречу захлестнувшим Европу новым течениям, смириться с движением от старого, автократического режима в направлении политической системы, основанной на конституции и принципе отделения церкви от государства. После недолгих размышлений (со дня смерти старого папы не прошло и двух недель) кардинал Джованни Мария Мастаи-Ферретти, епископ Имолы, был избран новым папой и принял имя Пий в честь Пия VII — того папы, который подружился с ним в пору его молодости в Риме. (В 1809 году Наполеон велел арестовать и изгнать его, но спустя пять лет, после падения корсиканца, тот вернулся и снова стал правителем Папской области.)

Поначалу жители Папского государства верили, что Пия IX послал сам Бог, услышав их молитвы. Ряд мер, которые он принял за первые полтора года своего понтификата, ясно говорил о том, что новый папа решил пойти по пути реформ. Он объявил амнистию и выпустил из тюрем тысячу политических заключенных; он назначил кардинала Паскуале Джицци, известного либерала, своим первым государственным секретарем; он создал комиссии для разработки экономических, юридических и социальных реформ; наконец, он ослабил цензуру печати. Выступив за введение газового уличного освещения и расширение железных дорог (как раз на эти две приметы прогресса ополчался его предшественник), папа упрочил свою репутацию разумного человека. Затеянные им реформы коснулись и евреев. Он учредил особую комиссию, которая публично занялась изучением условий жизни в гетто, а ознакомившись с отчетом комиссии, произвел ряд перемен. Помимо прочего, он отменил всеми ненавидимые принудительные проповеди и разрешил наиболее состоятельным обитателям гетто, желавшим переселиться в дома за пределами стен старого гетто, обращаться к нему с петициями[91].

Очень характерно отреагировали на все эти новшества в Болонье. После оглашенного папой помилования по улицам города прошли ликующие толпы народа. Они несли белые знамена и факелы и выкрикивали слова похвалы новому папе. По всему городу на колоннах портиков были развешаны листовки с текстом папского эдикта о помиловании, украшенные цветочными гирляндами, а по всему центру города появились изваяния понтифика, увенчанные коронами[92].

Но вскоре все переменилось. Столкнувшись с мощным революционным движением, охватившим Европу в начале 1848 года, правители в разных концах континента оказались перед весьма неприятным для них выбором: либо даровать народу конституцию, тем самым превратив своих вчерашних подданных в полноправных граждан, либо спасаться бегством. Пий IX был реформатором в том смысле, что считал некоторые стороны старого режима порочными и нуждавшимися в изменениях, но демократом его никак нельзя было назвать. Однако и он был вынужден дать Риму конституцию — это произошло в марте 1848 года, через месяц после того, как это сделали короли Сардинии и Королевства обеих Сицилий.

В Италии антиабсолютистские восстания преследовали иную цель: изгнать с полуострова иноземцев и положить конец иностранному игу. В марте в Вене вспыхнула революция, и Меттерних бежал. Вот тогда-то итальянцам и показалось, что пришла пора выгнать австрийцев со своей земли и провозгласить независимость Италии как национального государства. У многих закружилась голова от предчувствия новой эры, и они увидели в папе римском потенциального крестного отца нового политического союза.

Но 29 апреля 1848 года, спустя всего 12 дней после приказа сломать ворота римского гетто, Пий IX выступил с обращением, в котором заклеймил итальянских националистов, осудил Рисорджименто и объявил, что Папское государство никогда не вступит в войну с целью изгнания австрийских войск из Италии. Все, кто до сих пор видел в Пие IX папу-либерала, который однажды поведет народ к вратам нового века, были ошеломлены. Все министры нового римского правительства в знак протеста подали в отставку, и парализованный умеренный национализм уступил место республиканскому движению. Республиканцы же давно считали мирскую власть папства анахронизмом, которому не место в новой эпохе национальных государств.

Хотя папа Пий IX и поддерживал некоторые реформы в начале своего правления, во многом он все же оставался порождением католической идеологии своего времени. В ее рамках цивилизация равнялась христианству: именно оно было, по словам историка Джованни Микколи, «единственной истинной цивилизацией, которая родилась и формировалась в средневековой Европе»[93]. Папа верил в ценность традиции, иерархии и порядка. Он страшился неизвестного и с недоверием относился ко всему новому. Как и другие церковные иерархи, папа Пий IX видел в тех переменах, которые произошли в Европе в эпоху Просвещения, в особенности же после Французской революции, угрозу правильному мироустройству — иными словами, происки дьявола. И долг церкви состоял в том, чтобы помешать дальнейшей секуляризации, чтобы положить конец смуте, бросавшей вызов традиционной власти[94].

Но после того как в конце апреля Пий IX осудил националистов, на него обрушилась волна народного осуждения и его авторитет в глазах римлян и жителей остальной Папской области резко упал. Недолгое время папа надеялся, что, назначив новым премьер-министром очень способного Пелегрино Росси, ему удастся вернуть себе подорванное доверие, однако его надеждам суждено было захлебнуться в крови: 15 ноября, когда Росси входил в здание парламента, убийцы перерезали ему горло. Начались массовые демонстрации — народ требовал демократических реформ и войны с Австрией. Папа, испугавшись за свою жизнь, переоделся простым священником, надел затемненные очки, чтобы никто не узнал его слишком знакомое лицо, и бежал из Священного города. Случилось это в ночь на 25 ноября. Он пересек границу Королевства обеих Сицилий и укрылся в крепости Гаэты. Это была далеко не лучшая пора жизни папы. Даже те, кто позже хотел канонизировать Пия IX как святого, отмечали, что бегство в Гаэту было «одним из самых прискорбных и наименее славных моментов его понтификата»[95].

Через месяц в Рим вошел Гарибальди во главе своей добровольческой армии и на площадях стали собираться ликующие толпы, чтобы шумно порадоваться провозглашению республики. Как мы уже упоминали, в феврале 1849 года, не придав ни малейшего значения тому, что в январе Пий IX отлучил от церкви всех, кто стремился к свержению светской власти папства, Конституционная ассамблея провозгласила конец мирскому правлению папы и учреждение Римской республики. В числе первых статей ее конституции было предоставление всем гражданам равных прав. Евреи снова, хоть и ненадолго, получили свободу[96].

В ответ папа призвал государей католических держав — Австрии, Франции, Испании и Королевства обеих Сицилий — прислать свои армии для восстановления папского режима. Третьего июля в Рим вошли французские войска. Они разгромили вооруженные силы недолговечной Римской республики и завладели Священным городом, чтобы вернуть его папе. Тем временем австрийские войска прошли чуть ли не через весь полуостров, повсюду восстанавливая дореволюционный режим. Через год после отвоевания Рима французами Пий IX счел безопасным вернуться туда. Но его ждал холодный прием. Если раньше папа симпатизировал некоторым либеральным реформам, то сейчас от его былых настроений не осталось и следа. Он поставил перед собой одну четкую цель: вернуть престиж и могущество институту папства. Реформы, начатые в 1848 году, были отменены, эксперимент с введением ограниченного конституционного правления закончился, и папа, опираясь на защиту французских войск в самом Риме и австрийских войск — на остальной территории Папского государства, решительно принялся возвращать в свои владения закон и порядок.

В эту борьбу включились не только полиция, солдаты и суды: битва происходила и на идеологическом поле. Правильные католические ценности следовало глубже укоренять в народном сознании, и с этой целью Пий IX, примеру которого вскоре последовал кардинал Вьяле-Прела в Болонье, обратился за помощью к иезуитам.

Молодой неаполитанский иезуит, отец Карло Курчи, выдвинул идею издавать раз в два месяца на итальянском языке иезуитский журнал, где обсуждались бы злободневные темы. Такое предложение пришлось папе по душе. В прошлом у церкви не было потребности издавать журналы или газеты для мирян, но теперь, с массовым распространением популярной критической прессы, назрела необходимость вступить в борьбу с либеральной пропагандой и продемонстрировать всем, как надлежит применять христианские идеи на практике. Оставив без внимания протесты главы иезуитского ордена, который утверждал, что устав возбраняет иезуитам издавать политические журналы, Пий IX оказал отцу Курчи горячую поддержку, и в 1850 году первый номер Civiltà Cattolica увидел свет. Вскоре этот журнал сделался неофициальным печатным органом Ватикана.

Папа, как человек глубоко религиозный, полагал, что разгром римских мятежников французскими войсками явился божественным воздаянием, делом рук самого Господа. Он сознавал ограниченность собственных управленческих и дипломатических способностей, а потому, восстановив власть над Папской областью, обратился за помощью к человеку, на чьи политические и административные таланты он с недавних пор привык полагаться, — к кардиналу Джакомо Антонелли. Многие жители Папской области отказывались верить, что за вновь учрежденным абсолютистским режимом стоит фигура их любимого папы, и винили во всем именно Антонелли (которого Пий IX назначил государственным секретарем в 1849 году, пока оба они находились в изгнании в Гаэте).

Антонелли прослужил в этой должности 27 лет, и этот период оказался, пожалуй, не менее примечательным, чем продолжительный понтификат самого Пия IX. Фигура кардинала вызывала не только споры по поводу его политики, но и (в отличие от самого папы, который хоть и отличался вспыльчивым характером, но уж точно не был подвержен коррупции) постоянные скандальные слухи и сплетни. Уже то, что кардиналу Антонелли удавалось удерживать власть так долго, в глазах многих (причем речь идет не только о массах верующих, не желавших даже усомниться в доброте папы, но и о других кардиналах) свидетельствовало о том, что коварный и беспринципный госсекретарь попросту дурачил чересчур доверчивого папу.

Джакомо Антонелли родился в 1806 году в богатой семье, жившей на самом юге Папской области, вблизи границы с Королевством обеих Сицилий. Его отец нажил состояние в те годы, когда Джакомо был ребенком: он управлял имением крупного местного землевладельца, который после того, как в 1807 году его похитили бандиты и освободили лишь после выплаты огромного выкупа, сильно невзлюбил родные места и перебрался в Рим. У Доменико Антонелли было пять сыновей и три дочери. Старших сыновей готовили в будущие помощники отцу в его делах, а Джакомо заранее определили в клирики. Он сделал головокружительную карьеру в церкви и к сорока годам уже был кардиналом. Однако священником Антонелли так и не стал. Он был одним из последних представителей этой породы — людей из богатых или знатных семей, которые ступали на церковное поприще, намереваясь в дальнейшем занять высокий дипломатический пост. Они не имели ни малейшей склонности и ни малейшего интереса к религиозному или пастырскому служению, а потому от них не требовали принимать священнический сан[97].

События 1848–1849 годов нанесли Антонелли (как и папе) глубокую травму, и он пришел к выводу, что папский режим сможет выстоять только при условии возврата к абсолютистским методам правления, а также тесного союза с Австрией, чьи вооруженные силы способны гарантировать Ватикану стабильность. Отмахнувшись от целого полчища критиков, Антонелли умудрился взять под свой личный контроль и все внутренние дела Папской области, и ее дипломатические отношения с другими странами, фактически оттерев от власти всех правительственных министров и не позволяя им принимать решения без его одобрения.

Сообща Пий IX и его госсекретарь сумели заново укрепить папскую власть. Постепенно недовольство и волнения улеглись, покушения на церковных сановников стали происходить реже, а экономическое положение начало потихоньку улучшаться. В период с 1851 по 1857 год папе даже удалось вернуть себе часть былой популярности, и культ праведного и благодушного правителя начал мало-помалу возрождаться.

Однако Пий IX умел показать, из какого прочного материала он выкован, когда, по его мнению, требовалось проявить жесткость. Так, в июне 1855 года, спускаясь по лестнице Ватиканского дворца, кардинал Антонелли заметил молодого человека, стоящего на лестничной площадке в какой-то нервно-выжидательной позе. Увидев, что незнакомец запустил руку под рубашку, кардинал развернулся и помчался назад вверх по ступеням. Взволнованного несостоявшегося убийцу, который размахивал большой разделочной вилкой, схватила папская стража, прежде чем тот успел настигнуть жертву. Выяснилось, что этот человек — Антонио де Феличи, 35-летний римский шляпник. Власти уже держали его на примете как завсегдатая республиканских кружков и члена карбонарской венты. Де Феличи подвергли пыткам, осудили и приговорили к смертной казни. Хотя сам государственный секретарь ходатайствовал о том, чтобы смертную казнь заменили пожизненным заключением, папа решил, что в данном случае необходимо преподать урок остальным, и 10 июля де Феличи обезглавили[98].

Та ненависть, какую внушал всем Антонелли, хорошо отразилась в тайном донесении британского представителя в Ватикане Одо Рассела, написанном в январе 1860 года. Рассел отмечал, что, хотя Антонелли исполняет обязанности главы ватиканской дипломатической службы, сам кардинал ни разу не выезжал за пределы Италии и «лишь самым поверхностным образом знаком с делами других стран». Однако недостаток образования, писал далее Рассел, кардинал сполна возмещает «трудолюбием, логическим мышлением, вкрадчивыми манерами, умением оживленно вести беседу и опытом, приобретенным в дипломатических гостиных». Свои наблюдения Рассел подытоживал замечанием, что кардинал «держит в полном подчинении дружелюбного, но слабовольного Пия IX».

По словам британского дипломата, с тех самых пор, как Антонелли вернулся вместе с папой из Гаэты, «он сделался предметом всеобщей яростной и неослабевающей ненависти… Почтенных членов Святейшей коллегии кардиналов раздражает его молодость, патрицианские семьи оскорбляет его низкое происхождение, либералов выводит из себя его твердость, а его высокое положение во власти вызывает зависть у них у всех». Кроме того, вовсю ходили толки о любви кардинала к деньгам и о его протекционизме. Он поставил во главе Папского банка своего родного брата, и вдвоем они, как докладывал британский посланник, «изрядно набили собственные кошельки»[99].

Более поздние историки оказались ничуть не добрее к государственному секретарю. Вполне типичны замечания Дж. Дерека Холмса, который рисует пугающий портрет: «Антонелли был начисто лишен и принципов, и ума… Но, если ему недоставало политической и теологической прозорливости, он был с лихвой наделен страстью к стяжательству и роскоши. Будучи человеком очень жадным, Антонелли использовал свое положение для того, чтобы скопить огромное личное состояние для себя и своих родственников». Но это еще не все: широко ходили слухи о том, что кардинал Антонелли держит любовницу. После его смерти, к большому неудовольствию церкви, и без того подвергавшейся многочисленным атакам, некая женщина подала в итальянский суд иск, называя себя незаконнорожденной дочерью Антонелли и требуя для себя доли его несметного состояния[100]. Тот факт, что кардинал не завещал ни гроша ни церкви, ни хоть какому-нибудь из религиозных орденов, для которых он служил кардиналом-покровителем, лишний раз подтвердил бытовавшее в народе мнение о его жадности и нечестивости[101].

Общее мнение, господствовавшее в ту пору в Риме и противопоставлявшее доброго папу злому госсекретарю, поразительно совпадает с суждениями, которые выносили позднейшие историки. Холмс создает образ набожного и глубоко нравственного папы и, признавая за ним некоторые слабости, в том числе вспыльчивый характер, называет его «человеком глубокого и подлинного благочестия, наделенным тихой верой в Бога». Он каждый день проводил в молитвах и был «личностью привлекательной, благожелательной и обаятельной, сообразительной и остроумной». Чтобы проиллюстрировать последнее упомянутое качество, Холмс рассказывает о встрече папы с группой священников-англикан: благословляя их, он произнес слова, являвшиеся несколько видоизмененным благословением, которое читают над ладаном, воскуряемым во время святой мессы: «Тем вы да благословитесь, в чью честь будете сжигаемы»[102].

Менее великодушный итальянский историк, писавший в более ранние годы ХХ века, объяснял кроткий и благостный вид папы постоянным эпилептическим дрожанием его губы, из-за чего по его лицу то и дело пробегала блаженная улыбка. И все же, по контрасту с портретом Антонелли, обрисованным этим историком, его мнение о папе можно, пожалуй, назвать лестным. А вот государственный секретарь, писал он, был «уродлив собой, но откровенен… Он никогда не служил мессу и не исповедовал. Это был черствый эгоист и интриган»[103].

И все же попытки изобразить кардинала дьяволом, а папу — святым, хотя и вписываются в давнюю традицию, скорее затемняют, чем проясняют истинную картину и не дают верного представления об исторических ролях, которые сыграли два этих человека. Даже историки, благосклонные к папе, отмечают его не слишком привлекательные черты. Роже Обер, написавший нечто вроде официальной церковной биографии его святейшества, описывает Пия IX как человека прежде всего эмоционального и возбудимого, которого часто подводит раздражительность и склонность к резким перепадам настроения. Все знали, что папа, очень чувствительный к малейшим намекам на неуважение, нередко пугал посетителей бурными вспышками гнева и произносил слова, в которых впоследствии раскаивался. Одной из проблем, с которыми пришлось столкнуться в наше время сторонникам его канонизации, стала его привычка высмеивать людей, вызвавших его недовольство, и отпускать ядовитые шутки, которые порой создавали неблагоприятное впечатление о его святейшестве[104].

При этом Обер создает портрет твердого и принципиального защитника церкви. Единственной целью Пия IX, утверждает его биограф, оставалось преданное служение церкви, к которому побуждала его глубокая и нерушимая вера. Папа с его мелодичным голосом, доброй улыбкой и готовностью терпеливо, изо дня в день, принимать длинную вереницу посетителей, уделяя каждому должное внимание, заслужил репутацию глубоко религиозного и милосердного человека. В государственных делах он порой проявлял нерешительность, но если речь заходила о его пастырской роли или если ему казалось, что нападкам подвергаются церковные догмы — а в случае Мортары, несомненно, затрагивались оба эти фактора, — тут папа выказывал железную решимость и непреклонность[105].

С другой же стороны, Август Хаслер, неортодоксальный швейцарский священник и ученый, в более поздней работе о том, как по инициативе Пия IX была официально утверждена доктрина о папской непогрешимости, никак не отражает образ милого и кроткого папы, наделенного твердой, как скала, верой. Хаслер рисует совершенно нелестный портрет легковерного, суеверного и довольно подлого религиозного фанатика. Не находится у Хаслера добрых слов и об умственных способностях папы. Он приводит выдержку из письма Мастаи-Ферретти к папе Льву XII, где будущий папа (в ту пору 33-летний) сетует, что из-за случавшихся с ним с юности припадков эпилепсии он «обладает очень слабой памятью и не может подолгу сосредоточиваться на каком-либо предмете, не боясь, что в голове возникнет страшная путаница». Люди, общавшиеся с Пием IX близко, утверждает Хаслер, знали его как человека «впечатлительного, капризного, легковозбудимого и непредсказуемого»[106].

На чью бы точку зрения мы ни встали, ясно одно: способность кардинала Антонелли вертеть папой, добиваясь собственных целей, не была безграничной. Если многие стороны внутренней политики и дипломатии не представляли особого интереса для Пия IX и в этих сферах он давал своему доверенному госсекретарю полную свободу действий, то в делах, которые его живо интересовали, он, напротив, проявлял собственную твердую волю. Многие из деяний, за которые церковь до сих пор помнит и чтит Пия IX, являлись результатами его бескомпромиссной позиции в вопросах церковной доктрины. Особого упоминания заслуживают провозглашение догмата о непорочном зачатии Марии в 1845 году и Первый Ватиканский собор, на котором был провозглашен принцип папской непогрешимости, в 1870 году. В последнем случае Антонелли возражал и высказывал опасения, верно предсказав дипломатический урон, который нанесет Ватикану в глазах всей Европы утверждение этого принципа, но Пий IX отмахнулся от его предостережений со словами: «На моей стороне сама Пресвятая Дева»[107].

Папа продолжал считать, что настроен к евреям вполне благосклонно, хотя этой благосклонности, разумеется, сопутствовала нерушимая убежденность в превосходстве христианства, в справедливости божественной кары, постигшей евреев за их историческую роль в умерщвлении Христа, и в порочности самих религиозных верований и обычаев иудеев. События 1848–1849 годов лишь упрочили неприязнь Пия IX к идее свободы вероисповедания. Он твердо стоял за католическое государство, то есть такое государство, в котором ко всем прочим религиям следует относиться с подозрением и строго их ограничивать, если не вовсе запрещать[108]. Такой принцип распространялся не только на евреев, но и на представителей других христианских конфессий. Более того, папа более благожелательно смотрел на евреев, которые не представляли никакой угрозы святой церкви, чем на протестантов, которые такую угрозу представляли. Когда кто-нибудь жаловался, что в Папской области плохо обращаются с евреями, папа и его защитники возражали, что евреи, напротив, пользуются привилегированным положением: ведь им позволяется иметь синагоги и беспрепятственно отправлять обряды своей веры. Протестантам же такие вольности не разрешались, и в самом Риме не было ни одной действующей протестантской церкви, кроме перестроенного зернохранилища за пределами города, куда ходили молиться сотрудники дипломатических представительств и другие иноземцы. При этом у ворот бывшего амбара несли стражу папские полицейские, следившие за тем, чтобы туда не вошел ни один местный житель[109].

В 1850-х годах папа не только противился призывам предоставить евреям равные с другими подданными права — он еще и гневно осуждал подобные меры, когда на них шли правители других итальянских государств. Когда в Тоскане восстановили старый режим Великого герцогства и отменили недавно введенную конституцию, папа пришел в ярость, узнав о том, что конституционная норма, наделявшая евреев равными с другими правами, в том числе и правом учиться в университете, оставлена в силе[110]. В эпоху, когда абсолютистские принципы уже уступали место понятиям о правах человека и религиозной свободе, Пий IX оставался истинным приверженцем стародавнего богоданного миропорядка, при котором евреи считались всего лишь гостями, живущими бок о бок с христианами единственно благодаря милости церкви, до тех пор пока они не узрят свет и не обратятся в истинную веру.

Пия IX удивило бурное негодование, вызванное делом Мортары. Хотя за двенадцать лет своего понтификата ему случалось подвергаться всевозможным словесным нападкам и против него даже поднимались бунты, его отношения с евреями как раз никогда особенно не осложнялись. В крайнем случае ему изредка приходилось откликаться на раздраженные письма от кого-нибудь из Ротшильдов, упрекавших папу в ущемлении живущих в Папской области евреев. Сам же Пий IX считал себя большим другом евреев.

Цепочка событий, которая привела мальчика в римский Дом катехуменов, началась с того, что до отца Фелетти, болонского инквизитора, дошли сведения о служанке-христианке, которая тайно крестила в Болонье ребенка из еврейской семьи. Согласно отработанной процедуре, Фелетти написал 26 октября 1857 года письмо уполномоченному Священной канцелярии инквизиции в Риме, кардиналу де Феррари, прося у него разрешения приступить к расследованию. В ответном письме от 9 ноября кардинал сообщил о результатах заседания Священной канцелярии, где обсуждалось дело:

«Ваше письмо от 26 октября, где говорится о крещении еврейского мальчика, было рассмотрено сегодня, и ваше предложение приступить к положенным процедурам, проявляя предусмотрительность, получило одобрение. Поскольку нам известно, что вы наделены достаточным благоразумием для проведения необходимого допроса… то вам разрешается приступить к делу. Решительно призываю вас действовать»[111]. Получив санкцию от уполномоченного из Рима, отец Фелетти вызвал в Сан-Доменико Анну Моризи. Затем запись ее допроса, подготовленная его секретарем, была отправлена в Рим, в Священную канцелярию, с просьбой о разрешении забрать ребенка из семьи. Ответное письмо из Священной канцелярии, содержавшее окончательное одобрение, было, по-видимому, сожжено инквизитором через год после похищения Эдгардо, когда из Болоньи изгнали кардинала-легата и свергли папский режим.

Как папа, Пий IX являлся номинальным главой Священной канцелярии и изредка посещал ее заседания. Когда речь шла о важных делах, перед принятием решения инквизиция советовалась с папой. Но в ту пору, когда в Священную канцелярию поступило дело Мортары, к нему наверняка отнеслись как к рядовому случаю, который требовал применения стандартных действий и правил, давным-давно освященных практикой инквизиции. Так как дело касалось семьи, жившей на территории Папской области, не возникало ни малейших вопросов относительно права инквизитора совершать любые действия, какие считались обязательными в подобных случаях. Присутствовал ли Пий IX хотя бы на одном из заседаний Священной канцелярии, где обсуждалось дело Мортары, или папу оповестили о нем заранее, нам неизвестно[112].

В последующей полемике, развернувшейся в прессе по всей Европе, обсуждался вопрос о том, одобрил ли папа изначально принятое решение, как и другой вопрос: если он узнал о свершившемся постфактум, то считал ли он, что Священная канцелярия и болонский инквизитор поступили правильно? И такие споры порождались отнюдь не досужими рассуждениями или праздным любопытством: для семьи Мортара и других евреев, выступавших в их защиту, вера в то, что папа ничего не знал об инквизиторском приказе и был поражен, когда о нем узнал, давала надежду на возвращение мальчика. Момоло Мортара точно придерживался такого мнения, по крайней мере в первые месяцы после похищения Эдгардо: добрый папа, полагал он, наверняка пришел в ужас, когда услышал о случившемся в Болонье, и когда он получит всю необходимую информацию, то непременно восстановит справедливость.

Нагляднейший довод в поддержку мнения Момоло можно найти в письме, которое написал 21 ноября 1858 года маркиз де Вилламарина, посланник Сардинского королевства в Париже, графу Кавуру в Турин. Маркиз описывал состоявшуюся несколькими неделями раньше бурную аудиенцию, данную папой французскому послу в Ватикане, герцогу де Грамону. На этой встрече герцог предупреждал папу, что его отказ освободить Эдгардо и вернуть его родителям приведет к крайне неприятным дипломатическим последствиям. Опираясь на свои источники, де Вилламарина передавал, что папа «очень огорчен инцидентом, весьма о нем сожалеет и, будь на то его воля, сделал бы все, чтобы избежать случившегося. По его словам, во всем виновато непомерное рвение кардинала Вьяле-Прела». Если верить де Вилламарине, к этому папа будто бы прибавил: «Но теперь уже ничего нельзя поделать; я лишь поступаю так, как велят мне предписания церкви»[113].

Однако имеются все основания сомневаться в достоверности этого рассказа. В продолжение длительных дебатов по поводу похищения Эдгардо папа ни разу не усомнился в праведности дела, в защиту которого выступал. Все, что мы знаем о его мировоззрении, наводит на мысль, что, в отличие от своего государственного секретаря, Пий IX видел в решении отобрать Эдгардо у его родителей-иудеев не что иное, как святой долг. Во время встречи с французским посланником папа, возможно, и говорил некие общие слова, выражая сожаление о случившемся, а де Грамон мог истолковать их по-своему, то есть решить, что папа поступил бы иначе, если бы заранее знал об инквизиторском приказе захватить Эдгардо. Вполне возможно, папа упоминал и о строгости, с какой кардинал Вьяле-Прела взялся управлять своей новой епархией, а это могло навести французского посла на другие неверные умозаключения. В действительности же миссионерское усердие Вьяле-Прела находилось в полной гармонии с затеянной Пием IX борьбой против либерализма[114].

Можно составить гораздо более верное представление об образе мыслей папы, если ознакомиться с письмом, которое тот получил чуть ли не в тот же самый день, когда разговаривал с французским послом. Автор письма в почтительных выражениях просил папу вернуть Эдгардо родным. Свой отклик Пий IX небрежно написал на самом письме, внизу листа: «заблуждения католика… который позабыл катехизис»[115].

Через несколько недель после похищения Эдгардо кампания, организованная болонскими евреями, начала получать отклик за пределами малочисленной и осажденной со всех сторон еврейской общины Италии. В прошлом ни иностранные правительства, ни нееврейское население Европы не выказывали никакого интереса к проблемам, с которыми приходилось иметь дело евреям, жившим в других странах, при столкновении с всесильной церковью[116]. Но к 1858 году международное положение в корне изменилось. Громкие дебаты о сохранении мирской власти пап, а значит, и о целесообразности существования теократического государства посреди Европы, достигали невиданного накала. Множество самых разных политических сил — от короля-консерватора Виктора Эммануила II и его премьер-министра графа Кавура в Пьемонте до революционера-националиста Джузеппе Мадзини, находившегося в изгнании в Лондоне, — всеми силами старались дискредитировать папскую власть. А распространение таких просветительских идей, как свобода вероисповедания и отделение церкви от государства, оказывало мощное влияние на общественное мнение, пускай даже речь шла главным образом о мнении образованной элиты.

Однако такие старания болонских евреев привлечь на свою сторону правительства европейских стран и Соединенных Штатов Америки, чтобы те надавили на Ватикан и заставили его отдать мальчика, вселили тревогу в руководителей римской еврейской общины. А попытки вызвать в популярной прессе публичную критику в адрес Святейшего престола и вовсе повергли их в ужас. Пока лидеры еврейской общины в Риме тщательно готовили почтительную петицию Ватикану, в других местах защитники семьи Мортара изо всех сил раздували огонь международного возмущения и протеста, надеясь, что папа не выдержит такого натиска и отпустит Эдгардо.

Одно из важнейших событий, давших толчок международному протестному движению, произошло в начале августа: в пьемонтском городе Алессандрия собрался срочный съезд представителей всех еврейских общин Сардинского королевства. Его делегаты, получившие новые права благодаря законам 1848 года, возмущались условиями, в которых до сих пор вынуждены жить их собратья в Папской области. Они усмотрели в похищении Эдгардо оскорбление, нанесенное всем евреям, где бы те ни жили, и знак унижения, с которым больше мириться нельзя. Не веря, что папа добровольно отдаст Эдгардо, еврейские активисты решили обратиться за помощью не только к собственным, но и к чужим правительствам.

Письмо, которое они разослали еврейским общинам Англии и Франции, начиналось с замечания о том, что клич, который они бросают, исходит от евреев из Сардинского королевства — единственных во всей Италии евреев, наделенных свободой высказывания. Далее там говорилось: «Именно по этой причине все основные еврейские общины Сардинских областей объединились, чтобы выразить в печати протест против варварства, учиненного в Болонье». Они призывали французских и английских собратьев «счесть своим священным долгом возможность воззвать к собственным правительствам» и выражали надежду на то, что вмешательство, которое за этим последует, раз и навсегда отнимет у «властей в Риме и в других местах право безнаказанно разрушать благополучную и мирную жизнь еврейских семей, действуя во имя религии, якобы основанной на прочных принципах человечности и братского милосердия»[117].

Получив это письмо, организация французских еврейских общин составила петицию императору Наполеону III: «Главная консистория французских евреев умоляет Ваше Величество прийти на помощь одной иностранной семье, ставшей жертвой гнусного насилия, которое было совершено два месяца назад под сенью нашего славного флага и на глазах у наших смелых солдат». Похвалив императора как заступника слабых и угнетенных, французские евреи призвали его действовать. Хотя это дело и касается иностранцев, писали они, уже одно то, что мальчика удерживают силой в Риме, который защищают французские войска, означает, что здесь затрагивается честь самого императора[118].

Но Наполеон III уже и так знал о деле Мортары: императору все рассказал его кузен — маркиз Джоаккино Пеполи, живший в Болонье. Евреи из Болоньи, Пьемонта или Франции еще не знали, что похищение Эдгардо, возможно, уже оказало мощное воздействие и на Наполеона III, и на дальнейший ход исторических событий в мире.

Двумя годами ранее, на Парижском конгрессе, граф Кавур выступал за расширение территории Сардинского королевства — отчасти за счет владений австрийцев и союзных с ними герцогств, а отчасти за счет Папской области. Сардинское королевство не могло аннексировать какие-либо из этих земель самостоятельно, без посторонней помощи — как политической, так и военной. Французский император сочувствовал итальянцам и их борьбе, однако не был готов решительно выступить в их поддержку: во-первых, он опасался войны с Австрией, а во-вторых, среди его собственных подданных-католиков, в том числе и среди членов французского парламента, мирская власть пап пользовалась широкой поддержкой.

Наполеон III, которого раздражала анахроничная природа папского правления, безуспешно пытался убедить папу сделать свое государство более современным. Новость о том, что духовенство похитило еврейского мальчика из Болоньи и насильно удерживает его в Риме, привела императора в ярость. Особенно досадно было то, что держать ребенка в плену папе косвенным образом помогают французские войска, выставленные в Риме для защиты его власти.

По мнению Роже Обера, именно дело Мортары стало для императора последней каплей и заставило обратиться против Папского государства. Оно не только окончательно убедило его в косности папского режима, но и остудило пыл французского общества, прежде одобрявшего мирскую власть Ватикана, и тем самым развязало ему руки. 21 июля 1858 года (со дня похищения Эдгардо прошло меньше месяца) Наполеон III тайно встретился с Кавуром в Пломбьере. Эта встреча оказалась роковой. Вдвоем они замыслили выгнать австрийцев из Италии и одновременно аннексировать три четверти территории Папской области, включая Болонью и остальную Романью, присоединив эти территории к Сардинскому королевству[119]. Не пройдет и года, как этот план удастся выполнить.

Семейству Мортара и тем евреям, которые с волнением следили за попытками добиться возвращения Эдгардо, приходилось возлагать главные надежды на Францию и особенно на французского императора. Они не только видели во Франции страну, имеющую особое влияние на Ватикан из-за той роли, какую играли там французские войска, но и полагали, что французы — наследники идей Просвещения и Революции — должны прислушаться к их доводам о верховенстве естественного права и родительских прав над диктатом религии[120]. Пьемонтские евреи, собиравшиеся в августе на съезд в Алессандрии, были уверены, что их собственное правительство в Сардинском королевстве тоже сочувствует несчастной семье Мортара. Однако они понимали, что их правительство почти не имеет влияния на папу, так как тот всегда относился к любым замыслам короля Виктора Эммануила II и графа Кавура с большим подозрением. А вот Наполеон III, напротив, был человеком, которого папа едва ли осмелится обидеть.

Пока Момоло Мортара находился в Риме и периодически посещал сына, Сабатино Скаццоккьо и другие деятели Università Israelitica помогали ему составлять письмо, адресованное герцогу де Грамону, французскому посланнику при Святейшем престоле. Этот документ особенно интересен тем, что представляет собой исключение из правил: обычно римские евреи категорически не желали вовлекать иностранные правительства в еврейские дела. Впрочем, и на сей раз все делалось в соответствии с их любимой тактикой тихой дипломатии — подальше от общественного внимания и, главное, подальше от газет, а цель заключалась в том, чтобы заручиться поддержкой правительства, состоявшего в дружеских отношениях с Ватиканом.

В письме к де Грамону сообщалось, что накануне, 7 сентября, евреи подали новое прошение кардиналу Антонелли для передачи Пию IX. В нем было две части. Одна состояла из высказываний выдающихся церковных авторитетов прошлого, которые служили доводами в пользу освобождения Эдгардо. Этот документ сопровождала новая просьба отпустить мальчика. В письме к герцогу, к которому прилагались копии обоих документов, Момоло писал, что возвращение его сына не противоречит предписаниям почтенных церковных деятелей прошлого. Ведь эти предписания, напоминал он, гласят, что «предполагаемое крещение моего сына следует объявить не имеющим силы, а ребенка следует вернуть семье, которая уже более двух месяцев терпит самые жестокие страдания».

Письмо Момоло французскому послу ознаменовало новый этап в его попытках вернуть сына. Оно было отправлено на следующий день после того, как кардинал Антонелли получил петицию, на которую Момоло возлагал огромные надежды: ведь она лежала в основе того плана действий, что разработали Скаццоккьо и его коллеги из римской еврейской общины. Отрицательная реакция кардинала на полученное прошение, писал Момоло послу де Грамону, «ввергла меня в отчаяние и заставила разувериться в том, что мои мольбы к чему-либо приведут… Хотя его преосвященство и принял документы, которые мы принесли, с привычной любезностью, он дал нам понять, что ничто уже не сможет изменить решение, и так уже откладывавшееся, или аннулировать действие, которое признано имеющим силу». Зная, что французы с интересом следят за развитием дела, и приходя в отчаяние от явной тщетности всех прямых обращений к Ватикану, Момоло хотел как можно скорее известить посла о последних неудачах, так как надеялся, что, быть может, там, где евреи остались ни с чем, большего добьются французы[121].

Стремясь заручиться иностранной помощью, Мортара и его союзники не только хотели подтолкнуть к действиям правительства других стран, но и рассчитывали на другой, более традиционный метод. Когда требовалось ходатайствовать перед папой, итальянские евреи привычно обращались за помощью к семейству Ротшильдов. Банковская империя Ротшильдов раскинулась чуть ли не по всей Европе, многочисленные представители этой семьи вели дела в Австрии, Германии, Франции, Англии, в Неаполитанском королевстве, и в глазах Ватикана они, конечно, представляли особую разновидность евреев. Ватикан давно уже испытывал финансовые затруднения и в разные годы неоднократно обращался к банкирам-евреям за займами, чтобы спасти правительство от банкротства или взяться за какое-то новое большое предприятие. В таких отношениях, хотя они и устраивали обе стороны с финансовой точки зрения, всегда сохранялось взаимное чувство неловкости. Для иерархов католического мира зависеть от банкиров-евреев, в то время как в своих землях они запрещали евреям даже владеть имуществом или получать некоторые профессии, было унизительно. А если вспомнить о постулатах католического богословия, утверждавших, что Господь наказывает евреев и возводит на трон римскую церковь, то положение, при котором Святейший престол вынужден обращаться к евреям, чтобы не оказаться банкротом, грозило подорвать устои веры. Сами же банкиры-евреи видели сложность в другом. Предоставляя займы ватиканским правителям, чтобы те и дальше вращали маховики своего церковного государства, они тем самым наживались на своих же собратьях по вере, поддерживая угнетающий их режим.

В середине XIX века семейство Ротшильдов оправдывало свои займы Ватикану тем, что брало на себя роль благосклонных заступников, ходатайствующих за притесняемых евреев перед Святейшим престолом. Как-то раз в одном таком эпизоде оказался замешан сам Микеле Вьяле-Прела, архиепископ Болонский. Это случилось, когда он еще служил папским нунцием в Вене, в феврале 1847 года — вскоре после того, как папой стал Пий IX. Барон Соломон Ротшильд вручил Вьяле-Прела для передачи новому верховному понтифику прошение, где очень подробно перечислялись лишения, которые терпят евреи в Риме. Особенно жаловался Ротшильд на заточение евреев в стенах гетто, на запрет владеть имуществом за пределами гетто, на запрет получать определенные профессии и заниматься многими видами деятельности, на ежегодное унизительное участие в карнавальных обрядах, на особые ежегодные тяжелые подати, которыми облагали исключительно евреев, на отсутствие доступа в римские больницы, на обязанность посещать принудительные проповеди с целью обращения в христианство (в те годы — всего четыре раза в год) и на прочие тяготы. Вьяле-Прела, которого Ротшильд попросил сделать все возможное, чтобы склонить папу к благожелательному решению затронутых вопросов, признался в письме к кардиналу Джицци, в ту пору государственному секретарю Папской области, что сам нисколько не сочувствует этой просьбе. Впрочем, он все-таки отправил прошение Ротшильда в Рим, и там оно даже возымело некоторое действие, потому что уже через несколько дней Джицци сообщил Вьяле-Прела, что папа решил покончить с публичным участием евреев в карнавальных обрядах и что ряд других просьб Ротшильда, в том числе просьба положить конец насильственному заточению евреев в гетто, вскоре тоже будут удовлетворены[122].

Спустя три года, уже после провозглашения Римской республики и ее разгрома, Ватикан начал переговоры с Джеймсом Ротшильдом, главой французской ветви банкирского семейства, о предоставлении крупного займа. Воспользовавшись случаем, Ротшильды и на сей раз попросили улучшить условия жизни «папских» евреев. Однако Пий IX уже не был настроен выслушивать подобные просьбы столь же благосклонно и предпринимать никаких мер не стал[123].

Чувствуя себя в остальном совершенно бессильными против могущества Ватикана, евреи, жившие в Папской области, видели в Ротшильдах своих заступников перед Святейшим престолом. Семья Мортара — как и все другие евреи, неравнодушные к их беде, — с тревогой ждали, когда же Ротшильды вступятся за них.

Ждать пришлось недолго. 17 июля (не прошло еще трех недель со дня похищения Эдгардо) Джеймс Ротшильд написал из Парижа государственному секретарю Антонелли: «Во время моей поездки в Рим я не раз имел возможность убедиться в Вашей справедливости и доброте, поэтому сегодня я не боюсь воззвать к этим чувствам от лица месье Мортары, еврея-лавочника, живущего в Болонье». Вкратце напомнив Антонелли о том, как у Момоло силой отобрали шестилетнего сына «под предлогом того, что его кто-то крестил», Ротшильд рассказал о неудачных попытках Момоло добиться освобождения сына, о его отчаянии и о «болезни его жены, которая после всего пережитого почти лишилась рассудка». В заключение письма Ротшильд выражал надежду, что Антонелли поддержит «несчастного отца» в его стараниях вернуть сына[124].

Месяц спустя, 24 августа, в дело вмешалась английская ветвь семьи Ротшильдов: теперь прошение к Антонелли написал Лайонел Ротшильд. Как раз в том же самом году Лайонел Ротшильд стал первым в истории евреем, занявшим место в британском парламенте, поэтому с его мнением стоило считаться.

В отличие от Джеймса Ротшильда, Лайонел никогда не был лично знаком с кардиналом Антонелли. Несколько сумбурно изложив события (видимо, он не все запомнил верно), Ротшильд написал: «Я уверен, что в данном случае имело место злоупотребление властью или явно избыточное рвение, о котором не было известно правительству Папского государства, ибо репутация Вашего Преосвященства как человека справедливого служит в моих глазах гарантией того, что подобные действия, ввергшие целую семью в отчаяние, не будут оставлены без должного внимания». Ротшильд призывал кардинала Антонелли начать расследование, а затем принять необходимые меры для восстановления справедливости.

В последнем абзаце письма Ротшильд приносил госсекретарю извинения за то, что он взял на себя вольность написать ему по такому вопросу. Он объяснял, что решился написать ему лишь потому, что сам «получил множество писем со всех сторон континента в придачу к тем сообщениям, что поступили от некоторых самых близких моих друзей» и в итоге «счел своим долгом обратиться к Вашему Преосвященству с этим прошением, чтобы Вы знали, какую огромную тревогу и какой интерес вызвало это событие во всем мире»[125].

Вскоре после получения этого письма Антонелли подготовил взвешенный ответ. Факты, о которых сообщает Ротшильд, писал кардинал, «небезызвестны мне… Я бы очень желал, в свой черед, оправдать ваше доверие, но поскольку это дело, само по себе крайне деликатное, находится вне моего служебного ведения, я не располагаю возможностью вмешаться в решение данного дела желательным для Вас образом». Далее кардинал добавлял: «Возможно, здесь уместно будет заметить, что если голос природы и силен, то не меньшей силой обладают и священные обязанности религии»[126].

Известие о похищении Эдгардо распространялось все шире по Европе и, преодолев океан, достигло США. Еврейские комитеты во всем западном мире выражали протесты и собирали средства. Всё новые иностранные правительства заявляли о своем неодобрении этого поступка. Но папа оставался тверд как скала. Для Пия IX это было делом принципа.

Тем временем Момоло и его болонские друзья, видя, что попытки вторгнуться в чуждую им область церковного права и папских прецедентов ни к чему не привели, решили испробовать совсем другое средство. Раз церковь не допускает, чтобы уже крещенного ребенка можно было вернуть родителям-иудеям, то, быть может, стоит доказать, что ребенка в действительности никто и не крестил?

Всередине сентября, получив от свояков письмо с отчаянным призывом вернуться в Болонью ради спасения жены и лавки, Момоло перед отъездом написал последнее прошение к папе. В его тоне ясно чувствуется отчаяние.

Это письмо, написанное 19 сентября и адресованное напрямую папе, начинается так:

Момоло вернулся в Болонью и, по счастью, застал жену не в столь ужасном состоянии, как опасался. Он попытался привести запущенные дела в порядок, но обнаружил, что не может по-настоящему сосредоточиться ни на чем, кроме мыслей о том, как вернуть Эдгардо. Целый ряд писем Момоло, отправленных в Рим в последние дни сентября, свидетельствует о той лихорадочной деятельности, которую развили он и его группа поддержки среди евреев, желая как можно скорее добиться освобождения мальчика.

В письме к Скаццоккьо от 27 сентября Момоло рассказывал о том, что изо всех сил собирает показания и свидетельства, которые необходимо раздобыть, чтобы его слова обрели вес. Узнав, к своему огорчению, о том, что Скаццоккьо не позволяют видеться с Эдгардо в отсутствие отца, Момоло вложил в конверт просьбу, адресованную кардиналу Антонелли, где просил государственного секретаря о вмешательстве, так как желал бы впредь получать известия о сыне.

Во втором письме, написанном в тот же день, Момоло докладывал Скаццоккьо, что вскоре пришлет ему документы, которые представят Анну Моризи в совершенно новом свете. Еще Момоло сообщил об очередном тревожном известии: он получил письмо от одного еврея из Ливорно, который передал ему свой разговор с неким другом из Рима (примерно так и работала обширная еврейская сеть связей в Италии). Таким путем, писал Момоло, стало известно о «новом обряде крещения, который только что сотворили с моим любимым Эдгардо». Он побуждал Скаццоккьо выяснить, правдиво ли такое известие, и если окажется, что да, подать официальный протест.

Были у Момоло и более обнадеживающие вести — на сей раз с международного фронта. Он только что узнал о том, что сорок самых авторитетных раввинов Германии направили папе коллективный протест в защиту семьи Мортара. А десятью днями ранее, в ответ на просьбу из Англии подробнее рассказать о происходящем, его болонские друзья выслали туда подробный отчет о ходе событий. Мир принимал все большее участие в судьбе еврейского мальчика из Болоньи.

В заключение письма Момоло напоминал Скаццоккьо свою просьбу регулярно навещать Эдгардо и присылать ему известия о том, как поживает его сын. Но между тем в Риме у секретаря еврейской общины не все шло гладко. 29 сентября Скаццоккьо направил письмо с протестом Энрико Сарре, директору Дома катехуменов, жалуясь на унизительное обращение, а также сообщая, что ходят тревожные слухи, будто в Доме катехуменов Эдгардо недавно крестили.

Двадцать третьего числа того же месяца, вспоминал Скаццоккьо, он отправился по просьбе Момоло в Дом катехуменов, чтобы повидаться с Эдгардо. Когда он постучал в дверь, к окну подошел директор и сообщил ему, что в соответствии с поступившим новым распоряжением ему не разрешается впускать внутрь ни одного еврея. «Я пишу Вам потому, — сообщал Скаццоккьо директору, — что не собираюсь вновь подвергаться такому унижению у Ваших дверей, тем более что синьор Мортара перед отъездом договорился с Вами о том, чтобы в его отсутствие я мог беспрепятственно навещать его сына и время от времени передавать ему известия о мальчике».

Затем Скаццоккьо переходил к другой, еще более неприятной теме. «Синьор Мортара пишет мне, что от кого-то в Болонье услышал, будто его сына недавно крестили с соблюдением всех положенных обрядов. Хотя такое известие кажется мне невероятным и хотя я сам хотел разубедить несчастного отца в том, что такое возможно, тем не менее я желаю выполнить его просьбу, а именно спросить Вас об этом напрямую. Итак, я прошу Вас подтвердить, что этого не происходило, дабы я мог успокоить бедного отца и избавить его от мучительных сомнений»[128]. В действительности, вопреки слухам, разлетевшимся среди итальянских евреев, в те первые месяцы пребывания мальчика в Доме катехуменов его, скорее всего, и вправду не подвергали крещению.

Показания, которые собирал Момоло и на которые он возлагал столько надежд, должны были опровергнуть факты, послужившие инквизитору и другим церковным чиновникам сигналом к действию. В центре этой истории находилась служанка Анна Моризи. Она являлась единственной свидетельницей крещения. Лишь на основании ее рассказа отец Фелетти отдал приказ схватить Эдгардо. И вот теперь Момоло решил сделать все возможное, чтобы подорвать доверие к ее словам и самостоятельно расследовать все части ее рассказа о крещении, какие можно было проверить, а затем попытаться показать, что сама девушка — существо настолько безнравственное, что нельзя верить ни единому ее слову.

Ключевой фигурой в рассказе Моризи был Чезаре Лепори, бакалейщик из лавки по соседству. Именно он, утверждала она, первым посоветовал ей крестить больного ребенка, и он же объяснил ей, как это делается. Так Лепори, никому не известный мелкий торговец, в одночасье привлек к себе внимание множества людей, живших далеко от Болоньи. Во всей Папской области люди, взволнованно следившие за развитием событий, винили в случившемся именно его[129].

В 1858 году Чезаре было 34 года. Он жил неподалеку от семьи Мортара со своей женой, четырехлетней дочкой Марией, 32-летним холостым братом Раффаэле и 72-летним овдовевшим отцом Франко. Все они родились в Болонье, и их хорошо знали в округе, так как они держали бакалейный магазин вместе со старшим братом Чезаре, Антонио, который жил неподалеку вместе со своей второй женой и двумя детьми[130].

Вернувшись из Рима, Момоло решил встретиться с Чезаре Лепори и поговорить с ним. Должно быть, Момоло было нелегко держать себя в руках, когда он входил в лавку Лепори, — ведь в ту пору он, как и многие, верил в то, что в трагедии его семьи повинен этот молодой бакалейщик. Когда Лепори спустя три месяца после полицейской облавы у дома Мортара увидел, что к нему входит Момоло, он, должно быть, и сам взволновался, потому что теперь и он знал, что Анна Моризи назвала его главным инициатором крещения.

Узнать подробности того, что произошло далее, можно из неожиданного источника — от отставного судьи Карло Маджи, католика, который жил по соседству. 6 октября Маджи явился к болонскому нотариусу, к услугам которого прибег Момоло, чтобы записать и заверить рассказ судьи. Затем это свидетельство было подано кардиналу Антонелли для рассмотрения самим папой. Момоло очень надеялся, что папа, как только узнает, как все было на самом деле, сразу же велит отпустить Эдгардо.

Вот что рассказал Маджи:

Чтобы убедить отставного юриста, Момоло предложил ему сходить вместе в лавку Лепори, и тогда он все услышит сам. Момоло все равно собирался туда зайти, чтобы получить от Лепори письменное свидетельство, которое тот обещал ему составить.

Еще, по словам Маджи, бакалейщик добавил, что он в любом случае не мог бы научить девушку обряду крещения, потому что сам точно не знает, как он совершается.

В завершение своего рассказа отставной судья заметил, что, уходя от бакалейщика, он понял, что его прежний скептицизм был необоснованным: Лепори явно говорил правду[131].

Письменное свидетельство Маджи было спешно отправлено в Рим, и 11 октября Скаццоккьо заверил его у римского нотариуса, а затем отнес кардиналу Антонелли для представления папе. Сопроводительное письмо, написанное от имени Момоло, побуждало Пия IX прочитать документ, поскольку он доказывал, что Моризи солгала о крещении[132]. Но этим нападки на молодую женщину, призванные подорвать доверие к ее словам, не исчерпывались. Ее разоблачали не только как лгунью, но еще и как потаскуху и воровку.

За несколько дней до того, как бывший судья пришел к болонскому нотариусу, чтобы заверить свои показания, в ту же контору набилась целая толпа женщин, куда менее привычных к подобным кабинетам. Семья Мортара и их болонские союзники не раз слышали смешки и пересуды по поводу Анны Моризи: в городе ходили слухи о ее распутном поведении, и эти слухи (как надеялись евреи) могли дискредитировать ее в глазах церкви. Поэтому Мортара и их друзья принялись расспрашивать соседей, не слышали ли те чего-нибудь о тайных шашнях Анны. Они опрашивали тех, кто мог знать об этом лучше всего: женщин, входивших в разветвленную сеть прислуги — той, что встречалась каждый день где-нибудь в коридорах или на улице, по дороге на рынок и привычно обменивалась сплетнями о хозяевах, о соседях и друг о друге.

Момоло с Марианной и сами кое-что знали: в начале 1855 года, когда Анна проработала у них уже три года, обнаружилось, что она беременна. В ту пору в Болонье такие беременности у незамужних служанок случались нередко — более того, их вполне можно было отнести к профессиональным рискам. Молоденькие служанки часто оказывались в городе одни (ведь их родня оставалась далеко, где-нибудь в сельской глуши) и становились легкой добычей самых разных молодых и не столь уж молодых мужчин, женатых и холостых, которые либо соблазняли их обещаниями жениться, либо просто насиловали. Довольно часто брюхатили служанок сами хозяева или их сыновья.

В Болонье, как и почти во всей Италии, существовал спасительный выход для незамужних служанок, попавших из-за беременности в отчаянное положение: местный приют для подкидышей. Болонский воспитательный дом (Bastardini, как называли его в народе), учрежденный еще несколько веков назад, принимал младенцев, родившихся у незамужних женщин, и тем самым помогал им сохранить честь, а их семьи спасал от позора. Детей в ospizio (богадельню) подбрасывали с соблюдением величайшей тайны, потому что только так можно было уберечь честь женщины. Поэтому малышей приносили в Bastardini не сами матери, тщательно скрывавшиеся от посторонних взглядов, а повитухи, принимавшие у них роды.

В те годы незамужних женщин не просто уговаривали сдавать детей в приюты: от них это требовалось. По мнению властей Папского государства, молодая женщина, оставляя незаконного ребенка при себе, во-первых, позорила всю свою семью, а во-вторых, и в дальнейшем обрекала себя на греховную жизнь. И это были далеко не все неприятные последствия: уже само это зрелище — незамужняя женщина с младенцем — служило поводом для общественного скандала. Сама мысль о том, что ребенок может расти в доме незамужней матери, казалась неприличной. А потому, как только малыш попадал в приют, ему подыскивали кормилицу в деревне и на первое время отправляли к ней[133].

Подобно другим молодым женщинам, оказавшимся в таком положении, Анна Моризи совсем не хотела возвращаться к родным в Сан-Джованни-ин-Персичето, где вездесущие соседи непременно углядели бы предательски округлившийся живот под ее просторным платьем. Конечно, нельзя было ей оставаться и в доме Мортара, когда подойдет время рожать, потому что такое зрелище было не для детей, да и соседи принялись бы злословить, что Мортара держат в прислугах падшую женщину.

Вместо того чтобы просто уволить Анну, как сделали бы многие другие хозяева, Момоло и Марианна договорились с одной повитухой, что Анна поживет у нее несколько месяцев до родов. Они даже оплатили ей все расходы — и кров, и помощь в родах. Желая защитить репутацию Анны, а заодно и свою собственную, ведь они обещали Анне снова взять ее к себе, когда она родит и отдаст младенца в приют, они сказали соседям и друзьям, что девушка заболела и уехала поправлять здоровье к родителям.

Но в сентябре 1858 года семья Мортара уже не была заинтересована в том, чтобы обелять репутацию Анны, — скорее наоборот. И выяснилось, что не нужно далеко ходить, чтобы найти женщин, готовых рассказать множество историй о ее скандальном поведении.

С 30 сентября по 1 октября болонский нотариус записывал показания, которые давали ему восемь женщин и один мужчина. Затем эти документы, как и свидетельство Маджи, были отосланы Скаццоккьо в Рим, где тот тоже повторно заверил их у нотариуса, а затем переслал вместе с сопроводительным письмом папе Пию IX. Едва ли когда-нибудь в руки доброму папе попадало более откровенное описание женского распутства.

В сопроводительном письме к папе сразу говорилось о сути дела: «Момоло Мортара преклоняет колени перед Августейшим Престолом Вашего Святейшества и сообщает, что только что раздобыл документы… касающиеся безнравственного поведения Моризи». Мортара писал, что шлет эти материалы затем, чтобы папа сам мог судить, «можно ли верить заявлениям женщины, которая слывет столь порочной и развратной». Он заключал свою мольбу словами: «Не медлите же долее, о Святой Отец, в вынесении решения, которого мы все так давно ждем, и успокойте сломленную горем семью… избавьте от страха 10 тысяч евреев, которые являются верными и миролюбивыми подданными Вашего Святейшества»[134].

Свидетелей из Болоньи опрашивали по двум пунктам. Первый касался морального облика Анны Моризи, а второй — болезни Эдгардо в ту пору, когда он предположительно был крещен. Семье Мортара было важно прояснить второй вопрос, так как они узнали, что католикам позволяется крестить еврейского ребенка без родительского разрешения лишь в том случае, если имеются серьезные причины опасаться за его жизнь. В подобных случаях, говорилось в каноническом праве, допустить его душу в рай гораздо важнее, чем выказать обычное уважение к родительскому (и особенно отцовскому) праву на детей. Мортара уже получили заверенные письменные показания своего семейного врача Паскуале Сарагони, лечившего Эдгардо во время той болезни, и тот подтверждал, что мальчику никогда не грозила опасность умереть. В документе, составленном 31 июля 1858 года, говорилось, что недуг, которым мальчик болел в возрасте одного года, был самой заурядной детской инфекцией. Показания врача тоже были отосланы и государственному секретарю, и папе. Кроме того, доктор Сарагони свидетельствовал, что в ту пору, когда Анна Моризи, по ее словам, крестила больного ребенка, она сама серьезно болела и не вставала с постели. Мортара постарались найти подтверждение этим показаниям и у других свидетелей, опасаясь, что слово Сарагони, человека, известного своим антиклерикализмом, и давнего противника папского режима, будет сочтено чересчур легким на весах правосудия Папского государства[135].

Свидетельства, присланные папе, были очень разнородными: от сбивчивых пересказов, сделанных с чужих слов, до четких и подробных описаний от первого лица. Все эти показания давали католики. Это было важно, потому что их слова должны были иметь больший вес; более того, в Папской области евреям по закону запрещалось свидетельствовать против христиан.

Марию Капелли, 44-летнюю вдову, попросили дать показания о том, насколько серьезно болел Эдгардо в 1852 году. Уже сам факт, что ее призвали в качестве свидетельницы, говорит об отчаянии супругов Мортара: ведь эта женщина знала о болезни мальчика лишь по рассказам своей матери, которая была тогда приходящей прислугой у родителей Марианны Мортары. «Я уже несколько лет очень хорошо знаю Момоло и Марианну, еврейскую супружескую чету», — так начала она свой рассказ.

Вслед за этой свидетельницей показания давала другая женщина, которая знала семью Мортара с тех пор, когда Эдгардо был младенцем. Шестидесятишестилетняя Ипполита Дзаккини начала свой рассказ с того, что она тоже знает супругов Мортара еще с той поры, когда они жили на виа Веттурини. Сама она в то время работала прислугой в доме Соломона Равенны. Эта еврейская семья дружила с четой Мортара и жила на той же улице. К тому же Соломон (в 1852 году ему было 57 лет, и он практически годился в отцы 33-летней Марианне) вместе с женой и их 17-летним сыном тоже недавно переселились в Болонью из моденского гетто.

Поскольку две эти семьи были дружны между собой и жили совсем рядом, свидетельствовала Ипполита, ее часто посылали с поручениями в дом Мортара. Так что она совсем не удивилась, когда однажды летом (лет пять или шесть тому назад) ее хозяин Равенна велел ей отправиться в дом Мортара и остаться там на три или четыре дня, чтобы выручить их, так как их собственная служанка, некая Нина Моризи, уже три-четыре дня болеет, да так тяжело, что не может встать с кровати. Ипполита продолжала:

Затем Ипполита добавила: «Вот что я еще вам скажу, у меня собственных детей восемь человек, а уж повидала я их гораздо больше, и за многими ходила, и я очень хорошо помню: у Эдгардо Мортары никогда не было таких опасных признаков, какие бывают у маленьких деток, если те опасно больны и вот-вот умрут».

Когда Ипполита закончила давать показания, в кабинет нотариуса вошла ее 27-летняя дочь Марианна и подтвердила правдивость ее рассказа. В 1852 году, когда ее мать находилась в услужении у Соломона Равенны, Марианна работала в том же доме горничной. Она помнила, что как-то раз мать подменяла несколько дней Анну Моризи, служанку супругов Мортара, и, помнится, мать рассказывала в ту пору, что кто-то из их детей чем-то болеет, но неопасно. Наконец, привели Джузеппину Борги, 41-летнюю швею, которая жила в 1852 году в квартире прямо под Мортара. Она поведала теперь уже хорошо знакомую историю — о мальчике, который болел недолго и неопасно, и о служанке, которая в те же самые дни болела гораздо серьезнее и была прикована к постели.

Итак, Мортара сделали все возможное, чтобы доказать, что Анна Моризи никак не могла совершить одобряемый церковью обряд крещения, так как Эдгардо никогда не находился при смерти, и заодно поставили под сомнение само предположение, что Анна могла бы в ту пору вообще дойти до бакалейщика и затем сделать то, что, по ее словам, она сделала. Теперь настала пора заговорить о том, насколько можно верить показаниям молодой женщины в настоящем. Вначале Мортара пригласил к нотариусу своего торгового агента, 30-летнего Энрико Маттеоли, и тот рассказал о подозрительном знакомстве Анны с австрийскими солдатами, жившими неподалеку, и о ее сомнительной репутации. По его словам, все в округе знали ее как «нечистоплотную девицу, известную своим безнравственным и непорядочным поведением».

Но показания единственного свидетеля-мужчины — это были, можно сказать, еще цветочки по сравнению со скабрезными рассказами женщин, которые посыпались дальше. Первой свидетельницей стала 22-летняя Елена Пиньятти, которая вместе с мужем Алессандро Пиньятти владела бакалейной лавкой неподалеку от дома Мортара. Они наняли Анну Моризи в служанки вскоре после того, как та покинула семью Мортара, ранней осенью 1857 года. Показания Пиньятти были короткими, но впечатляющими:

«Я очень хорошо знаю Анну (или Нину) Моризи с прошлой осени, когда она начала работать у меня… Она прожила у меня около трех месяцев. Дольше я не смогла мириться с ее присутствием из-за ее предосудительного поведения». Далее синьора Пиньятти привела несколько примеров: «Одно из таких происшествий случилось как-то вечером у меня в доме на виа Сан-Мамоло. Я что-то заподозрила и прокралась вверх по лестнице (жилые комнаты — прямо над моей лавкой). Когда я поднялась, то увидела, что Нина выталкивает из двери какого-то австрийского офицера. Я выбранила ее за недостойное поведение, и она попросила прощения, признавшись, что сама пригласила его к себе».

Синьора Пиньятти продолжала: «Примерно в ту же пору она спелась с кладовщиком в моем магазине. Эти двое вступили в сговор: он воровал съестные припасы, а она их припрятывала. Когда я их застукала, я сразу же уволила Анну. Больше держать ее у себя было нельзя, она бы только продолжала меня позорить. Я уже успела убедиться в ее порочности».

Похожую историю рассказала и Анна Факкини — молодая женщина, которая поступила служанкой в дом Мортара, сменив Анну Моризи. Это она в первый раз открыла дверь фельдфебелю Лючиди, когда тот постучался в дверь четыре месяца назад.

Анна Факкини начала работать в доме Мортара, когда Анна Моризи все еще жила там. В ту пору она приходила только в дневное время. Когда Моризи наконец ушла, ее на два месяца заменила ее невестка Ассунта Буонджованни, и как раз с появлением Ассунты в доме Марианна Мортара узнала, что Нина — воровка.

Факкини и сама не раз заставала Моризи за воровством. «Она не раз просила меня, — свидетельствовала она, — помочь ей украсть вино из погреба Мортара». Но однажды, когда вскоре после ухода Нины Ассунта стирала белье, Анна Факкини вдруг обнаружила в точности такую пару носков, какая была у нее самой. Она сказала об этом синьоре Мортара, а потом показала ей ту пару. Оказалось, что эти носки когда-то были украдены у самой синьоры. Когда хозяйка спросила Ассунту, откуда у нее взялись эти носки, та ответила, что, прежде чем поступить в услужение к Мортара, она недолгое время жила у Нины Моризи. И вот, собирая вещи, чтобы уже переселиться в дом новых хозяев, Ассунта по ошибке приняла носки Нины за свои собственные и принесла их с собой. Синьора Мортара сообщила служанкам, что у нее пропадала не только эта пара носков, но еще и разные другие предметы нижнего белья. Тогда-то до нее и дошло, что все эти вещи украла Нина.

Дальше Факкини рассказала о других проделках, какими славилась Нина: о ее шашнях с австрийскими военными. Тут Моризи очень на руку было то, что некоторые австрийские офицеры жили в соседней квартире, примыкавшей к квартире Мортара. Привычка тайком водить к себе военных (в которой заподозрила ее позднее новая хозяйка, а потому прокралась вверх по лестнице над лавкой и поймала служанку с поличным) появилась у Моризи еще в ту пору, когда она работала у супругов Мортара. Факкини рассказывала, что несколько раз видела, как Нина приводит австрийцев в квартиру хозяев, когда сами Мортара находились в другой части квартиры или куда-нибудь отлучались из дома. «Я много раз уговаривала ее быть поскромнее, вести себя не так безрассудно и нагло, чтобы не позориться самой и не злить Мортара».

Но самые откровенные описания распутного поведения Нины оставили две женщины постарше.

Розальба Панкальди (которую друзья называли Розиной), 44-летняя хозяйка кафе рядом с местной приходской церковью, засвидетельствовала, что знает Нину Моризи уже несколько лет, потому что раньше жила вместе с мужем и тремя детьми прямо над семьей Мортара, а переехала оттуда только несколько месяцев назад. Она рассказала, что рядом с Мортара жило семейство Фоскини, сдававшее комнату австрийским офицерам, и эта комната примыкала непосредственно к жилью Мортара. Она часто видела, как Анна заигрывает с австрийцами, и сама слышала, что одним флиртом дело не ограничивается.

«Однажды утром, — рассказывала женщина, — офицер по имени Пайя, или Паолино, привел Моризи к себе в комнату, и через некоторое время она вышла оттуда и крикнула (она всегда обычно кричала): „Ну и е…ля у меня была, синьора Розина, ну и е…ля!“ — и закрыла лицо руками».

Розина продолжала: «Я припоминаю, хоть теперь уже и смутно, что одна из моих тогдашних служанок, ее звали Елена, рассказывала мне, что своими глазами видела эту парочку в той самой комнате. Но я уже не помню, как она их видела — через замочную скважину или еще как-то». Как бы то ни было, продолжала она, «после того случая с Моризи, когда она меня встречала, то опять повторяла ту же фразу — „Ну и е…ля у меня была!“ — и при этом смеялась и подмигивала мне».

Но и это было еще не все. Панкальди поведала, что другая ее служанка, Мария, рассказывала, что как-то ночью выглянула с террасы и увидела, как Нина «впускает в квартиру Мортара каких-то немецких офицеров… Они перебирались со своей террасы к ней в окно. Я уже не помню, перекидывали они туда доску или просто перепрыгивали». Синьора Панкальди завершила свое свидетельство, нанеся последний удар по доброму имени Анны Моризи (если от него еще что-нибудь осталось): «Я знаю, что у этой Моризи всегда была дурная слава из-за шашней с немецкими офицерами, а еще она давала им погладить свою грудь, когда они стояли у окна той террасы, о которой я уже упоминала».

Чтобы эти показания не сочли порождением распутного женского воображения, семья Мортара привела еще одну — последнюю — свидетельницу, чтобы их подтвердить. Пятидесятилетняя Джельтруде Фоскини, которая жила вместе с мужем и жильцами-австрийцами в квартире по соседству от семьи Мортара, рассказала примерно то же самое, что уже рассказывала ее бывшая соседка сверху, — в том числе и о том, что Нина по ночам впускала через террасу военных в квартиру своих хозяев, и о ее тайных визитах к военным.

Кроме того, Фоскини добавила еще одну подробность, которую пропустила Панкальди, — о том, кто именно любил подглядывать за любовными похождениями Нины сквозь замочную скважину. Однажды, поведала она, Панкальди взволнованно сообщила ей, что видела, как Нина среди бела дня входит в комнату к австрийским офицерам, где ее поджидал Пайя. «Сгорая от любопытства», продолжала Фоскини, синьора Панкальди «приложила глаз к замочной скважине и увидела, как те двое занимаются в постели постыдным делом. Но тут же она увидела, что по лестнице поднимается синьор Мортара. Тогда Панкальди громко проговорила: „Нина! Мортара идет!“ Вскоре Моризи вышла из комнаты и сказала, обращаясь к Панкальди: „Ну и е…ля у меня была!“ С тех пор она часто повторяла эту фразу, когда встречала Панкальди. Собственно, я тоже часто слышала от нее то же самое выражение и однажды даже попросила синьору Панкальди объяснить мне, в чем дело».

В начале октября все заверенные у нотариуса показания свидетелей прибыли в Ватикан. Трудно сказать, о чем думал папа, читая все это.

Пока Момоло собирал в Болонье свидетелей, они с Марианной спорили: оставаться в Болонье или же опять ехать в Рим, чтобы повидаться с Эдгардо и продолжить попытки его освободить? Доводом в пользу того, чтобы оставаться в Болонье, была серьезная опасность, грозившая торговым делам Момоло: уехав снова, он мог окончательно разориться. И как тогда прокормить семерых детей? Останется разве что полагаться на благотворительную помощь других евреев. Кроме того, дети, и без того расстроенные похищением брата, совсем не хотели, чтобы родители уезжали, пускай и не было недостатка в родственниках, готовых присмотреть за ними. Наконец, последнее сомнение возникало из-за состояния здоровья Марианны.

В каком именно состоянии находилось ее здоровье после разлуки с Эдгардо, понять нелегко. И дело не в недостатке источников — напротив, газеты из месяца в месяц публиковали все новые сводки медицинского характера. Нельзя даже назвать все эти сообщения противоречивыми. По сути, во всех говорилось примерно одно и то же. Однако они настолько похожи на другие истории, которые евреи на протяжении столетий рассказывали о сходных трагедиях, что все-таки у нас есть повод задуматься. Такое ощущение, что мы уже много раз видели эту еврейскую мать.

Новости о пошатнувшемся здоровье Марианны распространились по всей Европе уже через несколько дней после похищения Эдгардо. Например, Джеймс Ротшильд, когда писал 17 июля из Парижа кардиналу Антонелли, упомянул в письме о том, что из-за похищения сына Марианна заболела — точнее, сделалась presque folle, чуть не тронулась умом. Через месяц кардиналу Антонелли написал из Лондона Лайонел Ротшильд — и в сходных выражениях упомянул о том же.

Когда в еврейской и либеральной прессе по всей Европе начали появляться обличительные материалы с рассказами о действиях церкви, ухудшающееся здоровье Марианны сделалось одной из главных тем для обсуждения. Разумеется, все сочувствовали несчастной матери, которая пришла в такое отчаяние от разлуки с сыном, что оказалась на грани безумия. Многие газетные статьи даже намекали на то, что сама ее жизнь под угрозой. Одна из первых подобных статей, опубликованная в Париже, в L’univers Israélite, сообщала, ссылаясь на болонских друзей семьи Мортара, что Марианна «раздавлена горем». Бросив дом и других своих маленьких детей, она уехала в Модену. Хотя о ней там заботятся родственники, она «тяжело заболела от горя, и родные очень боятся за ее жизнь»[136].

Эта тема приобрела большую важность, она всплывала всякий раз, когда евреи взывали о помощи. Когда Главная консистория французских евреев, получив в конце августа письмо от евреев, собиравшихся в Пьемонте, отправляла собственную петицию Наполеону III, прося его о вмешательстве, они написали, что мать Эдгардо «довело до безумия страшное горе». Далее в их прошении говорилось, что неустанные старания Момоло привести жену в чувство пока не увенчиваются успехом[137]. Примерно в то же время в письме, которое отправили в Ватикан прусские евреи (на французском языке), тоже упоминалась «несчастная мать», которая «почти лишилась рассудка»[138].

История матери, которая сошла с ума от горя, задевала за живое всю Европу и потому становилась мощным оружием в руках всех, кто пытался надавить на Святейший престол, чтобы папа освободил ребенка. Только отпустив Эдгардо, Ватикан мог избавить всех от этого душераздирающего зрелища: мать, которая хочет лишь одного — снова прижать к груди любимое дитя, сходит с ума, а церковь в это время силой держит его в заточении под присмотром священников-часовых.

Эту историю использовали и для того, чтобы повлиять на самого Эдгардо. Многие опасались, что привязанность мальчика к семье быстро ослабнет из-за обольщения, пускаемого в ход церковью, и потому кто-то убедил Момоло рассказать Эдгардо, как жестоко страдает мать из-за насильственной разлуки с ним. И отец даже сказал Эдгардо, что если он в ближайшее время не вернется домой, то мать может умереть от горя.

В августе, когда Момоло находился в Риме, Марианна прислала в Università Israelitica письмо для сына. Изучив его, Скаццоккьо и его коллеги убедили Момоло не передавать это письмо Эдгардо. По-видимому, беда была в том, что Марианна рассуждала чересчур взвешенно, чересчур разумно. Скаццоккьо объяснил свое решение в письме, которое он написал 25 августа и адресовал группе поддержки Мортары в Болонье: «Письмо синьоры Марианны не будет передано сыну, потому что его содержание не соответствует той картине, которую [Момоло] Мортара уже обрисовал мальчику… Мы хотим, чтобы он думал, что мать его сильно страдает от нравственной и физической боли, какую причинила ей долгая и мучительная разлука с сыном». Эдгардо следует убедить в том, что его возвращение домой — «единственный способ исцелить мать от горькой утраты»[139].

Сообщения о том, что похищение Эдгардо очень плохо сказалось на здоровье его матери, были настолько тревожными, что еврейская пресса даже сочла нужным заверить своих читателей, что в действительности телесному и душевному здоровью женщины ничто не угрожает. Два материала, опубликованных в январе 1858 года в парижском издании Archives Israélites, раскрывают некоторые новые подробности. Первая статья сообщала хорошую новость: только что в редакцию пришло письмо, где говорится, что «праведная мать мальчика вовсе не сошла с ума после нанесенного ей удара. Она переносит великую боль молча. Ее горе неописуемо и безгранично, но она справится». Читателям поведали, что мать ребенка вовсе не собирается сдаваться, а будет — вместе с мужем — бороться за сына дальше. «Отец и мать Эдгардо Мортары заявили нашему специальному корреспонденту, что они ни в коем случае ни на минуту не прекратят добиваться своей заветной цели и будут драться за сына… Их ничто не остановит»[140].

Далее в том же выпуске Archives Israélites было опубликовано письмо, полученное редакцией от друга семьи Мортара в Риме. Он вспоминал, что эта семья пользуется большим уважением в Болонье, их знают как очень порядочных людей, преуспевающих владельцев магазина. Однако похищение Эдгардо перевернуло их прежде счастливую жизнь. Больше всего, сообщал корреспондент, тревожит подавленное душевное состояние родителей, а особенно матери: «Отец выказывает мужество и стойкость, а вот матери приходится очень тяжело. Хотя она больше не плачет, когда я ее вижу, на ее щеках можно заметить следы недавних слез, а самообладание, которое она выказывает, лишь делает ее боль и страдание более явными. Если бы папа римский увидел эту женщину такой, какой ее видел я, он бы не отважился удерживать ее сына больше ни минуты». Однако, поспешно добавлял корреспондент, «широко распространившиеся слухи о ее безумии — это просто домыслы. Она сохранила здравый рассудок»[141].

Неясно, насколько сама Марианна горела желанием ехать в Рим. Ведь речь шла о поездке в город, который олицетворял все ее страхи, к тому же она еще никогда не уезжала так далеко от родных мест. Общение с представителями власти — и церкви, и государства — было уделом мужчин, а не женщин. И хотя ее физическое здоровье не пошатнулось до такой степени, как уверяли некоторые друзья семьи и обличители церкви, перенесенное несчастье обернулось для Марианны тяжелой душевной пыткой. Пугала ее и мысль о том, что придется покинуть заботливых родственников и друзей, не говоря уж о детях. Однако и желание снова увидеть Эдгардо (ведь прошло уже пятнадцать недель с того дня, как она в последний раз поцеловала его в Болонье) тоже не ослабевало.

Если и оставались какие-либо сомнения — стоит ли Марианне ехать в Рим, — то их рассеял совет, полученный от римской еврейской общины. Скаццоккьо и его коллеги сочли, что Марианне пришла пора появиться на сцене. Во-первых, вид несчастной матери, у которой отобрали ребенка, должен разжалобить церковь, а во-вторых, обняв Эдгардо, Марианна могла бы развеять самые кошмарные опасения, а именно, что Эдгардо уже сам не прочь остаться в Доме катехуменов и стать христианином.

10 октября Момоло написал в Рим, что они с женой скоро обязательно приедут: «Спешу… уведомить Вас, что, с Божьего изволения, завтра вечером, в понедельник, я отправлюсь в путь на дилижансе, вместе с особой, о чьем присутствии просили эти почтенные люди еще до моего отъезда [из Рима]». Так как время года было благоприятным для путешествий, то ожидалось, что супруги приедут в Рим в среду вечером, и они попросили заранее подыскать им комнату для постоя[142].

Когда Энрико Сарра, директор Дома катехуменов, узнал, что мать Эдгардо уже выехала в Рим и собирается встретиться с сыном, он запаниковал. Мальчик стойко вынес все мольбы отца, думал Сарра, но объятья плачущей матери — это уж слишком. Против такого Эдгардо может не устоять.

С тревогой думая о неминуемом визите Марианны Мортары, директор обратился за помощью к своим родственникам. И вот, когда Момоло и Марианна на следующий день после приезда в Рим, едва отряхнув с себя дорожную пыль после долгого пути, явились к Дому катехуменов, им сообщили, что их сына там уже нет. Тогда Момоло потребовал, чтобы его провели к директору, но услышал в ответ, что директор тоже уехал.

Вскоре Момоло выяснил, что именно произошло. Сарра тайно увез мальчика в свой родной Алатри — городок с населением в 20 тысяч человек в 80 километрах от Рима, в глубине области Лацио. Супруги Мортара наняли карету, но прежде чем начинать погоню, узнали, к кому из евреев можно обратиться за помощью в Алатри.

Приехав в Алатри, Момоло узнал от человека, чьи контакты ему дали, где живет родня Сарры, и они с женой поспешили туда. Ни директора, ни Эдгардо дома не оказалось, зато Момоло выяснил, что чуть раньше Сарру видели вместе с маленьким мальчиком, когда они направлялись в церковь неподалеку. Оставив Марианну в доме Сарры, сам Момоло побежал к церкви. Войти внутрь он, как обычно, не решился, тем более что там шло богослужение. Но, встав снаружи у входа, он увидел в дальнем конце церкви маленького Эдгардо — тот помогал священнику, который служил мессу. Момоло решил дождаться конца церемонии, а потом побеседовать с сыном и директором. Позже он так рассказывал о том, что случилось дальше:

«Когда я увидел, что люди начинают выходить, я подошел к двери возле ризницы. Я хотел поговорить с директором и попросить его отправить Эдгардо домой, чтобы мы с женой могли там с ним увидеться. Но едва только я приблизился к двери, как священник, в котором я узнал брата директора, захлопнул дверь прямо у меня перед носом. Тогда я вернулся на улицу и стал дожидаться их у выхода». Момоло продолжал нести свою беспокойную стражу еще полчаса, и наконец у двери церкви показались директор и его брат. Между ними шел Эдгардо, и оба священника держали его за руку. «Вместо того чтобы направиться туда, где стоял я, то есть в сторону своего дома, они повернули в другую сторону и ускорили шаг. Я пошел за ними и увидел, что мальчик оборачивается, чтобы увидеть меня, но вдруг меня остановил другой человек. Он сообщил мне, что он тоже брат директора. Он попросил меня от имени директора вернуться в его дом, где через некоторое время появятся директор и мой сын».

Вместо того чтобы пойти за Эдгардо, которого двое священников уводили все дальше, Момоло вернулся в дом директора и рассказал о случившемся Марианне. Они стали дожидаться прихода Эдгардо. Они ждали и ждали, но никто не появлялся. Наконец, у них лопнуло терпение, и они решили уйти. Когда они оказались на улице, Момоло заметил, что за ними по пятам идут двое полицейских. Когда они пришли к себе в гостиницу, где оставили экипаж, полицейские проследовали за ними.

Фельдфебель попросил супругов Мортара предъявить паспорта (евреям полагалось иметь особые паспорта для поездок по Папской области), а потом, удостоверив их личности, приказал им следовать за ним к мэру города. Положение становилось все более угрожающим, потому что среди жителей Алатри разлетелся слух, будто родители-евреи явились сюда, чтобы убить своего сына, ставшего католиком. Вот что рассказывал Момоло:

Мэр действовал не по собственной инициативе, а по поручению епископа Алатри. 16 октября, в тот день, когда состоялась злополучная поездка супругов Мортара в его епархию, епископ отправил государственному секретарю, кардиналу Антонелли, следующее донесение:

Епископа встревожили такие известия, так как он уже знал, что это дело очень деликатное. Он сообщил, что на его решение повлияло волнующее зрелище — а именно мольбы расстроенного ребенка: «Обдумывая просьбу директора, я заметил, что мальчик крайне взбудоражен, ведь он узнал, что к нему приехала мать, и он много раз просил не отдавать его „на муки“ (как он сам выражался)».

Епископ был тронут душераздирающими мольбами мальчика и, осознавая важность этого дела и то, сколь бурную реакцию оно вызвало, принял решение. Он придрался к тому, что супруги Мортара явились в Алатри, не имея письменного разрешения на встречу с сыном, и под этим предлогом выгнал их из города[144].

Антонелли узнал о неудачной поездке четы Мортара в Алатри еще до того, как получил письмо епископа, потому что сам Момоло бросился к кардиналу, как только вернулся в Рим. Зная о том, как пристально следят за всеми перипетиями дела Мортары посланники других стран при Святейшем престоле, государственный секретарь желал любой ценой выглядеть в этой истории благоразумным и порядочным человеком. А директор Дома катехуменов, внезапно покинувший Рим и ударившийся в бега вместе с мальчиком, и епископы, искавшие укрытия для парочки беглецов, явно портили ту благостную картину, которую кардинал хотел бы предъявить мировой общественности.

18 октября кардинал Антонелли, уже повидавшийся с Момоло, получил письмо епископа Алатри. Он сразу же написал ответ, сдобренный скупыми словами похвалы: «Принося Вам благодарность за Ваше сердечное участие в этой истории, я вынужден добавить, что, на мой взгляд, было бы гораздо желательнее, если бы дон Энрико Сарра вернулся в Рим вместе с маленьким Эдгардо»[145]. Получив это письмо, епископ понял, что попал в неловкое положение: ведь директор и его маленький подопечный уже уехали. В ответном письме он сообщил кардиналу Антонелли, что эти двое уже собирались выезжать в Рим, однако потом дон Сарра передумал, так как опасался, что по дороге в столицу их может ждать засада, а потому решил отвезти мальчика в архиепископскую резиденцию во Фрозиноне, чтобы посоветоваться там с кардиналом Каджано. В заключение епископ Алатри заверил Антонелли, что передаст Сарре его совет привезти Эдгардо в Рим[146].

Кардинал Каджано сам не терял времени даром и, желая посоветоваться с государственным секретарем, без ведома епископа написал ему в тот же самый день, когда на его пороге появился Эдгардо. Дон Сарра поделился с кардиналом Каджано своими страхами: он боялся, что у него попытаются отбить Эдгардо. «Он рассказал мне о том, что произошло в Алатри, и признался, что боится ехать вместе с мальчиком в Рим, потому что опасается засады. Он был очень взволнован». Согласившись, что такие опасения вполне обоснованны, кардинал Каджано предложил ему собственный план: «Я подумал, что мог бы взять мальчика с собой на следующей неделе, когда поеду во Фраскати, чтобы принять там участие в повторном открытии семинарии. Я мог бы оставить дитя в этом святом месте, если только Ваше Преосвященство не будет возражать против такого решения и если оно найдет одобрение в глазах Его Святейшества»[147].

Письмо кардинала Каджано встревожило Антонелли. Известия о новом бегстве директора с мальчиком, как и о попытках спрятать Эдгардо в какой-то семинарии в глуши, подали бы обществу совсем нежелательные сигналы — о слабости и неуверенности духовенства. К тому же подобное поведение было попросту недостойным. Государственный секретарь слишком хорошо понимал, какую шумиху устроит из этой истории антиклерикальная пресса, не говоря уж о газетных карикатуристах.

