Среда, 11 января 2012 года. Кост открыл один глаз. Завибрировал мобильник, лежащий на подушке, которой он не пользовался. Кост прищурился, чтобы посмотреть, сколько времени. Четыре тридцать утра. Еще не приняв вызов, он уже знал, что где-то кого-то убили. В жизни Коста не существовало никакой другой причины, по которой его разбудили бы среди ночи.

Морщась, он выпил горький кофе, прислонясь к холодильнику, на котором стикер «купить сахару» уже грозил отклеиться. В тишине кухни капитан разглядывал в окно уснувшие здания. Единственный свет в районе, подумал Кост, это тот, что утром просачивается с улицы. Он проверил пистолет на поясе, натянул свитер и бесформенное черное пальто, затем положил в карман ключи. Служебный «Пежо 306» боялся холода и отказывался заводиться. Этим утром Виктор Кост был в том же состоянии, что и его машина. Немного подождав, он зажег сигарету, кашлянул и попробовал снова. После нескольких неудачных попыток мотор завелся, и пустые улицы предстали перед Костом вереницей красных огней светофора, пока он не выехал на Третью автомагистраль.

Четыре бесконечных серых полосы, будто копья, вонзались в сердце пригорода. Видеть, как частные дома постепенно сменяются многоэтажками, а те, в свою очередь, — небоскребами. Отводить глаза при виде цыганских лагерей. Трейлеры, насколько хватает взгляд, прилипшие друг к дружке поблизости от линий RER[2]. Белье, развешанное на просушку на оградах, за коими живет та часть населения, которую не знаешь, любить или ненавидеть. Закрывать окно, проезжая мимо межмуниципальной свалки и ее испарений всего в нескольких кабельтовых[3] от первых жилых домов. Вот до какой степени уважают 93-й департамент[4] и его граждан: вываливают им под нос тонны мусора. Подумать только, что было бы, если б все это предложили центру столицы. Просто чтобы увидеть реакцию парижан. У бедняков и иммигрантов, думают они, менее развито обоняние… Проезжать бесконечные парковки предприятий и общественных работ и все время здороваться с одними и теми же рабочими без документов, которые группой ждут грузовичок-развозку. Попытаться без особой депрессии войти в этот новый день, который только начинается.

Пантен. Пять пятнадцать утра. Заброшенные склады Уркского канала. Простираясь на тысячи квадратных метров, будто покинутая деревня, они каждый год неизменно фигурировали в обещаниях снести их. Ряд пустых ангаров, где в тридцатые годы происходила загрузка торговых барж, курсирующих по каналу. От этого исторического периода сохранился только ржавый железный урод с разбитыми окнами и заколоченными дверями.

Мелкий дождь делал это место вконец негостеприимным.

Кост приподнял желтую полицейскую ленту периметра безопасности, предназначенную для того, чтобы преградить путь зевакам, чье появление в этот час было маловероятно. Вынув свое удостоверение, предъявил его полицейским в форме. Ронан, член команды, раздавил сигарету и поприветствовал его, протягивая «Мэглайт»[5]. Пробурчав «привет», Виктор направил луч света на ржавую железную дверь, отделявшую его от места преступления.

Несколько раз они толкнули ее, пока та не подалась с долгим скрипом. Сопровождаемый своей командой, Кост двинулся вперед. Он поднялся по лестнице, достаточно крутой, чтобы напомнить, что ему скоро сорок лет, и оказался в помещении, которое из-за темноты казалось бесконечным. Посветил фонарем, но увидел только свисающие хлопья пыли. Словно из ниоткуда вышел полицейский.

— Вы из уголовной?

— Капитан Кост. Что тут у нас?

Показывая ему дорогу, полицейский заговорил:

— Это все охранник, точнее, его собака, которая залаяла. Тогда он поднял свою задницу и пошел посмотреть.

Полицейский отступил назад.

— Осторожно! Там дыра. Итак, сторож пошел посмотреть — и нашел его здесь, мертвеца…

Тихим голосом Ронан поблагодарил за очень информативный доклад; полицейский воспринял это не очень хорошо и ушел. Кост с напарником остались одни перед черным гигантом. Сидящим прямо на полу, будто ссутулившись, вытянув руки вдоль тела — должно быть, около двух метров длиной — и опустив голову. На его ослепительно-белом свитере теснились посреди груди три зияющих отверстия в широкой кайме почерневшей крови.

Примерно мгновение оба полицейских помолчали, стоя перед трупом, испытывая странное чувство, будто ты более живой, чем обычно.

— Ронан, забираешь полицейского, которого ты так разозлил, и делаешь так, чтобы он предоставил нам чуть более детальный отчет; затем передаешь по рации, что нам нужен кто-нибудь из криминалистов и врач. Попросишь у них софиты. Мощные.

Вдоль склада змеился бесконечный провод-удлинитель, питающий две галогеновые лампы, направленные на неподвижное тело. Сэм — последний новичок в группе Коста — регулировал прожектора, настраивая высоту. Слишком худой и хрупкий с виду, он производил впечатление человека, попавшего в полицию по ошибке. Или случайно. Вздевшись на две длинных тощих ноги, Сэм смотрел повсюду. Не смотрел он только на труп — огромных размеров, освещенный будто рок-звезда, изрешеченный пулями.

— Ну и видочек у тебя, Сэм… Выглядишь будто не в своей тарелке.

— Да пошел ты, Ронан, у меня тошнота к горлу подкатывает… Серьезно, Кост, ты же знаешь, что мне такое не нравится. Неужели меня нельзя было послать посмотреть, нет ли где-то здесь камеры видеонаблюдения, или опросить соседей, сбегать за кофе… уж не знаю, что еще сделать.

— Видеонаблюдение — по-моему, это звучит неплохо. Обследуй до соседних улиц. Ронан, садишься на свой мотоцикл и отправляешься с ним. Будем исходить из обычного принципа, что преступники попытались быть умнее всех и не завалили приятеля поблизости от места своего обитания. Найдите все возможные входы и выходы, займитесь поисками машины. Черного такого роста на спине не утащишь; ищем легковушку, грузовичок, микроавтобус… ну, не знаю, что еще. — Кост схватил переговорное устройство. — Обен, ты где?

В огромном железном строении прием был просто отвратительным; из-за шипения и тошнотворного потрескивания не разобрать ни слова. Кост посмотрел на свое переговорное устройство и попытался вспомнить день, когда оно работало как следует. Затем взял мобильник.

— Обен, ты где?

— В дороге, вместе с дежурным врачом, он додежурит рядом со мной. Мы в трех минутах езды.

Команда криминалистов оккупировала все окрестности. Вокруг трупа трещали фотовспышки, расцвечивая место преступления яркими красками. Биологические образцы: сбор, размещение и опечатывание всех окурков, бутылок и всевозможных обломков, какие только могут валяться на полу заброшенного ангара. Всё как обычно. Персонал отдела криминалистики в стерильных белых комбинезонах, с тщательно закрытыми волосами и ртами, чтобы избежать любого загрязнения образцов вкраплениями их собственных ДНК, выполнял хорошо организованный балетный номер, не замечая великана, находящегося в центре манипуляций, не интересуясь причинами, по которым его замочили этим январским утром.

Доктор Леа Маркван, судебно-медицинский эксперт Института судебно-медицинской экспертизы, была для Коста загадкой. Дочь директора парижской частной клиники, она предпочла иметь дело с мертвыми, чем выслушивать жалобы от живых. Кост видел ее только в белом халате, с зачесанными назад рыжеватыми волосами и светло-зелеными глазами за стеклами тонких прямоугольных очков, и простодушным улыбающимся лицом — полный контраст с ее способностью меньше чем за минуту распилить череп или обеими руками вынуть кишечник. Поэтому он часто спрашивал себя, как бы она выглядела с распущенными волосами и с чуть меньшим количеством крови на шмотках.