Он не медлил с ответом. Сообщив кардиналу, что епископ Алатри уже доложил ему о случившемся, Антонелли написал, что хочет избавить «от новых страхов и опасений душу человека, чьим заботам вверен юный неофит». Он уже отправил приказ епископу Алатри, требуя немедленного возвращения мальчика в Рим, «где могут лучше позаботиться о его духовном благополучии и где можно избежать любых возможных неудобств. Находясь здесь, трудно понять, — раздраженно добавлял Антонелли, — чем вызваны все эти страхи и домыслы о каких-то засадах на дороге». Что же касается плана, предложенного кардиналом Каджано, писал Антонелли, «Ваше Преосвященство сами должны понять, что, учитывая нынешнее положение дел, мысль поместить неофита в семинарию во Фраскати не слишком удачна, хотя я и понимаю, что к такому предложению Вас подвигло благочестивое рвение»[148].

Государственный секретарь вынес решение, и вскоре дон Сарра и Эдгардо выехали в Рим. Хотя директор все время с тревогой выглядывал из окна экипажа, по дороге домой их никто не тревожил.

20 октября, пока директор с Эдгардо все еще скрывался во Фрозиноне, Скаццоккьо и его коллеги из Università Israelitica разослали письмо всем еврейским общинам в Папской области, где рассказали о приезде Момоло и Марианны в Рим и об их недавней неудаче в Алатри. О кардинале Антонелли там говорилось в самых лестных выражениях. Когда Момоло рассказал ему о своих злоключениях в Алатри, «его высокопреосвященство государственный секретарь, явно огорченный, пообещал, что в тот же день отдаст все необходимые распоряжения, чтобы мальчика привезли обратно в Рим». Еврейские активисты также не упустили случая заверить своих собратьев, что мать Эдгардо — настоящая воительница и что ее дух нисколько не ослаб от потери сына: «Хотя синьора Мортара и наделена робостью, присущей всем женщинам, а испытываемая ею душевная боль написана у нее на лице, тем не менее, когда речь идет об освобождении сына, она становится деятельной и отважной и смело добивается цели». В этой сводке новостей сообщалось также, что папа еще не вынес окончательного решения по делу Мортары. Родители Эдгардо еще не простились с надеждой[149].

Спустя четыре месяца после слезного прощания с Эдгардо дома, в Болонье, Марианна наконец снова смогла обнять сына. В пятницу 22 октября супругов Мортара пустили в Дом катехуменов в Риме и ввели в комнату, где взволнованный мальчик уже ждал их. Позднее в этот же день Марианна подробно рассказала об этой встрече в письме болонской подруге. Этот текст впоследствии переписывали и рассылали другим сочувствующим корреспондентам и публиковали повсюду — но только не на территории Папской области, где его сочли подстрекательским материалом и потому запретили. Вот что писала Марианна:

Следующие сорок дней, вплоть до конца ноября, Марианна и Момоло оставались в Риме и регулярно курсировали между своим пансионом и Домом катехуменов, навещая Эдгардо. Что именно происходило на этих свиданиях, остается предметом споров, потому что здесь снова возникли две совершенно несхожие между собой версии истории.

Если верить родителям, мальчик жил в постоянном страхе перед своими опекунами-церковниками и отчаянно желал вернуться домой. Он был явно запуган священниками, которые беспощадно контролировали каждый его шаг и взгляд. Из слов Марианны можно было понять, что борьба в душе мальчика, который одновременно ощущал себя иудеем и христианином, стала испытанием, в котором его преданность родителям в итоге одержала верх над преданностью священникам, опекавшим его.

Спустя год с небольшим, когда готовился суд над болонским инквизитором, Марианна Мортара давала показания об этих встречах с сыном. Описав свой первый визит — когда Эдгардо, увидев мать, бросился ей на шею, они обнялись и безудержно зарыдали, — она рассказала, как в течение следующих сорока дней еще много раз виделась с сыном, всегда в той же самой комнате. «Хотя он находился во власти и под влиянием директора, который присутствовал на всех наших свиданиях и, похоже, наводил на него страх одним своим взглядом, Эдгардо всегда выказывал любовь ко мне и выражал желание вернуться к семье и к прежней вере. Он всегда молился вместе со мной и заверял меня, что произносит положенные молитвы каждый день, когда никто его не видит». По словам матери, мальчик выглядел не очень здоровым: «Он похудел и побледнел, а в глазах его поселился страх»[153].

В середине ноября, когда надежды на то, что папа прислушается к мольбам евреев, начали быстро улетучиваться, римская Università Israelitica составила отчет на французском языке об этих свиданиях родителей с сыном. Отчет был адресован общине французских евреев, которым не терпелось получить известия о похищенном мальчике.

Согласно этому отчету, работники Дома катехуменов уговаривали супругов Мортара воздерживаться в разговорах с Эдгардо от всяких пренебрежительных замечаний о христианском воспитании, которое он здесь получает, но Момоло отвечал на это, что он лишь пользуется своими священными отцовскими правами. Он находил себе дополнительное оправдание в том, что мальчик по секрету шепнул матери, что «боится рассердить директора, потому что тот отругал его после первого визита родителей, и только это мешает ему открыто заявить, что он хочет вернуться в родительский дом». Момоло добавил, что папа позволил им видеться с сыном без всяких ограничений. Когда власти Дома катехуменов в ответ стали выводить Эдгардо на прогулку как раз в те часы, когда его должны были навещать родители, Момоло подал новую жалобу директору, и такие попытки жульничества прекратились.

Во время одного из посещений родителей, когда они сидели рядом с сыном, брат директора заметил, что Эдгардо чрезвычайно повезло: ведь его святейшество лично принимает в нем величайшее участие. Он добавил, что многие завидуют такой удаче семьи Мортара, а затем высказал мысль, что забота папы римского об Эдгардо может простереться и на его родителей. «Доброе сердце Пия IX опечалилось, когда он узнал, что фортуна отвернулась от семьи Мортара, — сообщил им брат директора, — а потому он хотел бы чем-нибудь помочь кровным родителям своего любимого чада». Затем священник, явно намекавший на недавний крах, который потерпели торговые дела Момоло, предложил Момоло повидаться с папой и заверил его, что эта встреча принесет ему только пользу. Если верить отчету, написанному римской еврейской общиной, такие прозрачные намеки глубоко ранили супругов Мортара. Они решительно «отвергли мысль о том, что в обмен на финансовую помощь церковь получит их согласие на воспитание сына в христианской вере». Никакие сокровища не заставят их смириться с потерей любимого сына.

Неясно, действительно ли папа собирался предложить семье Мортара подобную финансовую помощь, чтобы они прекратили упорную борьбу. Однако звучало одно утверждение, на котором сходятся обе стороны (хотя они и толкуют его совершенно по-разному), — а именно, что директор и его коллеги-церковники изо всех сил убеждали Момоло и Марианну в том, что они сами могут положить конец всем своим бедам. Для этого достаточно войти в Дом катехуменов вслед за сыном и тоже обратиться.

Документ, составленный римскими евреями, дает некоторое представление об умонастроении супругов Мортара во время этих визитов. По-видимому, несмотря на различные неблагоприятные сигналы, они по-прежнему надеялись на скорое освобождение сына:

Они по-прежнему не оставляли надежды на лучшее и утром 9 ноября, когда снова держали Эдгардо в объятьях. На другом конце комнаты стояли директор с братом и еще несколько монахинь. Священники довольно громко (на всю комнату) говорили о каких-то железных аргументах, которые готовят церковные власти, чтобы папа принял окончательное решение и отказал в просьбе отпустить Эдгардо домой. За этим последовала драматическая сцена, которая подробно описана в отчете Università Israelitica:

Все три еврея испуганно прижались друг к другу, когда (далее описывается сцена, странным образом напоминающая рассказ Анны дель Монте о том, что происходило в этих самых стенах у нее на глазах — уже более века назад) оба священника и сестры вдруг бросились на колени перед образом Христа и принялись с жаром возносить молитвы об обращении всего семейства Мортара. «Мальчик не последовал примеру своих наставников, хотя те очень бы хотели, чтобы он тоже опустился на колени рядом с ними. Он оставался рядом с родителями. Но Момоло и Марианна не могли выдержать такого зрелища и, хотя они испытывали сильные страдания, приготовились уйти, не проронив ни единого слова».

Когда родители двинулись к выходу, Эдгардо бросился к матери и обнял ее. Вид коленопреклоненных священников и монахинь, которые усердно молили Иисуса явить свет этим евреям,

Пока по всей Италии и по другим странам расходились эти волнующие рассказы о мучениях несчастной матери, в газетах, сочувствующих церкви, начала распространяться совсем другая версия событий. Там рассказывали, что ребенок в ужасе шарахался от матери, а эта женщина никак не оставляла его в покое. Он же больше всего хотел остаться в полюбившейся ему новой семье — в церкви. Из первой такой истории, напечатанной в откровенно проватиканской газете L’univers, французские читатели узнали, что Эдгардо охватил ужас, когда мать сказала ему, что он должен сохранять преданность религии предков. Эдгардо заявил директору, что если она еще раз придет, то он лучше спрячется, потому что хочет больше слышать таких страшных слов[155].

Самый авторитетный католический отчет о первых встречах матери с сыном появился в иезуитском издании Civiltà Cattolica. Большой материал, опубликованный в ноябрьском номере, обозначил основные линии ответного нападения, которые будут задействованы в предстоящей битве со всеми силами — еврейскими, либеральными, антиклерикальными, — очернявшими (по мнению католиков) папу и церковь в связи с делом Мортары. Оборона опиралась на две линии. Одну из них (связанную с церковными законами и прецедентами) мы рассмотрим позже. Вторая имела прямое отношение к поведению Эдгардо и его отношению к родителям и к церкви. По версии Civiltà Cattolica, Эдгардо уже сделал однозначный выбор.

Критики обвиняли церковь в том, что она грубо попирает одно из собственных важнейших правил, точнее — одну из Десяти заповедей: ведь детей всегда учили чтить отца и мать. На это Civiltà Cattolica отвечала, что наставники Эдгардо никогда и не пытались внушить мальчику, что его родители не заслуживают уважения и любви. Превращение, случившееся с ним, как только он переступил порог Дома катехуменов, благодаря чудесному таинству крещения, было мгновенным, однако, как уверял журнал, «оно ни на капельку не уменьшило ни его любовь [к родителям], ни сыновнюю почтительность». Более того, когда в первые недели его пребывания в Доме катехуменов мальчика выучили читать и писать, первым делом он пожелал написать письмо матери (это было еще до ее первого визита), и подписался он под ним так: «Нежно любящий тебя сынок».

Разумеется, это не означало, что он хочет вернуться домой к матери: ведь тогда бы ему пришлось жить среди евреев, а этого он совсем не желал. Напротив, такая перспектива явно пугала его. «Он просил, чтобы его растили в христианском доме, — сообщала Civiltà Cattolica, — чтобы избегнуть тех соблазнов и, возможно, даже насилия, которые, скорее всего, ждали его под отчей крышей».

Выбор новой религии означал выбор новой семьи — или, быть может, наоборот. Избежав угрозы насилия со стороны родителей (ведь евреи не остановятся ни перед чем, если захотят помешать своему ребенку насладиться той духовной свободой, которую он уже вкусил благодаря крещению), Эдгардо обратился к новому отцу и новой семье: «Я крещеный, — сказал он с недетской мудростью и твердостью. — Я крещеный, и теперь мой отец — папа римский».

Далее в иезуитском журнале говорилось, что папа ответил теплой взаимностью на чувства мальчика. Он тоже видел в Эдгардо своего нового сына: «И его святейшество не замедлил с отцовской заботой ответить новому сыну, которого само провидение таким непредсказуемым образом послало большой католической семье». Папа поспешил позвать к себе мальчика-счастливца. Он ласково обнял его и «августейшей рукой начертал священный знак креста у него на лбу, а потом подвел к мальчику известного священника и попросил окружить его всяческой заботой в Доме катехуменов, как очень дорогого ему человека».

Для этого иезуитского журнала (как и для католической прессы по всей Европе) доказательством того, что церковь поступила правильно, было отношение Эдгардо к родителям. И не просто отношение — само его поведение наглядно демонстрировало истинность католической религии. Твердое желание ребенка «настоять на своем любой ценой», его «тихое стремление жить подальше от родни» можно было объяснить только вмешательством высшей благодати, божественным свидетельством того, что крещение действительно состоялось. Церковники показали мальчика множеству самых разных «важных особ из духовенства и мирян, сановникам и дипломатам», и все они беседовали с ним. Кроме того, церковь разрешила родителям часто навещать сына. «И во всех этих обстоятельствах, — докладывал журнал, — он ни разу ни на миг не дрогнул».

А вот если говорить о поведении родителей Эдгардо, то Civiltà Cattolica изобразила совершенно иную картину, нежели та, что описывалась в еврейской и либеральной прессе. Страдания Момоло и Марианны объяснялись вовсе не тем, что у них отняли сына, а их ненавистью к церкви. Журнал рассказывал, что страх, который испытывал Эдгардо при мысли о родителях, был отнюдь не беспочвенным. «Они действуют с такой отчаянной решимостью не столько потому, что у них на время забрали одного из восьмерых детей, — ведь у них дома осталось еще семеро, — сколько потому, что их сын достался католической церкви».

Автор-иезуит рассказывал, будто сам разговаривал с Эдгардо через несколько дней после его первого свидания с матерью в Доме катехуменов. Мальчик признался, что эта встреча очень взволновала его. Обнимая его, мать заметила у него на шее медальон с изображением Пресвятой Девы Марии. Она очень разозлилась и сорвала медальон. Эдгардо оторопел, но из почтения к матери ничего не сказал. Но он будто бы сказал своему посетителю-иезуиту: «Я только твердил про себя: „Я христианин милостью Божией и христианином желаю умереть“».

Все это, говорилось далее в иезуитском журнале, заставляет в ином свете рассматривать вопрос о том, должен ли ребенок чтить отца и мать. Вернее, здесь следует задавать совсем другой вопрос: «Следует ли возвращать ребенка-христианина отцу-иудею?» И еще один: «Можно ли позволять отцу злоупотреблять отцовской властью и насильно делать из сына отступника?» Автор приходил к заключению: «Если мы поставим вопрос так, то потребуется лишь здравый смысл и малая толика веры в сверхъестественное, чтобы ответить: нет, не следует и даже нельзя. Это было бы бесчеловечной жестокостью, особенно если сын чует грозящую ему опасность и сам просит о защите». Если природа и предоставляет отцу право полностью отвечать за сына и заботиться о нем, то это еще не значит, что отец волен делать с ним все что хочет: он должен действовать только в интересах сына. Как может кто-то думать, что сына следует оставить во власти отца, если «тот почти наверняка воспользуется ею не для блага сына, а для приближения его погибели? […] Разве гражданское право не велит отобрать сына у жестокого и кровожадного отца, чтобы защитить детскую жизнь? Почему же тогда кто-то считает несправедливым сделать ради чьей-то вечной жизни то же самое, что считается справедливым, когда речь идет о его земном, временном существовании?»

Остальная процерковная пресса дудела в ту же дуду. Образ разъяренной матери-иудейки, которая срывает с груди сына священный медальон, не мог оставить читателей равнодушными. Кроме того, им внушали мысль, что родителей-евреев печалила не сама потеря сына, а то, что его хотели сделать христианином. Поэтому вместо человеческой жалости к родителям читатели должны были пробудить в себе древний гнев на коварство иудеев. В Болонье в декабре 1858 года еженедельная газета Il vero amico [ит. «Истинный друг»] не оставила своим читателям ни малейшего простора для воображения. Решив как следует приукрасить уже известную историю, журналисты сообщали, что Марианна, увидев сына, «пришла в ярость и сдернула медальон с шеи сына, вскричав с презрением: „Уж лучше мне увидеть тебя мертвым, чем христианином!“»[156]

В завершение контратаки Civiltà Cattolica свела все эти темы воедино, изобразив мальчика, которого осаждают жестокие родители-иудеи, мальчика, на которого снизошла благодать Божия, и попросила церковь предоставить ему духовную и физическую защиту.

«Неужели это правильно и великодушно — оставлять на произвол судьбы это слабое, несчастное и одинокое создание, отдавать его обратно в иудейскую семью, которая, ничуть не таясь, показывает, что пустит в ход любые ухищрения, убеждения и, быть может, даже силу, чтобы добиться легкой победы и сделать это дитя отступником?» В заключение автор вопрошал: «Будет ли это правильно и великодушно — возводить несчастного отрока на эту голгофу, подвергать его этим мукам, этой ежедневной пытке, в которую превратятся для него ласки матери и суровость отца?» Автор сообщал, что сам беседовал с маленьким Эдгардо и мальчик отважно заявил ему, что, если ему снова придется выдержать эту пытку, он не сломается, но будет «с утра до ночи читать христианские молитвы и уговаривать братишек и сестренок, чтобы те следовали его примеру»[157].

Подобные рассказы о том, как боговдохновенный Эдгардо мужественно боролся со своими неверными родителями, находили мощный отклик среди правоверных католиков. Маленький мальчик сделался в их глазах мучеником, готовым умереть за новообретенную религию и стойко выдерживать натиск родителей (в то же время неустанно выказывая к ним должное почтение), которые приготовились убить его, если их психологический террор не возымеет успеха.

Проведя в Риме почти шесть недель, супруги Мортара наконец решили возвращаться домой без сына. Марианне пришлось нарушить обещание, которая она дала Эдгардо. Вокруг них клубился международный скандал: возмущенные граждане устраивали протестные митинги по обе стороны Атлантики, и хор самых разных голосов — от евреев-старьевщиков в Риме до владельцев международных банков, от министров-протестантов в Англии до самого французского императора — требовал вернуть Эдгардо родителям. Но папа был незыблем, как скала.

Поездка четы Мортара в Рим в октябре была легкой, да и в пути их окрыляла тревожная, но все-таки надежда. Совсем другим оказалось возвращение в Болонью, и их попутчикам вполне простительно было бы думать, что в одной карете с ними едет сам библейский Иов.

В начале декабря, когда они доехали до Флоренции, проделав две трети расстояния до Болоньи, Момоло написал Скаццоккьо письмо с рассказом о выпавших на их долю злоключениях: «До Сиены наше путешествие никак нельзя было назвать благополучным. Когда мы отъехали от Рима на четыре мили, на Марианну стали находить обморочные приступы, и они продолжались до тех пор, пока наш случайный попутчик не уступил нам свое удобное место, чтобы Марианна могла там улечься. Она пролежала так всю дорогу до Витербо, куда мы прибыли в три часа дня». В Витербо они отправились в дом своей знакомой, и та оказалась так добра, что приготовила любимое блюдо Марианны — куриный суп. Но когда супруги снова сели в дилижанс, хлынул страшный ливень, и извозчик объявил пассажирам, что реки вышли из берегов и дороги стали непроезжими. Хотя без того уже встревоженные супруги Мортара промолчали, другие пассажиры вступили в спор с извозчиком, требуя ехать дальше. Он неохотно погнал лошадей под проливным дождем дальше, пока карета не въехала в поток, на глазах превращавшийся в быструю реку. Дальше ехать было никак нельзя. Но и повернуть назад было уже невозможно: позади тоже поднялась вода.

Они проехали две мили в потоке воды, надеясь найти дорожных рабочих, чтобы те помогли им, и наконец увидели четырех мужчин. Предложив заплатить рабочим из собственного кармана, пассажиры уговорили их вернуться к переезду и что-то сделать с размытым мостом. «Это была чудовищная ночь», — писал Мортара.

Путешествие продолжилось, но дорожные несчастья так и сыпались одно за другим. Лошади завязли в грязи, а на почтовой станции свежих лошадей не нашлось, хотя на них была вся надежда. Тем временем дела в Риме шли ничуть не лучше.

Джузеппе Массари, в чьем дневнике отразились многие события итальянской истории середины XIX века, в записи от 21 ноября 1858 года сообщал, что случайно встретил своего друга Боджо из Пьемонта. Боджо был очень расстроен: в прошлое воскресенье он собирался на крестины к другу в пьемонтском городе Ивреа, и друг уже выбрал его крестным отцом для своего младенца. Однако прямо перед церемонией епископ Ивреи заявил, что не позволит ему стать крестным, потому что он — известный либерал и враг Папского государства. Боджо чувствовал себя униженным и собирался подать на епископа в суд за оскорбление. Автор дневника завершил эту запись шутливым замечанием: «Боджо явно завидует славе малыша Мортары»[159].

Этот случай с несостоявшимся крестным отцом очень показателен: он и проливает свет на отношения между церковью и либералами в те годы, и позволяет понять, как глубоко проникло дело Мортары в общественное сознание. Борьба за объединение Италии, о котором уже много десятилетий мечтали итальянские патриоты, наконец-то достигла апогея. Для церкви, которую больно ранили восстания 1848 года, либеральные идеи Рисорджименто были сущим проклятием, и она не уставала поносить деятелей этого движения. С другой стороны, в глазах либералов сама церковь являлась одним из главных препятствий на пути к национальному единству и к созданию современного государства, основанного на конституции. Папа-монарх был средневековым пережитком во плоти, позором для всей Италии. В Пьемонте печаталось множество антипапских памфлетов — там государство разрешало это делать. Для противников папского режима похищение маленького Мортары стало просто манной небесной: даже нарочно нельзя было придумать лучшей темы для публицистов.

Никто не мог бы успешнее нажить политический капитал на деле Мортары, чем граф Камилло Кавур, премьер-министр Сардинского королевства. Именно он выступил с идеей объединить Италию, действуя путем присоединения новых областей к уже имеющимся владениям короля Виктора Эммануила II. Кавур увидел в деле Мортары идеальный случай, демонстрировавший анахроничную косность всего Папского государства. И этот случай можно было использовать для того, чтобы подорвать авторитет мирской власти папы в глазах католиков — по крайней мере тех из них, кто уже ощутил веяние современности, кто оказался восприимчив к разговорам о равенстве и правах человека. Заодно можно было бы раздуть и так уже тлевшие антипапские настроения среди протестантов по всей Европе.

Кавур, оставаясь в Турине, внимательно следил за развитием дела Мортары при посредничестве своего посланника в Риме, графа Доминико делла Минервы. 9 октября 1858 года Минерва переслал Кавуру копию прошения, которое подала папе римская еврейская община в предыдущем месяце. Посланник докладывал премьер-министру о резонансе, который приобретало дело Мортары: «Это событие, которое так взбудоражило общественное мнение во Франции и за которое совершенно справедливо ухватилась периодическая печать, в последнее время сделалось предметом всеобщего внимания в столице католического мира благодаря живейшему участию, которое принял в нем французский посол». До сих пор, рассказывал Минерва, все попытки заставить церковь отпустить мальчика, используя полуофициальные каналы, оказывались тщетными. В итоге посол Франции решил послать кардиналу Антонелли чрезвычайно суровую официальную ноту, «в которой в самых нелестных выражениях справедливо клеймил поступок, противоречащий первоосновам естественного права».

Не получив ответа на свою ноту, французский посол, герцог де Грамон, отправился к государственному секретарю, чтобы пожаловаться ему лично. Он заявил, что, во-первых, французское правительство, учитывая огромную помощь, которую оно оказывает папе, заслуживает ответа, а во-вторых, что в интересах самого Ватикана — предоставить письменное разъяснение тех причин, которые мешают ему возвратить еврейского мальчика родителям. Беседу двух государственных мужей никак нельзя было назвать дружеской: «Обе стороны, обмениваясь мнениями, не удерживались от резких и язвительных замечаний. Однако французский посланник, недовольный тем равнодушием, с каким кардинал отнесся к его просьбам, не преминул воспользоваться преимуществами, сопряженными с его высоким положением, и несколько дней тому, не поставив в известность ни государственного секретаря, ни кого-либо другого при папском дворе, отправился прямо к его святейшеству, чтобы поговорить с ним о занимавшем его деле».

Далее граф Минерва описывает непростую встречу герцога с Пием IX, давая Кавуру возможность очень хорошо ознакомиться с позицией папы по делу Мортары: «Его святейшество сказал, что очень сожалеет о случившемся и что еще больше его печалит невозможность отдать приказ о возвращении Мортары семье, так как вернуть мальчика родителям значило бы пойти против собственной совести. Он был искренне убежден, что состоявшееся крещение имеет силу, а потому никак не мог допустить, чтобы христианина воспитывала семья, исповедующая иудаизм». Папа сообщил послу, что по его поручению уже составляют документ, где излагается богословское обоснование такого решения, и что вскоре этот документ будет обнародован. В конце своего донесения Кавуру Минерва заметил, что дело Мортары уже отравило отношения между Францией и Ватиканом. Отказ папы уступить просьбам французов последние расценили как серьезное оскорбление[160].

В тот же день в отдельном конфиденциальном письме Кавуру пьемонтский посланник сообщил новую драматичную подробность. Он сам разговаривал с де Грамоном уже после яростной схватки герцога с кардиналом Антонелли, но до его встречи с папой. И Грамон предложил удивительный выход: «В последние дни возмущение герцога де Грамона из-за дела еврея Мортары достигло точки кипения. Когда мы с ним прогуливались, он спросил: а если мальчика посадить на корабль и отправить в Геную, можно ли рассчитывать на то, что его там радушно встретят?» Генуя входила в Сардинское королевство. План заключался в том, чтобы силой отобрать Эдгардо у попов (здесь посол не видел особой трудности — ведь Рим как-никак патрулировали французские войска) и переправить его в более безопасную область Италии, где евреи пользовались свободой. Граф Минерва, хоть и удивился тому, что де Грамон обдумывает подобный шаг, заверил его, что, конечно же, можно договориться о том, чтобы в Генуе мальчика достойно встретили и устроили. Герцог сказал, что Эдгардо сначала выкрадут, а потом посадят на французский пароход. «Однако он просил меня держать все в строжайшей тайне, чтобы сохранялся элемент неожиданности: важно было застать попов врасплох». Минерва заключал письмо словами: «Уж не знаю, не отказался ли он от своей затеи после аудиенции у папы»[161].

Через две недели, когда Минерва снова встречался с французским послом, тема похищения тоже всплывала, но к тому времени герцог уже несколько успокоился: по-видимому, его пыл остыл, потому что французское правительство, услышав о его плане, забило тревогу. Впрочем, он сказал Минерве, что отказался от своего замысла по другой причине: освободив еврейского ребенка, все равно «не удалось бы соблюсти закон». Вместе с тем де Грамон оставался при своем убеждении, что единственным способом вызволить Эдгардо, учитывая упрямство папы, остается похищение. Так, в разговоре с Минервой, состоявшемся в середине ноября, герцог порицал «глупость евреев», которые продолжают возмущаться и жаловаться на пленение юного Мортары и ждать, что им кто-нибудь поможет, тогда как им следовало «прямо сейчас разрабатывать план побега». По мнению же посланника Кавура, рассуждать так было жестоко и неразумно: «Да что же могут сделать эти несчастные, если только французская полиция не пожелает им немного помочь?»[162]

На самом деле евреи тоже задумывались о похищении Эдгардо, и на этот счет строились различные планы — по крайней мере, в частных беседах. Вскоре после того, как герцог де Грамон горько посетовал на нежелание самих евреев организовать побег мальчика, один из его соотечественников, еврей, бросил клич единоверцам, призывая их именно к этому. В выпуске Archives Israélites от 10 декабря было опубликовано письмо под заголовком Moyen d’opérer la délivrance du jeune martyr («Как освободить юного мученика»). «Давайте объявим награду, — писал автор открытого письма, — в двадцать тысяч франков тому, кто сумеет выкрасть юного Мортару и переправить его в безопасное место, будь то в Пьемонте, во Франции или же в любой другой стране, где имеется честное правительство». Он призвал начать сбор средств и сообщил, что сам жертвует в призовой фонд двадцать тысяч франков, но, добавлял он с чувством, если сумма в двадцать тысяч франков кому-то покажется слишком маленькой, то «давайте удвоим ее!» Далее в его письме подробно объяснялось, как именно распорядятся этим фондом (здесь на помощь евреям снова придет семейство Ротшильдов), как будут собираться средства (жертвователями станут не только евреи со всего мира, но и возмущенные католики) и как будет вручаться награда. Автор воззвания умолчал лишь о том, кто и каким образом собирается осуществить похищение[163].

Между тем выгода, какую спор из-за дела Мортары мог принести Кавуру и движению за объединение Италии, становилась все очевиднее. В письме к Кавуру, отправленном из Парижа 21 ноября, маркиз де Вилламарина, посол Сардинского королевства во Франции, докладывал, что этот инцидент вызвал там большое негодование и настроил французское общественное мнение против папской власти. Еще Кавур узнал, что французский император, по-прежнему с живейшим интересом следивший за делом, уже заклеймил поступок церкви как возмутительное нарушение и гражданского, и естественного права.

Описав встречу де Грамона с папой и их резкую беседу, маркиз ясно дал понять, что дело Мортары тесно связано с событиями, которым предстояло изменить политическую карту Италии. Де Грамон рассказал Пию IX о громком хоре голосов, порицающих Ватикан за то, как он себя повел. Папа же ответил, что и до него дошли недавно тревожные донесения, касающиеся Франции. Его святейшество продолжал: «Я был бы весьма признателен вам, господин посол, если бы вы помогли положить конец слухам, распространяющимся по моим землям, — слухам, к которым добавились еще и некоторые сведения, полученные моими агентами, — о всяческих происках императора Наполеона в Италии».

О том, какие именно происки имелись в виду, папа не замедлил рассказать смущенному герцогу. Тайная цель французов, заявил папа, заключается в том, чтобы «выгнать австрийцев из Ломбардии и Венето, а затем, предоставив народу всеобщее избирательное право, позволить ему самостоятельно выбирать органы правительства и короля. Римские легации будут присоединены к этому новому Итальянскому королевству». Пий IX обвинил французов в том, что они, помимо прочего, замышляют присоединить к Пьемонту другие части Папского государства, а также Королевство обеих Сицилий и герцогства — Тосканское, Моденское и Пармское, — так что в итоге под папской властью останется один только город Рим.

«Месье де Грамон, — писал Кавуру сардинский посланник, — казалось, был поражен такой вспышкой гнева его святейшества и попытался успокоить его, заверяя, что во всех этих слухах и россказнях нет ни единого слова правды». Папа, скептически выслушав уверения герцога, попросил довести его замечания до сведения императора, а затем ознакомить его с ответом Наполеона[164].

В ответном письме графа Кавура послу Вилламарине в Париж также отразилось любопытное переплетение настороженного интереса к делу Мортары с важнейшими политическими событиями, которым вскоре предстояло развернуться в Италии. (Кавур, как и Вилламарина, писал по-французски. Хотя именно Кавур выступал главным идеологом объединения Италии и всячески ратовал за выдворение иностранцев и создание итальянского национального государства, сам он никогда не изъяснялся по-итальянски достаточно свободно, да и к собственному парламенту обращался не на итальянском, а на французском языке. Для Пьемонта это было вполне естественно — ведь тамошний королевский двор и высшее общество до недавних пор считали своим культурным ориентиром скорее Францию, чем Италию.)

«Новость, которую вы мне сообщили, — отвечал он, — имеет величайшую важность». Донесения Вилламарины о том, что происходит в Риме, писал Кавур, в точности соответствуют тому, что он слышал из других источников. Передав Вилламарине известия о плане де Грамона выкрасть Эдгардо и тайно переправить его в Пьемонт, он далее писал о французском посланнике: «Он доверил свой план Минерве, которому я велел поддержать его, хотя и оставил на его усмотрение большую часть договоренностей». Получается, что Кавур сам одобрял план похищения. «Позднее, — писал он, — де Грамон заколебался и, вероятно, отказался от своего начального замысла, подчинившись распоряжениям из Парижа».

Хотя Наполеон, несомненно, полагал, что его разъяренный посол в Риме зашел чересчур далеко, замыслив план похищения, — по мнению Кавура, «император очень обрадовался делу Мортары, как он всегда радуется всему, что очерняет папу в глазах Европы и умеренных католиков». Это дело развязывало Наполеону руки, предоставляя ему удобный случай покончить с Папским государством: «Чем труднее будет папе сохранить собственный авторитет, тем легче он пойдет на жертвы, которые необходимы для переустройства Италии».

Кавур разъяснил своему посланнику во Франции, какую позицию следует занять в обсуждении этой темы с Наполеоном III. Нужно напомнить императору о непримиримости, с какой папа отверг просьбы де Грамона, когда тот вступался за семью Мортара, «и в заключение подчеркнуть, что поведение папы доказывает абсолютную невозможность далее терпеть его мирскую власть где-либо за пределами Рима»[165].

Пока либеральные и антиклерикальные газеты по всей Европе обрушивались на Ватикан с яростной критикой в связи с делом Мортары, а французский посланник в Риме продолжал заявлять все новые протесты, дипломатическая почта кардинала Антонелли распухала от известий, поступавших от папских нунциев со всех сторон континента. Известия эти были тревожными и свидетельствовали о новой волне антипапских настроений. В январе 1859 года нунций из Парижа докладывал Антонелли, что французский император и его министры по-прежнему недовольны делом Мортары, хотя (добавлял нунций) у них нет для этого «ни малейшего основания»[166]. В целом ряде писем государственному секретарю от апостолического нунция в Мадриде также рассказывалось о тревожных событиях в Испании — стране, где практически не было еврейского населения.

К письму, датированному 1 декабря 1858 года, нунций приложил экземпляры недавних испанских газет с материалами, относившимися к делу Мортары. Особенное беспокойство вызывало то, что Diario Spagniol — газета, близкая к правительству, — опубликовала статью, где удерживание Эдгардо церковью называлось «преступным похищением». Нунций без промедления отправился к государственному министру и к министру иностранных дел, чтобы выразить им протест и возмущение, а также отругать их за «пренебрежение своим долгом, который требовал пресекать подобные постыдные злоупотребления в периодической печати». Министры выразили понимание и заверили его, что такое больше не повторится. Но этого нунцию показалось мало. Он договорился с двумя процерковными газетами, чтобы те устроили на своих страницах разнос журналистам Diario за то, что те посмели выступить с критикой церкви. В результате таких стараний, сообщал нунций с заметным удовлетворением, в Diario появилась заметка с извинениями за статью в предыдущем номере. К сожалению, писал далее нунций, он не нашел средства «обуздать дерзость другой газеты, El Clamor, которая никогда не выказывала должного почтения к Святейшему престолу»[167].

В Нидерландах Ватикану пришлось иметь дело с менее сговорчивым правительством. 8 ноября граф дю Шастель, голландский посланник в Риме, от имени своего правительства отправил письмо кардиналу Антонелли. Вот что он писал:

Заметив, что его правительство не собирается вмешиваться во внутренние дела другого государства, граф тем не менее желал довести до сведения папского правительства, что голландское общество возмущено происходящим. В заключение он выразил надежду, что «Святейший престол в своей величайшей мудрости сумеет в будущем избежать повторения подобных действий, которые, возбуждая в народе сильные чувства, приводят к усилению неблагоприятных настроений по отношению к Ватикану»[168].

Должно быть, государственного секретаря особенно обеспокоило это письмо от имени короля Нидерландов, потому что он написал необычайно длинный ответ. Он сетовал на то, что голландцы занимаются как раз тем, что, по их собственному признанию, не вправе делать, а именно вмешиваются во внутренние дела другого государства. Дело, о котором идет речь, писал Антонелли своим корреспондентам, имеет «исключительно религиозную суть, а потому заниматься им пристало церковным властям и никаким светским органам в эти вопросы вмешиваться не следует». Следовательно, их прошение было неуместным: «Поскольку данное дело носит характер сугубо религиозный и затрагивает таинство крещения, совершенного над ребенком, со всеми вытекающими из этого последствиями, то же самое можно сказать и о причинах, в силу которых верховный глава церкви лишен возможности предпринять действия того рода, о которых просят его еврейские родители крещеного мальчика». Что же касается дурного впечатления, какое, по словам графа, производит это дело на его соотечественников, то, отвечал Антонелли, «какое бы впечатление оно ни производило на людей, которые либо не желают, либо не умеют взглянуть на это дело в должном свете, Святейший престол пребывает в уверенности, что он поступил в соответствии с незыблемыми правилами католической церкви, отступить от коих ему не позволят никакие доводы человеческого рассудка»[169].

По другую сторону Атлантики дело Мортары всколыхнуло чувство солидарности среди евреев Соединенных Штатов. Хотя там имелась еврейская диаспора численностью 150 тысяч человек, то есть намного больше, чем в Италии, Франции или Англии, большинство американских евреев были иммигрантами и им еще недоставало национальной сплоченности. Три основные еврейские газеты на английском языке представляли собой типичные местные издания, созданные стараниями авторитетных раввинов в Нью-Йорке, Цинциннати и Филадельфии.

Известия о деле Мортары дошли до американских евреев опосредованно, потому что ни у римской еврейской общины, ни, конечно же, у более скромной еврейской общины Болоньи не имелось прямых связей с заокеанскими собратьями. Однако несколько известнейших американских раввинов узнали обо всем из писем, которые разослал им в сентябре сэр Мозес (Моисей) Монтефиоре, глава Совета депутатов британской еврейской общины. После этого информация стала быстро распространяться дальше.

Лишь меньшинство американских евреев приехали из католических стран, но все они увидели в похищении Мортары олицетворение всех зол Старого Света, мучительное напоминание о гонениях, от которых они сами благополучно спаслись. Подобные чувства подпитывались не только американской идеологией свободы и всеобщего равенства, но и другими, менее здоровыми силами. В 1858 году в Америке многие относились к католицизму с подозрением и неодобрением. Повсюду иммигранты-католики из Ирландии подвергались унижениям и оскорблениям, а папу римского изображали дьяволом во плоти. И, как ни парадоксально, евреи, во многом разделявшие в ту пору участь иммигрантов-католиков, которых притесняло подавляющее большинство протестантов, с большой радостью обнаружили, что их кампания против папы встречает среди американцев самую широкую поддержку.

Начиная с середины сентября крупнейшие американские еврейские газеты помещали одну за другой публикации о деле Мортары. Раввин Айзек Майер Уайз из Цинциннати — один из основателей реформированного иудаизма в США и главный редактор одной из важнейших еврейских газет — писал в такой манере, которой могли бы гордиться любые тогдашние американские хулители католицизма:

Пока евреи, жившие в Папской области, были вынуждены пресмыкаться перед грозным могуществом папы, евреи, жившие в США, как мы видим, довольно легко впадали в противоположную крайность.

В какой мере такая пламенная ненависть к католичеству подпитывалась воспоминаниями о прошлом европейских еврейских общин, откуда происходил сам Уайз и другие евреи, а в какой — подхвачена от соседей-протестантов в стране свободных людей, — вопрос довольно интересный. Но один из парадоксов этой обличительной статьи Уайза заключается в том, что она почти зеркально отображает те представления о евреях, которые пыталась создать католическая пресса. Если защитники папы усматривали низменные мотивы в призывах людей, требовавших освобождения Эдгардо, и утверждали, будто самими родителями мальчика движет вовсе не родительская любовь, а антихристианская злоба, то, по словам Уайза, выходило, что главные притворщики здесь — именно папа и его церковная братия и что ими руководят отнюдь не истинные религиозные порывы, а самые безнравственные и лицемерные мотивы.

По всей стране еврейские общины устраивали собрания, чтобы вместе решить, какие действия предпринять; от Нью-Йорка до Сан-Франциско прокатилась волна протестов. В Бостоне, где процветали антикатолические настроения, две синагоги провели совместное собрание — а когда комитет из четырех человек зачитал резолюцию, ее встретили громкие аплодисменты. Они пошли даже дальше, чем раввин Уайз, призвав, в частности, сплотиться с протестантами, которые разделяли мнение евреев о «Князе тьмы»:

Не все протесты в Соединенных Штатах проходили под столь громкими лозунгами партии Know Nothing («Ничего-незнаю»), которые евреи хорошо усвоили, вливаясь в окружающую их культуру. В начале декабря в Моцарт-холле в Нью-Йорке, впервые за восемнадцать лет, состоялось общегородское собрание евреев с целью выразить протест по поводу похищения Мортары. Несколько часов кряду две тысячи собравшихся ньюйоркцев выслушивали одного оратора за другим, призывавших освободить Эдгардо. В Нью-Йорке антикатолическая риторика звучала более приглушенно, чем в Бостоне. Оратор, которого публика слушала с особенным воодушевлением, — популярный еврейский юморист Рафаэль де Кордова — задавался непочтительными вопросами: неужели в самом деле еврейского младенца, которого тайком крестила нянька, можно считать настоящим католиком? Ну а что, если (развивал он свою мысль) банда евреев, вооруженных бритвой, прокрадется в Ватикан, схватит папу и, удерживая его протестующее святейшество силой, сделает ему обрезание? «Что же тогда, — спрашивал де Кордова под одобрительные смешки слушателей, — можно ли после этого считать папу иудеем? Почему же тогда кто-то решил, что можно считать ребенка христианином только потому, что кто-то брызнул на него водой?»[172]

Собрания и митинги не прекращались. В январе в Сан-Франциско больше трех тысяч человек сошлись послушать выступления видных протестантских священников, разных других лидеров христианских общин, а также самих еврейских организаторов. Большинство ораторов занимало уважительную позицию по отношению к католицизму, а некоторые даже выказывали почтение к самому папе. Зато другие называли дело Мортары лишь последним пунктом в долгом перечне возмутительных беззаконий, совершенных церковью, которая представляет угрозу для всего остального мира. Ф. П. Трейси, один из протестантских ораторов, вспоминал свое посещение Рима в 1847 году. По его словам, он видел тогда кардинала Антонелли, сидевшего рядом с Пием IX (что кажется маловероятным, так как Антонелли в ту пору еще не был государственным секретарем). «Словно Мефистофель, холодный и бесстрастный» Антонелли (громогласно рассказывал Трейси) нашептывал какие-то указания на ухо уступчивому папе «и менял по своему усмотрению нрав человека, который, имея другого советника, мог бы оказаться добрым и патриархальным правителем». Трейси предостерегал слушателей, убеждая их взять все в свои руки, потому что ждать от Ватикана порядочности не приходится: «Папа охотно крестил бы нас всех, если бы это было в его власти»[173].

Дело Мортары приобрело скандальную известность не только среди евреев. В одном только декабре 1858 года в New York Times появилось более 20 статей на эту тему; Baltimore American с октября 1858 года по январь следующего года опубликовал 31 большую статью, посвященную Мортаре; Milwaukee Sentinel в ноябре и декабре 1858 года напечатал 23 материала. В начале марта 1859 года, когда интерес публики к этому делу в Европе уже улегся, New York Herald, напротив, заявил, что в Америке он достиг «колоссального масштаба»[174].

Разминая еще не окрепшие политические мускулы и следуя примеру европейских собратьев, возмущенные американские евреи попытались добиться от своего правительства, чтобы оно осудило похищение Эдгардо и направило Ватикану официальный протест. Но не добились ничего. В ответ на целый поток писем американский государственный секретарь сказал, что правительство придерживается политики невмешательства во внутренние дела других стран. Наконец, сам президент США Джеймс Бьюкенен счел необходимым лично ответить на все эти прошения и 4 января 1859 года написал представителю нью-йоркской еврейской общины: «Я давно уже убежден в том, что наше правительство не имеет ни права, ни обязанности выступать в роли нравственного цензора, осуждая поведение других независимых правительств и публично порицая их за поступки, которые мы сами можем считать проявлением деспотизма и несправедливости по отношению к их собственным гражданам или подданным»[175].

Для Бьюкенена это дело было чрезвычайно деликатным, причем недовольство евреев его тревожило в последнюю очередь. США стояли на пороге гражданской войны из-за рабства, и аболиционисты призывали все просвещенные державы Европы присоединиться к их кампании за его отмену. Президенту совсем не хотелось встревать в эту историю с итальянским евреем, чтобы не подавать примера, который впоследствии могут использовать против него самого. Да и его собственная нравственная позиция не выглядела слишком крепкой. Как мог он сам выступать с осуждением чужого правительства, которое позволяло силой разлучать ребенка с родителями, если то же самое постоянно происходило в рабовладельческих штатах его собственной страны? А пока президент вилял, аболиционистские газеты, сами того не желая, становились союзницами американской католической прессы: и те и другие, преследуя собственные цели, нападали на лицемерное (по их утверждениям) движение за освобождение еврейского мальчика.

Католики, отстаивавшие правоту церкви, публиковали собственные версии событий, вторя католической прессе в Европе. Один памфлет, вышедший в Нью-Йорке в ноябре 1858 года под псевдонимом «Честная Игра», типичным для изданий подобного рода, называл «дело о так называемом похищении Мортары» «неожиданным подарком врагам Божией церкви». Возложив всю вину на Момоло Мортару — ведь он сам нарушил закон Папского государства, запрещавший евреям держать христианскую прислугу, — автор памфлета заявлял, что никто, даже сам папа римский, не в силах «„раскрестить“ ребенка, который уже стал христианином». Немыслимо было, чтобы христианское правительство «позволило воспитывать юного христианина как еврея», а еще здесь затрагивался другой важный вопрос — вопрос религиозной свободы. Речь шла о «свободе ребенка, который не хотел, чтобы ему насильно навязывали еврейство, тогда как он уже выбрал христианство». Эдгардо (в памфлете говорилось, будто ему одиннадцать лет, а не семь) умолял, чтобы его оставили в новой вере: «Выдать его родителям было бы неслыханной подлостью. А поднимать крик, требуя его выдачи, значит поносить саму церковь. Это позор для всего христианского мира». В завершение автор, назвавшийся Честной Игрой, помпезно изрекал: «Защита, какую предоставил его святейшество этому ребенку, чтобы оградить его от всех проявлений яростного фанатизма еретиков и ханжей, — это благороднейшее нравственное зрелище, какого мир не видел уже много веков»[176].

По мере того как протесты по обе стороны Атлантики набирали силу, обеспокоенные церковные деятели спешно готовились к обороне. Для иерархов оскорбления, сыпавшиеся на церковь, были лишь очередным звеном в длинной цепи антикатолических выпадов. На протяжении всей своей истории церковь обращалась с евреями точно так же, как она поступила в случае с Мортарой, и никто, кроме горстки коленопреклоненных испуганных евреев, об этом даже не заикался. Когда речь заходила о церковных догмах, так оно и должно было быть. Но теперь, когда Европу захлестывали волны секуляризма, безбожия и материализма, уважение к слову Божьему и к его орудию на земле стремительно падало. Правда, церкви приходилось так или иначе воевать со своими противниками еще с эпохи Реформации, когда ее авторитет впервые оказался оспорен. Но в самой цитадели мирового католицизма, в священном Папском государстве, еще не видели подобного кощунства. Казалось просто немыслимым, что какой-то сброд разномастных раскольников и безбожников смеет покушаться на духовный авторитет папы римского.

Баталии, разгоревшиеся вокруг юного Мортары, совпали по времени с борьбой внутри самой церкви по вопросу о том, вся ли власть должна исходить от папы. В последние десятилетия XVIII века папский авторитет достиг минимума (если говорить о Новом времени). Светские правители завидовали автономии церкви и всеми силами старались не допускать, чтобы дела в их стране решала иноземная держава — а именно папа и его представители. К стремлению самодержцев править абсолютно и безраздельно примешивались зародившиеся в эпоху Просвещения идеи, призывавшие лишить церковь особых привилегий. Самым яростным нападкам подвергся иезуитский орден — воплощение церкви как иностранной державы. Именно иезуиты отстаивали идеологию, согласно которой желания светских правителей должны подчиняться слову Божию, толковать которое может лишь Рим. В 1759 году иезуитов изгнали из Португалии, в 1764-м — из Франции, в 1767-м — из Испании, а год спустя — из Неаполя. Антииезуитские протесты сделались такими масштабными и громкими, что в 1773 году папа Климент XIV вовсе отменил иезуитский орден. В Вене в 1762 году постановили, что перед обнародованием папские энциклики должен одобрять правитель из династии Габсбургов. В следующие десятилетия по всей Европе светские правители вырвали контроль над цензурой из рук инквизиции и запретили представителям церкви подвергать своих подданных пыткам. Государство желало само обладать монополией на арест и пытки своих подданных.

Взойдя на австрийский трон в 1780 году, Иосиф II расторг действовавший конкордат и рьяно взялся за ограничение прав церкви: он стремился создать современное светское государство. Освобождение церкви от налогов было упразднено, деятельность Священной канцелярии инквизиции подавлена, и новую силу обрела политика закрытия монастырей. В большинстве стран, где жили католики, сходные нападки на церковную власть заставляли иерархов занимать оборонительную позицию, и престиж папства только страдал.

Наполеоновские завоевания в Европе и последующие годы французского правления ускорили падение престижа и могущества централизованной церкви. Но после краха Наполеона позиция большинства европейских правителей изменилась. Если в интеллектуальных кругах уже распространились просветительские идеи равенства, то преобладавшее среди властителей и элиты, на которую те опирались, враждебное отношение к Просвещению и к концепции общества, основанного на верховенстве разума, привело к укреплению церковного авторитета. Как писал историк Стюарт Вулф, «единственная надежда заключалась в том, чтобы вернуться к прежнему, неиспорченному обществу, где порядок и иерархия пользовались уважением, и к теократическим основам монархии, освященным непогрешимым папой или божественными откровениями»[177]. В результате в церкви вновь увидели оплот светской власти. По всей Европе воскресили иезуитский орден, и обрели новую жизнь различные народные формы благочестия — среди прочих культ «явлений» и почитание Девы Марии. В итоге были заключены новые конкордаты (частью этого процесса и была работа Вьяле-Прела в должности папского нунция в Вене), вновь скрепившие гармоничный союз церкви и государства.

Автономия церквей в разных государствах, за которую в прошлом ратовали не только светские правители, не желавшие, чтобы их контролировали из Рима, но и большинство католического населения и духовенства во Франции, Австрии и других странах, в этот период реставрации все чаще оспаривалась из-за роста «ультрамонтанства». Ультрамонтаны заявляли, что местные церкви во всем мире должны находиться под строгим контролем Святейшего престола. Они стремились поднять престиж и укрепить могущество папы, а также выступали за верховенство церковного права над светским. Отстаивая такие цели, они сражались не только с либеральным движением в целом, но и с противниками внутри церкви, которые, по мнению ультрамонтанов, прониклись ядовитыми идеями Просвещения, противоречащими задачам церкви.

Отказ папы возвращать Эдгардо в семью стал для ультрамонтанов «священным поводом»: ведь это дело затрагивало престиж и авторитет папской власти, а также вопрос о верховенстве божественного закона над современными идеями прав человека и религиозного равноправия. Эта кампания вылилась в разные формы. Дипломатические шаги находились в ведении кардинала Антонелли, но контрнаступление, призванное обрабатывать мозги населения в целом, было возложено на обширную европейскую сеть католических газет. Среди них два издания играли особенно важную роль: иезуитская Civiltà Cattolica (ее консультировал лично папа, и она считалась его рупором) и брюзгливый L’univers, издававшийся самым радикальным ультрамонтаном — французом Луи Вёйо.

Одним из первых католических изданий, откликнувшихся на дело Мортары за пределами Италии, стала бельгийская газета Journal de Bruxelles. Материал, опубликованный на ее страницах 18 сентября, очень показателен — и не только тем, как он обозначил первые рубежи церковной обороны, но и откровенными попытками приукрасить церковную пропаганду.

Если верить бельгийской газете, все произошло отнюдь не скоропалительно: решение забрать Эдгардо у родителей было принято лишь после того, как слухи о крещении мальчика расползлись по всей Болонье. Все в городе уже давно знали об этом крещении, так что архиепископу, кардиналу Вьяле-Прела, не оставалось ничего другого, кроме как распорядиться о соблюдении основного канонического права, «иначе он рисковал серьезно опозориться в глазах католиков». Не желавший применять силу, однако принципиальный архиепископ, оказавшись в непростом положении, много раз предлагал Момоло Мортаре возможность сохранить сына: для этого требовалось лишь пообещать, что мальчика будут воспитывать как христианина. «После многократных отказов Мортары архиепископ Болонский просто выполнил свой долг», — сообщала газета. Мальчика отвезли в римский Дом катехуменов, но его отца немедленно пригласили поехать следом и своими глазами убедиться, «что его сына не изолируют, не заставляют порывать узы родства и даже не принуждают исповедовать новую веру ни телесными, ни моральными средствами давления». Нет, мальчика просто поселили в довольно уютной комнате, чтобы он мог получать «религиозное воспитание и образование, благодаря которому он при желании мог бы сподобиться благодати крещения, так как, разумеется, если бы он продолжал жить с семьей в Болонье, он никогда бы даже не узнал, в чем суть того таинства, что сделало его чадом Господа и церкви». И действительно, рассказывала далее Journal de Bruxelles, недавно отец мальчика посещал его в Риме и «сам убедился в том, что его сын, ничуть не понуждаемый внешними и деспотическими силами к восприятию дарованной ему благодати, повинуется правилам своей новой веры с самой восхитительной непосредственностью»[178].

Утверждение о том, будто родители Эдгардо, видя, как доволен их мальчик и как хорошо о нем заботятся в Доме катехуменов, сами обрадовались тому, что он там остается, подхватила L’armonia della religione colla civiltà. Эта газета, издававшаяся в Турине священником Джакомо Марготти, боролась за дело ультрамонтанов на вражеской территории — в самом сердце Сардинского королевства. Яростная полемика, с которой Марготти обрушивался на либеральное государство и либеральное крыло церкви, оборачивалась не только частыми визитами правительственных цензоров, время от времени закрывавших его газету: за два года до дела Мортары на священника было совершено покушение, и он чудом остался жив. Страсти кипели по обе стороны фронта.

Первую статью о деле Мортары L’armonia опубликовала 17 августа 1858 года, а к концу года успела напечатать еще пару десятков[179]. В материале, увидевшем свет 17 октября, газета сообщала такие новости о семье Эдгардо: «Никто не выказывает ни малейшего недовольства. Теперь уже и сами родители юного Мортары рады тому, что его воспитывают в Доме катехуменов»[180].

Но ни одно из этих изданий не имело такого огромного влияния, как Civiltà Cattolica. В августе, когда только начали разгораться споры, и сторонники, и противники церкви принялись заглядывать в этот журнал, чтобы понять, когда же Ватикан огласит свою позицию и публично ответит растущему полчищу критиков. За иезуитским журналом так прочно закрепилась репутация рупора Святейшего престола, что, как позднее рассказывал Момоло, он сам окончательно понял, что папа решил не отпускать Эдгардо, лишь после того, как прочел первую статью на эту тему, напечатанную в Civiltà Cattolica 30 октября[181].

Та статья, как мы уже видели, опиралась в своих доводах на рассказ о чудесном превращении, совершившемся с самим Эдгардо, и, как следствие, о его желании остаться там, куда его привезли, а вовсе не возвращаться к родителям. Но приводились там и другие доводы.

Автор статьи, выдержки из которой затем перепечатывали католические газеты по всей Европе, уверял своих читателей-католиков, что чрезвычайно важный вопрос о том, действительно ли мальчик подвергся крещению, был подробнейшим образом исследован. Понятно, что адвокаты семьи Мортара уделили большое внимание этому, бесспорно, главнейшему вопросу и даже предоставили клятвенно заверенные показания самых разных людей, призванные оспорить рассказ служанки. Но, докладывал журнал, для того чтобы крещение имело силу, требуется всего один свидетель, а эта свидетельница, то есть сама Анна Моризи, не отказывалась от своих слов. Широко распространившиеся в антиклерикальной прессе слухи о том, что никакого крещения не было, просто нелепы: не странно ли, вопрошал автор, что кто-то считает досужих сплетников из Франции и Германии более осведомленными, чем представителей церковной власти в Болонье и Риме, где проводилось официальное расследование? Родители мальчика раздобыли заключение врача о том, что тогдашняя болезнь нисколько не угрожала жизни ребенка. Но такое утверждение само по себе подозрительно, ведь спустя шесть лет у врача могли сохраниться лишь смутные воспоминания о подобных вещах, — и не имеет особого веса. Даже если ребенку не грозила смертельная опасность, его все равно крестили, а значит, он стал христианином.

Как только следствие установило, что Эдгардо был крещен, церкви ничего более не оставалось, как принять те меры, которые она и приняла. И в этом вся суть дела. «Хотя безбожники-вольтерьянцы и евреи заявляют, будто возмущены и поражены случившимся, истинному христианину не дозволено и тени сомнения. Ибо если над этим семилетним ребенком уже совершено крещение, то вместо вопроса о том, можно ли оставить его с отцом-евреем, следует задавать совсем иной вопрос: кем должен стать тот, кого крестили, — христианином или же иудеем? Ибо в итоге человек становится тем, кем делает его воспитание»[182].

Поднимая другую тему, которая затем будет всплывать в сотнях католических статей по поводу дела Мортары, иезуитская газета спрашивала: чья вина в том, что у семьи Мортара забрали сына? И сам же отвечал: их собственная, потому что вся эта история не произошла бы, если бы они подчинялись закону страны, где жили, ибо этот закон, во избежание подобных неприятных ситуаций, запрещал евреям нанимать христианскую прислугу. Как жители Папской области, евреи вроде Мортара молча принимали законы приютившего их государства. Если же эти законы казались им чересчур обременительными, «они были вольны переехать в другое место». Церковь особенно раздражало то, что евреи обвиняют в случившемся ее, хотя в первую очередь сами виноваты в нарушении закона. «Если они и их единоверцы желают оставаться здесь, то напрасно они думают, будто кто-то станет менять существующие законы в угоду иудейскому племени»[183].

Отвечая же на вопросы о том, почему дело Мортары наделало только шума в прессе по всей Европе и почему церковь сделалась предметом стольких яростных нападок, Civiltà Cattolica давала такое объяснение: всем заправляют евреи. Поскольку представители колена Иаковлева, по словам автора журнала, «чрезвычайно разбогатели в сегодняшней Европе и, по сути, завладели большинством самых влиятельных газет вольнодумного толка в Германии, Бельгии и Франции, то неудивительно, что все эти газеты сообща встали на их защиту, тем более что заодно представился случай напасть на папу римского и его правительство»[184].

До римской еврейской общины дошли сведения, что Civiltà Cattolica собирается опубликовать важное заявление по поводу дела Мортары, а потому секретарь Скаццоккьо и глава общины Самуэле Алатри направили письмо отцу Карло Курчи, иезуиту, основавшему и редактировавшему этот журнал, с просьбой о вынесении благоприятного заключения. 30 октября, в тот же день, когда поступил в печать его роковой номер, отец Курчи коротко ответил, что «мы желаем лишь истины и справедливости», и приложил к этой записке заявление по делу Мортары. «Если же Вы и достопочтенный синьор Алатри и не перемените своего мнения по данному вопросу, — писал Курчи, — это не помешает мне выразить искреннее уважение к вам обоим».

Когда они получили это письмо, Скаццоккьо немедленно составил новое прошение, адресованное издателю-иезуиту, и сопроводил его различными иллюстративными документами. Ответ Курчи, написанный 1 ноября, дает хорошее представление об образе мыслей одного из наиболее влиятельных защитников папы. «Благодарю вас за любезно присланные новые разъяснения, касающиеся известного дела», — писал он, но затем добавлял, что они нисколько не изменили его мнения, с которым можно ознакомиться в ближайшем выпуске журнала, в настоящее время находящемся в печати. «Вам и вашим собратьям эта статья может показаться чересчур суровой», — продолжал он, но выражал надежду, что они войдут в его положение. Он ведь вынужден откликаться «на самые свирепые выпады против католической церкви и ее августейшего главы, которые были сделаны в многочисленных европейских газетах в связи с известным делом»[185].

Между тем в Болонье L’osservatore bolognese в течение одного месяца выпустила целых три статьи, посвященные делу Мортара. Последняя из них, вышедшая в конце октября, начиналась с ответа на недавние нападки со стороны парижской газеты Journal des Débats. Болонская католическая газета опровергала опубликованное в Journal сообщение о раздуваемых церковью антисемитских настроениях в городе. Среди прочих эпизодов французская газета упоминала о еженедельном кукольном представлении на главной площади Болоньи, где марионеток постоянно заставляют «выкрикивать слова ненависти в адрес евреев».

Наряду с двумя другими французскими газетами Journal des Débats досталась своя порция хулы за неизменную враждебность по отношению к папе и его власти. L’osservatore bolognese заявляла, что «хормейстеры современного рационализма» — это всего-навсего шайка лицемеров, которые отворачиваются от фактов, чтобы вести свою «предательскую и неумолимую войну против правды и против католичества». Они просто используют имя Мортары в своих циничных целях: «Вот они, эти филантропы, эти гуманисты, которые без зазрения совести эксплуатируют страхи матери и целого семейства только для того, чтобы лишний раз кольнуть ту самую церковь, чьими преданными и почтительными сынами они с таким лицемерием себя именуют».

По мнению болонской католической газеты, здесь не было места ни для споров, ни для критики. Важно было просто знать факты и помнить о богоданных законах церкви, о законах религии. Мальчика крестили — и «мы надеемся, никто не захочет отрицать того, что крещеный человек становится христианином». Конечно, для бедной матери разлука с ребенком обернулась большим огорчением, но ведь было сделано все, чтобы такой шаг оказался как можно менее болезненным. Далее в L’osservatore bolognese сообщались «волнующие подробности» той поездки, ставшие известными газете, и излагалась очередная версия истории про чудесное обращение в пути. Рассказ этот заканчивался так: «Из писем из Рима мы узнаем, что сейчас, как и всегда, мальчик чрезвычайно доволен своим положением и выказывает живой ум, большое послушание и мягкий нрав». Единственное, что омрачает его счастье, — это «мысль о том, что его родители, его братья и сестры по-прежнему остаются иудеями». «Но я буду молиться Богу, — будто бы говорил мальчик, — чтобы он пролил на них свет своей благодати и они тоже сделались христианами»[186].

Тем временем другой болонский еженедельник, близкий к церкви, Il vero amico, повторял довод о том, что Момоло и Марианна возмущаются тем, что у них отобрали сына, лишь потому, что теперь один из «их отпрысков перейдет из иудаизма в истинную человечную религию Христа». Еще эта газета утверждала — затрагивая другую тему, уже поднятую в Civiltà Cattolica, — что если журналисты во Франции, Германии и Англии «повышают голос на папу, обвиняя его в несправедливости, похищении и тирании», то это не должно никого удивлять: «ведь сегодня очень многие европейские газеты находятся в руках евреев»[187].

В итальянской католической прессе появилась целая лавина статей, защищавших папу и поносивших врагов церкви, каковых уличали в незнании (вероятно, добровольном) учения Христа и требований религии. Эти обвинения опирались на такое религиозное представление о евреях, в свете которого любые нападки на Святейший престол и попытки заступиться за еврейскую семью выглядели особенно вредоносными и богомерзкими. Преимущества, которые получал мальчик, превратившись из иудея в католика, казались столь очевидными, а желание любого христианина вернуть его родителям-евреям — столь нелепым, что журналисты едва могли подобрать слова от возмущения.

Хорошим примером служит генуэзская ежедневная газета Il Cattolico, статьи для которой писали в основном священники, истово защищавшие мирскую власть папы. Как и L’armonia della religione colla civiltà, Il Cattolico мужественно сражалась в логове врага: ведь Генуя входила в Сардинское королевство. Начиная с первого материала о деле Мортары, напечатанного в августе, и до конца 1858 года Il Cattolico посвятила полемике по этому вопросу больше двух десятков статей.

Весьма типична публикация, появившаяся в генуэзской газете в начале декабря. Корреспондент указывал на то, что папа, удерживая Эдгардо, не только помогает спасти душу мальчика, но и заботится о его материальных интересах. Завершив образование, которое полностью оплатит церковь, мальчик может рассчитывать на любую из профессий и почетных должностей, доступных в Папской области, тогда как, оставаясь иудеем, Эдгардо был бы лишен такой возможности. Далее в статье говорилось:

Авторам Il Cattolico было совершенно ясно, что все это заламывание рук по поводу несправедливости, учиненной по отношению к мальчику, служит просто дымовой завесой, за которой скрываются истинные причины протестов. Как можно принимать всерьез все эти вопли подстрекателей, если вспомнить о том, что они заступаются за злосчастных евреев? «Вольнодумцы поднимают вой до небес и твердят, напуская на себя важность, будто все европейские державы шлют папе суровые письма с протестами, требуя, чтобы он вернул юного Мортару родителям». Все это, наверное, просто розыгрыш: «Задумайтесь, люди! Чтобы европейские державы вдруг так озаботились судьбой еврея, который для них никто, жалкая песчинка! Все это просто сказки, что рассказывают детишкам зимним вечером у очага! Однако такие небылицы нередко пытаются выдать за непреложную истину»[188].

Евреи пребывают за чертой цивилизации, потому что цивилизация покоится на христианстве. Оставаясь чужаками, они представляют опасность, так как не чувствуют себя связанными теми законами нравственности, которыми руководствуются христиане. Они не чувствуют обязательств ни перед кем, кроме собратьев-евреев, и не выказывают жалости к своим жертвам-христианам.

Обвинения в ритуальных убийствах в каком-то смысле емко характеризовали представления католиков о евреях. В январе 1859 года Il Cattolico поместила статью под заголовком «Чудовищное убийство ребенка», где без тени сомнения проводил связь между протестами, вызванными делом Мортары, и своим решением поместить пугающий репортаж о новом ужасающем примере еврейского злодейства. Материал в генуэзской газете начинался так:

Согласно этому рассказу, однажды в начале августа женщина из Фокшан отправилась в путь вместе с четырехлетним сыном. Когда они дошли до границы с Молдавией, она заметила, что ребенок очень устал, и велела ему возвращаться домой, а сама пересекла границу и пошла дальше. Вернулась она уже в темноте, но нигде не нашла своего малыша. Она встревожилась и испугалась, рассказала обо всем мужу, и они вдвоем начали поиски. Мальчика нигде не было. Тогда они обратились в полицию. Целых пять дней мальчика искали, но не могли найти.

Рядом с тем местом, где мать пересекала границу, стояла корчма, принадлежавшая еврею. Родители заподозрили, что именно он схватил ребенка, чтобы раздобыть немного христианской крови для приготовления мацы — пресного хлеба, который евреи пекут на свою Пасху. (Кровавый навет, будто евреи замешивают мацу на христианской крови, насчитывал уже много веков, как и связанное с ним распространенное суеверие, будто иудаизм требует ритуального убийства христиан[189]. Если отвлечься от чудовищной нелепости самого навета в целом, в данном случае обвинителей, похоже, нисколько не смущало то обстоятельство, что Песах празднуется весной, а не в августе.) Корчмарь уверял, что в глаза не видел никакого мальчика, и поначалу не удавалось найти доказательства того, что он лжет. Но наконец полиция разыскала улики. Собаки-ищейки принялись разрывать землю неподалеку от корчмы и вскоре откопали окровавленный труп мальчика. Он был чудовищно изувечен. «На тельце маленького мученика насчитали больше 120 ран, а еще увидели, что в голову ему впились колючки, а под ногти загнаны тростинки». Поскольку кровь была еще свежей, полиция установила, что мальчика истязали целых пять дней. Знаки говорили сами за себя: «Муки, которым его подвергли, так походили на страсти Господа нашего, что не оставалось ни малейших сомнений относительно намерений убийцы или убийц».

Когда разлетелось известие о совершившемся, жители Фокшан разгневались и решили устроить погром. Разъяренная толпа врывалась в дома евреев, желая раз и навсегда избавиться от зла, поселившегося в их городе. «Во время этого погрома было убито от 15 до 20 евреев, и лишь благодаря вмешательству властей расправа не зашла дальше». Полиция арестовала тех евреев, которые внушали наибольшее подозрение, и начала расследование. Однако евреи позаботились о том, чтобы против них никто не давал показаний: «Все евреи встали на сторону своих единоверцев. Через несколько дней они собрали 600 тысяч франков, которые пошли на подкуп свидетелей и заметание подозрительных следов. Иудейское золото возымело ожидаемое действие: следователи объявили, что доказательств недостаточно». Задержанных евреев отпустили[190].

Эту же историю очень похоже пересказывали католические газеты по всей Европе, в том числе и L’Univers во Франции. Два месяца спустя главный редактор французского издания Archives Israélites опубликовал ответ. Да, это правда, писал он, что в молдавском городке был жестоко убит маленький мальчик. Правда и то, что местное население, распаленное рассказами о том, что его истязали и убили евреи, которым нужна была его кровь, устроило погром, разграбило еврейские дома в Фокшанах и убило нескольких евреев до запоздалого приезда полиции. Однако есть кое-что, о чем L’Univers и другие газеты предпочли умолчать: а именно, следователи установили, что мальчика убил его собственный дядя, который в настоящее время ожидает суда в Бухаресте[191].

Мнения, будто евреи регулярно отлавливают христианских детей, чтобы выкачивать из них кровь, широко бытовали в Италии того времени, и хотя немногочисленная либеральная элита такие суеверия отвергала, в народе они пустили крепкие корни, тем более что их старательно взращивали приходские священники, великопостные проповеди и католическая пресса. Например, за два года до того, как Эдгардо увезли из Болоньи, в небольшом городе на северо-востоке Италии арестовали одного купца-еврея. Его обвиняли в том, будто он похитил 23-летнюю служанку-христианку и выкачал из нее много крови с ритуальной целью. Женщина чудом выжила и рассказала о совершенном преступлении в самых жутких подробностях. Поразительное сходство между рассказанной ею историей и народными преданиями о Дракуле и прочих вампирах, ходившими в Европе конца XIX века, неизбежно ставит перед нами вопрос: а не связаны ли между собой два этих мифа? В данном случае суд над евреем выяснил, что молодая женщина — в чьей голове, несомненно, перепутались обе легенды — просто сочинила эту чудовищную историю, чтобы отвести подозрения от себя: оказалось, что она ограбила дом хозяев и сбежала с добычей[192].

Церковь продолжала носиться с обвинениями в ритуальных убийствах еще очень долго, спустя годы после дела Мортары. Например, через 35 лет после того, как Civiltà Cattolica опубликовала авторитетное оправдание действий церкви в отношении Эдгардо, журнал вернулся к кровавой теме, поместив целую серию статей о евреях. «Нет нужды тратить понапрасну время и слова, рассказывая то, о чем все и так знают, — а именно, что евреи всегда разоряли и грабили христиан. Нет, мы собираемся доказать то, о чем многие люди не знают вовсе, а другие не верят или даже тщатся опровергнуть. Речь идет о кровавых таинствах». Далее иезуитский журнал, вдаваясь в кровавые подробности, попытался предъявить неопровержимые доказательства того, что для евреев всегда было обычным делом хватать ничего не подозревающих христиан и выпускать из них кровь[193].

В заключительные годы XIX века церковь по-прежнему приравнивала кампанию против евреев к своей борьбе с либерализмом. Идеология либералов — в частности, защита евреев как людей, заслуживающих равноправия, и, хуже того, их доктрина, гласившая, что государство не должно признавать верховенства одной религии над другой, — напрямую противоречила церковным догмам.

В статье 1886 года под заголовком «О преследовании христианства евреями» Civiltà Cattolica в очередной раз подняла эту тему в своей характерной манере. Авторы журнала бросились доказывать, что «христиане никогда не преследовали евреев, как лживо утверждают сами евреи и переметнувшиеся на их сторону либералы и масоны, а вот евреи, напротив, всегда преследовали христиан»[194]. Спустя несколько лет иезуитский журнал продолжал отстаивать правоту церкви, которая относится к евреям как к народу, нуждающемуся в строгом надзоре и ограничениях. «Каковы последствия эмансипации, которую евреи получили в других странах? Два последствия весьма очевидны, ощутимы и прискорбны: это беспощадная, безжалостная война, объявленная христианской религии, и особенно католицизму, а еще разнузданная наглость в ростовщичестве, монополиях и всевозможных грабежах и кражах, призванных нанести урон тем самым народам, которые даровали евреям гражданские свободы». Civiltà Cattolica рисовала евреев в самом неприглядном свете: «Для иудеев такие понятия, как братство и мир, всегда были и остаются лишь предлогами, прикрываясь которыми они готовятся осуществить давнюю мечту и создать свое Мессианское царство, напророченное в Талмуде. А для достижения этой цели им желательно истребить христианство или хотя бы ослабить христианские народы»[195].

Чтобы понять католическую реакцию на критику в адрес церкви, удерживающей Эдгардо Мортару, следует помнить именно о таком фундаментальном отношении к евреям и о том, что его корни уходят глубоко в христианское богословие. Когда в августе 1858 года L’armonia напечатала свою первую статью, посвященную этой полемике, автор не только попытался увязать эти протесты с деятельностью антирелигиозных революционеров-бомбометателей — отсюда и сам заголовок статьи, «Еврей из Болоньи и бомбы Джузеппе Мадзини», — но и ввернуть идею, что именно евреи всегда преследовали христиан, а вовсе не наоборот. «Чрезвычайно нелепо наблюдать, как итальянское и католическое правительство [Сардинское королевство] принимает сторону еврея против правительства главы церкви, тогда как, напротив, ему следовало бы просить иностранные державы о помощи против злокозненной секты, которая, пытаясь низвергнуть чужие правительства, к тому же постоянно подрывает и то правительство, что ее же терпит и питает!»[196]

Спустя шесть недель туринский католический еженедельник, вернувшись к дискуссии вокруг дела Мортары, снова принялся отстаивать позиции церкви, утверждая, что с древнейших времен до сегодняшнего дня папы всегда делали все, что могли, для защиты евреев. Однако, указывал автор, «мы не должны забывать о тех злодеяниях и низостях, которые издавна пятнают репутацию евреев, и о тех беспорядках, на которые не раз толкала их ненависть к христианству, горящая в их душах»[197].

К тому времени, когда Эдгардо увезли в Рим, эти церковные воззрения на евреев, насчитывавшие уже много веков, хотя и продолжали сохранять влияние, все же не вполне устояли под натиском новых идей, захлестнувших Европу. Одним из признаков наметившихся изменений стали, конечно же, реформы самого Пия IX в начале его понтификата, ослабившие запреты и ограничения, издавна налагавшиеся на римских евреев. Но в 1858 году церковные лидеры уже воспринимали приверженность традиционным взглядам на евреев как неотъемлемую часть той общей борьбы, которую церкви приходилось вести против либеральной и революционной угрозы. Евреи, как сравнительно малочисленная группа, сделались главным элементом идеологического фундамента, на котором зиждилось Папское государство: жизненно важно было отстаивать верховенство церкви и развенчивать всякую идеологию, провозглашавшую равноправие всех религий и потому требовавшую отделения церкви от государства.

Антонио Грамши, не питавший симпатии к церкви, сидя в 1930-х годах в фашистских застенках, размышлял о том, как церковь эксплуатировала еврейскую тему в своей борьбе с либеральной угрозой. Он вспоминал, что в 1848 году, когда один еврей, участвовавший в туринских протестах, вернулся в свой родной город, тамошние реакционеры распустили слух, будто он убил христианского ребенка с ритуальной целью, и подговорили крестьян из окрестных сел устроить погром в маленьком гетто того городка. Грамши заключал: «Реакционерам и духовенству было выгодно внушать простому народу мысль, будто либеральные новшества 1848 года — просто еврейские происки». К такому наблюдению итальянский коммунист, сидевший в тюрьме, приписал: «Мне нужно восстановить историю юного Мортары, которая отозвалась таким громким эхом в антиклерикальной полемике»[198].

Если кто-то из церковнослужителей в Италии и считал, что, захватив Эдгардо и удерживая его в Доме катехуменов, церковь поступила неправильно, то они держали такое мнение при себе. Католическая пресса единодушно выражала поддержку позиции Ватикана и немилосердно нападала на всех, кто осмеливался ее критиковать. Еще бы — пришла пора объединиться и встать за папу горой, а не выказывать перед врагом признаки слабости.

Зато в других странах католической Европы некоторые церковники все же подавали голоса протеста. Громче всех выражал протест малоизвестный французский священник, некий аббат Делакутюр. Его письма, обличавшие церковь за ее поступок, получили широкое распространение, появившись в европейской прессе. Сторонников папы приводили в ярость эти письма, так как их автор, сам священник, заявлял, что Ватикан нарушает основные принципы католицизма.

Послания Делакутюра, посвященные делу Мортары, были опубликованы по-французски в виде отдельной брошюры в конце 1858 года и вскоре переведены на итальянский. Аббат писал, что к открытым высказываниям его побудила наглость и самоуверенность, с какой защитники папского правления уверяют, будто ни один истинный католик не может придерживаться противоположной точки зрения. Но лично он не допустит, чтобы враги католической веры сочли, что те идеи, которыми паписты силятся оправдать «похищение» Эдгардо, действительно отражают суть католичества. Свою задачу он видит в доказательстве обратного, ибо, если позиции сторонников папы позволят возобладать, это будет иметь серьезные последствия для церкви. «Может ли что-либо выставить нашу религию, святую и благотворную, в столь ненавистном виде, — вопрошал Делакутюр, — в каком выставляет ее тот факт, о котором мы говорим?»[199]

Позиция Делакутюра — католическая, но явно испытавшая влияние идеалов Просвещения — основывалась на верховенстве естественного права. Естественное право проистекает из человеческой способности мыслить — способности, которую человечеству даровал Господь. А один из первейших постулатов естественного права, по словам аббата, гласит, что дитя принадлежит своим родителям. Естественное право — это свод законов, начертанных самим Богом, а потому это право стоит выше всех других человеческих законов и не подлежит отмене именем последних.

Аббат высказывал и другие опасения: он боялся потенциального вреда, который может нанести католической церкви занятая ею позиция по делу Мортары. Ведь если церковь объявляет о своем праве хватать крещеных еврейских детей на землях, где царит католичество, то не послужит ли это дурным примером? Что, если другие государства, где господствующее положение занимают другие религии, тоже вздумают обращать в иную веру собственных граждан-католиков? Что тогда ждет католиков, живущих в мусульманских странах, или среди «раскольников» в Греции, или среди лютеран в Швейцарии?[200]

Вышестоящие церковные чины втайне пытались — безуспешно — заставить Делакутюра замолчать. В письме от 19 декабря 1858 года Карло Саккони, папский нунций в Париже, сообщил кардиналу Антонелли тревожное известие о выходе брошюры Делакутюра: «Поскольку его письма, посвященные делу Мортары, перестали печатать в Journal des Débats в связи с тем, что правительство обязало прессу впредь молчать об этом вопросе и о любых других религиозных предметах спора, он прибег к другому средству и опубликовал свои тезисы в виде отдельной книжицы. Сегодня его брошюра поступила в продажу». К письму нунций прилагал экземпляр брошюры.

«Это сочинение Делакутюра, — докладывал нунций, — так же ошибочно, ущербно и безосновательно, как и его письма […] Но, — предупреждал он, — оно может произвести еще большее впечатление, нежели те письма, на людей малообразованных, на тех, кто нетверд в религиозных материях». Дальше затрагивался вопрос церковной дисциплины, потому что аббату уже запрещали впредь публиковать какие-либо соображения в связи с делом Мортары. «Выпустив эту брошюру, Делакутюр не только пренебрег особыми указаниями и предупреждениями, полученными от курии своего архиепископства […], но и проявил непочтение и явно нарушил распоряжение, сохраняющее силу […], — распоряжение, предписывавшее соблюдать законы церкви, согласно которым ни один представитель духовенства не может публиковать сочинение на религиозные темы, не предоставив его предварительно архиепископу для цензуры».

В завершение этого письма кардиналу Антонелли нунций выразил сомнение в том, что местные церковные власти «отважатся применить к нему суровые меры воздействия». По мнению нунция, парижские церковные власти отличались чрезмерной снисходительностью[201].

Если архиепископ Парижский не горел желанием налагать какие-либо санкции на мятежного аббата, то его вполне можно было простить за это. Почти двумя годами ранее его предшественник, монсеньор Сибур, подверг дисциплинарному взысканию священника, который в своих проповедях выступал против церковного учения (этот ренегат оспаривал доктрину непорочного зачатия Девы Марии). А 3 января 1857 года отец Верже, свято веривший в то, что Бог на его стороне, внезапно приблизился к архиепископу, когда тот проводил церемонию в парижской церкви, и всадил ему в сердце кинжал. Через несколько минут монсеньор Сибур скончался. Когда священника-убийцу допрашивали, тот объяснил, что выразил таким образом свое несогласие с решением архиепископа заткнуть ему рот, хотя, добавил преступник, в его действиях не было мотивов «личной вражды»[202].

В конце декабря пришел ответ от государственного секретаря. Поблагодарив нунция за присланный экземпляр «предосудительной брошюры», он призвал его к действиям. Антонелли, разделявший опасения Саккони, что парижские церковные иерархи окажутся склонны ко всепрощению, попросил его осторожно подтолкнуть местную курию в верном направлении. «Заставьте их осознать неподобающие и возмутительные последствия, какие обычно влекут за собой подобные проступки, если оставлять их безнаказанными»[203].

Едва ли кардинал Антонелли остался доволен тем ответом, который получил в следующем месяце. Должно быть, писал ему Саккони, вы уже с изумлением читали «письмо аббата Делакутюра от четвертого числа сего месяца к Union, перепечатанное седьмого числа в Presse и в других газетах». В своем письме аббат заявлял, «что указания, какие он получил от церковных властей касательно его публикаций о деле Мортары, не затрагивали существо дела, а касались исключительно вопроса, являются ли его публикации своевременными… Поощренный многозначительным, — и тут архиепископ Саккони подчеркнул слово „многозначительным“, — молчанием церковных властей, он даже осмелился прислать в Presse новое дерзостное письмо, датированное двенадцатым числом, которое было обнародовано семнадцатого числа»[204]. По-видимому, в конце концов церковным властям все-таки удалось усмирить мятежного священника, но лишь после того, как он успел нанести порядочный урон.

Однако, к счастью для государственного секретаря, голос аббата оставался гласом вопиющего в пустыне. В Италии у Делакутюра не нашлось среди клириков ни одного единомышленника.

Момоло Мортара и его окружение — как евреи, так и знакомые неевреи, от семейного врача Паскуале Сарагони до его приятеля, бывшего судьи Карло Маджи, — все в той или иной степени были порождены Просвещением. Влияние французов, которые оккупировали Эмилию и Романью почти на два десятилетия, оказалось очень стойким. Почти все люди круга Момоло и Марианны верили в силу разума, неизбежность прогресса и равенство всех граждан. А вот представления о том, что надлежащим основанием для власти является не разум и не согласие народа, а традиция, и что мир, как Божье творение, не должен меняться до Второго пришествия, и что неравенство людей предопределено самим Богом, — все эти представления были характерны для старого, архаичного мировоззрения, по сути являясь пережитками Средневековья.

В течение первых месяцев вынужденной разлуки с сыном, пока страницы европейской прессы пестрели гневными обличениями и встречными обвинениями, сам Момоло воздерживался от критических высказываний в адрес церкви, папы или государственного секретаря. Его цель была ясна, ясными оставались и методы ее достижения. Эдгардо освободят, если раздобыть убедительные доказательства того, что церковь совершила ошибку, забрав его сына. С самого начала кардинал Антонелли заверил Момоло, что любые свидетельства, которые тот предоставит, будут внимательно рассмотрены и что церковным деятелям самим важно удостовериться в том, что все совершается по справедливости. Момоло ободряла и сама мысль о том, что государственный секретарь лично принял его и побеседовал с ним весьма вежливо. В прошлом простой лавочник-еврей ни за что не удостоился бы столь любезного обращения.

Руководители римской еврейской общины подкрепляли такую точку зрения. Римское гетто оставалось островком, где господствовали давние традиции. Когда на кого-нибудь из евреев обрушивалась беда в результате действий церкви или представителей папской власти, еврейской общине следовало реагировать надлежащим образом: а именно, составлять официальное прошение об отмене или смягчении решения, а затем подавать его церковным властям. Прошение должно было отвечать определенным требованиям: в нем следовало выказывать почтение и смирение перед лицом грозного могущества церкви; ссылаться на церковное учение и освященные веками писания виднейших церковных авторитетов; рассматривать прецеденты церковных решений, подкреплявшие правомочность просьбы о снисхождении; указывать на те или иные стороны обсуждаемого дела, выставляющие его в наиболее благоприятном свете; провозглашать нерушимую верность евреев папскому правительству и, наконец, взывать к милосердию католической религии и сердечной доброте папы римского.