Особенность их взаимоотношений состояла в том, что встречались они лишь по поводу чьей-нибудь подозрительной смерти, и каждый раз Кост пользовался случаем, чтобы удостовериться в отсутствии обручального кольца, которое могло появиться у нее на пальце.

Этим утром они шли рядом по одному из длинных коридоров института.

— У вашего клиента есть какая-то история?

— Ну да; история субъекта, обнаруженного этим утром мертвым на складе с тремя пулями в груди.

— Сведение счетов?

— Почему бы и нет… Остальное вы мне расскажите.

Судебно-медицинский эксперт провела карточкой по магнитному замку двери, ведущей в зал для вскрытий.

Под холодным светом неоновых ламп тело гиганта стало серым. Его ноги были куда длиннее операционного стола. Леа Маркван подняла на лицо хирургическую маску и спустя несколько секунд молчания сделала серию снимков.

— Ладно, начнем с того, что срежем его одежду и посмотрим на огнестрельные раны.

Она подняла часть пропитанного кровью свитера и разрезала его от низа до воротника. Не сводя с него глаз, Кост вынул «Тигровый бальзам» и нанес себе на верхнюю губу. Через десять минут дышать здесь станет невозможно.

Леа без усилий отлепила одежду от кожи. Несколько раз она недоверчиво провела рукой по груди, где не было смертельных ран. Никаких дырок от пуль. Ни малейшего следа.

— А ваш субъект быстро поправляется…

Кост приблизился. Заметил то, о чем она говорила. Испустил долгий вздох. Посмотрел на свою собеседницу. Разозлился. Затем поступил как обычно. Не усложняя.

— Три дыры на свитере, соответствующие раны отсутствуют. Судя по всему, свитер ему надели… — Затем он продолжил размышлять в тишине, будто говоря сам с собой.

— Ненавижу такое.

— То есть?

— Вы начали выдвигать предположение, а заканчиваете его у себя в голове.

— Прошу прощения. Я подумал, что если наш неизвестный погиб не от пуль, вы сейчас найдете другую причину смерти… а мне придется расследовать все, что касается свитера.

Маркван закончила снимать с мертвого остатки одежды и сделала еще одну серию фотографий.

Спокойный. Такое впечатление он производил — лежащий с закрытыми глазами, полностью раздетый.

Однако ночь, судя по всему, не должна была пройти вот так мирно. Обвязанный раз сто веревкой у самого основания, член гиганта производил впечатление черного увядшего овоща. Судмедэксперт остановилась, подошла и поправила защитные очки.

— Виктор, думаю, у него отсутствуют яйца.

Потом снова заговорила более подходящим к случаю тоном:

— Хирургический разрез, удаление тестикул после стяжки. Должно быть, ему это не понравилось, и, по-видимому, раны нанесены ante mortem[8]. Это подтверждается использованием того, что представляется мне веревкой для жарко́го, затянутой на манер силка у основания пениса.

— Ничего это не подтверждает, это уточняет.

— Что вы имеете в виду, Шерлок?

— Всего лишь следующее: те, кто это сделал, не только хотели, чтобы он остался жив, пока будут отрезать яйца, но и чтобы он остался жив после этого. Яснее ясного.

Уголок ее губ поднялся в сдержанной улыбке — Леа нравился живой ум полицейского. Она продолжила обследовать каждый квадратный сантиметр, а затем с помощью Коста перевернула тело.

— Почти во всем теле установилось трупное окоченение. Хотя тело еще немного сохраняет гибкость, смерть наступила не раньше чем шесть часов назад. Тело холодноватое. Я не вижу ни ран, ни других видимых повреждений. Сейчас буду искать возможные подкожные кровоподтеки…

Выкатив столик с инструментами, Леа выбрала скальпель, оперла руку на левую икру убитого и сделала глубокий разрез на коже и мышцах во всю длину. Мускул широко раскрылся, будто красный цветок.

Тело гиганта сохраняло полную неподвижность; на лице, сплющенном об стол, раздвинулись веки одного глаза.

— Не вижу ничего из ряда вон выходящего, никаких следов от выстрелов.

Патологоанатом наклонилась и твердо схватила другую икру, чтобы разрезать ее тем же быстрым и точным движением…

Издав громкий и пронзительный жалобный звук, мертвый приподнялся на локтях. Кост и молодая женщина застыли на месте. Гигант вывернул шею назад и посмотрел на свои вскрытые икры, а затем взглянул на мужчину и женщину, онемело стоящих перед ним. Затем попытался встать, но рухнул, опрокинув столы с инструментами и медицинской посудой. Послышался грохот металла и звон разбитого стекла. Тяжело упав на пол, негр схватил первый скальпель, который оказался в пределах досягаемости, и махнул им перед собой. Кост вынул пистолет, встал перед судмедэкспертом и направил его на уровень плеча неизвестного.

Не в состоянии стоять, мужчина отодвинулся по белому кафельному полу, выпачканному кровью, с трудом отталкиваясь руками, пока не оказался в углу помещения, все так же сжимая в руке скальпель. Он дрожал, его пустой взгляд шарил вслепую. Кост почувствовал себя смешным оттого, что целится в человека, находящегося в шоковом состоянии, и спрятал пистолет.

— Черт, ваш субъект и вправду быстро выздоравливает…

Станция «Набережная Рапе» на берегах Сены, в нескольких метрах от Института судебно-медицинской экспертизы. Метро перевозит поток вполне живых пассажиров, проезжающих мимо красного кирпичного здания, не зная о трупах, которые ждут в морге, когда им придет время открыться миру в последний раз. Иногда на этой станции в воздухе витает особенный запашок. Опознать его в состоянии только полицейские и врачи. Запах смерти. Врезавшийся в память, будто предостережение. Танатоморфоз[9] в извечном цикле. Смерть, охлаждение, окоченение, обезвоживание, синюшность, разложение.

Некоторые животные с самого рождения приковывают себя к земле, чтобы прятаться в траве и чтобы избегать возможной встречи с хищниками. Это врожденное: инстинкт выживания.

Вдыхая запах протухшего мяса, смешанного с кровью и экскрементами, наше бессознательное сразу определяет такую вонь как нечто неизбежное, незабываемое. Это врожденное: инстинкт смерти.

Облокотившись на каменную балюстраду моста Морланд, неподалеку от входа в Институт судебно-медицинской экспертизы, Кост терялся в грязной зелени Сены. Чайки с замызганными перьями спорили из-за мусора, раскачивающегося на поверхности реки. Капитан снова подумал о постановке на складах Пантена и о том, что это совершил психически больной — достаточно хитрый, чтобы кастрировать свою жертву, а затем надеть на нее пробитый пулями свитер, чтобы таким образом отправить живым на вскрытие.

Убийство — это удар ножа, выстрел или хороший протяг металлическим прутом. Что-то внезапное, сделанное второпях, с минимумом преднамеренности. Зачастую убийство — это что-то неаккуратное. И уж тем более не театрализованное.

За всем этим Кост чувствовал приближающиеся неприятности.

Машина «Скорой помощи» попыталась найти свободное место, чтобы задом припарковаться у дверей Института судебно-медицинской экспертизы. Во второй раз тело черного гиганта проехало перед ним — на этот раз чуть менее мертвое и чуть более наполненное внутривенным раствором — в больницу Жана Вердье в Бобиньи. Кост бросил сигарету, которая закружилась в воздухе, будто в замедленной съемке, а затем потухла, соприкоснувшись с водой. Вынув мобильник, он кратко изложил Обену, какой особый оборот только что приняло расследование.

— Поставишь мне дежурного перед его палатой до момента его пробуждения. Беру его шмотки, пробы и посылаю тебе всё для сравнения ДНК. Шансов мало, но я сомневаюсь, чтобы кровь на свитере принадлежала ему.

— Вторая жертва?

— Хорошее начало недели.

Кост снова сел в машину. За стеклянными дверями института он заметил женщину-патологоанатома с кофе в руке. В другой у нее было несколько монет, которые она нервно запихивала в автомат со сладостями. Леа только что вскрыла живого человека, а такое не каждый день случается. Должно быть, ей трудно это себе объяснить.

Надо бы сходить к ней. Поговорить. Извиниться.

Но за что?

Он вздохнул и тронулся с места.

Бобиньи. Полицейское управление. Прямоугольный двухэтажный лабиринт из стекла и металла, в центре которого расположен длинный крытый сад. В нижнем этаже комиссариат — и ежедневная, почти привычная преступность. Этажом выше управление, занимающееся правонарушениями средней тяжести. Чем выше поднимаешься, тем больше становится масштаб преступлений, достигая апогея на последнем уровне здания.

Уголовная полиция Сен-Сен-Дени. SDPJ 93..

Северное крыло — кабинеты группы по борьбе с оборотом наркотиков, где стоит постоянный запах недавно конфискованной конопли. Скользящий график, усталые физиономии, как у распоследних бомжей, так что не разберешь, где полицейский, где осведомитель. Дальше финансовая полиция, чуть скромнее, — и только у них можно найти чай. Единственное украшение кабинетов — многотомные дела на тысячу страниц об экономических преступлениях. В глубине — отдел расследований и розыска, всегда в точке кипения. Он специализируется на изнасилованиях и похищениях: когда там закрывают дело, тут же открывается два других.

Южное крыло — группа борьбы с бандитизмом и их знамя с черепом. Здесь имеют дело с ограблениями при помощи штурмовых винтовок или гранатомета. Чтобы сделать такое своей рутиной, надо быть совершенно безбашенным. «Мертвая голова» в качестве талисмана становится от этого куда понятнее. И, наконец, обе следственные группы, где встречаются все виды убийств 93-го департамента. Шесть кабинетов, разделенных внутренней гардеробной, где ждут своей очереди на просушку, чтобы затем быть опечатанными, окровавленные предметы одежды последних жертв. Обычно гардеробная полна, и нередко полицейские ждут у ее окошка рваный свитер или разодранную юбку.

Пройтись по коридору уголовной полиции — значит столкнуться лицом к лицу со всем худшим, что таится в человеке.

Прямо напротив полицейского управления, в десятке метров, на пяти этажах и трех уровнях подвала, располагается высокий суд Бобиньи. Архитектура здания — полная противоположность принципа «Лего».

С одной стороны полиция, с другой — правосудие. Рядом, в самом центре 93-го, будто два боевых корабля, обращенные к волнам городских улиц, которые виднеются насколько хватает взгляд.

За дверью кабинета «Следственная группа 01» Кост включил свой компьютер. Иконка электронного почтового ящика подпрыгивала. Отпечатки нашли своего владельца. Кост подключился к общему серверу, вошел в базу службы криминалистов и громко прочитал Обену отчет об опознании.

— Не знаю, сможешь ли ты прочувствовать иронию, но нашего гиганта зовут Малыш, Бебе. Бебе Кулибали, родился в восемьдесят пятом. Стало быть, ему двадцать семь. У него есть «дом» в Поль-Вайян-Кутюрье.

Сидя за столом, расположенным перпендикулярно его столу, Обен в ответ на полученную информацию истязал свою клавиатуру, копаясь в полицейской базе.

— Есть такой. Бебе Кулибали. Ни регистрации, ни машины, ни свидетельства. А вот в STIC[10] у него, наоборот, хороший послужной список. Пересылаю тебе его грешки юности; мы тут имеем вооруженное ограбление, совершенное в первые годы после совершеннолетия. Начиная с две тысячи пятого он специализируется в области наркоторговли, за что и получает два года во Флери, откуда выходит в восьмом, исчезнув с радаров до десятого. В этом году он с шумом возвращается на сцену. Обвинение в изнасиловании, закончившееся отзывом обвинения. Классика жанра.

— Хорош, ничего не скажешь… Остается узнать, что он захочет сказать нам, когда проснется. А в ожидании этого события ты начнешь юзать SALVAC[11].

Обен нахмурился. Начальник отдела по своему произволу уже назначила его координатором программы SALVAC, сама получив приказ комиссара Стевене́на, который, несомненно, был вынужден подчиниться вышестоящему в костюмчике, сшитом на заказ.

SALVAC — одна из самых мощных баз данных по преступлениям. Она собирает, анализирует и выискивает связи, чтобы определить сходство между расследованиями. Порядок действий, места, даты, преступления, описания и психологические портреты известных преступников. Если преступления кажутся совершенными одним и тем же лицом или той же самой преступной организацией, расследования объединяются по ходу дела, и судья санкционирует их передачу самому квалифицированному полицейскому управлению. Изобретенная и введенная в употребление канадцами более двадцати лет назад, программа SALVAC в 2005-м наконец объявилась во Франции и в 93-м департаменте, — и тут именно Матиас Обен втыкает в нее, как может, пытаясь разобраться.

Он включил компьютер. SALVAC поприветствовала его. Он ввел свой регистрационный номер и код доступа. Экран вздрогнул, затем интерфейс распознал его. Обен Матиас — MLE 46556X — SDPJ 93.

— Зашибись! Я вошел в операционную систему, и первые описания… Если это срастется с другим делом, аналитики сообщат нам это завтра.

Сэм и Ронан вошли в кабинет, продолжая оживленный разговор, итогом которого явилась мысль, что вести мотоцикл на скорости больше 140 кэмэ в час по окружной дороге — настоящая глупость и что на этой скорости, вероятнее всего, даже роботу-дроиду было бы трудно избежать заноса. Они оба устроились на старом красном диване напротив столов Обена и капитана Коста.

— Ничего нет — ни видеонаблюдения, ни единого свидетеля.

Сэм продолжил:

— С другой стороны… на заброшенных заводах глубокой ночью это было бы удивительно. Добавлю еще, что Ронан водит как придурок и что я больше никогда не сяду с ним на мотоцикл. На такой скорости даже дроид…

— Черт подери, что тебя так пробило на дроидов с самого утра? Вместо того чтобы умничать, лучше расскажи, что ты там нарыл с компьютерщиками.

Немного смущенный, Сэм начал:

— Ладно, вы меня сейчас примете за подростка, которому не хватает острых ощущений, но я поискал в Интернете… Знаете, что такое зомби?

Кост вспылил:

— Ты что, насмехаешься надо мной?

— Погоди орать.

Сэм вынул из своего рюкзака планшет, затем прокрутил текст, пока не нашел желаемый параграф.

— В мифологии гаитянского вуду их называют живыми мертвецами. Эта религия распространена в Африке и Южной Америке. Я нашел это на сайте, который называется «Dark Refuge». Зомби — это бедняга, жертва священника вуду, которого называют хунган, и он пичкает человека тетродоксином. Это такой наркотик, он есть в иглобрюхе или в тростниковой жабе, сильно подавляет восприятие и осознанную двигательную активность. В то же время жертва остается в сознании и продолжает слышать, что происходит вокруг нее. Бедняга похоронен, затем откопан и благодаря противоядию выходит из летаргии, чтобы сделаться рабом. Дальше автор сайта рассказывает, что в XXI веке еще существуют свидетельства, где упоминается использование рабов-зомби в фермерских хозяйствах.

Кост смягчился: его это немного убедило.

— Если не возражаешь, я сперва взгляну на результаты анализов крови, и, если все так и есть, сам оплачу тебе билет на Гаити.

Ронан подтвердил:

— Я участвую в расходах.

Кост обратился к Обену, смеявшемуся будто через силу:

— Им будет тебя не хватать, когда ты переберешься в Анси, разве не так?

— Тебе хорошо известно, почему я сматываюсь.

— В курсе, семья. Конечно, это важно.

— Да ты-то что об этом знаешь? — вежливо оборвал его Обен.

Кост оставлял за собой право одному ходить на вскрытия. Ронан, настоящий вундеркинд в том, что касается отношений мужчины и женщины, быстро отметил присутствие некого электричества между его капитаном и патологоанатомом. Демонстрируя хитрую улыбку и протягивая Косту руку с телефонной трубкой, он подмигнул, давая понять, что на том конце провода находится не кто иной, как доктор Леа Маркван.