Именно в таком духе были выдержаны все петиции, составленные от имени Мортары, в том числе и самая важная из них, состоявшая из двух частей — Pro-memoria (Меморандум) и Syllabus (Краткое изложение дела). Это прошение было подано кардиналу Антонелли в начале сентября 1858 года и адресовано папе. За сопроводительным письмом, расточавшим похвалы папе, следовала Pro-memoria с перечислением фактов данного дела — фактов, которые, как надеялись Мортара и его союзники, ясно докажут, что, схватив Эдгардо, церковь допустила ошибку. В семистраничном разделе, написанном на латыни, приводились цитаты из трудов различных церковных авторитетов, служившие доводами в пользу освобождения мальчика. Затем Pro-memoria вновь переходила на итальянский язык, и в ней припоминались различные сходные случаи, когда церковь давала положительное решение, позволяя крещеным детям оставаться с родителями-иудеями. Прилагались три документа: свидетельство о рождении Эдгардо, составленное Паскуале Сарагони медицинское заключение, удостоверявшее, что болезнь Эдгардо не угрожала его жизни, и текст благоприятного решения, вынесенного церковью в 1639 году в случае насильственного крещения.

Pro-memoria предваряла основной документ, Syllabus — 50-страничный трактат на латыни с цитатами из церковных авторитетов, призванными доказать, что церковная догма предписывает вернуть мальчика семье. Это был тот самый документ, который болонские евреи готовили столь тщательно. По их мнению, чтобы убедить церковь отпустить Эдгардо, нужно было наглядно показать, что церковное право и прецеденты — на их стороне, а сделать это могли бы только люди, сведущие в церковном праве и истории церкви. Кто именно в итоге составил необходимый латинский документ, остается загадкой. В своей переписке Скаццоккьо с крайней осмотрительностью упоминает об этом эксперте, надежно утаивая его личность от глаз папских цензоров. Сам папа позднее высказывал предположение, что евреи, наверное, заручились помощью какого-нибудь священника-ренегата: кто бы еще так хорошо ориентировался в церковном праве и прецедентах и сумел написать текст на латыни?

Вполне вероятно, что евреям действительно удалось найти такого помощника, однако это далеко не единственное правдоподобное объяснение. В силу печальной необходимости итальянские евреи сами сделались большими знатоками канонического права в тех вопросах, которые касались их непосредственно, а в тех особых случаях, когда речь шла о насильственном крещении, еврейские общины регулярно обменивались документами. В результате архивы этих общин, раскиданных по всему полуострову, буквально ломились от обширных выписок из важных церковных источников права, а также от подробных описаний предыдущих случаев насильственного крещения, еврейских протестов и реакции церкви. Поэтому одним из первых действий, какие Скаццоккьо предпринял летом в интересах семьи Мортара, стало обращение к представителям главных еврейских общин на территории Папского государства: он попросил их порыться в архивах и прислать ему копии любых обнаруженных документов, относящихся к случаям принудительного крещения, так как они могут оказаться полезными при составлении Syllabus’а.

Syllabus начинался с перечисления судебных решений, вынесенных разными папами в пользу евреев, начиная с папы Климента III, правившего в XII веке. Далее приводились выдержки из высказываний различных других церковных авторитетов, живших в разных столетиях, а затем эти высказывания использовались как подтверждение того, что церковь издавна выступала против крещения маленьких детей без согласия их родителей, и что, следовательно, такое крещение не имеет силы, и что даже в тех случаях, когда суд признавал крещение еврейских детей действительным, существовало немало прецедентов, когда крещеных детей все же разрешали воспитывать их родителям[205].

Главным свидетелем в Syllabus’е выступал Фома Аквинский, который заявлял, что сын должен считаться частью своего отца и находиться под его властью. Святой Фома и напрямую затрагивал проблему насильственного крещения еврейских детей: по его словам, церковь всегда была против такой практики. Среди причин этого отрицательного отношения была опасность отступничества, так как крещенные в подобных обстоятельствах дети будут, естественно, сохранять привязанность к родителям, а значит, останутся верны иудаизму.

Но пусть нашлись доказательства того, что церковь традиционно выступала против таких насильственных крещений, — следует ли отсюда однозначный вывод, что никакой обряд крещения, совершенный над Эдгардо, не мог иметь силу? Здесь вопрос становился более сложным. Далее авторы Syllabus’а приводили различные аргументы, вначале напоминая о том, что насильственное крещение недействительно уже само по себе, а затем уже подводя церковные основания под мнение о том, что конкретные обстоятельства, в каких совершалось крещение Эдгардо, делают его недействительным. Для того чтобы крещение имело силу, утверждалось в Syllabus’e, крестимый человек должен дать согласие на крещение, должен желать его. Когда речь идет о несмышленом ребенке, такое согласие может дать только его родной отец. Если же отец не согласен, то это следует расценивать как несогласие самого ребенка. Цитаты из разных церковных авторитетов служили обоснованием утверждения, что даже если маленький ребенок находится на пороге смерти, то и в таком случае согласие его отца является непременным условием действительного крещения. А если Эдгардо не угрожала неминуемая кончина (как оно и было), то, утверждал далее Syllabus, каноническое право оговаривает, что действительное крещение над ним мог совершить только священник, потому что заменять священника кому-либо из мирян позволяется лишь в случае срочной необходимости крестить человека, находящегося при смерти.

Наконец, приводились различные случаи, когда еврейских детей крестили, но их родители отнюдь не теряли права их воспитывать. Упоминался целый ряд прецедентов, начиная с истории, случившейся в 1547 году, и заканчивая случаем, возможно имевшим наибольшую важность, потому что произошел он сравнительно недавно и тоже в Папской области. Дело касалось младенца, родившегося под Римом в 1840 году у французской еврейской пары по фамилии Монтель. Хотя девочку кто-то тайком крестил, родителям — после проведенного церковью расследования — разрешили оставить ее у себя.

Папу доводы, представленные евреями, не убедили. Сама мысль о том, что евреи осмелились толковать ему, папе, изречения отцов церкви и наставлять его в азах канонического права и церковных прецедентов, показалась ему глубоко оскорбительной. Он велел своим юрисконсультам подготовить ответ на петицию, причем такой ответ, который сокрушит все аргументы евреев и продемонстрирует, что церковный закон и — что еще важнее — слово самого Иисуса не позволяют ему отпустить Эдгардо.

Главная цель составленного по поручению папы церковного документа заключалась отнюдь не в том, чтобы предоставить семье Мортара и евреям Папского государства ответ на их петицию. Церковь не видела нужды утруждать себя подобными вещами. Однако, учитывая разгоравшуюся международную полемику и неприятные меры давления на папу, призванные склонить его к перемене мнения, кардинал Антонелли счел, что Святейшему престолу необходимо обосновать свою позицию. К тому же сам папа желал доказать ошибочность доводов тех, кто его критикует. По всей Европе друзья церкви осаждали Ватикан просьбами выпустить именно такой документ, который помог бы им вести более успешную оборону.

К середине октября был готов 34-страничный документ, озаглавленный Brevi cenni…, то есть «Краткие заметки и размышления о Pro-memoria и Syllabus, смиренно представленных на рассмотрение его святейшества папы Пия IX в связи с крещением, совершенным в Болонье над ребенком Эдгардо, сыном евреев Саломоне и Марианны Мортара». 23 октября кардинал Антонелли разослал этот документ с приложенными к нему копиями Pro-memoria и Syllabus’а папским нунциям и представителям по всей Европе, а также в Бразилию, Панаму, Боготу и Мексику. В сопроводительном письме Антонелли пояснял, что данный документ содержит опровержение аргументов, изложенных евреями в Pro-memoria и Syllabus’е. Он выражал уверенность в том, что, вооружившись этими Brevi cenni, нунции отныне «смогут в случае необходимости высказываться с полнейшим знанием дела, дабы исправлять ошибочные мнения людей о том событии, которое произвело столь неприятный и вредоносный шум стараниями тех, кто имеет обыкновение при каждом удобном случае сеять ненависть к Святейшему престолу»[206]. Впоследствии церковный документ был предоставлен в распоряжение католических газет по всей Европе, чтобы они опирались на него, ведя собственное контрнаступление[207].

Ответ Ватикана начинался с разъяснения сути самого дела. Уже сам выбор словесных оборотов не сулил семье Мортара и их сторонникам ничего хорошего: «Родители ребенка, которому была дарована исключительная Божья благодать, каковая, отрешив его от слепого иудейского упрямства, волею случая сделала его сыном церкви, составили петицию и подали иск к самому августейшему престолу его святейшества, дабы заполучить обратно своего сына, уже помещенного в лоно церкви». Далее в документе говорилось: «Более того, эти родители подают свою жалобу не так, как подобает скромным просителям, а с прямотой людей, уверенных в том, что по отношению к ним учинили произвол, и требуют справедливости, а именно — требуют, чтобы им возвратили то, чего, по их мнению, их лишили незаконно». Особенно же возмутительны, по словам автора «заметок», были попытки евреев «доказать, со ссылками на авторитеты и доводы, проистекающие из [канонического] права, что чета Мортара является жертвой совершенного против них преступления». Однако изучение трудов церковных авторитетов, на которые ссылаются составители петиции от имени Мортара, показало, что они отнюдь не подкрепляют подобный вывод.

Это правда, признавали авторы Brevi cenni, что церковь всегда возражала против крещения детей неверных вопреки желаниям их родителей. Однако и богословы, и церковное право давно уже признают, что из общего правила допустимы исключения, и одно из этих исключений как раз имело место в данном случае, ибо «позволительно крестить тех детей, которые находятся при смерти»[208].

Если же касаться довода о том, что церковь противится крещению еврейских детей в отсутствие согласия, то жалоба Мортары основывается на недоразумении. Опасение, что крещеный еврейский ребенок, остающийся с родителями, будет подвергаться серьезной угрозе отступничества, действительно являлось аргументом против совершения подобных крещений. Однако следствие из этого аргумента в точности противоположно тому выводу, который делают евреи: ведь именно из-за этой опасности крещеных еврейских детей и нельзя оставлять с родителями-иудеями. Признавая, что требуется применять силу, чтобы забирать этих детей у родителей, церковь пыталась препятствовать подобным случаям крещения; но тем не менее, если обряд крещения уже совершен над ребенком неверных, то «церковь признает его действительным, вступает во власть над своим новым чадом и употребляет все средства, все старания для того, чтобы удалить его от родительского иноверия, дабы взрастить и воспитать его в благодати Господа нашего Иисуса Христа»[209]. Далее в ватиканском документе говорилось: «По сути, канонисты и богословы полностью соглашаются с истиной, каковая гласит: ни в коем случае не следует возвращать крещеного ребенка родителям-нехристям». Если уж выбирать между властью родителей и властью Бога над ребенком, то, без сомнения, возобладать должна власть Бога, ибо не он ли — творец того естественного права, которым дотоле пользовались родители? «Обретенное церковью [право] распоряжаться судьбой крещеного ребенка относится к более высокому и благородному порядку», нежели родительское право[210].

Поскольку крещеный ребенок не может впредь жить с родителями-иудеями, остается единственный вопрос: надлежащим ли образом был крещен Эдгардо? «Для того чтобы крещение стало действительным, не требуется более ничего, кроме того, чтобы обряд совершался согласно принятому порядку, в отношении подходящего субъекта, каковым может являться даже новорожденный младенец, а совершить обряд может всякий, лишь бы его намерения согласовывались с церковными намерениями». Более того, «родительское согласие никогда и не требовалось для признания действительным обряда, совершенного над детьми, не достигшими разумного возраста»[211].

Прочие попытки семьи Мортара подвергнуть сомнению законность крещения Эдгардо также отметались как несостоятельные. Представление о том, будто для доказательства совершения действительного крещения необходим еще один свидетель, помимо самого крестителя, не находит никакой опоры в каноническом праве. «Богословы и канонисты единодушно сходятся на том, что даже женщина может быть единственной свидетельницей, если ее слова доказывают, что еврейский ребенок был крещен, особенно если тому грозила неминуемая смерть»[212].

В этом документе наконец раскрывались обстоятельства, при которых известие о крещении впервые дошло до инквизитора. В июле Анна Моризи говорила своякам Мортары, что не рассказывала о том, что сделала, ни одному священнику и ни одной монахине. Она рассказывала, что сама оторопела, когда ее вызвали ко двору инквизитора. По ее словам, единственным человеком, кому она проговорилась, была ее приятельница, пожилая служанка по имени Реджина. Раз инквизитор обо всем узнал, значит, это Реджина ему донесла.

Согласно же Brevi cenni, новость дошла до сведения церкви стараниями другой женщины: «Среди официальных документов есть сделанное по всей форме заявление Марианны Байези, незамужней сорокалетней жительницы Болоньи, которая, побуждаемая к тому совестью, засвидетельствовала услышанное ею от нескольких женщин, имена коих она называет. Некая Реджина, семидесяти лет, посоветовала Анне Моризи, служанке, работавшей в еврейской семье Мортара, крестить мальчика из этой семьи, который был при смерти (и действительно потом умер)». На такой совет Анна «ответила, что не хочет снова это делать, так как в похожем случае [смертельной] опасности уже крестила другого сына супругов Мортара, а он потом не умер и все еще жив, ему теперь около семи лет». Коротко говоря, по-видимому, Анна доверилась Реджине, а та потом разболтала о крещении мальчика приятельницам и соседкам, одной из которых и была Марианна Байези[213].

Получив такое донесение, болонский инквизитор сообщил обо всем Священной канцелярии инквизиции в Рим, а та потребовала провести расследование. Когда Анну Моризи вызвали для свидетельствования, она вначале принесла торжественную клятву, а затем обо всем рассказала, а именно заявила, что, разбрызгивая воду над головой Эдгардо, «ОНА НАМЕРЕВАЛАСЬ КРЕСТИТЬ ЕГО В СООТВЕТСТВИИ С ОБЫЧАЕМ ЦЕРКВИ, дабы вверить душу человеческую Богу, и что она сделала это из страха, что душа его погибнет». Тщательно изучив это свидетельство, церковные власти установили, что оно имеет «все отличительные признаки правды и не оставляет ни малейшего сомнения относительно подлинности и действительности крещения, совершенного женщиной»[214].

Все эти соображения по поводу церковного права, церковных прецедентов и подробностей данного дела заставили Ватикан сделать следующие выводы: «В целом в деле, касающемся Эдгардо, крещеного сына Саломоне Мортары, Святейший престол никоим образом не нарушил родительских прав евреев, являющихся родителями мальчика». Далее перечислялись пять выводов, соответствовавших тем пяти пунктам, на которые опиралась петиция Мортары.

Во-первых, «церковь всегда запрещала крестить еврейских детей в отсутствие родительского согласия». Такая политика защищала естественное право родителей заботиться о детях, а с другой стороны, предотвращала весьма вероятное отступничество таких крещеных детей в дальнейшем, когда они станут взрослыми.

Во-вторых, если, несмотря на такую политику, кто-нибудь все-таки крестил еврейского ребенка без согласия его родителей, то «крещение считается действительным, а в некоторых случаях и законным». Оно действительно, если все делалось в соответствии с формой и если человек, совершавший крещение, руководствовался теми же намерениями, что и церковь, когда совершает обряд крещения. От самих же крестимых детей «не требуется никаких намерений [с их стороны]».

В-третьих, «Господь дал церкви власть и право забирать крещеных детей у неверных родителей, дабы оградить в них святость полученного ими дара и взрастить их для вечной жизни».

В-четвертых, в отдельном случае Эдгардо Мортары Святейший престол совершенно справедливо удерживает мальчика и, поступая так, нисколько не ущемляет родительских прав, «которые должны уступать место и подчиняться правам церкви».

Пятый и последний пункт касался поведения самого Эдгардо: «Наконец, подлинность и действительность совершенного крещения доказывается тем, что Эдгардо Мортара сделался сыном искупления и благодати, сыном церкви, сыном верховного отца вернейшего Пия IX, ибо вот слова самого Эдгардо: „Я КРЕЩЕН, И ТЕПЕРЬ МОЙ ОТЕЦ — ПАПА РИМСКИЙ“»[215].

Ответ Ватикана на обстоятельный документ, подготовленный римскими евреями — со ссылками на церковные авторитеты и с латинским текстом, — завершался доводом, ссылавшимся даже не на закон, а на волю самого Бога, заговорившего устами мальчика: «Эти слова, слетевшие с невинных и освященных губ юного Эдгардо силою высшего света, силою таинства крещения и божественной благодати, отнюдь не пусты и не бесплодны… Этот маленький мальчик преисполнился истинной веры, пролившейся на его чело и возгоревшейся по милосердию Иисуса Христа, кое проникло в его сердце. Теперь он полностью сознает то духовное благо, что снизошло на него благодаря крещению и обновлению». Перешагнув порог семилетия (через два месяца после отъезда из родительского дома), Эдгардо считался теперь вполне разумным, отвечающим за свои желания человеком, так как каноническое право уже давно установило, что дитя обретает эти качества по достижении семи лет. И, вступив в сознательный возраст, он вполне способен «подтвердить, что божественная благодать уже подействовала на него через таинство обновления. Он объявляет, что желает быть и оставаться христианином».

Церковные власти приходили к очевидному заключению. «Вернуть сего сына благодати во власть родителей-нехристей и тем самым вновь обречь его упрямому неверию и погибели значило бы поступить вопреки всем понятиям о законности и человеческой справедливости, вопреки всем естественным правам и праву божественному. Поистине, таковые неправедные и жестокие чувства могут обретаться только в сердцах людей, лишенных веры и милосердия!»[216]

В документе, поданном от имени Мортары, говорилось о разных случаях насильственного крещения, два из которых побудили Ватикан выступить с яростными опровержениями. Первый случай произошел в Ферраре в 1785 году. Вторая история случилась с французской девочкой, родившейся под Римом в 1840 году. Оба случая наглядно демонстрировали отношение церковных властей к крещению еврейских детей.

В ноябре 1785 года архиепископ Феррарский получил донесение о том, что одна жительница городского гетто, Реджина Бьянкини, была тайно крещена много лет назад. Для архиепископа это оказалось довольно щекотливым делом, так как Реджина была женой одного из самых богатых и влиятельных евреев Феррары, славившейся своим многочисленным и процветающим гетто. Крещение будто бы состоялось более двадцати лет назад, когда Реджине было всего три года. Предполагаемой крестительнице в ту пору самой было всего шесть лет.

Франческа Ванделли, чей рассказ об этом детском поступке дошел до сведения архиепископа, была вызвана к его двору для дачи показаний и поведала следующую историю: когда ей было шесть лет, она случайно оказалась в доме соседей, где лежал при смерти младенец. Врач, видя, что ребенку осталось жить совсем недолго, побрызгал над ним водой и произнес слова, которые всегда положено говорить при крещении. Маленькой Франческе он объяснил, что, крестив малыша, он отправил его в рай, на небо. Вскоре после того случая Франческа играла на улице со своей трехлетней подругой Реджиной. Она знала, что Реджина — еврейка, а евреи некрещеные, и сказала девочке, что, раз ее не крестили, она не сможет попасть на небо. Реджина расстроилась и ответила, что тоже хочет на небо. Франческа ответила, что сначала ей нужно узнать кое-что, что знают все христиане, а потом, как могла, научила свою маленькую подружку читать «Таинство Святой Троицы». Когда Реджина запомнила все слова и научилась хорошо повторять их, Франческа побрызгала водой у нее над головой и повторила ту формулу, которую произнес врач над умирающим мальчиком.

Когда Франческу спросили, почему она решилась рассказать обо всем спустя столько лет, та ответила, что воспоминания о совершенном в тот день мучили ее уже много лет. Чтобы очистить совесть, она решила выполнить свой христианский долг и во всем признаться. Рассказ женщины впечатлил, но в то же время и встревожил кардинала Алессандро Маттеи, архиепископа Феррарского: он не знал, в какой степени заслуживают доверия эти воспоминания двадцатилетней давности о действии, будто бы совершенном в шесть лет. Он решил посоветоваться с местными экспертами-богословами, а заодно и начать собственное расследование. Собрав все сведения, какие удастся раздобыть, он намеревался обратиться в Рим, в Священную канцелярию.

24 ноября кардинал отправил своего канцлера в гетто, чтобы вызвать Реджину и ее мужа Леоне. Когда супруги Бьянкини явились в его дворец, кардинал Маттеи сообщил Леоне, что его жене придется остаться там на несколько дней — до прояснения кое-каких вопросов. Леоне пытался возражать — Реджина ждала ребенка, и время родов уже приближалось. Архиепископ заверил Леоне, что здесь о его жене хорошо позаботятся, и отослал его домой.

Затем кардинал Маттеи объяснил Реджине, почему ее сюда вызвали. Выслушав все до конца, она с тревогой и негодованием ответила, что не желает оставаться во дворце и хочет уйти домой. Еще она сказала, что родилась иудейкой и не собирается переходить ни в какую другую веру. Архиепископ, ничуть не удивленный ее реакцией, возразил, что пока что ничего нельзя поделать, и распорядился приготовить для женщины отдельные удобные покои[217].

Пока Реджина оставалась во дворце, ее свидетельство, как и показания ее предполагаемой крестительницы, отослали в Рим, в Священную канцелярию инквизиции. С точки зрения архиепископа, дело было довольно сомнительным, потому что сразу вставали два вопроса. Во-первых, соблюла ли шестилетняя Франческа обряд крещения надлежащим образом? Церковь не допускала отклонений от одобренной формы церемонии. Во-вторых, были ли у нее надлежащие намерения? И вообще, можно ли всерьез говорить о каких-либо намерениях в случае шестилетнего ребенка?

Имелся внушительный корпус церковных трудов, где рубежом, по дстижении которого ребенок может считаться разумным, называлось семилетие. Однако свидетельства, собранные архиепископом, заставили его задуматься: не слишком ли произволен такой критерий? Все-таки в ту пору, когда произошло крещение, Франческа уже приближалась к семилетию, а судя по рассказам очевидцев, она была тогда очень смышленой и проворной девочкой. Кроме того, общеизвестно, что девочки обычно серьезнее и послушнее мальчиков. Они более склонны к добродетели, и у них раньше развивается способность думать и выносить суждения. Не потому ли и церковь, и гражданское право позволяют девушкам выходить замуж уже в 12 лет, тогда как для мальчиков нижний возрастной порог начинается только с 14 лет? Иными словами, если установлено, что мальчики обретают способность разумно мыслить к семи годам, то так ли невероятно, что девочка может достичь того же уровня рассудительности на несколько месяцев раньше? А кроме того, раз в данном случае разумность рассматривается прежде всего как способность совершить обряд крещения с надлежащими намерениями, то разве показания Франчески не свидетельствовали достаточно ясно о том, что ее намерения полностью совпадали с присущими церкви? Ведь она хотела, чтобы ее подружка-еврейка спаслась, став христианкой, и тогда ее душа тоже сподобилась бы вечного благословения Божьего.

6 декабря 1785 года в Риме дело было рассмотрено на заседании Священной канцелярии. Веских оснований для того, чтобы признать крещение Реджины не имевшим места, не нашлось. Если же она была крещена и вернется к иудейским обычаям, то тем самым она совершит вероотступничество, что является опасной формой ереси, влекущей за собой страшные последствия.

Кардиналы постановили: свидетельство неубедительно. Они не были готовы признать, что шестилетний ребенок неспособен совершить крещение, которое будет считаться действительным. С другой стороны, оставались некоторые сомнения в том, выполнила ли девочка обряд как должно, точно по форме. Следовательно, синьоре Бьянкини позволялось вернуться домой[218].

Дело Бьянкини упоминалось в адресованном папе документе Мортары, так как оно ясно показывало: не всегда следует верить заявлениям о крещении еврейских детей, если речь идет о давнем событии. Ватикан же в своем ответе возражал, что в данном случае факты искажены: решение по делу Бьянкини попросту основывалось на том, что в этом конкретном случае имелись большие сомнения в точности рассказа предполагаемой крестительницы. В Brevi cenni сообщалось, что в архивах Священной канцелярии обнаружились сведения, о которых евреи явно ничего не знали: незадолго до того, как Франческа Ванделли рассказала о том событии, у нее случилось умопомешательство, причем одним из его симптомов являлись частые галлюцинации. Если бы женщина находилась в здравом уме и ее рассказ можно было бы счесть достоверным, тогда церковь вынесла бы совсем иное решение[219].

Однако самая важная история из всех, что приводились в качестве прецедентов в документе Мортары, произошла с семьей из Франции, которая оказалась неподалеку от Рима, когда у них родилась дочь. Дело Монтелей использовалось как пример, доказывавший, что возвращение крещеных детей родителям-евреям отнюдь не противоречит церковному праву. Этот случай выглядел в глазах евреев особенно веским не только потому, что все произошло относительно недавно, но еще и потому, что решение по данному делу выносил непосредственный предшественник Пия IX, Григорий XVI — папа, известный своей религиозной ортодоксальностью и не замеченный в особой симпатии к евреям.

Однако, если верить Brevi cenni, евреи и дело Монтелей истолковали совсем неправильно. Ватикан совершенно иначе рассказывал эту историю, в которую оказались замешаны еврейский младенец, горничная, решившая сунуть нос в чужие дела, французский граф, государственный секретарь и сам папа римский.

В июне 1840 года супруги-евреи из Нима, Даниэль Монтель и его жена Миетта Кремьё, высадились в гавани Фьюмичино. Как только они сошли с корабля, Миетта ощутила первые схватки. Это стало неприятным сюрпризом, потому что женщина рассчитывала, что ребенок родится не раньше, чем они доедут до Мальты, которая и являлась конечным пунктом их поездки. Супруги поселились в гостинице, нашли повитуху, и вскоре Миетта родила дочь. Горничная гостиницы, испугавшись, что младенец умрет (так, во всяком случае, рассказывала она сама, потому что иных свидетелей, которые подтвердили бы правдивость ее слов, не нашлось), вошла в комнату и, пока никто не видел, крестила девочку. Не зная о случившемся, супруги Монтель решили пока не плыть дальше (что оказалось роковой ошибкой) и вместе с дочерью поехали в Рим. Вскоре о крещении стало известно фьюмичинскому священнику, и тот дал ход церковному следствию. «Был отдан приказ установить наблюдение за родителями крещеной девочки». Как пояснялось в Brevi cenni, это делалось «ради личной безопасности девочки»: мало ли что взбредет на ум обезумевшим родителям, когда они обо всем узнают? Они могут не пощадить родную дочь. 1 июля Священная канцелярия огласила решение: совершенное крещение имеет силу. Был отдан приказ схватить девочку и доставить ее в римский Дом катехуменов.

К тому времени французская пара уже обратилась за помощью во французское посольство в Риме, заявляя, что римские чиновники не имеют права отбирать у них ребенка, поскольку они сами являются французскими гражданами. Представитель Франции при Святейшем престоле, граф де Реневаль, «усердно отстаивал такую точку зрения в споре с папой Григорием XVI, однако ничего не добился для родителей-евреев, потому что папа не мог поступиться своим священным долгом». Ведь у папы имелись обязательства более высокие: сам Господь повелел ему печься о «вечном благе всякой души, сподобившейся обновления через божественную благодать». Однако французский дипломат «заверил Святейший престол, предъявив официальный указ от имени правительства его королевского величества, в том, что, если девочку Монтель-Кремьё передадут правительству Франции, подданной которой она является, то правительство обязуется воспитать ее в католической вере и клянется перед Богом выполнить данное обещание. Таким образом, в сложившихся особых обстоятельствах его святейшество распорядился передать крещеную девочку названному синьору дипломату, и ее никогда не возвращали родителям-иудеям». Таким образом, если верить Brevi cenni, из истории Монтелей следовало извлечь совсем не тот урок, который извлекли евреи, а скорее противоположный. Это дело служило «очередным доказательством того, что Святейший престол никогда не допускал, чтобы дети евреев, подвергшиеся крещению, оставались в родительской власти»[220].

Правда ли, что супруги Монтели так больше и не увидели свою дочь? Хотя семья Мортара и их римские сторонники никогда не оспаривали версию событий, рассказанную в Brevi cenni, выясняется, что в некоторых отношениях церковный рассказ сильно расходился с истиной. К счастью, сохранилась дипломатическая переписка между графом Альфонсом де Реневалем, молодым французским поверенным в делах при Ватикане, и Луи-Адольфом Тьером, председателем совета министров Франции. И из их писем явствует, что все происходило иначе.

Если верить Brevi cenni, в начале июня супруги Монтель высадились во Фьюмичино и там Миетта родила дочь. Через несколько дней они отправились в Рим. Там вечером 17 июня в их дверь постучал полицейский, которого сопровождал отряд карабинеров. Полицейские потребовали от Монтелей отдать им дочь «под предлогом того, что ее крестили, а значит, она больше не может оставаться в руках людей, не исповедующих католическую религию»[221]. Монтель пришел в ужас и принялся твердить, что его дочь никто не мог крестить. Наконец ему удалось убедить полицейских не забирать младенца, не проверив вначале достоверность полученного донесения. Полицейский ушел, но (и здесь сразу же вспоминается визит полицейских в дом семьи Мортара 18 годами позже) оставил на посту двух карабинеров, чтобы супруги не вздумали бежать вместе с дочкой.

Монтель немедленно ринулся во французское посольство, где его принял граф де Реневаль. Граф, встревоженный тем, что услышал, обратился к своему старому другу монсеньору Капаччини, который раньше служил папским нунцием в разных европейских странах, а теперь жил в Риме. Капаччини, которого Реневаль знал как человека уравновешенного и умудренного опытом, занялся этим делом и вскоре доложил графу, что Ватикан пока занимается расследованием предполагаемого крещения. «Если выяснится, что таинство было совершено правильно, — сообщил он французскому дипломату, — то крещеного ребенка нельзя будет оставить у родителей-евреев, поскольку это запрещено каноническим правом»[222].

Узнав об этом, Реневаль написал государственному секретарю, кардиналу Ламбрускини, ходатайствуя за Монтелей. Главный аргумент графа едва ли мог понравиться кардиналу-реакционеру. Реневаль писал, что в глазах французского правительства все граждане равны перед законом, независимо от их вероисповедания. Следовательно, он видит в Монтеле исключительно «французского гражданина, чьи священнейшие права в настоящий момент ущемляются».

В своем ответе кардинал выразил сожаление в связи с неудовольствием графа и сообщил, что уже обсуждал это дело лично с папой. Он заверил графа, что будет непременно проведено тщательное расследование всех обстоятельств и если женщина, крестившая младенца, не приведет убедительных причин, оправдывающих ее поступок, то ее ждет арест и наказание. Кроме того, ей учинят допрос, чтобы выяснить, как именно она совершила обряд. Запись допроса отошлют в Священную канцелярию, которая и вынесет решение о том, можно ли считать крещение действительным. Если Священная канцелярия сочтет, что обряд был выполнен неправильно, то ребенок сможет остаться с родителями. Если же будет установлено, что женщина совершила обряд крещения по всем правилам, писал кардинал, то «до достижения разумного возраста девочку будут воспитывать в Риме, вдали от родителей»[223].

Реневаль написал в своем донесении, отправленном министру Тьеру в Париж, что изо всех сил пытался убедить кардинала переменить свое мнение, но тот не дрогнул. Тем временем Монтель успел проконсультироваться с главным раввином в Риме, однако и тот ничем не смог его утешить. Положение выглядело мрачным, и французский дипломат обратился за инструкциями в Париж.

8 июля министр прислал ответ: «Поступок Ватикана в отношении месье Монтеля нарушает принципы международного права в той же мере, что и принципы свободы совести». Папа (говорилось далее в письме) попирает «нерушимые законы природы и равенства людей, священные права человека и отцовские права… Строго говоря, месье Монтель является в наших глазах не евреем, а французским гражданином, и Папское государство обязано обращаться с ним точно так же, как и с любым другим из его сограждан». Следовательно, заключал министр, Франция никак не может принять обоснование, представленное государственным секретарем. Реневаль получил распоряжение немедленно принять необходимые меры, чтобы супругов Монтелей и их дочь отправили прямо во Францию, а также направить письмо папскому правительству с требованием позволить младенцу вернуться на родину[224].

17 июля граф де Реневаль снова написал министру Тьеру. Он сообщал, что Священная канцелярия все-таки признала крещение дочери Монтеля действительным. Все его ходатайства были отвергнуты, и граф уже начал отчаиваться, не видя никаких способов убедить Святейший престол переменить свое решение. Однако, сообщал он далее, удвоив старания и заручившись существенной поддержкой просвещенного монсеньора Капаччини, он все-таки заставил государственного секретаря осознать, какой огромный политический ущерб нанесет захват Ватиканом французского младенца, и в итоге удалось найти выход из тупика.

«Его преосвященство государственный секретарь известил меня о том, что его святейшество не может погрешить против совести и отдать девочку, ставшую христианкой, родителям-иудеям». Однако папа хорошо понимал, сколь сильные чувства испытывают по этому поводу французы. «Желая предоставить правительству короля доказательство своего доверия», докладывал граф, папа «передаст ребенка в мое распоряжение, если я поклянусь, что девочку воспитают в католической вере, тем самым исполнив долг совести». Реневаль сообщал французскому министру, что, поскольку такое решение позволит ему отправить девочку и ее родителей, куда он пожелает, он принял предложение кардинала.

То, что Святейший престол прекрасно сознавал, что́ дальше будет с девочкой, если ей разрешат вернуться во Францию, графу было очевидно, и он писал, что уже много раз говорил представителям Ватикана, что «правительство короля не вправе заставлять кого-либо из французских граждан воспитывать ребенка в чужой для него вере». Данная им клятва просто позволяла церкви соблюсти формальности, так как «Святейший престол явно искал способ оградить свою совесть хотя бы словесными формулами. Поэтому я согласился поступить так, как мне предлагали».

Реневалю пришлось действовать, не дожидаясь ответа министра. Получив 18 июля письмо от кардинала Ламбрускини, где излагались выдвинутые церковью условия соглашения, молодой граф 21 июля отослал ответ, составленный в крайне продуманных выражениях: «У меня нет сомнений в том, что правительство короля позаботится о том, чтобы так все и было, и я убежден, что оно использует все возможные средства для достижения таковой цели. Смею надеяться, что в результате вы вскоре приступите к исполнению тех примирительных намерений, которые уже высказали мне и в которых правительство короля, несомненно, усмотрит новое свидетельство чувств его святейшества»[225].

Граф де Реневаль явно испытывал некоторую неловкость от содеянного, потому что, по-видимому, это шло несколько вразрез с полученными указаниями и его начальство в Париже могло решить, что он не вполне отстоял честь французского правительства. Поэтому свое письмо он заключил в несколько оборонительном ключе: «Я полагаю, что такое решение, с учетом твердых намерений Святейшего престола получить абсолютные гарантии того, что девочка будет воспитана в католической вере, является наилучшим из всех, на какие только разумно было надеяться, и я горячо надеюсь, что оно получит одобрение Вашего Превосходительства»[226].

27 июля граф написал во французское министерство последний отчет о деле Монтелей. Папское правительство выдало ему девочку, и он немедленно передал ее матери. 24 июля мать и дитя сели на корабль, отплывавший на Мальту, где их уже ждал отец семейства.

К этому донесению Реневаль прилагал текст письма кардинала Ламбрускини от 18 июля, в котором излагались результаты расследования, проведенного Священной канцелярией в связи с крещением, и условия соглашения, достигнутого с представителем Франции. Священная канцелярия постановила, что ребенка следует забрать у родителей и поместить в Дом катехуменов. Однако, поскольку дело затрагивало подданных французского короля, папа, «желая продемонстрировать его величеству и королевскому министру свою полную уверенность в лояльности французского правительства, соглашается вручить крещеную девочку Вашей Светлости при условии, что от имени своего правительства Вы заверите Святейший престол в том, что упомянутое правительство обязуется воспитать ее в католической религии». Далее в письме государственного секретаря подчеркивалось, что «дело это имеет столь великую важность в глазах Его Святейшества, что без выполнения данного условия он бы ни за что не согласился отпустить этого ребенка»[227].

Давая потом оценку всему этому делу, Реневаль вспоминал, что перед ним стояли две цели: «вернуть ребенка родителям и постараться не спровоцировать серьезного конфликта между двумя правительствами». Это было нелегко. Французскому поверенному в делах, представителю аристократической и дипломатической семьи (ранее его отец служил французским послом в Испании), было всего 27 лет. Кардинал Ламбрускини, известный своей непреклонностью в вопросах веры, отвергал любые компромиссы. Потребовались десять продолжительных встреч между государственным секретарем и монсеньором Капаччини, не считая его встреч с самим графом, прежде чем кардинала удалось убедить. Государственный секретарь боялся создавать прецедент: в его глазах право (а точнее — обязанность) церкви отбирать крещеных еврейских детей у родителей было безусловным. «Уместно заметить в связи с данным делом, — заключал граф, — что ненависть и презрение к еврейскому народу, даже среди самых просвещенных лиц, продолжают бушевать здесь в полную силу»[228].

Таким образом, дело Монтелей завершилось воссоединением крещеной девочки с родителями-евреями. Но даже если бы люди, составлявшие в 1858 году петицию для римской еврейской общины, знали все подробности дела, вряд ли это что-либо изменило бы в лучшую сторону. Ватикан справедливо возразил бы: если младенца в итоге вернули родителям, то это произошло вопреки ясно высказанным указаниям Святейшего престола, требовавшего ровно противоположного. Если предписания Ватикана и были нарушены, то вины церкви здесь нет — во всем виноваты вероломные французы.

Те, кто встречался с Пием IX для обсуждения дела Мортары, отмечали, что он приходил в чрезвычайное волнение, когда затрагивалась эта тема. Он сокрушался, что его хулят за то, что он поступает правильно, за то, что он выполняет свой священный долг. Одна из историй, получивших хождение в политических кругах Рима вскоре после бурной встречи папы с герцогом де Грамоном по поводу дела Мортары, гласила, что уязвленный папа показал на образ распятого Христа, висевший на стене у него за спиной, и сказал: «Вот кто меня защитит»[229]. А посланнику Королевства обеих Сицилий (казалось бы, неожиданному заступнику за семью Мортара — ведь евреев, всех до последнего, с Сицилии изгнали еще три века назад) Пий IX будто бы ответил: «Я знаю, что в данном случае велит мне делать мой долг, и, видит Бог, я скорее дам свою руку на отсечение, чем проявлю слабость»[230].

Папа был не чужд вере в заговоры, которые повсюду плетутся против него. В Папском государстве запрещалась организованная оппозиция папскому режиму, так что у него действительно имелись основания для тревоги: со времен Реставрации заговоры сделались сущим наказанием для папства. Людей, выступавших против мирской власти пап, не только клеймили слугами дьявола, но и огульно обвиняли в принадлежности к одному большому тайному обществу безбожников, которым заправляют франкмасоны. Образ мыслей папы хорошо иллюстрирует статья из Civiltà Cattolica. Министр одной крупной державы, рассказывал журнал, явился ходатайствовать за возвращение Эдгардо Мортары родителям «во имя требований современного общества». «То, что вы называете современным обществом, — ответил папа, — просто масонство»[231].

В этой борьбе между добром и злом принципиальная позиция, которую занял Пий IX, твердо противясь освобождению Эдгардо, способствовала процветанию угодничества и подхалимства в окружении папы. Этот культ доброго папы с годами только рос, несмотря на множество политических превратностей (а может быть, и благодаря им), постигших в дальнейшем папу и церковь. Типичная биография в житийном духе, написанная одним французом лет через десять после дела Мортары, изображает церковного вождя, со всех сторон осаждаемого критиками, но непреклонного в приверженности вечным истинам католической веры, ведущего войну с дьявольскими силами. В таком контексте дело Мортары упоминается как один из триумфальных примеров стойкости папы, ставящего верность принципам выше целесообразности: «Несмотря на сильнейшие вспышки ярости, направленной на него, Пий IX никогда не прекращал выказывать неколебимую веру в обеты основателя церкви. Однажды, беседуя с месье де Грамоном, французским послом, он показал на распятье из слоновой кости, стоявшее у него на столе, и сказал: „Вот на кого я всецело полагаюсь“». Биограф продолжает: «Во время дела юного Мортары он сказал одному французскому священнику: „Многие люди с добрыми намерениями, но с малой верой писали мне, желая меня утешить. По их мнению, я должен быть сильно напуган и ужасно несчастлив“. А затем он добавил с приятной улыбкой [говоря о себе в третьем лице]: Ipse vero dormiebat (Он же мирно спал)[232]». «Папа прекрасно понимал, как его божественный Учитель мог спокойно заснуть в лодке с апостолами и не чувствовать разыгравшейся вокруг бури[233]» — заключает биограф.

Луи Вёйо, издатель католической газеты L’Univers, живописал похожий портрет папы как героя, осаждаемого врагами. 23 февраля 1859 года, посещая Рим, Вёйо встретился с папой, и тот пожелал побеседовать с ним об опасностях, грозящих церкви. «Он сказал, что ощущает спокойствие и не чувствует страха, но при этом видит, что удары сыплются на него отовсюду — из Англии, Италии, Германии и даже из России». Пий IX поведал французскому журналисту, что готов с риском для жизни защищать мирскую власть пап, «ибо мирское правление необходимо для обеспечения полной свободы церкви, а полная свобода церкви необходима для всего католического общества и для всего человечества». Мучительно сознавая, что сплотившиеся против него политические силы имеют больший вес, папа задумчиво замечал: «Без сомнения, наступит день, и порядок будет восстановлен. Но когда это произойдет? И ценой каких катастроф!»

Вот тогда и зашла речь об Эдгардо Мортаре. Как рассказывал Вёйо, папа вспомнил, «что, пока продолжалась вся эта шумиха, поднятая вольнодумцами, учениками Руссо и Мальтуса, мы твердо отстаивали дело и право церкви». Потом он принялся рассуждать о плачевном невежестве, обнаруживаемом многими христианами, «которые, по-видимому, начисто забыли о свойствах, обязательствах и божественных привилегиях, которые дарует человеку крещение […] Сколько распространяется лжи, сколько заблуждений и ошибочных учений! Министры многих государств порой ничуть не лучше журналистов. Они делали множество бесполезных предложений, которые лишь уличали в невежестве тех, кто их выдвигал».

Папа отнюдь не усматривал в захвате Эдгардо и решении не отдавать его родителям желания церкви продемонстрировать, что она по-прежнему способна применять силу принуждения на подвластных ей землях. Он делал противоположный вывод. Этот случай показывал торжество духовного начала над людьми, в чьих руках находится оружие. Чтобы пояснить свою мысль, он прибегал к притче: «Если какой-нибудь могущественный владыка придет и скажет папе: „Заплати мне миллионы!“, то папа, дабы избежать вящих бед, уступит ему и даже попросит Бога не взыскивать потом слишком уж строго с этого грабителя. Но если кто-нибудь потребует у папы: „Отдай мне душу!“, то никакие силы в мире не заставят его согласиться на такое, потому что для наместника Иисуса Христа на земле нет ничего дороже тех душ, что принадлежат Иисусу Христу». По мнению Пия IX, сейчас у него требовали душу маленького еврейского мальчика из Болоньи. И он не собирался ее отдавать, хотя и понимал, что заплатить за такое решение придется очень дорого[234].

Ежегодно, вскоре после Нового года, папа по установленному обычаю принимал у себя делегацию от римской еврейской общины. Эта традиция насчитывала уже много веков, уходя корнями к тем далеким временам, когда евреи выплачивали ежегодную дань римскому императору. Первая занесенная в хроники встреча между римскими евреями и папой состоялась в 1119 году, позднее этот обычай был надолго забыт, а в 1827 году его вновь воскресил Лев XII[235].

Евреи, каждый год встречавшиеся с Пием IX, уже знали, что характер очередной встречи будет целиком зависеть от настроения папы. Делегаты, явившиеся к нему 2 февраля 1859 года, наверняка в душе трепетали, потому что после громких международных протестов, которые вызвало дело Мортары, не стоило ждать от Пия IX благодушия. И если они ожидали бури, предчувствия их не обманули.

Сабатино Скаццоккьо, молодой секретарь римской общины, счел своим долгом, произнося обычное в таких случаях вступительное слово, выступить с ходатайством за семью Мортара. Разумеется, он облек свою просьбу в надлежащие слова, выражавшие почтение и благоговение перед папой и признательность за его доброту. Но Пий IX немедленно дал волю гневу: «О, конечно, конечно! Вы уже выказали мне свою преданность во всей красе в течение прошлого года, когда взбаламутили всю Европу из-за дела Мортары!» Скаццоккьо пытался защититься и возразил, что римские евреи непричастны к нападкам на папу, однако Пий IX отнюдь не собирался так легко сменять гнев на милость: «Да-да, вы подливали масла в огонь, вы раздували этот мощный пожар […] Но меня это ничуть не удивляет, — продолжал папа. — Вам недостает опыта, у вас еще нет седин, как вот у этих синьоров. — И тут он махнул рукой в сторону старших коллег секретаря. — Вы просто безумец, безумец, да еще и подлец! Вы ведь похвалялись, что супруги Мортара не смогут увидеть меня — без вас! Безумец! Да кто вы такой? Какой властью вы облечены? Какой авторитет вы заслужили, чтобы вот так бессовестно хвастаться?»

Папа продолжал горячиться, его переполняла злость на Скаццоккьо — он казался ему сейчас воплощением наглости. Еще бы, какой-то еврей возомнил, будто сам папа запляшет под его дудку! «Но этого вам было мало. Вы обратились к издателям газет, вы пришли даже в редакцию Civiltà Cattolica, чтобы протестовать и искажать факты. Вы даже попытались изобразить из себя богослова [это был намек на Pro-memoria и Syllabus, которые Скаццоккьо представил на рассмотрение папы от имени Мортары], но здесь вам точно кто-то помогал, потому что сами вы ничего не смыслите в богословии. Газеты могут писать что угодно. Мне безразлично, что думает остальной мир!»

Затем папа обратился к другим членам делегации, и они тоже ненадолго ощутили на себе тяжесть его гнева: «Значит, вот она, ваша благодарность за все добро, какое вы от меня видели! Берегитесь, ведь я мог бы причинить вам и зло, очень большое зло. Я мог бы загнать вас обратно в ваше логово!» Но тут папа, уже понемногу остывая, добавил: «Но нет, не бойтесь, моя доброта столь велика, а моя жалость к вам столь сильна, что я вас прощаю. Да, я должен вас простить».

Снова настал черед делегатов что-то сказать. К папе обратился Джакоббе Тальякоццо — деятель римской общины, который уже несколько месяцев вел переписку с Момоло Мортарой. Он сказал: «Мы очень огорчены тем, что ваше святейшество, по-видимому, желает обвинить нас в том, что мы положили начало полемике в газетах. Но в действительности мы не имеем к ней ни малейшего отношения. Напротив, мы глубоко сожалеем о том, что газеты принялись эксплуатировать дело, о котором мы сами говорили, никогда не переступая тех пределов умеренности, которые диктует наша смиренная преданность вам». Тальякоццо, чересчур увлекшись желанием непременно умилостивить папу, говорил все громче и громче. Наконец, папа прервал его: «Понизьте голос. Разве вы забыли, с кем разговариваете?» Тальякоццо поспешно попросил у папы прощения и объяснил: «Должно быть, это полное сознание нашей невиновности заставляет меня, помимо моей воли, переступать границы приличия». И продолжил: «Ясным доказательством всего, что я уже сказал, является то, что ни в одном газетном рассказе о деле Мортары никогда не упоминались точные и правдивые обстоятельства этой истории, а ведь о них бы непременно писали, если бы мы в самом деле помогали журналистам». Он заключил: «Ваше святейшество, позвольте мне повторить: в данном деле мы ни разу не сбивались с пути давней и испытанной преданности вам, которого придерживались всегда — даже в те времена, когда такая позиция была чревата риском для нас». На тот случай, если от папы ускользнет смысл его слов, он пояснил: «Я имею в виду период революционных беспорядков». Он намекал на то, что римские евреи, даже когда у них мог возникнуть соблазн примкнуть к восстанию против папской власти в 1848 году, остались лояльны папе.

Но папа, нисколько не растроганный таким доводом, ответил: «Разумеется! Ведь нетрудно было предсказать, что те мятежи будут подавлены. Мы же не в Африке, где к власти могут прийти каннибалы. По счастью, мы живем в Европе».

Затем вновь вернулись к делу Мортары. Теперь, когда папа немного успокоился, Тальякоццо отважился на последнюю попытку переубедить его: он сказал, что, учитывая сомнительное нравственное поведение Анны Моризи, ее рассказ о том, будто она крестила ребенка, не заслуживает безоговорочного доверия. На это папа ответил, что, пускай эта женщина и ведет довольно аморальную жизнь, у нее не было причин сочинять подобную историю. Тальякоццо возразил, что, напротив, она могла сделать это назло, желая отомстить семье, которая ее уволила. Папа ответил: «Это уже неважно, ведь сам мальчик хочет остаться христианином. Неужели вы думаете, что мне следует прогнать его? Да, понимаю, кто-то наверняка скажет, что это окружение внушило ему подобные желания, но позвольте вам сказать: нет, он принял такое решение добровольно». Папа добавил: «Если бы супруги Мортара не нанимали в услужение девушку-католичку, то сегодня им было бы не на что жаловаться».

Теперь уже Скаццоккьо набрался духу и решил высказаться в собственную защиту. Он сказал папе, что есть еще одно доказательство того, что они ни в коей мере не причастны к разжиганию скандалов в прессе и нападкам на папу. Недавно к нему приходили разные иностранцы, прослышавшие о том, что в связи с делом Мортары папская полиция прочесывает гетто в поисках служанок-христианок и выгоняет их оттуда. Хотя журналисты и просили его подтвердить данный факт, им пришлось уйти ни с чем, потому что еврейская община Рима хочет избежать любой шумихи в прессе. Но папу не удалось пронять и этим доводом. Почему же, спросил он, нельзя было объяснить журналистам, что полиция всего-навсего следит за выполнением местного закона, который запрещает евреям нанимать христианскую прислугу?

Это оказалось последней каплей для перенервничавшего Скаццоккьо, и он залился слезами. Да, проговорил он сквозь рыданья, пускай он — безумец из сумасшедшего дома, каким называет его папа, но он никогда не совершал ничего такого, что заслужило бы ему столь дурную славу. Да, он приходил в редакцию Civiltà Cattolica, но лишь потому, что этот журнал заинтересовался делом Мортары и Скаццоккьо просто хотел убедиться в том, что редакции известны все факты. Он счел своим долгом, как секретарь еврейской общины и как человек, хорошо информированный о деле, сделать все, что было в его силах, чтобы защитить несчастную семью Мортара. А что касается обвинения, будто бы он хвастался, что супруги Мортара никогда не попадут на прием к папе без его посредничества, продолжал плачущий секретарь, то это полнейшая ложь. Он не только никогда не похвалялся такими вещами — ему бы даже в голову ничего подобного не пришло.

Несколько смягчившись, папа заметил, что слышал, будто и сам Момоло был недоволен резкой критикой, которую обрушили на церковь газеты, так как считал, что все это лишь вредит его делу, — и, добавил папа, «он не ошибся». На это секретарь еврейской общины ответил: «Ваше святейшество, мы тоже, как и он, были недовольны вспыхнувшей ядовитой полемикой, которая, на наш взгляд, является просто плодом политических раздоров».

Прием был окончен. Вся встреча, в ходе которой евреев бросало то в жар, то в холод, длилась меньше получаса. Скаццоккьо так остро переживал унижение, испытанное от папской ругани, что, как передавали, еще долго страдал от нервного потрясения. По-видимому, Пий IX как-то узнал об этом и в дальнейшем во время ежегодных встреч с делегациями римских евреев изо всех сил старался обходиться с ним ласково[236].

Между тем полемика вокруг дела продолжалась, и папа черпал утешение в регулярных посещениях Эдгардо. В явной привязанности мальчика к церкви он усматривал Божий знак: сам Господь благословлял поведение папы и праведность его дела. На одной из встреч папа сказал мальчику: «Сын мой… ты дорого мне обошелся, я вынес много страданий из-за тебя». И, повернувшись к другим присутствующим, добавил: «И сильные мира сего, и бессильные пытались украсть у меня этого мальчика. Они называли меня жестоким и беспощадным. Они лили слезы, жалея его родителей, но никак не хотели понять, что я тоже отец ему»[237].

Прибыв в Болонью в начале декабря после мучительного путешествия из Рима, Момоло, как ни странно, сохранял оптимизм. 3 декабря он написал Скаццоккьо письмо, где заверял, что они с женой «добрались домой весьма благополучно, хотя только в четыре часа утра… после очень утомительного путешествия. Тем не менее Марианна находится в добром здравии, я и дети тоже». В заключение он просил римского секретаря прислать «известия о моем дорогом мальчике»[238].

Ответ Скаццоккьо весьма показателен: «Что касается Эдгардо, то я повторю то, что синьор С. Алатри [председатель еврейской общины в Риме] и все мы говорили уже тысячу раз: а именно, что невоздержная болтовня стольких газет, радостно хватающихся за любое событие, лишь бы оно возбуждало политические страсти, которые они представляют, испортила все дело. Если бы только они промолчали и дали нам спокойно заниматься своими делами, то политика законопослушного поведения, которая всегда оставалась нашим девизом, быть может, позволила бы нам достичь желанной цели, учитывая благосклонность и милосердие того, кто восседает на высоком престоле». Только отсутствие заглавных букв в последних словах позволяет понять, что секретарь еврейской общины имел в виду отнюдь не Бога Авраама, Исаака и Иакова, а папу Пия IX.

«Конечно, эти встречные обвинения в адрес журналистов не утолят вашу безмерную боль, — писал далее секретарь римской общины, — но разве нельзя и мне высказать те слова, что гнетут мою душу, питая ее горечью и гневом?»[239] Это письмо весьма примечательно. Горечь и гнев Скаццоккьо — да, пожалуй, и других деятелей римской еврейской общины — были направлены отнюдь не против папы или государственного секретаря, а против либеральной прессы, требовавшей справедливости в деле Мортары. Тех, кто так громко критиковал церковь за то, что она захватила Эдгардо, они клеймили лицемерами, которые скорее стремятся заработать себе политические очки, нежели пекутся об освобождении ребенка и о счастье его семьи. К тому же все эти критиканы швыряли камни в Ватикан с безопасного расстояния, а расхлебывать последствия их критики, общаясь с разгневанным папой и его взбешенными сторонниками, придется им — римским евреям.

Как раз в ту пору, когда Скаццоккьо писал это письмо Момоло, внимание всех европейских евреев, следивших за развитием дела Мортары, привлекла важная новость. До Рима и до Болоньи дошло известие о том, что посетить Ватикан и ходатайствовать перед папой об освобождении Эдгардо намеревается один из самых знаменитых евреев в мире, прославленный сэр Мозес Монтефиоре — британский еврей, удостоившийся ни больше ни меньше как рыцарского титула.

Монтефиоре далеко не в первый раз отправлялся в подобное путешествие: ему уже доводилось заступаться за евреев во дворцах мировых правителей. Ко времени похищения Эдгардо сэр Мозес уже приобрел репутацию суда последней инстанции для евреев со всего мира, пострадавших от гонений. Он был готов ехать хоть на край света, чтобы помочь своим менее удачливым собратьям. У итальянских евреев имелась причина для особой гордости — ведь предки Монтефиоре происходили из Ливорно. В середине XVI века его дед и бабка с отцовской стороны эмигрировали в Англию. Да и сам он родился в Ливорно в 1784 году, когда его родители ненадолго приехали в город[240].

Ортодоксальный иудей и отнюдь не сторонник тех религиозных реформаторов, которые в ту пору пытались изменить иудейские обряды, чтобы они лучше вписывались в современность, Монтефиоре принадлежал к высшему слою немногочисленной еврейской общины Британии. Эту элиту составляли несколько семейств, тесно связанных между собой узами родства и контролировавших крупные банки и фирмы. Например, сестра его жены была замужем за Натаном Майером Ротшильдом, а Лайонел Ротшильд, который сделался главой семьи Ротшильдов в Британии, был их сыном и приходился племянником Мозесу. Монтефиоре с его богатством, влиянием, талантами и родственными связями олицетворял какое-то неслыханное восхождение евреев на высшие этажи власти и вызывал изумление единоверцев по всей Европе. Монтефиоре, будучи человеком очень богатым, отошел от дел уже в 40 лет, а оставшиеся десятилетия своей необычайно долгой жизни посвятил филантропии. В 1835 году он согласился стать президентом Совета депутатов британских евреев, главной еврейской организации в Британии, и занимал этот пост в течение следующих 40 лет. Через два года после того, как он возглавил совет, королева Виктория пожаловала ему рыцарский титул (причем это была одна из первых церемоний, проведенных ею после восшествия на трон)[241].

Событие, впервые пробудившее в Монтефиоре жажду странствий с филантропической целью — странствий, которые со временем принесут ему международную славу заступника угнетенных евреев, — произошло в 1840 году. 5 февраля того года исчез вместе со своим слугой-мусульманином фра Томмазо — монах-капуцин итальянского происхождения, живший в Дамаске. Этот город, столица Сирии, с 1832 года находился под контролем Египта и разделялся на отдельные мусульманские, христианские и еврейские кварталы.

Когда Томмазо пропал, его собратья по ордену распустили слухи, будто его вместе со слугой схватили евреи, которым понадобилась кровь для приготовления мацы. Власти схватили и бросили в темницу 63 еврейских ребенка, чтобы заставить их родителей сообщить все, что они знают о местонахождении пропавших людей, и признаться, что евреи сделали с их кровью. В еврейских домах учинили обыски, чтобы найти улики — а заодно и дать выход агрессии, — и наконец в одной из сточных труб в еврейском квартале обнаружились какие-то подозрительные кости. Тут же объявили, что это и есть останки несчастного монаха, и захоронили их на территории капуцинского монастыря. На могильном камне начертали слова: «Здесь покоятся кости отца Томмазо из Сардинии, капуцинского миссионера, убиенного евреями 5 февраля 1840 года». К концу апреля в тюрьме томились уже 129 евреев, еще четверо погибли от пыток, а десятерых признали виновными в убийстве, и они ждали казни. Большинство еврейского населения Дамаска бежало из города.

Когда об этой истории стало известно в Британии, Совет депутатов одобрил предложенный сэром Мозесом план — возглавить миссию в Дамаск, чтобы вступиться там за оклеветанных евреев. Из Англии он отбыл 7 июля. Через две недели он приплыл в Ливорно («мой родной город», как он назвал его в дневнике), где его встретила делегация от местной еврейской общины. Ливорнцы предупредили Монтефиоре, чтобы он ни в коем случае не сходил на берег в порту Чивитавеккья под Римом, потому что с недавних пор там случались беспорядки, направленные против проезжающих евреев. Виной тому были происки «священника по имени Мейер, выкреста». Еще сэр Мозес узнал о неприятном случае, который произошел с другими еврейскими путешественниками, которые всего несколько недель назад высадились с корабля неподалеку от Чивитавеккьи. Речь шла о супругах Монтель из Франции.

Но еще больше Монтефиоре встревожили другие донесения, которые он получил из Рима, — о том, что (как записал он в своем дневнике, все еще находясь на корабле вблизи итальянского побережья) «и папа, и его правительство настроены к евреям чрезвычайно враждебно и уже высказывались о том, что верят в убийство отца Томассио [sic]. Папа отказался подтвердить две буллы, изданные прежними понтификами, когда против евреев возводились похожие обвинения».

Правитель земель, оказавшихся под властью Египта, Мохаммед Али находился в Александрии, поэтому сэр Мозес направился туда. Отрекомендовавшись посланцем, уполномоченным британским правительством, Монтефиоре потребовал для себя разрешения отплыть в Дамаск и начать там расследование, а также призвал немедленно выпустить всех евреев, удерживаемых в сирийской тюрьме. Через три недели после его первой встречи с Мохаммедом Али было достигнуто соглашение: евреев выпустят на свободу, дамасским евреям позволят вернуться домой, а паша выступит с осуждением кровавого навета в адрес евреев. Взамен сэр Мозес откажется от своего требования (к которому пришлось отнестись со всей серьезностью, учитывая сильную дипломатическую поддержку, какую оказывало ему британское правительство) пустить его в Дамаск и начать расследование. Для Монтефиоре это была большая победа, а евреи Европы и США (где впервые прошли протестные митинги в защиту заграничных собратьев) узнали, что у них появился новый заступник — настоящий еврейский рыцарь.

По пути домой сэр Мозес еще раз остановился в Италии. Он надеялся убедить церковные власти убрать надгробье с оскорбительной надписью, которое капуцины поставили в своем монастыре в Дамаске, но его старания не возымели успеха. Ему доложили, что папа да и остальные церковные чины в Ватикане и в капуцинском ордене по-прежнему убеждены, что фра Томмазо убили евреи с ритуальной целью. Могильный камень простоял на том же месте еще два десятка лет, продолжая упрекать евреев в коварстве, пока его не уничтожили в 1860 году, когда этот христианский форпост разорили друзы[242].

Высадившись в Ливорно по пути в Англию в январе 1841 года, Монтефиоре написал и разослал письма в несколько еврейских общин Италии, известив их о результатах своей экспедиции. Одно из этих писем было адресовано депутатам еврейской общины города Реджо-Эмилия. «Зная о вашем религиозном рвении и благородных человеческих чувствах, — так начиналось его послание, — я рад прислать вам документы, относящиеся к Дамасскому делу». Далее он сообщал, что Мохаммед Али официально объявил о невиновности евреев, а султан решил предоставить полноценные права евреям, проживающим на территории Османской империи (последнего решения тоже добился Монтефиоре, когда по пути домой сделал остановку в Константинополе). К письму прилагались копии обоих документов. Получение такого письма от еврейского героя наверняка стало сенсацией для евреев Реджо, среди которых жил тогда и 23-летний Момоло Мортара[243].

В 1846 году Монтефиоре закончил выполнять обязанности шерифа Лондона и отправился в Санкт-Петербург, не испугавшись русской зимы, чтобы встретиться с царем и склонить его на свою сторону, положив конец гонениям на евреев. В том же году папой римским стал Пий IX, и сэр Мозес провел заседание Совета депутатов, в ходе которого было составлено письмо, где британские евреи выражали новому понтифику благодарность за его старания улучшить жизнь евреев в Папском государстве[244].

В августе 1858 года Монтефиоре в качестве председателя Совета депутатов получил прошение, составленное еврейскими представителями Пьемонта, которые просили помочь им в попытках освободить Эдгардо Мортару. Совет депутатов откликнулся без промедления и организовал особый комитет содействия, который возглавил лично Монтефиоре.

Через три с половиной месяца, в декабре, сэр Мозес огласил заключительный отчет комитета. Монтефиоре передал материалы, полученные от пьемонтских евреев, британской прессе, а затем разослал копии публикации, вышедшей в лондонской Times, всем до одного представителям католического духовенства в Соединенном Королевстве (всего 1800 адресатам). Он сообщил, что комитет очень обрадовала солидарность, проявленная протестантской общиной Британии: особенно энергично в протестах участвовал Евангелический союз. Хотя британское правительство и выразило полную поддержку действиям комитета, министр иностранных дел заметил, что дипломатические отношения Британии с Ватиканом и так довольно напряженные, поэтому правительство не считает целесообразным направлять Папскому государству официальный протест. К тому же, добавил министр, толку от этого все равно не будет.

Сэр Мозес доложил, что члены комитета, досконально изучив подробности дела, «имеют веские основания полагать, что предполагаемое крещение вовсе не имело места». А даже если и имело, добавил он, то обстоятельства, при каких совершено предполагаемое крещение, «по всей видимости, делают его недействительным — даже с точки зрения римского канонического права». Отвергая все рассказы, какими пестрела католическая пресса, о том, будто бы «Эдгар Мортара счастлив перейти в католическую веру (само это утверждение, учитывая весьма нежный возраст ребенка, представляется чрезвычайно нелепым)», Монтефиоре сообщил, что мальчик «очень тоскует по родному дому и хочет туда вернуться». В заключение он сказал: «Поистине, цивилизованный мир проявит недостаток энергии и благоразумия, если позволит запятнать наш XIX век этим насильственным пленением ребенка, которое противоречит законам природы, нравственности и религии. Еврейскому же сообществу особенно подобает напрячь все силы для благополучного разрешения дела»[245].

Выслушав отчет, совет депутатов постановил не только направить петицию папе, побуждая его отпустить Эдгардо, но и призвал сэра Мозеса совершить поездку в Рим, чтобы подать это прошение лично. Любопытно, что сэр Каллинг Эрдли, глава Протестантского евангелического союза Британии, который инициировал собственную кампанию по освобождению Эдгардо, настойчиво убеждал Монтефиоре избрать другой путь. Направив в комитет еврейского совета целых пять писем, он призывал депутатов организовать делегацию с прошением не к папе (который, как наверняка считал Эрдли, не проявит ни малейшего снисхождения к подобному ходатайству), а к французскому императору. Когда Монтефиоре известил его о том, что совет пришел к мнению, что «депутация от еврейской общины к императору Франции не добьется никакого успеха», протестантский лидер выразил свое разочарование в письме к сэру Мозесу, которое опубликовал в Times. Эрдли так разъяснял свою позицию:

Готовясь к поездке в Рим, сэр Мозес встретился с лордом Малмсбери, британским министром иностранных дел, и тот пообещал ему всяческое содействие. В частности, он снабдил Монтефиоре рекомендательными письмами, адресованными разным британским дипломатам в Италии. После того как во всех лондонских синагогах прочитали молитвы об успехе миссии по освобождению Мортары, Монтефиоре и сопровождавшие его лица отправились в путь. Произошло это 3 марта 1859 года, через восемь с лишним месяцев после того дня, как Эдгардо увезли из дома[247].

Делегация несколько замешкалась в пути (отчасти потому, что заболела леди Монтефиоре) и прибыла в Рим только 5 апреля. Ни один из тех дипломатов, с кем беседовал сэр Мозес, не разделял его оптимизма. Одно дело — уломать пашу, султана и царя, и совсем другое — подступаться к папе римскому.

И в самом деле, поначалу складывалось впечатление, что он не добьется даже приема у папы. Монтефиоре заручился помощью представителей британского дипломатического сообщества в Риме, которые оказывали ему всякую поддержку, но сами были настроены пессимистично. Особые надежды он возлагал на Одо Рассела, британского военного атташе, который отправился от его имени к кардиналу Антонелли. Потом Рассел докладывал Монтефиоре: «С глубоким сожалением вынужден сообщить вам, что все мои попытки выступить в интересах вашего дела провалились. Кардинал Антонелли отказался даже говорить на данную тему, сказав: „Вопрос уже закрыт“». Впрочем, государственный секретарь направил Рассела к папскому управляющему, монсеньору Пакке, — может быть, тот поможет устроить встречу Монтефиоре с папой. Хотя дело казалось уже безнадежным, сэр Мозес поспешил написать письмо монсеньору Пакке и лично доставил его в Ватикан.

Обстановка в Риме была напряженная. Ходили слухи о том, что пьемонтские войска вот-вот двинутся на Папское государство и начнется война против австрийских сил в Италии. В феврале Франция и Сардинское королевство подписали тайное соглашение: французы обещали предоставить военную помощь для создания расширенного итальянского королевства, которое охватит земли с самого севера Италии (для этого из Ломбардии и Венето придется изгнать австрийцев) до южных легаций, входивших в Папскую область. Члены Национального общества в Тоскане и в легациях уже получили тайные указания готовить сторонников объединения Италии к восстанию.

Вечером в пятницу, 15 апреля, с наступлением еврейской субботы, в римское гетто вошел отряд полицейских и начал обыскивать синагогу. Они рылись среди свитков Торы, осматривали все уголки и закоулки подвального этажа. Тем временем снаружи начала собираться разозленная толпа: евреев обвиняли в том, будто они похитили двоих христианских детей, чтобы использовать их кровь для приготовления пасхальной мацы. Поздно ночью остатки толпы наконец разошлись, но наутро над гетто повис страх.

На следующий день газета Il vero amico del popolo опубликовала материал, где рассказывалось, что недавно в Смирне евреи убили католика, чтобы вмешать его кровь в тесто для мацы, и вспоминалась уже давняя история фра Томмазо, якобы убитого евреями в Дамаске. Римские евреи уже заподозрили, что время для этих нападок выбрано неслучайно. Кое-кому явно пришелся не по душе приезд Монтефиоре.

Когда руководители еврейской общины высказали свои подозрения сэру Мозесу, готовившемуся к пасхальному седеру, он очень расстроился. Но потом воспрял духом, потому что к нему зашел британский представитель в Ватикане и сообщил, что замолвил за него слово кардиналу Антонелли и кардинал готов его принять. Не желая терять время, Монтефиоре сразу же сел в карету и помчался к ватиканскому дворцу, где покои кардинала помещались прямо над покоями самого папы. «Мне пришлось преодолеть 190 ступенек, — записал в дневнике 74-летний сэр Мозес, — поднимаясь по великолепной мраморной лестнице». Однако Антонелли на месте не оказалось. Он оставил государственному секретарю свою визитную карточку, а затем оставил вторую в резиденции французского посла, герцога де Грамона, которого хотел поблагодарить за усердные попытки добиться освобождения Эдгардо.

В тот же вечер с последними новостями из гетто к Монтефиоре явился синьор Тальякоццо (который двумя месяцами ранее посещал папу в составе еврейской делегации). В двух синагогах евреи обнаружили спрятавшихся детей-католиков: по-видимому, кто-то оставил их там нарочно — в надежде, что на ночь их запрут и тогда подстрекатели поднимут антиеврейскую истерию. В одной из этих синагог, когда ее уже собирались запирать после вечерней пятничной службы, в углу под скамейкой нашли спящего маленького ребенка — и выставили его за дверь. А через час в гетто явилась толпа женщин и детей с некоторым количеством мужчин и в сопровождении полицейских. Все они отправились к той самой синагоге и стали кричать, что евреи спрятали там христианского ребенка, чтобы принести его в жертву. На следующее утро многие евреи, обычно работавшие за пределами гетто, остались дома, потому что с недавних пор они подвергались в городе словесным оскорблениям со стороны случайных прохожих, а иногда в них даже швыряли камнями.

Наконец, 28 апреля сэр Мозес в сопровождении Одо Рассела попал на встречу с кардиналом Антонелли. А днем раньше, хотя никто в Ватикане еще не знал об этом, австрийские войска вошли в Пьемонт, рассчитывая разгромить пьемонтские войска, пока им на подмогу не прибыли французские союзники. В тот самый день, когда сэр Мозес снова поднимался по 190 ступенькам, чтобы попасть на прием к государственному секретарю, из Флоренции бежал великий герцог Леопольд II: его напугали народные демонстрации, требовавшие присоединения Тосканы к Пьемонтскому королевству, а еще он опасался бунта среди собственных войск. Борьба за объединение Италии, а заодно за ликвидацию многовековой мирской власти пап шла полным ходом.

Монтефиоре объяснил государственному секретарю, зачем приехал в Рим, и выразил разочарование тем, что ему не удается увидеться с папой и изложить ему свою просьбу. Он попросил кардинала передать от него папе прошение, написанное Советом депутатов британских евреев, если ему так и не удастся сделать это лично, и добавил, что пробудет в Риме еще неделю, дожидаясь ответа папы. Антонелли принял пожилого еврея с большой любезностью: энергично пожал ему руку и усадил Монтефиоре рядом с собой на диване. Впрочем, по существу дела он не мог сказать ничего обнадеживающего. После того как ребенка крестили, заявил он сэру Мозесу, «законы церкви запрещают отдавать его родителям». Однако, став взрослым — достигнув 18-летия, Эдгардо будет волен поступить так, как захочет. А пока кардинал обещал, что родители мальчика смогут регулярно навещать его. «Я выразил надежду получить от папы ответ на обращение [Совета депутатов]», — писал Монтефиоре, но государственный секретарь сказал на это только: «Папа не давал ответов на подобные меморандумы из Голландии, Германии и Франции».

Смирившись с неудачей, Монтефиоре вернулся к себе и отправил телеграмму с удручающей новостью в Лондон. Она была адресована Совету депутатов, лорду-мэру, главному раввину, барону Ротшильду и сэру Каллингу Эрдли, главе Протестантского евангелического союза.

Через два дня известия о сражении между австрийскими и пьемонтскими войсками и о бегстве великого герцога из Тосканы достигли Рима, и представители британской общины в Вечном городе, боясь, что вот-вот совсем рядом вспыхнут беспорядки (а может быть, даже явятся вражеские войска), принялись спешно паковать саквояжи. Никто больше не был уверен в том, что французские войска, защищавшие папский режим в Риме, останутся здесь.

Однако Монтефиоре не уехал сразу, а дождался конца недели, все еще цепляясь за надежду получить от папы ответ. Найти спальные места на корабле было нелегко — ведь из города сразу бросилось бежать множество людей. Но, заплатив двойную цену, чета Монтефиоре все-таки раздобыла билеты и 10 мая покинула Рим. Сэр Мозес записал у себя в дневнике: «Эта поездка и миссия во многом были мучительным и печальным испытанием терпения… Но, как видно, такова воля Всевышнего, чтобы свершилось то, что явится разочарованием для наших друзей, etc., и является горем для нас, руководствовавшихся лучшими и мудрейшими намерениями. Благословенно имя Его!»

По пути домой Монтефиоре остановился в Париже, где встретился с министром иностранных дел, чтобы лично поблагодарить его за предпринятые французским послом герцогом де Грамоном попытки освободить юного Мортару. Во всех британских газетах появилась новость о том, что миссия Монтефиоре кончилась неудачей, и в Лондоне стихийно возник особый комитет, собиравшийся направить папе протест от имени британской христианской общины. Две тысячи представителей британской аристократии составили и подписали заявление, в котором действия Ватикана назывались «позорящими христианство» и «противными человеческим инстинктам»[248].

В британской еврейской прессе похвалы сэру Мозесу соседствовали с грубыми словами в адрес католической церкви. Через две недели после отъезда Монтефиоре из Рима лондонское издание Jewish Chronicle [ «Еврейская хроника»] сообщило, что его миссия оказалась успешной хотя бы потому, что продемонстрировала папе, «что еврейский народ больше не намерен кротко сносить глумление над человеческой природой», но, к сожалению, «выродившийся современный Рим, пустив в ход грубую силу, добился временного преимущества. Он отказывается пойти навстречу мольбам возмущенной общины, уступить требованиям оскорбленной религии и растоптанной морали и искупить совершенную жестокость единственным уместным и приемлемым образом — вернуть ограбленным родителям похищенного сына»[249].

Между тем во Франции далеко не все газеты, даже еврейские, столь единодушно пели дифирамбы сэру Мозесу. Среди французских еврейских деятелей нашлись и такие, кого обидело пренебрежительное отношение почтенного филантропа и путешественника. Ведь он отправился в поездку сам, решив, что поддержки британского правительства будет вполне достаточно для повторения дамасского успеха, хотя всем было хорошо известно, что на Ватикан имеют влияние французы, а вовсе не британцы. По пути в Рим он проезжал Францию, но даже не удосужился там остановиться и посовещаться с представителями французской еврейской общины.

В июльском выпуске Archives Israélites за 1859 год сообщалось о провале миссии Монтефиоре. «Когда он отправлялся в путь, — вспоминал главный редактор, — мы выражали сожаление о том, что он не заехал в Париж, чтобы найти там помощь в том деле, которое собирался отстаивать перед кардиналом Антонелли […] В Риме ему не удалось добиться даже аудиенции у папы»[250].

В этой же статье, написанной через год после того, как Эдгардо поступил в Дом катехуменов, с удовлетворением отмечалось, что мальчик, «по словам хорошо осведомленных лиц, не капитулировал […] Ни угрозы, ни посулы, ни подарки, ни развлечения — ничто не сломило эту юную душу, а потому и наша настойчивость не должна ослабевать»[251]. Приблизительно в то же время другая французская газета Journal des Débats сообщила, что 14 июля, на торжественной церемонии, состоявшейся в знаменитой римской церкви Сан-Пьетро-ин-Винколи, Эдгардо был миропомазан[252]. Газета (не являвшаяся сторонницей Ватикана) была недостаточно информирована: в действительности эта церемония состоялась месяцем раньше и провел ее кардинал Габриэле Ферретти (племянник Пия IX) в частной капелле. Обряд был совершен через три дня после отъезда Монтефиоре из Рима, и церковь явно не собиралась устраивать никаких пышных публичных церемоний, памятуя о восстаниях, вспыхнувших на севере, и опасаясь, что французы могут вывести свои войска из Рима[253].

Однако теперь Эдгардо действительно воспитывался уже в Сан-Пьетро-ин-Винколи, а не в Доме катехуменов. В письме, которое Скаццоккьо написал 1 февраля (накануне той самой аудиенции у папы, что так расстроила секретаря), он сообщал семье Мортара эту новость, полученную от директора Дома катехуменов[254]. После того как Эдгардо получил начатки католического образования, его уже не было смысла держать в Доме катехуменов. Он прошел необходимую подготовку и мог поступать в collegio, чтобы изучать религию и остальные предметы с другими мальчиками.

Решение о том, где именно будет учиться Эдгардо, принимал лично папа: ведь речь шла о судьбе мальчика из Болоньи, а не какого-нибудь рядового неофита. Первоначально Пий IX склонялся к тому, чтобы отдать его на попечение иезуитов — в надежде на то, что когда-нибудь Эдгардо сам сделается иезуитом. Можно ли было придумать решение более удачное? Во-первых, основатель иезуитского ордена Лойола основал еще и Дом катехуменов, а во-вторых, именно иезуитский журнал Civiltà Cattolica первым бросился защищать решение церкви не отдавать Эдгардо. Однако, немного поразмыслив или, быть может, прислушавшись к совету государственного секретаря, который лучше разбирался в политических тонкостях, папа передумал. Дело в том, что иезуиты слишком часто вызывали неудовольствие иностранных правительств. Не стоило лишний раз привлекать к ним всеобщее внимание[255].

Учебным заведением при Сан-Пьетро-ин-Винколи управлял орден латеранских каноников. Эта церковь, стоящая на вершине самого высокого холма в Риме (не более чем в получасе ходьбы от гетто), является одной из самых древних и знаменитых церквей Вечного города. Свое название — «Святой Петр в веригах» — она получила от ковчега с цепями, которыми, по легенде, некогда сковали святого Петра. В то время, когда туда попал Эдгардо, принято было верить, что эти цепи привезли в римскую церковь в V веке прямо из Иерусалима[256]. В другой раке хранились кости, считавшиеся останками героев Маккавеев со Святой земли. Здание collegio размещалось рядом с прославленной церковью — с цепями святого Петра, прекрасными росписями на потолках, величественными колоннами и знаменитой статуей Моисея работы Микеланджело. А из окон открывался великолепный вид на Рим. Такая обстановка наверняка ослепляла своей пышностью семилетнего сына лавочника.

Вскоре после того, как супруги Мортара получили письмо Скаццоккьо, где тот сообщал о переселении Эдгардо в школу при Сан-Пьетро-ин-Винколи, мальчика вместе с другими учениками повели в собор Святого Петра. По случайному совпадению, в это же время Ватикан осматривали Луи Вёйо и его сестра. Редактор французской католической газеты заметил группу мальчиков, одетых точно так же, как их учитель, как раз когда они входили в церковь. Гид Вёйо, французский епископ, показал на одного из самых маленьких детей и воскликнул: «Voilà! Это же тот самый знаменитый ребенок, из-за которого поставили на уши всю Европу, в том числе и нас. Давайте я познакомлю вас с маленьким Мортарой». Потом епископ отвел в сторонку монаха, который привел в собор группу учеников, и объяснил ему, кто такой Вёйо.

Вот как рассказывал об этой встрече сам Вёйо: «С тех самых пор, как я сюда приехал, я всегда надеялся увидеть знаменитого маленького Мортару. Мне посчастливилось встретить его у престола Святого Петра. Послушавшись своего наставника, он поцеловал мне руку». Чувство радости и ликования, переполнившее издателя L’Univers, заставило его вспомнить о своих недругах — редакторах светской французской прессы, которые поносили папу в связи с делом Мортары. «Вот это зрелище! Видел бы его месье Пле из Siècle!» Вёйо обнял мальчика и прижал его к груди. Эдгардо, как вспоминал потом Вёйо, с виду здоров, у него доверчивое и «одухотворенное» лицо и «самые прекрасные глаза на свете», а «на вопросы он отвечает без смущения, как хорошо воспитанный ребенок». Еще Вёйо сообщал, что среди учеников его возраста Эдгардо лучше всех знает катехизис.

Вскоре после той встречи французский издатель решил еще раз повидаться с Эдгардо, навестив его в Сан-Пьетро-ин-Винколи. Придя туда, он вначале поцеловал ковчег с оковами святого Петра, а потом отправился к неофиту. «Я увидел те же открытые и живые манеры, те же большие умные глаза». Вёйо, не устававший собирать материалы, подтверждавшие его позицию, стал расспрашивать мальчика о его семье. «Он сказал мне, что любит отца и мать и что вернется жить к ним, когда станет старше и образованнее, и тогда расскажет им про святого Петра, про Иисуса и про пресвятую Марию». По словам Вёйо, они еще немного побеседовали, а потом Эдгардо вернулся в класс. Француз заключал своим всегдашним саркастичным тоном: «Похоже, сам он не сознает, насколько ужасна его участь. А ведь месье Пле уверяет, что ужаснее не бывает»[257].

Могла ли история, в которой участвовали неграмотная служанка, бакалейщик и маленький еврейский мальчик из Болоньи, изменить ход истории Италии и истории церкви? Вопрос не столь надуманный, как может показаться. Можно смело утверждать, что Анна Моризи — распутная и неимущая девица, неспособная написать даже собственное имя, — внесла больший вклад в объединение Италии, чем многие из героев Рисорджименто, чьи статуи стоят сегодня на площадях итальянских городов.

Национальная гордость заставляет итальянцев видеть в объединении своей страны прежде всего результат итальянских националистических настроений, воплотившихся в одержимом мыслителе Джузеппе Мадзини, итальянской воинской доблести, воплотившейся в бесстрашном Джузеппе Гарибальди, итальянской дипломатической изворотливости, воплотившейся в графе Кавуре, и, наконец, преданной своему народу итальянской королевской власти в лице Виктора Эммануила II. Но событием, которое по-настоящему ускорило объединение Италии, начавшееся в 1859 году, стало решение французского правительства, и в частности императора Наполеона III, направить войска в помощь Сардинскому королевству для изгнания австрийцев из Северной Италии, а также одобрить присоединение к этому королевству не только земель, находившихся непосредственно под властью Австрии, но и тех, где были расквартированы австрийские гарнизоны, — а к ним относилась значительная часть Папской области.

Здесь не место для подробного рассказа о жизни Наполеона III и его эпохе. В более ранний период он был энтузиастом объединения Италии и даже принимал участие в итальянских бунтах 1831 года, вдохновленных карбонариями. С другой стороны, в 1849 году, желая укрепить собственную власть и стремясь с этой целью заручиться поддержкой католиков, он направил французские войска в Рим, чтобы разгромить там республику и восстановить старый режим. Боясь настроить против себя католиков во Франции, он оставил французских солдат в Риме, однако, оставаясь в душе противником государства, которым по церковным законам управляет папа, он выказывал себя в лучшем случае нерешительным сторонником папской власти.

По словам одного болонского журналиста, который вспоминал о деле Мортары спустя полвека, захват Эдгардо стал для папской власти самоубийственным ударом. В патриотической манере журналист объясняет это отнюдь не воздействием этой истории на французов, а сильным впечатлением, какое она произвела на либералов и масонов в самой Италии, в чьих глазах папская власть давно уже дискредитировала себя[258]. А вот французские журналисты, тоже называвшие дело Мортары последней соломинкой, переломившей хребет папскому режиму, писали больше о том, как это дело повлияло на французское общественное мнение. Статья в L’Espérance, вышедшая в самом начале 1860 года, вскоре после падения папского режима в «легациях», сообщала (вне сомнения, впадая в преувеличение), что не было ни одного французского солдата, который, вернувшись в родную деревню, не рассказывал бы там про маленького еврейского мальчика, украденного у родителей[259].

Нельзя сказать, что подобного мнения о значимости дела Мортары придерживались только журналисты или горячие сторонники крошечной еврейской общины Италии. Историк Артуро Карло Йемоло, главный в Италии специалист по отношениям церкви и государства, причисляет действия папы Пия IX в истории с Эдгардо к важнейшим событиям его понтификата, а сам этот понтификат — к имевшим самые серьезные последствия для истории церкви. Йемоло ставит дело Мортары в один ряд с выпущенной папой в 1864 году декларацией «Список заблуждений» (Syllabus errorum, знаменитый документ, в котором церковь порицала современность) и с созванным им Первым Ватиканским собором 1869–1870 годов, на котором был провозглашен новый церковный догмат о папской непогрешимости: все это были главные вехи, которые проясняли папскую философию для остального мира. И эта философия оказалась роковой для самого папы, так как начисто отбила у конституционных правительств католических стран желание спешить на помощь Святейшему престолу[260].