— Виктор?

Не глядя на него, Кост указал в сторону двери, и Ронан удалился, волоча ноги, как мальчишка, которого отправили спать, когда фильм еще не закончился.

— Да, я вас слушаю.

— Две новости. Сначала та, что коммутатор института буквально лопается от звонков: журналисты хотят больше знать о вернувшемся к жизни. Представляете, какую кучу неприятностей я огребу со всем этим?

— Мне очень жаль, но уверяю вас: утечка информации исходит не от моей группы. Я никогда не допустил бы, чтобы это задело вас.

— На самом деле вам я верю, а вот насчет своих коллег как раз далеко не уверена. Но прежде всего… меня беспокоят как раз завтрашние газеты. Такая антиреклама для нашей службы…

— А вторая новость?

— Да, извините: ваш субъект просто нашпигован барбитуратами. В некоторых случаях это может привести к глубокой коме, которая характеризуется полной потерей каких-либо признаков неврологической деятельности и даже отсутствием мозговой активности. Пульс крайне слабый, его легко не заметить, чем можно объяснить ошибку первого врача, проводившего осмотр на месте. К тому же холодная погода и, по всей вероятности, недостаточная внимательность, учитывая время суток и обстоятельства. Обнаруженная в крови мощная доза может вызвать гипертоническую кому, что я и приняла за трупное окоченение. Моя первая ошибка. Те же самые лекарства вызывают переохлаждение, что я и приняла за температуру трупа. Это вторая. Кост, ваш труп — чертова ловушка, в которую я попала, как первокурсник.

— Если это может вас утешить, вы будете не единственной, кому придется объясняться. Перестаньте обвинять себя; вам принесли мертвого, и вы действовали как обычно.

— Никогда нельзя проводить вскрытие как обычно! Расскажите, что будет дальше, — мне все-таки хотелось бы понять, что это за дерьмо…

Кост спросил себя, ругается ли она так же во время семейных трапез.

Мысленно он снова повторил предложение попить вместе кофе в спокойном месте, а затем, не в состоянии построить фразу, спрятался за «я вам позвоню».

Как он и ожидал, начальник отдела вызвала его к себе. Вися на телефоне, начальник полиции М.-Ш. Дамиани время от времени повторяла «да, месье», сделав Косту знак присаживаться. «М.-Ш.» Дамиани… она всегда так подписывала свою корреспонденцию. «Без сомнения, — подумал капитан, — что Мари-Шарлотт — не то имя, которое подходит командующему двумя следственными группами уголовной полиции 93-го департамента».

Она остановилась посреди фразы: «Хорошо, ме…» — затем разъединила вызов, как это только что сделали на другом конце провода, не дав ей времени закончить фразу. И, немного смущенная, напряженно выпрямилась.

— Вы в курсе, что пишут в газетах?

— Да.

— Вы знаете, что этот случай по меньшей мере… необычный… Шеф хочет как можно скорее получить информацию, чтобы обеспечить себе защиту перед префектом. Это очень, очень скверная история.

Если б это было в его власти, Кост добавил бы еще одно дополнительное «очень».

— Это пятно на департаменте, — продолжила Дамиани. — У нас здесь ненормальный, который для развлечения мучит жертву. И, кстати, это дополнительный повод посмеяться нам в лицо. Здесь не Голливуд, здесь Сен-Сен-Дени.

— Знаю. Вы говорите мне это так, будто я каким-то образом замешан.

— Я говорю вам это так, чтобы вы как можно скорее разобрались с этим дерьмом и вернулись к нашим текущим делам. Я хочу в этом отделе спокойствия, а не кинематографа.

Коротко постриженные светлые волосы и лицо, выдающее возраст хорошо за пятьдесят. Дамиани только и стремилась к тому, чтобы получить следующее звание, накрутить себе пенсию и устроиться в доме, который уже давно построила для семьи, когда это слово еще имело смысл в ее случае. Все, что ей хотелось, — выложить свой пистолет, жетон и удостоверение, дабы воспользоваться тем, что еще оставалось от давнишних замыслов.

История с негром, который решил не умирать, не особенно забавляла ее.

— А кровь на свитере принадлежит ему или это дополнительная неприятность?

— Мы ожидаем заключения из лаборатории относительно результатов анализа ДНК.

— Ладно, я сама ее потороплю, ответ у вас будет завтра. А перед этим вы отделаетесь от этого типа, пока он не проснулся! Я ожидаю, что эта история навлечет на меня критику и, если хотите, поставит под сомнение мою компетентность.

— Как и нашу, мадам.

— Нет, Кост, уверяю вас, мою — больше всех.

Кост счел, что это подводит итог всего разговора. Едва он поднялся на ноги, как Дамиани уже отвечала на другой телефонный звонок. На мгновение она его задержала.

— Через два дня Обен уходит, а у вас будет новый лейтенант. Женщина. Я достала для вас ее резюме. Она еще слишком молода, чтобы занять пост оператора программы SALVAC, но босс позаботится, чтобы для этого прикрепили еще кого-нибудь.

Словно для того, чтобы устранить все возможные сложности, начальник полиции сочла за лучшее уточнить:

— Виктор, вы не выбирали эту новенькую, но это не причина. Вы очень добры и, конечно, воздержитесь от того, чтобы испортить мне ее за эти три месяца. Она только заканчивает полицейскую академию. Скажем так: я прикрепляю ее к вам на испытательный срок. И будете держать Ронана подальше — никаких поганых историй на службе, будьте любезны.

Последний этаж стеклянного лайнера. У себя в кабинете комиссар полиции Стевенен, начальник уголовной полиции 93-го, пытался с минимальным ущербом выбраться из аналогичного разговора.

— Некий Бебе Кулибали, месье. Он находится под хорошей охраной в больнице Жана Вердье; мои люди ждут его пробуждения, чтобы как следует взяться за дело.

— Взяться? Стевенен, разве это еще не сделано?

Комиссар сдержанно вздохнул. Когда директор в плохом настроении, самое лучшее — заткнуться. Он выслушал дальнейшее.

— Нет никакой возможности действовать скрытно. Разумеется, газеты начеку. Ситуация достаточно безумная, чтобы вдохновить этих борзописцев. Заметьте, я их понимаю: случись такое в другом месте, эта история меня почти заинтриговала бы. Но здесь она меня раздражает. Понимаете?

— Я понимаю, господин директор.

— Кто этим занимается?

— Кост и его команда. С лейтенантом Обеном, который уходит через два дня.

— Знаю. Два года его заставляли бежать, как осла за морковкой; в конце концов, надо суметь и отпустить.

— Вы уже подумали, кто его заменит на программе SALVAC, месье?

— Разумеется. Если рассчитывать следует только на вас… У меня есть человек, который справится. Он ждет лишь того, чтобы его задействовали.

Остаток информации Стевенен почти выклянчил.

— Могу ли я позволить себе спросить вас, кто… пускай, по крайней мере, будет видимость, что эта идея исходит от меня.

У начальника уголовной полиции была репутация человека жесткого и не отличающегося деликатностью, манипулятора, который запросто может унизить, иногда и в открытую, умно и жестоко.

— Мальбер. Я посылаю вам Люсьена Мальбера. Мой заместитель уже объяснил ему всё в общих чертах, и я предоставляю вам возможность устроить его в вашей службе: создастся впечатление вашего участия.