Ведущие биографы Пия IX тоже проводят связь между поведением папы в деле Мортары в 1858 году и утратой им большей части своих земных владений в следующем году. «В более широкой исторической перспективе, — пишет Джакомо Мартина, самый выдающийся итальянский биограф папы, — дело Мортары свидетельствует о глубине религиозного чувства Пия IX, о его твердости в исполнении любой ценой того, что он почитал своим прямым долгом. Он понимал, что рискует лишиться популярности, престижа (в ту пору еще почти непоколебимого) и, что важнее всего, поддержки своей мирской власти со стороны французов»[261].

Предчувствие близящихся больших перемен уже несколько месяцев держало жителей Болоньи в состоянии тревожного возбуждения. Город и в прошлом не раз восставал против папского правления, и сейчас было понятно, что сражения, происходящие на севере Италии, могут решить судьбу болонцев. Хотя знаменитый Болонский университет находился под папским управлением, его студенты всегда готовы были примкнуть к бунтарям.

В середине апреля 1859 года, когда должна была состояться лекция о Наполеоне Бонапарте, в зал набилась огромная толпа, взбудораженная мыслью о том, что, быть может, уже скоро племянник Бонапарта проложит путь к объединению Италии. Власти, перепуганные таким зрелищем, посоветовали лектору (священнику) не проводить занятие, и вскоре в аудиторию ворвался отряд полицейских с обнаженными мечами и принялся разгонять студентов. Либерал Энрико Боттригари так описывал это столкновение в своем дневнике: «„Вон отсюда, мерзкие свиньи! Вон, собаки!“ — такую брань изрыгала эта грубая солдатня. Но оскорблений им было мало: они принялись избивать и ранить лезвиями и остриями мечей безоружных юнцов». Студенты бросились бежать из лектория, но снаружи их уже поджидали две колонны жандармов под командованием полковника де Доминичиса, руководившего операцией[262].

12 июня 1859 года в три часа ночи австрийские войска, непрерывно находившиеся в Болонье с 1848–1849 годов, когда они усмиряли антипапское восстание, покинули город. Посреди ночи группа местных аристократов (из Национального общества, которое ратовало за присоединение Болоньи к Сардинскому королевству) встретилась с кардиналом-легатом. Кардинал Милези все еще надеялся сохранить власть, хотя, должно быть, и он уже понял, что дело его проиграно (во всяком случае, на ближайшее время). Вышел настоящий конфуз: в городе, которым больше двух с половиной столетий правила папская власть, ни одна душа не пожелала предотвратить низвержение папского режима.

В шесть часов утра Пьяцца Маджоре перед Палаццо Комунале начала наполняться народом. Подбадриваемые членами Национального общества, люди принялись махать трехцветными флагами и скандировать лозунги: «Да здравствует Италия! Да здравствует Виктор Эммануил! Да здравствует Война за независимость! Да здравствует Наполеон III! Да здравствует Франция! Кавур! Гарибальди!» Поспешно собрался городской оркестр и заиграл духоподъемные военные песни и патриотические гимны. Из окон, выходивших на площадь, женщины махали белыми платками и вывешивали с карнизов национальные флаги. Несколько мужчин вскарабкались по фасаду Палаццо Комунале наверх и, к радости толпы, сорвали папские эмблемы и водрузили на их место итальянское знамя, украшенное крестом Савойской династии. Папский режим пал. Но он уже падал несколько раз в сравнительно недавнее время. Никто не был уверен в том, что на сей раз его не восстановят.

Кардинал Милези (которого в прошлом году так отчаянно разыскивали дядья Эдгардо) наконец понял, что ему придется уйти. Ему было позволено беспрепятственно покинуть Палаццо Комунале, что он и сделал в девять часов утра под охраной отряда папских солдат. Перед уходом он выпустил свое последнее воззвание: «Болонцы! Австрийский гарнизон покинул наш город. Однако это не означает отмены тех священных договоренностей, по которым гарантами владычества его святейшества являются оба католических императора, в настоящее время находящиеся в состоянии войны [т. е. Австрия и Франция]». Легат завершил свое обращение словами: «Взываю к здравомыслию этого города и провинции. Все, кто любит порядок, вставайте на мою сторону, дабы сохранить и защитить его. И он будет сохранен, если вы будете уважать первое и священнейшее из прав — право на власть его святейшества»[263].

В ответ на это воззвание члены поспешно созванного временного правительства Болоньи провозгласили приверженность города Войне за независимость и желание присоединить Болонью к Сардинскому королевству. В ту ночь в окнах по всему городу горели свечи и газовые рожки по случаю падения папского режима, толпы людей высыпали на улицы, празднуя приход свободы. В воздухе звенели популярные мелодии: между домов шествовал городский оркестр, а за ним, освещая ему путь, — вереница горожан с высоко поднятыми факелами[264].

Австрийские войска ушли в воскресенье, Троицын день, когда совершалось миропомазание. Несмотря на начавшиеся беспорядки, болонские дети, которым положено было проходить обряд конфирмации в том году, нарядились в белое и явились к Болонскому собору. Там дети увидели странное, почти фантастическое зрелище, как вспоминал об этом много лет спустя один из тех детей.

Альберто Даллольо заметил, что творится нечто странное, когда они вместе с дедушкой шли, держась за руки, к собору неподалеку от центральной площади. В их сторону двигалась шумная процессия. Люди выкрикивали — явно радостно — какие-то странные слова, смысла которых мальчик не понимал. Возглавлял шествие возбужденный человек, который, размахивая белым флагом, направлялся к площади. Когда они приблизились, один из участников процессии подозвал деда Альберто и вытащил из коробочки какую-то яркую цветную ленточку. Он прикрепил эти ленточки к петлице дедушкиного пиджака, а потом повернулся к мальчику и приколол такую же трехцветную кокарду к его одежде. Вот так, с кокардой на конфирмационном наряде, Альберто и вошел в собор Сан-Пьетро. Должно быть (писал он позже), он произвел тогда очень неприятное впечатление на кардинала Вьяле-Прела![265]

Действительно, сам архиепископ оказался в немыслимом положении, крайне унизительном для него. Если кардинал-легат мог просто бежать, то у архиепископа такой возможности не было. Ведь он был пастырем народа и нес ответственность за души всех людей в своей епархии. И его присутствие именно там, где он находился, было совершенно необходимо, чтобы защищать церковь и папу, подвергшихся безжалостному нападению.

В день ухода австрийцев к архиепископу явилась делегация аристократов и других членов временного правительства, чтобы заверить кардинала, что ему ничто не угрожает и он сможет беспрепятственно выполнять свои религиозные обязанности. Однако кардинала Вьяле-Прела не так-то легко было переманить на свою сторону. В его глазах новые правители являлись незаконными узурпаторами папской власти, и он не признавал за ними права командовать. Кардинальская газета L’osservatore bolognese, рупор затеянной им кампании религиозного обновления, была закрыта по распоряжению нового правительства в связи с обвинением в подрывной деятельности[266].

Первые акты неподчинения, совершенные архиепископом, объяснялись глубокой неприязнью к мятежникам и их кощунственному поведению в отношении церкви. К тому же он питал надежду, что недалек день расплаты, когда надлежащий порядок будет восстановлен, а бунтари получат по заслугам. В Риме кардинал Антонелли, получая одно за другим известия о неудачах, рассуждал о событиях 1859 года в категориях, сложившихся еще во время восстания десятилетней давности. Через месяц после падения папской власти в Болонье британский военный атташе Одо Рассел сообщал в своем письме в Лондон:

В самом деле, прибытие Массимо д’Адзельо, отправленного в Романью эмиссаром от Сардинского королевства, вызвало новое противостояние с кардиналом Вьяле-Прела, который увидел в этом визите первый шаг к аннексии: получалось, что король Виктор Эммануил II уже признал Болонью и всю Романью частью своего разросшегося королевства. Теперь, через два года после того, как толпы горожан высыпали на улицы, которые вели к центру Болоньи, чтобы одним глазком взглянуть на торжественный въезд папы римского, они точно так же стеклись уже для того, чтобы поприветствовать д’Адзельо. Его конный экипаж медленно проезжал по украшенным знаменами улицам Болоньи, а сверху, из окон, на него лился дождь цветов и гирлянд. Когда карета выехала на Пьяцца Маджоре, ее покрывала уже такая гора цветов, что самого маркиза почти не было видно. За экипажем выступал длинный строй ополченцев (многих из них так же быстро призвали на новую службу, как незадолго до этого без лишних церемоний уволили со старой), затем ехали чиновники из нового временного правительства, а за ними тянулись сотни карет с представителями болонской элиты. Все они решили воздать почести новым правителям.

Повторяя поступок Пия IX двухлетней давности, маркиз вошел в Палаццо Комунале и поднялся к окну, выходившему на площадь с колышущейся толпой. Справа он увидел величественный фасад Сан-Петронио, освещенный шестью канделябрами и украшенный знаменами и цветочными венками. Слева, в мерцании огней, зажженных внутри огромного сосуда на крыше, возвышался средневековый Палаццо дель Подеста. Среди языков этого пламени стояли восемь больших плакатов, и на каждом было крупными буквами написано название одного из недавних сражений, в которых одержали победу союзники, и изображена эмблема Савойской династии. В дальнем конце площади рядом висели знамена Болоньи и Савойи, бок о бок с флагами Италии и Франции, а прямо посередине площади был установлен бюст короля. Бюст был до смешного маленький, учитывая величину самой площади и торжественность случая, однако скульптор-патриот получил заказ слишком поздно и вложил в работу все свое старание. Толпа, возбужденная столь яркой иллюминацией после наступления темноты, музыкой в исполнении четырех военных оркестров и восторженными возгласами ликующих сограждан, криками вызывала д’Адзельо, требуя, чтобы тот вышел и обратился к ней. Маркиз, изумленный таким зрелищем, вышел на балкон и помахал толпе рукой.

Среди множества городских зданий, светившихся радостными огнями, одно — дворец архиепископа — выделялось демонстративной темнотой. Эта умышленная мрачность не осталась незамеченной. Обозленные толпы двинулись к кардинальскому двору, выкрикивая оскорбления и изрыгая богохульства. Потом хулиганов прогнала полиция, но они успели выставить целый лес свеч, которые освещали теперь и это здание[268].

Очень скоро перед болонцами, привыкшими читать L’osservatore bolognese, Il vero amico и другие газеты, подававшие местные новости под церковным соусом, стала проступать совсем другая картина событий. Появились новые газеты, которые воспевали добродетели савойского короля и восхваляли мужество солдат, сражавшихся за объединение страны. Антиклерикальные настроения — никогда не затихавшие в Болонье и Романье, где церковь издавна отождествлялась с автократическим правлением, — в одночасье вышли из подполья и заявили о себе во весь голос, выплеснулись на страницы газет и заговорили языком официальных деклараций.

Например, 17 августа новая болонская Gazzetta del popolo обратилась к жителям окрестных сел, крестьянам, которые, как многие опасались, могут оказаться особенно восприимчивы к тревоге, поднятой духовенством: «Ваши священники обманывали себя, и они продолжают обманывать вас и вредить вам, постоянно высказываясь против нового правительства […] А что хорошего сделало для вас папское правительство? И бывало ли такое?» — спрашивал корреспондент. И продолжал: папа, отчаянно цепляясь за свои владения, и священники, в силу своего невежества, утверждают, будто папское правление необходимо для того, чтобы его святейшество мог свободно выполнять свои духовные обязанности. «Но тут хочется спросить: а можно ли считать, что монарх свободен в своем правлении, если он опирается на другие державы, желая удержаться на троне?» И разве не сам Иисус говорил: «„Мое царствие — не от мира сего?“ […] Может быть, нашей религии чинят препоны в Пьемонте? Священники заявляют, будто бы чинят. Но как же они смеют так нагло врать? В Пьемонте священников еще больше, чем здесь у нас, и больше красивых церквей, и все ходят на мессу, когда пожелают». Разгорячившись и войдя в роль истинного защитника миссии Христа, возмущенный корреспондент заключал: «Как смеет представитель Иисуса Христа изрекать подобную ложь, чтобы просто сохранить за собой богатства и земли — и, что хуже всего, чужие богатства и чужие земли. Как смеет он отлучать людей от церкви только потому, что они отобрали у него то, на что у него нет ни малейшего права […] Стыд и срам! Разве вы не понимаете, что папа обманывает вас?»[269]

Всего неделей раньше, в одном из своих первых официальных указов, новый генерал-губернатор Романьи провозгласил свободу вероисповедания и равенство всех граждан перед законом. Отныне евреи — впервые с той поры, когда христианство стало официальной религией Римской империи (если не считать кратковременного наполеоновского периода), — получили точно такие же права, как христиане. В ноябре 1859 года, всего через 17 месяцев после того, как инквизитор отдал приказ схватить Эдгардо, Луиджи Карло Фарини, диктатор бывших герцогств Моденского и Пармского, а также губернатор Романьи, выпустил указ об упразднении инквизиции. Объявив инквизиторский суд «несовместимым и с цивилизацией, и с самыми основными принципами общественных и гражданских прав», указ напоминал о том, что все цивилизованные страны давным-давно покончили с подобными «судами» и они остались лишь в Папском государстве[270].

Архиепископ тоже не терял времени даром и делал все, что мог, чтобы защитить свою епархию от влияния всех антиклерикальных публикаций, появившихся сразу же после ухода австрийцев. В конце августа он выпустил уведомление, которое затем отпечатали на больших листах и вывесили на дверях церквей по всей епархии: людей предупреждали о «серьезной опасности», какую представляют все эти публикации. «Мы с огорчением видим, как осыпают оскорблениями и хулами священную особу того, кто, обладая верховной властью над церковью, должен оставаться предметом нашего преклонения и нашей любви». Не забыв осудить также тревожный подъем театра с его кощунственными представлениями, Вьяле-Прела заключал: «Настоятельно советуем вам следовать примеру первых христиан, которые, как написано в Деяниях апостолов, бросали дурные книги в огонь»[271].

Но проблема никуда не девалась, и через несколько месяцев, в начале декабря, кардиналу пришлось выпустить еще одно церковное обращение, предупреждавшее паству о «пагубных и предосудительных средствах, которые пускаются в ход, дабы истребить вашу веру… и ввергнуть неосторожные и невежественные души в смертельную пропасть ереси […] С этой целью, — продолжал архиепископ, — печатают и продают вам за гроши безбожные книжонки, которые обрушивают ненависть и град насмешек на святую католическую церковь, глумятся над ее авторитетом и высмеивают ее учение». Свое новое обращение, как и предыдущее, Вьяле-Прела заключал выражением пылкой надежды, что верующие поступят с этими подлыми публикациями так, как они того заслуживают, то есть «бросят их в огонь, как некоторые из вас, без сомнения, уже сделали»[272].

Битва продолжалась: с одной стороны — церковные воззвания и ритуальные санкции, с другой — народные демонстрации и нескончаемые атаки в прессе. В сентябре Энрико Боттригари изложил точку зрения патриотов на начатую кардиналом Вьяле-Прела борьбу против нового режима: «Наш архиепископ, как и следовало ожидать, по-прежнему враждебно настроен по отношению к новому порядку вещей и публикует разные „Извещения“, полные лжи. Он пытается внушить народу, что новые власти мешают совершению священных обрядов и благочестивых действий». Некоторые священники, сообщал Боттригари, уже начали сотрудничать с новыми правителями, но архиепископ быстро принял меры и отстранил их от церковных должностей[273].

Борьба вокруг ритуала шла с двух сторон. Ритуал вовсе не являлся церковной монополией, он служил главным средством, при помощи которого новые правители строили свой режим, придавали себе атрибуты законности, приобщали народ к своей идеологии и приводили его в возбуждение[274]. Источником самого жгучего унижения для уязвленного архиепископа Болонского был непрерывный поток просьб от узурпаторов, которые стремились привлечь священников к контрритуалам нового государства, беспардонно стремясь использовать церковь для легитимации нового режима.

Патриотично настроенной элите Болоньи необходимо было продемонстрировать остальному миру, что народ Романьи безоговорочно поддерживает новый режим и желает стать частью Сардинского королевства. Кроме того, перед элитой стояла непростая задача: объяснить неграмотному в большинстве своем населению, из чего складывается это новое государство, заставить людей ощутить себя частью этого целого, а еще убедить их в том, что его созданию нужно радоваться. Конечно, печатать газеты, которые поют дифирамбы новому государству и нападают на папу, — это очень хорошо, но лишь малая часть населения была способна их прочесть. К тому же одно дело — просто прочитать статью, в которой написано, что народ Болоньи радуется избранию нового правительства, и совсем другое — вместе с тысячами других сограждан принять участие в массовых обрядах, где выставляются на всеобщее обозрение священные символы нового порядка и поются новые священные песни. Второй способ гораздо лучше убеждает людей и сильнее воздействует на их чувства.

В первые дни после бегства кардинала-легата из Болоньи, когда старый режим уже рухнул, но еще никто не был уверен, что его не восстановят, общественные ритуалы удовлетворяли настоятельную потребность людей в порядке, позволяли обозначить посреди хаоса какую-то политическую реальность и заново подтверждали важность товарищеских уз в пору, чреватую потенциальным братоубийством. Главная задача новых правителей Болоньи заключалась в том, чтобы убедить народ отказаться от прежней лояльности церкви и Риму и ощутить себя подданными короля и единой Италии. Точно так же, как в свое время один за другим вожди Французской революции тратили много сил на изобретение общественных ритуалов, призванных установить и легитимизировать новый политический порядок в глазах взволнованных, но сбитых с толку масс, новоиспеченные болонские правители теперь придумывали все новые утомительные (но, как они надеялись, возвышающие) патриотические обряды[275].

Когда недавно сформированная Ассамблея Романьи провела 1 сентября 1859 года свое первое заседание, делегаты единодушно одобрили две резолюции, в которых явственно слышались отголоски американской Декларации независимости. Депутаты постановили: «Мы, представители народа Романьи, собравшиеся на общей ассамблее и поклявшиеся перед Богом в праведности своих намерений, провозглашаем: 1) что народы Романьи… не хотят больше терпеть мирскую власть папского правительства; 2) что народы Романьи хотят присоединения к конституционному Сардинскому королевству под скипетром Виктора Эммануила II»[276].

Ассамблея отправила к королю своих представителей, чтобы они лично ознакомили его с этими резолюциями. Их возвращение из Турина с дружественным посланием от Виктора Эммануила II было сочтено подходящим случаем для того, чтобы торжественным обрядом скрепить возникшую связь между народом Романьи и его будущим монархом. Болонский городской совет первым проявил инициативу и провозгласил этот день народным праздником, в который следует непременно вознести благодарность Всевышнему. Помня о важной исторической роли Сан-Петронио — монументальной церкви на Пьяцца Маджоре, где в 1530 году короновался Карл, становясь императором Священной Римской империи, — христианскую часть ритуала решили провести именно там. После того как в церкви пропоют Te Deum, состоится другая торжественная церемония: над главными воротами Палаццо Комунале поднимут славный герб Савойской династии. А затем, дабы ознаменовать символическое пресуществление, саму площадь Пьяцца Маджоре переименуют: теперь священный центр Болоньи примет новое имя — площадь Виктора Эммануила. И наконец, венчая празднество, к фасаду дворца прибьют мраморную доску с надписью, которая увековечит этот великий день для потомства.

Ритуалы, намеченные на тот октябрьский день, в целом прошли по плану. После того как пропели Te Deum, из просторного чрева Сан-Петронио выплеснулось огромное количество людей и смешалось с толпами, уже собравшимися на площади. Под ликование народа и под волнующую музыку патриотических оркестров подняли савойский герб, дала залп артиллерия, зазвонили церковные колокола. Однако чего-то недоставало. Архиепископ дал священникам Сан-Петронио строгое указание: не участвовать в событии. А поскольку немыслимо было бы проводить подобный обряд без участия духовенства, на церемонию специально пригласили местных полковых капелланов, которые не подчинялись власти архиепископа. Сам кардинал Вьяле-Прела нарочно уехал из города в день празднеств: он отслужил мессу в одном из сельских приходов своей епархии. Он был уже не очень здоровым человеком (и в самом деле, хоть он был еще не слишком стар, жить ему оставалось недолго) и во время богослужения, поднимая гостию перед таинством евхаристии, вдруг потерял сознание и рухнул на пол. Сопоставляя это происшествие с другими событиями того же дня, Боттригари немилосердно заметил: «Политические события вызывают у кардинала жестокое несварение!»[277]

Патриотические обряды, справленные в Болонье, повторялись в разных городских общинах по всей Романье, связывая народ узами верности с новым правительством и демонстрируя, что отныне местные жители признают над собой власть савойской династии, остальному миру — прежде всего католическим державам, которые следовало убедить в том, что сам народ пожелал поменять политическую ориентацию и, отвернувшись от папы, присягнуть королю. И во всех городских общинах повторялась та же борьба вокруг ритуала: приходские священники, выполняя распоряжения архиепископа, отказывались совершать религиозные церемонии и всеми силами пытались не допустить людей, отмечавших светские празднества, в свои церкви.

В Сан-Ладзаро-ди-Савена, неподалеку от Болоньи, церемонии были назначены на воскресный день в конце октября. После завершения первой утренней мессы приходской священник объявил, что вторая месса отменена. Потом он запер двери церкви и ушел. Когда к церкви прибыли местные сановники, чтобы приступить к патриотическим церемониям, которые были приурочены ко второй мессе того дня, они с оторопью обнаружили запертые двери. Пришлось обратиться за помощью к полицейским, и те выломали двери. Потом вызвали армейского капеллана, и тот совершил положенные обряды, пока все пели Te Deum, благодаря Господа за освобождение Романьи и ее присоединение к Савойскому королевству.

Гражданские власти, которых возмутило упрямство приходского священника, немедленно приказали отправить его в ссылку в Пьемонт, вместе с другим священником, его товарищем и, предположительно, сообщником. Кардинал Вьяле-Прела, услышав о случившемся, заявил протест губернатору Романьи (тому самому человеку, который двумя месяцами ранее провозгласил свободу вероисповедания на недавно освобожденной территории), утверждая, что, выломав двери церкви в Сан-Ладзаро, правительство осквернило святыню и растоптало права местных представителей духовенства. Архиепископ требовал, чтобы двух сосланных священников немедленно вернули в их приходы. Леонетто Чиприани, первый губернатор Романьи (сам недавно вернувшийся из Калифорнии, где жил изгнанником), ответил, что этих двух священников выслали подальше для их же блага, желая оградить их от патриотического гнева их собственных прихожан. Губернатор пообещал, что позволит им вернуться, как только народное недовольство уляжется. В скором времени, уже при новом губернаторе Романьи Луиджи Фарини, тем священникам действительно разрешили вернуться. Их случай был не единственным. Летом 1859 года шесть священников болонской епархии были сосланы, пять — заточены в тюрьмы, а еще двадцать четыре получили официальные предупреждения[278].

Луиджи Карло Фарини, который стал губернатором Романьи в ноябре, не всегда был противником церкви. Он даже успел послужить министром в недолговечном конституционном правительстве Папского государства в 1848 году, еще до бегства Пия IX из Рима. Однако в 1859 году он придерживался уже совсем иных политических взглядов и стремился как можно скорее укрепить новый режим. В середине ноября Фарини объявил, что на подвластные ему территории будут распространены законы Сардинского королевства. Чуть позже в том же месяце он сообщил о ликвидации отдельных правительств Романьи и бывших герцогств Моденского и Пармского. В результате образовалось единое правительство территорий, которым суждено было стать основой для региона Эмилия-Романья со столицей в Болонье (эти земли по сей день остаются одной из двадцати административных областей Италии). Чтобы привязать это новое правительство к Сардинскому королевству, Фарини провозгласил, что с 1 января 1860 года область получит название «Королевские провинции Эмилии» и начнет чеканить монеты с изображением короля.

Возглавив правительство, которое прибрало к рукам бывшие земли двух герцогов и папы римского, Фарини прекрасно понимал, кто теперь его враги и что нужно делать, чтобы удержать власть. В конце 1859 года он написал: «Я укреплю Болонью, насколько необходимо. Хорошие солдаты и хорошие пушки защитят город от всех, кто попытается выступить против аннексии. Это моя политика, и мне плевать на принципы. Видит Бог: герцоги и попы вернутся сюда не раньше, чем повесят меня и сожгут дотла Парму, Модену и Болонью»[279].

А в Риме папа и государственный секретарь все еще отказывались верить, что Романья для них потеряна навсегда. 10 декабря Одо Рассел в конфиденциальном меморандуме, адресованном министерству иностранных дел в Лондоне, докладывал, что с сентября его святейшество пребывает в крайнем раздражении и изливает свою ярость «перед всеми без разбора, кто оказывается рядом с его особой, в желчных обвинительных речах в адрес императора Наполеона и его посла в Риме»[280]. Впрочем, и папу, и церковь впереди ждало еще горшее бесчестье.

Отец Фелетти уже видел, как бежал кардинал-легат, как у ворот архиепископской резиденции собираются разъяренные толпы, как новые властители проводят свои кощунственные церемонии в базилике Сан-Петронио, он слышал, что приходских священников предупреждают, арестовывают и изгоняют, и наконец (что имело к нему самое непосредственное отношение), он знал, что инквизицию осудили и упразднили как варварский пережиток Средневековья, с которым цивилизованное общество мириться не может. Вряд ли он тешился надеждой, что новые правители оставят его в покое.

В бурных политических изменениях, столь болезненных для отца Фелетти, семейство Мортара, напротив, усмотрело вмешательство Провидения, новый луч надежды на скорое освобождение сына. Конечно, папа ясно дал понять, что никогда добровольно не отдаст Эдгардо, но ведь его способность удерживать мальчика зависела от того, долго ли еще за ним сохранится мирская власть. Если полиция перестанет ему подчиняться, то никакое церковное право и никакие ссылки на церковные прецеденты, сколько бы о них ни твердили ученые советники папы, уже не помогут. И Эдгардо сможет вернуться к родителям.

Семья уехала из Болоньи вскоре после того, как Марианна и Момоло возвратились из Рима и обнаружили, что их некогда процветавшая торговля совсем захирела. Марианна не хотела больше оставаться в городе, с которым теперь навсегда были связаны мучительные воспоминания. По счастью, семейство Ротшильдов предложило супругам Мортара достаточно денег, чтобы они могли расплатиться с долгами и обосноваться где-нибудь на новом месте. Они сделали довольно очевидный для того времени выбор: переехали в Турин — туда, где евреи были свободны, где инквизиция была давно отменена, где их детям ничто не грозило. Сами же они решили влиться в туринскую еврейскую общину, которая уже всячески поддерживала их в борьбе, а теперь поможет Момоло открыть новое дело[281].

Папская власть в Болонье пала, но Эдгардо находился в Риме, где по-прежнему правил папа. Хотя Момоло не видел смысла возвращаться в Болонью, крах папского режима в этом городе вселял в него надежду, что, быть может, от мирского владычества папы вскоре ничего не останется и в остальных областях. Или, быть может, европейские державы, видя шаткое положение Пия IX, заставят его отпустить Эдгардо, и это станет частью платы за сохранение его власти над Римом. В таком случае люди, на которых Момоло необходимо было повлиять в первую очередь, находились не только в Турине, но и в Париже и Лондоне, и потому последние месяцы 1859-го и январь 1860 года он провел в столицах Франции и Британии (отправиться в поездку ему помогли средства, собранные евреями не только в Италии, но и во Франции).

Драматический въезд Луиджи Карло Фарини в бывшее герцогство Моденское в роли защитника народа от отсталой власти церкви произвел большое впечатление на другого Мортару — Симона, отца Момоло, жившего в Реджо. Раз новый правитель обещает исправить несправедливости, учиненные при папах, разве он не сделает все возможное, чтобы возместить ущерб, нанесенный семье Мортара? 30 октября Симон призвал диктатора добиться возвращения его внука, и Фарини тут же отреагировал, приказав недавно сформированному министерству юстиции начать следствие. Через несколько дней Фарини, уже являвшийся диктатором Модены и Пармы, возложил на себя новую обязанность и стал в придачу губернатором Романьи. Одним из его первых распоряжений, принятых 14 ноября, стало упразднение инквизиции во всех подвластных ему землях.

30 декабря Симон, оставаясь в Реджо, написал Фарини с просьбой поторопиться. «Мой сын Момоло, — писал он, — сломленный тем, что папское правительство Рима похитило у него сына Эдгардо, в настоящий момент находится в Лондоне и надеется, что Британская держава поможет ему добиться возвращения нашего любимого Эдгардо». Объяснив таким образом, почему он сам, а не отец мальчика, обращается с данным прошением, Симон продолжал: «Независимо от тех шагов, которые может предпринять мой сын, и зная о верности, справедливости и человечности вашего превосходительства, я осмеливаюсь обратиться к вам с этой просьбой — не только от себя, но и от имени сына. Прошу вас применить свою власть и вмешаться в это дело, чтобы состоялось долгожданное возвращение моего любимого внука Эдгардо, ибо с того дня, как его забрали из семьи, мы лишены и покоя, и утешения».

Фарини был человеком занятым, перед ним стояло сразу много важных и сложных задач: создавать новое правительство, поддерживать общественный порядок и готовиться к отражению весьма вероятной контратаки со стороны войск, верных старому режиму. Однако он немедленно рассмотрел прошение Симона Мортары и уже 31 декабря приказал министру юстиции разыскать «инициаторов похищения»[282]. Вскоре газеты по всей Европе сообщили об аресте инквизитора по просьбе деда Эдгардо. Но журналисты явно что-то недопоняли. Симон Мортара просил Фарини не арестовать инквизитора, а помочь с возвращением внука. К несчастью для безутешного деда, Фарини при всем желании не мог дотянуться ни до Эдгардо, ни до тех, кто его насильно удерживал. Зато до отца Фелетти дотянуться оказалось нетрудно.

Когда в канун Нового года поступил приказ начать дело против инквизитора, ответственным за следствие стал 41-летний Филиппо Курлетти, доверенное лицо графа Кавура и глава полиции всей Романьи, присланный из Пьемонта в помощь Фарини[283]. Курлетти знал, как серьезно Фарини относится к делу Мортары (видя в нем воплощение всей несправедливости, которая чинилась при старом режиме под видом «правосудия», а потому желая сделать его мощным символом, который продемонстрирует благородство нового режима), и тоже придал ему первостепенную важность. Рано утром 2 января 1860 года он выехал из города по дороге, которая шла по долине реки По к городу Ченто километрах в тридцати к северу от Болоньи. Он собирался разыскать главного свидетеля, второго лейтенанта (бывшего бригадира) Джузеппе Агостини — человека, который отвозил Эдгардо в Рим (это его рассказы о чуде, произошедшем по пути туда, так вдохновляли католиков по всей Европе).

В одном из залов на втором этаже правительственного дворца в Ченто Курлетти допросил 53-летнего полицейского. Описав вначале тягостную сцену полицейского дежурства в доме Мортара, Агостини рассказал о поездке в Рим, однако ни словом не обмолвился ни о каких чудесных видениях или явлениях. Вот его слова: «Приехав в Рим в один из первых дней июля, я доставил мальчика в Дом катехуменов, где его принял начальник этого заведения. Он сообщил мне, что инквизитор, отец Фелетти, уже обо всем его известил». В заключение Агостини сказал, что, оставив мальчика там, где ему велели, он немедленно отправился к месту своей постоянной службы в Лояно. Однако, заподозрив, что полицейский кое о чем умалчивает, Курлетти спросил его в лоб: разговаривал ли он после своего возвращения с отцом Фелетти или, может быть, даже получал от него какое-либо вознаграждение? Да, признался второй лейтенант, действительно, через некоторое время он посетил инквизитора в Сан-Доменико — но только потому, что ему приказал отправиться туда полковник де Доминичис. В монастыре, «когда я сообщил об успешном выполнении порученного мне дела, он выказал большое удовлетворение и перед моим уходом вручил мне подарок — четыре скуди [монеты], завернутых в бумагу»[284].

Только поздно вечером Курлетти наконец вернулся в полицейское управление на третьем этаже Палаццо Комунале в Болонье, но, несмотря на поздний час, там его дожидались два карабинера, служившие в болонской полиции. Оба они недавно плавно перевелись с прежней службы в папской полиции на службу новоиспеченного государства[285]. Курлетти вызвал их сюда, чтобы удостоверить, как велит закон, и подтвердить под присягой их свидетельства о том, кто именно отдавал приказ силой забрать Эдгардо Мортару из дома 24 июня 1858 года. Курлетти очень торопился. Первый из двух вызванных полицейских, 59-летний Плачидо Виццарделли, подполковник карабинерского корпуса, начал давать показания уже после полуночи.

Виццарделли вспоминал, что однажды, когда он работал в болонском штабе карабинеров, его начальник полковник де Доминичис, командир гарнизона, велел ему отправить донесение бригадиру Агостини, чтобы тот немедленно явился в Болонью. Вскоре, подчиняясь приказу, прибыл Агостини, и де Доминичис поручил ему забрать юного Мортару из дома и отвезти в Рим. Затем Виццардини добавил, уже от себя, что приказ полковнику де Доминичису поступил от доминиканца отца Фелетти, инквизитора. «Люди, которые могли бы рассказать вам больше об этом позорном деянии, — сказал он, — это Агостини, которого я уже упоминал, и фельдфебель Кароли. Оба они сейчас находятся в моем подчинении».

Второй человек, ждавший в ту ночь своей очереди давать показания, как раз и был Пьетро Кароли. Тридцативосьмилетний Кароли был в 1858 году заместителем бригадира в подразделении папских карабинеров и отвечал за ведение полицейских протоколов в Болонье. Он вспомнил, что однажды в июне 1858 года ему довелось регистрировать письмо, в котором Фелетти поручал де Доминичису «отправиться в дом иудея Мортары в этом городе, чтобы забрать его сына, кажется по имени Эдгардо, и доставить мальчика в его распоряжение». Кароли продолжал: «Мне известно, что эту задачу исполнял Пьетро Лючиди, фельдфебель карабинерского корпуса, и если я правильно помню, сопровождал его бригадир Джузеппе Агостини… и что потом Агостини отвез мальчика в Рим, в Дом катехуменов». Еще Кароли припоминал, что отец Фелетти предупреждал в своем письме, чтобы Эдгардо ни в коем случае не перепутали с кем-нибудь из его братьев.

Для главы полиции Курлетти, как и позднее для прокурора, одним из ключевых принимаемых судом доказательств, позволявших установить ответственность за приказ о захвате ребенка, являлось это упомянутое Кароли письмо, в котором инквизитор приказывал де Доминичису схватить Эдгардо. Местонахождение этого письма очень интересовало следователя, и именно это стало главной темой допроса бывшего полицейского регистратора. К замешательству Курлетти, Кароли сообщил, что письмо Фелетти и последовавшие за ним письменные приказы де Доминичиса о взятии Эдгардо куда-то пропали: «Когда обо всем этом заговорили туринские газеты, синьор де Доминичис забрал эти бумаги, раньше находившиеся в моих руках, и с тех пор я их не видел». Нельзя было обнаружить и других приказов, имевших отношение к делу, потому что в июне 1859 года, когда стало ясно, что близится крах папского режима, подполковник Виццарделли приказал уничтожить весь архив папской полиции.

Фельдфебель Кароли, вероятно понимая, что производит не лучшее впечатление на новоназначенного шефа полиции всей Романьи, добавил, что вскоре после того, как маленького Мортару увезли, отец Фелетти написал письмо Агостини, где хвалил его за благополучное завершение операции. Кароли добавил, что инквизитор сказал и ему лично, что очень доволен тем, как все прошло. С другой стороны, рассказывал дальше Кароли, позже он слышал, как фельдфебель Лючиди, выполнявший операцию, «жаловался на трудности, с которыми пришлось столкнуться, и даже заявлял, что, если ему снова попытаются поручить нечто подобное, он официально откажется участвовать в этом»[286].

Отец Фелетти был далеко не первым инквизитором, чьи полномочия пытались оспорить светские власти. По сути, вся история инквизиции в Италии представляла собой сплошную борьбу за власть — власть вершить суд над населением, от нищего до принца, от нехристя до епископа, — и в этой борьбе централизованной церкви приходилось схлестываться с множеством других претендентов, как гражданских, так и религиозных.

С самого начала инквизиция была тесно связана с доминиканским орденом. Доминиканцы лучше других представителей церкви разбирались в тонкостях богословия и права. С XIII века, когда инквизиция только начала свою охоту на еретиков, большинство инквизиторов были доминиканцами. Со временем первоначальный инквизиторский пыл утих, но в XVI веке заявило о себе протестантское движение Реформации, что вновь вызвало потребность в искоренении ереси, и в Италии институт инквизиции пережил возрождение и реорганизацию. В 1542 году папа Павел III учредил Конгрегацию Священной канцелярии, состоявшую из кардиналов, которым поручалось надзирать за работой инквизиции. Так Рим стал средоточием борьбы против ересей и отклонений от ортодоксии во всех формах: от оскорбительного богохульства до сатанизма, от высмеивания священников до совокупления с дьяволом, от чтения запрещенных книг до основания новых религий. Наряду с этой современной итальянской, или римской, инквизицией существовало два совершенно самостоятельных института: печально знаменитая (во всяком случае, среди евреев) испанская инквизиция, учрежденная в 1478 году королем Фердинандом II и королевой Изабеллой и изначально направленная против иудеев и мусульман, и португальская инквизиция, основанная в 1531 году. И испанская, и португальская инквизиции просуществовали долго, но обе были упразднены в более ранние десятилетия XIX века, а итальянская продолжала здравствовать[287].

Для церкви инквизиция имела большое значение. Кардиналы, входившие в состав Священной канцелярии, принадлежали к числу наиболее могущественных сановников Рима, а главой этого ведомства, порой выступавшим председателем на ее заседаниях, являлся сам папа[288].

Все до одного инквизиторы Болоньи (начиная с первого, назначенного в 1273 году, до последнего — отца Фелетти) были доминиканцами и жили в особых покоях при монастыре Сан-Доменико. В одной из комнат отца Фелетти в этой резиденции стояли огромные деревянные шкафы, где хранилось его самое драгоценное имущество: инквизиторские архивы с текстами всех допросов и переписка со Священной канцелярией в Риме. Другая комната, расположенная прямо над первой, в прошлом служила камерой пыток, где допрашиваемых побуждали к исповедям, хотя в XIX веке она, конечно, уже не применялась по прямому назначению. В третьей комнате велись более традиционные допросы — и именно туда приводили Анну Моризи для разговора наедине с отцом Фелетти. Там стоял стол с обтянутой кожей столешницей, кожаное кресло, стул с плетеным сиденьем и деревянная скамья, на которой сидел писец, протоколировавший допросы. К этому кабинету примыкала комнатка, тщательно изолированная от остальных помещений монастыря: в прошлом там проводились особенно сложные допросы, которые могли сопровождаться громкими криками и прочими неприятными происшествиями, хотя и не требовали применения специальных орудий, какие имелись в пыточной камере. Ниже располагалась классная комната, где изучали процесс судопроизводства молодые братья-доминиканцы, которым со временем, возможно, тоже предстояло сделаться инквизиторами. В прошлом неподалеку имелись и тюремные камеры, которые оставались вечной головной болью для инквизиторов — и потому, что камер было слишком мало, и потому, что они были далеко не такими надежными, как требовалось. Заключенным не раз удавалось оттуда бежать[289].

На протяжении почти всей истории своего существования в Болонье современная инквизиция занималась искоренением протестантской ереси. Эта задача была здесь особенно важной отчасти потому, что знаменитый Болонский университет привлекал студентов и преподавателей из тех стран, где широко распространился вирус лютеранства и кальвинизма. Однако за полвека между основанием инквизиции и изгнанием евреев из Болоньи местным инквизиторам много раз приходилось справляться с особыми трудностями, возникавшими из-за евреев.

12 августа 1553 года Священная канцелярия в Риме приказала инквизиторам по всей стране собрать и сжечь все экземпляры Талмуда, какие найдутся в еврейских домах и синагогах; спустя четыре года она запретила евреям держать у себя какие-либо иные книги на древнееврейском языке, кроме тех, что составляют Ветхий Завет[290]. Всего за несколько месяцев до того, как евреев изгнали из Болоньи, куда они не могли вернуться целых двести лет, инквизиция арестовала одного еврея и обвинила его в том, что он уничтожил несколько священных христианских изображений в придорожных часовнях Болоньи. Аллегро, сына Иакова, родом из моденского гетто, схватили вместе с его другом-христианином Оттавио Барджеллини. Хотя выяснилось, что в святотатстве они невиновны, допросы выявили, что они повинны в совершенно другом преступлении против Господа и религии — в содомии. Барджеллини также обвинили еще и в том, что из-за связи с Аллегро он подвергся «иудаизации». Обоих мужчин приговорили к смерти.

22 мая, в день, на который была назначена казнь, Аллегро (без сомнения, надеявшийся на помилование) заявил о желании принять христианство, и его в тот же день крестили — в восемь часов утра. Однако приговор остался в силе, и обоих приговоренных вскоре повели к эшафоту, специально сооруженному на Пьяцца Маджоре, где без лишних проволочек обезглавили. Но даже при таких кровавых обстоятельствах крещение еврея стало поводом для празднования. Если тело казненного христианина без церемоний сбросили в яму и прикрыли рогожей, то тело Аллегро торжественно положили в Сан-Петронио, приставив отрубленную голову к шее. В тот же день с большой пышностью, в сопровождении множества ликующих болонцев, его расчлененный труп перенесли для погребения в церковь Сан-Доменико. Похоронили бывшего иудея под новым именем Паоло Орсини, которое он получил в то же утро от гордого крестного отца, Лодовико Орсини. Все это происходило через девять дней после того, как на улицах Болоньи появились объявления с приказом всем евреям убираться вон из города[291].

Лучшая пора инквизиции миновала к началу XVIII века — тогда уже перестали публично приносить в жертву еретиков и подозреваемых больше не пытали, поднимая с земли за запястья, связанные за поясницей[292]. Но лишь в последние годы того столетия, когда в Италию вторглись французы, инквизицию впервые отменили. Болонский инквизитор не просто потерял работу: он заодно лишился и пристанища, потому что доминиканский монастырь был упразднен и распущен, а инквизиторские архивы захвачены. Инквизиция вернулась в Болонью, как и в остальные города Папской области, лишь после падения французского режима в 1814 году.

В годы Реставрации одной из главных обязанностей Священной канцелярии был надзор над евреями, жившими в Папском государстве. Помимо разбора дел тех евреев, что выходили из повиновения, инквизиция издавала указы, напоминавшие еврейскому населению о вновь наложенных ограничениях. В 1843 году Священная канцелярия распространила полный список запретов: евреям запрещалось предоставлять христианам жилье или продавать пищу, а христиане не должны были работать на них. Евреям не позволялось владеть землей или зданиями. Евреям нельзя было проводить ночь за пределами своего гетто, не разрешалось поддерживать «дружеские отношения с христианами». Евреям запрещалось проводить какие-либо церемонии, связанные с погребением покойников. Главный инквизитор заключал свой указ словами: «Тех, кто нарушит эти правила, ждет наказание Священной инквизиции» — и добавлял: «Эти постановления будут зачитаны в гетто и развешаны в синагогах»[293].

Когда отец Фелетти впервые написал в Священную канцелярию в Риме, спрашивая, как ему быть с делом Мортары, у него (как и у его болонских предшественников) практически не было опыта обращения с евреями. Зато он знал, что такого опыта более чем достаточно у Священной канцелярии. Двенадцать кардиналов, входивших в Конгрегацию Священной канцелярии, и другие опытные инквизиторы собирались каждый понедельник для решения как раз таких дел, о котором он спрашивал.

А вот у новоиспеченной команды судей, которым поручили уголовное судопроизводство в королевском правительстве провинции Эмилии — территориальной единицы, возникшей днем раньше, опыта не было почти совсем. Приступая к рассмотрению первого уголовного дела при новом режиме, они рисковали погрязнуть в политической и юридической трясине: ведь было совсем неясно, какие законы теперь следует применять. Впрочем, в данный момент их гораздо больше занимало преступление инквизитора, который приказал силой забрать ребенка у родителей, чем какие-либо тонкости, связанные с применением новой системы законов, которые имели бы обратную силу для действий, совершенных при старом режиме и старых законах.

Как только Курлетти завершил ночной допрос двух карабинеров, он решил — с одобрения Фарини — арестовать инквизитора. Для выполнения этой миссии он собрал внушительную группу сопровождения, ведь отец Фелетти не был заурядным преступником. Вместе с Курлетти в Сан-Доменико отправились несколько высших чинов болонской полиции, судья по уголовным делам Франческо Карбони, а также большое количество других полицейских. Было почти три часа ночи, когда они прибыли в Сан-Доменико, находившийся едва ли в двух минутах езды на карете от Палаццо Комунале. Впоследствии сам отец Фелетти так описывал сцену своего ареста:

Два разных мира столкнулись в ту ночь, когда полицейские ворвались в покои инквизитора, обвиняя его в похищении ребенка, и постепенно, видя, что доминиканский монах упрямо отказывается признавать за ними право судить его, начали терять терпение. Все встало с ног на голову: отец Фелетти сидел в собственной резиденции в Сан-Доменико, но не он вел допрос, а его допрашивали.

«Меня зовут падре Пьер Гаэтано Фелетти, я принадлежу к ордену доминиканцев, — сообщал он, отвечая на вопросы. — Моего отца, ныне покойного, завали Филиппо. Я родился в Комаккьо [под Феррарой]. Я живу в этом монастыре. До сей поры я никогда не имел дела с законом, меня никогда не арестовывали и не допрашивали». На вопрос о том, знает ли он, за что его арестовали, он ответил отрицательно, но добавил: «В этом смысле я должен заявить следующее: я считаю данный арест произволом некомпетентных властей, потому что я священник и, более того, сам папа римский назначил меня некогда главой инквизиции Болоньи».

«Известно ли вам, — спросил глава полиции, — о похищении мальчика по имени Эдгардо Мортара, которое произошло в этом городе при участии папских жандармов 24 июня 1858 года?»

На это отец Фелетти ответил: «Мне нечего сказать».

Но полицейский инспектор настаивал: «Выступая в роли главного инквизитора, вы писали письмо полковнику де Доминичису, приказывая ему организовать похищение мальчика?»

«Если я писал кому-либо официальные письма, я не могу этого отрицать, но в то же время я ничего не могу сказать по этому поводу».

Курлетти, взбешенный уклончивостью монаха, повторил вопрос, но инквизитор ответил просто: «Священная клятва не позволяет мне разглашать сведения, являющиеся достоянием трибунала католической веры».

Сформулировав вопрос несколько по-другому, Курлетти спросил, не являлся ли приказ инквизитора причиной того, что бригадир Агостини доставил мальчика в Дом катехуменов в Риме. Но отец Фелетти увильнул от ответа и на этот вопрос, сославшись на клятву хранить тайны, и добавил: «Поскольку я слышу, что здесь упоминается имя некоего мальчика, Эдгардо Мортары, то я должен сказать: меня утешает мысль о том, что в лице этого невинного создания я обрел нового ангела-хранителя, который будет молиться милосердному Господу о спасении моей души».

Когда и другими вопросами из доминиканца не удалось вытянуть ни одного полезного ответа, Курлетти велел монаху сдать все бумаги, связанные с делом Мортары.

«У меня здесь нет ничего, что имело бы отношение к Священной канцелярии», — ответил Фелетти. Он уже сжег все документы, касавшиеся дела Мортары. Но когда его спросили, когда именно он предал их огню и как это происходило, монах повторил, что о делах, имеющих отношение к Священной канцелярии, он не вправе говорить ни слова.

Курлетти сделал последнюю попытку развязать инквизитору язык: «Похищение Эдгардо Мортары нарушило общественный порядок и лишило его семью покоя. Поэтому, позвольте, я снова попрошу вас давать более удовлетворительные ответы, поскольку, какую бы должность человек ни занимал, особенно если это должность главного инквизитора, он должен быть готов объяснять отданные приказы».

«Что касается моей деятельности в качестве инквизитора Священной канцелярии в Болонье, — отвечал отец Фелетти, — то давать объяснения я обязан лишь одному суду — суду Верховной священной конгрегации в Риме, префектом которой является его святейшество папа римский Пий IX, и больше никому».

Затем отцу Фелетти, как положено, зачитали запись допроса, однако он отказался поставить свое имя на этой бумаге. Документ подписали другие восемь человек, присутствовавшие при допросе: шеф полиции Курлетти, прокурор Карбони, четыре полицейских чина и еще двое полицейских, приглашенных в качестве свидетелей.

Не обращая внимания на протесты монаха, Курлетти приказал полицейским обыскать монастырь, надеясь, что все-таки найдутся какие-нибудь документы инквизиции, связанные с делом Мортары. Они обыскали все закоулки резиденции Фелетти, перерыли все шкафы с инквизиторским архивом и всю монастырскую библиотеку. Но ничего не обнаружилось. Уже брезжил рассвет, и Курлетти сдался. Инквизитора повели к полицейскому фургону, и он прошел по двору Сан-Доменико, подметая камни своими длинными белыми одеждами. Процессия экипажей покатилась назад в полицейское управление, по пути доставив инквизитора в его новые покои — а именно в печально знаменитую тюрьму Торроне[295].

Изо всех эпизодов истории Мортары, обросшей множеством мифов, арест отца Фелетти в Сан-Доменико примечателен тем, что обрел мифическое измерение едва ли не сразу. Несмотря на свою главную роль в деле Мортары, раньше монах не привлекал к себе всенародного внимания. Его заслоняли другие церковные фигуры, куда более известные. Когда искали виноватых в Болонье, всегда вспоминали кардинала Вьяле-Прела, которого знали во всей Европе и который привычно служил в глазах публики живым воплощением религиозного фанатизма. Во многих пересказах этой истории именно кардиналу отводилась роль инициатора и организатора похищения Эдгардо, хотя в действительности ничто не указывало на то, что он мог играть такую роль. А поскольку в любом случае основная битва давно уже переместилась в Рим, где удерживали Эдгардо, то внимание публики переключилось на кардинала Антонелли и на папу Пия IX. И лишь когда Курлетти с командой полицейских явились в Сан-Доменико, отцу Фелетти с изрядным запозданием досталось вполне заслуженное внимание общества.

Хотя обстоятельства его ареста были действительно довольно драматичными, европейская пресса значительно приукрасила сцену, разыгравшуюся в Сан-Доменико. Либеральные газеты с большим воодушевлением передавали эту новость, и в их статьях фигурировали подробности (по большей части вымышленные), которые изображали падре настоящим религиозным фанатиком — пускай, может быть, и искренним в своей вере, но все-таки фанатиком.

Чаще всего повторялся рассказ, опубликованный в лондонской Times: полиция будто бы явилась как раз вовремя и поймала монаха, когда тот уже садился в карету, намереваясь бежать. Когда же рука правосудия настигла его, монах упал на колени прямо на мостовой, «чтобы поблагодарить Небо за то, что оно избрало его и велело ему стать мучеником за святое дело». Потом, вернувшись мыслями на землю, продолжал автор статьи в Times, отец Фелетти принялся осыпать проклятьями и угрозами отлучения от церкви поймавших его людей, на что те отвечали насмешками[296]. Боттригари в своей болонской хронике добавлял, что, хотя Фелетти и утверждал, будто сжег все инквизиторские записки по приказу начальства, полиция после тщательных поисков все же обнаружила «стопку бумаг, которые, возможно, имеют определенную важность»[297]. Такой слух тоже получил тогда широкое хождение, хотя в действительности полиции ничего не удалось найти.

Католическая пресса встретила известие об аресте инквизитора с возмущением, однако, что любопытно, некоторые ее выдумки были очень созвучны домыслам либеральной прессы. О том, насколько совпадали их версии изложения событий, можно судить, например, по решению ультрамонтанского издания Il Cattolico не пересказывать самостоятельно историю с арестом, а просто перепечатать текст, опубликованный в недавно основанной в Милане либеральной газете La perseveranza. События были описаны так:

То, что для либеральной газеты La perseveranza служило явным свидетельством фанатического безумия, в глазах набожных издателей Il Cattolico, напротив, являлось вдохновляющим рассказом о вере и триумфе христианства над жестокостью его противников. Правда, само описанное событие происходило исключительно в воображении журналистов, но как раз это не имело никакого значения.

Евреи, жившие в бывших землях Папской области, которые теперь перешли под контроль Фарини, встретили новость об аресте инквизитора с радостью и глубоким удовлетворением. 17 января некий Леоне Равенна написал в редакцию Archives Israélites из Феррары, чтобы сообщить, что правительственная газета только что подтвердила арест отца Фелетти. В глазах Равенны приказ арестовать и судить инквизитора служил дополнительным поводом похвалить новое правительство — «правительство, которое способно на деле исправить все былые ошибки, а главное, добиться торжества справедливости и разума». Фарини, писал он, хорошо понял, что такое дело Мортары. «Весь мир аплодирует ему, и евреи всех стран будут молиться всемогущему Господу о бесповоротной победе того дела, которое зовется Италией, дела всех евреев, дела цивилизации и свободы»[298].

Тогда же во французскую газету написал, желая рассказать волнующую новость, и болонский еврей Иосиф Павия. Он прибавил к своему рассказу нелестный портрет отца Фелетти, описав его как «образованного и очень хитрого человека. Он знал о вероломстве и порочности римского правительства, но, алча власти и денег, изо всех сил прилепился к этому правительству и сделался его самым преданным служителем». Хотя Павия явно не выказывает к инквизитору никакого сочувствия (или желания понять его), он все же поднимает вопрос, который уже начал тревожить даже тех, кто больше всего обрадовался тюремному заключению надменного доминиканца: «Встает вопрос: законен ли его арест, или это всего лишь акт мести папскому правительству?» Павия затронул самую суть проблемы, с которой вскоре столкнется болонский уголовный суд: «Если окажется, что его роль сводилась просто к роли жандарма, то уж не знаю, смогут ли его признать виновным». Павия высказал эти сомнения лишь в скобках, потому что, писал он, «все равно этот арест — отличный способ продемонстрировать нетерпимость к правительству Рима». Он выразил сомнение в том, что арест инквизитора заставит Ватикан отпустить Эдгардо, но в заключение своего письма сообщил, что новость об аресте Фелетти «везде была встречена с большой радостью, как случается всякий раз, когда угнетателей или их прислужников по заслугам наказывают за тиранство»[299].

Новым жилищем отца Фелетти стала ледяная камера без окон в башне, которая и по сей день образует один из углов массивного муниципального комплекса в центре Болоньи. На протяжении веков эта тюрьма называлась просто il torrone («башня») и нередко упоминалась в истории как место заключения политических узников. Ее возвели в 1352 году, а в те времена тюрьмы строились прежде всего для людей, ожидавших суда. Томить человека в тюремной камере после оглашения приговора казалось тогда делом бессмысленным: ведь в распоряжении судей имелось много куда более быстрых, дешевых и назидательных способов наказания — публичное покаяние, пытки, изгнание, каторжный труд на галерах и, наконец, смертная казнь. В 1365 году вокруг строящегося правительственного дворца возвели фортификационные укрепления, и il torrone, башня, которой была суждена долгая история, стала северо-западным углом комплекса зданий, окружавшего средоточие болонской власти. С массивными стенами, но небольших размеров — площадь внутреннего помещения составляла не более восьми квадратных метров — башня грозно возвышалась над виа Веттурини, той самой улицей, где жила семья Мортара, когда Анна Моризи, если верить ее словам, крестила Эдгардо[300].

В первые дни после ареста отца Фелетти его дело оставалось в руках шефа полиции Курлетти. Пока монах привыкал к своей новой обители, в кабинет к Курлетти в другой части правительственного комплекса один за другим шли свидетели, и картина произошедшего за те два июньских дня 1858 года постепенно восстанавливалась. Друг семьи Мортара еврей Джузеппе Витта описал сцену прощания с Эдгардо, когда мальчика наконец забрали из объятий Момоло и усадили в полицейскую карету. Потом свидетельствовали брат и дядя Марианны Мортара: первый рассказал о том, как в кафе прибежал плачущий Риккардо, сообщил ужасную новость и попросил поскорее помочь семье, а второй — как убедил инквизитора дать семье отсрочку и как потом предъявил записку от инквизитора фельдфебелю Лючиди. Еще он вспомнил, как на следующее утро безрезультатно обивал пороги кардинала-легата и архиепископа. Бонаюто Сангвинетти, 73-летний банкир-еврей, живший по соседству от семьи Мортара, вспоминал, как выглянул из окна и увидел пятерых или шестерых карабинеров, переминавшихся под домом, а затем описал жуткую сцену, очевидцем которой он стал, когда навестил в тот вечер Мортара.

18 января все полномочия по ведению следствия перешли к Франческо Карбони — судье, который присутствовал при аресте отца Фелетти и был свидетелем того, как дерзко тот отпирался при допросе в Сан-Доменико. Вначале Карбони должен был составить официальное обвинение. Это был важный момент, потому что совсем непросто было решить, чьи имена должны фигурировать в обвинении и в чем именно будут обвиняться эти люди. Понятно, что обвинять следует отца Фелетти, который приказал схватить ребенка, но как быть с теми, кто потом исполнял его приказ? Командовал операцией полковник де Доминичис, фельдфебель Лючиди отвечал за ее осуществление, а бригадир Агостини увозил мальчика из дома в Рим. А как насчет римских начальников отца Фелетти, которые, предположительно, и отдали ему распоряжение схватить ребенка? Наверное, дойдя до выводов, которые неизбежно следовали из всех этих вопросов, судья крепко задумывался: ведь получалось, что на первом же важном уголовном процессе, который затевало новое правительство Эмилии, обвинение придется предъявлять самому папе римскому.

Не менее скользким был и другой вопрос: как именно следует сформулировать обвинение? Подпадали ли под юрисдикцию прокуроров и судов Фарини события, которые произошли в Болонье за год до установления нового режима? Могут ли они вершить правосудие над инквизитором, который в ту пору обладал официальными полномочиями укреплять католическую веру? Иными словами, могли ли правовые принципы нового государства применяться задним числом? Или, может быть, придется судить этих обвиняемых по законам старого режима? Но тогда их можно будет признать виновными лишь в том случае, если окажется, что они не повиновались тогдашним законам.

Составленный 18 января 1860 года обвинительный акт с тисненой печатью королевского правительства провинции Эмилии, гражданского и уголовного суда низшей инстанции города Болоньи, гласил следующее:

Итак, суть обвинения состояла в похищении. Кроме отца Фелетти, обвинялся еще де Доминичис, но не Лючиди или Агостини. Логика за этим, по-видимому, стояла такая: де Доминичис, как глава болонской полиции, должен был сам устанавливать, законен ли приказ, полученный от инквизитора, тогда как полицейских, находившихся под его командованием, нельзя было привлекать к ответственности за то, что они подчинялись прямому приказу своего начальства. Но здесь, пожалуй, важнее другое: фигура де Доминичиса олицетворяла все зло папской власти и малодушное сотрудничество с австрийскими оккупантами. Все в городе хорошо помнили, как еще недавно полицейские трусливо напали на безоружных студентов в университете. Шеф полиции, наверняка понимая, что после краха папской власти ему самому оставаться в Болонье небезопасно, бежал одновременно с кардиналом-легатом в земли, еще остававшиеся под властью Папского государства.

23 января, через три недели после ареста отца Фелетти, к нему в камеру явился первый посетитель — следователь Карбони, желавший выслушать монаха. «На вид ему лет 65, — записал Карбони в отчете об этой встрече, — роста среднего, волосы у него седые, как и ресницы с бровями, лоб большой, глаза темные, нос крупный, рот пропорциональный, подбородок круглый, лицо овальное». Узник по просьбе Карбони рассказал о себе следующее:

Слова отца Фелетти об имеющихся у него церковных привилегиях не произвели никакого впечатления на Карбони: он только предупредил узника, что тот обязан говорить правду и отвечать на вопросы судьи. А упомянутые им привилегии, сообщил монаху Карбони, отменены недавними постановлениями правительства. Теперь все граждане равны перед законом.

В ответ на просьбу описать арест отец Фелетти рассказал, что его разбудили среди ночи, заставили быстро одеться и сообщили о предъявленном обвинении. Потом он отказался отвечать на вопросы, потому что иначе нарушил бы данную им священную клятву хранить молчание. «Как же можно обвинять меня в преступлении против общественного порядка за действие, совершенное два года назад по приказу тогдашнего правительства, имевшего полную силу? И как, — добавил инквизитор, — можно обращаться с такой суровостью с чиновником Святейшего престола только из-за того, что он исполнял свой долг и повиновался приказаниям главы католической церкви?» При этом монах выразил свою глубочайшую веру: «Я склоняю голову перед любыми решениями, принятыми на небесах, вверяю себя в руки одного только Господа и верю в его милосердие».

За те три недели, что отец Фелетти провел в камере, размышляя о своем нелегком положении, он пришел к выводу, что в деле Мортары есть кое-что, о чем он вполне может говорить, не нарушая клятвы, и теперь ему очень хотелось это сделать. Поскольку некоторые стороны этого эпизода все равно уже сделались общеизвестными фактами, сказал он Карбони, то не будет вреда, если он кое-что уточнит.

Несмотря на такое предуведомление, то, с чего Фелетти начал свой рассказ, не имело никакого отношения к общеизвестным фактам, поскольку касалось его переписки со Священной канцелярией в Риме. И его сообщение оказалось чрезвычайно важным, потому что по мере того, как развивался процесс, наибольшее значение приобретал вопрос: действовал ли инквизитор по собственному почину или же просто выполнял распоряжения вышестоящих чинов? «Узнав о том, что мальчик Эдгардо Мортара был крещен, когда ему грозила смерть, — рассказал он следователю, — Верховная Священная конгрегация постановила перевезти этого ребенка в Рим и поместить его в Дом катехуменов, а на меня была возложена ответственность за исполнение [этого постановления]».

А на тот случай, если от следователя ускользнет смысл сказанных слов, отец Фелетти повторил, что, забрав ребенка из семьи и отправив его в Рим, он всего-навсего «выполнял распоряжения, полученные мною от Верховного трибунала Священной канцелярии в Риме, а этот трибунал никогда не провозглашает ни одного указа без согласия папы римского, верховного главы католической церкви».

Отец Фелетти поспешил добавить, что принял все мыслимые предосторожности для того, чтобы при выполнении приказа применялись лишь самые мягкие меры воздействия. В частности, он позаботился о том, чтобы мать Эдгардо убедили отдать сына «добровольно», и с этой целью даже дал семье двадцатичетырехчасовую отсрочку. Это возымело желаемое действие. Монах рассказал, что днем 24 июня, когда к нему пришел Момоло, они вдвоем выработали план, призванный «склонить его жену по-хорошему отпустить сына, и потом в самом деле мать рассталась с сыном совершенно спокойно».

Однако разговорчивость инквизитора имела свои пределы: он сразу же умолкал, когда слышал вопросы об источниках его информации, о том, как он впервые узнал о крещении Эдгардо, или о том, пытался ли он проверить правдивость этих слухов. Раздраженный следователь просил отца Фелетти назвать ему хотя бы имена людей, которые могли бы подтвердить его заявления о том, что ребенка кто-то крестил. «Лучше всего осведомлен в вопросах, которые вы мне задаете, — отвечал бывший инквизитор, — трибунал Верховной священной инквизиции в Риме, префектом которого является наместник Иисуса Христа на земле, папа Пий IX».

«Вы говорите, что приказ забрать маленького Мортару из семьи пришел от Верховной священной конгрегации Священной канцелярии в Риме, — возразил следователь. — А чем вы можете доказать свое утверждение?»

«Доказательство, которое я могу привести… — это доверие, которым меня удостоил папа римский, хотя я всего лишь его жалкий и смиренный слуга. А другое доказательство, — добавил отец Фелетти, — от добрых жителей города Болоньи, которые всегда хорошо ко мне относились и считали, что я неспособен злоупотребить полномочиями, какими облек меня папа римский».

Затем, отвечая на вопросы Карбони, отец Фелетти рассказал о том, какой приказ он отдал полковнику де Доминичису, как подготовил список имен всех детей Мортара и как предупредил фельдфебеля Лючиди, что необходимо пристально наблюдать за всеми членами семьи Мортара во время суточного дежурства у них дома, чтобы, не дай бог, не случилась беда. Он опасался, как бы евреи не решили принести в жертву своего сына, лишь бы не отдавать его церкви.

Беседа затянулась, становилось уже поздно, и Карбони сказал инквизитору, что ему пора уходить. Но монах, который три недели назад отказывался отвечать на все вопросы, заявил, что ему есть что еще сказать. Ведь он еще не успел рассказать ни о поездке Эдгардо в Рим, ни о желании мальчика стать христианином и покинуть родителей. В глазах монаха эта история служила достаточным доказательством того, что его действия были не только законными, но и предначертанными рукой самого Господа.

Он рассказал об этом Карбони на следующий день, начав с того самого момента вечером 23 июня 1858 года, когда семья Мортара впервые услышала, что Эдгардо крещен и его должны забрать. «Его братья и сестры расплакались, услышав это известие, — рассказывал отец Фелетти, — но сам Эдгардо оставался спокоен и безмятежен. Вечером следующего дня, 24 июня, когда ему надо было одеться, чтобы уезжать, он не возражал, когда карабинеры помогали ему одеваться. Он сохранял полнейшее спокойствие духа, выглядел вполне довольным и счастливым». А потом, по пути в Рим, «когда приходила пора сделать остановку, чтобы дать передохнуть лошадям и что-то поесть самим, Эдгардо часто просил фельдфебеля отвести его в церковь».

В Риме духоподъемная история продолжалась:

Еще мальчик будто бы добавил, что «будет молиться Богу о том, чтобы его отец, мать, братья и сестры тоже обратились». Отец Фелетти сказал: «Я не знаю, сколько раз родители разговаривали с сыном — всего один раз или же больше. Но я точно знаю, что у мальчика было несколько встреч с римским раввином и что он всегда оставался тверд в желании быть христианином».

Затем отец Фелетти по-своему рассказал о встрече в Алатри: «В то время, когда родители Мортары находились в Риме — кажется, это было в октябре, — директор Дома катехуменов устроил Эдгардо каникулы и уехал с ним за город на несколько дней. Когда супруги Мортара узнали об этом, они поехали туда же. Дождавшись подходящего случая, когда директор отправился служить мессу, а Эдгардо помогал ему в этом… они вошли в церковь и приблизились к мальчику». К счастью, Эдгардо был начеку и заметил опасность. «Увидев мать, которая, наверное, решила похитить его, он вцепился в сутану директора и закричал во весь голос: „Мама пришла меня забрать!“ Все вокруг оказались предупреждены, а они сами поняли, что здесь небезопасно, и ушли из церкви. Мальчик остался с директором, и они сразу вернулись в Дом катехуменов в Риме».

Узнав о том, как близка была опасность, папа «решил перевести мальчика в коллегиум латеранских каноников в Сан-Пьетро-ин-Винколи, где он находится и поныне, и живется ему там очень хорошо, он учится и делает большие успехи». Больше того, заключил отец Фелетти, когда-нибудь мальчик окажется «большой опорой и гордостью семьи, потому что крещение не обрывает узы крови, а, напротив, укрепляет почтение к ним, а значит, Эдгардо будет любить родителей сильнее, чем любят их его братья и сестры».

Следователь, выслушав эту поразительную историю про маленького мальчика, внезапно узревшего свет, отвергнувшего веру, в которой его воспитали, принявшего всей душой христианство и даже вцепившегося в сутану священника, чтобы тот защитил его от родной матери, отнесся к услышанному скептически. «А вы можете чем-то доказать то, о чем сейчас рассказали?»

«Если говорить о том, что происходило в Болонье, — ответил монах, — то я могу сослаться лишь на Агостини и фельдфебеля Лючиди. Все, что происходило по пути в Рим, может подтвердить один Агостини. А о том, что было в Риме, я получал сведения из писем от разных людей, полностью заслуживающих доверия, но их имена я не могу вам сообщить»[301].

Теперь отец Фелетти сказал все, что хотел сказать. Карбони ушел. Тюремный надзиратель повернул ключ в замке, и монах снова остался наедине со своими молитвами и размышлениями.

Выслушав инквизитора, Карбони захотел теперь выслушать жертв — Момоло и Марианну. Сделать это оказалось нелегко — местонахождение супругов Мортара было неизвестно, ведь из Болоньи они уехали. Карбони запросил и получил право обратиться с петицией к властям Сардинского королевства, чтобы вызвать Момоло для дачи показаний, но узнал, что Момоло в данный момент находится во Флоренции по делам. Карбони выяснил, что дядя Марианны Анджело Падовани, банкир, по-прежнему живший в Болонье, поддерживает с ними связь. 1 февраля Падовани вызвали к прокурору и вручили ему письменную просьбу для скорейшей передачи Момоло, чтобы тот явился к болонскому прокурору. Через пять дней Момоло приехал в Болонью для дачи показаний.

Карбони попросил Момоло рассказать о похищении сына. Момоло заговорил, и его уже трудно было остановить. Он рассказал о том, как вечером 23 июня к нему домой явились фельдфебель Лючиди и Агостини, о том, какой ужас охватил его, когда он услышал о цели их прихода, и об отчаянных попытках, которые он предпринимал в течение следующих суток в надежде, что Эдгардо все-таки не заберут.

Когда поток горьких воспоминаний Момоло иссяк, Карбони ухватился за те моменты, которые интересовали его больше всего.

— Показывал ли вам фельдфебель Лючиди какой-либо письменный приказ о взятии мальчика?

— Нет.

— Достоверно ли вам известно о том, что, по вашим словам, данный приказ пришел из Рима и что римский трибунал установил правдивость известия о крещении?

— Об этом мне так и не удалось узнать ничего в точности.

— Можете ли вы пожаловаться на поведение полицейских в то время, когда они выполняли данный им приказ?

— Нет, жаловаться мне не на что. Фельдфебель много раз целовал меня, и многие из его подчиненных были явно тронуты нашими слезами и нашим отчаянием.

— Не пытался ли отец-инквизитор убедить вас отдать сына добровольно, чтобы вас не разлучали с ним насильно?

— Я находился тогда в таком состоянии, что уже не помню, пытался ли отец-инквизитор убеждать меня отдать сына добровольно. Но в действительности я отдал его только потому, что применялась сила. Иначе сына у меня никогда не отобрали бы.

— Между тем отец-инквизитор… говорил, что, заверив вас в том, что ваш сын будет воспитываться и учиться тем наукам, к которым у него наибольшая склонность, так что когда-нибудь он сможет стать вам надежной опорой, он вполне убедил вас и вы спокойно пошли домой и там убедили жену, что следует отдать мальчика добровольно. Это не так?

— Это ложь! Может быть, отец Фелетти и прибегал к таким доводам, желая меня убедить, но я не поддался на его убеждения и, вернувшись домой, не уговаривал жену.

К тому же, сказал Момоло следователю, в тот день, когда он ходил к инквизитору, его жена уже перешла в дом семьи Витта.

— Ну а сам мальчик, Эдгардо, — как он себя вел, когда его забирали от вас и от семьи?

— Мальчик оставался в постели до часа дня, и хотя он, наверное, понимал, что полиция явилась за ним, мы пытались скрыть от него это, чтобы не навредить его здоровью. А потом все произошло так внезапно, когда его взяли из моих рук и унесли, что я даже не могу сказать точно, кричал ли он и что он говорил. Ведь я сам в тот миг почти ничего не слышал и не видел, я как будто в забытье провалился. Но потом я слышал, что во время поездки он спрашивал, где родители, и просил дать ему мезузу. Это священный предмет в нашей религии, что-то вроде талисмана.

— А как ваш сын вел себя во время посещений, когда вы с женой навещали его в Риме?

— Он был напуган, и его явно стесняло присутствие директора, но он всегда открыто говорил о том, что хочет вернуться с нами домой.

Возможно, Карбони понял, что при всех своих особенностях дело Мортары не слишком отличается от других уголовных дел, какие ему приходилось разбирать. Обвинитель и обвиняемый совершенно по-разному рассказывали о случившемся. Задача следователя заключалась в том, чтобы умело наводить свидетелей на такие показания, которые помогли бы правде выплыть наружу.

«Вам следует знать, — сказал Карбони Момоло, — что отец Фелетти рассказывал, что с того самого момента, когда вам и вашей жене объявили… что… Эдгардо крещен и потому должен быть передан церкви, мальчик… оставался невозмутим и что, пока его братья и сестры плакали, сам он оставался спокоен и безмятежен. И что вечером следующего дня он позволил полицейским одеть себя, выказывая то же бесстрашие и даже радость». Потом же, по дороге в Рим, Эдгардо постоянно просил, чтобы его водили в церковь. Карбони продолжал пересказывать свидетельство отца Фелетти, чтобы Момоло подумал, будто он находит эти показания вполне убедительными.

«Рассказ инквизитора, — ответил Момоло, — это просто нагромождение лжи».

Еврейским мальчикам не позволяется оставлять голову непокрытой. На встречах с Эдгардо в Риме ни разу не присутствовали раввины (как утверждал инквизитор), но один или два раза Момоло приходил в сопровождении синьора Скаццоккьо, секретаря римской еврейской общины. А утверждение инквизитора о том, что Момоло и Марианну якобы пригласил в Рим сам папа, да еще и оплатил им дорогу, было отъявленной ложью — falsissima. Что же касается россказней о том, будто бы мальчик испугался, увидев, как мать приближается к нему в церкви в Алатри, это тоже ложь: Марианна вообще не подходила к той церкви, она оставалась в доме директора, пока Момоло ходил разыскивать сына.

Затем следователь обратился к вопросу о самом крещении. Ведь если бы это крещение было недействительным, у инквизитора не было ни малейшего законного основания отбирать Эдгардо у родителей. Тут в центре внимания оказалась Анна Моризи.

— Долго ли работала у вас Моризи?

— Около шести лет, с несколькими перерывами на несколько месяцев. А ушла она за пять или шесть месяцев до того, как у нас забрали сына. Она ушла после какого-то разговора с моей женой. Она проработала у нас так долго, что уже возомнила себя хозяйкой, ей все хотелось делать по-своему.

Карбони спросил, не была ли она обозлена, когда уходила:

— Имелись ли основания опасаться мести?

— Некоторое время между нею и нами отношения были далеко не идеальными, хотя мы относились к ней с бо́льшим добродушием и терпением, чем следовало бы. И все-таки между нами не было настолько дурных чувств, чтобы всерьез бояться мести.

— А кто ухаживал за маленьким Эдгардо в то время, когда он болел и когда Моризи будто бы крестила его? Он когда-нибудь оставался целиком на ее попечении?

— Она никогда не ухаживала за ним самостоятельно, даже в пору той болезни… Ночью он спал в колыбели возле нашей кровати, а днем — в спальне, и мать всегда находилась рядом.

В заключение допроса Карбони спросил, соблюдала ли Анна Моризи религиозные обряды.

«Мы отпускали ее на мессу и прочие обряды, но соблюдала она их или нет, я не знаю. Одно могу утверждать точно: религиозным фанатизмом она не страдала»[302].

Àнна Моризи, конечно же, не хотела, чтобы ее разыскали болонские власти. Она не знала, что с ней могут сделать. В конце концов, если бы не она, Эдгардо никогда не разлучали бы с родителями. Хотя она мало что знала о новом правительстве (кроме того, что оно враг старого), она уже слышала от своего священника в Персичето, что новые правители не любят католиков, что они безбожные враги папы. Раз уж они не постеснялись вломиться среди ночи в монастырь и вытащить оттуда достопочтенного доминиканского монаха, разве сможет она спастись от их гнева?

Между тем в Болонье судья Карбони решил, что настала пора допросить бывшую служанку семьи Мортара. 9 февраля он и его помощник сели в коляску и поехали в Персичето. Там их встретил местный главный судья, а потом проводил в городскую ратушу, где на втором этаже к их визиту был уже подготовлен залитый солнцем угловой зал. За Анной Моризи отправили полицейского, и вскоре она явилась.

Вначале молодая женщина ответила на предварительные вопросы болонского следователя: «Я — Анна Моризи, дочь Джованни, которого уже нет на свете. Мне 23 года. Я родилась в Персичето и живу здесь, неподалеку от церкви Сан-Лоренцо. Я работаю на хлопкопрядильной фабрике, и я замужем за Джузеппе Буонджованни. У меня есть единственный сын, и я католичка».

В действительности Анне было 26 лет, но она никогда точно не знала своего возраста. Вряд ли ее точный возраст когда-либо имел бы для кого-то особое значение, если бы ее в остальном ничем не примечательная жизнь неожиданно не оказалась в центре внимания людей, живших в самых разных местах — от Рима до Лондона, от Мюнхена до Сан-Франциско. И вот для них ее возраст стал темой оживленного обсуждения. Сама Анна говорила, что ей было всего четырнадцать лет, когда она крестила Эдгардо, и для дружественной семье Мортара прессы ее молодость стала очередным доводом, говорившим о том, что якобы имевшее место крещение нельзя воспринимать всерьез. На самом же деле в ту пору, когда она, по ее словам, крестила Эдгардо, ей должно было вот-вот исполниться девятнадцать[303].

На вопрос о том, знает ли она, зачем ее вызвали, она ответила: «Я догадываюсь, что это из-за сына моих бывших хозяев, Мортара, евреев из Болоньи, которого я крестила и которого из-за этого забрали из семьи по приказу инквизитора, отца Фелетти. Думаю, причина в этом, потому что, как я слышала, этого монаха недавно посадили в тюрьму».

Потом Анну попросили рассказать обо всем. Хотя она и надеялась избежать встречи с судьей, теперь, когда ей предоставили возможность самой рассказать обо всем случившемся, она охотно заговорила. Анна рассказала, что Эдгардо заболел: произошло это, как ей помнилось, зимой 1851 или 1852 года, когда мальчику было около четырех месяцев от роду. (Как позже выяснится из записей доктора Сарагони, Эдгардо заболел в конце августа 1852 года и ему незадолго до того исполнился год.) Она рассказала, что супруги Мортара явно боялись за его жизнь. «Однажды утром, — вспоминала Анна, — я увидела, что они сидят, печальные и в слезах, за столиком рядом с кроваткой Эдгардо и читают что-то из книги на древнееврейском языке. Евреи обычно читают ее, когда кто-то из них уже при смерти».

Эта сцена произвела на нее большое впечатление, сказала Анна, поэтому чуть позже, когда ее послали за растительным маслом в лавку Чезаре Лепори, что неподалеку, она не удержалась и рассказала бакалейщику о болезни мальчика. Анна вспоминала, что, выслушав ее рассказ, «Лепори посоветовал крестить мальчика, чтобы, если он умрет, его душа попала в рай. Я ответила, что не знаю, как это делается. Мне было тогда всего четырнадцать или пятнадцать лет, и я не очень хорошо разбиралась в христианских обрядах, ведь растили меня по-простому». Бакалейщик, по ее словам, заверил ее, что сделать это очень легко. Достаточно просто сказать: «„Крещу тебя именем Отца, Сына и Святого Духа“, зачерпнуть немного колодезной воды и разбрызгать несколько капель над головой ребенка».

К удивлению Анны, вскоре после этого тайного обряда Эдгардо пошел на поправку, и, по ее словам, она больше не думала о том, что сделала. Но через несколько лет другой ребенок супругов Мортара, Аристид, которому было тогда около года, тоже заболел. За два дня до его смерти Анна, поднимаясь в чулан, случайно встретила знакомую служанку по имени Реджина (фамилии ее Анна не помнила) — женщину, работавшую у соседей, в доме Панкальди. Реджина спросила, что такое с малышом Мортара: он кричал всю ночь напролет. Анна передала случайно услышанные слова врачей — у мальчика какая-то «священная лихорадка», и он скоро умрет.

«Тогда Реджина спросила меня, — рассказывала Анна, — „А почему ты его не покрестишь?“ Я ответила: „Нет уж. Я уже крестила одного из них, а мне не хочется, чтобы этот выжил, как тот“ — и потом рассказала ей во всех подробностях, как я крестила Эдгардо».

Месяца через два после того, как Анна ушла от семьи Мортара и поступила в услужение в дом Сантандреа (прошло уже больше пяти месяцев со дня того разговора с Реджиной), какой-то человек принес Анне отпечатанную повестку: ее вызывали к отцу-инквизитору в Сан-Доменико. Повестку ей зачитала синьора Сантандреа.

«Я подчинилась и пришла в монастырь. Меня провели в помещение, где сидели отец Фелетти и другой доминиканский монах. Перед отцом Фелетти лежала открытая книга, он велел мне коснуться страницы, на которой был отпечатан маленький крест, и объяснил мне, что это Евангелие, и сказал, что это такая клятва: я не должна никому рассказывать о том, о чем он будет меня спрашивать». Потом отец Фелетти начал расспросы о крещении:

«Я простодушно рассказала ему все то, что позднее рассказывала тем мужчинам [своякам Мортары], а тот другой монах… записывал все, что я говорила, но он потом не зачитывал мне это, и я не ставила на этих записях крест, во всяком случае, не помню такого. Когда он наконец отпустил меня, то снова попросил ничего никому не говорить».

Допрос проходил в субботу под Рождество, сказала Анна. А через месяц она уже вернулась в свой родной город, Сан-Джованни-ин-Персичето, потому что она собиралась вскоре выходить замуж и жених тоже был родом оттуда. Еще несколько месяцев спустя до нее дошли слухи, что полиция по приказу Священной инквизиции забрала Эдгардо у семьи, и эта новость, сказала она, «удивила и огорчила» ее. Потом она рассказала о визите двух свояков Мортары, о том, что сначала побеседовала с ними, а потом решила больше с ними не разговаривать: «Да и наш местный священник велел мне помалкивать и запретил мне впредь видеться с теми евреями».

Карбони спросил Анну, рассказывала ли она о крещении кому-нибудь еще, кроме Реджины. «Сперва, — ответила она, — я никому больше ничего не говорила, даже исповеднику. Но когда перебралась в Персичето, рассказала сестрам».

Когда Анна повторила, что именно Лепори посоветовал ей крестить Эдгардо, чтобы его душа попала в рай, Карбони спросил:

— А потом, когда мальчик выздоровел и вы видели, что он растет, ничего не зная о католической вере, и соблюдает иудейские обряды, вам никогда не хотелось посоветоваться с исповедником? Рассказать ему о том, что вы сделали?

— Нет. Мне никогда это не приходило в голову.

— Вы ни разу об этом не подумали? Как такое возможно?

— Ну, иногда я об этом вспоминала, потому что… когда мальчик вместе со мной проходил мимо какой-нибудь из наших церквей, я наклоняла голову, и он, видя это, приподнимал краешек своей ермолки. Но я никогда ничего не говорила — даже своему исповеднику, его зовут Луиджи, и он один из священников церкви Мадонна-ди-Галлиера, потому что очень боялась, что мои хозяева рассерчают. Они ведь запрещали мне брать с собой детей в наши церкви.

— Но вы действительно верили в то, что Эдгардо стал христианином после того, что вы сделали?

— Да, верила.

— А вот евреи Анджело Падовани и Чезаре де Анджелис, которых уже опрашивали как свидетелей по этому делу, заявляют, будто вы говорили, что, когда мальчику стало лучше, вы больше не думали о совершенном, и будто вы говорили, что не придавали этому значения, потому что сами не очень-то понимали, что делаете. Это так?

— Я уже не помню, что я говорила этим евреям, потому что я тогда плакала и в голове у меня все перемешалось.

Затем следователь перешел к роли бакалейщика в крещении. Если Чезаре Лепори в самом деле, как она утверждает, снабдил ее подробными указаниями о том, как совершается крещение, то наверняка при следующей встрече бакалейщик поинтересовался бы, последовала ли она его совету. Говорила ли она с ним после крещения?

— Я ничего ему не рассказывала, и он меня ни о чем не расспрашивал.

— А вы можете доказать, что он советовал вам крестить Эдгардо и объяснял, как это делается?

— Мы разговаривали с глазу на глаз, поэтому доказательств у меня нет.

— А что сказал инквизитор о том, что вы совершили? Он хвалил вас или ругал?

— Он сказал, что если я правильно поняла, что мальчику совсем плохо, то я поступила очень хорошо, покрестив его. Потому что тогда если бы он умер, то попал бы в рай.