Прошел остаток среды, но состояние Бебе Кулибали еще не позволяло его допросить. На следующий день, придя первым, Кост уже набросился на вторую порцию кофе, воспользовавшись спокойной минутой, когда мог побыть один. Непроизвольно он разглядывал афишу APEV, приклеенную скотчем на кофемашину. Ассоциация помощи родителям детей — жертв преступления. Ему с самым счастливым видом улыбался десяток детских лиц — похищенных или без вести пропавших. Афиша обязательна. Она должна быть размещена в каждом комиссариате Франции на видном месте, чтобы все — и полицейские, и посетители — могли ею проникнуться. Капитан представлял себе убитых горем родителей в тишине пустой комнаты, листающих семейные альбомы в поисках самого похожего снимка, не в силах помешать себе выбрать самый красивый. Результат — неправдоподобная мозаика детских портретов, широко улыбающихся под словом ПРОПАВШИЕ, набранного красными прописными буквами. Это кого угодно вывело бы из равновесия. Некоторые пропали настолько давно, что рядом с их фотографиями были добавлены портреты, выполненные специалистами по законам возрастных изменений лица. Виртуальное состаривание, которое, по мнению художников, должно соответствовать тому, как они должны выглядеть сегодня. Кост по опыту знал, что если начинаешь воображать себе изменения лица исчезнувшего ребенка, остается не так много надежды.

Он вышел из комнаты отдыха с тремя разными стульями вокруг кофемашины и вернулся к себе в кабинет. Чтобы освободить место для чашки, оттолкнул несколько папок к столу Обена, уже пустому за несколько дней до ухода.

Виктор набрал прямой номер лаборатории. Ему ответила начальник Национального института криминалистики. Она поприветствовала его с акцентом, который он определил как говор Перпиньяна[12].

— Образцы крови принадлежат мужчине по имени Бебе Кулибали; полагаю, вы это уже знаете. А вот кровь на свитере вовсе не его. Сожалею, но у вас есть и вторая жертва преступления.

Кост закрыл глаза. По всей вероятности, это было бы слишком просто.

— Уже фигурирующая в картотеке?

— Да. Франк Самой, родился пятнадцатого марта восемьдесят второго. Посылаю вам отчет по почте.

Франк Самой. Кост порылся в полицейских файлах. Ничего серьезного. Мелкий наркоторговец, за которым числились истории с небольшими дозами. По сравнению с обычными клиентами он почти заслуживал звания хорошего парня. В розыске не находился, в тюрьме никогда не был, счастливый обладатель красного «БМВ» 633-й модели 1982 года выпуска — совпадает с его годом рождения.

Вероятность наличия другого мертвеца, будто привидение, витала над божественной статистикой. Дамиани восприняла это достаточно скверно, и Кост получил недвусмысленное приглашение действовать как можно быстрее. Он отправил Сэма и Ронана проверить адрес владельца залитого кровью свитера и сказал Обену связаться с больницей Жана Вердье, чтобы узнать, в каком состоянии находится Спящий Красавец.

Немного взвинченный дежурный интерн умолял его поторопиться: гигант проснулся и уже начинал буянить.

Наблюдатели на городских площадях свистели, завидев его машину — хотя та была без номеров, — предупреждая дилеров о присутствии полицейских. Мальчишки, ростом не выше ящика для писем, принимались кричать:

— Арте́на! Артена![13]

Чтобы получить работу наблюдателя, надо быть хорошим физиогномистом, и на этот раз двоим субъектам с не самой приятной внешностью это удалось выше всяких похвал. О, эти поездки по мосту Бонди с ватагой нищих калек на всех светофорах, слетающихся на красный свет! Мост Бонди, страна чудес…

Они припарковались у ступенек отделения судебной медицины и вошли в здание с выцветшей краской на стенах и драным линолеумом. Кост остановился перед газетным киоском, затерянным в углу вестибюля.

— Хочешь взять ему что-нибудь почитать? — пошутил Обен.

Тот не отреагировал. Его внимание сразу приковал к себе заголовок «В парижском морге воскресают мертвые». Проиллюстрированный фотографией Института судебно-медицинской экспертизы на фоне угрожающе мрачного неба, будто это дом с привидениями. Кост подумал о Леа Маркван. В течение дня он позвонит ей.

Обязательно.

Капитан пробежал глазами заголовки, пока Обен предъявлял полицейское удостоверение в медицинском секретариате. Медсестра шаркающей походкой проводила их к палате номер 21, а затем, ни слова не говоря, развернулась и ушла.

Вытянувшись на животе, Бебе Кулибали встретил их появление ворчанием, в котором Кост разобрал только слово «фараон» с парой ругательных эпитетов в качестве знаков препинания.

Кост присел рядом с ним на кровати, на которой пациент едва умещался.

— Итак, тебя зовут Бебе Кулибали, тебе двадцать семь лет, твоя площадка для игр — кварталы Поль-Вайян-Кутюрье, и вчера вечером… — он поискал наиболее правильные слова, — тебя по меньшей мере жестоко избили и покалечили. Это серьезно. Понимаешь? Знаешь причину?

— Ни одной.

— Это не ответ. Кто бы мог это сделать?

— Знать бы… Обещаю, разберусь с этим сам.

— Ага, вижу, прямо весь из себя мститель… Ты знаешь Франка Самоя?

— Никого я не знаю.

— Однако на тебе был его свитер.

На лбу гиганта образовались две большие морщины, позволяющие предположить, что тот пытается поразмышлять. Это могло занять какое-то время. Кост снял пальто и устроился на подлокотнике кресла, а затем продолжил:

— Слушай, я понимаю, что ты нас не особенно любишь, и, уверяю тебя, мы относимся к тебе точно так же. Но мы оба оказались в той ситуации, когда должны сделать над собой усилие. Ты — чтобы поговорить со мной, а я — чтобы найти мотив для расследования, где жертва — ты, грабитель, переквалифицировавшийся в наркоторговца. А серьезно, какой у тебя рост? Почти два метра? Как ты мог допустить, чтобы тебя похитили?

Бебе послушно повернулся на четверть к обоим полицейским.

— Слушай, легаш, я помню только о трех вещах. Первая — я занимаюсь починкой электричества у себя в погребе. Там меня вроде бы огрели по затылку чем-то холодным. Больше ни звука, ни картинки. Вторая — я просыпаюсь. Лежу на животе, не могу пошевелиться, у меня дикое похмелье. Вначале я подумал, что лежу в темноте. Услышал звук шагов. Посмотрел налево, направо и почувствовал ткань у себя на коже. У меня на голове был чертов мешок. Я почувствовал, что мне что-то обвязывают вокруг… — Несмотря на рост и страшенную рожу он, судя по всему, еще не был готов заново пережить эту историю. — Затем я вырубился.

— А третье?

— Ты наводишь на меня «пушку» в морге, наглая твоя рожа.

— Ну да, признаюсь, ты меня немного удивил… У тебя был с собой мобильник?

— Я дам его тебе не раньше, чем ад замерзнет. Ты считаешь меня наркодилером, а где ты видел наркодилера, который давал бы свой мобильник?

— Начхать мне на твою торговлю, я не из наркоотдела; но если у тебя был мобильник, можно было бы попробовать отследить путь, который ты проделал. А если его у тебя украли, можно было бы точно знать, где он сейчас находится, понимаешь?

— Мой мобильник так и остался у меня дома, я спустился в подвал без него.

Кост обернулся к Обену:

— Начинаешь допрос, и чтобы все подробно. Я зову остальных.

Обен развернул кейс с ноутбуком и записывающим устройством.

— Ладно. Еще раз с самого начала. Имя? Фамилия? Дата рождения?

В вестибюле больницы Кост делал заметки, зажав телефон между ухом и плечом. Ронан и Сэм отправились к Франку Самою.

— Он огорчает свою бедную мать, у которой живет в Гагарине[14], что в Роменвилле. Собственная комната, несколько шмоток, два-три шарика конопли. Его старушка одарила нас чашкой кофе и телефонным номером своего отпрыска, от которого ей столько огорчений.

Уровень сочувствия Ронана никогда не преодолевал нулевой отметки.

Сэм, оказавшись в своей стихии, сразу же запустил первые геолокационные исследования, чтобы знать, в каком уголке может находиться телефон. Подробный список последних звонков и точный маршрут за последние несколько дней. Кровь у них в распоряжении уже была, дело оставалось за малым — найти ее хозяина.