— Вы получили какую-нибудь плату, какой-нибудь подарок за свои показания?

— Нет, синьор.

Закончив свидетельствовать, Анна поставила на документе крест вместо подписи. Хотя она сама уже забыла об этом, она ставила крест и под теми показаниями, которые давала в болонском монастыре Сан-Доменико двумя годами ранее. Как и на том допросе, перед уходом Анна получила предупреждение. Власти оставляли за собой право возбудить против нее процесс, если сочтут, что для этого имеются основания. Если она солгала, ее ждут неприятности. Между тем судья Карбони приготовился возвращаться в Болонью, где на следующий день собирался вызвать к себе ключевого свидетеля. Ему не терпелось опросить человека, который, по словам Анны Моризи, нес ответственность за обращение Эдгардо в христианство[304].

11 февраля Чезаре Лепори сидел перед Карбони в комнате для допросов болонского полицейского управления. Он сказал, что знает Момоло Мортару, который изредка покупал в его лавке продукты, но что никогда не видел Марианну Мортару. Он был знаком с их детьми, потому что иногда они сопровождали служанку, обычно ходившую за покупками. А еще, добавил он, в 1858 году до него доходили слухи, что в дом к Мортара явилась полиция, чтобы забрать одного из детей, потому что его кто-то крестил.

Лепори знал, что инквизитор сидит в тюрьме и что Анна Моризи винит во всем его, Лепори. На вопрос о том, что ему известно о крещении мальчика, бакалейщик ответил без колебаний:

«Мне ничего об этом неизвестно. Правда, вскоре после того, как мальчика забрали из семьи, ко мне в магазин пришел синьор Момоло Мортара еще с каким-то человеком, которого я не знаю. Он спросил меня, правда ли несколько лет назад я посоветовал одной из его служанок, по имени Анна, крестить его сына. Но мне пришлось сказать ему то же самое, что я сейчас говорю вам, то есть чистую правду: такого никогда не было». Когда Момоло сказал бакалейщику, что Анна валит всю вину на него, Лепори, по его словам, «удивился и разозлился. Я ответил, что, если бы я правда советовал ей крестить мальчика, то она потом рассказала бы мне о том, как совершила таинство, — ведь она еще несколько лет продолжала приходить ко мне в лавку. Но я услышал о том, что мальчик стал христианином, только после того, как его забрали у родителей».

— Вы помните Анну — служанку, о которой вам говорил Мортара?

— Уже не помню, но если бы я снова ее увидел, то, наверное, узнал бы ее в лицо.

— Вы точно не припоминаете, чтобы женщина по имени Аннина приходила когда-то в прошлом в вашу лавку, называя себя служанкой из дома Мортара?

— Нет. Я только помню, что от семьи Мортара ко мне приходили за покупками разные женщины.

Не припоминает ли он, что в 1858 году в доме Мортара заболел один из детей? «Нет», — ответил бакалейщик.

— И не помните, что у них был грудной ребенок по имени Эдгардо?

— Не помню.

Но, настаивал следователь, показания Анны Моризи были вполне однозначными. В тот год однажды утром она пришла к нему в лавку купить масла и рассказала ему о болезни Эдгардо, а он предложил ей крестить мальчика и подробно объяснил, как это делается.

— Значит, это неправда?

— Все это неправда, я вообще ничего не знаю о том, в чем обвиняет меня эта женщина.

— Говорите правду, потому что Моризи после того, как рассказала все это множеству людей, которые поверили ее словам, уже повторила то же самое здесь, в суде. Как вы тогда объясните, почему ей захотелось обвинить вас — и в суде, и вне суда — в том, что она просто выдумала?

— Наверное, когда она крестила мальчика, ей захотелось как-то оправдаться, и она решила свалить всю вину на меня — будто это я ей посоветовал так поступить. Но повторяю вам, и я готов сказать ей в лицо то же самое: она солгала — и в суде, и вне суда.

У Карбони остались некоторые сомнения в правдивости бакалейщика. Перед уходом Лепори, как и Моризи, получил предупреждение, что судья оставляет за собой право возбудить против него дело, если сочтет, что для этого имеются основания[305].

Кроме самого инквизитора, Анна Моризи называла только двух людей, которые могли бы оказаться ценными свидетелями, способными подтвердить ее рассказ. Одним был Чезаре Лепори, но он только что назвал ее лгуньей. Вторым человеком была Реджина — женщина, работавшая у соседей Мортара, Панкальди. По словам Моризи, она одной только Реджине проговорилась про крещение Эдгардо до того, как ей пришел вызов к инквизитору. Карбони решил поскорее разыскать эту женщину.

Найти ее оказалось нелегко. Реджина Буссолари больше не жила у семьи Панкальди. Оказалось, что 60-летняя бездетная вдова живет в доме своего племянника в центре города, в десяти минутах ходьбы оттуда, где раньше жили Мортара. 18 февраля она явилась давать показания.

Да, сказала она, она знает семью Мортара. Они познакомились летом 1857 года, потому что тогда она целых три месяца работала у синьоры Розины Панкальди, которая жила по соседству от Мортара.

— Вам известно [спросил Карбони], что через некоторое время после того периода, о котором вы упомянули, в доме Мортара произошла большая беда — из-за одного из их детей?

— Через некоторое время после того, как я ушла от Панкальди, по Болонье прошли слухи, что один из детей Мортара, не знаю его имени, хотя помню, что говорили о мальчике, так вот, священная инквизиция приказала отобрать его у семьи, потому что он оказался крещеным. Я никогда не слышала никаких подробностей дела и даже сейчас ничего толком не знаю.

— Но разве вы не знали о его крещении еще до того, как его забрали?

— Я ничего не знала, потому что мне никто об этом ни слова не говорил.

С подсказки Карбони Реджина признала, что действительно знала девушку, работавшую служанкой у семьи Мортара. Это была девушка из Сан-Джованни-ин-Персичето, но она не могла припомнить ее имя.

— Вы когда-нибудь говорили с ней, — спросил Карбони, — о том, что она крестила того мальчика, которого позднее забрала полиция?

— Мне кажется, я только раз или два говорила с той служанкой, когда она подымалась за чем-нибудь наверх, в чулан, потому что путь к лестнице, которая туда вела, проходил мимо двери синьоры Панкальди. Но она никогда мне ничего не говорила про того мальчика и уж тем более про его крещение.

Отвечая на следующий вопрос, она сказала, что никогда не говорила с Анной Моризи и об Аристиде — умершем сыне Мортара.

Однако, возразил Карбони, Анна рассказывала, что встретила Реджину, когда поднималась по лестнице в чулан, и после того как они поговорили об Аристиде — младенце Мортара, который был при смерти, — она рассказала Реджине, что крестила Эдгардо.

— Вы признаете, что как-то раз разговаривали с Моризи в похожих обстоятельствах. Может быть, правда и то, что вы разговаривали с ней именно на ту тему, о которой упоминала Моризи?

— Я вот что скажу: Моризи — лгунья. Я даже не знала, что тот мальчик, Аристид, о котором вы сейчас говорили, был болен. Я узнала об этом уже потом, когда увидела гробик и кто-то — не помню уже кто — сказал мне, что у Мортара умер один из детей.

На вопрос, разговаривала ли она когда-либо с инквизитором, отцом Фелетти, Реджина ответила отрицательно[306].

Когда Реджина ставила крест под записью своих показаний, Карбони предупредил ее, как до этого предупреждал Чезаре Лепори и саму Анну Моризи, что суд оставляет за собой право завести против нее дело. Либо Анна Моризи — искусная выдумщица, либо лгут Лепори с Буссолари, подумал Карбони.

20 февраля судья направил начальнику болонской полиции письменный запрос относительно того, есть ли в полицейских архивах какие-либо записи, касающиеся Моризи, Лепори и Буссолари. В тот же день он вызвал бывшую хозяйку Буссолари, чтобы та помогла ему понять, стоит ли верить Реджине. Синьора Панкальди подтвердила правдивость своих нотариально заверенных показаний, которые она давала по просьбе Момоло Мортары осенью 1858 года, — тех самых, где описывалось, как Анна Моризи со смехом похвалялась своей постельной интрижкой с соседом-австрийцем. Но если Моризи представала с ее слов распутницей и соблазнительницей, то Реджину Буссолари, напротив, Панкальди назвала «хорошей женщиной и очень религиозной». Реджина «ходила в церковь часто, даже слишком часто»[307].

В глазах судьи это сообщение о религиозности Буссолари было чревато противоположными выводами. С одной стороны, это говорило о ее порядочности и нравственности, особенно по контрасту с моральным обликом Анны Моризи, склонной, судя по все новым свидетельствам, не только к незаконным связям, но и к мелкому воровству, — а потому, наверное, ее рассказу можно было доверять больше, чем рассказу бывшей служанки семьи Мортара. С другой же стороны, известие о том, что Буссолари много времени проводила со священниками, вызывало определенные подозрения: вдруг именно она, услышав от Анны Моризи о крещении Эдгардо, доложила об услышанном кому-нибудь из духовенства? Так, по цепочке, эта новость и могла дойти до инквизитора.

Но неделю спустя, когда на стол следователя легли первые отчеты, составленные на основе полицейских протоколов, начала вырисовываться совершенно иная картина. Никаких записей, связанных с Моризи и Лепори, полиция в архивах не обнаружила, зато кое-какие тревожные материалы касались Реджины Буссолари, уроженки Сан-Джованни-ин-Персичето (откуда родом была и Анна Моризи).

Еще в 1838 году Реджину допрашивала полиция: ее обвиняли в том, что она оклеветала двух соседок и угрожала им. Позже дело закрыли[308]. Это было очень давно, и обвинение так и не было доказано, однако мелькнувшая у следователя надежда на то, что репутация Реджины Буссолари будет спасена, вскоре померкла. В начале марта, когда пришли все полицейские донесения, в его распоряжении оказалось совсем другое объяснение ее особенно приятельских отношений со священниками.

Начальник полиции Сан-Джованни-ин-Персичето доложил, что поведение Анны Моризи никогда не становилось предметом беспокойства для местного полицейского управления, а шеф полиции Болоньи написал, что проведенное по его поручению исследование не выявило никаких материалов ни против Моризи, ни против Чезаре Лепори. С другой стороны, донесения о Реджине Буссолари носили тревожный характер. «Согласно полученной нами информации, она сводня и в ее дом часто приходят самые разные люди, в том числе даже священники, для шашней с женщинами»[309].

22 февраля к следователю явилась Елена Пиньятти — женщина, к которой Анна Моризи нанялась на работу после того, как ушла от семьи Мортара в 1857 году. Елена была одной из тех женщин, чьи нотариально заверенные показания об аморальном поведении Моризи были приобщены к петиции Мортары, поданной в Ватикан. В прошлый раз Пиньятти рассказывала о распутстве Анны и ее склонности к мелкому воровству. Теперь же выяснилось, что у нее есть и другие свидетельства, имевшие гораздо большее отношение к делу. Елена была ровесницей Анны Моризи, и обе женщины уже много лет хорошо друг друга знали. Кроме того, Елена Пиньятти хорошо знала и семью Мортара, потому что в начале 1850-х годов она сама работала горничной у де Анджелисов — семьи сестры Марианны Мортара.

Анна стала работать у Пиньятти осенью 1857 года, через пару месяцев после того, как ушла от семьи Мортара. По словам свидетельницы, «она ушла от них потому, что забеременела, и ей пришлось рожать ребенка где-то в другом месте».

Елена припомнила, что и сама видела Эдгардо в ту пору, когда он болел.

— Я видела его в детской кроватке, она стояла не в спальне, а в другой комнате, и там возле него сидела мать. Он был очень маленький, на вид я дала бы ему не больше года.

— Как вы думаете, — спросил следователь, — мальчику грозила смерть?

— Ну, мать его плакала, она боялась за его жизнь, и я решила, что ребенок умирает. Тем более он лежал совсем неподвижно, с закрытыми глазами.

Елене нашлось что рассказать и о событиях, случившихся за те три месяца в конце 1857 года, когда Анна работала у нее в доме. Анна никогда ни словом не упоминала о том, что крестила одного из детей Мортара, но «четыре или пять раз ходила в монастырь Сан-Доменико, куда ее вызывал какой-то человек из церкви». Елена из любопытства спросила Анну, чего от нее хотят. Та ответила, что «отец-инквизитор пообещал ей приданое». А после последнего из тех посещений, добавила Елена, «она уверяла меня, что ее заставили поклясться и пообещать, что она никогда больше не будет жить с евреями»[310].

Спустя три дня следователь вызвал второго лейтенанта Агостини. Карбони предстояло впервые встретиться с человеком, который отвозил Эдгардо в Рим. В записях показаний, которые Агостини давал шефу полиции Курлетти непосредственно перед арестом инквизитора, мало что говорилось о поведении самого мальчика. Отец Фелетти, рассказывая о безмятежном расставании Эдгардо с родным домом и его набожном настрое во время поездки в Рим, уверял, что Агостини подтвердит его слова. Теперь Карбони не терпелось услышать, что же скажет сам полицейский.

Похоже, Агостини чувствовал себя неуютно в комнате для допросов болонского полицейского управления. Он сказал, что уже обо всем свидетельствовал в Ченто и рассказал в тот раз все, что знает. Но следователь попросил его рассказать, как вел себя Эдгардо в тот июньский вечер, когда его забирали из дома.

— Он был очень огорчен, — ответил Агостини. — Когда Сорчинелли [другой полицейский] посадил его в карету, к окну подошел еврей, кажется, его фамилия — Витта, и сказал мальчику, что поедет за ним следом в другой карете, вместе с мамой и папой. С другой стороны, отец-инквизитор снабдил меня большим запасом сладостей и игрушек, чтобы было чем успокоить ребенка во время поездки, когда он будет спрашивать о родителях.

— Мальчик ни разу не плакал? — спросил Карбони.

— Ни разу.

Перед этим Карбони опрашивал Антонио Факкини — прохожего, случайно ставшего очевидцем увода Эдгардо из дома. Это Факкини с грустью заметил, что надо было бы сбегать за друзьями и потом всем вместе догнать уезжавшую карету и отбить мальчика у полицейских. Он отчетливо помнил, что, когда мальчика запихивали в карету силой, тот закричал, а один полицейский зажимал ему рот рукой. Следователь спросил Агостини, правда это или нет.

«Я знаю, что кричал его отец, — ответил Агостини, — я слышал его из кареты, потому что дверь была открыта. Но с того времени, как я отправился вместе с мальчиком в путь, он ни разу не заплакал до самого Рима».

Карбони очень хотелось проверить рассказ инквизитора о том, что шестилетний мальчик выказывал большое желание посещать церкви по пути. «Во время поездки и когда вы делали остановки в разных местах, — спросил он, — мальчик когда-нибудь просил вас куда-нибудь его отвести?»

Наверняка вспомнив о словах Момоло, который рассказывал, что мальчик звал родителей и просил полицейского дать ему мезузу, Карбони спросил:

— А мальчик никогда не упоминал о своей вере, в которой был воспитан?

— Ни разу, — ответил Агостини.

— Он ни разу не просил дать ему какой-нибудь предмет, связанный с его религией?

— Нет.

— А между тем мне рассказывали, что во время поездки он постоянно спрашивал, где его родители, и просил дать ему «мезузу» — это нечто вроде иудейского талисмана. Это не так?

— Нет, ничего такого не было.

Тогда следователь спросил, чем Агостини может объяснить желание мальчика посещать все эти церкви?

«Я бы сказал, он ходил туда просто из любопытства, а может быть, под влиянием тех двух попутчиц»[311].

В тот же день судья Карбони получил новость, которой с нетерпением ждал. Хотя он уже опросил Момоло Мортару, у него до сих пор не было возможности выслушать вторую потерпевшую — Марианну Мортару. Момоло, давая показания, сообщил, что его жена, прикованная к постели последние три месяца из-за непроходящего недомогания, вызванного разлукой с сыном, не может приехать в Болонью. Единственный способ получить ее свидетельство — это попросить туринскую полицию выслушать ее показания. Хотя до присоединения Болоньи к Сардинскому королевству оставалось еще несколько недель, отношения между судами Болоньи и Турина были хорошими и можно было рассчитывать на сотрудничество.

И все же поначалу казалось сомнительным, что местным властям удастся опросить ее. В ответ на вызов из туринского суда для дачи показаний врач Марианны прислал письмо, в котором обрисовал неутешительную картину:

Получив такое предупреждение, двое следователей туринского суда отправились на следующий день с визитом к сраженной горем матери Эдгардо, надеясь, что она все-таки сможет дать показания, не вставая с постели. Их уже проинструктировал Карбони: он выслал подробный пересказ всех полученных на тот день свидетельств и особо отметил те моменты, по поводу которых показания Марианны были бы наиболее ценны.

Туринские следователи, придя в дом к супругам Мортара в три часа дня 18 февраля 1860 года, увидели, что Марианна, хотя она ненадолго поднялась с постели, действительно очень нездорова. «Когда мы сообщили, по какому поводу пришли, она, вспомнив о печальном событии, едва не лишилась сознания. Нам пришлось довольно долго ждать, когда она немного оправится, а потом она сказала, что сейчас не в силах вынести допроса, потому что она только сегодня начала вставать с постели, так как до этого четыре месяца болела после разрешения от родов». Марианна попросила дать ей отсрочку в один день, и мужчины ушли.

На следующий день они вернулись. Марианна оставалась в постели, но сказала, что теперь готова отвечать на их вопросы.

Марианна описала следователям события того июньского вечера и рассказала, что на следующий день, в полдень, «когда я почти совсем лишилась чувств, меня посадили в карету нашего друга Джузеппе Витты и отвезли к нему домой». Там, продолжала Марианна, «у меня в голове все помутилось от горя, и поэтому я не могла видеть, как полицейские вырывают сына из рук мужа».

Было уже поздно, и следователи решили, что Марианна сказала на сегодня все, что могла. Они обещали вернуться еще завтра, в середине дня.

На следующий день следователи, снова усевшись возле постели Марианны, спросили, известно ли ей, как вел себя Эдгардо во время поездки в Рим. Она ответила: «Он только и делал, что плакал. Он хотел вернуться к родителям. Он все время спрашивал, что он сделал плохого, из-за чего его забрали. Он много раз просил дать ему мезузу. Он отказывался от всех других медальонов, которые ему хотели всучить, и ничего не ел. Мне рассказал все это сам мальчик, — сказала она, — в Риме, прямо в присутствии директора Дома катехуменов. А еще… директор тогда сказал мне, что мой мальчик, наверное, большой храбрец, раз вынес столько мучений».

Затем следователи обратились к вопросу о самом предполагаемом крещении и начали расспрашивать Марианну о той младенческой болезни Эдгардо. Марианна ответила, что болезнь была не очень серьезной, и категорически заявила, что никогда бы не оставила малыша одного с Анной. К тому же в те дни, когда Эдгардо было хуже всего, сама Анна сильно болела и не вставала с постели. Марианна очень хорошо это запомнила, потому что приближалась суббота, а так как евреям нельзя самим зажигать свет или разводить огонь в пятницу вечером и в субботу днем, то им пришлось договариваться, чтобы в эти дни им помогала по хозяйству служанка друзей.

Отвечая на вопрос о поведении Анны в те годы, когда она служила в их семье, Марианна обрисовала совсем не лестную картину: «Она вела себя как все служанки. У нее были свои недостатки, я с ними мирилась, но перевоспитать ее не могла: я видела, что она лжет, нарушает клятвы и подворовывает. Но мне казалось, что она любит всех моих детей, поэтому я мирилась с ней. Впрочем, потом я догадалась, что она часто шлепала Эдгардо, потому что он был резвый ребенок».

На этом допрос Марианны окончился. Когда она подписывала запись своих показаний, Момоло стоял возле жены[313].

Тем временем в Болонье Карбони выслушивал других свидетелей. Доктор Сарагони — врач, лечивший семью Мортара, — категорически отрицал, что болезнь Эдгардо когда-либо представляла угрозу для его жизни. Он сказал, что приходил тогда на все многочисленные вызовы, но только затем, чтобы успокоить родителей малыша, которые очень нервничали. Еще он осматривал Анну Моризи, когда она забеременела в середине 1850-х годов, но роды у нее не принимал: это делала повитуха, в доме которой она тогда на время поселилась, причем расходы по ее содержанию взяли на себя супруги Мортара. Между тем болонский следователь выяснил, что ни фельдфебеля Лючиди, ни полицейского Сорчинелли (человека, который усаживал Эдгардо в полицейскую карету возле дома) допросить не удастся: оба они покинули Болонью вместе с полковником де Доминичисом и теми полицейскими частями, что сохранили верность папскому правительству.

Карбони решил, что ему нужно снова поговорить с Анной Моризи, и на сей раз вызвал ее в Болонью. У него возникли новые вопросы. Насколько он понимал, отец Фелетти никогда не интересовался прошлым Анны и никогда не вызывал других свидетелей, которые могли бы подтвердить ее рассказ. Если бы инквизитора судили в соответствии с законами, имевшими силу в то время, когда он приказывал забрать Эдгардо, то небрежность, допущенная им при проверке заявления Анны, то есть отсутствие адекватного расследования, возможно, позволила бы следователю найти основания для осуждения монаха.

29 февраля Карбони получил извещение от городского врача из Сан-Джованни-ин-Персичето. Там говорилось, что, «имея на руках грудного ребенка, которого не с кем оставить, и не имея средств оплатить поездку», Анна «не сможет сейчас приехать в Болонью». К этому свидетельству другой городской чиновник приложил справку, подтверждавшую stato di miserabilità («крайнюю бедность») Анны. У нее попросту не было ни гроша, чтобы купить билет на дилижанс до Болоньи[314].

Карбони не хотелось еще раз самому ездить в Персичето, но побеседовать с молодой матерью было необходимо, поэтому он отдал необходимые распоряжения, чтобы ей оплатили место в карете, и снова велел ей явиться. 6 марта она пришла к нему в кабинет и стала последним человеком (не считая самого подсудимого), от которого Карбони выслушивал показания по этому делу.

Первый вопрос следователя коснулся самой сути:

— Правда ли, что, как вы утверждали на предыдущем допросе, вы крестили мальчика Эдгардо Мортару, когда ему было около восьми месяцев от роду и вы решили, что ему грозит смерть?

— Клянусь Евангелием, правда.

Карбони сообщил Анне о свидетельстве врача, что он никогда не говорил ни ей, ни кому-либо еще о том, что Эдгардо болен серьезно, и о свидетельстве супругов Мортара, что они никогда не проводили всю ночь без сна у постели Эдгардо и никогда не читали молитв из древнееврейской книги, стоя над ним, как утверждала Анна. Да и в любом случае, добавил следователь, «что вы понимаете в таких книгах? Вы же неграмотная!»

Нет, настаивала Анна, доктор Сарагони говорил ей, что Эдгардо очень болен, и супруги Мортара провели возле Эдгардо две или три ночи. Однажды утром, рассказывала она, она увидела, что Момоло «читает книгу умирающих».

— Я знала от моей сестры Моники, которая до меня четыре года работала служанкой у Мортара, что когда какой-нибудь еврей умирает, то над ним стоят и читают книгу на древнееврейском.

— Еще мы установили, — вмешался следователь, — что Эдгардо родился 27 августа 1851 года и та болезнь, о которой вы говорите, постигла его в конце августа 1852 года, когда ему пошел уже тринадцатый месяц. Мы подтвердили это… изучая записи доктора Сарагони.

— Но я поступила в услужение к Мортара, когда мальчику было четыре месяца, — ответила Анна, — и тогда еще снег на земле лежал. А вскоре после этого он заболел, и я точно помню, что время года было холодное, потому что в комнате, где лежал мальчик, поддерживали огонь.

Карбони продолжал восстанавливать даты болезни Эдгардо и болезни самой Анны (во время которой, по ее собственным словам, она ничего вокруг не замечала, потому что ей было совсем плохо и она уж подумала, что умирает) и появления в доме служанки, которая ее подменяла. Все это доказывает, заявил ей Карбони, что крещение не могло произойти так, как она его описывала. Потом он заставил ее признать, что супруги Мортара никогда не доверяли ей уход за больным ребенком, над которым постоянно дежурили сами.

— Вот по этой причине, — заявил следователь, — родители делают вывод, что у вас не было никакой возможности крестить его.

— Но разве Мортара не говорили вам, что в то утро, о котором я говорила, они отошли от детской кровати и ушли в спальню?

— Нет, не говорили. И трудно поверить в то, что, когда они отлучились от кровати и вышли в соседнюю комнату, вы отважились чуть ли не у них на глазах крестить Эдгардо, рискуя быть застигнутой с поличным. А они бы наверняка пришли в ужас, потому что вы поступали вопреки их религии.

— Я отважилась на такое, потому что если бы они застигли меня, то просто увидели бы у меня в руке стакан воды и, скорее всего, не поняли бы, что я делаю или собираюсь сделать.

А как быть с тем, продолжал следователь, что Чезаре Лепори клятвенно отрицал, что когда-либо говорил с ней о крещении Эдгардо и уж тем более объяснял ей, как крестят детей?

— Он, наверное, уже забыл, — ответила Анна. — Но это точно было.

Последняя тема, которую Карбони собирался обсудить с Анной, имела более прямое отношение к обвиняемому отцу Фелетти. Если Анна не рассказывала Реджине Буссолари о крещении, то как тогда о нем узнал инквизитор? Может быть, Анна просто придумала всю эту историю про крещение Эдгардо в отместку хозяевам-евреям за какую-то обиду? Может быть, она решила, что доминиканцам, и особенно инквизитору, захочется услышать ровно такую историю? А может быть, она даже подумала, что получит какое-нибудь вознаграждение за свой рассказ и тогда, после стольких лет службы у чужих людей, вдали от дома, сможет вернуться в Персичето, выйти замуж и обзавестись собственным хозяйством?

Уйдя от семьи Мортара в 1857 году, заметил Карбони, Анна нанялась работать к Елене Пиньятти, чей дом находится неподалеку от церкви Сан-Доменико. Он спросил: куда она ходила исповедоваться, пока жила в доме синьоры Пиньятти?

— Я ходила к священникам из Мадонны-ди-Галлиера, — ответила женщина.

— Говорите правду, — призвал следователь. — Неужели вы ни разу не ходили на исповедь в Сан-Доменико? Ведь эта церковь была к вам ближе.

Ответ Анны наверняка взволновал Карбони:

А вы знаете, спросил тогда Карбони, что ваша соседка по тому дому, где жили Мортара, Джельтруде Лаги, засвидетельствовала, что «навещала вас в последние дни, которые вы провели в доме Елены Пиньятти, когда вы уже собирались выходить замуж, и вы по секрету рассказали ей, что ходили исповедоваться в Сан-Доменико?»

— Ну, может быть, я тогда сказала ей то же самое, что сейчас сказала вам, — про приданое, о котором я просила отца Фелетти.

— Говорите правду, потому что Джельтруде Лаги засвидетельствовала следующее: доверившись ей, вы рассказали, что после того, как вы исповедались в Сан-Доменико, монахи отвели вас в другое помещение, и там вас охватил сильный страх, а потом они устроили вам допрос. О чем они вас расспрашивали?

— Джельтруде вам солгала. Я никогда ей такого не говорила.

— Снова предупреждаю вас: говорите правду, — напомнил следователь.

Он сказал Анне, что вызывал для дачи показаний Реджину Буссолари и та отрицала, что Анна когда-либо говорила ей хоть что-то о крещении Эдгардо. «Поскольку вы сами утверждаете, что никогда больше никому не говорили о крещении, то я спрашиваю вас: как мог отец Фелетти узнать об этом и вызвать вас в Священную канцелярию для допроса?» Он продолжал:

— Вы косвенно признались, что именно вы рассказали обо всем монахам, и, судя по тому, что вы рассказывали Лаги, вы сделали это во время исповеди в Сан-Доменико. Что вы сейчас на это скажете?

— Я ничего им не рассказывала, ни в исповедальне, ни где-либо еще, потому что в исповедальне я только говорила с отцом Фелетти о приданом.

— А ваш разговор о приданом происходил примерно тогда же, когда вас вызвали на допрос в Священную канцелярию в связи с крещением Эдгардо?

— Я услышала о том, что отец Фелетти может дать приданое, дня через три или четыре после того, как меня вызвали на допрос, и тогда я пошла к нему спросить об этом.

— Сколько раз вы ходили в Сан-Доменико и разговаривали с отцом Фелетти?

— Три раза. Первый раз — поговорить о приданом, второй — услышать его ответ в исповедальне, а третий раз — ответить на расспросы о крещении Эдгардо.

— Ага! Вот видите — даже по тому, в каком порядке вы перечисляете свои визиты в Сан-Доменико, становится ясно, что вначале вы ходили в исповедальню и только потом — на допрос.

Кроме того, добавил следователь, Елена Пиньятти засвидетельствовала, что, когда ей стало любопытно, зачем Анну четыре или пять раз вызывают в Сан-Доменико, она спросила ее, что все это значит.

— Вы ответили, что отец Фелетти обещал вам приданое, а после последнего визита к нему сказали ей, что с вас взяли торжественную клятву — никогда больше не жить у евреев и не говорить об этом ни с Еленой, ни с кем-либо еще под страхом отлучения от церкви.

— Нет, вначале я ходила на допрос и только потом — говорить про приданое. А в Сан-Доменико меня только один раз вызывал тот человек, а вовсе не четыре-пять раз.

— А как получилось, что, вернувшись в Персичето, вы рассказали сестрам о том, что крестили Эдгардо?

— Мы просто случайно заговорили про евреев, ну вот я им и рассказала о том, что сделала с Эдгардо.

Этот разговор произошел, добавила Анна, незадолго до того, как она услышала новость о похищении Эдгардо.

— Значит, вы дали священной инквизиции торжественный обет молчать, а потом рассказали обо всем сестрам? Что же вы так легко нарушаете клятвы?

— Я рассказала сестрам, но была уверена, что они никому больше не проболтаются.

У следователя остался теперь только один вопрос. Ранее Анна свидетельствовала, что прерывала работу у семьи Мортара только один раз, когда по собственной инициативе нанималась в услужение к другой семье.

— А разве больше не было перерывов? — уточнил Карбони.

— Был еще и другой раз, когда я перешла от них, месяца на четыре, в дом к повитухе. Потому что в ту пору в доме Мортара жил один постоялец, вот я и попала в беду.

Здесь запись последнего свидетельства Анны заканчивается пометкой: «Она заплакала»[315].

Полицейский рейд на Сан-Доменико и арест бывшего инквизитора встревожили архиепископа Болонского и других церковных иерархов. Для них это послужило очередным сигналом, ясно говорившим о намерениях новых правителей нарушать церковный закон, судить действия церкви по мирским законам безбожного правительства и унижать духовенство. За те месяцы, что у власти в Болонье находилось новое правительство, оно уже несколько раз вступало в столкновения с духовенством, но до сих пор ни с одним священником ранга отца Фелетти не поступали так жестоко.

Вскоре после ареста инквизитора кардинал Вьяле-Прела направил губернатору Луиджи Карло Фарини протест (который вручил ему лично помощник архиепископа), требуя немедленно освободить монаха. Фарини согласился поговорить с эмиссаром и, согласно донесению последнего, высказал предположение, что отца Фелетти, возможно, выпустят, если он сможет доказать, что действовал, исключительно подчиняясь приказу вышестоящих чинов. Архиепископ сам толком не понимал, что именно должен был говорить инквизитор, учитывая чудовищную неопределенность и хаос новой политической ситуации, — в сущности, допустимо ли было вообще что-либо говорить. Он знал, что отец Фелетти отказывается отвечать на любые вопросы, связанные с деятельностью Священной канцелярии. Желая получить какие-нибудь указания, архиепископ написал кардиналу Джачинто де Феррари — доминиканцу, служившему комиссаром Священной канцелярии инквизиции в Риме.

Кардинал де Феррари был хорошо осведомлен о деле Мортары, потому что именно ему отец Фелетти изложил в письме от 26 октября 1857 года первые слухи о том, что в Болонье крестили еврейского мальчика. Фелетти запросил тогда разрешение приступить к расследованию, и 9 ноября де Феррари написал ему ответ из центральной канцелярии инквизиции в Ватикане, прислав болонскому инквизитору роковые указания: принимать меры. Ни болонский суд, ни следователь Карбони ничего об этом не знали[316].

Теперь же, спустя два с небольшим года, отец Фелетти томился в тюрьме. 11 февраля комиссар Священной канцелярии откликнулся на письмо кардинала Вьяле-Прела:

Через десять дней архиепископ снова написал комиссару, сообщая ему о новом тревожном обороте дела. Похоже, вытащить монаха из тюрьмы будет не так просто, как они поначалу думали:

После второго допроса Анны Моризи следователь Карбони был почти готов составить исковый документ для обвинения. Но перед этим он решил, что в последний раз попробует разговорить инквизитора. 6 марта Карбони вошел в тюрьму Торроне, и его проводили в камеру к отцу Фелетти.

Монах, похоже, обрадовался появлению собеседника, но вначале заговорил сварливым тоном, потому что давно уже обдумывал кое-что. Если новые власти так озабочены незаконными действиями, совершенными в связи с данным делом, то почему, интересно, они не арестовали «еврея Момоло Мортару, который нарушил обнародованный церковью закон, запрещавший евреям нанимать христианскую прислугу? Ведь этот закон был издан специально, чтобы предотвращать подобные случаи». Однако вскоре раздражение монаха улеглось, и, вернувшись мыслями к более высоким материям, он вспомнил об указаниях Священной канцелярии, полученных через архиепископа: «Решения церкви не подлежат суду никаких нижестоящих властей, ибо католическое учение гласит, что вера святого Петра неподсудна никакому другому суду. Никому не дано судить решения, вынесенные в согласии с апостольской верой по вопросам веры и поведения».

Следователю пора было приступать к заключительному допросу. Карбони понимал, что лучший способ добиться обвинительного приговора — это доказать, что бывший инквизитор нарушил законы, имевшие силу во время похищения Эдгардо. Если отец Фелетти сумеет доказать, что, приказывая схватить мальчика, он всего лишь выполнял законным образом сформулированные распоряжения начальства, то признать его виновным можно будет, лишь придав обратную силу новым законам данной области, а в судах и даже в правительстве найдется много людей, которые не захотят создавать подобный прецедент.

«Вы даже сегодня продолжаете утверждать, — начал Карбони, — что, приказав подполковнику де Доминичису схватить юного Мортару, вы просто выполняли приказ, полученный от Верховной конгрегации Священной канцелярии?»

«Да, синьор. Я был лишь верным исполнителем распоряжений, полученных от Верховной конгрегации Священной канцелярии в Риме».

Однако, возразил следователь, ни фельдфебель Кароли (чиновник полицейского управления, регистрировавший присланный инквизитором приказ), ни бригадир Агостини, которому предъявили письмо от де Доминичиса, не припоминали, чтобы там что-либо говорилось о выполнении распоряжений, поступивших из Рима. Если вы не покажете мне письмо, которое вы получили из Рима, или иное подобное доказательство, предупредил Карбони монаха, мне придется сделать вывод, что похищение мальчика было вашей собственной инициативой.

Для того чтобы отдать приказ полиции, ответил отец Фелетти, не нужно ссылаться на какие-то вышестоящие власти. Если же требуется доказательство того, что он действовал в соответствии с приказами из Рима, достаточно заметить, что «мальчика ждал директор Дома катехуменов в Риме, а его святейшество был так добр, что пожелал лично встретиться с этим мальчиком, благословить его и стать ему отцом во всех смыслах слова». Отцу Фелетти показалось оскорбительным предположение, что он мог действовать самостоятельно в подобном случае, не дожидаясь указаний из Священной канцелярии инквизиции в Риме: «Это унижение, которое я принимаю из руки Господа, и меня утешает мысль, что никто из людей, знающих меня, не подумал бы обо мне так плохо».

Почему же тогда, спросил Карбони, он не хочет показать ему приказ, полученный, по его словам, из Рима?

«На все вопросы, на которые я мог отвечать, не нарушая клятву, данную Священной канцелярии, — сказал монах, — я отвечал. Но когда речь заходит о вещах, о которых мне не позволено говорить, я молчу вовсе не оттого, что желаю показаться невежливым, ибо, напротив, говорить было бы в моих интересах. Но моя совесть категорически возбраняет мне давать вам какой-либо ответ».

Но почему же, допытывался следователь у отца Фелетти, если он просто следовал указаниям, полученным из Рима, он вручил Агостини четыре скуди как особую награду за услуги?

«Я просто оплатил Агостини расходы, которые он и мальчик понесли в поездке. Я дал ему эти четыре скуди просто как небольшую компенсацию за неудобства, ведь он сам — отец семейства».

Далее следователь обратился к вопросу о самом крещении. Когда Момоло Мортара в первый раз явился к инквизитору, пока полиция продолжала сторожить его сына дома, Момоло спросил монаха, почему тот думает, будто Эдгардо кто-то крестил. Почему инквизитор ничего ему тогда не объяснил?

— Я сказал еврею Мортаре, что его сына крестили, но я не мог ему ничего объяснять из-за той клятвы, которая меня связывает.

— В таком случае, — потребовал Карбони, — объясните и обоснуйте хотя бы сейчас, как, когда и кто крестил ребенка, как известие об этом дошло до Священной канцелярии и какие усилия предпринимались для проверки его правдивости до того, как был издан приказ разлучить крещеного ребенка с его иудейской семьей.

— Верховная священная конгрегация, признав крещение мальчика действительным, приказала мне распорядиться, чтобы его привезли в Рим, в Коллегиум катехуменов. Верховной священной конгрегации известно обо всех подробностях расследования, которое считается необходимым в подобных случаях, и одна только она могла бы сообщить вам обо всех деталях этого расследования.

Карбони уже начал раздражаться:

— Довольно этих уклончивых ответов, преподобный отец, они не только лишают вас возможности защитить себя, но и наводят на некоторые неблагоприятные для вас предположения.

— Мне искренне жаль, что вы полагаете, будто я уклоняюсь от вопросов о расследовании, предпринятом в связи с крещением мальчика Мортары. Когда вы спрашивали меня о вещах, о которых я могу говорить, я отвечал вам со всей прямотой и ясностью, на какую способен. Но о том, о чем вы меня спрашиваете сейчас, я не имею права говорить без позволения Верховной священной конгрегации в Риме.

— Раз уж вы не хотите или не можете предъявить письменные документы, о которых я просил, скажите хотя бы, кто именно доложил вам о крещении Эдгардо и кого вы опрашивали, чтобы подтвердить правдивость этих сведений.

— Клятва, которую приносит человек, призывает Бога в свидетели истинности его слов или деяний, и нарушение этой клятвы грозит божественной карой. Меня больше заботит спасение моей души, нежели любое наказание, которое может постичь меня в этом мире всего лишь за то, что я исполнял приказы, полученные от главы католической церкви через посредничество Священной конгрегации. Я не желаю навлечь на себя божественную кару, нарушив свой обет хранить тайны, связанные с деятельностью священной инквизиции.

Но, возразил следователь, вы с полным правом можете сказать, что не нарушаете клятву добровольно, что вас вынуждают сделать это, чтобы защищаться в уголовном суде.

«Я предоставляю мою защиту только Богу, Пресвятой Деве, Матери Милосердия, к коей прибегают все грешники, и уповаю на заступничество молитв, каковые возносит за меня Богу дитя Эдгардо Мортара, о чем я узнал много месяцев назад от одного человека в Риме, который служит папе».

Поскольку вы отказались представить какие-либо доказательства своих слов, сказал Карбони монаху, этому суду пришлось сделать все возможное, чтобы самостоятельно обнаружить правду. Мы допросили Анну Моризи и услышали от нее историю о крещении Эдгардо. «Но, — добавил следователь, — кроме ее собственного заявления, мы не смогли получить никаких подтверждений ее рассказа. Более того, она все явно преувеличивала, потому что в пору своей болезни мальчик ни разу не подвергался смертельной опасности, а те люди, на которых она ссылалась, опровергали ее слова». И ни один из этих предположительных свидетелей, продолжал Карбони, не признавал, что его когда-либо вызывали к инквизитору для дачи подтверждающих показаний. «Я призываю вас раз и навсегда, — умолял следователь, — отказаться от упрямого молчания и сказать мне, что вы не отдавали приказ забрать из семьи мальчика Мортару, опираясь исключительно на заявление Анны Моризи».

«Я уже говорил, что, когда меня спрашивают о делах, связанных со Священной канцелярией, я не могу отвечать. Могу лишь сказать, что распоряжение схватить мальчика Мортару пришло ко мне от Верховной священной конгрегации, а у нее, разумеется, имелись достаточные основания для принятия такого решения».

Но отделаться от Карбони было не так-то просто. Время, которое Анна Моризи выбрала для своего заявления, сказал он, уже должно было вызвать у вас некоторые подозрения. Ведь она только недавно оставила службу у семьи Мортара после какого-то жаркого спора, и наверное, в ее душе накопилась обида на бывших хозяев, она могла им просто мстить. Кроме таких подозрений, сказал Карбони, у него имеются и свидетельства, собранные из множества разных источников и ясно говорящие о нечестности и вероломстве молодой женщины. Теперь, зная об этом, спросил следователь, вы все равно ничего не расскажете о тех попытках, которые вы предпринимали, чтобы выяснить, правдиво ли заявление Моризи о крещении?

«Я снова отвечаю, что не могу дать вам никакого ответа».

Конец был близок. Карбони подготовил черновой вариант своих заключений, которые вскоре предстояло направить в суд для последнего этапа судебного процесса. Прежде чем покинуть отца Фелетти после этой их последней дуэли, он зачитал монаху запись их разговора. Он указал на отсутствие каких-либо доказательств, подкрепляющих утверждение монаха, будто он действовал, подчиняясь приказу начальства. Кроме того, инквизитор не сделал ничего, чтобы убедиться в правдивости рассказа Анны Моризи о том, будто она крестила несколько лет назад еврейского ребенка, хотя имелось достаточно причин усомниться в ее словах. Следователь добавил, что похищение ребенка переполошило весь город и вызвало бурю негодования в прессе; он упомянул о том, что мать выла от горя, а отец рвал на себе волосы, и даже полицейские были доведены до слез тем бесчеловечным поручением, которое взвалил на них инквизитор. «Вы не согласны с тем, что, совершив этот поступок, вы вполне заслужили наказание?» — спросил Карбони.

Отец Фелетти воспользовался последним шансом ответить следователю, прежде чем дело будет передано судьям.

Наконец, возразив, что болезнь Эдгардо все-таки могла угрожать его жизни (много ли надо, чтобы младенец вдруг скончался?), бывший инквизитор заключил: «Если же говорить о моем наказании, то я не только вверяю себя в руки Господа, но и готов утверждать, что любое правительство признало бы законность моих действий»[318]. Но следователю все это уже надоело. Он передал запись допроса заключенному монаху и наверняка удивился тому, что отец Фелетти поставил под ним свою подпись.

На следующий день, 7 марта, Карбони передал свои предварительные заключения суду. Он обвинял отца Пьера Гаэтано Фелетти, арестованного 2 января, и подполковника де Доминичиса, бежавшего во владения Святейшего престола, в «насильственном разлучении мальчика Эдгардо Мортары с его еврейской семьей». Следователь стремился доказать, что приказ о захвате мальчика шел вразрез с законами, имевшими силу в то время, по двум причинам: во-первых, отец Фелетти не предъявил никаких явных доказательств того, что действовал от имени законно учрежденных властей Рима, точнее Священной канцелярии. Во-вторых, он в любом случае не предоставил никаких доказательств того, что должным образом проверил основательность заявления Анны Моризи о том, что она крестила мальчика, между тем как имелось множество указаний на то, что ее рассказ мог быть лживым[319].

Оставалась лишь одна неуточненная подробность, и Карбони хотел ее прояснить. Отец Фелетти утверждал, будто в решении о поимке Эдгардо принимал участие лично папа римский, который откуда-то узнал, что мальчик рад расстаться с семьей и перейти в лоно церкви. Желая проиллюстрировать свои слова, монах сказал, будто папа пригласил Момоло и Марианну в Рим, чтобы они собственными глазами убедились в счастье сына, и обеспечил им бесплатный проезд. Карбони написал в контору дилижансов в Болонье, прося пролистать архивы своих записей и выяснить, обращались ли к ним когда-либо с такой просьбой. 17 марта пришел ответ. Управляющие проверили все записи за период с 1 июля по 31 декабря 1858 года. Никаких следов запроса из Рима об обеспечении бесплатного проезда для супругов Мортара не обнаружилось[320].

20 марта узника посетил помощник Карбони:

Спустя шесть дней судья, которому предстояло вести процесс, назначил защитником монаха Франческо Юсси[321].

Юсси был известной фигурой в юридических и общественных кругах Болоньи. За десять с лишним лет до этого он вдохновил на сочинение сатирического стихотворения одного поэта-любителя, который описал его так: «богач, гордец, невежа». Это сочинение читалось вслух, ко всеобщему веселью, в зале, где присутствовала вся городская элита — в том числе, конечно же, и сам Юсси[322]. Назначая Юсси адвокатом бывшего инквизитора, судья сигнализировал о важности этого процесса и о том, что сам он желает выслушать энергичную защиту. И действительно, в скором времени опубликованный текст заключительной речи Юсси будет ходить по рукам сторонников церкви по всей Европе. Для гордеца Юсси это выступление в суде стало звездным часом.

Хотя в предыдущие шесть лет Юсси неоднократно принимал назначения суда, становясь защитником обвиняемых в уголовных преступлениях, сейчас у него впервые появился подзащитный, который отказывался с ним разговаривать. Чаще всего мужчинами, которых он защищал (женщин-подзащитных в его послужном списке не обнаружено), были неимущие крестьяне. Например, за несколько месяцев до того, как отец Фелетти приказал схватить Эдгардо, подзащитным Юсси был испольщик, убивший топором свою жену, находившуюся на восьмом месяце беременности[323].

Юсси отвели мало времени на подготовку к суду над бывшим инквизитором. 10 апреля 1860 года, через две недели после того, как судья назначил его защитником, он узнал, что заключительное слушание намечено на утро понедельника, 16 апреля. В тот же день уведомление о дате, на которую был назначен процесс, получили еще три человека: обвиняемый, отец Фелетти, и двое потерпевших — Момоло и Марианна Мортара. Ни один из них в суд не явился. В случае супругов Мортара уведомление было доставлено им домой по туринскому адресу лишь за два дня до начала процесса, и Марианне пришлось расписаться в получении повестки за мужа, так как тот отсутствовал. Приехать на суд они явно не успели бы, даже если бы захотели, но ничто не говорит о том, что они этого хотели.

Отсутствие инквизитора объяснялось иначе. Ему было велено предстать перед судом и ответить на обвинение в «насильственном разлучении мальчика Эдгардо Мортары с семьей». В тот же день Юсси подал прошение от имени отца Фелетти — он просил освободить монаха от обязанности явиться в суд, так как тот желает «отвергнуть это преимущество, которое предоставляет ему закон». Коротко говоря, бывший болонский инквизитор не желал присутствовать на собственном процессе, потому что, явившись в зал, он тем самым признал бы право нового государства вершить над ним суд[324]. Суд принял его отказ, и утром 16 апреля, когда коллегия шести судей под председательством судьи Калчедонио Феррари объявила заседание открытым, отец Фелетти остался в тюремной камере.

Ни обвинение, ни защита не приглашали на процесс никаких свидетелей. Обвинение уже представило суду копии всех свидетельских показаний, которые собрали Курлетти и Карбони. Со стороны обвинения показаний не давали только люди вроде фельдфебеля Лючиди, которые бежали в земли, остававшиеся под контролем папы. Юсси же столкнулся с другой ситуацией, довольно щекотливой. Он представлял в суде человека, который в принципе не желал защищаться. Особенно сильно руки адвокату связывало то, что многие из важнейших фактов, которые требовалось установить, как раз затрагивали вопросы, которые, по мнению инквизитора, вообще не следовало сообщать суду. Прежде всего, он не мог вызвать в зал суда Анну Моризи, чтобы она рассказала о своем допросе в Сан-Доменико. Да и как бы он мог вызвать других важных свидетелей, вроде Чезаре Лепори и Реджины Буссолари, не поднимая при этом вопроса о том, кого инквизитор опрашивал, а кого — нет? И мог ли он даже помыслить о том, чтобы вызвать таких свидетелей, которые опровергли бы обвинение в том, что его подзащитный действовал без приказа вышестоящих властей? Никто из них не согласился бы давать в суде подобные показания, да и отцу Фелетти или его сторонникам очень не понравились бы попытки Юсси разыскать и вызвать таких свидетелей. Словом, имея на подготовку дела меньше трех недель и не имея никакой возможности ни обсудить предстоящую защиту с отцом Фелетти, ни устроить перекрестный допрос свидетелям, опрошенным стороной обвинения, Юсси понимал, что полагаться ему придется лишь на свой незаурядный ораторский талант, отложив все свои доводы до заключительного выступления. Одно преимущество у него все-таки было: сторона обвинения будет выступать первой. Последнее слово оставалось за Юсси.

Согласно стандартному судебному порядку, сторону обвинения в суде представлял не судья-следователь, а прокурор — procuratore fiscale. Прокурором болонского суда в январе был назначен Радамисто Валентини. Процесс над Фелетти должен был стать его первым крупным делом.

Прокурор понимал: чтобы добиться обвинительного приговора, ему придется доказать, что инквизитор нарушил законы, действовавшие в то время, когда забирали Эдгардо. Обвинять его в совершении действий, противоречивших новому уголовному кодексу (который вообще не признавал особой роли инквизитора), было невозможно, так как это противоречило бы не только международным нормам, но и намерениям нового правительства, которое стремилось успокоить население Италии и заслужить благосклонность иностранных правительств.

Для обращения к суду Валентини избрал путь, который подсказал ему Карбони, и сосредоточился на двух основаниях для признания монаха-доминиканца виновным. Первый пункт обвинения заключался в том, что отец Фелетти действовал самочинно, велев схватить Эдгардо еще до получения указаний из Рима. Валентини привел ряд доводов, подкреплявших такое заявление. Джузеппе Агостини, которому предъявляли письмо с приказом отца Фелетти о проведении операции, не припоминал, чтобы там упоминались вышестоящие власти. И зачем полковнику де Доминичису понадобилось выкрадывать это письмо из полицейского архива, как только хлынула лавина международных протестов в связи с этим делом: ведь если приказ был отдан законным образом, о чем было беспокоиться? Если бы этот документ не пропал, то именно он защитил бы де Доминичиса и его подчиненных, оправдав их действия. Обратившись к заявлению инквизитора о том, что он получил одобрение из Рима заранее, поскольку директор Дома катехуменов уже ждал приезда мальчика, Валентини указал на один тонкий момент в показаниях Агостини. По словам конвоира Эдгардо, когда они с мальчиком приехали в Дом катехуменов, директор сказал, что ждал их, потому что отец Фелетти уже обо всем его уведомил. Хотя сам отец Фелетти утверждал, что никогда напрямую не связывался с директором и что того, должно быть, известила о скором прибытии Эдгардо Священная канцелярия в Риме, это доказывало, по мнению обвинителя, что инквизитор сам все устроил и обо всем договорился.

Валентини заявлял, что инквизитор солгал и о том, будто папа знал о приказе схватить мальчика: это доказывала другая его ложь — якобы папа прислал билеты родителям мальчика, чтобы они смогли приехать в Рим. Кроме того, если инквизитору действительно поступали приказы из Священной канцелярии, то почему же церковные власти не спешат прийти ему на помощь? «Почему они сейчас молчат и допускают, чтобы невинный человек томился из-за них в тюрьме, если он просто выполнял их распоряжения? […] Почему они не приумножают Божью славу торжеством истины, провозглашением его невиновности, почему не предают огласке факт, который на самом деле не обнаруживает ничего тайного?»

Валентини привел все убедительные доводы, говорившие о том, что монах действовал самочинно, однако Карбони, у которого была возможность хорошо узнать узника, сам мало верил в истинность такого обвинения. Он понимал, что за человек Фелетти. В некотором смысле — например, если вспомнить его отношение к евреям — бывшего инквизитора можно было счесть фанатиком (во всяком случае, с либеральных позиций), однако к своим служебным обязанностям он подходил серьезно, а деятельность Священной канцелярии подчинялась самой строгой иерархии. Казалось просто немыслимым, чтобы отец Фелетти пренебрег обязательными для его организации правилами и начал самостоятельное расследование, а потом, не посоветовавшись с начальством, приказал полиции схватить мальчика. А предположение о том, что после этого он отправил мальчика в Рим, тем самым предав огласке свои действия, казалось еще более диким. Отец Фелетти не был ни индивидуалистом-бунтарем, ни глупцом.

Сильной стороной обвинения было второе утверждение. Валентини сформулировал его так: «Давайте на мгновенье допустим, что инквизитор все-таки получил приказ о поимке мальчика Эдгардо Мортары от Священной конгрегации Священной канцелярии в Риме. Кто же в таком случае доложил туда о крещении, будто бы совершенном над мальчиком? […] Если Священная канцелярия в Риме еще до похищения была извещена о том, что мальчика Мортару крестили, то узнать об этом она могла только от самого отца-инквизитора Фелетти». Этого утверждения бывший инквизитор никогда и не оспаривал.

Если кардиналы Священной канцелярии действительно приказали схватить Эдгардо, их решение могло основываться только на расследовании, проведенном инквизитором. Но каким образом, спрашивал прокурор, инквизитор установил, что Эдгардо в самом деле получил крещение? Отец Фелетти положился лишь на рассказ одной-единственной женщины, он не делал попыток опросить каких-либо свидетелей, которые помогли бы удостоверить правдивость ее слов или, по крайней мере, помогли бы ему понять, насколько вообще можно верить этой женщине. Ничего этого не было сделано, зато стараниями отца Фелетти «нежного маленького ребенка вырвали из рук любимых родителей на основании одной только клятвы какой-то женщины». Валентини добавил: «И скоро мы узнаем, что это за женщина».

Вот один из парадоксов, порожденных объединением Италии и падением папской власти в легациях: первый крупный процесс в новой итальянской области Эмилии (присоединившейся к новому королевству всего месяцем ранее) всерьез сосредоточился на диспуте о том, что можно считать настоящим крещением. И вопрос этот решался не столько на основании светских законов, сколько на верном истолковании церковного права. Валентини подробно остановился на рассказе Анны Моризи о крещении, утверждая, что она совершила его неправильно — если, конечно, она вообще его совершала. Значит, оно и не могло иметь силы. Например, она не произносила требуемых слов, одновременно разбрызгивая воду над головой мальчика. Если бы Священная канцелярия знала об этом, «то никогда бы не согласилась считать мальчика крещеным» и никогда бы не приказывала разлучить Эдгардо с родителями.

Здесь прокурор не удержался и поддался ораторскому порыву. Говоря о приблизительных представлениях неграмотной девушки о крещении, он сказал:

Однако Валентини не желал признавать, что Анна Моризи совершила хотя бы тот ущербный обряд, который сама описала. Пока Эдгардо болел, родители ни на минуту не оставляли его без присмотра, а когда его болезнь достигла критической стадии, Анна и сама не вставала с постели. По ее словам, крещение произошло посреди зимы, однако в записях семейного врача имеется неопровержимое доказательство того, что ребенок болел в конце лета.

«Моризи, — говорил прокурор, — была в ту пору крестьянской девчонкой — глупой и неотесанной, да еще и болтуньей, по словам свидетелей […] Она не умела ухаживать за детьми, не знала даже, что такое панкотто [десерт]». Коротко говоря, заключил Валентини, «она выросла в бедности и невежестве, а значит, в христианском учении ее никто не наставлял, да и сама она говорила, что не знала, как нужно крестить ребенка».

Это подводило прокурора к показаниям важного свидетеля — Чезаре Лепори. Сама Анна признавала, что смогла крестить Эдгардо только благодаря советам Лепори. Однако Чезаре Лепори клятвенно отрицал, что когда-либо говорил с Анной о крещении. Больше того, он говорил то же самое другим свидетелям еще в 1858 году, когда у власти находилось папское правительство, так что дело здесь вовсе не в том, что он решил скрыть свой поступок теперь, после падения папского режима.

А что сказать о невежественной, глупой крестьянской девчонке, какой она была в 1852 году? Может быть, с годами она превратилась в зрелую женщину с сильным характером и ее достойное поведение заслуживает того, чтобы мы поверили в ее честность? «Оскверненная грязным дыханием и прикосновениями солдат-иностранцев, которые пятнали своим присутствием эти несчастные земли, она без стыда кувыркалась с ними в постели, а потом еще и похвалялась этим, демонстрируя порочность не только тела, но и души». Без ведома хозяев она беспечно превращала их дома — и днем и ночью — в бордели и «дважды, еще до замужества, становилась матерью из-за блуда с этой солдатней». Короче говоря, слово такой женщины не стоило ничего.

«Останется ли деяние отца-инквизитора Фелетти безнаказанным? — спрашивал прокурор. — Никто так не думает. Он уже подвергся осуждению со стороны общественного мнения, и не только в Болонье, не только в Италии и даже в Европе, а во всем цивилизованном мире».

Но почему же инквизитор совершил такой поступок? Что заставило его поверить рассказу Анны Моризи, не проверив его истинность, или, хуже того, перейти к действиям, даже не поверив выдумкам бесстыжей служанки о внезапно напавшей на нее героической набожности? Прокурору казалось, что у него есть ответ на этот вопрос. Отцом Фелетти двигали «навязчивое рвение, маниакальная жажда славы и власти и, наконец, ненависть инквизитора к иудаизму».

Собираясь заканчивать свое заключительное слово, Валентини призвал судей слушать голос совести, пожелал новому порядку восторжествовать над старым, новому светскому государству — победить старый режим. Нет среди людей ненависти более ужасной, сказал он, чем религиозная ненависть. «Частное лицо, которое ради удовлетворения своего каприза похитило бы ребенка… подлежало бы наказанию. Неужели мы согласимся поверить, что высокопоставленному чиновнику — лишь потому, что он внушает страх, потому что он инквизитор Священной канцелярии, потому что он может делать все втайне, потому что он не только может быть уверен в собственной безнаказанности, но даже рассчитывает на похвалу и вознаграждение, — что ему все должно сойти с рук?»

Прокурор заключил: за произвольно отданный приказ насильственно разлучить с семьей маленького мальчика Эдгардо Мортару, приведенный в исполнение в Болонье 24 июня 1858 года под предлогом якобы совершенного над ребенком крещения, и распоряжение отправить его в Рим, в Дом катехуменов, отец Пьер Гаэтано Фелетти обвиняется в нарушении действовавшего в то время свода законов. Он нарушил законы, направленные против чиновников, которые злоупотребляют своей властью, и «против тех, кто по собственному произволу арестовывает других людей и держит их в заточении». Валентини просил суд о приговоре к трем годам общественных работ, возмещении судебных издержек и выплате ущерба, причиненного родителям Эдгардо[325].

Теперь пришел черед велеречивого Франческо Юсси, который одиноко восседал за столом защиты. Он встал и обратился лицом к шести судьям в черных мантиях.

«Почтеннейшие судьи! — начал свою речь Юсси. — Кому не известно о том, что случилось в семье Мортара… о том, как у родителей отняли ребенка и как его потом увезли в Рим? Все это слишком широко известно, синьоры, и достаточно вспомнить о страданиях, о которых рассказывали слезы несчастной матери, чтобы без всяких слов понять эту историю». И все же, добавил адвокат, человек, которого обвиняют в преступлении за то, что он совершил этот поступок, не нуждается в защите, ибо его невиновность демонстрируют простые факты.

В чем состоит преступление отца Фелетти? Он засвидетельствовал, что Священная конгрегация, узнав о крещении Эдгардо Мортары, приказала ему взять этого мальчика и отправить его в Рим, в Дом катехуменов. Еще инквизитор утверждал, что отправил соответствующий приказ подполковнику де Доминичису. «Разве у прокурора имеется доказательство, что это утверждение ложно?» Если прокурор не располагает копией того письма к де Доминичису, то в этом уж точно нет вины отца Фелетти. И нельзя было бы ожидать, что отец Фелетти предъявит ему письмо, полученное из Рима, так как инквизитор давал священный обет никому не раскрывать тайн, связанных с деятельностью Священной инквизиции.

И в любом случае, продолжал Юсси, факты говорят сами за себя. Отец Фелетти отправил мальчика в Рим, ни разу даже не увидев его лично. «На самом деле решение, конечно же, принимали епископы, входящие в состав Священной конгрегации, главой которой является сам папа римский». В качестве дальнейшего доказательства Юсси ссылался на авторитет, которого не оспорил бы ни один из судей, — на маркиза Джоаккино Пеполи, одного из болонских лидеров движения за объединение Италии и родственника французского императора. Описывая дело Мортары, Пеполи написал: «Тем, кто обращался к Пию IX с просьбами об освобождении маленького Мортары, папа отвечал: „Non possumus“ [„Не можем“], и это было последнее слово, больше он ничего не мог предложить». И Юсси аргументировал: «Раз его святейшество отвечал „Non possumus“ тем, кто спрашивал его о мальчике, значит, он не мог не знать о приказе, который сам же и отдал или, в крайнем случае, будучи председателем Священной конгрегации, сам одобрил».

Но если бы даже инквизитор действовал по собственному почину, спрашивал Юсси, то разве этот суд имел бы право судить его за это? «Являлся в ту пору отец Фелетти инквизитором Священной канцелярии или не являлся? Существовал тогда в Болонье такой трибунал или нет?» Действительно, добавлял Юсси, новое правительство двумя своими указами упразднило этот институт — декларацией, согласно которой всем гражданам гарантировалось равенство перед законом, а затем и постановлением Фарини, напрямую отменявшим суд инквизиции. «Но как можно обвинять чиновника в том, что он исполнял закон, который он обязан был исполнять, находясь в должности, еще имевшей законную силу?» Адвокат продолжал: «Новое правительство, приходя на смену старому, может отменять тот закон, который ему не нравится, но оно не вправе преследовать в судебном порядке выполнявших его людей единственно из ненависти к этому закону или к этой должности».

Разделавшись таким образом с первым пунктом обвинения, Юсси обратился к обвинению отца Фелетти в том, что он плохо справился с возложенными на него обязанностями, а именно, будто он обманул Священную конгрегацию, сообщив ее членам, что установил факт действительного крещения, тогда как это было неправдой. В этом отношении, утверждал адвокат, церковный закон предельно ясен: судить о проведенной отцом-инквизитором Фелетти работе могут только Священная канцелярия и папа римский, а вовсе не светский суд вроде этого.

«Но предположим на минуту, что он взялся бы за это. Что доказал бы такой суд? Доказал бы он, что крещения вовсе не было? Или что оно было недействительным? Что оно не было совершено над умирающим? Напротив, синьоры, и я полагаю, что даже самого поверхностного и беглого знакомства с представленными суду записями показаний оказалось бы достаточно, чтобы убедить всех вас ровно в противоположном…»

«Я призываю в свидетели, — объявил Юсси, — евреев Падовани и де Анджелиса, которые, по их собственному рассказу, в конце июля 1858 года отправились в Персичето, чтобы встретиться с Моризи и узнать от нее самой о том, как все случилось». Далее Юсси привел обширный кусок из показаний Анджело Падовани, вспоминавшего слезный рассказ Анны Моризи о том, как она крестила Эдгардо, и заключил свидетельством самого Падовани: «Ее слова, ее поведение и ее слезы, вначале мешавшие ей говорить, убедили меня в том, что она рассказала нам правду».

В рассказе Анны, сказал Юсси, бесспорно, звучит правда. Ведь когда простая деревенская девушка ходила за покупками, что могло быть естественнее, чем ее желание посплетничать с лавочником о ее хозяевах? Да и бакалейщики, как известно, вечно пытаются разузнать побольше о том, что творится в домах соседей. Еще Юсси упомянул о выписке из полицейских протоколов, представленных суду, где Лепори назывался «близким другом» местного приходского священника, дона Пини — «иезуита, симпатизировавшего австрийцам»[326]. Лепори явно был человеком, «который должен был очень хорошо знать, как крестят ребенка». Юсси еще мог бы добавить (если бы знал об этом), что много лет одним из главных клиентов Лепори оставался монастырь Сан-Доменико — что само по себе было довольно удивительно, так как его лавка была далеко не ближайшей к монастырю[327].

Если же говорить о том, как инквизитор мог узнать о крещении, то найдется ли версия правдоподобнее, чем рассказ самой Анны Моризи о том, как она случайно встретила соседскую служанку и заговорила с ней о мальчике, который в ту пору умирал в семье Мортара? Или о том, как другая женщина, Реджина Буссолари, посоветовала ей крестить умирающего мальчика, а Анна отказалась и рассказала о том, что сделала пятью годами ранее, когда болел Эдгардо? Юсси попытался восстановить события: потом Реджина уходит — и «пересказывает этот разговор какой-то третьей женщине, та — четвертой и так далее, пока слух не доходит до инквизитора». К тому же, отметил Юсси, сама Буссолари «состояла в дружеских отношениях со священниками, ее даже называли чрезмерно набожной женщиной и ханжой. Кроме того, комиссар полиции Мелони может рассказать о ней кое-что еще: он обвиняет ее в любовной связи с одним священником, который уже умер. Но, так как суд не располагает какими-либо иными данными, кроме слов комиссара, мы охотнее поверим синьоре Панкальди, которая под клятвой дала показания о том, что Буссолари — порядочная и очень религиозная женщина и что она часто (пожалуй, даже слишком часто) ходила в церковь».

Но почему же тогда, спрашивал Юсси, и Лепори, и Буссолари опровергали рассказ Моризи? Ответ прост: оба боялись говорить правду. Они лгали, чтобы выгородить себя.

Поведение Лепори, утверждал Юсси, с самого начала говорило об этом. Сперва он обещал Момоло Мортаре, что подпишет заявление, где опровергнет рассказ Моризи, но потом отказался это делать. По какой же причине, спрашивал Юсси, Лепори отказался подписывать такое заявление, если оно было правдивым? Да и в позднейших показаниях Лепори не чувствуется правды. Неужели можно поверить, что он совсем не помнил девушку, которую в 1852 году Мортара посылали в его лавку чуть ли не каждый день?

Ну а Реджина Буссолари? Не подозрительно ли, что полиция с таким трудом разыскала ее?

Далее Юсси переключил внимание на саму Анну Моризи, потому что она явно была единственной свидетельницей крещения и отец Фелетти действовал, поверив ей на слово. Анна Моризи вела далеко не безупречную жизнь, признал Юсси. «Напротив, у нее было множество непозволительных любовных связей, она познала всяческие чувственные удовольствия. Но если мы откажемся верить всякому, кто пал жертвой человеческих слабостей, — спрашивал Юсси, — то кому же тогда вообще можно верить в этом мире?» Наверное, продолжал адвокат, у Моризи имелись и положительные качества, иначе супруги Мортара, вероятно, не захотели бы оплачивать ее расходы, когда та забеременела, и брать ее к себе обратно после того, как она родила и сдала ребенка в приют.

Что касается утверждения прокурора о том, что Эдгардо не грозила смерть в пору крещения, то, даже если это правда, это никоим образом не отменяет факта совершившегося крещения, а значит, инквизитор обязан был поступить так, как поступил. Да и насколько достоверно утверждение прокурора? Разве не явствует из записей доктора Сарагони, что за семь дней он посетил больного мальчика двенадцать раз?

Теперь Юсси готов был подвести итоги: отец Фелетти услышал о крещении Эдгардо, выслушал рассказ Анны — рассказ, который позднее выслушали и сочли убедительным евреи Падовани и де Анджелис. Что же сделал инквизитор? Он сделал лишь то, чего требовал от него служебный долг. «И это хотят назвать преступлением?» — спрашивал Юсси. Что же это за преступление? Сторона обвинения вначале «назвала его возмущением общественного спокойствия, затем — похищением, затем — насильственным разлучением и, наконец, злоупотреблением властью. Но все это не так, и это вовсе не было преступлением». Он продолжал: «Это действие не было преступлением тогда, когда произошло, потому что не было закона, запрещавшего его. Наоборот, существовал закон, который требовал поступить именно так».

Затем адвокат заговорил о своем многострадальном подзащитном.

Когда, побуждаемый клятвой и служебным положением, отец Фелетти распорядился, чтобы ребенка забрали у родителей-иудеев и воспитали католиком, он всего лишь выполнил свой долг. Однако он сделал все возможное для того, чтобы разлука произошла как можно менее болезненно. Он поручил де Доминичису «отобрать самых человечных солдат из своего подразделения и объяснить им, что вести себя следует очень предупредительно, — и действительно, вся семья мальчика, даже его мать, подтвердили, что полицейские именно так себя и вели. А когда, — утверждал Юсси, — отец[328] мальчика и его свояк отправились к инквизитору, чтобы попросить о небольшой отсрочке, тот приветствовал их добрыми словами и дал им еще сутки — если не на то, чтобы переубедить мать, то хотя бы на то, чтобы внезапная разлука с сыном оказалась для нее менее резкой и мучительной… На какие еще уступки, совместимые с его служебными обязанностями, — спрашивал Юсси, — мог бы пойти мой подзащитный?»

Юсси тщательно продумал заключительный образ, который он представит шестерым судьям, а также тем тысячам сторонников церкви, которые в скором времени будут читать речь адвоката. Это был образ мученика Божьего, вдохновляемого божественным светом, который пронизывал мальчика: «Внезапно настигнутый бедой, он послушался своей совести и не стал преступать клятву, которой связывала его должность. А потом мысленным взором он увидел благодать, которую Господь ниспослал Эдгардо, и, поглощенный мыслью об этом, решил предоставить себя судьбе, какую уготовало ему небо, и отказаться от всякой человеческой защиты, довольствуясь тем, что слезы его узрит один только Бог, а не люди»[329].

За те пятнадцать недель, что отец Фелетти провел в заточении, за стенами его темницы случилось очень многое. Фарини предпринимал все новые успешные попытки укрепить позиции нового режима в Эмилии, а между тем бывшее Великое герцогство Тосканское стремительными темпами двигалось в направлении Сардинского королевства, чтобы присоединиться к нему. Цель движения Рисорджименто — создание единого итальянского государства — уже совсем не выглядела заоблачной мечтой.

Монах-доминиканец в белой сутане, томившийся в болонской тюремной башне, был отнюдь не единственным духовным лицом, которое чувствовало себя осажденным и гонимым. Когда папские территории начали уменьшаться со всех сторон, папа Пий IX, жертва народных восстаний и козней военных, решил, что все это происки самого дьявола. Через неделю после ареста отца Фелетти папа написал ответное письмо на просьбу короля Виктора Эммануила II смириться с потерей Романьи и отказаться от политического контроля над итальянскими областями Умбрией и Марке. Папа гневно отверг это предложение: «[Задумайтесь] о моем положении, о моей священной роли и о том долге, который я исполняю, соблюдая достоинство и права сего Святейшего престола, ведь речь идет не о правах какой-либо династии, но о правах всех католиков». 19 января 1860 года Пий IX издал энциклику Nullis certe, в которой осудил захват Романьи и призвал немедленно вернуть ее Ватикану[330].

В Болонье отношения между церковью и новой властью оставались напряженными. В самый день ареста бывшего инквизитора правительство Болонской провинции выпустило предупреждение, которое вывесили во всех городских учреждениях. Оно грозило тюремным заключением и штрафами тем священникам, «кто в ходе богослужения, или посредством публичных речей или сочинений, или иными публичными средствами будет порицать государственные институты и законы или же призывать к неповиновению этим законам или иным общественным властям»[331].

Новые правители стремились поскорее присоединить Романью, Модену, Парму и Тоскану к Сардинскому королевству, которое неудержимо превращалось в единое королевство Италию. Пока отец Фелетти размышлял в тюремной камере о собственной участи и о воле Божьей, Болонья готовилась к плебисциту по вопросу об аннексии. Правительство, пришедшее на смену папскому режиму, давно уже заявило о желании этой области стать частью королевства Виктора Эммануила, но уважение к международным дипломатическим нормам требовало продемонстрировать, что падение папского режима и переход под власть савойского короля произошли по неудержимой воле народа. Плебисцит должен был наглядно показать, что не кто-нибудь, а сами недавние подданные папы римского отвергли его правление[332].

Нельзя сказать, что формулировка вопросов референдума, подготовленного Фарини для Эмилии и Романьи, оставляла реальную свободу выбора для ярых сторонников Папского государства. Гражданам, которым предлагалось высказать 11–12 марта свои политические предпочтения, предлагалось проголосовать на выбор либо за «присоединение к конституционной монархии короля Виктора Эммануила, либо за создание отдельного государства». Ритуальная природа этого плебисцита обнаружилась, когда стали известны результаты всенародного голосования: 426 тысяч человек высказались за аннексию, и всего 726 — против. Через неделю Фарини представил эти невероятные результаты Виктору Эммануилу, и монарх в тот же день издал королевский указ, провозглашавший присоединение провинции Эмилии к Сардинскому королевству[333].

Каждая такая веха на пути, уводившем прочь от папского режима, становилась причиной очередной битвы между молодым государством и его заклятым врагом, церковью. Не будь стены башни такими толстыми, а оконце тюремной камеры — таким крохотным, отец Фелетти наверняка мог бы слышать 21 марта, как внизу, на улицах, играют оркестры и толпы горожан шумно стекаются на центральную площадь, расположенную неподалеку. В Сан-Петронио была отслужена специальная месса и возносилась благодарственная молитва Te Deum: народ молился о небесном благословении для нового болонского монарха. В большой часовне играл оркестр, и собравшаяся там толпа сановников купалась в священном блеске этого святейшего из болонских храмов. В первом ряду сидел интендант провинции (который тремя месяцами ранее выпустил строгое предупреждение для духовенства) в окружении членов провинциального и городского советов. Неподалеку расположились представители болонской судебной власти — наверняка среди них были и те судьи, которым меньше чем через месяц предстояло решать судьбу отца Фелетти. Зато бросалось в глаза многозначительное отсутствие священников самой церкви Сан-Петронио. Архиепископ, кардинал Вьяле-Прела, снова запретил им участвовать в городских торжествах, а потому к богослужению в спешном порядке привлекли, как обычно, полковых капелланов[334].

Через четыре дня Пий IX дал собственный ответ на утрату Болоньи и Романьи: обнародовал указ, отлучавший от церкви всех, кто был причастен к «пагубному восстанию» в этих провинциях. Они лишались всех привилегий, какие предоставляла церковь, и могли получить отпущение грехов только после того, как «публично отрекутся от всего, что они тем или иным способом сотворили», и вернут отчужденные земли в те политические образования, к которым они относились ранее[335]. Таким образом, судьи болонского суда были заранее предупреждены о том, что может ожидать их, если они вынесут сидевшему в тюрьме монаху обвинительный приговор. Фарини, который отдавал приказ об аресте отца Фелетти, и Курлетти, который, будучи начальником полиции, забирал монаха из монастыря и сажал его в темницу, уже были изгоями в глазах церкви. Судьи же находились в более двусмысленном положении.

Судьи отнюдь не были революционерами, поскольку элита нового режима в Болонье не слишком отличалась от старой. Революционное восстание разрушило не прежний порядок общественных и экономических привилегий, а тот политический режим, который давно уже сделался анахронизмом и не устраивал европейскую элиту. Переворот возглавляли не поборники какого-нибудь нового общественного или экономического порядка, и уж тем более он не был результатом крестьянского или протопролетарского бунта. И если в новой политической верхушке Болоньи присутствовало несоразмерное большинство представителей старой знати (среди которых был и кузен Наполеона, Джоаккино Пеполи), то ровно то же самое относилось и к городской судебной власти. Калчедонио Феррари — глава коллегии шести судей на процессе по делу бывшего инквизитора — был графом, как и другой его товарищ, судья Акилле Мази. Третий член коллегии, Карло Маццолани, был бароном.

16 апреля началось заключительное заседание суда над отцом Фелетти, и председатель, граф Феррари, прочитал вслух молитву. В этот день прокурор изложил свои последние доводы, а затем Франческо Юсси произнес волнующую речь в защиту подсудимого. Судьи гуськом вышли из зала суда, удалившись для совещания. Обсуждали дело они совсем недолго. Когда они вернулись в зал, судья Феррари зачитал вынесенное решение:

Когда суд выносил свое решение, шум из-за похищения еврейского мальчика в целом уже стих. Для либералов и противников мирской власти папы, принимавших живое участие в этом деле, история начала вершиться слишком быстро: события вели к объединению Италии, о котором они так давно мечтали. Им просто стало не до Эдгардо и не до участи инквизитора. Протестовать мешало и то, что решение принималось судом нового режима. По сути, это был один из первых судебных приговоров, вынесенных на территории бывших легаций, которые отныне находились под контролем короля Виктора Эммануила.

Были и другие причины тому, что освобождение отца Фелетти не вызвало в Италии заметного возмущения. Всего неделей ранее, когда восстание на Сицилии было подавлено вооруженными силами Королевства обеих Сицилий, Гарибальди объявил, что прислушается к мольбам сицилийских революционеров и двинется им на помощь, собрав армию добровольцев. Это встревожило Виктора Эммануила и Кавура, которые опасались за судьбу своих тщательно подготовленных дипломатических договоренностей. Но больше всего они боялись, что движение за объединение Италии выскользнет из их рук и выродится в социальную революцию. Они сделали все возможное, чтобы помешать Гарибальди отплыть на Сицилию, а одновременно бросили все силы на сплочение собственных сторонников — как на территории своего недавно разросшегося королевства, так и при дворах других европейских стран. Лобовая атака на церковь была им совсем ни к чему, и хотя папа римский более чем ясно давал понять, что возмущен присоединением его прежних северных владений к их государству, все равно и король, и его премьер-министр старались выглядеть добрыми католиками, желающими жить в ладу с церковью.

С евреями все обстояло иначе. Для них арест инквизитора стал и торжеством их правоты, и долгожданным возмездием. Крупная итальянская еврейская газета, L’educatore israelitico, рассказывая о приговоре, метко назвала процесс по делу монаха «судом настоящего над прошлым». Журналисты признавали, что на кону стоят более высокие политические цели. «А потому, — замечал автор статьи, — почти внезапно и неожиданно завершается процесс, который, пожалуй, был затеян неразумно, потому что никто не предвидел его успешного завершения, а может быть, такого завершения даже расчетливо желали избежать»[337]. Главный редактор Archives Israélites — газеты, возглавлявшей французскую кампанию по освобождению Эдгардо, — занял сходную философскую точку зрения. «Во всяком случае, — писал он, — этот приговор демонстрирует беспристрастность суда… А в остальном, — заключал он, давая понять, что есть цели и повыше, чем судьба болонского монаха, — что толку наносить удар руке, если в данном случае нападение обдумывала, вынашивала и одобряла голова, направлявшая руку?»[338]

Когда отец Фелетти, продолжавший молиться в своей тюремной камере, получил известие о решении суда, он возблагодарил Господа за явленное ему милосердие и отправился обратно в Сан-Доменико. Архиепископ, который к тому времени уже серьезно заболел, тоже был благодарен судьям за освобождение монаха, но его собственное положение не стало легче. Ему как раз сообщили о том, что король Виктор Эммануил, желая отметить присоединение Романьи, через две недели планирует триумфальное посещение Болоньи. Наверняка всем хотелось создать более благоприятную атмосферу для королевского визита, чтобы тень башни с томящимся в ее застенках монахом не омрачала празднества. Власти планировали торжества, которые ознаменуют первое посещение монархом его новообретенных земель, и, как обычно, нуждались в услугах местных священников, чтобы те совершили подобающие случаю религиозные обряды.

26 апреля кардинал Вьяле-Прела отправил адъютанту короля письмо с дурным известием: ни один священник, находящийся у него в подчинении, не примет участия в празднествах. Его священный долг, писал кардинал, сделать все, что в его силах, чтобы «сохранить целостность папских территорий, особенно территории Эмилии». Он не может выполнить распоряжение правительства осветить все церкви в вечер королевского визита: «Я бы предал свою совесть и постыдно попрал собственные торжественные обеты, я бы отрекся от всех правил чести… и обесчестил бы себя на всю оставшуюся жизнь». Далее он пояснял: «Эту иллюминацию устраивают в честь верховной власти его величества над этими землями. Если я распоряжусь осветить церкви, тем самым я признаю власть короля». Кардинал выражал надежду, что король позаботится о том, чтобы его (кардинала) оградили от оскорблений и нападок, какие обрушивались на него предыдущим летом, когда он принял сходное решение в связи с триумфальным въездом в Болонью Массимо д’Адзельо. Он не в состоянии поверить, писал он, «что его величество потерпит, чтобы прямо у него на глазах епископа, кардинала оскорбляли только из-за того, что он отказывается поступать вопреки своему священному долгу». Он добавлял, что достаточно будет всего одного слова короля, чтобы предотвратить подобные возмутительные выходки со стороны людей, «жаждущих лишь скандалов и беспорядков»[339]. Отослав это письмо, тяжелобольной архиепископ в тот же день покинул город и уехал в Апеннины — дышать целебным горным воздухом. 1 мая, когда в Болонью въехал Виктор Эммануил, кардинала в городе не было.

Война между церковью и государством достигла такого накала вражды, что копья принялись ломать даже вокруг колокольного звона: новые правители настаивали на том, чтобы городские церкви били в колокола, а церковные чиновники упирались. Ну в самом деле, мыслимо ли, чтобы государь въезжал в город под молчание колоколов? На следующий день после того, как архиепископ уехал в горы, мэр Болоньи разослал письма всем приходским священникам в городе, приказывая, чтобы «при въезде его величества Виктора Эммануила II в Болонью они звонили в колокола своей церкви в ознаменование этого события, как делалось во всех других городах». Однако приходские священники, выполняя указания архиепископа, отказались это делать[340].

Миновав главные городские ворота, король ехал по увешанным знаменами улицам, а сверху — из окон — свисали нарядные полотнища, выкрашенные в цвета флагов 200 с лишним городов и провинций его недавно расширившегося королевства. Люди, стоявшие возле окон и на балконах, размахивали флагами, и на королевский экипаж сыпалось несметное множество цветов. Повсюду красовался королевский герб — непременно в соседстве с гербом Болоньи, рядом с национальным триколором. Король доехал до центральной площади, недавно переименованной в площадь Виктора Эммануила, где собралась ликующая толпа. Кроме обычных горожан, тут были караульные при знаменах, военные батальоны и даже пожарники. За общим шумом, музыкой оркестров и залпами артиллерийских орудий король, возможно, и не заметил, что церковные колокола почти не звонят.

На следующий день местная газета поместила взволнованный репортаж об этих роскошных торжествах, однако поспешила присовокупить к нему выпад против клириков, противившихся празднествам: «Следует отметить, что, вопреки надеждам наших злобных врагов, которые желали бедственного провала и небесного неодобрения» данному событию, «ни единая капля воды не упала на ликующий народ, хотя дождь непрерывно лил все утро и продолжился после торжеств»[341].

Больше всего церковников разъярила церемония, которую провели в тот день в честь короля в Сан-Петронио. 2 мая заместитель архиепископа, монсеньор Ратта, временно подменявший заболевшего кардинала, отправил отчет о последних возмутительных событиях в Рим государственному секретарю, кардиналу Антонелли. «Больше всего меня опечалило, — писал он, — то, что произошло в Сан-Петронио, как только король подошел к порогу церкви. Поднялся страшный шум, люди принялись кричать: „Да здравствует король!“, и все это продолжалось чуть ли не всю мессу, пока король не вышел из церкви. Вот так Иисус Христос был оскорблен в собственном своем доме, а святилище, отведенное для молитв и отправления священных богослужений, оказалось осквернено […] Ваше Преосвященное Преподобие, — заключал монсеньор, — я думал о бичах, посланных Иисусом Христом против тех, кто оскверняет храм, и вот какие слова пришли мне на ум: zelus domus tuae comedit me[342] [ревность по доме твоем снедает меня]»[343].

Вскоре у монсеньора внезапно появится неограниченный досуг для размышления о святотатстве нового правительства. Уже через три дня после того, как монсеньор Ратта отослал то письмо кардиналу Антонелли, парламент в Турине постановил, что 13 мая все городские общины королевства будут праздновать День пьемонтской конституции, недавно распространившейся на вновь присоединенные территории. Архиепископ, теперь уже смертельно больной, дал своему заместителю указания продолжать жесткую политику сопротивления, запретив церкви предпринимать любые действия, которые можно было бы истолковать как легитимацию нового правительства.

Когда правительство приказало болонским приходским священникам отслужить 13 мая особый праздничный молебен с Te Deum, духовенство получило от епархии распоряжение отказаться. Это стало последней каплей для правительственных чиновников, которые хотели арестовать недавно вернувшегося в город кардинала Вьяле-Прела. Однако, узнав о крайне тяжелом состоянии здоровья архиепископа, они распорядились арестовать не его самого, а его заместителя, монсеньора Ратту, обвинив его в подстрекательстве к неповиновению местным законам.

По иронии судьбы, как раз в то воскресенье, на которое крепнущая новая власть назначила патриотический праздник в честь конституции, кардиналу Вьяле-Прела сделалось совсем плохо и монсеньора Ратту срочно вызвали к нему для соборования перед смертью. Как только монсеньор вышел из дома, спеша к одру архиепископа, его перехватила и задержала полиция. Арест был одобрен самим графом Кавуром. Полиция препроводила монсеньора Ратту в тюрьму Торроне и заключила его в ту самую камеру, откуда меньше месяца тому назад вышел отец Фелетти. Тем же утром в церквах по всей епархии пели Te Deum — службу отправляли по большей части армейские капелланы. Приходские священники Болоньи предпочли исполнить последнее желание архиепископа.

В ту же ночь 61-летний Микеле Вьяле-Прела скончался. Человек, которого еще пять лет назад, когда на посту папского нунция он заключил новый конкордат с Австрийской империей, высоко ценила и чтила вся Европа (во всяком случае, вся католическая Европа), друг Меттерниха, возможный преемник кардинала Антонелли в должности государственного секретаря, умер при самых унизительных обстоятельствах. За те почти два года, что прошли после похищения Эдгардо Мортары, архиепископ лишился своего положения самого выдающегося и влиятельного человека в Болонье — в городе, уступавшем по значимости в Папской области одному лишь Риму, — и превратился в ненавистного всем врага правительства, в жалкую, открыто всеми поносимую личность. Он даже не смог уберечь собственного заместителя от тюрьмы, куда его бросили всего лишь за то, что он выполнял распоряжения архиепископа.

О том, насколько быстро переменился ветер и сколь беспринципной оказалась болонская элита, бросившаяся в объятья новым правителям, можно судить по дневнику Франческо Нашентори — того самого болонского хроникера, который всего полутора годами ранее (оставаясь тогда бесстрашным поборником папского режима) одобрительно цитировал Civiltà Cattolica при описании дела Мортары. Зато написанный им некролог кардинала ясно показывал, что Нашентори в одночасье перекрасился из защитника церковной власти в красно-белозеленого патриота:

4 июля монсеньора Ратту признали виновным, приговорили к трем годам заключения, а также определили огромный штраф, который он должен был выплатить. После того как в Турин прибыла церковная делегация и стала умолять графа Кавура о смягчении приговора, король простил Ратту. Как и отец Фелетти, он провел в тюрьме около ста дней[345].

Что касается отца Фелетти, церковные власти сочли, что ему благоразумнее будет покинуть Болонью и перебраться в Рим, остававшийся под властью церкви. Его принципиальная позиция верного защитника церкви, его отказ как признавать право государства-узурпатора чинить над ним суд, так и выдавать какие-либо тайны Священной канцелярии, его торжественное заявление о том, что на маленького Эдгардо снизошла благодать Божья, — все это чрезвычайно расположило к бывшему инквизитору не только его начальство из доминиканского ордена, но и самого папу римского. Его назначили настоятелем доминиканского монастыря в Священном городе, где он и прожил всю оставшуюся жизнь, пока не скончался в 1881 году в возрасте 84 лет.

За несколько лет до смерти отец Фелетти написал Пию IX, в ту пору тоже весьма престарелому. Напомнив папе, кто он такой («религиозные события 1860 года, весьма хорошо известные Вашему Святейшеству, вынудили меня покинуть Болонью»), он просил разрешения быть погребенным в одном доминиканском монастыре в Ломбардии, на севере Италии. А когда время его пришло и он умер, хвалебную речь (на латыни) в память о нем произнес глава доминиканского ордена в Ломбардии. В этом панегирике он вспомнил о деле Мортары в таких выражениях: «К печали всех добрых людей, он подвергся суду, но повел себя в этих критических обстоятельствах так мужественно, что вызвал восхищение всех, кто принимает религию близко к сердцу, и в частности церковного начальства, особенно же Пия IX»[346].

Преемников кардинала Вьяле-Прела и отца Фелетти в Болонье ожидало крайне неприятное положение. Из-за хаоса, в который погрузилась церковь на бывших территориях Папского государства, прошло три года, прежде чем был назначен новый архиепископ Болонский. Кандидатура, выбранная папой на эту должность, очень многое говорит о его отношении к делу Мортары. Наотрез отказываясь примириться с утратой папской власти над Болоньей и предпочитая игнорировать настроения людей, протестовавших против похищения Мортары, он назначил архиепископом доминиканского монаха Филиппо Гвиди. Гвиди не только был доминиканцем, но и прожил предыдущие три года в Вене и в силу этих двух причин служил для множества болонских патриотов живым напоминанием одновременно об их бывшем инквизиторе и о недоброй памяти прежнем архиепископе.

Папе в итоге пришлось заполнить это пустовавшее место, потому что монсеньор Антонио Канци, епископ маленькой северной епархии Крема, также временно исполнявший обязанности архиепископа Болонского, сам угодил в тюрьму. Монсеньор пополнил собой уже весьма длинную череду высокопоставленных церковных особ, ставших жертвами ритуальной борьбы между церковью и государством в Болонье. В январе 1862 года он порекомендовал приходскому священнику не совершать богослужение на похоронах одного видного судьи, потому что этот судья выказал себя ревностным сторонником нового режима. Семья юриста возбудила уголовное дело против обоих — и приходского священника, и епископа. 5 апреля того же года болонская полиция совершила рейд по всем болонским церквам и учинила обыск в ризницах: искали циркуляр, разосланный монсеньором Канци. Этот циркуляр, в соответствии с политикой, провозглашенной самим Святейшим престолом, призывал приходских священников отказывать в причастии людям, участвовавшим в деятельности нового правительства. Монсеньора Канци арестовали за то, что он разослал оскорбительный циркуляр, не согласовав его с правительством. В начале августа епископа признали виновным и приговорили к трем годам тюрьмы.

В июне 1865 года, когда монсеньор наконец вышел на свободу, Болонья по-прежнему оставалась без архиепископа — место уже давно умершего кардинала-корсиканца так никто и не занял. Правительство отказало назначенному папой доминиканцу в праве вступить в эту должность, и в 1871 году Гвиди наконец официально отказался от своего назначения. За все эти годы он ни разу не ступил на земли своей епархии. В итоге монсеньор Канци, отбыв трехлетний срок заключения, еще шесть лет прослужил временно исполняющим обязанности архиепископа Болонского[347].

Доминиканцы, оставшиеся в городе после отъезда отца Фелетти, тоже пострадали. Правительство нового государства бросило всякие попытки примириться с вечно враждебной церковью и прибегло к той же тактике, которую уже применял на рубеже веков Наполеон. В июле 1866 года парламент выпустил закон, подавлявший деятельность религиозных орденов и предписывавший конфисковать их имущество. В декабре того же года немногочисленным монахам, еще жившим в монастыре, пришлось покинуть Сан-Доменико, оставив на произвол судьбы останки основателя ордена. Весь монастырь был превращен в армейские казармы, а остаться при самой церкви и присматривать за ней разрешили всего трем доминиканцам.

В следующем году, к вящему поношению церкви, городской совет постановил переименовать площадь Сан-Доменико в площадь Галилео Галилея, таким образом оказав честь знаменитейшей жертве инквизиции. В январе 1868 года один из членов городского совета, посетовав на присутствие на этой живописной площади статуи святого Доминика, которая стояла там с 1627 года, предложил заменить ее памятником болонским гражданам, погибшим в борьбе против папской власти. Но многим членам городского совета показалось, что это уже чересчур. После голосования («за» — 7, «против» — 31) изваянию святого Доминика было позволено остаться на прежнем месте[348].

Супруги Мортара не возлагали никаких надежд на суд над Фелетти. Ни Момоло, ни Марианна не имели прямого отношения к аресту инквизитора, да и адресованное Фарини прошение отца Момоло, которое привело к заточению монаха, имело своей целью вовсе не суд над отцом Фелетти, а возвращение Эдгардо семье.

В течение первых нескольких месяцев после похищения сына Момоло еще верил, что папу убедят вернуть мальчика. К тому времени, когда до него наконец дошло, что Пий IX никогда не согласится добровольно отпустить Эдгардо, на горизонте уже виднелось объединение Италии. Близился конец Папского государства. В июне 1859 года, когда папские войска и их австрийские защитники ушли из Болоньи и Романьи, а новый король и его премьер-министр граф Кавур приготовились послать свои войска на юг, в области Марке и Умбрию, в фокусе европейской дипломатии оказались статус Папского государства и будущее мирской власти папы римского. Папа лишился того положения, которое занимал еще несколько месяцев тому назад, когда, являясь правителем внушительной территории и пользуясь поддержкой иностранных армий, он мог поступать как ему вздумается. Теперь-то, подумал Момоло, Пию IX волей-неволей придется прислушиваться к иностранным державам, чье мнение будет отныне определять, останутся ли хоть какие-нибудь земли под его властью.

Осенью 1859 года, сразу же после восстаний в Романье, Парме, Модене и Тоскане, возник план провести в Париже конгресс европейских держав, чтобы обсудить судьбу Италии и Папской области. Двумя наиболее влиятельными участниками конгресса должны были стать Франция и Великобритания.

Все попытки Момоло следовать правилам тихой дипломатии, которые настоятельно рекомендовали ему Скаццоккьо и другие деятели римской еврейской общины, провалились. Теперь он жил в Турине и все больше подпадал под влияние пьемонтских евреев, которые публично критиковали Ватикан, что резко контрастировало с позицией еврейских лидеров в Риме, предпочитавших не выходить из роли смиренных просителей. С точки зрения пьемонтцев, папская власть являлась анахронизмом, с которым цивилизованный мир не может больше мириться.

Поэтому главная надежда Момоло на возвращение Эдгардо была связана с предстоящим конгрессом. Болонская Gazzetta del popolo в выпуске за 28 ноября оптимистично сообщала: «Члены конгресса, вероятно, и сами отцы семейств, но даже и те, кто ими не является, наверняка не останутся равнодушны к мольбам отца, который просит вернуть ему сына, насильственно отнятого у него тем правительством, которое угнетенные и возмущенные народы сбрасывали всякий раз, когда оно оказывалось без защиты иностранной армии»[349].

В декабре 1859 года Момоло побывал в Париже, где отчаянно силился найти союзников, которые помогли бы ему в борьбе. Но история с похищением Эдгардо, которая столь живо занимала французского посланника в Ватикане в прошлом году и привела в сильное раздражение самого императора, уже не привлекала такого пристального внимания общества. Французы и так едва успевали следить за событиями, происходившими в Италии, где вначале разгромили австрийцев в Ломбардии, затем перестали существовать итальянские герцогства, рухнул старый режим в Романье и Тоскане и неопределенное будущее вырисовывалось для рушащегося Королевства обеих Сицилий, не говоря уж о щекотливом вопросе: что делать с остатками Папского государства?

Исидор Каэн, издатель Archives Israélites, давно поддерживавший в печати кампанию за освобождение Мортары, в отличие от Момоло хорошо все это понимал. В январе 1860 года он описал свою недавнюю встречу с Момоло, который явно был одержим одной мыслью — как вернуть сына: «Мы увидели в Париже отчаявшегося отца, — писал Каэн. — Мы слушали его, мы видели слезы на глазах человека, чья жена до сих пор болеет, не в силах оправиться от нанесенного ей удара. Мы чувствовали, что эта рана еще свежа, и у нас не нашлось мужества сказать ему, насколько невероятным нам кажется сегодня [дипломатическое] вмешательство»[350].

Из Парижа Момоло отправился в Лондон, где его и застигло известие об аресте отца Фелетти. Там он впервые встретился с сэром Мозесом Монтефиоре и обратился к Совету депутатов британских евреев, умоляя их достучаться до британского правительства, чтобы оно поставило вопрос о судьбе Эдгардо на предстоящем конгрессе. Еще Момоло встретился с сэром Каллингом Эрдли, главой протестантского Евангелического союза в Британии, который тоже активно выступал за освобождение Эдгардо. Он встречался с членами семейства Ротшильдов, которые уже оказывали ему финансовую поддержку. Теперь Момоло надеялся, что они смогут пустить в ход свое влияние, чтобы на конгрессе всерьез заговорили о деле Мортары. Однако после всех этих энергичных попыток напомнить о себе Момоло ждало разочарование. Из-за молниеносной быстроты, с какой совершались политические события, конгресс был отменен и мечты Момоло о том, что ведущие дипломаты Европы обсудят похищение его сына и сообща придумают план освобождения мальчика, развеялись как дым[351]. В Турин он вернулся подавленным и мрачным.

Хотя дело Мортары уже не находилось в фокусе внимания европейских дипломатов, оно продолжало находить живейший отклик среди евреев Италии, Британии и особенно Франции. Ни один другой журналист не ратовал за освобождение Мортары так неустанно, как Исидор Каэн в Париже. Немыслимо, писал Каэн, чтобы евреи сегодня жили в поистине средневековых условиях. Почти во всем мире евреи становились жертвами антиеврейски настроенных правительственных чиновников и оставались беззащитными против демагогов-антисемитов, которые периодически натравливали на них местный сброд, всегда готовый чинить погромы. В связи с делом Мортары и по свежим следам визита Момоло в Париж, в мае 1860 года в Париже собралась группа еврейских деятелей, убежденных в необходимости создать международную организацию для защиты гражданских прав евреев. И там они основали важнейшую (как показало будущее) европейскую организацию подобного рода — Всемирный еврейский союз (Alliance Israélite Universelle), штаб-квартира которой по сей день находится в Париже[352].

Люди, встречавшиеся с Момоло в ту пору, отмечали, как сильно изменили его страдания, пережитые за последние два года: он постарел, согнулся под гнетом забот. Его бизнес рухнул, и существовать ему теперь помогала еврейская благотворительность: деньги давали не только Ротшильды, но и простые евреи, приносившие пожертвования в синагоги по всей Европе. Вернувшись в Италию, Момоло явился к следователю Карбони для дачи свидетельских показаний. Он не сдержал горечи при упоминании слов бывшего инквизитора о том, что мальчик якобы сам был рад уехать от родителей, и о якобы проявленной папой заботе, и решительно опроверг их. При всем при том, если в остальных надежда на лучшее уже угасла, Момоло продолжал верить, что когда-нибудь сумеет вернуть Эдгардо.

В мае Джузеппе Гарибальди приплыл на Сицилию во главе легендарной тысячи добровольцев и установил свою власть над островом во имя короля Виктора Эммануила, хотя и вопреки его воле. В августе увеличившаяся армия гарибальдийцев двинулась походом на полуостров, а к началу сентября уже завладела Неаполем, где размещался бурбонский двор, правивший оттуда всем Королевством обеих Сицилий. Вскоре после этого оставшиеся территории Папского государства перешли под контроль пьемонтской армии, и под властью папы с его государственным секретарем осталась только небольшая область вокруг Рима.

Войска Виктора Эммануила быстро продвигались по Апеннинскому полуострову, Папское государство рушилось на глазах, и у Момоло появлялись новые основания для оптимизма. В августе 1860 года в благодарственном письме к главному раввину эльзасского города Кольмар, который переслал ему пожертвования, собранные кольмарской общиной, Момоло писал: «Счастливые события, происходящие сейчас в Италии, вселяют в меня надежду, что уже недалек тот день, когда справедливость будет восстановлена и ко мне вернется мой бедный милый сынок»[353].

Теперь падение Рима казалось уже неминуемым. А если Рим падет, что может помешать супругам Мортара вернуть себе сына? Чиновники недавно организованного Всемирного еврейского союза пристально следили за развитием событий. 17 сентября, когда пьемонтские войска двинулись из Романьи на области Марке и Умбрию, они написали графу Кавуру.

«Подобно всем друзьям прогресса и свободы», писал председатель этой организации, члены союза с радостью услышали известие о том, что французские войска скоро покинут Рим и папа наверняка тоже обратится в бегство. Однако их тревожила мысль о том, как бы папа, «движимый чрезмерным религиозным пылом», не попытался захватить вместе с собой Эдгардо Мортару. Всемирный еврейский союз, сообщал его председатель премьер-министру, уже «принимает меры для защиты этого ребенка, который ныне является сардинским подданным и удерживается в неволе вопреки вечным законам природы и Бога!» Союз «смеет надеяться, — продолжал автор письма, — что вы, обладая утонченным духом и благородным сердцем, не забудете об этой невинной жертве жесточайшего преследования, несмотря на обилие важных вопросов, которые, несомненно, возникнут, когда Итальянское королевство завладеет столицей».

Через две недели Кавур ответил на это письмо, заверив еврейскую организацию в том, что его правительство сделает все возможное для того, чтобы юный Мортара вернулся к семье[354]. Его письмо было выдержано в подобающе дипломатичном тоне, однако на самом деле он совсем не думал, что папу в ближайшее время удастся выдворить из Рима. Впрочем, премьер-министр непритворно интересовался судьбой Эдгардо. Весной следующего года, когда у него и без того хватало забот и когда дело Мортары уже не сулило никакой дипломатической выгоды, он отправил письмо графу Джулио Гропелло, сардинскому представителю при Неаполитанском королевстве, с напоминанием о похищении мальчика и категорическом отказе папы отпускать его. Кавур сообщил графу, что недавно получил новое прошение от отца мальчика, и горячо поддержал просьбу Момоло о возвращении ему сына, вновь высказав мнение, что похищение мальчика является грубым попранием естественного права. Он с сожалением отмечал, что сам мало что может сделать, так как его правительство не поддерживает дипломатических отношений со Святейшим престолом. Кавур предположил, что, возможно, поддержка Франции, от чьих войск папа зависит, могла бы принести лучшие результаты[355].

А уже через пять недель, в расцвете славы и в самый разгар работы над созданием нового итальянского государства, Кавур внезапно заболел и умер. Ему было всего 50 лет.

Вслед за письмом, отправленным в середине сентября Кавуру, председатель Всемирного еврейского союза написал в Турин Момоло Мортаре, сообщив ему воодушевляющую, хотя и загадочную, новость о том, что союз вынашивает план действий по освобождению его сына: «Вот что вам надлежит сделать, чтобы найти сына и вернуть его себе. Вы должны внимательно следить за событиями, и наиболее осведомленные люди в Турине подскажут вам, когда, вероятнее всего, папа лишится власти. Затем вы поедете в Рим и там побеседуете с другом, чье имя мы назовем вам ниже. Он — один из наших единоверцев, и вы убедитесь в том, что он окажет вам самую действенную поддержку в Риме». Кто именно был этот тайный еврейский агент в Риме, мы не знаем. В копии этого письма, хранящейся в парижском архиве союза, его имя не указано, а оригинал, полученный Момоло, давно утрачен.

Далее в письме Момоло предлагалось возмещение расходов, которые ему придется понести, оставив дела и уехав в Рим, потому что «возвращение вашего сына — дело всего Израиля […] Само собой разумеется, — добавлял председатель союза, — что вы должны вести себя в этих деликатных обстоятельствах с чрезвычайной осмотрительностью, держа все в строжайшей тайне. От этого зависит успех дела»[356].

Похоже, тогда не было недостатка в заговорщицких планах вырвать Эдгардо из уже слабеющих рук папы. По-видимому, в них оказался замешан даже сам Гарибальди. В его армии добровольцев — отчаянных людей, готовых рисковать жизнью ради идеала единой Италии, — было, что интересно, много иностранцев. Один из них, английский еврей по имени Карл Блюменталь, разозленный провалом всех дипломатических попыток добиться освобождения Эдгардо, выдвинул собственный план повторного похищения мальчика. Он и трое его друзей переоденутся монахами, проникнут в таком виде в римский монастырь, где держат Эдгардо, и убегут вместе с ним. В 1860 году Блюменталь просил Гарибальди одобрить его план, и Гарибальди (который, кстати, позже упомянет дело Мортары в романе собственного сочинения) дал свое благословение. Однако этот план так и не был претворен в жизнь — рассказывали, что его выполнению помешала неожиданная смерть одного из заговорщиков[357].

Гарибальди был не единственным человеком, увидевшим беллетристический потенциал в драматичной истории Мортары. Уже вскоре после похищения Эдгардо появилось сразу несколько пьес на эту тему. Наиболее значительной из них была «Гадалка» (La Tireuse de cartes) — на ее премьере, состоявшейся в Париже 22 декабря 1859 года, присутствовали сами император с императрицей. Драма была навеяна делом Мортары, но содержание ее существенно переосмыслено, чтобы привлечь более широкую публику, причем действие было перенесено во Францию XVII века. Сюжет этой драмы подробно пересказывался в Monitore di Bologna, где пьесу хвалили за то, что она «воскрешает в памяти историю, потрясшую весь мир, и вызывает сочувствие к ее героям»[358]. Пьесу вскоре перевели на итальянский язык и показали в Болонье в том самом месяце, когда отца Фелетти выпустили из тюрьмы[359].

Учитывая дух времени, совсем неудивительно, что в Италии инсценировки истории Мортары выливались в восхваление национального объединения и в поношение папского правления. Но для соответствия такой цели требовалось придумать более удовлетворительную концовку. Действие самой известной из этих пьес, La famiglia ebrea («Еврейское семейство»), написанной Риккардо Кастельвеккьо в Милане в 1861 году, происходило в Болонье в 1859 году, однако похищение главного героя — еврейского мальчика, тайно крещенного домашней служанкой, — произошло, согласно сюжету, двадцатью девятью годами ранее. Хотя мальчика вырастили иезуиты, в его душе все эти годы тлела ненависть к тем, кто лишил его родителей, и он стал тайным вожаком болонских сторонников объединения Италии.

В последней сцене этой пьесы, когда в Болонье происходит восстание патриотических сил, герой наконец воссоединяется со своим отцом-раввином. Кардинала-легата арестовывают, но прежде чем его уводят, он злобно бросает раввину: «И все-таки вы не насладитесь плодами своей победы. Я посеял раздор в вашей семье: отец — иудей, а сын — христианин!»

«Вы забываете, — возражает раввин, — что уже взошла звезда свободы, и ее свет разгоняет туман предрассудков и невежества. Христиане и иудеи, протестанты и католики станут одной семьей. Все мы пожмем друг другу руки на алтаре единой нации и назовемся одним именем: итальянцы!»[360]

Любопытно, что в двух пьесах, итальянской и американской, написанных одновременно, имя Эдгардо было заменено на более еврейское на слух имя — Беньямино/Бенджамин. Американская драма, лишенная того романтического патриотизма, который пронизывал итальянскую пьесу, стала просто продолжением антикатолической полемики, вспыхнувшей в США благодаря делу Мортары. Не оставляя ни малейших сомнений относительно своего содержания, пьеса называлась «Мортара, или Папа и его инквизиторы». Действующими лицами были: отец Мортара, его сын Бенджамин, папа Пий, кардинал, монахи и инквизиторы — и даже английский раввин по имени Монтефиоре.

Пьеса представляла собой крайне жестокую и крайне антикатолическую по духу мелодраму. Безумный папа кричит инквизиторам, чтобы те «бросили в тюрьмы всех евреев до одного». Кардинал жестоко пытает Мортару, добиваясь сведений о его племяннике, бежавшем от папского правосудия. Инквизитор, с удовольствием вывихивая Мортаре пальцы и обливая ему руки кипящим маслом, угрожает подвергнуть пыткам и его сына: «Я вздерну на дыбе твоего сына и выжгу ему глаза, я сдеру кожу с его ступней и заставлю ходить по песку, я поджарю его заживо и положу на битое стекло» и так далее в том же духе[361].

Что одинаково ясно звучит в обеих этих пьесах — это двусмысленное положение маленького Эдгардо, который как бы идет по узкой черте, отделяющей геройство от подлости. В итальянской инсценировке отец заявляет, что убьет сына, если окажется, что тот сделался «иезуитом», хотя ввиду более светского характера, который приобрела в этой пьесе вся история, такая отцовская кровожадность объясняется скорее патриотическими, нежели религиозными чувствами. А сам Эдгардо/Беньямино прекрасно понимает, что, воспитывая его, священники просто стремятся превратить его в очередное «орудие угнетения». Это двусмысленная формулировка, поскольку речь может идти об угнетении вообще. Однако для еврейской части публики она была вполне конкретной. Их веками сгоняли силой на проповеди, которые читали выкресты, они с детства слышали предостерегающие рассказы о выкрестах-фанатиках, которые жгли Талмуд и крестили несчастных еврейских детей, поэтому они-то отлично знали, в какого именно дьявола может превратиться Эдгардо/Беньямино.

Опасения относительно того, что сам Эдгардо может стать врагом собственного народа, прямо высказывались в антипапской литературе еще в ту пору, когда Эдгардо было без малого девять лет. Один французский памфлет, написанный в 1860 году, отразил эти настроения, описав возможную судьбу, ожидавшую маленького Эдгардо: «Ребенок станет не христианином, каким он должен быть, следуя Евангелию, а — перо замирает над этим словом — иезуитом! [Устав этого ордена] находится в противоречии с законным, истинным христианством. Кем еще станет это невинное дитя, как не орудием этого ордена, одним из его миссионеров, гонителем евреев, гонителем собственного отца?» И автор этой брошюры, написанной во Франции еще до появления пьесы Кастельвеккьо, заключает: «Возможно, в этот самый миг мы услышим, как его родители кричат в сердечном сокрушении: „Видит Бог, лучше бы ему не родиться на свет!“»[362]

Осенью 1860 года в газете L’opinione nazionale появилась статья. В распоряжении газетчиков появилась жуткая новость об Эдгардо. По-видимому, церковные власти, с восторгом обнаружив у Эдгардо певческий талант, кастрировали его, чтобы он занял недавно освободившееся место в хоре Сикстинской капеллы. Начальник французских войск на службе папы в Риме генерал Ламорисьер будто бы энергично выступал против операции. Эта история — если не сама операция — ударила по больному месту. О том, что такие операции проводятся, говорили уже давно. Например, Александр Дюма сообщал, что, приехав в Рим несколько лет назад, он увидел объявление в окне цирюльни: «Здесь кастрируют мальчиков». В 1860-х годах Эмилио Кастелар, испанский путешественник, посетивший Ватикан, докладывал о слухах, будто в ватиканских хорах вечно недостает голосов сопрано, «потому что не находится таких бессердечных семей, которые из любви к золоту согласились бы пожертвовать своими маленькими сыновьями». Однако в глазах представителей Святейшего престола газетная публикация лишь подтверждала их мнение о том, что шумиха вокруг Эдгардо — всего лишь оскорбительная антипапская кампания, развязанная врагами церкви. 13 октября в Giornale di Roma было помещено категорическое опровержение слухов о кастрации мальчика[363].

У папы имелись все основания ощущать себя загнанным в угол. Мало того что в минувшем году он потерял Болонью и Романью, теперь из-под его власти ускользнули и достались неприятелю многие из земель, еще остававшихся в составе Папского государства, — области Марке и Умбрия. 4 ноября 1860 года в этих землях повторился ритуальный референдум, какой проводился годом ранее в Романье, и теперь из бывших 232 685 папских подданных, принявших участие в голосовании, 230 805 человек проголосовало за присоединение к Сардинскому королевству. Единственное, что мешало военным отрядам, которые уже вошли в эти области, двинуться теперь на Рим, были стоявшие там французские войска, но ведь именно французы первыми развязали эту войну, вступив в сговор с Кавуром и королем Виктором Эммануилом. Поэтому присутствие французских солдат казалось папе весьма ненадежной защитой от вторжения полчищ безбожников.

Одо Рассел (британский атташе в Риме, который годом ранее всячески помогал сэру Мозесу Монтефиоре) докладывал в начале декабря, что папа находится в скверном расположении духа, «хотя временами он бывает таким же бодрым и благодушным, как прежде». Злоба, с какой папа поносит иностранцев за поведение их правительств, писал Рассел, «не раз ставила государственного секретаря в весьма неловкое положение по отношению к представителям католических держав». Теперь Пий IX не просто чувствовал, что все его преследуют: он еще и преисполнился уверенности в том, что его жизни грозит опасность. На этот раз, поклялся он, уже не повторится постыдная история двенадцатилетней давности, когда ему пришлось бежать в Гаэту. «Его святейшество убежден, — писал Рассел, — что враги церкви непременно совершат покушение на его особу и что конец его уже близок. Он жаждет получить венец мученика, которого сподобились многие из его ранних предшественников. Он отказался от прежнего плана укрыться в катакомбах в час опасности и теперь желает принять смерть в папской мантии и пасть жертвой своих мучителей прямо на алтаре святого Петра»[364].

Месяцем позже, когда в Ватикан на ежегодную встречу с папой явилась делегация евреев из римской общины, его святейшество находился в совершенно ином положении, чем два года назад, когда он оказал им весьма бурный и неприветливый прием. Но Рим все еще оставался под папской властью, и евреи держали себя с всегдашней почтительностью, хотя наверняка и задумывались, не станет ли этот их традиционный визит последним в истории. Войдя же в покои Пия IX, они чрезвычайно удивились, заметив возле него девятилетнего мальчика в одежде семинариста. Папа нежно придерживал мальчика за плечо. Из всех присутствующих евреев один только Скаццоккьо уже видел этого мальчика раньше. Это был Эдгардо Мортара[365].

К тому времени, когда делегация римских евреев мимолетно увидела Эдгардо, он прожил в Священном городе уже два с половиной года и не виделся с родителями больше двух лет. Зато он постоянно поддерживал связь с человеком, которого называл теперь своим вторым отцом, — с папой Пием IX. Можно только гадать, что́ думали об этом мальчике, чей отец — сам папа римский, его юные товарищи-семинаристы из Сан-Пьетро-ин-Винколи. Каждый месяц в монастырь прибывал гонец из Ватикана и приносил кошелек с тридцатью скуди — платой, которую вносил папа за проживание и обучение Эдгардо. Каждый год под Рождество Эдгардо приглашали в Ватикан к папе. Пий IX — тепло вспоминал позже сам Эдгардо — «всегда выказывал ко мне самую нежную отеческую приязнь, давал мне мудрые и полезные наставления и, ласково меня благословляя, часто повторял, что я стоил ему многих страданий и многих слез […] Словно добрый отец, играл со мной, прятал меня под своим красным плащом и спрашивал в шутку: „Где наш мальчик?“, а потом, распахивая плащ, показывал меня находившимся рядом посетителям». Особенно папа гордился успехами Эдгардо в учебе и любил изумлять своих гостей религиозными познаниями мальчика. Папа сиял от гордости, когда по его просьбе маленький неофит, к восхищению всех присутствующих, переводил вслух фрагменты латинских текстов[366].

В начале 1861 года, как раз когда папа (в обществе Эдгардо) принимал делегатов римской еврейской общины, большая часть Италии уже объединилась под властью короля-савояра. Только область Венето на северо-востоке оставалась под контролем Австрии, а от растаявшего Папского государства остался только Рим с небольшой прилегающей территорией. В конце января 1861 года состоялись первые выборы в итальянский парламент, и церковь призвала всех добрых католиков бойкотировать их. В следующем месяце новый парламент, собравшийся в Турине, провозгласил образование Итальянского королевства под властью Виктора Эммануила II. В марте премьер-министр граф Кавур объявил, что новое государство обретет целостность лишь с освобождением Рима: национальная гордость итальянцев требовала сделать столицей Вечный город. Однако граф тут же призвал не совершать необдуманных военных действий. Присоединение Рима должно произойти только после того, как будет достигнуто соглашение с Францией, ведь папские владения продолжают охранять французские солдаты.

Франция, которая играла столь важную роль в 1859 году, когда она поддержала и защитила движение за объединение Италии, по-прежнему была в центре внимания, когда начались громкие и жаркие споры о судьбе Рима. Как ни пытался Кавур успокоить католиков, обещая предоставить твердые гарантии того, что за папой сохранится роль духовного лидера всего католического мира, общественное мнение во Франции мощно качнулось в другую сторону, услышав тревожные сигналы из Ватикана и поддавшись влиянию ультрамонтанства. Поскольку французское общественное мнение ни за что не хотело признавать законным новое итальянское государство и даже парламент Франции проявил непривычную независимость от суждений императора, осудив покушение Италии на папские земли, Наполеон III решил дождаться, когда парламент разойдется на каникулы, и тогда уже официально признать Итальянское королевство. А в мае с Наполеоном встретились представители Испании и Австрии и призвали его срочно создать общий католический фронт для защиты мирской власти папы, чтобы Рим и дальше находился под его контролем[367]. Наполеон, каковы бы ни были его личные предпочтения, понял, что у него просто нет другого выхода, кроме как оставить свои войска в Священном городе.

В Риме все морально приготовились к жизни на осадном положении. Паника, поднявшаяся в 1859 году, в ту пору, когда сэр Мозес Монтефиоре поспешно покидал город (тогда известие о продвижении победоносных итальянских армий на юг заставило многих иностранцев, постоянно живших в Риме, срочно паковать вещи), несколько улеглась, но угроза вторжения не исчезла. Хотя наиболее трезвые головы понимали, что в ближайшее время итальянские войска вряд ли ворвутся в город, потому что в таком случае им пришлось бы сражаться с французами, Ватикан опасался и других вооруженных патриотов — в первую очередь Джузеппе Гарибальди и его добровольцев, пламенно мечтавших создать единое итальянское государство со столицей в Риме.

Городские ворота были забаррикадированы. После девяти часов вечера никому не разрешалось ни входить, ни выходить. Чуть ли не на каждой улице стояло по двое вооруженных караульных, которые проверяли документы у прохожих. Многие из этих часовых были представителями собственных оборонительных сил Ватикана — добровольцами и наемниками из разных европейских государств. Большинство не говорило по-итальянски и, хотя языком международного общения для защитников Святейшего престола давно сделался французский, не понимало даже французского. Римляне привыкли жить в постоянном напряжении. Шли годы, а папа Пий IX (при поддержке государственного секретаря кардинала Антонелли) все держался, правя своим церковным островком посреди бурного итальянского моря. В Рим продолжали стекаться паломники, там расхаживали кардиналы в алых мантиях, епископы в нарядных шапочках, а швейцарская гвардия в живописных полосатых костюмах придавала карнавальный вид окрестностям Ватиканского дворца, ярко контрастируя с дворянской гвардией в черных бархатных плащах[368].

Военные поражения Пия IX не только не заставили его заключить мир с новым режимом, но и подтолкнули снова пойти в наступление. В 1862 году в его воззвании Maxima quidem laetitia вновь прозвучало утверждение, что папа не может беспрепятственно исполнять свой духовный долг, не имея мирской власти, а 8 декабря 1864 года он издал одну из самых знаменитых (и спорных) энциклик современности, Quanta cura, которая сопровождалась «Силлабусом», или «Списком заблуждений» (Syllabus errorum)[369].

Такую идею — составить перечень всех заблуждений современности — давно уже вынашивали иезуиты из Civiltà Cattolica. Список подготовила команда ватиканских экспертов, а затем папскую энциклику вместе с «Силлабусом» разослали всем епископам с сопроводительным письмом от кардинала Антонелли. Кардинал пояснял: «Папа и ранее осуждал в своих воззваниях и энцикликах главные ошибки нашего злополучного времени […] Поэтому папа пожелал составить Перечень этих заблуждений, чтобы у всех католических епископов были перед глазами те пагубные доктрины, которые он заклеймил»[370].

В глазах врагов папы «Силлабус» лишь подтверждал их мнение о том, что Папское государство, если не само папство — вопиющий для XIX века анахронизм. Среди «пагубных доктрин», подвергшихся осуждению папы, были, например, тезисы, гласившие, что люди должны иметь свободу исповедовать любую религию по собственному выбору; что даже люди, не являющиеся католиками, могут надеяться на спасение души; что католики могут возражать против сохранения за папой римским мирской власти; что церковь должна быть отделена от государства и что «папа может и должен примириться и согласиться с существованием прогресса, либерализма и современной цивилизации»[371].

Даже многих верных католиков — пожалуй, почти всех — шокировал «Список заблуждений», в котором папа, по-видимому, вознамерился однозначно осудить прогресс и современную цивилизацию. Для антиклерикальных сил «Силлабус» стал «манной небесной», как выразился Роже Обер, биограф Пия IX. Одна пьемонтская газета, отметив, что папа осудил современную науку, с милой (пусть и коварной) непосредственностью задалась вопросом: может быть, теперь его святейшество запретит поезда, телеграф, паровые машины и газовое освещение в собственных — правда, в недавнее время сильно уменьшившихся в размерах — владениях?[372]

В 1864 году еще одна история с участием еврейского мальчика вновь продемонстрировала намерения Ватикана упорно противиться любой секуляризации. История эта касалась девятилетнего Джузеппе Коэна, жившего в римском гетто. Однажды вечером Джузеппе не вернулся домой из лавки сапожника неподалеку от гетто, где он работал подмастерьем. Вскоре родители выяснили, что их сын находится в Доме катехуменов, куда, по их словам, его насильно привел сапожник-католик. Евреи, как и враги мирской власти церкви, приготовились к тому, что сейчас в точности повторится история Мортары[373].

В начале августа, когда в либеральной прессе стали появляться протесты в связи с новым делом, близкое к церковным кругам издание Giornale di Roma нарисовало собственную картину случившегося. Джузеппе Коэн, еврейский мальчик из римского гетто, давно уже лелеял в душе желание стать христианином, но боялся, что родители жестоко накажут его, если узнают об этом. «Пятнадцать дней подряд он молил своего хозяина отвести его в Дом катехуменов». 25 июля представился счастливый случай: к сапожнику в гости пришел его родственник, а вместе с ним был священник, и тут наконец мечта Джузеппе сбылась. Его отвели в Дом катехуменов, и мальчик убедил директора в своем горячем желании принять христианство.

Коэны, не теряя времени, сразу обратились за помощью к французам, потому что после истории с Мортарой у них не было ни малейших надежд на то, что освободить сына удастся, просто подав петицию церкви. Через три дня после исчезновения ребенка французский посол пришел к кардиналу Антонелли, чтобы вступиться за его родителей, а на следующее утро он снова явился в Ватикан с новым гневным протестом.

Французская либеральная пресса быстро принялась обсуждать новое происшествие. Журналисты спрашивали: почему бездействуют французские солдаты, когда у них под носом у родителей-евреев крадут детей? 13 августа папский нунций в Париже написал кардиналу Антонелли, отчитываясь о своей недавней неприятной встрече с французским министром иностранных дел Друэном де Люисом. Министр возмущался тем, что мальчика отняли у родителей и удерживают силой, называя эти действия, «совершенные с одобрения Святейшего престола прямо на глазах у французских войск», противными законам природы. Нунций докладывал: «Я отвечал на это, что роль Франции, выступающей защитницей мирской власти папы, еще не дает ей права вмешиваться в дела, относящиеся исключительно к духовной юрисдикции самого папы»[374].

Одновременно с этим донесением из Парижа государственный секретарь получил длинное письмо, которое написали папе делегаты римской общины, прося отпустить юного Коэна. Делегаты уверяли, что располагают некими свидетельствами, которые позволяют им «категорически исключить» предположение, что Джузеппе действовал самостоятельно.

Между тем мать Джузеппе арестовали возле Дома катехуменов, когда она пыталась хоть мельком увидеть сына, — так, во всяком случае, рассказывали об этом итальянские газеты[375]. Просьба, с которой директор этого заведения обратился к государственному секретарю, — сделать что-то с неугомонной женщиной — возымела действие, и там выставили полицейские патрули, но мать Джузеппе явно была не из тех, кого легко запугать.

Наконец, 1 октября одна болонская газета сообщила об отъезде семьи Коэнов в тосканский город Ливорно. Им пришлось уехать, утверждала газета, «чтобы избавить мать мальчика от жесточайших страданий, которые терзали ее каждый день, когда она бродила вокруг Дома катехуменов, где силой держат ее сына и откуда ее часто жестоко прогоняет полиция». В статье, которую позже пересказывала либеральная пресса по всей Европе, говорилось, что «несчастная женщина дошла до отчаяния, которое опасно граничит с безумием»[376].

Если гнев, который вызвал у Наполеона отказ папы отпустить Эдгардо Мортару, побудил императора поддержать намерения итальянцев отобрать у папы легации, то, если верить некоторым наблюдателям, возмущение делом Коэна повлияло на следующий шаг Наполеона: он наконец решился вывести французские войска из Рима. По сообщению газеты La nation, французский посланник, разговаривая с кардиналом Антонелли о юном Коэне, уже предупреждал его, что, «если папский двор и дальше будет упорно двигаться курсом, который столь враждебен общему направлению современных идей — и в особенности французских идей, — то правительство императора, при всей своей симпатии к папскому двору… будет вынуждено предоставить защиту папы его собственным войскам»[377]. И в самом деле, уже через несколько недель после того, как посланник услышал отказ в ответ на свою просьбу освободить Джузеппе, французы подписали с итальянским правительством соглашение о начале вывода всех французских войск из Рима. Хотя этот договор и обязывал итальянцев воздерживаться от нападения на Рим, папа не слишком-то верил, что те сдержат обещание, как только французы уйдут. Через несколько лет — уже после того, как итальянские войска смели с пути игрушечную папскую гвардию, — австрийский посланник в Риме сказал своему государю Францу-Иосифу, имея в виду Джузеппе Коэна: «Италия должна повсюду возводить триумфальные арки в честь этого еврейского мальчишки»[378].

Пока происходил поэтапный уход французов из Рима, вновь сделался чрезвычайно актуальным вопрос о будущем статусе города. Некоторые консерваторы склонялись в пользу компромиссного решения: Рим войдет в состав Италии, но папа сохранит на него определенные права. Но даже и тогда, через несколько лет после похищения Эдгардо, дело Мортары продолжало влиять на умы. В июле 1865 года Марко Мингетти, до недавних пор премьер-министр Италии, объясняя, почему он не согласен с таким предложением, заявил, что итальянские солдаты не займут место французов и не станут защищать папскую власть в Риме, потому что «мы не можем стеречь для папы юного Мортару»[379].

К тому времени Эдгардо прожил в лоне церкви уже половину своей жизни. Воспоминания о родителях все больше тускнели, ведь он не видел их и не получал от них вестей с тех пор, как они в последний раз приходили в Дом катехуменов в 1858 году.

К тринадцати годам Эдгардо решил посвятить свою жизнь церкви и стал послушником в ордене латеранских каноников — с тем чтобы в дальнейшем тоже сделаться монахом. Он принял имя Пио — в честь своего нового отца и покровителя Пия IX. На церемонии посвящения отец Строцци, генерал ордена, произнес проповедь на тему стиха 65:1 из Исайи: «Я открылся не вопрошавшим обо Мне; Меня нашли не искавшие Меня». Эти же слова из Ветхого Завета цитировал апостол Павел в Послании к Римлянам, 10:20, где Павел выражал пламенное желание, чтобы все евреи спаслись, поверив в Иисуса[380].

12 апреля следующего, 1866 года, когда папа совершил ежегодное посещение церкви Святой Агнессы за городскими стенами (Сант-Аньезе-фуори-ле-Мура), четырнадцатилетнему Эдгардо была оказана особая честь. Выйдя из группы юных семинаристов, он прочитал наизусть оригинальное стихотворение, возносившее льстивую хвалу папе. Каждая из 18 цветистых строф состояла из 8 строк[381].

В скором времени, в 1867 году, его святейшество прислал мальчику записку, из которой явствует, что почти через десять лет после того, как Пий IX впервые твердо решил оставить Эдгардо у себя, он по-прежнему был убежден, что тем самым исполнил Божью волю и что, поступив так, сам себя обрек на горькие муки. Вот что он писал:

В том же году, несколько позже, после безуспешной попытки Гарибальди завоевать Рим, в Священный город снова нахлынули французские войска. Но Эдгардо, который был теперь послушником ордена латеранских каноников, этот год запомнился и по другой, более личной причине. Он наконец получил весточку от родителей. «Я много раз писал родителям письма, — вспоминал он позднее, — в которых рассуждал о религии и изо всех сил старался убедить их в истинности католической веры». К сожалению, добавлял он, «они понимали, что эти письма, хотя в них и выражалась моя собственная горячая убежденность, не могли быть написаны мной без посторонней помощи, а потому и не отвечали на них». Они ответили только в мае 1867 года — возможно, окрылившись надеждой, что Рим наконец-то освободится из-под власти папы и вскоре они смогут воссоединиться с сыном. Вот как позже пересказывал сам Эдгардо это письмо: «Вначале они заверили меня в своей нерушимой любви, а потом объяснили, что не отвечали раньше на мои письма только потому, что в них не было от меня ничего, кроме моего имени и подписи, но что теперь они надеются, что я смогу общаться с ними без всякого надзора». Момоло и Марианна все еще цеплялись за надежду, что их сын в глубине души остался верен семье, а значит (как они свято верили) и религии предков[383].

Молитвы супругов Мортара о том, чтобы войска единой Италии вошли в Рим и папская власть окончательно пала, были, похоже, наконец-то услышаны в 1870 году, через одиннадцать лет после крушения папского режима в Болонье. В течение последних десяти лет они пристально следили за политическими событиями, молясь о приближении того дня, когда Эдгардо сможет вернуться домой. Ему было шесть лет, когда папская полиция явилась за ним в их болонскую квартиру. Теперь ему было восемнадцать.

В июле 1870 года Франция совершила ошибку, объявив войну Пруссии, и уже через несколько недель прусские войска разгромили французскую армию. Остававшихся в Риме французских солдат отозвали на родину, Наполеон был низложен, и во Франции вместо монархии провозгласили новую республику. Теперь, когда французские войска окончательно убрались, а сама Франция больше не представляла угрозы, итальянский парламент постановил, что Рим следует сделать столицей государства, а для осуществления этой цели в случае необходимости разрешалось предпринять военные действия. В последний момент, желая избежать кровопролития, король Виктор Эммануил отправил папе письмо, в котором просил его согласиться на вход итальянской армии в Рим, а также гарантировал папе полную духовную независимость Святейшего престола. Однако Пий IX не пожелал идти на такой сговор с дьяволом и продолжал упорно стоять на своем.

Впоследствии итальянская армия под командованием генерала Раффаэле Кадорны вошла в область Лацио и приблизилась к окраинам Рима, не встретив никакого сопротивления. 20 сентября 1870 года войска проломили брешь в городских стенах и вошли в город через ворота Порта Пиа. После короткой схватки с горсткой папских гвардейцев итальянцы положили конец папскому правлению в Риме. Папа укрылся в Ватикане. Ватиканские здания и прилегающую к ним территорию военные трогать не собирались. Спустя шесть недель, выставляя себя узником Ватикана, Пий IX выпустил энциклику, в которой клеймил итальянскую оккупацию территории Святейшего престола как «несправедливое, насильственное, незаконное и недействительное» действие, а также отлучал от церкви короля Италии и всех, кто вместе с ним участвовал в узурпации власти над Папским государством[384].

В своих мемуарах генерал Кадорна вспоминал те первые головокружительные дни итальянской оккупации Рима как время, когда можно было исправить зло, причиненное при старом режиме. Из всех этих зол он подробно остановился на одном — на похищении и насильственном удержании Джузеппе Коэна. «Шестью годами ранее, — писал он, — это событие потрясло весь цивилизованный мир».

Генерал рассказал о том, что произошло, когда через две недели после битвы у Порта Пиа родители Джузеппе вернулись в Рим и бросились в церковное заведение для сирот, где их сын жил последние шесть лет. Коэны застучали в дверь, но их «стал грубо прогонять директор». Видя, что по улицам сердито расхаживают все более многочисленные толпы евреев, сам начальник римской полиции решил взять дело в свои руки. Он лично явился в сиротский приют, но ему сообщили, что мальчика там больше нет: он сбежал. «Однако, — писал генерал, — в действительности его тайно переправили в другое место, и мы выяснили, где именно его прячут». Джузеппе забрал один из священников, служивших в приюте, и они вместе с мальчиком, переодевшись в гражданскую одежду, укрылись в доме одного из работников приюта, мирянина. Там полиция нашла их и передала мальчика родителям.

В своем донесении начальству о завоевании Рима генерал Кадорна описывал все это и обсуждал щекотливый вопрос о том, какие меры следует применить к тем, кто отобрал мальчика у родителей. «Хотя папские законы внушали мне сомнения в возможности наказать людей, которые изначально захватили Коэна, я счел справедливым под свою ответственность арестовать директора сиротского заведения и того человека, который помогал прятать мальчика, чтобы удовлетворить требования общественной совести. Таким образом, сейчас этим делом занимаются судебные власти»[385]. И директора, и работника приюта, который прятал у себя мальчика, бросили в тюрьму.

Но с точки зрения римских евреев, да и итальянских либералов, это, казалось бы, триумфальное завершение печальной истории обернулось далеко не счастливой концовкой. Когда мать Джузеппе, не говорившая с сыном с того самого дня шесть лет назад, когда тот ушел на работу в сапожную лавку, наконец-то увидела его снова, она бросилась обнимать своего — теперь уже шестнадцатилетнего — мальчика и осыпать его поцелуями. Но, как писал Кадорна, «все было напрасно. Голос крови был в нем заглушен, он смотрел на мать с полным равнодушием, и циничный директор приюта изрек: „Его уже нельзя считать членом собственной семьи“». Тем не менее директор не мог помешать Коэнам забрать сына с собой, и 9 октября Джузеппе передали матери. Однако, как описывал эту сцену местный корреспондент либеральной газеты, «для своей отчаявшейся, плачущей матери у него нашлись лишь презрительные и злые слова, он повторял, что с ней у него больше нет ничего общего»[386].

Несмотря на возражения юноши, суд постановил, что он должен вернуться к родителям, — на том основании, что отец обладает законными правами на него. Понадеявшись на то, что с отъездом из Рима к сыну вернется прежняя привязанность к родным, Коэны увезли его в Ливорно[387]. Но Джузеппе так и не переменился, и как только появилась возможность, он вернулся в Рим и стал священником.

Семья Мортара тоже жила в Тоскане. Они переехали из Турина во Флоренцию в 1865 году, когда туда же переместилась и столица Италии. Подобно Микеле и Фортунате Коэнам, Момоло Мортара последовал по пятам итальянской армии в Рим в надежде вернуть себе сына. Но, возможно, не он первым из всей семьи достиг Рима, потому что, судя по некоторым рассказам, его опередил сын Риккардо. Это был тот самый Риккардо, который двенадцать лет тому назад, в достопамятный и трагичный июньский вечер, бросился бежать по улицам Болоньи, чтобы поскорее найти дядьев, а потом в слезах рассказал им, что домой к ним нагрянула полиция и хочет забрать младшего брата. Возможно, помня о той своей роли, Риккардо решил вступить в ряды итальянской армии — ко времени битвы при Порта Пиа он был молодым офицером пехоты.

Хотя патриоты всячески старались раздуть важность этого сражения, в военном отношении оно представляло собой какую-то пародийную схватку несоразмерных сил. Когда итальянские войска ворвались в город через пробитые стены, Риккардо, который бился в отряде под началом генерала Кадорны, ринулся в Сан-Пьетро-ин-Винколи, где, как было известно, находился его брат. Но, когда Риккардо в форме итальянского легкого пехотинца появился на пороге монастырской кельи Эдгардо, его ждал весьма грубый прием. Его 19-летний брат в одеяниях послушника прикрыл глаза ладонью, как бы ограждая их от кощунственного зрелища, и знаком велел Риккардо оставаться на месте. «Изыди, Сатана!» — прокричал Эдгардо. Упавший духом Риккардо ответил: «Я твой брат». На что Эдгардо сказал: «Не приближайся ко мне, сними вначале эту форму убийцы»[388].

Единственный дошедший до нас рассказ от первого лица о том, как Момоло искал сына после падения Рима, принадлежит самому Эдгардо. Юноша — теперь почти взрослый мужчина — наблюдал за происходившими событиями с нараставшей тревогой, понимая, что вокруг него сужается кольцо: «После того как в Рим вошли пьемонтские войска, в те дни анархии, что предшествовали образованию нового правительства, полиция была не в силах обуздать подстрекателей черни. Силой захватив неофита Коэна из Колледжо-дельи-Сколопи, они бросились к Сан-Пьетро-ин-Винколи, чтобы попытаться похитить и меня».

Как вспоминал Эдгардо, в те неспокойные дни Пий IX много раз присылал гонцов к начальству Эдгардо, спрашивая, не увезли ли его куда-нибудь за пределы Рима в целях безопасности. Именно по-отечески заботливый папа, по словам Эдгардо, придавал ему «сил и мужества, чтобы не уступать перед мольбами и угрозами либеральных властей, которые собирались заставить меня, нарушив мои религиозные обеты, вернуться к семье, где я подвергся бы опасности не только нарушить принесенные обеты, но и стать настоящим вероотступником».

В монастырь явился сам префект римской полиции, он «уговаривал и убеждал меня вернуться к семье, чтобы удовлетворить общественное мнение». Между тем Эдгардо узнал, что отец уже приехал в Рим и ждал его. Полиция выставила вокруг монастыря патруль, чтобы монахи не попытались тайком вывезти Эдгардо из Рима. Эдгардо не желал видеть отца и боялся, что, как уже случилось с Джузеппе Коэном, его скоро схватит полиция и передаст родителям, поэтому (наверняка не без помощи высших церковных властей) он договорился о встрече с генералом Ламарморой, представителем короля в Риме. По воспоминаниям Эдгардо, когда он объяснил генералу ситуацию, тот спросил, чего хочет он сам.

— Полиция хочет, чтобы я вернулся к семье.

— А сколько вам лет? — спросил генерал.

— Девятнадцать, ваше превосходительство.

— Ну, тогда вы свободны. Поступайте, как хотите сами.

— Но, ваше превосходительство, мне угрожают репрессиями.

— В таком случае, — ответил генерал, — обращайтесь ко мне, я предоставлю вам защиту.

Несмотря на эти заверения (если это были заверения), начальство Эдгардо все равно опасалось, что юношу захватят. Каждый день происходили какие-то акты насилия по отношению к церкви, а Эдгардо был живым символом папской мирской власти, падение которой народные массы так радостно праздновали. Хотя кардинал Антонелли говорил, что не считает такие меры необходимыми, возник план переправить Эдгардо за границу. Вот что рассказывал позже сам Эдгардо:

Эдгардо и монах ненадолго вышли из поезда в Фолиньо, небольшом городке в Умбрии, чтобы перекусить в ресторане.

Потом Эдгардо и его провожатый вернулись в поезд. Они благополучно доехали до австрийской границы, пересекли ее и укрылись в одном из монастырей.

А тем временем в Риме отец Эдгардо впал в отчаяние. Двенадцать лет Момоло и Марианна ждали этого мгновенья, находя утешение в мысли, что дни папской власти уже сочтены и скоро тьма, воцарившаяся в их доме на все эти годы, наконец рассеется. Все его надежды, все мольбы о помощи, с какими он обращался ко всем благожелательным слушателям, пропали втуне. А еще у него было чувство, что он подвел свой народ, подвел всех евреев. Ведь они годами молились о том, чтобы его сын вернулся к семье и к религии отцов, и вместе с тем боялись в душе, что мальчик переметнется на сторону захвативших его монахов и примкнет к длинной череде выкрестов, которые посвятили жизнь поношению религии предков. Во Флоренцию, к семье, Момоло вернулся сломленным человеком.

Когда Момоло вернулся из Рима, ему было 55 лет, а Марианне — 52 года. Из девяти их детей семеро продолжали жить с родителями. Кроме Эдгардо, отдельно жил только старший сын, 27-летний Риккардо. Дослужившись до второго лейтенанта в итальянской армии, он находился при Высшей военной академии в Турине. Дочери-близнецы, 24-летние Эрнеста и Эрминия, помогали матери по хозяйству. 23-летний Аугусто, недавно получивший диплом юриста, работал в министерстве финансов. 21-летний Арнольдо тоже хорошо устроился — он работал в компании, снабжавшей армию продовольствием. 18-летний Эрколе (он был всего на год младше Эдгардо) решил получить высшее образование и недавно выдержал вступительные экзамены в фармацевтическое училище. Двое младших детей — 13-летняя Имельда и 11-летний Аристид (родившийся уже после разлуки семьи с Эдгардо и получивший то же имя, которое носил мальчик, умерший в 1857 году) ходили в школу[389].

Помимо девяти членов семьи Мортара, в их квартире на четвертом этаже дома на виа Пинти жила, как обычно, служанка. В Болонье, как правило, одна служанка жила у них несколько лет кряду (из них дольше всех продержалась Анна Моризи), но после переезда во Флоренцию семья столкнулась с определенными трудностями: почти ни одна служанка не задерживалась у них дольше чем на несколько недель. Они уходили одна за другой. Вскоре после того, как Момоло вернулся из своей безрезультатной поездки в Рим, ушла очередная служанка, и ей нашли замену — 22-летнюю Антоньетту Вестри. Но через месяц уволилась и она.

После Антоньетты семья Мортара наняла Розу Тоньяцци — крупную энергичную рыжеволосую женщину 23 лет. Роза была одной из семи сестер из семьи издольщиков, жившей в тосканских горах Кьянти. Во Флоренцию она перебралась годом раньше, последовав примеру сестер, которые подались в услужение к горожанам. С момента приезда в город Роза успела поработать в нескольких семьях, а к Мортара поступила в конце февраля. Возможно, их познакомила ее сестра Джузеппа, которая сама жила с еврейской семьей.

3 апреля в пять часов вечера, через пять недель после того, как Роза Тоньяцци поселилась у семьи Мортара, служанке из квартиры этажом ниже показалось, что у нее над головой кто-то бежит: потолок сотрясался от топота. А потом она вдруг услышала, как ставни с шумом распахиваются настежь и из маленького внутреннего двора доносятся два страшных глухих удара. Она подбежала к окну и увидела, что на булыжном дворе лежит Роза. Поглядев наверх, женщина заметила, что окно в квартире Мортара открыто. Снова посмотрев вниз, она увидела, что юбка на Розе задралась до головы, так что виден ее срам. От криков женщины, жившей на первом этаже, служанке сделалось еще страшнее. Снова выглянув из окна и видя, что в окне этажом выше никто не показывается, она подумала, не спуститься ли вниз, на помощь Розе. Но не решилась. «Мне не хватило духу», — признавалась она.

Упав на камни, Роза осталась жива и даже частично находилась в сознании, хотя она сломала шею, ступню, обе ноги, бедро и получила множество других увечий. Она даже сумела сказать несколько слов соседям, сбежавшимся к ней на помощь. Через полтора часа Розу доставили в больницу, и там в четверть восьмого вечера она скончалась.

На месте происшествия быстро собрались полицейские. Они принялись помогать пострадавшей и опрашивать свидетелей. В первичном полицейском протоколе, составленном в тот же вечер, было сделано заключение, что Роза покончила с собой. Полиция уже восстановила ход событий, которые привели к роковому падению из окна. Около трех часов дня Роза, как всегда, отправилась забирать Имельду из школы. Когда она вела девочку домой, по пути ей случайно встретился бывший хозяин, Луиджи Бартолоцци, с которым был еще какой-то человек. Бартолоцци подошел к Розе и обвинил ее в том, что она украла у него десять лир и еще стащила кое-что из одежды его жены. Он пригрозил заявить в полицию, если она сейчас же не вернет все украденное. Увидев испуганное лицо Имельды, Роза отвергла все обвинения и поспешила увести девочку. Те двое мужчин шли за ними следом по улице до дома, где жили друзья семьи Мортара Болаффи, к которым Роза должна была зайти и что-то передать. Мужчины не отставали и тоже зашли в тот дом, но вскоре ушли. Тогда синьор Болаффи предложил проводить перепуганную Розу с Имельдой до дома. Они пришли в квартиру Мортара все вместе. А уже через несколько минут, как говорилось в полицейском заключении, «она незаметно ни для кого выбросилась из окна».

Однако, несмотря на такое заключение первичного полицейского протокола, уже через несколько минут после падения Розы соседи распустили слух, что никакое это не самоубийство. Они поговаривали, будто Розу нарочно вытолкнул из окна хозяин-еврей — крикливый и неистовый человек.

На следующее утро после смерти Розы в полицейский участок для дачи свидетельских показаний вызвали 36-летнего шляпника Луиджи Пьерлеони, который накануне одним из первых оказался на месте происшествия. Он рассказал, что шел по виа Пинти, как вдруг из одного из домов с криками «Помогите!» выбежала старуха. Он вошел вслед за ней в дверь и оказался в маленьком внутреннем дворике. Там на левом боку лежала женщина и стонала. Платье и нижние юбки на ней были задраны до самого подбородка, так что видны были бедра. Левая рука лежала под головой. Лоб закрывал окровавленный белый платок, завязанный на затылке. Старуха сказала ему, что ей пришлось немного одернуть юбки, потому что застала эту несчастную в постыдной позе, так что видно было «естество».

Квартира семьи Мортара на виа Пинти во Флоренции, апрель 1871 года

Заметив, что перед домом собралась толпа, во двор зашел и другой сосед, Андреа Казаленьо. Он сообщил полиции, что «все, кто там был, говорили, что ее выбросили из окна верхнего этажа». Он приподнял голову Розы с булыжников и спросил девушку, упала ли она сама, или кто-то вытолкнул ее из окна, или, может быть, она свалилась с лестницы? Она ответила только на этот последний вопрос, прошептав: «С лестницы», хотя поблизости от того места, где она лежала, не было никакой лестницы.

Потом Казаленьо снял окровавленный платок с ее головы и обнаружил, что под ним скрывается ужасная рана над левой бровью — рана настолько глубокая, что оттуда торчит кость. Казаленьо, состоявший гражданским сотрудником при карабинерском корпусе, гордился своими детективными способностями. «Такую рану она никак не могла получить от падения на мостовую, потому что там не было острых камней или еще чего-нибудь, на что можно было напороться», — пояснил он. Отвечая на вопросы, и Пьерлеони, и Казаленьо припомнили, что именно от старухи впервые услышали, что Розу выбросили из окна квартиры на верхнем этаже, где, как она сообщила, живут евреи.

Этой старухой была Анна Рагаццини, 67-летняя вдова, жившая в квартире на нижнем этаже вместе со своей 18-летней служанкой Терезой Гоннелли. Тереза рассказала, что услышала громкий треск, как будто кто-то сильно захлопнул окно, а сразу же вслед за этим — громкий глухой стук во дворе. Немедленно залаяла собака, и обе женщины, хозяйка со служанкой, выбежали посмотреть, что случилось. Там лежала Роза — с юбками, задравшимися на лицо. «Рагаццини одернула на ней одежду, чтобы прикрыть срам, — вспоминала Тереза, — и тогда мы увидели, что голова у нее обмотана белым платком, завязанным сзади на два узла». Роза с трудом проговорила: «„Помогите мне, я, кажется, умираю“, и тогда Рагаццини побежала к двери, выходящей на улицу, чтобы позвать кого-нибудь на помощь. Я осталась с Розой одна и спросила ее: „Бедняжка, что случилось? Тебя что, выбросили?“ И она дважды ответила: „Да“».

Затем молодая служанка синьоры Рагаццини заявила, что за те две недели, что она прожила в этом доме, «и днем и ночью сверху, из квартиры евреев, доносились громкие крики, шумные споры и ссоры».

«Я знаю еврея Момоло Мортару только в лицо», — в тот же день засвидетельствовала синьора Рагаццини. Хотя семья Мортара жила в этом доме уже два с половиной года, она ни разу ни с кем из них не разговаривала, да и с их новой служанкой не была знакома. Впрочем, накануне днем вдова видела, как Роза возвращается домой вместе с младшей дочкой Мортара. А через четверть часа после их возвращения услышала тревожные звуки из внутреннего двора.

Когда Роза, лежавшая в крови на мостовой, попросила синьору Рагаццини о помощи, та ринулась на улицу, чтобы позвать кого-нибудь. Оказавшись перед фасадом дома, выходившим на виа Пинти, она поглядела наверх, на окна квартиры, где жили Мортара: «Там я увидела двух человек — не разобрала только, мужчин или женщин, — и крикнула им: „Спуститесь во двор! Вы что, не видите, там ваша служанка!“, но никто не вышел».

Наконец, оттуда вышли, но это был не сам Мортара, а синьор Болаффи — друг семьи, который провожал домой Розу и Имельду. Он спустился вместе с каким-то мальчиком, рассказывала синьора Рагаццини, «и спросил, что случилось. Я ответила ему: „Вы лучше меня об этом знаете, потому что эта служанка — из верхней квартиры“. Он сказал, что пойдет в полицейский участок. Это удивило меня, — заметила подозрительная вдова, — потому что мне показалось, что он отнесся ко всему этому как будто без любопытства».

Синьора Рагаццини без лишних колебаний выложила полиции все, что сама думала. «Дома у этих Мортара постоянные крики, там днем и ночью спорят и ругаются. Я считаю, — заявила она инспектору, — что служанку сначала ранили в голову, а уж потом она выпала из окна, потому что не могла же она надеть этот платок, когда лежала там внизу или вообще на лету!»

Наконец, инспектор вызвал Фламинио Болаффи. С момента смерти Розы прошло меньше суток. Еврей Болаффи, друг семьи Мортара, тоже занимался торговлей и в свои 53 года был почти ровесником Момоло[390]. Он засвидетельствовал, что вчера днем, вернувшись домой в пятом часу дня, увидел там Розу и сильно перепуганную Имельду. Жена рассказала ему, что Роза встретила на улице своего бывшего хозяина и тот пытался вслед за ней проникнуть в дом. Жена Болаффи даже сама поговорила с тем мужчиной и его спутником, когда они подошли к двери. Имельда не хотела возвращаться домой с одной только Розой, потому что боялась тех двух мужчин, да и Роза тоже не хотела уходить. «Я все-таки уговорил ее, — вспоминал Болаффи, — и проводил их обеих до дома Мортары».

Когда они пришли туда, Болаффи застал Момоло в постели. С недавних пор он почти не вставал с кровати из-за мучительной опухоли на колене. В его большой спальне сидели две старшие дочери и жена, занятые шитьем. Других детей дома не было. Болаффи объяснил, почему ему пришлось провожать Розу и Имельду, и Момоло попросил жену привести Розу, чтобы выслушать, что скажет она сама. Марианна нашла Розу, всю в слезах, наверху, на террасе, и велела ей спускаться, сказав (по словам Болаффи), «что, если она не виновата, ей нечего бояться». Однако Марианна вернулась в спальню одна, без служанки.

А через несколько минут, рассказывал Болаффи, они услышали какой-то громкий шум, и собака, жившая у Мортара, залаяла. Он подумал, что, наверное, это Роза шумно хлопнула дверью, когда выходила, но, когда он вышел на лестницу, там никого не оказалось. Зато он заметил, что выходившее во двор окно в комнате, служившей спальней для старших сыновей, распахнуто, и, выглянув оттуда, он увидел внизу лежащую Розу. «Я немедленно побежал вниз, чтобы сообщить в полицию, а когда спустился, то увидел возле Розы двух женщин. Я попросил их как-то помочь ей, пока сам не вернусь вместе с полицейскими. И уверяю вас, — добавил Болаффи, — что, пока я был в доме Мортара, никто из них не спорил и не ссорился с Розой».

Теперь следователю Клодовео Маработти пора было идти в морг, чтобы выслушать заключение двух хирургов, которым поручили осмотреть раны Розы. Там его ожидало устрашающее зрелище: тело Розы лежало на мраморной плите, ее длинные рыжеватые волосы разметались вокруг окровавленной головы. Роза была женщиной крупной и крепкой. На ней оставалась та же одежда, в которой ее привезли: сорочка без рукавов, две нижние юбки, клетчатое серо-белое платье. Врачи сняли с ее лба окровавленный белый платок. Осмотрев ее платье, они сделали странное открытие: в кармане лежала бритва, испачканная кровью.

Маработти особенно интересовало, что доктора скажут про рану на Розином лбу. Это была грубая, неровная зигзагообразная рана, сообщили они, длиной пять сантиметров, с ушибами по краям, настолько глубокая, что лобная кость торчала наружу.

Сделав все, что можно, с телом в том состоянии, в каком оно находилось, врачи приступили к аутопсии. В первую очередь они вскрыли Розин череп и обнаружили, что удар, вызвавший глубокую рану над бровью, одновременно привел к образованию обширных трещин внутри самого черепа. Внутричерепная полость была заполнена кровью. Устанавливая причину смерти, врачи заключили, что женщина скончалась от травм, полученных при падении с большой высоты, но (добавили они) уже одна рана на лбу вполне могла оказаться смертельной.

Тогда следователь рассказал медицинским экспертам, что свидетели говорили о буйном поведении хозяина Розы, и спросил, не могут ли они описать орудие, которым можно было бы нанести рану такого рода, и установить, появилась ли эта рана при падении с высоты, или, быть может, ее нанесли раньше. Маработти призывал их обратить особое внимание на то, что, хотя сама рана была очень серьезной, платок, прикрывавший ее, хоть и пропитался кровью, но совсем не порвался.

Врачи немного помялись и уклонились от прямого ответа, хотя ясно поняли, куда клонит Маработти. Рана на лбу «могла образоваться от падения», сказали они. Однако, «учитывая, что женщина еще до падения сложила платок и обвязала вокруг лобной части, и, как мы видели, он пропитался кровью… более вероятно и более сообразно с законами механики, что рана… появилась до падения и незадолго до возникновения других увечий и была нанесена каким-то калечащим тупым орудием».

Вернувшись в управление, следователь получил рапорт своего помощника, который восстановил ход событий, опираясь на собранные свидетельства. В докладе помощника упоминалась неприятная встреча Розы с бывшим хозяином, который угрожал донести на нее в полицию. К Мортара Роза вернулась очень расстроенная «и, оказавшись возле окна спальни, должно быть, бросилась вниз, во двор». От Имельды инспектор узнал, что незадолго до смерти Розы девочка видела у служанки в руке платок, который та складывала вдоль. Когда Роза заметила, что Имельда смотрит на нее, она, по словам девочки, сделала вид, будто сморкается. К обвинениям соседей инспектор не отнесся серьезно — они показались ему дикими. Дело было ясное: самоубийство.

К несчастью для Момоло, Маработти пришел к другому выводу. Тут дело нечисто. С какой стати здоровой молодой женщине выбрасываться из окна только из-за того, что ее обвинили в краже нескольких лир да какого-то ношеного тряпья? Если бы все служанки, которых обвиняют в подобных грехах, выбрасывались из окна, то вся Флоренция была бы усеяна трупами. И откуда все-таки взялась эта подозрительная рана с повязкой на лбу Розы? Напрашивалось только одно объяснение: вначале ей проломили череп сильным и, быть может, смертельным ударом, а потом в панике попытались унять кровотечение при помощи платка. К тому же все соседи рассказывали о постоянных ссорах и воплях, доносившихся из квартиры семьи Мортара. Если вспомнить к тому же, что от них быстро уходили все служанки, то картина вырисовывалась ясная: Момоло склонен к насилию, и его гнев привычно обрушивается на домашнюю прислугу.

Не теряя времени, следователь подписал ордера на арест и Момоло Мортары, и Фламинио Болаффи. Со ссылкой на показания вдовы Рагаццини и ее служанки Терезы Гоннелли и на улику в виде глубокой раны на лбу Розы в этом приказе фигурировало обвинение в том, что «Роза Тоньяцци… вовсе не выбрасывалась из окна по собственной воле… что ее кто-то выбросил оттуда». В заключение говорилось, что «имеются серьезные свидетельства, указывающие на то, что совершить это убийство могли Момоло Мортара и Фламинио Болаффи».

На следующий день, 6 апреля, через три дня после смерти Розы, следователь распорядился, чтобы врач осмотрел Момоло и определил, достаточно ли тот здоров, чтобы его сразу отправить в тюрьму. Врач увидел, что Момоло по-прежнему лежит в постели, и пришел к заключению, что из-за больного колена он не может считаться здоровым. Однако на следующий день и Момоло, и его друга Фламинио все-таки арестовали. Момоло поместили не в больницу, как рекомендовал сделать врач, а в тюремный лазарет. Фламинио же заперли в обычной тюремной камере.

Тем временем следователь продолжал опрашивать других соседей Мортара по дому. Вьоланте Беллуччи, 51-летний холостяк, снимавший комнаты прямо под той частью квартиры Мортара, которая была обращена окнами на улицу, подтвердил рассказы других жильцов. «Ни днем ни ночью нет у них покоя. Постоянно слышен какой-то шум, ссоры и ругань, и вообще живут они там как скоты». Ранним вечером 3 апреля, рассказывал Беллуччи, он смотрел в окно, выходящее на виа Пинти, и увидел, что Роза и дочка Мортара со школьным ранцем возвращаются домой, а с ними идет один из сыновей Мортара. А примерно через четверть часа, оставаясь в той же комнате, он услышал, что соседка с нижнего этажа громко зовет на помощь, а еще кричит, что кто-то упал с четвертого этажа. Услышав это, он бросился к другому окну, выходившему во двор, высунулся и увидел лежащую внизу Розу. Прежде чем спуститься туда и предложить помощь, он задрал голову кверху, чтобы поглядеть на окна Мортара. И там, по его свидетельству, вначале показалось лицо девочки-школьницы, а потом «я увидел какого-то мужчину, не Мортару, но мне показалось, что он тоже еврей, коротышка со смуглым лицом… И пока я глядел на него, я заметил, что он качает головой».

Во всей этой истории следователя смущал один вопрос: если Момоло настолько немощен, насколько представляется, то как же он мог убить женщину, а потом еще и приподнять тяжелое тело и выбросить его из окна? «Он всегда прихрамывал, — сказал Беллуччи, — но я точно помню, что в тот самый день, 3 апреля, около девяти часов вечера, я услышал его шаги на лестнице, а потом видел, как он выходит из дома вместе с младшим сыном. Он опирался на палку».

Другим соседом, дававшим показания в тот же день, стал 52-летний Луиджи Балокки, живший вместе с женой, детьми и служанкой. «Я знаю еврея Момоло Мортару, — сказал он, — только в лицо». Как и другие жильцы дома, он часто слышал громкие ссоры и ругань, долетавшие из верхней квартиры, и заключал, что у Момоло «неистовый, вспыльчивый нрав. Похоже, — добавил он, — между мужем и женой отнюдь не царит гармония».

Балокки рассказал, что в пять часов вечера 3 апреля он вместе с семьей сидел за столом и обедал, как вдруг во дворе раздался ужасный грохот. «Я велел жене и детям не трогаться с места, потому что решил, что случилось что-то страшное». Услышав крики внизу, Балокки осторожно выглянул из окна во двор и увидел там лежащую женщину, всю в крови. «Я тут же закрыл окно и вернулся в комнату, где сидели мои перепуганные родные, и никто из нас не вставал с места, пока шум внизу не улегся». Он сказал следователю: «поскольку все это меня не касалось, а жена моя принялась безудержно рыдать», он больше не обращал внимания на покалеченную женщину. Но в тот же вечер, когда он вышел за покупками в ближайшую лавку, то увидел, что во дворе собралась толпа соседей и толкует о смерти той женщины. Они уверяли, что Розу «выбросили из окна». Со всегдашней осторожностью Балокки добавил: «Но я не знаю, правда ли то, что они там говорили».

Единственным благожелательным свидетелем, опрошенным в тот день, оказалась 49-летняя вдова Аделе Берселли, дружившая с Мортара с тех пор, как они переехали во Флоренцию. Это правда, подтвердила она, что Момоло «легко раздражается и часто срывается на крик, но при этом, — быстро добавила она, — он хороший человек». Но ее голос был одинок.

В два часа дня, вскоре после того, как Момоло Мортару поместили в тюрьму Мурате, к нему в лазарет явился следователь. Отвечая на вопросы Маработти, Момоло изложил свою версию событий, происходивших в день гибели Розы. Около половины пятого он, лежа в постели, услышал, что домой вернулись Роза с Имельдой, а вместе с ними пришли Фламинио Болаффи и его сын Эмилио. Болаффи рассказал Момоло, Марианне и старшим дочерям о том, что случилось. Потом, видя, что Роза проходит мимо спальни, они позвали ее, но служанка не отозвалась, и тогда его жена сама отправилась за ней. Марианна «обнаружила, что [Роза] поднялась на террасу, и попросила ее спуститься в кухню и приготовить бульон. Они вместе вернулись в кухню, и моя жена попыталась приободрить ее, сказав, что если она невиновна, то лучше выбросить все это из головы».

Потом Марианна вернулась в спальню. А через несколько минут они услышали страшный грохот, как будто хлопнула дверь. На зов Роза не откликалась, и Момоло, уже привыкший к тому, что служанки могут, не сказав ни слова, запросто уйти из дома, попросил дочь Эрнесту сходить в комнату Розы и посмотреть, не забрала ли она с собой одежду: это был бы верный знак того, что она действительно ушла. Тем временем его жена отправилась искать Розу на лестнице. Возвращаясь по коридору, она услышала крики со двора и пошла в спальню сыновей, чтобы оттуда выглянуть во двор. Там, внизу, она и увидела лежащую Розу. «Она возвратилась в мою спальню с опрокинутым лицом и сообщила, что Роза выбросилась из окна». Болаффи, услышав такое, побежал сам посмотреть. Потом Болаффи вернулся в спальню Момоло и «сказал, что пойдет в полицию и попытается как-то помочь Розе. Посреди общей суматохи я дважды попытался подняться с постели, но не сумел». Тогда Момоло велел сыну Аристиду сбегать вниз и выяснить, что произошло.

Пока все это происходило, по словам Момоло, у него дома находились только Болаффи, маленький сын Болаффи, Роза, его собственный младший сын Аристид, его жена и три дочери. Старших сыновей дома не было. Его спальня находилась далеко от той комнаты, из окна которой выпала Роза, сказал он, а сам он предыдущие две недели совсем не вставал с постели, если не считать отлучек в уборную.

Закончив допрос Момоло, следователь перешел из лазарета в основную часть тюрьмы Мурате, чтобы допросить Фламинио Болаффи. Болаффи сказал, что забыл сообщить полицейским о том, что, провожая Розу и Имельду домой к Мортара, он взял с собой 12-летнего сына Эмилио. На вопрос о том, был ли у Розы на голове белый платок, когда она пришла к нему домой, Болаффи ответил, что нет, не было.

— Вы должны знать, — сказал следователь, — что, опираясь на уже проведенное расследование, мы вынуждены заключить, что Розу Тоньяцци кто-то ранил в голову в квартире Мортара еще до того, как она выпала из окна. Поэтому мы считаем, что эту рану ей нанес или сам Мортара, или вы и что потом ее, уже с этой серьезной раной, выбросили из окна.

— Это исключено, — возразил Болаффи. — Разве что она сама себя изувечила. Мортара не покидал своей спальни, а у меня не было никаких оснований поднимать руку на чужую служанку.

На следующий день следователь, в соответствии с требованиями закона, попросил у суда разрешения оставить подозреваемых в тюрьме. По его словам, первичный вывод о том, что данное происшествие является самоубийством, был ошибочным, что доказывала рана на лбу жертвы, обвязанная платком. В тот день, по показаниям свидетелей, Роза вернулась домой здоровая и спокойная. Женщины из квартиры на нижнем этаже слышали сердитые крики из квартиры Мортара, а сразу же после этого Роза упала во двор. Пока она лежала на мостовой и стонала, ее спросили, не выбросил ли ее кто-нибудь из окна, и она ответила утвердительно.

Все эти свидетельства, писал следователь, наводят на большие подозрения, что Розе нанесли опасное увечье еще внутри квартиры Мортара, а затем ее, полуживую, вытолкнули из окна, чтобы создать видимость самоубийства. Хотя при тщательном осмотре квартиры, проведенном на следующий день, не обнаружилось ни следов крови, ни орудий убийства, это не кажется удивительным, учитывая допущенное промедление.

Собранные свидетельства, писал следователь, «диктуют необходимость ареста Мортары и другого еврея, Фламинио Болаффи, — того человека, который находился в квартире Мортары во время происшествия». Какие подозрения падают на Болаффи? Именно он, писал следователь, принес в полицию известие о случившемся, даже не попытавшись перед этим оказать какую-либо помощь пострадавшей. Кроме того, это он внушал всем мысль, будто подтолкнуть Розу к самоубийству могла ее встреча с бывшим хозяином. А если Розу чем-то сильно ударили в квартире, а потом сбросили во двор, то Болаффи наверняка должен был об этом знать.

Сам Момоло утверждал, что не мог подняться с постели, однако сосед в тот же вечер видел, что он выходит из дома вместе с младшим сыном и без особого труда идет по улице. И все свидетельства ясно указывают на то, что у Момоло ужасный характер: из его квартиры постоянно доносились крики и ругань, и ни одна служанка не задерживалась в этой семье надолго.

Судья счел просьбу следователя обоснованной и распорядился оставить обоих арестованных в тюрьме.

Сразу же после ареста Момоло его родные отправили телеграмму Риккардо в Турин, прося его немедленно приехать домой «по срочному семейному делу». Тем временем Аугусто, недавно получивший диплом юриста, взял на себя защиту отца в суде.

Следствие набирало обороты, и в течение следующих двух недель Маработти вызвал и опросил еще двадцать свидетелей, благодаря чему стали известны новые тревожные факты. Однако первые несколько свидетелей нисколько не помогли стороне обвинения. Джованни Бальдуцци, молодой офицер-карабинер (отозвавшись на зов соседки, он оказался первым полицейским, прибывшим на место происшествия), рассказал, что, увидев Розу лежащей во дворе через несколько минут после падения, он взбежал наверх, в квартиру Мортара. Быстро пройдя по комнатам, он обнаружил, что открыто только одно из окон — то, что выходило во двор из комнаты с двумя кроватями. Хотя он быстро поглядел по сторонам, высматривая, нет ли где пятен крови или других подозрительных улик, ничего подобного он не заметил. «Тогда я зашел, — рассказал он, — в комнату, где собралась вся семья Мортара и где сам Мортара лежал в постели».

По просьбе Аугусто Мортары, выступавшего в качестве адвоката отца, следователь опросил ряд свидетелей, которые могли дать показания о характере и поведении Момоло. 26-летняя швея сообщила, что в течение многих месяцев регулярно приходила домой к Мортара и обшивала их. Она иногда слышала, как Момоло повышает голос, но, говорила она, «я ничего плохого не могу сказать о семье Мортара». В заключение она заметила: «Я не верю, что он способен был выбросить эту женщину из окна». Затем позвали цирюльника, и тот засвидетельствовал, что в последние недели приходил в дом к Мортара, чтобы брить Момоло, который из-за болезни перестал вставать с постели.

Однако соседи Момоло, очевидцы трагедии, продолжали сомневаться в его невиновности. Из них наиболее враждебно настроена была 38-летняя Энрикетта Маттеи, жившая на третьем этаже в одном доме с Момоло. «Я знала еврея Мортару, — заявила она, — здоровалась с ним, и только». Хотя 3 апреля ее не было дома, она сказала следователю, что накануне произошло кое-что такое, о чем ему следует знать.

Было воскресенье, и она подслушала, как Момоло «бранит служанку Розу, только что вернувшуюся с мессы: „Сколько времени ты пропадала в церкви, чтоб черт побрал и тебя, и твою мессу!“ И он еще долго так на нее ругался. Тогда я подошла к окну и сказала: „Черт побери тебя и твоего раввина!“ После этого он сам захлопнул свое окно — и я слышала, что все это происходит на кухне, а не в постели в спальне. После того как я сказала такие слова еврею, — добавила свидетельница, — к окну подошла Роза, горестно покачала головой, и я увидела, что она плачет».

В заключение свидетельства женщина сказала следователю: «Все люди в округе говорят, что Розу вытолкнули из окна, и я этому верю». Но, заметила она, «Мортара не мог бы это сделать в одиночку, она ведь была женщина грузная». Под своими показаниями неграмотная Энрикетта поставила крест вместо подписи.

Кроме соседей по дому, опрашивали и других свидетелей, пытаясь разузнать что-нибудь про саму жертву. Рассказывала ли она кому-нибудь, что боится Мортару? Или, может быть, какие-то признаки указывали на то, что у нее имелась склонность к самоубийству? Что она была за человек?