Кост сделал уже шагов сто, когда Обен отыскал его на входе в больницу.

— Как насчет того, чтобы наведаться в погреб Бебе?

Городок Поль-Вайян-Кутюрье, здание F. Чтобы попасть в большинство зданий 93-го, достаточно толкнуть дверь. Дом Бебе не составлял исключения. Вырванный из стены кодовый замок висел на электрическом проводе. Стекла в вестибюле разбиты, замок выломан, почтовые ящики в лучшем случае взломаны, в худшем сожжены. Добро пожаловать.

Во втором подвале в коридоре, больше похожем на туннель, освещенном голыми лампочками, то тут, то там свисающими с потолка, они остановились перед погребом под номером 38. Кост ввел электронный ключ, который перед этим позаимствовал у охранника, и открыл дверь. Открывается налево — значит, выключатель справа. Кост пошарил рукой по стене в его поисках. Яркий свет явил взору нагромождение картонных коробок, набитых одеждой, и два велосипеда, придавленных остовом скутера.

— Либо он успел все починить до своего похищения, либо здесь никакая починка электричества и не требовалась.

Кивнув, Кост вышел из погреба, чтобы обследовать следующие. В глубине коридора на одной из дверей под номером 55, в дополнение к обычному замку, был еще и висячий.

Несколькими минутами позже снова появился Обен — с ломиком в руках. Висячий замок сдался почти сразу и упал на пол, электронный ключ довершил дело. Внутри свет не включился. Кост зажег свой «Мэглайт» и, поставив его на пол, принялся считать: десяток презервативов, несколько окурков от косяков, бутылки из-под пива разных марок и темно-желтый от грязи матрас без простыни.

Обен зажег свой карманный фонарик.

— Вот здесь — да, для электрика есть работа.

Луч света отразился от серебристой обертки. Обен нагнулся, чтобы подобрать три пустые упаковки из-под лекарств, которые он развернул, чтобы можно было прочитать название.

— «Виагра» и «Тадалафил». Действенно. Что правда, то правда: ударить в грязь лицом перед приятелями было бы стыдно.

Кост смотрел на все это совсем по-другому.

— Вот что я особенно отметил бы: у малышки, которая попадает сюда, определенно нет ни единого шанса выбраться.

— Отправим все презервативы на анализ ДНК?

— Ага, по четыреста евро за анализ… Судья вряд ли станет выкидывать десять тысяч из национального бюджета ради притона в погребе. Если же обратиться в полицейскую лабораторию, результат будет через полгода. В любом случае, нет доказательств, что существует хоть какая-то связь между Бебе Кулибали и погребом… — Кост немного отступил назад. — И погребом пятьдесят пять. Это представляет дело совершенно в новом свете.

Когда Обен вернулся на освещенное пространство, труднее всего на свете ему было отделаться от охранницы здания и ее списка несчастий. Мальчишки в вестибюле, гонки на скутерах на автостоянке, слишком громкая музыка, самовольно заселившиеся жильцы, полиция, которая ломает двери в шесть утра — а чинить их никто не станет… Обен уже вышел из здания, а охранница по инерции все продолжала и продолжала говорить. Он отчитался перед Костом:

— Конечно, погреб пятьдесят пять никому не принадлежит, или, скорее, относится к квартире, где собственник еще не определен мэрией. И потом, как заявила охранница, больше похожая на философа, «природа не терпит пустоты»…

— А квартира?

— Согласно регистрационным записям она пуста и ждет, когда ее передадут какой-нибудь семье.

— Возможно, нам стоит…

— У меня есть ключи.

Шестью этажами выше, вскарабкавшись по лестнице, пропитанной запахами мочи и чего-то горелого, они повернули ключ в замке двери с номером F5 типовой меблированной квартиры, резко выделявшейся на фоне окружающей грязи: новое ковровое покрытие, новые обои, запах чистоты.

Кост остановился перед окном гостиной, за которым открывался вид на промышленные зоны и городские здания, и зажег сигарету.

— Ты же видишь: как ни крути, вырисовывается одно из самых паршивых дел в моей карьере.

— Честно говоря, мысленно я уже не здесь. Все, что я могу, — посочувствовать тебе.

— Твоя заместительница только закончила полицейскую школу. Совсем девчонка. Де Риттер, Йоханна. В девяносто третий даже нос не совала. Поможет мне это, как же…

Тем временем Сэм и Ронан сидели в гостиной Сюзетт Самой, уже собираясь уходить. Та с трудом пыталась вытащить из пластиковой рамки фотографию сына в праздничном костюме на свадьбе своего двоюродного брата, одновременно отталкивая старого кота, заинтригованного происходящим. Оскорбленный, кот тяжело спрыгнул со стола, некоторое время путался под ногами у полицейских, а затем устроился на пустой тумбе для телевизора. Один из недостатков сына-наркомана: пытается продать из дома все, что можно.

Сэм получил на мобильник фото Франка Самоя из полицейской картотеки.

Лежащие рядом, эти два снимка — сделанный на свадьбе и другой, в помещении для задержанных, — были словно с плаката, наглядно демонстрирующего состояние «до» и «после». До наркотиков — после наркотиков. Сбросивших с него килограмм пятнадцать, нарисовавших ему темные круги вокруг глаз, зажелтивших оставшиеся зубы, добавивших усталости, из-за которой Франк выглядел лет на десять старше, и обеспечивших взгляд ежа, выхваченного из темноты светом фар внедорожника. Если не считать всего этого, на обеих фотографиях было одно и то же лицо.

— Вы можете оставить фотографию у себя, но если посадите его в тюрьму, не могли бы зайти сюда, чтобы я дала ему чистую одежду и поцеловала его?

Ронан вздохнул. Сэм пообещал. Кот, воспользовавшись открытой дверью, улизнул, а Сюзетт сохранила достойный вид, пока за полицейскими не закрылась дверь.

— Тебе обязательно так вздыхать?

— Мы имеем тех детей, которых заслуживаем.

— Безусловно, твоя мать говорит то же самое…

Снабженные двумя фотографиями, они отправились на поиски его приятелей по «работе» — или хоть какой-то информации. Сэм поторопил Ронана, чтобы не шататься весь день по окраинам пригорода Гагарин в Роменвилле.

— Ну серьезно, ускорься хоть немного. Нам сейчас предстоит позвонить в сотню дверей, если мы в самом деле хотим чего-то добиться. Начнем с северной стороны и двинемся на юг.

— Вообразил себя индейским следопытом? И где здесь север?

— Подними глаза и поищи спутниковые тарелки на окнах, они всегда направлены на юг, это правило. Теперь, когда ты знаешь, где юг, у тебя получится отыскать север?

— Я в твоем распоряжении, Покахонтас.

Напарники, которые так странно смотрелись вместе, распределили обязанности: Ронан задавал вопросы, а Сэм с видом инженера-компьютерщика делал заметки. Они сталкивались с закрытыми дверями, с семьями, предпочитавшими молчание неприятностям, со стариками, которые ничего не слышали, и молодыми, посылавшими их куда подальше. Конец операции. Обычное EVVR 93-го департамента — опрос соседей, он же трата времени впустую.

Сэм приложил как можно больше усилий, чтобы припарковаться подальше от этих кварталов. Но все равно передние шины служебного «Ситроена С3» оказались проколоты, стекло разбито, а салон залит содержимым огнетушителя. То, что здесь болтаются двое полицейских, задающих слишком много вопросов, не осталось незамеченным. Четыре часа оказались потрачены зря, к тому же возвращаться пришлось общественным транспортом.

Когда они вернулись в отделение, Обен уже выставил угощение для отвальной; на большом столе для собраний стояли бутылки шампанского, будто кегли, приготовленные для игры. Чуть в отдалении Ронан сообщал Косту:

— У нас «си-третий» сдох. Его уже доставили эвакуатором в полицейский гараж.

— Авария?

— Нет, Гагарин.

— Остается «Пежо триста шесть», но он еще не на ходу. На завтра я одолжу тачку у другой группы. А ты звонишь своему приятелю в гараж и обеспечиваешь, чтобы «си-третий» починили в первую очередь, иначе все эти недели будешь ходить пешком.

Держа бокал в руке, комиссар Стевенен произнес похвальную речь самоотверженному полицейскому и такому хорошему товарищу. Невероятно: каким бы ни был полицейский, когда его провожают, он всегда становится самоотверженным и самым лучшим товарищем.

Старшие офицеры испарились одновременно с шампанским, уступившим место более крепким напиткам. Вечеринка продолжалась, разговоры делались все более бессвязными. В два часа ночи Сэм погрузил Ронана, будто тюк с бельем, на заднее сиденье машины. Кост же доставил Матиаса на лестницу его семейного домика в пригороде. Он припарковал машину поперек и с осторожностью, свойственной всем пьяным, пошатываясь и поддерживая под руку своего друга, словно выводя раненого с поля боя, пробирался вдоль забавного садика, тщательно следя, чтобы не поломать ни одного цветка. Вспыхнул свет над крыльцом, и обоих мужчин встретила полусонная Лора Обен, бросившая опечаленный взгляд на свой частично уничтоженный цветник. Одного из пришедших она уложила спать как есть, прямо в одежде, а другого не отпустила без чашки крепкого кофе.

В пустом доме среди картонных коробок оставались включенными лишь кофеварка и радиобудильник.

— У тебя не будет сахара?

— Уже упакован, но если хочешь, могу достать…

— Тогда не надо. Ты вернулась ради переезда?

— Учитывая, сколько времени ты оставляешь Матиасу, я гораздо быстрее соберусь одна.

Лора зажгла сигарету и протянула ему еще одну. Кост мысленно отметил, что она красива, даже в домашнем платье и спрятавшись за своими волосами, что его друг прав, что уходит, и еще что сам он немного под градусом.

— Ты храбрая, — сказал капитан для завязки разговора.

— Может быть. Завтра утром наконец отдаем ключи от дома; я рассматриваю это как последнее усилие. Осточертело все делать одной. Вот уже два года, как Матиас в депрессии, два года, как он отсутствует, даже когда мы вместе.

— Не беспокойся, я возвращаю его тебе.

— Виктор, мы очень хорошо к тебе относимся, клянусь, но удаление Матиаса от тебя, от девяносто третьего и от работы — самое лучшее, что может с ним случиться.

Кост принялся напряженно размышлять об этом и в размышлении вернулся к себе, собираясь лечь спать. Уже некоторое время он чувствовал, что Обен все больше и больше отдаляется. От него, от остальных, от работы. Отец семейства, лишенный семейства, в навязанном кем-то одиночестве. Он бы так долго не продержался.

Кост ворочался с боку на бок в кровати, а затем взял одеяло и устроился на диване, чтобы убаюкать себя повторами передач на огромном экране — единственном украшении гостиной.

Первое анонимное письмо Кост получил в день ухода Обена. Среди обычной служебной корреспонденции, доставленной в секретариат, он нашел конверт со своими именем и фамилией, написанными от руки. Вскрыв его, обнаружил сложенный вдвое листок бумаги, развернул его.

Сначала Кост сказал себе, что, похоже, неприятности окончательно подружились с ним. За несколько секунд он подвел итоги, мысленно разложил всё по полочкам и составил список действий, которые должны из этого следовать. Затем взял конверт и письмо за уголок, чтобы оставить на них как можно меньше отпечатков, и, воспользовавшись тем, что в коридорах еще не было оживления, сделал ксерокопию того и другого. Наконец сунул оригиналы в конверт из крафт-бумаги, который спрятал в одном из ящиков своего стола. Крафт-бумага лучше сохраняет ДНК.

Текст письма вернул его к делу годичной давности. И в этом деле, должно быть, содержится ошибка, упущение, какой-то прокол, песчинка, из-за которой он сегодня стал счастливым получателем дополнительной корреспонденции.

На конверте значились его имя и фамилия, но ни единого упоминания ни о звании, ни о службе. Кост счел это большой вольностью и решил, что в настоящее время ему только это и остается.

Семь часов тридцать минут, у него есть еще несколько секунд перед встречей с самыми ранними пташками из полицейских.

С копией в руке Кост направился к архивам службы. Закрыв за собой дверь, он окинул взглядом просторное помещение, заставленное бесконечными рядами тщательно рассортированных папок. Память уголовной полиции 93-го, бортовой журнал преступлений.

На ходу его палец скользил по материалам следственных действий, и месяцы потекли вспять. Перед глазами капитана проходили имена преступников, жертв; сцены совершенных правонарушений снова по-хозяйски расположились в его памяти.

Кост остановился на марте 2011-го, как было указано в письме. Без труда нашел нужное дело, вынул из папки, а затем уселся на тощее ковровое покрытие, чтобы прочесть досье, которое открыл у себя на коленях.

В первых протоколах осмотра места преступления описывалась молодая женщина, найденная мертвой в бывшей мэрии Ле-Лила. Писавший был хорошо информирован. Может быть, другой полицейский?

Присутствие сил правопорядка заставило обитателей сквота разбежаться, расследование по соседству оказалось напрасным. При жертве не было обнаружено никаких документов, она стала «неопознанным трупом». Кост раскрыл запись отчета судебно-медицинского эксперта. Его взгляд перескакивал с параграфа на параграф, задерживаясь лишь на самых важных сведениях.

К отчету прилагалась серия фотографий жертвы, подводящая итог образу ее жизни. Или образу выживания? Ночи, проведенные в поисках наркоты, утро уже в отключке. Проведена идентификация отпечатков пальцев. Проведена идентификация по базе ДНК. Была соблюдена стандартная процедура, требующая, чтобы фотографии неопознанного тела стали предметом общенационального распространения.

Кост не забыл этот день. Несколько матрасов, положенных в заброшенной мэрии, два этажа, один из которых целиком занят под туалет, окна, закрытые газетной бумагой. Первое дело Сэма, едва поступившего на службу. Учуяв запах дерьма и гниющих отбросов, он отказался составить рапорт и даже сделать хоть шаг в старый дом. Ронан тогда пошел на хитрость.

— Малышка настолько чувствительна?

Кост пробежал глазами все, что оставалось в досье. Последние протоколы быстро положили конец расследованию. Обен, занимающийся этим делом, осуществил сопоставление по программе SALVAC. Мелкая наркоманка «разговорила» компьютер; тот нашел совпадение между ее делом и многочисленными другими смертями вследствие потребления героина, в который были подмешаны гипс и стрихнин.

Отзыв прокуратуры, в котором предлагалось передать дело центральному офису по борьбе с оборотом наркотических средств. Было получено согласие отказаться от дела.

Пятьдесят три страницы. Для расследования уголовного дела немного коротковато. Однако Обен, судя по всему, сделал свою работу как следует. Может быть, недостаточно с точки зрения того, кто отправил анонимное письмо. Должно быть, Кост прошел мимо чего-то существенного.

Полицейского такое нервирует.

Восемь часов десять минут. Департамент начинал просыпаться. Кост вышел из зала с архивами, оглядываясь, как если б он был в чем-то виноват, и направился к своему кабинету, ощущая, будто совершил что-то преступное в здании, битком набитом полицейскими.

Повернувшись в сторону зимнего сада длиной около десяти метров в полностью застекленном переходе, соединявшем по центру северное крыло здания уголовной полиции 93-го департамента, около восьмидесяти полицейских стояли, вытянувшись по стойке «смирно», неподвижные, некоторые с закрытыми глазами, остальные устремив взгляд в пустоту, соблюдая полнейшую тишину. Накануне в машину одного из коллег на скорости 130 километров в час врезался «Порше Кайенн», за рулем которого сидел грабитель, находящийся в розыске. Коллега умер мгновенно — и за это удостоился посмертного повышения в звании и минуты молчания. Еще только начало года, а полицейские уже второй раз собираются здесь. По статистике, в среднем за год десять тысяч полицейских бывает ранено, около десятка умирает и еще больше убивают себя сами. Без сомнения, это собрание далеко не последнее.