Анджоло Фарцини, в чьем доме Роза прожила в служанках три или четыре месяца до того, как наняться к Луиджи Бартолоцци, засвидетельствовал, что Роза была отличной работницей. «Она всегда ходила веселая, — вспоминал он, — и уж точно не собиралась прыгать из окна». Впрочем, однажды с ней вышла неприятность: «У нее заболела и попала в больницу сестра, и она часто относила ей гостинцы — с нашего разрешения. Но однажды моя жена застигла ее за тем, что она отливала в бутылочку наше масло и уксус, и отчитала ее. Роза обиделась, и ушла от нас, и больше не вернулась, хотя речь-то шла о сущих пустяках. В остальном, — заключил Фарцини, — она всегда казалась мне хорошей женщиной, и если бы она сама не ушла, я был бы рад, если бы она и дальше у нас служила».

Сестра Розы Мария рассказала, что в последний раз видела Розу за три недели до ее гибели. Роза говорила Марии, что в доме у Мортара ей живется хорошо. «Она никогда в жизни не впадала в уныние, да у нее и не было для этого причин». Когда Мария только услышала о Розиной смерти, она подумала, что та умерла от каких-то естественных причин, но потом до нее дошли толки, будто Розу «выбросили из окна за то, что она спалила хозяйский обед». Действительно, подобные слухи расползались все шире и шире. Полиция уже пыталась установить личности двух женщин по соседству, которые через день после трагедии рассказали третьей женщине, будто Розу убили за то, что она не уследила за хозяйским супом и он пригорел.

Полиция разыскала двух служанок, которые работали в семье Мортара до Розы. 18-летняя Эрминия Поджи поступила к ним тремя месяцами ранее, как раз после того, как Момоло возвратился из Рима — с пустыми руками и опустошенным сердцем. Через месяц она уволилась, как она рассказала, «потому что в доме было слишком людно и тесно и хозяин был человек буйный, да и дети его тоже». Момоло Мортара, сказала она, «постоянно дурно со мной обращался и день-деньской только и делал, что ныл».

Следователь спросил девушку, не угрожал ли ей когда-нибудь Момоло. «Он никогда не грозился, что ударит меня, хотя несколько раз клялся, что бросит мне что-нибудь в лицо. Он и с детьми очень грубо обращался, а иногда со злости швырялся в них тарелками или еще чем-нибудь». Он обрушивал гнев и на жену: «Однажды, когда его жена разбила абажур, он впал в ярость — схватил ее за шею и сказал, что сейчас убьет ее. Так и поволок в спальню». Что было дальше, Эрминия не знала, но потом, по ее словам, синьора лежала без чувств на постели, а вокруг нее хлопотали дочери, подносившие ей нюхательные соли. Завершая свой нелестный портрет семейства Мортара, Эрминия сказала, что и синьора была ненамного лучше: она вечно находилась в дурном настроении.

Если Эрминия продержалась в доме тридцать три дня, то у ее преемницы, 22-летней Антоньетты Вестри, терпения хватило лишь на двадцать семь дней. Она тоже засвидетельствовала, что дом Мортара был заражен, как чумой, постоянными склоками. Хозяин был «очень вспыльчивый и орал даже на детей». А Марианна «была вечно недовольна моей работой».

Сведения, имевшие более прямое отношение к тому, как жилось Розе в доме Мортара, сообщила ее подруга, 19-летняя служанка Аугуста Карничелли. Аугуста рассказала, что однажды разговаривала с Розой, когда та «уже проработала в доме еврея Мортара больше месяца […] Рассказывая мне про хозяев, она сказала, что больше так не может, потому что они вечно придираются к ней. Они заставляли ее относить провизию обратно на рынок, и хотя она слушалась, потом, когда лавочники отказывались принимать свой товар обратно, хозяева колотили ее кулаками, шлепали и вечно оскорбляли ее». Аугуста советовала Розе уйти от них, но Роза не хотела уходить, пока не подыщет себе другое место, потому что боялась «оказаться на улице». А всего за пять дней до смерти Розы Аугуста случайно встретила ее опять. Молодая женщина, всегда такая бодрая, была вся в слезах, заявила Аугуста, и горько жаловалась на свою жизнь в доме Мортара.

Следователь выслушал и свидетельство другого рода от полицейского, который находился на дежурстве, когда в участок примчался Фламинио Болаффи с известием о падении Розы. Офицер Пиладе Мазини обрисовал Болаффи как весьма подозрительную личность. На вопрос о том, что случилось, Болаффи отвечал, что ничего не знает, а потом, когда полицейский попросил проводить его на место происшествия, не хотел идти. Когда Мазини пришел в тот двор и осмотрел умирающую женщину, его поразила ужасная рана у нее на лбу. Он заметил окровавленный платок и то, что под головой у нее совсем мало крови. «Я сразу же заподозрил, что ее кто-то сбросил вниз».

Узнав, что Роза жила на верхнем этаже, полицейский быстро поднялся по лестнице и забарабанил в дверь изо всех сил, но никто не открывал. Решив, что дома никого нет, он спустился, но соседи внизу сказали ему, что люди в той квартире все-таки есть, и он помчался обратно. На сей раз он принялся колотить в дверь ногой, и наконец ее открыл 12-летний мальчик — довольно растерянный, как сказал Мазини. Полицейский повел мальчика вниз, но поскольку тот, похоже, ничего не знал, Мазини вернулся с ним обратно наверх. Мальчик не стал стучать в дверь, а свистнул, и ему открыла какая-то девушка. Мазини вошел в квартиру и увидел Момоло в кровати. По словам полицейского, инвалид утверждал, что ничего не знает о случившемся. Мазини отправился осмотреть окна, выходившие во двор, но обнаружил, что все они закрыты. «Я бегло посмотрел на пол, но нигде не заметил следов крови».

В тот день следователя продолжал занимать вопрос о крови, поэтому он попросил двух медиков произвести более подробную судебную экспертизу, а именно сосредоточить внимание на ране на Розином лбу. Можно ли было нанести ее лезвием, которое нашли у нее в кармане? И можно ли все-таки установить: могла ли эта рана появиться от падения, или же ее нанесли раньше? 19 апреля медики передали следователю свое заключение.

Относительно бритвы у врачей не было никаких сомнений: «Такую рану нельзя было нанести лезвием бритвы, найденной в кармане у Тоньяцци». Эта глубокая рана была нанесена чем-то другим — не таким острым или легким предметом, как лезвие. По всей видимости, загадочная бритва не имела ни малейшего отношения к смерти молодой женщины.

Еще врачи сумели установить, в каком именно положении находилось тело Розы при приземлении. Учитывая характер переломов на правой ступне и голени, а также на бедре, они утверждали, что во время падения «она находилась в вертикальном положении и если не в идеально прямом положении, то весьма близко к нему» и удар об землю пришелся вначале на ее правую ногу.

Что касается платка, то, если бы рана, которую он прикрывал, была вызвана падением, «он бы разодрался». Платок же остался целым.

Кроме того, следователь спрашивал, означает ли ограниченное количество крови на платке и почти полное отсутствие крови под головой Розы на мостовой двора, что рану она получила в другом месте? Здесь врачи вынуждены были разочаровать его. Количество крови в платке, доложили они, полностью соответствует характеру самой раны.

Отвечая на последний вопрос следователя, медицинские эксперты писали, что если бы рана на лбу появилась у Розы до падения, то у нее, возможно, не хватило бы сил для сопротивления, если потом ее выталкивали из окна.

Детали головоломки начинали складываться для следователя в единое целое. 20 апреля он составил предварительное заключение, где не только сделал акцент на всех свидетельствах, имевших отношение к ране, платку и буйному характеру Момоло, но и придал большое значение показаниям полицейского Мазини. Почему никто из Мортара не отпирал дверь, когда полицейский стучался к ним в первый раз? Почему потом, когда вышел Аристид, он повел офицера вниз? И почему никто из членов семьи не сообщил офицеру ничего полезного? Поведение семьи, написал он, могло объясняться только лихорадочными попытками «устранить все кровавые пятна, которых именно поэтому и не обнаружили в квартире при дальнейших осмотрах».

Поведение Болаффи, по мнению следователя, тоже было подозрительным. Хотя он свидетельствовал, что уже выглядывал из окна и видел упавшую Розу, потом, уже внизу, он спрашивал у синьоры Рагаццини, что случилось, делая вид, будто ничего не знает. А когда вдова заявила ему, что ему лучше об этом знать, тот ничего не ответил, а просто ушел.

Учитывая все собранные свидетельства, заключал Маработти, «возникает твердое убеждение, что перед нами случай смертоубийства и произойти оно могло только внутри квартиры Мортары, где, как явствует из других свидетельств, находился еще и 20-летний [sic] сын Мортары Эрколе, студент-медик». Это новое обстоятельство дела открылось из показаний соседа Андреа Казаленьо, который уверял, что видел Эрколе в окне квартиры Мортары, выходившем на улицу, сразу же после падения Розы, а вскоре после этого он будто бы выбежал из парадной двери дома, не сказав никому ни слова. Почему все члены семьи пытались скрыть от следствия, что Эрколе тоже был дома в тот момент, когда Роза выпала из окна?

В тот день судья выписал третий ордер на арест, связанный с данным делом, постановив взять под стражу Эрколе.

Следователь решил не арестовывать Эрколе сразу, а вместо этого отправил ему с полицейскими вызов, предписывая явиться в участок 23 апреля и выслушать обвинения. Но Эрколе, как только получил вызов, сразу же отправился к прокурору, чтобы оправдать себя.

Когда Роза выпрыгнула из окна в комнате его старших братьев, рассказывал Эрколе, его не было дома. «Я вернулся после пяти часов, наверное в пять двадцать. Мой друг Витторио Боас, студент Технического университета, может вам это подтвердить. Я знаю, что пришел домой точно в пять двадцать, потому что церковный колокол неподалеку от нашего дома звонит в это время, а еще я запомнил, какое время показывали часы у аптекаря на виа Альфани».

Следователь провел Эрколе в другую комнату — для процедуры опознания. Андреа Казаленьо пригласили в соседнее помещение, и оттуда через отверстие он мог видеть троих мужчин, стоявших у стены напротив. Он указал на мужчину слева. Вот он — тот самый, сказал он, которого он видел тогда в окне квартиры на верхнем этаже, выходившем на виа Пинти, когда впервые шел к месту, куда упала Роза. Молодой человек с темными жидковатыми усиками и длинными вьющимися волосами, на которого указал Казаленьо, был Эрколе Мортара.

На следующий день, 22 апреля, 17-летний Витторио Боас, еврей, уроженец Турина, был вызван на допрос. Он подтвердил, что Эрколе Мортара — его друг. Витторио припомнил, что в тот день, о котором его спрашивали, он заходил домой к Эрколе Мортаре, который живет неподалеку от него. «Мы побыли там, а потом он проводил меня до дома, — рассказывал он. — Когда Мортара ушел от меня, была половина пятого или пять часов. Помню только, что пять еще не пробило».

К тому времени (а прошло меньше трех недель со дня гибели Розы) Маработти и команда его помощников собрали уже гору свидетельств. Маработти был убежден в том, что девушку убили. Пора было предъявлять официальные обвинения, но вначале следователю хотелось еще раз поговорить с Болаффи. «Расколоть» кого-нибудь из Мортара было бы трудно, но, быть может, получится с другом семьи: как-никак он уже две недели просидел в тюрьме, вдруг теперь в чем-нибудь сознается?

Болаффи был неприветлив и не настроен помогать следствию. «Я уже рассказал вам всю правду, — возмутился он, — и больше тут не о чем говорить». Отвечая на вопрос следователя об Эрколе, Болаффи твердо придерживался прежней версии: юноши не было дома, когда Роза выпрыгнула из окна. Маработти решил, что пора оказать некоторое давление:

«Мы все находились в спальне, когда женщина выпала из окна, — настаивал на своем Болаффи, — и никто из нас ни в чем не виновен».

24 апреля, нисколько не поверив этим заявлениям о невиновности, Маработти переслал свои официальные обвинения в Гражданский и уголовный суд Флоренции. Момоло Мортара обвинялся в том, что «3 апреля 1871 года, между половиной пятого и пятью часами пополудни, он смертельно ранил свою домашнюю работницу Розу Тоньяцци ударом в голову, нанеся его каким-то тяжелым ранящим предметом, а потом… чтобы скрыть преступление, выбросил ее из окна с помощью и при прямом пособничестве Фламинио Болаффи и своего сына Эрколе Мортары».

В поддержку этого обвинения следователь приводил целое множество свидетельств. Эксперты-медики «признали, что рана в левой теменной области появилась еще до падения». Все указывало на то, что именно Момоло нанес этот удар. Он был известен своей раздражительностью и дурным нравом и, находясь в дурном настроении, часто совершал «насильственные действия».

Вся защита Момоло, отмечал следователь, строится на утверждении, будто в тот день он вовсе не вставал с кровати из-за боли в опухшем колене. Но это заявление опровергают соседи, видевшие Момоло на ногах, — особенно Вьоланте Беллуччи, который в самый вечер трагедии видел, как тот выходит из дома вместе с маленьким сыном. А еще на вину Момоло указывает то, что никто долго не отпирал дверь квартиры стучавшему полицейскому, «потому что в те самые минуты семье необходимо было замыть следы крови и придумать какое-нибудь алиби».

Однако, рассуждал следователь, когда Момоло смертельно ранил Розу и понял, что ее нужно вытолкнуть в окно, «он не мог справиться с этим в одиночку. Ему помогали другие — а именно Фламинио Болаффи и Эрколе Мортара». Имелись данные, указывавшие на то, что Болаффи лжет. Здесь следователь вновь приводил якобы непосредственный вопрос, который задал Болаффи во дворе: «Что случилось?» — и его заверения, будто бы он не знал об обстоятельствах падения Розы, когда рассказывал о происшествии полиции.

Судя по всему, еще одним сообщником преступников был Эрколе Мортара, заявлял Маработти, так как он тоже лгал, говоря, будто его не было дома во время происшествия. А зачем ему было лгать? Разумеется, чтобы скрыть свою вину.

Это было не самоубийство, а убийство, заключал следователь. Роза была жизнерадостной девушкой, у нее не было никакой несчастной любви, она находилась в добром здравии и не бедствовала. «Ей бы никогда даже в голову не пришло кончать с собой — да еще так внезапно, без всяких видимых причин». Что касается предположения, будто к самоубийству ее подтолкнул спор с бывшим хозяином, то «направленное на нее обвинение в воровстве — просто смехотворная причина, никак не объясняющая столь несоизмеримые последствия».

На следующий день совет из трех судей Гражданского и уголовного суда, отвечавший за предварительное разбирательство дел об убийстве, высказал свое суждение. В эту тройку судей входил и сам следователь Клодовео Маработти. В своем решении, во многом повторявшем сформулированные Маработти обвинения, суд постановил, что имеются серьезные основания считать, что Момоло Мортара виновен в намеренном непредумышленном убийстве, а Фламинио Болаффи и Эрколе Мортара виновны в пособничестве убийству. Дела всех трех обвиняемых было решено передать в следующий вышестоящий суд — кассационный. Таким образом, ответственность за следующий этап расследования переходила в руки прокурора, прикрепленного к этому суду.

Через несколько дней procuratore generale написал предварительный отзыв на множество переданных ему документов. Главная задача сводилась к тому, чтобы «установить, что именно произошло — самоубийство или убийство». Прокурор был не вполне доволен работой, проделанной до сих пор следователями. В частности, данные, относившиеся к важнейшему вопросу о том, появилась ли рана на лбу Розы еще до ее падения, представлялись ему далеко не такими ясными, какими они казались следователю. Он хотел, чтобы медицинские эксперты заново изучили вопрос: не могла ли все-таки Роза приземлиться вначале головой и лишь потом ногами, что могло бы объяснить появление трещин в ее черепе. Оставался непроясненным и еще один важнейший вопрос — с платком. Следователь докладывал, что платок принадлежал не жертве, а кому-то из семьи Мортара. Объяснял ли ответчик, как он оказался на голове служанки? И как быть с утверждением Момоло о том, что он был слишком слаб из-за болезни, чтобы вставать с постели — не то что нападать на кого-то? Следует распорядиться, чтобы врачи обследовали состояние здоровья подсудимого. И наконец, повис в воздухе вопрос о загадочной окровавленной бритве, найденной в кармане у Розы. Чья это бритва и была ли кровь на ней свежей?

Момоло и Болаффи по-прежнему сидели в тюрьме, а Эрколе пока что позволили оставаться на свободе.

По просьбе адвоката Болаффи, который стремился доказать, что в тот день Роза действительно могла помышлять о самоубийстве, следователи опросили 22-летнюю служанку Аделе Реали, работавшую у Болаффи. Она рассказала, что 3 апреля, около четырех часов дня, в их квартиру явилась Имельда, «вся перепуганная, и рассказала, что там внизу вместе с ее служанкой стоят двое неизвестных мужчин, и что они как-то сердито с ней разговаривают, и что они довольно долго шли по улице по пятам за служанкой. Потом она сказала, что не хочет возвращаться домой без нее. А немного погодя, — продолжала Аделе, — пришла и сама служанка, вместе с ихней собачкой, и я увидела, что лицо у нее все красное и она плачет. Она просила меня не открывать дверь тем двум мужчинам, которые поднимаются по лестнице. А через некоторое время зазвонил дверной звонок. Я пошла поглядеть, кто там, и увидела на площадке двух незнакомых мне мужчин». В конце концов незнакомцев уговорили уйти.

Потом Аделе пошла на кухню и увидела, что Роза стоит у окна, выходящего во двор, смотрит туда и плачет. «Я спросила ее, что случилось, и она ответила, что те двое уверяют, будто она должна им десять лир, но это неправда. Она пробыла у нас почти до пяти часов, пока не вернулся домой мой хозяин, Болаффи». Когда Роза уходила вместе с Имельдой и Болаффи, «лицо у нее было красное, она плакала и выглядела очень расстроенной». Белого платка на ней не было.

Следователям удалось разыскать Розину сестру Джузеппу — ту самую, которой Роза носила еду в больницу. Выяснилось, что в последний раз Джузеппа видела Розу, хотя лишь бегло, за день до ее гибели: она проходила мимо дома, где жили Мортара, и зашла на минутку перемолвиться словом. Ну и как ей показалась Роза? Да вроде все было неплохо, ответила Джузеппа. «Она сказала мне, что живет хорошо и всем довольна. Я спросила ее про хозяев — хорошие ли они люди или, может, обижают ее? Она ответила, что всем довольна».

Не упоминала ли Роза, что хочет покончить с собой? — спросил следователь. «Чтобы моя сестра руки на себя наложила? Да в мыслях у нее такого не было. Никогда».

16 мая следователь снова посетил лазарет тюрьмы Мурате, чтобы поговорить с Момоло Мортарой. Он просидел там уже почти шесть недель. Разговор был совсем короткий: у следователя было всего несколько вопросов.

На вопрос о белом платке Момоло ответил, что слышал, как его дочь Эрнеста говорила, что это ее платок и она дала его Розе утром того дня, когда та погибла, но не видела, чтобы Роза его надевала.

На следующий день для дачи показаний явился врач Момоло, доктор Гоннетти. Его вызвали на дом к Мортара 22 марта — Момоло жаловался на боль, у него сильно распухло правое колено. Врач диагностировал опухоль и рекомендовал постельный режим и кое-какие лекарства. На следующий день его снова вызвал один из сыновей Момоло: отец жаловался, что боль усилилась. В последний раз он посещал своего пациента за день до Розиной гибели. «Он по-прежнему лежал в постели, — рассказывал врач, — но говорил, что чувствует себя немного лучше и уже встает, чтобы дойти до уборной».

На вопрос о том, мог ли Момоло, на его профессиональный взгляд, встать с постели 3 апреля, врач ответил, что да, мог, если только ему не стало хуже по сравнению с предыдущим днем.

Могло ли у Момоло 3 апреля хватить сил, продолжал спрашивать следователь, чтобы нанести такой удар, от которого осталась бы такая рана на голове Розы Тоньяцци, какая описана в заключении о вскрытии? Он показал врачу заключение. И мог ли Момоло в припадке ярости найти в себе достаточно сил, чтобы вытолкнуть женщину из окна, учитывая, что она находилась в полубессознательном состоянии?

Доктор Гоннетти, человек осторожный, ответил так: «Мне недостает сведений, необходимых для ответа на эти вопросы. Я видел Мортару всего три раза и потому не могу сказать, достаточно ли у него было сил 3 апреля. Мне нужно было бы знать величину палки, которой был нанесен удар […] Впрочем, я полагаю, что Мортара был способен нанести такой удар палкой… но не считаю столь же разумным полагать, что у Мортары, особенно учитывая состояние его колена, хватило бы сил и устойчивости, чтобы вытолкнуть бессознательную Тоньяцци из окна».

В то же утро 19 мая для дачи показаний вызвали последнего свидетеля — Марианну Мортару. За те недели, что Момоло сидел в тюрьме, его семья переехала из квартиры на виа Пинти в другое место, но по какой причине — то ли их попросили съехать хозяева дома, то ли они сами не выдержали враждебных взглядов соседей и устали слышать их злобные замечания, — нам неизвестно.

Марианна рассказала, что Роза поступила к ним в услужение 28 февраля. Они были так довольны ее работой, что назначили ей жалованье в двенадцать лир вместо обычных десяти.

Затем Марианна стала по порядку рассказывать о событиях 3 апреля: как Имельда и Роза неожиданно вернулись вместе с Болаффи, как он заглянул в спальню, где Марианна сидела рядом с прикованным к постели мужем, и как Болаффи сообщил им о неприятной встрече Розы с ее бывшим хозяином. Однако дальше в ее рассказе упоминались кое-какие подробности, оказавшиеся новыми для следователя.

Затем Марианна вернулась в спальню. А минут через пять она услышала внезапный грохот. Собака залаяла. Момоло подумал, что это Роза, наверное, хлопнула дверью и ушла, и Аристид побежал за ней вниз по лестнице.

Следователь спросил Марианну, не было ли на голове у Розы белого платка, когда она видела ее в последний раз. Нет, ответила Марианна, но припомнила кое-что связанное с платком: «В субботу, 1 апреля, — сообщила она, — Тоньяцци попросила у одной из моих дочерей платок, чтобы высморкаться». Следователь показал ей платок, которым была обвязана рана на голове Розы, когда ее нашли во дворе. «Да, платок тот самый», — сказала Марианна.

Дело начинало обретать новый оборот, потому что следователь решил, что Марианна виновна не только в лжесвидетельстве, так как явно выгораживает своего виновного мужа, но и кое в чем более серьезном. У нас есть основания считать, заявил он ей, что Розе Тоньяцци нанесли смертельный удар в голову у вас дома. «А чтобы это сочли самоубийством, ее выбросили из окна во двор — и вы тоже помогали это делать».

«Говорю вам, как честная женщина, — возразила Марианна, — что никто в моем доме никогда не обижал и не притеснял Розу. Наоборот, мы были ею довольны, и за те тридцать три дня, что она у нас прослужила, у нас ни разу не было повода даже накричать на нее».

Сыновья говорили ей, что следователь спрашивал про старую бритву, и Марианна сама вызвалась рассказать кое-что, что могло оказаться важным. «Однажды вечером Роза пожаловалась, что ей больно ходить из-за мозолей. Я посоветовала ей распарить ноги в горячей воде, что она и сделала. Потом она попросила бритву, и ей дали бритву, принадлежавшую одной из моих дочерей, — бритву, на которой сверху написано „особая“. Недавно, когда мы паковали вещи для переезда, — сказала Марианна, — мы нигде не могли найти эту бритву».

Прежде чем отпустить Марианну, следователь показал ей бритву, найденную при Розе. Она опознала в ней ту самую бритву, которая пропала из дома. На вопрос о том, давно ли на ней были пятна крови, Марианна ответила, что не знает.

В показаниях Марианны была одна маленькая подробность, которая, по мнению следователя, могла бы разрешить одну из загадок, остававшихся в этом деле. Ведь орудие убийства так и не нашли. Как же был нанесен смертельный удар? Что было тем тупым, но одновременно режущим орудием, которое разбило Розе лоб?

Маработти попросил двух судебных врачей, проводивших вскрытие, сходить вместе с ним в дом на виа Пинти. Он привел их в квартиру, где жили Мортара. Объяснив новым жильцам, в чем дело, следователь и двое его коллег-медиков поднялись на два марша узкой лестницы, которая вела к террасе и к жилью для прислуги. Он спросил у медиков: если бы Розу столкнули вниз по этой лестнице, могла бы она получить рану, которую они выявили у нее в левой части лба, над бровью? Тщательно осмотрев крутой уклон лестницы и старые, зазубренные края ступенек, врачи ответили: «Если бы Тоньяцци сильно толкнули — так, что она полетела бы вниз головой вперед с первого или тем более второго марша, она вполне могла бы стукнуться лбом и получить ту рану, а заодно и ряд других увечий».

Однако вскоре явное удовольствие, испытанное следователем от своей ловко проведенной научно-сыскной работы, стало улетучиваться. Произошло это в ходе беседы с прокурором, когда они обсуждали последний этап подготовки к суду. Лестничная гипотеза порождала больше вопросов, чем разрешала. Какой сценарий событий они представят судьям? Что вначале кто-то из семьи Мортара, впав в ярость от принесенного Болаффи известия о том, что Роза — воровка, принялся что-то громко кричать (по своему обыкновению) вслед служанке, которая поднялась на террасу? Что потом, еще больше разъярившись оттого, что молодая женщина не отзывается, Момоло схватил трость и сам поднялся по лестнице? Что, вне себя от бешенства, он ударил или толкнул девушку, так что та полетела вниз по ступенькам? Что, когда Марианна, Болаффи и другие сбежались посмотреть, что случилось, они увидели, что служанка лежит на нижней лестничной площадке и из страшной раны на голове у нее хлещет кровь? Что вначале они попытались ей помочь, взяв платок, сложив его вдоль и повязав им рану, но потом поняли, что все безнадежно, что рана у Розы смертельная? Что, представив себе, как к ним в дом снова набьется полиция, и испугавшись, что люди подумают что-нибудь нехорошее о подозрительной смерти их служанки-католички, они запаниковали? Что потом они вспомнили о неприятной встрече Розы с бывшим хозяином, о том, что она пришла домой вся в слезах, и кто-то придумал, что можно сделать так, чтобы ее смерть выглядела как самоубийство? И что, поскольку Момоло не мог в одиночку поднять потерявшую сознание тяжелую женщину, его друг Болаффи помог Марианне и ее только что вернувшемуся сыну Эрколе подтащить Розу к окну, выходившему во двор, поднять ее и вытолкнуть наружу?

Хотя прокурор согласился с основными пунктами этого сценария, он опасался, что, если сторона обвинения будет придерживаться гипотезы падения с лестницы, то у стороны защиты появится слишком широкое поле для обороны. Прежде всего, даже если Момоло был далеко не таким бессильным, каким притворялся, предположение о том, что он выскочил из постели и побежал вверх по лестнице, выглядит чересчур шатким. И потом, каким образом он оказался бы в таком положении, чтобы столкнуть девушку вниз по лестнице, головой вперед? Прокурор считал, что лучше не слишком полагаться на лестничную теорию. Поэтому в прокурорском обвинении, представленном в суд 7 июня, хотя и упоминалась возможность того, что Розу столкнули вниз по лестнице, выдвигалась альтернативная гипотеза — о том, что разъяренный Момоло ударил ее тяжелой палкой или, возможно, набалдашником одной из своих прогулочных тростей.

Была середина июня, и дело уже подготовили к передаче в Королевский апелляционный суд Флоренции. К тому времени и Момоло Мортара, и Фламинио Болаффи просидели в тюрьме два с половиной месяца. Теперь в деле фигурировало уже четыре ответчика, так как Эрколе и его мать Марианна тоже обвинялись, как и Болаффи, в том, что помогали Момоло выталкивать Розу из окна. Момоло обвинялся в непредумышленном убийстве. Сторону защиты представляли два адвоката, и каждый из них представил суду пространное изложение дела: один — в защиту Болаффи, другой — в защиту троих Мортара.

Как раз перед тем, как защита передала суду свои заключительные доводы, окружной прокурор, рассмотрев поданные стороной обвинения документы, предложил суду снять обвинения против Болаффи, Марианны и Эрколе ввиду отсутствия каких-либо доказательств. Однако суд не обязан был следовать его рекомендации.

Поистине возмутительно, начал свои аргументы адвокат Болаффи, что совершенно мирного гражданина, добропорядочного семьянина, бросают в тюрьму и держат там месяцами, не имея против него ни малейших доказательств. Что сделал Болаффи? Он всего лишь выказал доброту к служанке семьи Мортара, проводив ее домой в тот роковой день. С какой стати такой человек «внезапно превратился бы в злодея, готового соучаствовать в столь невероятно жестоком преступлении?» Разве были у него хоть малейшие мотивы для того, чтобы помогать кому-то выталкивать из окна еще живую Тоньяцци? Даже если допустить, что кто-то помогал Момоло выталкивать ее, то имелись хоть какие-то основания подозревать, что это был Болаффи? В квартире в тот момент находились другие члены семьи Мортара, в том числе его жена и, возможно, сын Эрколе, и у всех у них, учитывая близкое родство, теоретически имелись гораздо более сильные мотивы участвовать в такой операции.

И где же многочисленные свидетели, чьи показания использовались против Болаффи? Почему сторона обвинения сочла столь подозрительным вопрос, который Болаффи задал старухе, спустившись вниз? Если он и спросил ее, что случилось, то это еще не значит, что он притворялся, будто не знает, что пострадавшая — это служанка Мортары или что она только что рухнула во двор с высоты четвертого этажа. Нет, задавая такой вопрос, он просто хотел знать, жива ли девушка.

Если же Болаффи, сообщая полиции об этом происшествии, говорил, что сам не знает, как все случилось, то и здесь не стоит усматривать какой-либо хитрости. Он просто имел в виду, что его не было в комнате, откуда упала Роза, а потому он не может рассказать полиции, как именно все произошло. «Что касается его отказа снова идти к дому Мортары, — продолжал развивать свои доводы адвокат, — то это объясняется вполне естественным желанием поскорее вернуться к себе домой». Ведь Болаффи уже исполнил свой долг, прибежав в полицию с донесением о происшествии. «Зрелище, которое инспектор предлагал ему увидеть еще раз, было отнюдь не из приятных, и любой на его месте пожелал бы избежать его».

Словом, заключал адвокат, ничто не указывает вину Болаффи, кроме довольно шатких спекуляций. «Мы уверены, что вы снимете с синьора Фламинио Болаффи это обвинение и выпустите его из тюрьмы». На этом защита исчерпала свои вопросы и аргументы.

У адвоката Болаффи имелись все основания полагать, что страдания его подзащитного близятся к концу, поскольку даже сам прокурор рекомендовал снять с него обвинения. А вот у адвоката Момоло такой уверенности не было. Защитником Момоло, чья красноречивая заключительная речь должна была прозвучать прямо перед оглашением приговора суда, стал в итоге не его 23-летний сын Аугусто, а пришедший на помощь семье Мортара другой, более опытный адвокат по фамилии Манчини.

По мнению защиты, в затеянном полицией уголовном преследовании больного Момоло прослеживалась четкая связь с другой полицейской операцией — а именно той, что девятнадцать лет тому назад в Болонье лишила семью одного из ее членов. Момоло — еврей, и потому многие его соседи-католики относятся к нему с плохо скрываемой злобой.

«Если и был когда-либо процесс, вызывающий в памяти печальные примеры поистине провального судопроизводства, то это наш нынешний процесс», — так начал свою речь Манчини. Достаточно взять беспочвенные догадки, добавить к ним щедрую дозу религиозного фанатизма — и вот что получается. «Бесстрастному наблюдателю сразу бросается в глаза, — сказал адвокат, — завеса предрассудков, которые в данном деле и послужили отправной точкой для подозрений, будто еврей Мортара совершил какое-то преступление. Поразительно, — восклицал защитник, — что свидетели вообще не называют его по имени. Даже в прокуратуре его именуют не так, как принято обычно: „ответчик Мортара“. Нет, для всех он — „еврей Мортара“!»

В результате такого отношения, утверждал Манчини, вместо того чтобы в первую очередь задаться вопросом: а было ли вообще какое-либо преступление, «люди сразу же решили, будто совершено преступление, опираясь на кривотолки какой-то старой фанатички и на доводы [католической] газетки Armonia, и обвинили в нем еврея Мортару, а логика и здравый смысл при поисках доказательств подверглись искажению».

Сразу же после падения Розы, стал припоминать адвокат, в первоначальном полицейском протоколе ее гибель объяснялась самоубийством. Первый врач, которого вызвали на место происшествия, сказал, что рана на голове, скорее всего, была вызвана падением с высоты, а зная о расстроившей девушку встрече с бывшим хозяином, которая произошла непосредственно перед трагедией, можно было заключить, что она находилась в расстроенных чувствах.

Но потом служанка с нижнего этажа Тереза Гоннелли, «которая знала, что Тоньяцци работает у „еврея“, услышав стоны несчастной, будто бы задала ей такой вопрос: „Ой! Что случилось, бедняжка? Тебя что — сбросили вниз?“ и будто бы дважды услышала ответ „да“. А затем Анна Рагаццини, — продолжал адвокат, — которая знала „еврея“ и знала, что умирающая женщина служила у еврея, утверждает, будто Гоннелли, дрожа от страха, повторила ей этот ужасный ответ». Из этой-то истерики и выросло предположение, будто здесь совершено какое-то преступление, и среди невнятного множества противоречащих друг другу догадок, из медицинских заключений, а потом и просьб пересмотреть уже сделанные медицинские заключения и родился «этот чудовищный процесс».

«Момоло Мортара, — сказал адвокат, обращаясь к судьям, — очень любящий, хотя и очень несчастный отец юного Эдгардо, которого разлучили с семьей по причине религиозной нетерпимости. Это событие обернулось скандалом, прогремевшим не только на всю Италию, но и на весь цивилизованный мир. И та же нетерпимость, к сожалению, вновь поднимает голос в душах всех этих святош и фанатиков». Подготовив таким образом почву, адвокат приступил к обзору имевшихся в его распоряжении свидетельств, и пока он говорил, начала проступать совершенно иная картина событий, которые произошли в тот апрельский день.

Любопытно, сказал Манчини, что сразу же после того, как Гоннелли спросила сильно покалечившуюся Розу, не выбросили ли ее из окна, свидетель Андреа Казаленьо задал ей другой вопрос: «Упала ли она сама, или ее кто-то выбросил из окна, или она упала с лестницы?» Из этих вопросов Роза откликнулась лишь на последний, с трудом выговорив: «Да, с лестницы». Однако полиция учла лишь показания тех «двух святош» и проигнорировала свидетельство мужчины. Дело в том, сказал адвокат суду, что Роза находилась в таком состоянии, что просто не могла разумно отвечать ни на какие вопросы. Ведь она только что упала с высоты четвертого этажа, сломала шею, голова у нее была проломлена, а внутричерепная полость заполнилась кровью. В подобных обстоятельствах арест Момоло только на основании невразумительных ответов на наводящие вопросы какой-то святоши был попросту позорным поступком.

Для начала вспомним, каково было душевное состояние Розы в тот день. Она случайно столкнулась с бывшим хозяином, которого когда-то обокрала, — с человеком, которого надеялась никогда больше не встретить. В людном месте, посреди улицы, в присутствии дочери ее нынешнего хозяина, он называл ее воровкой и лгуньей, грозился донести на нее в полицию. Она была унижена и напугана. Роза боялась не только полиции, но и того, что супруги Мортара выгонят ее, когда обо всем узнают. И как ей тогда быть? Идти ей было некуда, если ее уволят, она просто окажется на улице. Она вернулась домой расстроенная, вся в слезах, и там услышала, что Болаффи рассказывает о случившемся супругам Мортара. Возможно, она даже подслушала, как Болаффи советует друзьям прогнать служанку и заявить на нее в полицию.

«Говорить о том, что у нее никогда раньше не было суицидальных наклонностей, — сказал адвокат, — как бы утверждая, что у нее не имелось достаточных причин для столь отчаянного решения, — бессмысленно […] О таких намерениях говорят вслух, когда не собираются претворять их в жизнь, а осуществляют их как раз тогда, когда меньше всего обсуждают».

И все-таки, должно быть, Розе было нелегко осуществить свое внезапное решение покончить с собой. Взглянув на двор с четвертого этажа, она оробела и приняла роковое решение: она завяжет себе глаза, чтобы не видеть этой головокружительной высоты. У нее в кармане как раз нашелся нужный предмет — платок, который недавно дали ей Мортара. Но когда она уже принялась складывать платок, чтобы сделать из него повязку, рядом оказалась Имельда. Тогда взволнованная Роза, испугавшись, что девочка угадает ее намерения, попыталась сделать вид, что ничего особенного не происходит.

Далее, продолжал адвокат, остается вопрос, который привлек столь пристальное внимание обвинителей: а именно данные, указывающие на то, что смертельную рану в голову Роза получила еще до приземления. Я полностью согласен с тем, что это обоснованные научные данные, сказал адвокат. Однако, продолжал он, следует ли из этого, что рана была нанесена в квартире Мортары, на чем упрямо настаивает сторона обвинения, цепляясь за свои предубеждения? Ответ: конечно же, нет.

Сам двор представляет собой тесный прямоугольник — всего три метра на два. От того окна, из которого выпрыгнула Роза, до противоположной стены — ровно 2,09 м. И на каждом этаже, прямо под окном, из стены торчит выступ. Но среди всех следственных действий, предпринятых неутомимыми следователями, была ли хоть одна попытка изучить эти выступы? К сожалению, сказал Манчини, им такое даже в голову не пришло.

К тому же имеется и еще одно свидетельство, на которое обвинение не обратило никакого внимания: это рассказ служанки Маргериты Розати, которая сидела в квартире на втором этаже вблизи окна, выходившего во двор. Она говорила, что услышала два громких удара — один за другим. Почему же два?

Объяснение здесь очень простое, и следователи сами сделали бы правильный вывод, если бы только сразу не внушили себе, что Розу непременно убили еще в квартире Мортары. Выпрыгивая с завязанными глазами из окна четвертого этажа, Роза, естественно, подалась вперед, и ее тело, набирая скорость, ударилось об один из уступов на противоположной стене.

При таком взгляде на события характер многих ее увечий сразу становился понятным. Прежде всего, получала объяснение глубокая, неправильной формы рана у нее на лбу, вызванная столкновением с чем-то тупым, и случившийся одновременно пролом лобной кости. Заодно объяснялись и другие увечья с левой стороны тела: разбитое левое колено и кисть руки, а также характер повреждений нижнего шейного позвонка: он треснул, когда ее голова резко откинулась назад от удара чудовищной силы, который пришелся на ее лоб при падении.

И, наконец, оставалась последняя загадка. Как получилось, что у Розы, когда ее нашли лежащей на мостовой двора, оказался на разбитом лбу белый платок? Теория, предложенная обвинением, нелепа, заявил адвокат Момоло. Обвинители пытаются убедить нас в том, что менее чем за пятнадцать минут, которые прошли между возвращением Розы домой и ее падением, прикованный к постели Момоло вначале выслушал всю историю про встречу Розы с ее бывшим хозяином, затем он или стал звать ее, или сам отправился ее искать, потом нанес ей смертельную рану, затем кто-то нашел платок и сделал из него повязку, обмотал вокруг раны и завязал на двойной узел, затем Момоло пришла в голову мысль, что лучше всего выбросить Розу из окна, затем он уговорил всех помочь ему в этом, затем они перетащили тяжелую, лишившуюся сознания женщину в комнату старших сыновей и наконец подняли ее и вытолкнули наружу.

Но это еще не все, сказал Манчини. Обвинение упускает другой важный вывод, который следует из представленных ими вещественных доказательств. Исходя из травм, полученных Розой, медицинские эксперты заключили, что она ударилась об землю, находясь в почти вертикальном положении, ногами вниз. Действительно, то обстоятельство, что юбка платья и нижние юбки задрались ей до самого лица, когда она упала (хотя сторона обвинения и не упоминала об этом), нельзя было объяснить никак иначе.

Но вернемся к версии событий, предложенной обвинением, предложил адвокат. Представим себе, что неистовый Момоло и его сообщники отчаянно силятся поднять тяжелую служанку до подоконника. Как именно они будут ее поднимать: за ноги или за туловище? Ответ очевиден. Они бы поступили наиболее естественным образом и поднимали бы ее за туловище, а не за ноги. В таком случае она упала бы во двор головой вниз.

Когда к упавшей Розе подошли две женщины с нижнего этажа, они увидели, что у нее открыт срам. Это объясняло и загадку платка, закрывавшего рану. Сила воздуха оказала на платок точно такое же давление снизу вверх, что и на юбки. Когда голова Розы откинулась назад от удара, полученного в лоб при падении, положение ее головы позволило потоку воздуха попасть под наспех надетую повязку — и приподнять ее на несколько сантиметров. К моменту приземления Розы повязка задралась уже на лоб, а вот узел остался на прежнем месте, в основании черепа.

А как быть со всеми теми свидетельствами, согласно которым Момоло лгал о своей хвори, а вся семья будто бы пыталась что-то скрыть? — спросил Манчини. Возможно, кто-то видел Момоло на кухне. Он и сам говорил, что вставал с постели, чтобы дойти до уборной, а значит, он проходил совсем рядом с кухней. Единственным очевидцем, утверждавшим, что Момоло вполне ходячий, был тот сосед, который клялся, будто видел, как тот очень бодро выходил вместе с сыном из дома в тот же вечер, когда произошла трагедия. Но ведь он выглядывал из своего окна на третьем этаже безлунной ночью, когда улицу освещали только тусклые газовые фонари. И то, что он увидел, являлось порождением его собственной фантазии. Человеком, которого он действительно мог видеть выходившим из дома в тот вечер и чьи шаги на лестнице он мог перед этим слышать, был Фламинио Болаффи, а мальчиком, сопровождавшим его, был не Аристид Мортара, а сын Болаффи Эмилио. В самом деле, Болаффи, давая показания, упоминал о том, что еще раз заходил к Мортара в тот вечер вместе с сыном, чтобы узнать, что произошло за несколько часов после его визита в полицейский участок. Но, похоже, для того соседа все евреи были на одно лицо.

А как быть с тем явно обличительным свидетельством, что никто не отпирал дверь полицейскому, которого вызвал Болаффи после падения Розы? Обвинение утверждает, что это доказывает, будто вся семья занималась отмыванием кровавых пятен и выдумыванием алиби. Но ведь еще до прихода того офицера на место происшествия прибыл первый полицейский, которого подозвал прямо с улицы один из соседей. Он уже заходил в квартиру Мортары, причем его впустили без промедления. Там он подходил к окну, из которого выпрыгнула Роза, и не заметил ничего подозрительного. Если Мортара действительно заметали следы, зачем им было впускать первого полицейского, но не впускать второго? Все объяснялось просто, сказал адвокат: если поначалу на стук второго полицейского никто не отзывался, то это потому, что все люди, находившиеся в квартире, пребывали в расстроенных чувствах. Мать и дочери практически лежали в обмороке, а сам Момоло упал с кровати, и ему помогали снова в нее забраться, да и спальня, где все собрались, находится довольно далеко от входной двери.

Если же допустить, что преступление, если оно действительно было совершено (а это не так), совершил именно Момоло, то где вещественные доказательства? Их нет — есть одни только досужие домыслы. «Хотелось бы понять, какие именно доводы были сочтены достаточными для того, чтобы выдернуть из постели больного гражданина, страдающего от сильной боли, бросить его в тюрьму и продержать там несколько месяцев? — вопрошал адвокат Момоло. — В самом деле, раз мы имеем дело с евреем Мортарой, полагаю, здесь тем более важно обратиться к здравому смыслу».

Достаточно даже бегло вникнуть в дело, чтобы понять, что у Момоло не было никаких причин убивать Розу. «Любой хозяин, обнаружив, что его служанка обокрала прежнего работодателя, мог бы захотеть уволить ее — но уж никак не убить […] В противном случае мы имели бы дело с маньяком, а если уж вы решили, что Момоло — помешанный, тогда полиции следовало поместить его не в Мурате [тюрьму], а в Бонифацио [сумасшедший дом]».

И это заставляет перейти ко второму пункту обвинения, гласящему, что Момоло Мортара — склонный к насилию, вспыльчивый человек. «Те из нас, кто имеет честь знать семью Мортара, могут без труда засвидетельствовать: и Момоло, и его семью мучит сильнее всего даже не само его тюремное заточение и не весь этот судебный процесс, а то, что его обвиняют в недостатке любви к семье. Ведь он человек, испытывающий величайшую нежность и к жене, и к детям».

Далее адвокат обратился к причине широкой известности Момоло — и одновременно его несчастья.

В заключение защитник, обращаясь к судьям, призвал их подняться над распространенными предрассудками против евреев вообще и встать выше ненависти, направленной, в частности, против Момоло — человека, который, по мнению многих, навлек на церковь множество бед. Многострадального отца следует отпустить к семье, ведь его семья и так уже достаточно настрадалась. На этом защита исчерпала вопросы и аргументы.

30 июня 1871 года, изучив все свидетельства, медицинские заключения, изложения фактов и аргументов, поданные прокурором и двумя адвокатами, тройка судей Королевского апелляционного суда Флоренции огласила свое решение. Они отвергли доводы Манчини и сочли, «что рана на голове Тоньяцци была нанесена Момоло Мортарой в его квартире в результате внезапного припадка ярости и что затем Тоньяцци была выброшена из окна, дабы придать ее смерти видимость самоубийства». Судьи учли медицинское заключение, в котором отмечалось, что Момоло не мог бы вытолкнуть ее из окна без посторонней помощи, и сделали вывод, что «в этом варварском деянии ему кто-то помогал». На момент совершения преступления, постановили судьи, дома находились Момоло, его жена, их дочери-близнецы, его сын Эрколе, его друг Фламинио Болаффи и трое малолетних детей.

Однако тут судьи встали в тупик: «Хотя нет сомнений в том, что кто-то из вышеперечисленных людей помогал Момоло Мортаре выталкивать несчастную Тоньяцци из окна… у нас нет особенных оснований заключать, что пособниками злодеяния выступали именно одни, а не другие люди. Поэтому мы вынуждены применить здесь правило, которое гласит, что лучше снять обвинение, нежели возводить его одновременно на невиновного и виновного». Совершенно ясно, заключили судьи, что все они лгут, выгораживая мужа, жену, родителей, ребенка или друга. Однако убежденность в том, что они лгут, еще не значит, что позволительно признать их виновными в выталкивании Розы из окна.

В итоге судьи решили «ввиду недостатка доказательств прекратить дело против Фламинио Болаффи, Эрколе Мортары и Марианны Падовани Мортары». Момоло же они передали в суд высшей инстанции Тосканы — Суд присяжных, который отвечал за вынесение окончательных решений по всем делам об убийствах. Фламинио Болаффи, который к тому времени провел в заточении почти три месяца, выпустили из тюрьмы.

Пока судьба Момоло решалась, сам он оставался в тюрьме еще три с половиной месяца и состояние его здоровья неуклонно ухудшалось. Наконец, в среду 18 октября Аугусто Гроппи, председатель Суда присяжных, объявил заключительное заседание суда открытым. Пораженный болезнью Момоло сидел в специальном кресле, приготовленном для него, рядом со своим адвокатом. Заслушав предварительные доводы, коллегия трех судей выслушала 21 октября двух медицинских экспертов. Рассказывая о процессе, газеты сосредоточились на их свидетельстве, которое сводилось к тому, что смертельная рана на лбу Розы Тоньяцци не могла быть нанесена бритвенным ножом, найденным у нее в кармане. По их мнению, эта рана могла появиться либо от удара тупым орудием, либо при падении[391].

В пятницу 27 октября, вслед за оглашением заключительных доводов, судьи пришли к решению. Момоло Мортара был признан невиновным. Суд постановил освободить его из тюрьмы, где он провел почти семь месяцев. А через месяц он умер.

Пока отец Эдгардо сидел в тюрьме по обвинению в убийстве, а его мать обвиняли в том, что она помогала выталкивать окровавленную 23-летнюю женщину с четвертого этажа навстречу верной смерти, сам Эдгардо благополучно жил под вымышленным именем в монастыре регулярных каноников в Австрии. В следующем году он перебрался в другой монастырь — во французском Пуатье, где продолжил свои богословские занятия. Пий IX, теперь уже совсем дряхлый старец, не забыл своего названого сына. Папа регулярно писал епископу Пуатье, осведомляясь, как поживает Эдгардо, и выражая надежду, что вскоре его питомца посвятят в епископы. В 1873 году, получив особое разрешение (так как в 21 год он считался еще слишком молодым для священничества), Пио Эдгардо Мортара был рукоположен. По этому случаю папа прислал Эдгардо личное письмо, где выразил свою огромную радость и попросил молодого человека молиться за него. А еще, по словам Эдгардо, папа учредил пожизненный доверительный фонд в размере семи тысяч лир для его содержания[392].

Отец Мортара прославился своей ученостью: он проповедовал на шести языках, включая известный своей трудностью баскский, и читал еще на трех, в том числе на древнееврейском. Он посвятил свою жизнь распространению веры, неустанно пел хвалу Господу Иисусу Христу и разъезжал по всей Европе, направляясь туда, где в нем нуждались больше всего. Он был очень востребован как проповедник — не в последнюю очередь потому, что умел вдохновить слушателей, искусно вплетая в свои проповеди удивительную историю собственного детства. В его передаче эта история рассказывала о вере и надежде: о том, как Господь сделал своим орудием простую, неграмотную девушку-служанку, чтобы наделить маленького ребенка чудесной способностью воспринять божественную благодать, и таким образом вызволил его из еврейской семьи. Его родственники были хорошие люди, но как иудеи они стояли на неверном, далеком от Бога пути. И он бы все равно не спасся, если бы не смелые действия папы римского, праведного человека, который не убоялся жестоких угроз со стороны безбожников и сделал все для того, чтобы Эдгардо посвятил свою жизнь распространению спасительной силы слова Христова.

В 1878 году Марианна Мортара, в ту пору — вдова, чьи дети, уже все девятеро, стали взрослыми, услышала, что Эдгардо будет читать проповедь в Перпиньяне, городе на юго-западе Франции. Она поехала туда в сопровождении одного из друзей семьи. Прошло уже двадцать лет с тех пор, как она в последний раз видела сына. Это была щемящая встреча, ведь Эдгардо всегда испытывал сильную любовь к матери. Но, сколько он ни пытался обратить ее на стезю вечного блаженства и счастья, Марианна так и не согласилась войти в Дом катехуменов и принять христианство.

С того времени Эдгардо постоянно поддерживал связь с семьей и, по мере того как шли годы, старался встречаться с родней, когда оказывался в Италии. Но если мать примирилась с ним, то не все братья и сестры были настроены столь же благодушно.

В 1890 году, когда Марианна Мортара умерла, французские газеты сообщили волнующую новость о том, что на смертном одре сын все-таки уговорил ее принять крещение. Многие поверили, что после долгих лет упорства она не выдержала и поддалась на мольбы сына. Однако в своем письме в газету Le Temps, датированном 18 апреля 1890 года, отец Пио Эдгардо опроверг это сообщение: «Я всегда пылко желал, чтобы моя мать перешла в лоно католической веры, и много раз убеждал ее обратиться. Однако этого так и не произошло, и хотя я находился рядом с ней в дни ее предсмертной болезни, вместе с братьями и сестрами, она ни разу не выказала желания обратиться»[393].

В следующем году, вызвав в обществе большой интерес, а в некоторых кругах — даже ликование, отец Пио Эдгардо посетил родной город своей матери — Модену, чтобы произнести проповедь в церкви Сан-Карло. Благожелательная местная газета в следующих выражениях описала Эдгардо за месяц до его сорокалетия: «Это мужчина среднего роста, самой приятной наружности, с мягкими и учтивыми манерами, излучающий чисто христианскую доброту». Корреспондент сообщил, что успел пожать руку монаху как раз перед тем, как тот поднялся на кафедру: «Нас очень тронула его скромность, его простота, ведь ученость и имя этого человека славятся на весь мир».

Когда Эдгардо восходил на церковную кафедру, то поблизости сидели его сестра и несколько его братьев, а еще среди многочисленной публики, если верить газетным репортажам, присутствовало «немало евреев, желавших послушать прославленного оратора». Отец Пио Эдгардо рассказал о той радости, которую он ощутил, впервые вернувшись в Италию после двадцатилетнего отсутствия, и о своей благодарности Богу, позволившему ему снова увидеть любимую родину. Затем монах заговорил о чувствах, которые он испытал при виде Модены — родного города своей матери, о том, что его сердце начинает биться чаще при одной только мысли о матери, о том, что он ощущает, видя перед собой родную сестру и братьев.

Затем Эдгардо приступил к самой проповеди и начал рассуждать о том, какое это великое и удивительное приключение — быть католиком, потому что, будучи католиком, человек обладает истиной. Он сказал, что более всего мечтает о том, чтобы и другие люди познали эту истину, чтобы разделили с ним счастье, которое обрел он, впустив ее в свое сердце.

Журналист описал восторг толпы, услышавшей вдохновляющую проповедь монаха, и заключил свой рассказ так: «Мы были чрезвычайно рады выслушать его. Мы благословляли Господа, чье провидение, действуя неисповедимыми путями, позволило католическому миру обрести столь мощного защитника своей веры». Все выходили из церкви, убежденные, по словам корреспондента, в том, «что Господь, без сомнения, еще дарует ему великие победы и утешение и он увидит, как многие другие припадут к лону священнейшей религии, самым ученым и убежденным апологетом которой выступает отец Мортара»[394].

К тому времени ни кардинала Антонелли, ни папы Пия IX давно уже не было в живых. Государственный секретарь, чьи заслуги дипломатические враги церкви ценили гораздо выше, чем ее собственные кардиналы, умер в 1876 году. Рассказывали, что даже давний защитник Антонелли, папа, когда ему доложили о смерти государственного секретаря, ответил так: «И не будем о нем больше говорить!»[395]

А через два года, с промежутком примерно в месяц, скончались два главных противника в битве за объединение Италии — король Виктор Эммануил II и папа Пий IX. Вышло даже так, что одним из последних постановлений папы стало разрешение соборовать перед смертью монарха, которого он сам ранее отлучил от церкви. Тело короля, проститься с которым приходило по 50 тысяч человек в день, было выставлено в Квиринальском дворце, в течение трех столетий служившем официальной резиденцией римских пап, пока в 1870 году его не передали в собственность королевской семьи. Пышные похороны прошли в Пантеоне — древнеримском сооружении, которое теперь выполняло одновременно имперские и культовые функции, став церковью королевской семьи.

А в следующем месяце умер папа, и его тело целую неделю лежало в базилике Святого Петра, чтобы тысячи скорбящих христиан могли отдать ему последние почести. Во время погребальных церемоний гроб провезли в траурной процессии, которая выехала из Ватикана и двинулась по ближайшим городским улицам. Когда длинная вереница экипажей, священников в белых сутанах, кардиналов в алых мантиях, скорбных епископов и папских гвардейцев достигла моста над Тибром, их встретила бесчинная толпа демонстрантов-антиклерикалов, которые размахивали трехцветными знаменами, распевали патриотические песни и выкрикивали антипапские лозунги. Когда уже казалось, что они вот-вот вытащат гроб с телом папы из кареты и сбросят его в реку, подоспел отряд полиции и спас положение[396].

Эдгардо прожил еще много лет. К концу Первой мировой войны он перебрался в аббатство регулярных каноников Буэ в Бельгии. Хотя время от времени он посещал Италию (например, в 1919 году совершил ностальгическую поездку в Рим, в Дом катехуменов), он с большей охотой оставался в Буэ, где предавался созерцанию, ученым занятиям, молитвам и поклонению Деве Марии, к которой питал особую любовь[397]. Аббатство Буэ было известно своим святилищем Лурдской Божьей матери, которое уступало славой лишь святилищу в самом пиренейском городе, и Пио Эдгардо ощущал особую духовную связь с чудом, произошедшим в Лурде[398]. Пресвятая Дева пожелала явиться верующим в 1858 году, и таким образом оба чуда случились в один год: одно — во французском городе, а другое — в Италии, где Дева Мария явилась маленькому мальчику, только что оторванному от своего еврейского дома. И всего через несколько дней этот мальчик, еще недавно никому не известный шестой ребенок из скромной купеческой семьи, вознесся на невиданные высоты славы, удостоившись внимания папы римского, государственного секретаря, посланников, премьер-министра и даже — пусть ненадолго — императора.

11 марта 1940 года 88-летний монах скончался в бельгийском аббатстве, где прожил много лет. А через два месяца в Бельгию хлынули немецкие солдаты и начали охоту на людей, в чьих жилах текла еврейская кровь.

Почему же дело Мортары почти не привлекало внимания историков? Это был один из крайне важных эпизодов в истории объединения Италии, и все же со временем его практически предали забвению, хотя движению Рисорджименто посвящено огромное количество исторических работ.

Истории про еврейского мальчика, похищенного у семьи, и про папу римского, который, не испугавшись общественного возмущения и не поддавшись жесткому дипломатическому давлению, удержал его при себе, присущи все признаки мелодрамы, что очень точно уловили несколько драматургов XIX века, немедленно бросившись писать пьесы по мотивам этого сюжета. Для историка же дело Мортары связано множеством нитей с важными событиями эпохи, оно служит своего рода окном, откуда видны сразу многие течения и силы, действовавшие в тот переломный момент итальянской истории. Оно как нельзя лучше продемонстрировало то мировоззрение, которое стояло за политикой Святейшего престола, упорно цеплявшегося за мирскую власть, и его резкое столкновение с новой либеральной, светской идеологией, которая распространилась в XIX веке по всей Европе. Кроме того, в дело Мортары оказались втянуты многие из главных борцов за объединение страны, и это в значительной мере помогает понять образ мыслей таких важнейших исторических фигур, как папа Пий IX, государственный секретарь Джакомо Антонелли, граф Камилло Кавур и император Франции Наполеон III.

Как же тогда объяснить, что до сих пор опубликовано всего одно-единственное большое научное исследование на тему дела Мортары? Это книга, выпущенная в 1957 году американцем Бертрамом Корном, и она целиком посвящена американской реакции на это событие, причем автор явно не читал ни по-итальянски, ни по-французски. Поэтому неудивительно, что краткий обзор связанных с этим делом фактов, помещенный в первой главе книги Корна (то есть прежде чем автор обратится к основной теме исследования — событиям, происходившим в США), изобилует неточностями. К сожалению, если ученые за пределами Италии (в первую очередь, занятые еврейскими вопросами) и узнавали о деле Мортары, то именно из полного ошибок и в любом случае куцего пересказа Корна.

Самую объемную на сегодняшний день историческую работу, посвященную делу Мортары, проделала Джемма Волли. К столетию похищения мальчика она опубликовала ряд статей, которые внесли большой вклад в еврейскую историю, однако были напечатаны в таких изданиях, где их могли увидеть по большей части итальянские исследователи, специализирующиеся на еврейской тематике. В остальном же о деле Мортары историкам известно из беглых упоминаний в различных трудах XIX века по церковной истории: ни одна серьезная биография Пия IX или кардинала Антонелли не обходится без обсуждения этого дела, однако и в таких работах фокус и перспектива исследователей остаются по понятным причинам весьма суженными.

Когда я впервые узнал об этой истории, она показалась мне такой драматичной и так тесно связанной с важнейшими деятелями и событиями Рисорджименто, что я решил, что она наверняка широко известна образованным итальянцам. И поразился, когда обнаружил, что жестоко ошибся. Мало кто вообще слышал об этом. Даже многие современные историки Италии — по крайней мере, не специалисты по Рисорджименто — ничего не знали об этой истории. Однако всякий раз, когда я заговаривал на эту тему со специалистами по еврейской истории, будь то в США или Израиле, Канаде, Британии или Франции, они непременно знали во всех подробностях (пусть и не всегда верных) историю маленького еврейского мальчика, которого по приказу инквизитора увезли из дома. Даже люди, не видевшие большой разницы между Мадзини и Кавуром, знали все про Эдгардо и неграмотную служанку-католичку, якобы крестившую его.

Иными словами, история Мортары выпала из основного потока итальянской истории и угодила в гетто еврейской истории. Она сделалась предметом интереса исключительно для евреев. И если там она обрела особенное звучание, то это оттого, что дело Мортары не просто служило очередным ярким примером притеснений, какие еврейский народ терпел от христианской церкви, а само по себе стало важной главой в современной еврейской истории. Наиболее примечательным в этом деле стало не само насильственное крещение и не изъятие еврейского ребенка из семьи, а то, что после долгой череды столетий, на протяжении которых подобные события происходили регулярно, внешний мир наконец обратил на это внимание, наконец выразил протест. Но, что важнее всего, дело Мортары ознаменовало поворотный момент: оно помогло евреям всего мира сплотиться и создать национальные и международные еврейские организации самообороны и в Европе, и в США.

Почему же итальянские историки уделяли так мало внимания делу Мортары? Здесь, будучи иностранцем, американцем, я ступаю на зыбкую почву, но позвольте мне пойти дальше напролом, пусть это и безрассудно. Историография борьбы между силами Рисорджименто и папской властью распадается на два обширных потока. Один представлен трудами историков, изучающих собственно Рисорджименто, а второй — работами историков церкви. Излишне говорить, что обе традиции значительно обогатили итальянскую историю, однако обоим течениям свойственна определенная ограниченность. Один из главных минусов, на мой взгляд, состоит в том, что историю церкви традиционно считают вотчиной исследователей, тесно связанных с самой церковью, а им, как правило, присущ взгляд на историю Италии с позиций церкви. Здесь я сразу же добавлю, что сходная проблема просматривается с историей еврейского народа — и в Италии, и вообще в мире, — потому что пишут и изучают ее прежде всего сами евреи, а потому она часто приобретает несколько местнический характер. Для историков церкви дело Мортары по-своему важно, и такие исследователи, как Джакомо Мартина и Роже Обер, во многом обогатили наши познания о нем, однако их занимал в первую очередь вопрос о негативном воздействии этой истории на церковь. А вот историки Рисорджименто по большей части и вовсе обошли il caso Mortara вниманием. Например, в наиболее важных биографиях Кавура о нем не говорится вообще — даже вскользь. Неужели считается, будто эта история касается только евреев, а потому она неинтересна историкам, которые занимаются более общими проблемами того периода? На этот вопрос ответить не так-то легко.

Правда и то, что для тех двух сообществ, которые сильнее всего затронула история Мортары, то есть для итальянской церкви и для итальянских евреев, воспоминания о ней не только болезненны — в силу весьма разных причин, — но и постыдны. Если эта история была скрыта от общественного внимания, то это, возможно, произошло оттого, что ни католики, ни евреи в Италии не стремились открыто говорить о ней. Католиков она смущала по целому ряду причин. Ведь дело Мортары зиждилось на религиозном догмате, который занимал, безусловно, центральное место в церковной доктрине вплоть до недавних времен, однако сегодня считается предосудительным: это догмат, выставлявший евреев подлыми убийцами Христа и позволявший применять физическую силу, чтобы отнимать у родителей-евреев детей. Кроме того, напоминая о том, что до недавних времен церковь отвергала идею веротерпимости и, более того, продолжала насаждать инквизицию, дело Мортары лишний раз напоминает о том, что переход церкви от средневекового фундаментализма к ее современному состоянию произошел лишь в ХХ веке. Поэтому неудивительно, что сегодня люди, впервые услышав о деле Мортары, чаще всего реагируют так: «Вы хотите сказать, что в 1858 году еще была инквизиция? А я-то думал, что инквизиция существовала сотни лет назад!»

Да и в целом обращение церкви с евреями — отнюдь не самая любимая тема церковных историков. Она поднимает слишком много неприятных вопросов, особенно после Холокоста: кто положил начало европейской традиции, которая требовала от евреев носить на одежде цветные опознавательные знаки? Кто веками твердил, что общение между евреями и христианами пятнает христиан и за такие связи следует карать? Гораздо легче делать вид, будто расистские законы, появившиеся в Италии в 1938 году, не имели ни малейшего отношения к церкви, да и вообще к Италии, а просто были занесены туда извне и во всем виноваты иностранцы.

А итальянским евреям неловко говорить о деле Мортары потому, что воспоминания о нем вызывают не столько боль, сколько смущение. Битва, разыгравшаяся между евреями и церковью, приняла форму борьбы за душу шестилетнего мальчика. Для евреев заявление церкви о том, что Эдгардо нельзя оставаться с родителями-иудеями, потому что таинство крещения уже преобразило его сверхъестественным образом, было вдвойне оскорбительно. Оно не только лишний раз демонстрировало, что евреи бессильны против политической власти церкви, но и подкрепляло особые притязания католиков на обладание религиозной истиной, на их привилегированные отношения со Всевышним, одновременно отметая иудаизм как ошибочное, если не вредное, вероучение. Когда церковь принялась публиковать репортажи о том, что Эдгардо обнаруживает явные признаки своего сверхъестественного преображения, то попытки понять, во что же, собственно, верит мальчик и действительно ли он предпочитает оставаться в лоне церкви, а не возвращаться к религии своих предков — иудаизму, сделались своего рода публичным испытанием сравнительных достоинств двух религий. И евреи в этом испытании проиграли.

Разумеется, итальянские евреи хорошо понимали, что на маленького мальчика оказывается психологическое давление, и без труда находили вполне земное объяснение тому решению, которое он в итоге принял: оставить семью, отказаться от иудаизма и остаться христианином, но от этого случившееся с ним превращение не становилось хоть сколько-нибудь более приемлемым. Он просто примкнул к длинной (и в глазах евреев отвратительной) череде таких же выкрестов и посвятил свою жизнь попыткам обратить в христианство собственных родственников да и других евреев, где бы они ни жили. А потому фигура Эдгардо стала вызывать ужас: его как будто подменили, и он стал перебежчиком. Мальчик, о котором когда-то писали со страстным сочувствием, которого жалели все евреи, вырос и превратился во всеми презираемого, поносимого человека. Его не могли считать счастливым, не могли даже считать вполне нормальным, потому что, будь он счастливым и нормальным, это бросало бы тень на религию евреев. Лучше всего о нем было не вспоминать вообще.

Я сам заинтересовался этой историей по целому ряду личных и профессиональных причин. Я не историк Рисорджименто, не церковный историк, я не специалист по еврейской истории. Я занимался социальной антропологией и интересовался вопросами истории, и до сих пор мои работы по итальянской истории затрагивали прежде всего социальную историю: я пытался показать, как жили в прошлом народные массы, главным образом простые неграмотные люди, и как их жизнь преобразилась в XIX веке. Люди, чьи жизни я изучал, — испольщики и поденщики, незамужние матери и подкидыши, как правило, не попадали в фокус внимания летописцев своего времени, да и сегодняшним историкам они малоинтересны. Короче говоря, я никогда не изучал жизни знаменитых людей, никогда не исследовал государственные или дипломатические дела. В своих работах я скорее придерживался такого подхода, для которого характерен скептицизм по отношению к принципам историков прошлого, уделявших чрезмерное внимание жизни высших слоев общества, махинациям политических вождей и ведению войн.

Как же получилось, что я обратился к повествовательно-историческому жанру и рассказал историю, в которой действует несколько важнейших персонажей тогдашней Европы, разворачивается битва за национальное объединение и драма папы римского, окруженного врагами? С профессиональной точки зрения я всегда восхищался историками, которым удавалось, соединив исследовательские навыки и литературный дар, живо воссоздать какое-то конкретное историческое событие. Они сосредоточивались на жизни «обычных» людей и рассказывали захватывающие истории, в которых жизнь прошлых эпох представала в новом свете. Одним из лучших образцов этого жанра является «Возвращение Мартена Герра» Натали Дэвис. Эта книга повествует о простых французских крестьянах XVI века, которые неожиданно оказались втянуты в драматичную историю матримониального жульничества и привлекли к себе внимание уголовных судов, благодаря чему их жизнь стала достоянием охочих до новостей читателей памфлетов, излагавших этот драматический сюжет.

Дело Мортары во многих отношениях значительно отличается от истории Мартена Герра, потому что в нем участвовали важные исторические деятели — от папы до императора — и оно повлияло на события гораздо более важные. Но, как и в случае из французской истории, здесь в центре внимания оказалась дотоле безвестная семья, невольно втянутая в драму, а затем и в судебный процесс, благодаря чему у нас появилась возможность мельком взглянуть на жизнь тех слоев населения, которые редко попадают в поле зрения историков. Приступив к поиску материалов для этой книги, я поразился тому, насколько много можно узнать о повседневной жизни людей прошлых эпох, просто изучая судебные и нотариальные записи, подобные тем, что использованы здесь. Такие подробные сведения просто неоткуда раздобыть, если ограничиваться традиционными источниками, наиболее тесно связанными с новой социальной историей: церковно-приходскими книгами, записями о крещении, земельными кадастрами и так далее. В прошлом я потратил немало времени на изучение подобных — сугубо демографических — записей, пытаясь лучше понять жизнь неграмотных молодых женщин, работавших в Италии домашней прислугой, но из них мне не удалось получить столь содержательных сведений об отношениях между служанками и их хозяевами или между самими служанками, как из документов, связанных с делом Мортары.

А теперь осталось признаться еще кое в чем. Сильнее всего к истории Мортары меня влекли даже не профессиональные интересы, а некие движущие силы, имеющие отношение к моей собственной семье. Италию я полюбил еще в раннем детстве, когда слушал рассказы отца, воевавшего во Второй мировой. Армейский капеллан Моррис Керцер высадился на береговом плацдарме в Анцио в начале 1944 года, когда союзные войска, десантировавшись в Италии, начали операцию против нацистских оккупантов. В апреле он провел пасхальный седер в Анцио для еврейских подразделений. А через несколько недель он совершал погребальные обряды на ближайшем кладбище, где пришлось похоронить больше сотни солдат-евреев.

4 июня, в воскресенье, Керцер вошел в освобожденный от фашистов Рим. А вечером следующей пятницы, 9 июня, он провел вместе с главным римским раввином Исраэлем Дзолли первую субботнюю службу в одной из важнейших синагог освобожденной Европы. В главную синагогу Рима, откуда открывается вид на Тибр, стеклась четырехтысячная толпа. (Само это историческое богослужение во многом предвосхитило мой интерес к делу Мортары в будущем.) Перед самым началом службы какой-то американский солдат, пробившись вперед через толпу, подошел к моему отцу и рассказал ему, что он сам — еврей родом из Рима, а десять лет тому назад уехал в Соединенные Штаты. С тех пор он не видел своих родителей. Он даже не знал, что с ними — живы ли они, или их угнали в концлагеря. Солдат умолял капеллана помочь ему: вдруг они стоят сейчас в этой огромной толпе? Служба уже началась, и мой отец попросил солдата встать рядом с ним, чтобы его родители, если они еще живы, могли увидеть его. И вдруг толпу пронзил крик радости и узнавания, и к молодому человеку подбежала женщина. Так мать и сын встретились после долгой разлуки прямо перед Ковчегом Торы.

А всего через полгода, когда некоторые северные области Италии все еще оставались под нацистской оккупацией, престарелый рабби Дзолли (встрявший в ожесточенные споры с руководством римской синагоги) ошеломил евреев всего мира известием о своем обращении в римскую католическую веру. Итальянские евреи пришли в неописуемое замешательство, а лидеры еврейских общин со всего света принялись всячески очернять этого человека, поносить его прошлую жизнь и даже подвергать сомнению здравость его рассудка. Мой отец, который бывал дома у рабби Дзолли и успел его немного узнать, писал тогда в его защиту.

Спустя полвека после того, как мой отец помогал главному раввину отправлять ту радостную и волнующую службу в Tempio Israelitico, римской синагоге, я сидел примерно там же, в читальном зале, примыкающем к кабинету главного раввина, и внимательно изучал переписку 1858 года между секретарем римской еврейской общины и Момоло Мортарой, безутешным отцом мальчика, которого насильно разлучили и с отцом, и с родной религией.

Я посвящаю эту книгу памяти моего отца, который получил известие о кончине собственного отца, Дэвида Керцера, в честь которого назвали меня, находясь в Неаполе в ожидании триумфального въезда в Рим. А еще я посвящаю эту книгу его внучке, моей дочери Молли, которая разделяет с отцом не только любовь к Италии, но и живой интерес к il caso Mortara. Я лишь сожалею, что мой отец не дожил до того времени, когда он мог бы прочесть дипломную работу внучки или эту книгу, написанную его сыном. Обе эти работы в некотором смысле дань его памяти.

Первым, кто привлек мое внимание к делу Мортары несколько лет назад, был Стивен Хьюз. С тех пор как он рассказал мне о мальчике, которого забрали из родного дома в Болонье по приказу инквизитора, эта история меня не отпускала. Меня завораживала и заключенная в ней личная драма, и то, что в ней отразилась битва между старым и новым порядком на заре современной эпохи. Несколько лет, приезжая в Италию с другими целями, я заодно пользовался случаем собрать кое-какие сведения об этом деле из разных архивов и библиотек. Но только в 1995–1996 годах я наконец смог полностью посвятить свое время работе над этой темой благодаря гранту от Национального фонда по развитию гуманитарных наук (да живет он и здравствует еще много лет!), при дополнительной поддержке от Брауновского университета и профессорской кафедры Пола Дьюпи там же. Ранее поддержку мне оказал Боудин-колледж, предоставив профессуру имени Уильяма Р. Кеннана. В течение целого года, который я провел в Италии, мне оказывал гостеприимство Фонд Карло Каттанео в Болонье — великолепная группа исследователей и сотрудников, которые не только вдохновляли своим обществом, но и очень помогли мне в изысканиях. Отдельных слов благодарности заслуживает Роберт Карточчи, руководитель исследовательской группы в Фонде Каттанео, — за создание чрезвычайно благоприятной обстановки, в которой мне удалось довести свой замысел до завершения.

Множество коллег в Италии помогали мне продраться сквозь дебри итальянской и церковной истории, а также архивов и библиотек. В частности, мне хочется поблагодарить моих добрых друзей Мауро Пеше, Пьера Чезаре Бори и Артуро Паризи, а также Маргериту Пелайю, Гади Луццато Вогеру и Паоло Бернардини. А еще я благодарен Нэнси Грин за помощь, которую она оказала мне в Париже.

В исследовательской работе мне помогал целый ряд людей. В Болонье мы тесно сотрудничали с Аданеллой Бьянкини, разыскивая материалы в библиотеках и в архиве. Еще я хочу поблагодарить Амитая Тувала, Арнальдо Феррони, Мирьям Беллекку, Дженнифер Фрей и Кейти Гримальди за их помощь в США, а Каролину Каппуччи — за помощь в Модене.

Когда замысел этой работы только рождался, мы с Мауро Пеше говорили о совместной работе над книгой, а впоследствии Мауро выступил научным руководителем двух дипломных работ, посвященных реакции прессы на дело Мортары и написанных Флорианой Нальди и Грацией Паризи. Я хочу поблагодарить и Флориану, и Грацию за то, что они поделились со мной собранными материалами на эту тему, и отдельное спасибо Грации за то, что она любезно помогала мне в государственных архивах города Реджо.

Среди множества библиотекарей и архивистов, помогавших мне в изысканиях, я хотел бы поблагодарить Отелло Санджорджи и Миртиде Гавелли из библиотеки Музея Рисорджименто в Болонье, Эльвиру Грантальяно из Государственного архива Рима, Марио Фанти из Архиепископского архива Болоньи, Симону Фоа из Исторического архива еврейской общины Рима, Луиджи Фьорани из Ватиканской апостольской библиотеки и Доменико Роччоло из архива Римского викариата. Спасибо и дону Витторио Гардини из болонского прихода Сан-Грегорио, который любезно помог мне в работе с церковноприходскими книгами.

Особых слов благодарности заслуживает Луизелла Мортара Оттоленги, директор Современного центра еврейской документации в Милане, чья глубокая осведомленность о деле Мортары объясняется, ко всему прочему, особыми родственными узами: ее муж приходится Эдгардо Мортаре внучатым племянником. А еще я говорю спасибо Франке Романо за всю ее помощь.

За замечания, сделанные к более раннему варианту этой книги, я хочу выразить благодарность Бернардо Бернардини, Роберту Дане, Памеле Гаучер, Стиву Хьюзу, Массимо Марколину, Луизелле Мортаре Оттоленги, Тому Роу, Аарону Сайдману, Дэниелу Уэйтену, а также Паоло Дзанинони из «Риццоли», редактору итальянского издания настоящей книги. Я очень благодарен прекрасному литературному агенту Теду Чичаку и за его труд, и за заразительную увлеченность этим проектом. Еще я благодарю Тома Данна, который помогал мне сориентироваться в мире коммерческих публикаций, Кэрол Браун Джейнуэй, моего издателя в «Кнопфе», чей острый глаз и проницательность в литературных суждениях помогли придать нужную форму этой книге, и сотрудников «Кнопфа» Стефани Ковен и Мелвина Розенталя за их работу.

Я посвящаю эту книгу отчасти моей дочери Молли, которая долгое время разделяла мою одержимость историей Мортары. Еще старшеклассницей она переписала несколько сотен рукописных страниц протокола суда над Фелетти, что даже для профессионального исследователя было бы далеко не пустяковой работой. Затем она утерла мне нос, написав и защитив в Брауновском университете диплом с отличием, посвященный делу Мортары. Я очень горжусь и Молли, и моим сыном Сетом.

Archivio dell’Archiginnasio di Bologna (AdAB).

Costituzioni, Ordini, et Leggi della Casa dei Catecumeni di Bologna, Riformati l’Anno MDXCIII, Bologna, 1641 (COL).

Miscellanea B. 1894. «Editto Sopra gli Ebrei», различные варианты XVII и XVIII веков.

Giuseppe Manzi Nascentori. Cronaca bolognese, anno quarto (1858), anno sesto (1860), рукопись.

B. 3849. mss. n. 11. Сатирическое стихотворение, рукопись, без указания автора.

Archivio Arcivescovile di Bologna (AAB).

Segreteria Arcivescovile, Atti comuni, b. 145, 150, 151, 152 (AC).

Miscellanee Vecchie (MV).

Notificazioni, 1858–1860 (N).

Archivio Cardinale Michele Viale Prelà. Biblioteca del Museo del Risorgimento di Milano.

Archivio Casa Cat. Catecumini Neofiti. Размещается в Archivio del Vicariato di Roma (ACC).

#184. Liber III. Baptizatorium Neophytorum. Ven. Domus Catechumenorum de Urbe, 1827–1887. Разное.

Archivio del Museo del Risorgimento di Bologna (AMRB).

Archivio della Parrocchia di San Gregorio di Bologna (ASG).

Stato d’anime, 1847–1860 (каждый год) (SA).

Archivio di San Domenico di Bologna (ASDB).

Archivio Segreto Vaticano (ASV).

Fondo Pio IX, oggetti vari, n. 1433, «Mortara Edgardo» (Pio IX).

Segretario di Stato, anno 1864, rubric 66 (Ebrei) (SS), fasc. 1, 2, 3.

Archivio di Stato di Bologna (ASB).

Corporazioni religiose soppresse nel periodo postunitario, Misc. Serie prima 44, 383 (San Domenico) (CR).

Tribunale Civile e Criminale di Prima Istanza in Bologna.

Causa di separazione violenta del fanciullo Edgardo Mortara… contro Feletti Frate Pier Gaetano, 1860 (FV).

Archivio di Stato di Firenze (ASF).

Tribunale Civile e Correzionale di Firenze.

Assise 45, Procedimento penale contro Mortara Momolo, Bolaffi Flaminio, Mortara Ercole, Mortara Marianna, imputati di omicidio in danno di Tognazzi Rosa… il 3 aprile 1871 (MM).

Archivio di Stato di Modena.

Arch. Materie — Ebrei.

Archivio di Stato di Reggio Emilia (ASRE).

Fondo Bassani (FB).

Università Israelitica di Reggio Emilia, Archivio Nuovo (AN).

Archivio di Stato di Roma.

Misc. Carte Politiche e Riservate, b. 129.

Archivio Storico della Comunità Israelitica di Roma (ASCIR).

Battesimi forzati, Caso Mortara 1858 (BF).

Biblioteca Apostolica Vaticana, biblioteca Vali Ferraioli IV (BAV).

Biblioteca Estense (Modena), archivio.

Albo alla memoria dell’augusta presenza di Nostro Signore Pio IX in Bologna l’estato dell’anno 1857. 1858. Bologna: Tip. Gobernativa della Volpe e del Sassi.

Allegra, Luciano. 1990. «L’Ospizio dei catecumeni di Torino». Bollettino storico-bibliografico subalpino (Torino) 88: 2: 513–573.

Anonymous. 1859. Roma e l’opinione pubblica d’Europa nel fatto Mortara. Torino: Unione Tipografico-Editrice.

Anonymous. 1860. Edgar Mortara, dédié aux pères et aux mères de toutes les nations et de toutes les religions. Paris: E. Dentu.

Assezat, Jules. 1858. Affaire Mortara: Le droit du père. Paris: E. Dentu.

Aubert, Roger. 1961. «Antonelli, Giacomo». Dizionario biografico degli italiani 3: 484–493.

Aubert, Roger. 1990. Il Pontificato di Pio IX (1846–1878), перевод на ит. Giacomo Martina. Storia della Chiesa, XX/1 and 2. 4-е изд. Torino: San Paolo.

Badini, Gino. 1993. «L’archivio Bassani dell’Università Israelitica». Ricerche storiche (Reggio Emilia) 27: 73: 27–80.

Balletti, Andrea. 1930. Gli ebrei e gli Estensi. Reggio Emilia: Anonima Poligrafica Emiliana.

Bareille, G. 1905. «Catécuménat». Dictionnaire de Théologie Catholique 2: 2: 1968–1987. Paris: Letouzey et Ané.

Battistella, Antonio. 1905. Il S. Officio e la riforma religiosa in Bologna. Bologna: Zanichelli.

Belletrini, Serena. 1966. La comunità ebraica di Modena nell’età moderna. Tesi di laurea, 1965–1966, Facoltà di Magistero, Università di Bologna. Relatore: Paolo Prodi.

Berliner, Abraham. 1992 (оригинал на немецком, 1893). Storia degli ebrei di Roma, перевод Aldo Audisio. Milano: Rusconi.

Bermant, Chaim. 1971. The Cousinhood: The Anglo-Jewish Gentry. London: Eyre & Spottiswoode.

Berni degli Antonj, Vincenzo. 1827. Osservazioni al voto consultivo del Signor Avvocato Giovanni Vicini. Bologna: Nobili.

Berselli, Aldo. 1954. «Le relazioni fra i cattolici francesi ed i cattolici conservatori bolognesi dal 1858 al 1866». Rassegna storica del Risorgimento 41: 269–281.

Berselli, Aldo. 1960. «Movimenti politici a Bologna dal 1815 al 1859». Bollettino del Museo del Risorgimento 5: 201–254.

Biondi, Albano. 1993. «Inquisizione ed ebrei a Modena nel Seicento». В: Euride Fregni and Mauro Perani, eds., Vita e cultura ebraica nello stato estense. Nonantola: Edizioni Fattoadarte.

Biondi, Albano. 1994. «Gli ebrei e l’Inquisizione negli stati estensi». В: Michele Luzzati, ed., L’Inquisizione e gli ebrei in Italia. Roma: Laterza.

Blakiston, Noel. 1962. The Roman Question: Extracts from the Despatches of Odo Russell from Rome, 1858–1870. London: Chapman & Hall.

Blumenkrantz, Bernhard. 1972. Histoire des Juifs en France. Toulouse: Privat.

Blustein, Giacomo. 1921. Storia degli ebrei in Roma dal 140 av. Cr. fino ad oggi. Roma: Casa Libraria Editrice Italiana P. Maglione & C. Strini.

Bosi, Giuseppe. 1858. Archivio di rimembranze felsinee, vol. 3. Bologna: Tip. Chierici di S. Domenico.

Bottrigari, Enrico. 1960–1962. Cronaca di Bologna, в 4 томах под ред. Aldo Berselli. Bologna: Zanichelli.

Braive, G. 1965. «Un choc psycologique avant la guerre d’Italie: L’affaire Mortara. Les repercussions en Bélgique (juillet — décembre 1858)». Risorgimento 8: 48–82.

Bury, John B. 1930. History of the Papacy in the Nineteenth Century. London: Macmillan (republ. 1964, New York: Schocken).

Cadorna, Raffaele. 1889. La liberazione di Roma nell’anno 1870 e il plebiscito. Torino: L. Roux.

Camaiani, P. G. 1976. «Castighi di Dio e trionfo della Chiesa: Mentalità e polemiche dei cattolici temporalisti nell’età di Pio IX». Rivista storica Italiana 88: 708–744.

Canepa, Andrew M. 1977. «L’attegiamento degli ebrei italiani davanti alla loro seconda emancipazione: Premesse e analisi». Rassegna mensile di Israel 43: 419–436.

Canepa, Andrew M. 1986. «Emancipation and Jewish Response in Mid-Nineteenth-Century Italy». European History Quarterly n. 16: 403–439.

Canosa, Romano. 1986–1990. Storia dell’Inquisizione in Italia dalla metà del Cinquecento alla fine del Settecento, в 5 томах. Roma: Sapere 2000.

Caravale, Mario, and Alberto Caracciolo, eds. 1978. Lo stato pontificio da Martino V a Pio IX. Storia d’Italia, vol. XIV. Torino: UTET.

Casoni, Giambattista. 1908. Cinquant’anni di giornalismo 1846–1900. Ricordi personali, в 2 томах. Bologna: Ed. Matteuzzi.

Castelar, Emilio. 1873. Ricordi d’Italia, перевод с испанского Pietro Fanfani. Firenze: Tip. della Gazzetta d’Italia.

Castelvecchio, Riccardo. 1861. La famiglia ebrea. Dramma in Quattro atti ed un prologo. Milano: Tip. di f. Sanvito succ. a Borroni e Scotti.

Cattaneo, Carlo. 1836. Ricerche economiche sulle interdizioni imposte dalla legge civile agli Israeliti. Milano: Preso l’Editore.

Cavour, Camillo. 1926. Il carteggio Cavour-Nigra dal 1858 al 1861, vol. 1. Bologna: Zanichelli.

Cavour, Camillo. 1954. La liberazione del Mezzogiorno e la formazione del regno d’Italia. Carteggi di Camillo Cavour, vol. 4. Bologna: Zanichelli.

Ceccarelli, Fernando. 1949. «1870 — La riconsegna del giovinetto Coen alla famiglia». L’urbe 12: 5: 15–20.

Clara, Giovanni Battista. 1863. Memorie per la storia de’ nostri tempi, vol. 1. Torino: Unione Tipografico-Editrice.

Colitta, Carlo. 1980. Il Palazzo comunale detto d’Accursio. Bologna: Officina Grafica Bolognese.

Colocci, Adriano. 1909. Griscelli e le sue memorie. Roma: Loescher.

Comandini, Alfredo. 1907–1918 (repr. 1956). L’Italia nei cento anni del secolo XIX (1801–1900), vol. 1850–1869. Milano: Antonio Vallardi.

Coppa, Frank J. 1974. «Cardinal Antonelli, the Papal States, and the Counter-Risorgimento». A Journal of Church and State 16: 453–471.

Coppa, Frank J. 1979. Pope Pius IX: Crusader in a Secular Age. Boston: Twayne.

Coppa, Frank J. 1990. Cardinal Giacomo Antonelli and Papal Politics in European Affairs. Albany: State University of New York Press.

Corti, Egon Caesar. 1928. The Reign of the House of Rothschild, перевод на англ. Brian and Beatrix Lumm. New York: Cosmopolitan.

Cowles, Virginia. 1973. The Rothschilds: A Family of Fortune. New York: Knopf.

Dallolio, Alberto. 1933. «Bologna nel 1859». В: Bologna nella storia d’Italia. Bologna: Zanichelli.

Dall’Olio, Guido. 1993. «I rapporti tra la Congregazione del Sant’Ufficio e gli inquisitori locali nei carteggi bolognesi (1573–1594)». Rivista storica italiana 105: 1: 246–286.

D’Amato, Alfonso (o. p.). 1988. I domenicani a Bologna, vol. 2: 1600–1987. Bologna: Edizioni Studio Domenicano.

Davidson, Nicolas. 1987. «The Inquisition and the Italian Jews». В: Stephen Haliczer, ed., Inquisition and Society in Early Modern Europe. Totowa, N. J.: Barnes & Noble.

Davis, Israel. 1901. «Moses Montefiore». Jewish Encyclopedia 8: 669–670. New York: Ktav.

Day, Arthur Francis. 1929. The Mortara Case. London: The Month.

D’Azelio, Massimo. 1848. Dell’emancipazione civile degl’Israeliti. Firenze: Le Monnier.

De Cesare, Raffaele. 1975 (orig., 1906). Roma e lo stato del papa: Dal ritorno di Pio IX al XX settembre (1850/1870). Roma: Newton Compton.

Delacouture, [l’abbè]. 1858. Le droit canon et le droit naturel dans l’affaire Mortara. Paris: E. Dentu.

Del Col, Andrea, e Giovanna Paolin, eds. 1991. L’Inquisizione romana in Italia nell’età moderna. Roma: Ministero per i beni culturali.

Della Peruta, Franco. 1983. «Le ‘interdizioni’ israelitichi e l’emancipazione degli ebrei nel Risorgimento», Società e storia 6: 77–107.

Del Monte, Anna. 1989. Ratto del Signora Anna del Monte, trattenuta a’Catecumini tredici giorni dalli 6 fino alli 19 maggio anno 1749, ed. Giuseppe Sermonetta. Roma: Carucci.

Di Porto, Bruno. 1971. «Gli ebrei di Roma dai papi all’Italia». В: Toaff et al., eds., 1870: La breccia del ghetto. Evoluzione degli ebrei di Roma. Roma: Barulli.

Dubbi critico-teologici sul battesimo che si pretende conferito in Padova alla Signora Regina Bianchini nata Salomoni ebrea nell’età fanciullesca di anni Quattro non compiti da un’altra fanciulla di anni sette non compitti. Aggiuntavi sul fine la Decisione della Congregazione del S. Uffizio. 1786. Bologna. Автор не указан.

Dufault, André. 1869. La vie anecdotique de Pie IX. Paris: Victor Sarlit.

Fair Play. 1858. «The Alleged ‘Mortara’ Kidnapping Case in Bologna, Italy». New York (29 ноября; 8-страничная брошюра).

Falconi, Carlo. 1983. Il cardinal Antonelli. Milano: Mondadori.

Fanti, Mario. 1960. «Una missione del clero bolognese presso Cavour, 1860». В: Strenna storica bolognese, n. 10, pp. 17–40. Bologna: Tipografia Vighi e Rizzoli.

Fantini, Rodolfo. 1958. «Il clero bolognese nella crisi del 1859–1860». Bollettino del Museo del Risorgimento di Bologna 3: 109–161.

Fantini, Rodolfo. 1960. «Sacerdoti bolognesi liberali dal 1848 all’unità nazionale». Bollettino del Museo del Risorgimento di Bologna 5: 451–484.

Fantini, Rodolfo. 1968. «Il clero bolognese nel decennio 1859–1869». В: Rodolfo Fantini et al., eds., Clero e partiti a Bologna dopo l’unità. Bologna: Istituto per la Storia del Risorgimento Italiano.

Fantini, Rodolfo. 1973. «Un arcivescovo bolognese nelle ultime vicende dello stato pontificio: il Card. Michele Viale Prelà». Pio IX 2: 210–244.

Fantoni, Francesco. 1861. Della vita del Cardinale Viale Prelà. Bologna: Tip. di S. Maria Maggiore.

Farini, Luigi Carlo. 1850–1853. Lo stato romano dall’anno 1815 all’anno 1850. Torino: Tip. Ferrero e Franco.

Fatti (I) della nouva Roma contro la salma di Pio IX. 1885. Ratisbona. [Biblioteca Apostolica vaticana, R. G. Storia IV 10775.]

Fioni, Alessandra. 1992. «L’Inquisizione a Bologna. Sortilegi e superstizioni popolari nei secoli XVII–XVIII». Il Carrobbio 18: 141–150.

Foa, Anna. «Il gioco del proselitismo: Politica delle conversion e controllo della violenza nella Roma nel Cinquecento». В: Michele Luzzati, Michele Olivari, ed Alessandra Veronese, eds., Ebrei e Cristiani nell’Italia medievale e moderna. Roma: Carucci.

Forti, Giacomo. 1844. «Lettera di un ebreo convertito». Annali delle scienze religiose 18, fasc. 53, pp. 345–354.

Franklin, Myrtle, with Michael Bor. 1984. Sir Moses Montefiore, 1784–1885. London: Anthony Blond.

Fubini, Guido. 1974. La condizione giuridica dell’ebraismo italiano. Dal periodo napoleonico alla repubblica. Firenze: La Nuova Italia.

Gabriele, Mariano, ed. 1962. Il carteggio Antonelli-Sacconi (1858–1860), vol. 1. Roma: Istituto per la Storia del Risorgimento Italiano.

Garibaldi, Giuseppe. 1982. I mille. Bologna: Capelli.

Geertz, Clifford. 1977. «Centers, Kings, and Charisma». В: J. B. Davis and T. N. Clark, eds., Culture and Its Creators. Chicago: University of Chicago Press.

Gennarelli, Achille. 1860. Il governo pontificio e lo stato romano, documenti preceduti da una esposizione storica. Parte I. Prato: Tipografia F. Alberghetti.

Giansante, Massimo. 1987. «L’Inquisizione domenicana a Bologna fra XII e XVI secolo». Il Carrobbio 13: 219–229.

Graetz, Michael. 1989. Les Juifs en France au XIXe siècle. Paris: Seuil.

Gramsci, Antonio. 1975. Quaderni del carcere, vol. 3, ed. Valentino Gerratana. Torino: Einaudi.

Haliczer, Stephen, ed. 1987. Inquisition and Society in Early Modern Europe. Totowa, N. J.: Barnes & Noble.

Hasler, August. 1993. How the Pope Became Infallible, перевод Peter Heinegg. Garden City, N. Y.: Doubleday.

Henningsen, Gustav, and John Tedeschi, eds. 1986. The Inquisition in Early Modern Europe. DeKalb: Northern Illinos University Press.

Holmes, Jan Derek. 1978. The Triumph of the Holy See. A Short History of the Papacy in the Nineteenth Century. London: Burns & Oates.

Hughes, Steven C. 1994. Crime, Disorder and the Risorgimento: The Politics of Policing in Bologna. Cambridge: Cambridge University Press.

Ioly Zorattini, Pier Cesare. 1980. Processi del S. Uffizio di Venezia contro ebrei e giudaizzanti, в 5 томах. Firenze: Olschki.

J. A. [Griscelli, Giacomo]. 1861. La vérité sur les hommes et les choses du royaume d’Italie. Révélations par J. A., ancien agent secret du comte de Cavour. Bruxelles: Imprimerie de la Revue belge et étrangère.

Jacobus, Dom. 1859. Les vols d’enfants: Impuissance morale du catholicisme. Bruxelles: Librairie Universelle de J. Rozez.

Jemolo, Arturo Carlo. 1955. Chiesa e stato in Italia dal Risorgimento ad oggi. Torino: Einaudi.

Jussi, Francesco. 1860. Difesa del Padre Pier Gaetano Feletti, imputato come Inquisitore del Santo Uffizio del ratto del fanciullo Edgardo Mortara davanti al Tribunale Civile e Criminale di Prima Istanza in Bologna. Bologna: Tipografia all’Ancora.

Jussi, Francesco. 1884. Studi e ricordi di Foro Criminale per l’avvocato Francesco Jussi. Bologna: Tipografia di G. Cenerelli.

Katz, Jacob. 1973. Out of the Ghetto: The Social Background of Jewish Emancipation, 1770–1870. Cambridge: Harvard University Press.

Kertzer, David I. 1988. Ritual, Politics and Power. New Haven: Yale University Press.

Kertzer, David I. 1993. Sacrificed for Honor. Boston: Beacon Press.

Korn, Bertram W. 1957. The American Reaction to the Mortara Case: 1858–1859. Cincinnati: American Jewish Archives.

Laras, Giuseppe. 1973. «Ansie e speranze degli ebrei a Roma durante il pontificato di Pio IX». Rassegna mensile di Israel 39: 512–531.

Leti, Giuseppe. 1911. Roma e lo stato pontificio dal 1849 al 1870. Note di storia politica, в 2 томах. Ascoli Piceno: Giuseppe Cesari.

Loevinson, Ermanno. 1934. «Gli ebrei della Chiesa nel periodo del Risorgimento politico d’Italia», parte 2. Rassegna mensile di Israel 9: 159–174.

Loevinson, Ermanno. 1938. «Un marrane du XVII siècle à Bologne. Emmanuel Passarino Léon ou Juda Vega (et ses poursuites par l’Inquisition de Bologne vers 1652 à 1675)». Revue des Études juives, n. s. vol. 3: 91–96.

Loewe, L., ed. 1890. Diaries of Sir Moses and Lady Montefiore, vol. 2. Chicago: Belford-Clarke.

Luzzati, Michele, ed. 1994. L’Inquisizione e gli ebrei in Italia. Roma: Laterza.

Luzzato Voghera, Gadi. 1994. L’emancipazione degli ebrei in Italia (1781–1848). Докторская диссертация, Университет Сан-Марино.

Manzini, Vincenzo. 1925. L’omicidio rituale ed i sacrifici umani, con particolare riguardo alle accuse contro gli ebrei. Torino: Fratelli Bocca.

Marcelli, Umberto. 1980. «Le vicende politiche dalla Restaurazione alle annessioni». В: Aldo Berselli, ed., Storia della Emilia Romagna. Bologna: CLUEB.

Martano, Renata. 1987. «La missione inutile: La predicazione obbligatoria agli ebrei di Roma nella seconda metà del Cinquecento». В: M. Caffiero, A. Foa ed A. Morisi Guerra, eds., Itinerari Ebraico-Cristiani: Società cultura mito. Fasano: Schena Editore.

Martina, Giacomo. 1967. Pio IX e Leopoldo II. Roma: Editrice Pontificia Università Gregoriana.

Martina, Giacomo. 1986. Pio IX (1851–1866). Miscellanea Historiae Pontificae 51. Roma: Editrice Pontificia Università Gregoriana.

Masetti Zannini, Gian Ludovico. 1959. «Nuovi documenti sul ‘caso Mortara’». Rivista storica della chiesa italiana 13: 239–79.

Massari, Giuseppe. 1959. Diario dalle cento voci. Bologna: Massari.

Miccoli, Giovanni. 1985. Fra mito della cristianità e secolarizzazione. Casale Monferrato: Marietti.

Milano, Attilio, 1992. Storia degli ebrei in Italia. Torino: Einaudi.

Ministero del Commercio e Lavori Pubblici. 1857. Statistica della popolazione dello Stato Pontificio dell’anno 1853. Roma (repr. 1992, Bologna: Calderini).

Momigliano, Eucardio, e Gabriele M. Casolari, eds. 1959. Tutte le encicliche dei Sommi Pontefici, vol. 1, 6-е изд. Milano: Dall’Oglio.

Moos, Herman M. 1860. Mortara: Or, the Pope and His Inquisitors; a Drama, Together with Choice Poems. Cincinnati: Bloch & Co.

Mori, Renato. 1963. La questione romana, 1861–1865. Firenze: Le Monnier.

Moroni Romano, Gaetano. 1843. «Chiese di Roma — S. Pietro in Vinculis». Dizionario di erudizione storico-ecclesiastico, vol. 13, pp. 5–6. Venezia: Tip. Emiliana.

Moroni Romano, Gaetano. 1843. «Ebrei». Dizionario di erudizione storico-ecclesiastico, vol. 21, pp. 5–43. Venezia: Tip. Emiliana.

Mortara, Pio Edgardo. Stanze recitate alla presenza della S. di N. S. papa Pio IX da Edgardo Mortara in S. Agnese fuori le Mura il dì 12 aprile 1866. In Biblioteca Apostolica Vaticana #10544160; Ferraiolo IV. 8501 int. 22.

Naldi, Floriana. 1993. Il caso Mortara: Il processo del 1860 e le reazioni della stampa ecclesiastica ed ebraica. Tesi di laurea, Facoltà di Scienze Politiche, Università di Bologna. Relatore: Mauro Pesce. (Дипломная работа, факультет политических наук, Болонский университет. Научный руководитель: Мауро Пеше.)

Nascentori, Francesco Manzi. 1858. Cronaca bolognese. Con annotazione sui principali avvenimenti mondiali e sulle più celebrate scoperte del sec. XIX, anno IV, manoscritto depositato presso la Bivlioteca dell’Archiginnasio di Bologna (MSS B. 2218).

Ori, Pier Domiano, e Giovanni Perich. 1983. La Carrozza di San Pietro. Milano: Editoriale Nouva.

Ozouf, Mona. 1976. La fête révolutionnaire, 1789–1799. Paris: Gallimard.

Padoa, Lazzaro. 1986. Le comunità ebraiche di Scandiano e di Reggio Emilia. Firenze: Giuntina.

Pardo, Lucio. 1993. «Il ghetto e la città». В: Sergio Vincenzi, ed., Il ghetto: Bologna. Storia e rinascita di un luogo. Bologna: Grafis.

Parisi, Grazia. 1993. Il caso Mortara: Il processo del 1860 e le reazioni della stampa italiana. Tesi di laurea, Facoltà di Scienze Politiche, Università di Bologna. Relatore: Mauro Pesce. (Дипломная работа, факультет политических наук, Болонский университет. Научный руководитель: Мауро Пеше.)

Pasolini, Guido, ed. 1930. Carteggio tra Marco Minghetti e Giuseppe Pasolini, vol. 4, 1864–1876. Torino: Fratelli Bocca Editori.

Pelczar, Giuseppe S. 1910. Pio IX e il suo pontificato, vol. 2. Torino: Libreria Berruti.

Perez, P. R. 1992. «Alcune difficoltà emerse nella discussione ‘super virtutibus’ del servo di Dio Pio Papa IX». В: Carlo Snider, ed., Pio IX nella luce dei processi canonici. Città del Vaticano: Editrice la Postulazione della Causa di Pio IX.

Pierantoni, Augusto. 1910. I carbonari dello Stato Pontificio, vol. 2. Roma: Società editrice Dante Alighieri.

Pio Nono ed i suoi popoli nel 1857. Memorie intorno al viaggio della Santità N. S. Papa Pio IX per l’Italia centrale. 1860. Roma: Tip. Palazzi Apostolici.

Pirri, Piero. 1958. «Il card. Antonelli tra il mito e la storia». Rivista di storia della chiesa italiana 12: 81–120.

Po-Chia Hsia, R. 1992. Trent 1475: Stories of a Ritual Murder Trial. New Haven: Yale University Press.

Prosperi, Adriano. 1991. «Per la storia dell’Inquisizione romana». В: Del Col and Paolin.

Pullan, Brian S. 1983. The Jews of Europe and the Inquisition of Venice, 1550–1670. Oxford: Blackwell.

Ravà, Vittore. 1872. Gli ebrei in Bologna: Cenni storici. Vercelli: Tipografia Guglielmoni.

Redigonda, Abele. 1957. «Lo studio domenicano di Bologna dalla soppressione del convento alla confisca dei suoi beni (1798–1866)». Sacra dottrina 2: 117–146.

Roth, Cecil. «The Forced Baptisms of 1783 at Rome and the Community of London». Jewish Quarterly Review 16: 105–112.

Roth, Cecil. 1936. «Forced Baptisms in Italy». New Jewish Quarterly Review 27: 117–136.

Ruch, C. 1905. «Baptême des infideles». Dictionnaire de Théologie Catholique 2: 2: 341–355. Paris: Letouzey et Ané.

Rudt de Collenberg, Wipertus. 1986. «Le baptême des juifs à Rome de 1614 à 1798 selon les registres de la ‘Casa dei Catecumini’. Première partie 1614–1676». Archivium Historiae Pontificae 24: 9–231.

Rudt de Collenberg, Wipertus. 1987. «Le baptême des juifs à Rome de 1614 à 1798 selon les registres de la ‘Casa dei Catecumini’. Deuxième partie 1676–1730». Archivium Historiae Pontificae 25: 105–262.

Rudt de Collenberg, Wipertus. 1988. «Le baptême des juifs à Rome de 1614 à 1798 selon les registres de la ‘Casa dei Catecumini’. Troisième partie 1730–1798». Archivium Historiae Pontificae 26: 119–294.

Salvadori, Roberto G. 1993. Gli ebrei toscani nell’età della Restaurazione (1814–1848). Firenze: Centro Editoriale Toscano.

Satta, Fiamma. 1987. «Predicatori agli ebrei, catecumeni e neofiti a Roma nella prima metà del Seicento». В: M. Caffiero, A. Foa ed A. Morisi Guerra, eds., Itinerari Ebraico-Cristiani: Società cultura mito. Fasano: Schena Editore.

Stahl, Sharom Mulle. 1987. The Mortara Affair, 1858: Reflections of the Struggle to Maintain the Temporal Power of the Papacy. Докторская диссертация, Saint Louis University. UMI microfilm #8805267.

Storia d’Italia, Cronologia 1815–1990. Novara: De Agostini.

Stow, Kenneth R. 1977. Catholic Thought and Papal Jewry Policy, 1555–1593. New York: Jewish Theological Seminary.

Tas, Luciano. 1987. Storia degli ebrei italiani. Roma: Newton Compton.

Tedeschi, John. 1991. The Prosecution of Heresy. Collected Studies on the Inquisition in Early Modern Italy. Binghampton, N. Y.: Medieval and Renaissance Texts.

Tencajoli, Oreste F. 1935. «Cardinali corsi: Michele Viale Prelà (1798–1860)». Corsica antica e moderna 4–5 (luglio-sett.): 134–58.

Veuillot, Louis. 1862. Le parfum de Rome, II. Paris. Oeuvres complètes, vol. 9. Paris: P. Lethielleux.

Vicini, Gioacchino. 1897. Giovanni Vicini, ч. 2, 2-е изд. Bologna: Zanichelli.

Vicini, Giovanni. 1827. Causa di simultanea successione di cristiani e di ebrei. Bologna.

Villa, Paul-Michel. 1985. La maison des Viale. Paris: Presse de la Renaissance.

Volli, Gemma. 1956. «Papa Benedetto XIV e gli ebrei». Rassegna mensile di Israel 22: 215–226.

Volli, Gemma. 1960. Il caso Mortara nel primo centenario. Roma: Rassegna mensile di Israel.

Volli, Gemma. 1960. «Il caso Mortara nell’opinione pubblica e nella politica del tempo». Bollettino del Museo del Risorgimento 5: 1087–1152.

Volli, Gemma. 1961. Breve storia degli ebrei d’Italia. Milano: Associazione Insegnanti Ebrei d’Italia.

Volli, Gemma. 1962. Alcune conseguenze benefiche dell’affare Mortara: Rassegna mensile di Israel 28: 309–320.

Weil, Le Commandant. 1921. «Un precedent de l’affaire Mortara». Revue historique 137: 3–20.

Woolf, Stuart. 1979. A History of Italy 1700–1860. London: Methuen.

Zama, Piero. 1961. «I plebisciti». В: Il 1859–1860 a Bologna. Bologna: Calderini.

Zanni Rosiello, Isabella. 1961. «Aspetti del giornalismo bolognese». В: Il 1859–1860 a Bologna. Bologna: Calderini.

Данные о численности еврейского населения в Папском государстве в середине века приводятся в: Ministero del Commercio e Lavori Pubblici, Statistica della popolazione dello Stato Pontificio dell’anno 1853 (1857).

Первоисточником, использованным для подготовки рассказа о событиях 23–24 июня 1858 года, послужили протоколы суда, состоявшегося в 1860 году над отцом Фелетти по делу о похищении, из ASV — FV. В числе других использованных источников есть и рассказ фельдфебеля Лючиди, датированный 8 августа 1858 года, который каким-то образом оказался в ASCIR.

Enrico Bottrigari, Cronaca di Bologna, vol. 2 (1960), p. 419.

На самом деле оба кардинала тот день провели вместе: они ездили в город Сан-Джованни-ин-Персичето. См. Giuseppe Bosi, Archivio di rimemranze felsinee, vol. 3 (1858), p. 309.

О Cum nimis absurdum см. Luciano Tas, Storia degli ebrei italiani (1987), p. 64, и Attilio Milano, Storia degli ebrei in Italia (1992), p. 247.

Выдержка из папского бреве Пия V взята у Lucio Pardo, «Il ghetto e la città», в Sergio Vincenzi, ed., Il ghetto: Bologna. Storia e rinascita di un luogo (1993), p. 56.

Существовало пять северных легаций, протянувшихся с севера на юг, от Феррары, Болоньи, Равенны и Форли (вместе составлявших область Романью) до легации Пезаро и Урбино, входившей в область Марке.

Lazzaro Padoa, Le comunità ebraiche di Scandiano e di Reggio Emilia (1986).

Об истории законодательства Моденского герцогства в отношении евреев в этот период см. Guido Fubini, La condizione giuridica dell’ebraismo italiano (1974), и Gino Badini, «L’archivio Bassani dell’ Università Israelitica», Ricerche storiche 27, № 73 (1993): 27–80. Более общие сведения по истории евреев, живших в герцогстве в XVIII и XIX веках, см. в Andrea Balletti, Gli ebrei e gli Estensi (1930).

См. Giacomo Blustein, Storia degli ebrei in Roma (1921), p. 215.

Mario Caravale e Alberto Caracciolo, eds., Lo stato pontificio da Martino V a Pio IX (1978), p. 526.

Ermanno Loevinson, «Gli ebrei dello Stato della Chiesa», часть 2, Rassegna mensile di Israel 9 (1934): 164; Augusto Pierantonio, I carbonari dello Stato Pontificio, vol. 2 (1910), pp. 21, 99, 117.

Umberto Marcelli, «Le vicende politiche dalla Restaurazione alle annessioni», в Aldo Berselli, ed., Storia della Emilia Romagna (1980), p. 72.

Австрийцы снова покинули Болонью в июле 1831 года, после чего наступил период хаоса. Вернулись они в январе 1832 года. Подробности в Steven C. Hughes, Crime, Disorder and the Risorgimento: The Politics of Policing in Bologna (1994), pp. 114–135.

Превосходное обсуждение богословского учения церкви о евреях, а также изменений, введенных в XVI веке, см. в Kenneth R. Stow, Catholic Thought and Papal Jewry Policy, 1555–1593 (1977).

Здесь приведена цитата из Giovanni Vicini, Causa di simultanea successione di cristiani e di ebrei… (1827), p. 154.

Vincenzo Berni degli Antonj, Osservazioni al voto consultivo… (1827), p. 70.

Помимо Gioacchino Vicini, Giovanni Vicini (1897), см. обсуждение в Luzzato Voghera, L’emancipazione degli ebrei in Italia (1994), pp. 83–85.

Bottrigari, Cronaca, vol. 2, pp. 36–37.

Luigi Carlo Farini, Lo stato romano dall’anno 1815 all’anno 1850, vol. 4 (1853), p. 139.

Francesco Fantoni, Della vita del Cardinale Viale-Prelà (1861).

Bottrigari, Cronaca, vol. 2, p. 362.

О родственных связях Вьяле-Прела см. Paul-Michel Villa, La maison des Viale (1985).

Борьба между консервативным крылом церкви в Болонье и церковниками, более открытыми реформам, испытывала воздействие параллельной борьбы, происходившей в то же время во Франции. См. Aldo Berselli, «Le relazioni fra i cattolici francesi ed i cattolici conservatori bolognesi dal 1858 al 1866», Rassegna storica del Risorgimento, 41 (1954): 269–281. См. также Rodolfo Fantini, «Sacerdoti bolognesi liberali dal 1848 all’unità nazionale», Bolletino del Museo del Risorgimento di Bologna, 5 (1960): 451–484, и Fantini, «Un arcivescovo Bolognese nelle ultime vicende dello stato pontificio: il Card. Michele Viale Prelà», Pio IX 2 (1973): 210–244.

Alfredo Testoni, Bologna che scompare (1905), p. 119; Oreste F. Tencajoli, «Cardinali corsi: Michele Viale Prelà», Corsica antica e moderna, 4–5 (1935): 148.

Bottrigari, Cronaca, vol. 2, p. 363.

Два документа, написанные Вьяле-Прела в 1858 году, — это «Lettera pastorale al clero e popolo della città e diocese di Bologna», отпечатанное Болонской архиепископской типографией, и «Circolare ai RR. Parrochi di Città, e Diocesi. Intorno alla S. Infanzia»; оба документа хранятся в AAB-N. Есть какая-то горькая ирония в словах кардинала, называющего обычай выбрасывать младенцев языческим, потому что в ту пору в Италии такой обычай практиковался очень широко. См. David I. Kertzer, Sacrificed for Honor (1993).

Fantoni, Della vita, p. 125, AAB-AC, b. 151, protocollo n. 231, 1859.

«L’ebreo di Bologna», L’osservatore bolognese, 1 октября 1858 года, с. 2.

Энрико Боттригари, цитируется в Tencajoli, «Cardinali corsi», p. 148.

Marcelli, «Le vicende politiche».

Clifford Geertz, «Centers, Kings, and Charisma», в J. B. Davis and T. N. Clark, eds., Culture and Its Creators (1977), p. 162.

Pio Nono ed i suoi popoli nel 1857 (1860), pp. 430, 440. Другой образец этого репортажного жанра можно найти в: Albo a memoria dell’augusta presenza di Nostro Signore Pio IX in Bologna (Bologna, 1858).

Bottrigari, Cronaca, vol. 2, pp. 377–378.

Caravale e Caracciolo, Lo stato pontificio, p. 700.

Giacomo Martina, Pio IX, 1851–66 (1986), p. 28.

Охранять это священное сокровище было нелегко, потому что из века в век целый ряд властителей желал приобщиться к божественной благодати, заключенной в святых мощах. В конце XVII века монахи ответили отказом великому герцогу Тосканскому, Козимо III Медичи, когда тот попросил кусочек святого черепа. Тогда, решив заполучить частицу мощей святого Доминика без позволения монахов, великий герцог заручился помощью своего брата кардинала, и тот в итоге убедил папу Иннокентия XII оказать давление на монахов, чтобы те удовлетворили желание великого герцога. В результате в одну январскую ночь 1699 года в присутствии делегации из болонского сената профессор анатомии и два хирурга вскрыли священную усыпальницу в Сан-Доменико. Слегка отклонившись от папского приказа, они решили не откалывать кусок от самого черепа и, к облегчению братьев-доминиканцев, просто выдернули из челюсти задний правый коренной зуб. Но и это не стало последним покушением на кости святого Доминика. В 1787 году, несмотря на возмущение и протесты доминиканцев, им пришлось отдать кусочек святого черепа по требованию герцога Пармского, которого одолела духовная жажда. См. Alfonso D’Amato, I domenicani a Bologna, vol. 2 (1998), pp. 630–635, 798–801, 951–952. О визите папы в Сан-Доминико также см. Abele Redigonda, «Lo studio domenicano di Bologna», Sacra dottrina, 2 (1957): 134–135.

Martina, Pio IX, pp. 27–28. Слова Пазолини про немецких солдат отражают распространенное в тогдашней Болонье народное представление о том, что немцы и австрийцы, по сути, одно и то же. Но в действительности все обстояло еще сложнее, потому что среди тех солдат было очень мало собственно австрийцев или немцев в национальном или этническом смысле. Если офицерский корпус австрийских войск состоял преимущественно из австрийцев, то рядовой состав в подавляющем большинстве набирался из различных дальних областей Австрийской империи, т. е. там служили хорваты, венгры и т. д.

ASCIR, датировано 24 июня 1858 года.

См. статью «Battesimo» [ «Крещение»] Джузеппе Рамбальди и др. в Enciclopedia Cattolica (1949), т. 2, с. 1003–1046. В этой статье также отмечается, что «детей некатоликов, если им грозит смерть… до достижения разумного возраста допустимо крестить даже против желания их родителей» (с. 1031). То, что позиция, которую занял папа Пий IX в деле Мортары, полностью согласуется с тогдашней политикой церкви, становится очевидным при беглом взгляде на компендиум церковных доктрин, выпущенный пятнадцатью годами ранее, в Dizionario di erudizione storico-ecclesiastico (1843) Гаэтано Морони Романо. В статье «Ebrei» [ «Евреи»] в т. 21 (с. 21), в разделе о крещении еврейских детей, приводятся пять основных пунктов:

1. Что церковь никогда не имела обыкновения крестить их без родительского разрешения.

2. Что без такового разрешения можно найти только два повода для крещения: когда жизнь ребенка находится в крайней опасности и когда родители бросили ребенка.

3. Что крещение, совершенное в отсутствии допустимых обстоятельств, тем не менее остается действительным.

4. Что детей, крещенных в подобных случаях, не следует возвращать родителям-иудеям, а следует воспитывать у христиан в католической вере.

5. Что для доказательства того, что они истинно крещены, достаточно одного-единственного свидетеля.

Ряд рукописных документов, относящихся к делу Памелы Марони, в том числе несколько писем от Абрама Марони, хранятся в ASRE-AN, b. 25.

Эти документы хранятся в ASRE-AN, b. 25.

ASRE-FB, Cancello II.

Экземпляр речи депутата Боттаро, переписанной от руки из Foglio di Piemonte — Supplemento — Camera de’ Deputati (9 июня 1858), хранится в ASRE-AN, b. 8.

Копии всех трех писем хранятся в ASCIR.

Carlo Cattaneo, Ricerche economiche sulle interdizioni imposte dalla lege civile agli Israeliti (1836), p. 22.

Оригинальные экземпляры «Editto sopra gli Ebrei» [ «Эдикта о евреях»], принадлежавшие инквизитору и архиепископу Болоньи, хранятся в AdAB, miscellanea B, 1894.

Franco Della Peruta, «Le ‘interdizioni’ israelitichi e l’emancipazione degli ebrei nel Risorgimento», Società e storia 6 (1983): 78n1.

ASG-SA, 1850–60.

Cecil Roth, «Forced Baptisms in Italy», New Jewish Quarterly Review 27 (1936): 129; Gemma Volli, Breve storia degli ebrei d’Italia (1961), pp. 62–63. Глава 5

То же самое в целом можно было сказать о европейских евреях до эмансипации евреев, см. Jacob Katz, Out of the Ghetto (1973).

Об отношении евреев к своей эмансипации в XIX веке см. Andrew M. Canepa, «L’attegiamento degli ebrei italiani davanti alla loro seconda emancipazione: Premesse e analisi», Rassegna mensile di Israel 43: 419–436, и «Emancipation and Jewish Response in Mid-Nineteenth-Century Italy», European History Quarterly, № 16: 403–439.

Это и (если не оговорено иное) все письма еврейской общине Рима и от нее, цитируемые в этой книге, хранятся в ASCIR.

Cecil Roth, «The Forced Baptisms of 1783 in Rome and the Community of London», Jewish Quarterly Review, 16 (1925–26): 105–110.

Abraham Berliner, Storia degli ebrei di Roma (1992; оригинал на немецком, 1893), p. 302.

Emilio Castelar, Ricordi d’Italia (1873), p. 96.

Andrée Dufault, Vie anecdotique de Pie IX (1869), p. 129.

L’osservatore bolognese, 29 октября 1858, с. 3.

«Notizia sulle disposizioni d’animo del fanciullo Mortara nella sera 23 giugno p.°p.° e nei seguenti giorni», ASV — Pio IX. Глава 6

G. Bareille, «Catécuménat», Dictionnaire de Théologie Catholique (1905), 2: 2: 1968–1970; Milano, Storia degli ebrei, p. 590. О Турине — см. Luciano Allegra, «L’Ospizio dei catecumeni di Torino», Bollettino storico-bibliografico subalpino, 88 (1990): 513–573.

Об истории крещения евреев в римском Доме катехуменов можно прочесть в серии из трех статей (1986–1988), написанных Випертусом Рудтом де Колленбергом: Wipertus Rudt de Collenberg in Archivium Historiae Pontificae. См. также C. Ruch, «Baptème des infidèles», Dictionnaire de Théologie Catholique, 2: 2: 341–355 (1905).

Serena Bellettini, La comunità ebraica di Modena (1965–1966), pp. 212–227.

Хороший пример приводится в Giacomo Forti, «Lettera di un ebreo convertito», Annali delle scienze religiose 18, fasc. 53 (1844): 345–354.

Civiltà Cattolica, ser. 2, vol. 2 (1853), p. 197.

Там же, ser. 3, vol. 3 (1856), p. 691.

Там же, pp. 441–442.

Такой взгляд на евреев, обратившихся в католичество, также отражен в еврейской историографии, посвященной итальянским Домам катехуменов. Сесил Рот («Forced Baptisms in Italy», p. 120) пишет о выкрестах: «Среди них было невероятное количество отъявленных негодяев».

Например, в уставе 1641 года болонского Дома катехуменов говорилось, что это заведение «не будет принимать никого из неверных, не получив предварительно достаточных сведений об их жизни и поведении, а также об искренности, серьезности и истинности их желания получить святейшее крещение». AdAB-COL.

Roth, «Forced Baptisms in Italy», p. 120.

Renata Martano, «La missione inutile: La predicazione obbligatoria agli ebrei di Roma nella seconda metà del Cinquecento» (pp. 93–110), и Fiamma Satta, «Predicatori agli ebrei, catecumeni e neofiti a Roma nella prima metà del Seicento» (pp. 113–127). Обе работы — в M. Caffiero, A. Foa е A. Morisi Guerra, eds., Itinerari Ebraico-Cristiani: Società cultura mito (1987).

Истолкование predica coatta как перевернутого ритуала предложила Анна Фоа в статье «Il gioco del proselitismo: Politica delle conversion e controllo della violenza nella Roma nel Cinquecento», в книге Michele Luzzati, Michele Olivari, ed Alessandra Veronese, eds., Ebrei e Cristiani nell’Italia medievale e moderna (1988), с. 156. Ранее евреям уже пытались навязывать predica coatta — это было в XIII веке. О более ранней истории этой практики см. Milano, Storia degli ebrei; Volli, Breve storia.

Gemma Volli, «Papa Benedetto XIV e gli ebrei», Rassegna mensile di Israel, 22 (1956): 215.

Roberto G. Salvadori, Gli ebrei toscani nell’età della Restaurazione (1993), pp. 107, 146n29.

Ratto della Signora Anna del Monte trattenuta a’ Catecumeni tredici giorni dalli 6 alli 19 maggio anno 1749, под редакцией и с предисловием Giuseppe Sermoneta (Roma, 1989). Глава 7

Raffaele De Cesare, Roma e lo stato del papa (1975; ориг. изд. 1906), p. 227.

«Un homme très-honnête, mais pas trop à son aise». Письмо Иосифа Павии, Болонья, 13 ноября 1859 года, Archives Israélites, décembre 1859, p. 708.

См. примечание 2 к главе 5, где указаны источники, рассказывающие об отношении итальянских евреев к своей эмансипации.

«Edgardo Mortara», Il Cattolico, 8 ноября 1858 года.

Giuseppe Pelczar, Pio IX e il suo pontificato, vol. 2 (1910), p. 196.

Я благодарю Пьера Чезаре Бори за то, что он подсказал мне эту новозаветную параллель.

L’Univers, 11 ноября 1858 года, воспроизведено у аббата Делакутюра: [l’abbé] Delacouture, Le droit canon et le droit naturel dans l’affaire Mortara (1858), p. 43.

«Edgardo Mortara».

«Notizie del giovinetto Cristiano Mortara», L’armonia, 16 октября 1858 года.

Dom Jacobus, Les vols d’enfants (1859), pp. 34–36.

«Il piccolo neofito, Edgardo Mortara», Civiltà Cattolica, ser. 3, vol. 12 (1858), pp. 389–390.

«Edgardo Mortara».

Это неподписанное письмо от еврейской общины в Риме барону де Ротшильду в Париж, датированное 8 сентября 1858 года, хранится в ASCIR.

Письмо с пометкой «via Sig. Jacob Vita Alatri, pel Sr. M. Mortara, Roma», датированное 12 сентября 1858 года, ASCIR. Глава 8

Roger Aubert, Il Pontificato di Pio IX, Storia della Chiesa, vol. 22/1 (1990), p. 449.

Roth, «Forced Baptisms in Italy», p. 130.

Папа покончил и с обычаем обязательного присутствия на карнавале, о чем см. Berliner, Storia degli ebrei, p. 300; о папской комиссии см. Bruno di Porto, «Gli ebrei di Roma dai papi all’Italia», в Elio Toaff et al., eds., La breccia del ghetto (9171), pp. 35–36.

Aldo Berselli, «Movimenti politici a Bologna dal 1815 al 1859», Bollettino del Museo del Risorgimento 5 (1960): 225.

Giovanni Miccoli, Fra mito della cristianità e secolarizzazione (1985), p. 49.

P. R. Perez, «Alcune difficoltà emerse nella discussione ‘super virtutibus’ del servo di Dio Pio Papa IX», в Carlo Snider, ed., Pio IX nella luce dei processi canonici (1992), p. 237.

Fubini, La condizione giuridica, p. 10.

Aubert, Il pontificato, pp. 70–72.

Martina, Pio IX, p. 40; Roger Aubert, «Antonelli, Giacomo», Dizionario biografico degli italiani, vol. 3 (1961), p. 485. Есть и англоязычная биография Антонелли — см. Frank J. Coppa, Cardinal Giacomo Antonelli and Papal Politics in European Affaires (1990).

Carlo Falconi, Il cardinale Antonelli (1983), pp. 302–303.

Письмо Одо Рассела лорду Дж. Р., № 7, Рим, 7 января 1806 года.

Jan Derek Holmes, The Triumph of the Holy See (1978), p. 130.

Aubert, Il pontificato, p. 143n47. См. также Piero Pirri, «Il card. Antonelli tra il mito e la storia», Rivista di storia della chiesa italiana 12 (1958): 81–120.

Holmes, Triumph, p. 135.

Giuseppe Leti, Roma e lo stato pontificio dal 1849 al 1870 (1911), vol. 1, pp. 11, 16n.

Perez, «Alcune difficoltà», p. 34.

Aubert, Il pontificato, pp. 449–450.

August Hasler, How the Pope Became Infallible (1993), pp. 105–110. О вере католиков в сверхъестественное наказание за земные грехи во времена Пия IX см. P. G. Camaiani, «Castighi di Dio e trionfo della Chiesa: Mentalità e polemiche dei cattolici temporalisti nell’età di Pio IX», Rivista storica italiana, 88 (1976): 708–744.

Frank J. Coppa, «Cardinal Antonelli, the Papal States, and the Counter-Risorgimento», Journal of Church and State, 16 (1974), p. 469.

Martina, Pio IX, p. vii.

De Cesare, Roma e lo stato del papa, p. 243.

Там же, p. 67.

ASV — Pio IX; найдено в Sharon Mullen Stahl, The Mortara Affair, 1858, doctoral diss., Saint Louis University (1987), p. 34.

К сожалению, главные архивы инквизиции в Ватикане, как правило, закрыты для исследователей.

Camillo Cavour, Il carteggio Cavour-Nigra dal 1858 al 1861, vol. 1 (1926), p. 206, письмо 143.

Джакомо Мартина, историк-иезуит и главный современный биограф Пия IX, придерживается сходного мнения, находя замечания Вилламарины ошибочными. Martina, Pio IX, p. 33n50.

Из архива Пия IX в ASV, приводится у Martina, Pio IX, p. 33n50.

Однако в Италии в период реставрации было заметно представлено нееврейское общественное мнение, озабоченное отсутствием у евреев гражданских прав. В дополнение к Cattaneo, Ricerche economiche, см. Massimo d’Azeglio, Dell’emancipazione civile degli Israeliti (1848).

Цитируется в: Gemma Volli, «Il caso Mortara nell’opinione pubblica e nella politica del tempo», Bollettino del Museo del Risorgimento, 5 (1960), p. 1090.

Этот текст воспроизводится в Isidore Cahen, «L’affaire Mortara de Bologne», Archives Israélites 19 (октябрь 1858 года): 555–556.

Aubert, Il pontificato, pp. 145–146.

В частности, во Франции большое внимание уделяется спору об отцовских правах. См., например, Jules Assezat, Affaire Mortara: Le droit du père (1858).

Черновик письма Момоло Мортары, адресованного «Son Excellence Mons. le Duc de Grammont, Ambassadeur de France près le S. Siège», без даты (вероятно, 8 сентября 1858 года), ASCIR.

Giuseppe Laras, «Ansie e speranze degli ebrei a Roma durante il pontificato di Pio IX», Rassegna mensile di Israel 39 (1973): 515–517; Giacomo Mortara, Pio IX e Leopoldo II (1967), pp. 200–201.

Falconi, Il cardinale Antonelli, pp. 239–240.

ASV-SS, fasc. 3. N. 167.

Там же, n. 171.

Там же, n. 220. Письмо Антонелли Лайонелу Ротшильду в Лондон, 13 сентября 1858 года. Это черновик письма, которое, возможно, и не было отослано. На полях есть приписка: «Non ebbe corso» («не отправлено»). Глава 10

ASV — Pio IX.

Письмо Скаццоккьо дону Энрико Сарре в Рим, 29 сентября 1858 года, ASCIR.

Как говорилось в одном пересказе, крещение было совершено тайно «по наущению бакалейщика Лепори, католика-фанатика». Alfredo Comandini, L’Italia nei cento anni del secolo XIX (1801–1900), 1850–60 (1907–18), p. 824.

Эти подробности взяты из ASG-SA.

ASV-SS, fasc. 1, Allegato E, Ripertorio Generale n. 5358.

ASV — Pio IX.

Более полную историю подбрасывания младенцев в Болонье XIX века см. в: Kertzer, Sacrificed for Honor.

ASV — Pio IХ. И сопроводительное письмо, и все заверенные у нотариуса свидетельские показания из Болоньи, о которых говорится ниже, хранятся здесь.

Биография и автобиография Паскуале Сарагони, обе в рукописном виде, находятся в AMRB. Глава 11

S. Bloch, «Rapt d’un enfant israélite», L’univers Israélite, 14 (июль 1858 года): 11.

Cahan, «L’affaire Mortara», p. 555.

Перепечатано как письмо C в Brevi cenni, «Supplica diretta dai rabini di Germania a Sua Santità», p. 113, ASV — Pio IX.

Письмо к Sig. Alessandro Carpi, Болонья, 25 августа 1858 года, ASCIR.

«Cronique du mois», Archives Israélites, 20 (январь 1859 года): 46.

Там же, p. 61.

Письмо Момоло Мортары из Болоньи с пометкой: «via Giacobbe Tiagliacozzo», Рим, 10 октября 1858 года, ASCIR.

Показания Момоло Мортары 6 февраля 1860 года на суде над отцом Фелетти, Болонья, ASV-FV.

Письмо епископа Алатри государственному секретарю Антонелли, 16 октября 1858 года, ASV-SS, fasc. 1, n. 7.

Письмо государственного секретаря Антонелли епископу Алатри, 18 октября 1858 года, ASV-SS, fasc. 1, n. 9.

Письмо епископа Алатри государственному секретарю Антонелли, 19 октября 1858 года, ASV-SS, fasc. 1, n. 75.

Письмо кардинала Каджано из Фрозиноне государственному секретарю Антонелли, 18 октября 1858 года, ASV-SS, fasc. 1, n. 73.

Письмо государственного секретаря Антонелли кардиналу Каджано во Фрозиноне, 21 октября 1858 года, ASV-SS, fasc. 1, n. 77.

Письмо, адресованное «Alle Università Israelitiche dello Stato», в Рим, 20 октября 1858 года, ASCIR. Глава 12

«Да, дорогая мама» (ит.).

Shema (ְַׁעמש) — древнееврейское слово, означающее «слушай»; первое слово самой важной молитвы в иудаизме, провозглашающей идею единственности Бога.

«Ratto del fanciullo Mortara», Il piccolo corriere d’Italia, 8 ноября 1858 года.

Запись материалов, представленных для суда над отцом Фелетти в Болонье, показания Марианны Падовани, 20 февраля 1869 года, Турин, ASB.

«Dans les plus recentes…», черновик письма, написанного в середине ноября 1858 года, ASCIR.

L’univers, 11 ноября 1858 года, цитируется Делакутюром в Le droit canon, p. 43.

«Edgardo Mortara», Il vero amico, n. 49 (5 декабря 1858 года).

«Il piccolo neofito, Edgardo Mortara».

Письмо Момоло Мортары Скаццоккьо в Рим, отправленное из Флоренции и датированное 2 декабря 1858 года, ASCIR. Глава 13

Giuseppe Massari, Diario delle cento voci, vol. 1858–1860 (1959), p. 97.

Письмо графа Минервы из Рима графу Кавуру в Турин, 9 октября 1858 года. Перепечатано в приложении к Gian Ludovico Masetti Zannini, «Nuovi documenti sul caso Mortara», Rivista storica della chiesa italiana, 13 (1959): 271–272.

Частное письмо графа Минервы из Рима графу Кавуру в Турин, 9 октября 1858 года. Перепечатано там же, с. 273.

Письма графа Минервы в Риме графу Кавуру в Турин, 25 октября и 23 ноября 1858 года. Перепечатаны там же, с. 273, 274.

Письмо О. Теркема, Париж, 10 декабря 1858 года, в Archives Israélites 14 (10 декабря 1858 года): 233–235.

Письмо (№ 143) маркиза Вилламарины из Парижа графу Кавуру в Турин, 21 ноября 1858 года. В: Cavour, Il carteggio Cavour-Nigra, vol. 1, pp. 206–207.

Письмо (№ 149) графа Кавура из Турина маркизу Вилламарине в Париж, 25 ноября 1858 года. Там же, с. 213–214.

Карло Саккони, апостолический нунций во Франции, письмо кардиналу Антонелли (№ 1171), датированное 7 декабря 1859 года, Париж. Перепечатано в: Mariano Gabriele, ed., Il carteggio Antonelli-Sacconi (1858–1860), vol. 1, p. 12.

Письмо апостолического нунция в Мадриде кардиналу Антонелли, Мадрид, датированное 1 декабря 1858 года, ASV-SS, fasc. 3.

Письмо графа дю Шастеля из Рима кардиналу Антонелли, 8 ноября 1858 года, ASV-SS, fasc. 2, n. 93.

Письмо кардинала Антонелли «Ministro Residente di S. M. Il re de’ Paesi Bassi» [ «министру-резиденту Его В-ва короля Нидерландов»], 27 ноября 1858 года, ASV-SS, fasc. 2, n. 95. О реакции на дело Мортары в Бельгии см. G. Braive, «Un choc psycologique avant la guerre d’Italie: L’affaire Mortara», Risorgimento, 8 (1965): 49–82.

Цитируется в Bertram W. Korn, The American Reaction to the Mortara Case (1957), p. 24.

Там же, с. 42.

Там же, p. 48.

Там же, p. 70.

Там же, p. 95.

Там же, p. 63.

Fair Play, «The Alleged ‘Mortara Kidnapping’ Case in Bologna, Italy» (1858). Глава 14

Stuart Woolf, A History of Italy 1700–1860 (1979), p. 235. В целом же эта книга интересна общим обзором эволюции отношений между церковью и европейскими правителями в XVIII и XIX веках.

Journal de Bruxelles, 18 сентября 1858 года. Перепечатано в: Archives Israélites, 19 (октябрь 1858): 558–559.

Краткую историю газеты L’armonia della religione colla civiltà и анализ ее публикаций о деле Мортары можно найти в Floriana Naldi, Il caso Mortara: Il processo nel 1860 e le reazioni della stampa ecclesiastica ed ebraica, tesi di laurea Università di Bologna, 1993, pp. 61–87. Анализ материалов итальянской прессы см. в Grazia Parisi, Il caso Mortara: Il processo nel 1860 e le reazioni della stampa italiana, tesi di laurea, Università di Bologna, 1993.

«Notizie del giovanetto Cristiano Mortara», L’armonia della religione colla civiltà, 17 октября 1860 года.

Показания Момоло Мортары для суда над отцом Фелетти, Болонья, 6 февраля 1858 года.

«Il piccolo neofito, Edgardo Mortara», p. 406. О получившей широкое распространение брошюре на французском и итальянском языках, где велась полемика со статьей из Civiltà Cattolica, см. Roma e l’opinione pubblica d’Europa nel fatto Mortara (Torino, 1859).

«Il piccolo neofito, Edgardo Mortara», p. 400.

Там же, p. 391. L’armonia (31 октября 1858 года, с. 2) подхватила эту тему, объяснив шум, который поднялся из-за дела Мортары, тем, что «большая часть влиятельных газет находится в руках евреев».

Эти письма, написанные на почтовой бумаге Civiltà Cattolica, хранятся в ASCIR.

«Al Journal des Débats, Parigi», L’osservatore bolognese, 29 октября 1858 года.

«Edgardo Mortara», Il vero amico, 5 декабря 1858 года. О происхождении этой и других болонских газет того периода см. Isabella Zanni Rosiello, «Aspetti del giornalismo bolognese» в: Il 1859–60 a Bologna (1961).

«L’unione e il popolo», Il Cattolico, 1 декабря 1858 года, с. 1.

Исследование одного обвинения евреев в ритуальном убийстве в XV веке см. в R. Po-Chia Hsia, Trent 1475: Stories of a Ritual Murder Trial (1992).

«Orrendo assassino di un fanciullo», Il Cattolico, 26 января 1858 года, первая полоса.

S. Cahen, «Chronique du mois», Archives Israélites, март 1859 года, с. 180–181.

Vincenzo Manzini, L’omicidio rituale ed i sacrifici umani, con particolare riguardo alle accuse contro gli ebrei (1925), pp. 143–145.

Civiltà Cattolica, ser. 15, vol. 5 (1893), p. 269.

Там же, ser. 13, vol. 2 (1886), p. 437.

Там же, ser. 15, vol. 2 (1892), p. 138.

«L’ebreo di Bologna e le bombe di Giuseppe Mazzini», L’armonia della religione colla civiltà, 17 августа 1858 года.

«I papi, gli ebrei, ed i giornali italianissimi nel 1853 e nel 1858», L’armonia della religione colla civiltà, 3 октября 1858 года.

Antonio Gramsci, Quaderni del carcere, vol. 3 (1975), p. 2035.

Delacouture, Le droit canon, p. 44.

Там же.

Письмо архиепископа Карло Саккони, апостолического нунция в Париже, кардиналу Антонелли, 19 декабря 1859 года, ASV — SS, fasc. 3, n. 164.

Giovanni Battista Clara, Memorie per la storia de’ nostri tempi, vol. 1 (1863), pp. 206–214.

Письмо кардинала Антонелли из Рима монсеньору апостолическому нунцию в Париж, 30 декабря 1858 года, ASV — SS, fasc. 3, n. 166.

Письмо Карло Саккони из Парижа кардиналу Антонелли, 17 января 1859 года. В: Gabriele, Il carteggio Antonelli-Sacconi, письмо № 1179, p. 18. Глава 15

Pro-memoria и Syllabus хранятся в ASV — Pio IX. Эти документы легли в основу докторской диссертации Sharom Stahl, The Mortara Affair, 1858 (St. Louis University, 1987), и я воспользовался ее переводами из латинских частей этих текстов.

«Brevi cenni e riflessioni sul Pro-memoria e sillabo, scritture umiliate alla Santità de Nostro Signore Papa Pio IX relative al battesimo conferito a Bologna al fanciullo Edgardo figlio degli Ebrei Salomone e Marianna Mortara». ASV-SS, fasc. 1, n. 88. Адресовано нунциям в Вене, Мюнхене, Португалии, Испании, Бразилии, Брюсселе, Неаполе, Гааге и Флоренции; папским представителям в Люцерне и Турине; апостолическим делегатам в Панаме, Боготе и Мексике. Имена всех представителей папы в Латинской Америке были перечеркнуты карандашом, что, возможно, означает, что в итоге эти материалы так и не были им отосланы.

См. «Cronaca», Il Cattolico, 4 ноября 1858 года, с. 1.

Brevi cenni, p. 8.

Там же.

Там же, p. 18.

Там же, p.12.

Там же, p. 27.

Байези остается загадочной фигурой в деле Мортары. Она так и не привлекла внимания судьи, который позднее вел следствие в связи с судом над инквизитором, обвинявшимся в похищении. Из записей прихода Сан-Грегорио явствует, что она жила неподалеку от семьи Мортара, когда они только переехали в Болонью, но вскоре покинула этот приход. Возможно, конечно, что Байези слышала об этой истории не непосредственно от Реджины Буссолари, а от какого-то третьего лица, узнавшего о крещении от самой Буссолари.

Там же. Заглавные буквы — в оригинале.

Заглавные буквы — в оригинале.

Там же, с. 30–31.

Dubbi critico-teologici sul battesimo che si pretende conferito in Padova alla Signora regina Bianchini… (1786), p. 5. Копия этого документа хранится в Archiginnasio di Bologna.

Мой рассказ о деле Бьянкини основывается на процитированном выше источнике — анонимной 31-страничной брошюре, написанной человеком (он назвал себя просто privato [ «частное лицо»]), который откликнулся на огромный интерес общества к данному делу.

Brevi cenni, p. 22.

Там же, с. 22–23.

Commandant Weil, «Un précédent de l’affaire Mortara», Revue historique, 137. Перепечатано в виде отдельной брошюры (Париж, 1921), с. 3. Эта цитата — из письма графа де Реневаля от 26 июня 1840 года месье Тьеру в Париж. Вейль воспроизводит в своей статье многое из относящейся к делу французской дипломатической переписки, и тексты писем, которые я использую здесь, взяты из этого источника.

Там же.

Там же, с. 5.

Там же, с. 7–8.

Там же, с. 15. Письмо графа де Реневаля кардиналу Ламбрускини, 21 июля 1840 года.

Там же, с. 9–10. Письмо графа де Реневаля месье Тьеру, 17 июля 1840 года.

Там же, с. 12. Письмо кардинала Ламбрускини, из Квиринальского дворца в Риме, 18 июля 1840 года, адресованное г-ну поверенному в делах его величества короля Франции.

Там же, с. 10–13. Письмо графа де Реневаля месье Тьеру, 27 июля 1840 года.

Massari, Diario, vol. 1858–60, p. 95.

Frank Coppa, Pope Pius IX: Crusader in a Secular Age (1979), p. 129.

Luigi Previti, «La circolare del gran maestro della Massoneria», Civiltà Cattolica, ser. 13, vol. 12 (1888): 391.

Цитата из Вульгаты (латинского перевода Библии), Мф. 8:24. — Прим. перев.

Dufault, Vie anecdotique, pp. 131–132.

Louis Veuillot, Le parfum de Rome. Oeuvres complètes, vol. 9 (1926), pp. 448–451.

Moroni Romano, «Ebrei», p. 29; Di Porto, «Gli ebrei di Roma», p. 30.

Рассказ об этой встрече основан в первую очередь на: Berliner, Storia degli ebrei, pp. 305–307. См. также Di Porto, «Gli ebrei di Roma», p. 59.

Цитируется в: Martina, Pio IX, p. 34n53. Мартина не указывает дату этой встречи. Глава 16

Письмо Момоло Мортары синьору Скаццоккьо, 3 декабря 1858 года, ASCIR.

Письмо синьора Скаццоккьо Момоло Мортаре, 7 декабря 1858 года, ASCIR.

Israel Davis, «Moses Montefiore», Jewish Encyclopedia (1901), vol. 8, pp. 668–670.

О многочисленном семействе Ротшильдов см. Egon Caesar Corti, The Reign of the House of Rothschild, перевод Brian and Beatrix Lunn (1928), и Virginia Cowles, The Rothschilds: A Family of Fortune (1973).

Это описание дамасской миссии Монтефиоре основано главным образом на рассказе, который можно найти в книге Myrtle Frank and Michael Bor, Sir Moses Montefiore, 1784–1885 (1984), pp. 41–57.

Письмо Мозеса Монтефиоре депутатам еврейской общины Реджо («Deputati dell’ Università Israelitica di Reggio»), 17 января 5001 года [в летоисчислении по еврейскому календарю], ASRE-AN, b. 28. Там же хранятся другие документы, присланные Монтефиоре.

Chaim Bermant, The Cousinhood: The Anglo-Jewish Gentry (1971), pp. 104–105.

L. Loewe, ed., Diaries of Sir Moses and Lady Montefiore (1890), pp. 85–86.

Переписка между Монтефиоре и Эрдли была перепечатана в The Jewish Chronicle and Hebrew Observer (London), 31 декабря 1858 года, с. 2.

Среди людей, сопровождавших Монтефиоре, был Гершом Куршидт, еврей-предприниматель из Нового Орлеана, который жил в ту пору в Лондоне. Как отмечает Корн (Korn, American Reaction, p. 157), Куршидт отправился в Рим как «неофициальный представитель американского еврейства» и потому его поездку можно считать первым случаем прямого заступничества американской еврейской общины за евреев за границей. Однако такое заявление выглядит довольно безосновательным, так как трудно понять, какую именно роль Куршидт играл в Риме. Он не присутствовал ни на одной важной встрече вместе с сэром Мозесом, и сам Монтефиоре не упоминает о Куршидте ни словом.

Loewe, Diaries of Sir Moses Montefiore, p. 103.

«Return of Sir Moses Montefiore», The Jewish Chronicle and Hebrew Observer, 27 мая 1859 года, с. 4.

Isidore Cahen, «Chronique du mois», Archives Israélites, июль 1859 года, с. 423–424.

Там же.

Volli, «Il caso Mortara nell’opinione pubblica», p. 1117.

Рукописный отчет Энрико Сарры, директора Дома катехуменов, где содержится эта информация, хранится в ACC#184, запись n. 317, pp. 95–96.

Письмо Скаццоккьо Анджело Падовани в Болонью, 1 февраля 1859 года, ASCIR.

Источник этих сведений — сам Эдгардо, чьи автобиографические заметки, написанные в 1878 году, были заново опубликованы в приложении к: Masetti Zannini, «Nuovi documenti», pp. 264–265. Подтверждения подлинности этих текстов из папских архивов у нас нет.

Этот рассказ приводит Морони Романо в статье «Церкви Рима — Сан-Пьетро-ин-Винколи» («Chiese di Roma — S. Pietro in Vinculis») в своем Dizionario di erudizione storico-ecclesiastico, vol. 13 (1843), p. 6.

Это место из рассказа Вёйо воспроизводит Дюфо: Dufault, Vie anecdotique, pp. 125–129.

Giambattista Casoni, Cinquant’anni di giornalismo 1846–1900 (1908), vol. 2, p. 21.

Приводится в: «Spoglio dei giornali», Gazzetta del popolo (Bologna), 11 января 1860 года, с. 3.

Arturo Carlo Jemolo, Chiesa e stato in Italia dal Risorgimento ad oggi (1955), pp. 49–50.

Martina, Pio IX, p. 34. Вспомним, что, согласно видному биографу Пия IX Роже Оберу (Il pontificato, p. 145), именно поведение папы в деле Мортары заставило Наполеона III отбросить последние сомнения и согласиться на разрушение земной империи папы. Или, говоря словами британского историка Дж. Дерека Холмса (из The Triumph, p. 126), именно дело Мортары «снова подняло вопрос о мирской власти и церковной автократии» и «подготовило французское общественное мнение к перемене взгляда на внешнюю политику Наполеона».

Bottrigari, Cronaca, vol. 2, p. 446.

«Cronaca contemporanea — Notificazione dell’Em. Legato di Bologna», Civiltà Cattolica, ser. 4, vol. 3, p. 103.

Мое описание событий, связанных с уходом австрийских войск из Болоньи, основано в первую очередь на: Bottrigari, Cronaca, vol. 2, pp. 460–464.

Alberto Dallolio, «Bologna nel 1859», в: Bologna nella storia d’Italia (1933), p. 163.

Fantini, «Un arcivescovo bolognese», p. 220; см. также Fantini, «Il clero bolognese nella crisi del 1859–60», Bollettino del Museo Del Risorgimento di Bologna 3 (1958): 109–161.

Письмо Одо Рассела лорду Дж. Р., 22 июля 1859 года, № 94, в: Blakiston, The Roman Question, pp. 26–27.

Это описание основано на: Bottrigari, Cronaca, vol. 2, pp. 479–482, включая материал из болонской газеты Monitore, который он воспроизводит у себя.

«Popoli della campagna», Gazzetta del popolo, 17 августа 1859 года.

Текст указа Фарини можно найти в приложении E к: Francesco Jussi, Studi e ricordi di Foro Criminale per l’avvocato Francesco Jussi (1884).

«Notificazione Ecclesiastica» за подписью M. Card. Viale-Prelà, Arciv., Palazzo Arcivescovile di Bologna, 29 августа 1859 года, AAB-N.

«Notificazione Ecclesiastica» за подписью M. Card. Viale-Prelà, Arciv., Palazzo Arcivescovile di Bologna, 8 декабря 1859 года, AAB-N.

Bottrigari, Cronaca, vol. 2, p. 509.

Об использовании ритуала в политике см. David I. Kertzer, Ritual, Politics, and Power (1988).

О ритуалах Французской революции см. Mona Ozouf, La fête révolutionnaire (1976).

Dallolio, «Bologna nel 1859», pp. 193–195.

Bottrigari, Cronaca, vol. 2, pp. 514–515.

Fantini, «Un arcivescovo bolognese», p. 226.

Dallolio, «Bologna nel 1859», p. 205.

Письмо Одо Рассела лорду Дж. Р., 10 декабря 1859 года, № 138, в: Blakiston, The Roman Question, p. 65. Глава 18

Иосиф Павия, письмо из Болоньи, 13 ноября 1859 года, в: Archives Israélites, декабрь 1859 года, с. 708–710.

ASV-FV, p. 4.

Годом позже сам Курлетти оказался в туринской тюрьме: его собирались судить по делу об убийстве, в связи с запутанным клубком обвинений в организации воровских шаек и совершении политических убийств. Из-за того, что он грозился рассказать все о тайных преступлениях Фарини, Кавура и других создателей нового государства, тюремное начальство позволило ему совершить побег. Но в 1861 году, все еще злясь на то, как с ним обошлись, он опубликовал (вместе с единомышленником) — явно за щедрое вознаграждение от своих покровителей, католиков-ультрамонтанов, — скандальное разоблачение Фарини и его коллег, впоследствии переведенное на несколько европейских языков. Курлетти пришлось навсегда бежать из Европы, а в 1876 году он умер в безвестности в Филадельфии. Rodolfo Fantini, «Due ‘buone lane’ nelle vicende del nostro Risorgimento: Griscelli e Curletti», Strenna storica bolognese 15 (1965): 99–112; Adriano Colocci, Griscelli ed i suoi memorie (1909). Разоблачительный материал был опубликован под псевдонимом «J. A.» и назывался La vérité sur les hommes et les choses du royaume d’Italie. Révélations par J. A., ancient agent secret du compte du Cavour [фр. «Правда о людях и делах Итальянского королевства. Откровения J. A., бывшего тайного агента графа Кавура»] (1861). О позиции церкви в этой истории см. уведомление в Civiltà Cattolica, ser. 4, vol. 12 (1861), pp. 121–123.

ASV-FV, pp. 12–14.

О переходе болонских полицейских отрядов со службы старому режиму на службу новому см. Hughes, Crime, Disorder and the Risorgimento.

ASV-FV, pp. 5–7.

Литература об инквизиции обширна. О различных формах современной инквизиции см.: Gustav Henningsen and John Tedeschi, eds., The Inquisition in Early Modern Europe (1986); Romano Canosa, Storia dell’Inquisizione in Italia dalla metà del Cinquecento alla fine del Settecento, 5 vols. (1986–1890); Stephen Haliczer, ed., Inquisition and Society in Early Modern Europe (1987); John Tedeschi, The Prosecution of Heresy, Collected Studies on the Inquisition in Early Modern Italy (1991); Andrea Del Col and Giovanna Paolin, eds., L’Inquisizione romana in Italia nell’età moderna (1991), особенно Andrea Prosperi, «Per la storia dell’Inquisizione romana», pp. 27–64. Об обращении современной инквизиции с евреями см.: Michele Luzzati, ed., L’Inquisizione e gli ebrei in Italia (1994); Nicolas Davidson, «The Inquisition and the Italian Jews», в Haliczer, Inquisition and Society, pp. 19–46; Pier Cesare Ioly Zorattini, Processi del S. Uffizio di Venezia contro ebrei e giudaizzanti, 5 vols. (1980); Brian Pullan, The Jews of Europe and the Inquisition of Venice, 1550–1670 (1983). Об истории инквизиции и евреев из Модены и других государств под властью рода д’Эсте см.: Albano Biondi, «Inquisizione ed ebrei a Modena nel Seicento», в Euride Gregni e Mauro Perani, eds., Vita e cultura ebraica nello stato estense (1993), pp. 259–273; и Biondi, «Gli ebrei e l’Inquisizione negli stati estensi», в Luzzati, L’Inquisizione, pp. 265–285.

Canosa, Storia dell’Inquisizione, vol. 5, p. 216.

Antonio Battistella, Il S. Officio e la riforma religiosa in Bologna (1905). О ранней истории инквизиции в Болонье см.: Massimo Giansante, «L’Inquisizione domenicana a Bologna fra XII e XIV secolo», Il Carrobbio 13 (1987): 219–229; и Guido Dall’Olio, «I rapporti tra la Congregazione del Sant’Ufficio e gli inquisitori locali nei carteggi bolognesi (1573–1594)», Rivista storica italiana 105 (1993): 246–286.

Davidson, «The Inquisition and the Italian Jews», p. 35.

Vittore Ravà, Gli ebrei in Bologna (1872), pp. 17–19. О печальном случае в середине XVII века, когда еврей был брошен в болонскую тюрьму Торроне и с пристрастием допрошен инквизитором, см. Ermanno Loevinson, «Un marrane du XVII siècle à Bologne, Emmanuel Passarino Léon ou Juda Vega», Revue des Études juives, n.s. vol. 3 (1938): 91–96.

Об истории инквизиции в Болонье в XVII и XVIII веках см. Alessandra Fioni, «L’Inquisizione a Bologna. Sortilegi e superstizioni popolari nei secoli XVII e XVIII», Il Carrobbio (1992): 141–150.

«Editto della Santa Inquisizione contro gl’Israeliti degli Stati Pontifici», в: Achille Gennarelli, Il governo pontificio e lo stato romano, documenti preceduti da una esposizione storica (1860), parte I, pp. 304–305.

ASB-FV, p. 23.

Там же, с. 7–12.

Из итальянского перевода в Volli, «Il caso Mortara nell’opinione pubblica», p. 1121n64. Материал из Times также воспроизведен в заметке Исидора Каэна в «Chronique du mois», Archives Israélites, февраль 1860 года, с. 91.

Bottrigari, Cronaca, vol. 3, p. 3.

Письмо Леона Равенны из Феррары, 17 января 1860 года, Archives Israélites, февраль 1860 года, с. 77–78.

Письмо от Иосифа Павии, 15 января 1860 года, Archives Israélites, февраль 1860 года, с. 79–80.

Carlo Colitta, Il Palazzo comunale detto d’Accursio (1980), pp. 48–49, 136–138.

ASV-FV, pp. 22–41.

Там же, с. 46–77. Глава 20

В ее свидетельстве о рождении, который предоставил ее приходской священник из Сан-Джованни-ин-Персичето, датой рождения Анной Моризи указано 28 ноября 1833 года, ASV-FV, p. 202.

ASV-FV, pp. 105–122.

Там же, с. 122–130.

Там же, с. 143–152.

Там же, с. 192.

Там же, с. 329.

Там же, с. 342.

Там же, с. 205–211.

Там же, с. 228–235.

Там же, с. 241.

Там же, с. 241–249.

Там же, с. 331–333.

Там же, с. 343–359. Глава 21

Эти письма хранятся в ASV — Pio IX.

Эти письма хранятся в AAB-AC, b. 152, protocollo n. 42. Выделенные курсивом слова в оригинале подчеркнуты.

ASV-FV, pp. 360–395.

Там же, напечатанный документ находится после с. 406.

Там же, с. 395–396.

Там же, с. 397–398.

Рукописный экземпляр этого стихотворения, Motto sopra alcuni uomini politici in un verso endecasillabo [ит. «Шутливый стишок о некоторых политических деятелях, написанный одиннадцатисложником»], без указаний автора и даты сочинения, хранится в AdAB, B. 3849, mss. N. 11. Вероятно, стишок был написан около 1846 года.

Jussi, Studi e ricordi, pp. 117–134.

ASB-FV, pp. 404–410.

Текст «Conclusioni fiscali» для суда над Фелетти был подготовлен в печатном виде, его можно найти в Biblioteca di Storia Moderna e Contemporanea di Roma как Misc. Risorg. с. 29. Кроме того, содержание запрашиваемого приговора можно восстановить из более позднего отчета самого Юсси в его Studi e ricordi, p. 219.

В действительности приходской священник, разумеется, не был иезуитом.

ASB-CR. Здесь сохранилось несколько чеков от покупок в бакалейной лавке Лепори, относящихся к 1843 году.

Здесь Юсси немного запутался. В тот день свояка Марианны сопровождал не Момоло, а дядя Марианны.

Francesco Jussi, Difesa del Padre Pier Gaetano Feletti (1860). Глава 22

См. Aubert, Il pontificato, p. 147.

«Circolare dell’intendenza di Bologna alle rappresentanze comunali della provincia, Bologna, 29 dicembre 1859», Il monitore di Bologna, 3 января 1860 года, с. 1.

Piero Zama, «I plebisciti», в: Il 1859–60 a Bologna (1961), pp. 303–313.

Marcelli, «Le vicende politiche», p. 114.

Bottrigari, Cronaca, vol. 3, p. 33.

Булла от 25 марта 1860 года. Цит. по Corriere dell’Emilia, 11 апреля 1860 года.

ASB-FV, pp. 399–400.

L’educatore israelitico (апрель 1860 года), vol. 8, p. 155.

Isidore Cahen, «Chronique du mois», Archives Israélites (май 1860 года), pp. 276–277.

Rodolfo Fantini, «Il clero bolognese nel decennio 1859–69», в R. Fantini et al., eds., Clero e partiti a Bologna dopo l’unità (Bologna, 1968), p. 23.

«Lettera circolare del sindaco di Bologa pel suono del campagne al arrive di S. M. Vittorio Emmauele II», 27 апреля 1860 года. Экземпляр письма хранится в AAB-AC, anno 1860, prot. n. 128. Совместный ответ мэру от приходских священников хранится в той же архивной папке.

«L’arrivo di S. M. il re», Il Corriere dell’Emilia, 2 мая 1860 года.

Слова из Вульгаты (латинского перевода Библии), Псалом 68:10. — Прим. перев.

В: Fantini, «Un arcivescovo bolognese», p. 239.

Цитируется в: Tencajoli, «Cardinali corsi», p. 154. Оригинал рукописи Нашентори хранится в ADAB. В хронике Боттригари содержится столь же нелестный портрет архиепископа. См. Enrico Bottrigari, Cronaca di Bologna, vol. 4 (1962), p. 62.

Francesco Manzi Nascentori, Cronaca Bolognese. Con annotazioni sui principali avvenimenti mondiali e sulle più celebrate scoperte del sec. XIX, anno IV (1860), manoscritto depositato presso la Biblioteca dell’Archiginnasio di Bologna (MSS B. 2218); Fantini, «Un arcivesovo bolognese», pp. 242–244; Mario Fanti, «Una missione del clero bolognese presso Cavour, 1860», Strenna storica bolognese 10 (1960): 17–40.

Эта трехстраничная хвалебная речь на латыни, сочиненная братом Домиником Тозелли и датированная 9 июля 1881 года, хранится в ASDB, I.16518, n. 1. Письмо Фелетти Пию IX воспроизведено в: Masetti Zannini, «Nuovi documenti», pp. 278–279.

Martina, Pio IX, p. 674. О встречах монсеньора Канци с болонской полицией и судами можно прочитать у Bottrigari, Cronaca, vol. 3, p. 234 и далее.

D’Amato, I domenicani, pp. 1003–1006. Глава 23

«L’affare Mortara davanti al congresso», La gazzetta del popolo, 28 ноября 1859 года.

Isidore Cahen, «Chronique du mois», Archives Israélites, январь 1869 года, с. 46.

Там же; и Cahen, «Chronique du mois», Archives Israélites, февраль 1860 года, с. 90.

Ключевая роль дела Мортары в учреждении Всемирного еврейского союза хорошо установлена. См., например, Bernhard Blumenkranz, Histoire des Juifs en France (1972), pp. 335–336; и Michael Gratz, Les Juifs en France au XIX-e siècle (1989), p. 13.

Цитируется в: Volli, «Il caso Mortara nell’opinione pubblica», p. 1136.

Выдержки из этих писем приводятся в: Gemma Volli, «Alcune conseguenze benefiche dell’affare Mortara», pp. 312–313.

Письмо Кавура Гропелло, 29 апреля 1861 года (n. 3405), в: Camillo Cavour, La liberazione del Mezzogiorno e la formazione del regno d’Italia. Carteggi di Camillo Cavour, vol. 4 (1954), pp. 456–457.

Письмо, датированное 27 сентября 1860 года, воспроизводится в: Volli, «Alcune conseguenze», pp. 314–315.

Volli, «Il caso Mortara nell’opinione pubblica», pp. 1136–1137. Роман Гарибальди «Тысяча», впервые опубликованный в 1873 году (I Mille, 1982), довольно подробно рассказывает о двух евреях-выкрестах и отражает резкие антиклерикальные и антикатолические взгляды автора. О деле Мортары Гарибальди упоминает, когда речь заходит об обряде крещения тех двух персонажей в одной из римских церквей: «Поклонники этих тошнотворных церемоний наверняка радовались одному такому случаю — обращению юного Мортары, которого попы ребенком отняли у родителей, чтобы сделать из него католика» (p. 165).

Monitore di Bologna, приложение к № 11 (15 января 1860 года), с. 1–2. Вступление к пьесе описано и Исидором Каэном в «Chronique du mois», Archives Israélites, январь 1860 года, с. 47–48. По-видимому не желая оскорбить религиозные чувства католиков, драматург представил дело так: воссоединившись с матерью, ребенок все-таки не отвергает свою новую религию.

Corriere dell’Emilia, 19 апреля 1860 года.

Riccardo Castelvecchio, La famiglia ebrea. Dramma in quattro atti ed un prologo (1861). Не израсходованный до конца драматический потенциал дела Мортары в Италии оказался снова востребован сравнительно недавно: в 1983 году вышел роман, в основу которого легла эта история. См. Pier Domiano Ori e Giovanni Perich, La Carrozza di San Pietro (1983).

H. M. Moos, Mortara: or the Pope and His Inquisitors; a Drama (1860).

Edgar Mortara, dédié aux pères et aux mères de toutes les nations et de toutes les religions [фр. «Эдгар Мортара, посвящается отцам и матерям всех стран и религий»] (Paris,1860), pp. 20–21.

Volli, «Il caso Mortara nell’opinione pubblica», p. 1136; Castelar, Ricordi d’Italia, p. 7.

Письмо Одо Рассела лорду Дж. Р. из Рима, 4 декабря 1860 (n. 183), в: Blakiston, The Roman Question, p. 142.

Di Porto, «Gli ebrei di Roma», p. 59.

Автобиографические заметки Эдгардо Мортары, написанные в 1878 году, перепечатаны в приложении к: Masetti Zannini, «Nouvi documenti», p. 265. Глава 24

Renato Mori, La questione romana, 1861–1865 (1963), pp. xix-xxi.

Яркое описание Рима той поры можно прочесть у Кастелара: Castelar, Ricordi d’Italia, глава первая.

Jemolo, Chiesa e stato, pp. 49–50.

Цитируется в: John B. Bury, History of the Papacy in the Nineteenth Century (1930), pp. 8–9.

(Итальянский) текст энциклики и «Силлабуса», который я использую здесь, взят из книги: Eucardio Momigliano e Gabriele M. Casolari, eds., Tutte le encicliche dei Sommi Pontefici (1959), pp. 262–280. О политическом влиянии «Силлабуса» см.: Holmes, The Triumph, p. 146. Подробный анализ роли папы в составлении «Силлабуса» см. в: Martina, Pio IX, pp. 287–356.

Aubert, Il pontificato, p. 398.

Действительно, записи, касающиеся Мортары и Коэна, в архиве римской синагоги хранятся вместе, в одной папке под названием «Случаи насильственного крещения», да и в Ватикане, в архиве государственного секретаря, бумаги, относящиеся к обоим делам, тоже хранятся в одной папке.

Письмо апостолического нунция в Париже кардиналу Антонелли, 13 августа 1864 года, ASV-SS, fasc. 3, p. 237.

В Il monitore di Bologna от 13 августа 1864 года приводится материал, опубликованный в Italie 9 августа.

Il monitore di Bologna, 1 октября 1864 года, с. 3.

Там же, 6 сентября 1864 года, с. 2.

Цитируется в: Fernando Ceccarelli, «1870 — La riconsegna del giovinetto Coen alla famiglia», L’urbe 12 (1949): 20. Чеккарелли также приводит утверждение Стефано Ячини о том, что отказ кардинала Антонелли уступить просьбе французского посла и вернуть Джузеппе Коэна родителям стал последней каплей для Наполеона III, после чего император пожалел о том, что продолжает оказывать военную поддержку папе, и помог итальянской армии в оккупации Рима.

Письмо Марко Мингетти из Болоньи графу Джузеппе Пазолини, 20 июля 1865 года, в: Guido Pasolini, ed., Carteggio tra Marco Minghetti e Giuseppe Pasolini, vol. 4, 1864–1876 (1930), письмо № 747, с. 117.

Arthur F. Day, The Mortara Case (1929), pp. 502–503.

Edgardo Mortara, «Stanze recitate alla presenza della Santità di Nostro Signore Papa Pio Nono da Egdardo Mortara in S. Agnese fuori le mura il dì 12 Aprile 1899», BAV, 8501, n. 22.

Цитируется в: Pelczar, Pio IX, p. 200.

Из воспоминаний Эдгардо Мортары 1878 года, перепечатанных в: Masetti Zannini, «Nuovi documenti», p. 269.

Storia d’Italia, Cronologia 1815–1990 (1991), p. 165.

Raffaele Cadorna, La liberazione di Roma nell’anno 1870 ed il plebiscito (1889), pp. 247–248, 557.

Ugo Pesci, Gazzetta del popolo, 10 октября 1870 года, цитируется в: Ceccarelli, «1870 — La riconsegna», p. 17.

«Il fanciullo Coen», L’opinione nazionale 18 (1870): 332–335.

Эта сцена описана в классической работе Джеммы Волли, посвященной делу Мортары: Volli, Il caso Mortara nel primo centenario (1960), p. 36. Она кажется слишком уж драматичной, чтобы поверить в ее правдивость, и, к сожалению, я больше нигде не нахожу данных, которые подтверждали бы ее, хотя нам действительно известно, что Риккардо Мортара сделался кадровым офицером итальянской армии. Сам Эдгардо ни словом не упоминает об этом в 1878 году, вспоминая о событиях 1870 года, хотя, конечно, можно небезосновательно предположить, что он умолчал об этом намеренно.

Эти сведения, как и другие материалы в этой и следующей главе, если не указаны иные источники, взяты из материалов судебного дела над Момоло Мортарой и др., хранящихся в ASF-MM.

Возможно, они даже состояли в родстве. Брат Момоло Моисей женился на урожденной Болаффи, чья мать к тому же носила фамилию Падовани (что дает хорошее представление о крайней плотности брачных связей, опутывавших немногочисленное еврейское население Италии). ASRE Stato della popolazione israelitica di Reggio, 1849. Глава 26

Арест Мортары и суд над ним освещались в ряде флорентийских газет, особенно в La nazione, но также в Fanfulla, Il corriere italiano и Le journal de Florence. Эпилог

Мортара, приложение к: Masetti Zannini, «Nuovi documenti», pp. 270–271.

Raffaele De Cesare, «Il ratto del fanciullo Mortara a Bologna (1858)», Gazzetta dell’Emilia, 15 марта 1907 года.

«La conferenza del P. Mortara», 11 июля 1891 года, Biblioteca Estense, Modena.

Leti, Roma e lo Stato Pontificio, vol. 1, p. 16n.

Fatti (I) della nuova Roma contro la salma di Pio IX, 1885, Ratisbona. Biblioteca Apostolica Vaticana, R. G. Storia IV 10775.

В архиве Дома катехуменов в Риме хранится и открытка, и записка на листке бумаги директору этого заведения от Пио Мортары (1919), ACC.

G. P., «La morte di D. Pio Mortara», L’osservatore romano, 22 марта 1940 года, с. 4.