Шестьдесят секунд истекли — и каждый, внезапно снова оказавшийся посреди рабочих будней, вернулся к своим расследованиям.

Телефонный оператор прислал Сэму результаты на электронный почтовый ящик. Сигнал мобильника Франка Самоя был обнаружен и демонстрировал странную активность. Звонок, длящийся несколько секунд с периодичностью ровно три часа. Первый — в девять утра, последний — в девять вечера, перенаправленный на голосовую почту, но сообщение не было оставлено. И так в течение трех дней. Слишком регулярно, чтобы быть случайным. Сэм проанализировал, какие ячейки системы мобильной связи были задействованы этими звонками, и засек местонахождение мобильника примерно в нескольких кварталах. Он бросил кучу скрепок в Ронана, сидящего напротив и поглощенного журналом, который, без сомнения, тот до этого уже читал.

— Я не собираюсь тратить время, снова пытаясь тебе объяснить, что такое ячейка мобильной связи в мире телефонии. Единственное, что тебе необходимо, — это знать, что мобильник Самоя обнаружен в Пре-Сен-Жерве — жилом районе квартала Бельведер, в периметре, ограниченном несколькими улицами.

— Кого?

Сэм уставится на него как на клинического идиота.

— Франка Самоя! Типа, которого мы ищем. Кровь на свитере великана… Черт, мы же вчера виделись с его матерью! Здесь целый день присутствовал ты — или твоя голограмма?

Ронан закрыл журнал и стряхнул с джинсов скрепки.

— Мне очень нравится квартал Бельведер, это один из самых буржуазных уголков девяносто третьего. Обход района?

— Только предупрежу Коста.

Увидев ее в первый раз и со спины, Кост с трудом проглотил «здравствуйте, месье», таким образом избежав неловкой ситуации. Выше его как минимум на голову, очень светлые волосы пострижены ежиком, телосложение, позволяющее претендовать на все физические аттестаты или место в отряде быстрого реагирования. Коричнево-зеленый камуфляж и свитер из черного флиса подтверждали неоднозначность этой особы.

Не вставая из-за стола, начальник полиции Дамиани представила их друг другу:

— Лейтенант Йоханна Де Риттер, капитан Кост, начальник следственной группы ноль-один.

Он тут же подумал о Ронане, который, объявив о поступлении к ним новой коллеги женского пола, должно быть, представлял себе все что угодно, но не это. Он не был бы разочарован.

— Добро пожаловать, лейтенант.

Та встала, вытянулась по стойке «смирно». Дамиани не дала ей времени ответить.

— Ну вот, дело сделано, а теперь выметайтесь из моего кабинета. Кост, введете Де Риттер в курс дела — и возвращайтесь к своему кастрированному великану и тому, кто уделал его свитер.

Выйдя вдвоем из кабинета, офицеры углубились в один из длинных коридоров уголовки.

— Де Риттер, правильно?

— Так точно, капитан.

Несмотря на рост Коста — метр восемьдесят, — ей пришлось опустить глаза, чтобы ответить ему.

— Хорошо, а сейчас давайте кое-что уладим. Меня зовут Виктор или Кост, я предпочитаю Кост; Виктором меня зовет разве что мама. В девяносто третьем две следственные группы, и все убийства стекаются к нам. Я начальник группы ноль-один. На время испытательного срока ты займешь стол лейтенанта Обена. Я трудился вместе с ним десять лет, и его уход всем здесь тяжело пережить, поэтому не жди, что тебя примут с распростертыми объятиями.

— К этому я привыкла.

Кост оценил ее юмор.

— С нами еще Ронан. После ухода Матиаса он автоматически становится моим напарником. Не слишком обращай внимания на то, что он говорит, просто держи в голове, что если будет нужно идти в огонь, Ронан — тот человек, которого хорошо иметь рядом. Обращаться с ним нужно с особой осторожностью; я и сам считаю его нестабильным взрывчатым веществом.

— Так точно.

— Остается еще Сэм. Если понадобится пойти в огонь, от Сэма не будет никакого толка, но это настоящий клещ. Вцепится в человека — и больше не отпускает его. Я также оставляю ему все технические изыскания, в которых ни Ронан, ни я на самом деле ни уха, ни рыла. Остается лишь найти твое место. Наблюдай, молча учись, не лезь вперед — и все будет хорошо. Помнишь курс субординации?

— Не самый мой любимый предмет в полицейской школе, но я буду помнить его в пределах трех месяцев.

— Точнее, девяноста дней, вот так. Это время, которое требуется, чтобы тебя зауважали или как минимум приняли. Отсчитываем начиная с этого момента. Для оперативной поддержки у нас есть следственная группа ноль-два во главе с капитаном Жеврик. Ты побольше узнаешь о ней, а когда это произойдет, возненавидишь ее, как все. Уважение достигается компетентностью, она же пытается достичь его криком. В результате состав ее команды постоянно меняется, и там не достичь ни малейшей сплоченности. Это мелкий тиран, и я стараюсь работать с ней как можно меньше, но подчиненные капитана, в противоположность ей самой, — хорошие полицейские.

— Ясно.

Кост остановился перед дверью секретариата.

— Вот здесь тебя со всем ознакомят, получишь все эти именные штуки — тебе присвоят коды и логины для полицейской картотеки, откроют электронный почтовый ящик, тебя проведут в оружейную, выдадут пистолет, тонфу[16] и нарукавную повязку. Секретариат — как медсестры; ты можешь быть самым лучшим хирургом отделения, но если повернешься к ним спиной, все может моментально усложниться. Затем надо будет, чтобы ты прошла тесты в тире на стенде с мониторами, перед тем как сможешь носить оружие. Группа тебя сопроводит — это даст нам возможность немного притереться друг к другу и посмотреть, чего ты стоишь.

— Есть.

— Ты хоть когда-нибудь говоришь более длинными фразами?

Немного выбитая из колеи, лейтенант поправилась:

— Просто я…

— Да ладно, я немного пошутил — все мы когда-то начинали, не зная, что говорить. Не напрягайся так, будь порядочной, не слишком сплетничай, и никто не заметит твоего присутствия. В первые дни твоя главная задача — наблюдение. И невидимость.

За спиной Коста вошел Сэм и прервал разговор, даже не поинтересовавшись, не побеспокоил ли он их.

— Номер, который передала нам мать Савоя, выявлен в границах Пре-Сен-Жерве. Звонок каждые три часа — минута в минуту.

— Другие звонки?

— Никаких, только этот каждые три часа в течение трех дней, перенаправляется на голосовую почту; при этом не оставляют ни единого сообщения. Первый звонок в девять утра, затем — в полдень, пятнадцать и восемнадцать часов, последний в девять вечера.

— С девяти утра до девяти вечера — похоже на рабочее время полицейского… С какой целью? Приглашение, чтобы его обнаружили?

Сэм прервал разговор и в упор посмотрел на Де Риттер.

— Извини, Сэм, я представляю тебе лейтенанта Йоханну Де Риттер. Йоханна, это Сэм. Теперь оставляю тебя в руках секретариата, нам нужно прогуляться в Пре-Сен-Жерве. Похоже, кому-то хочется, чтобы мы туда отправились.

По дороге к кабинету Сэму не удалось скрыть улыбку.

— Серьезно, это и есть Де Риттер? Ронан ее видел?

— Еще нет.

— Знаешь, что уже два дня, как у него только ее фамилия на уме?

— Ага, знаю. Будет забавно.

— Все еще устанавливаем очевидность преступления, месье прокурор. Направляемся к коммуне Пре-Сен-Жерве, квартал Бельведер. Кровь, обнаруженная на свитере Бебе Кулибали, принадлежит уже упомянутому Франку Самою, наркоману, известному нашим службам. Сходили к его матери, у которой нет от него известий уже несколько недель, она снабдила нас телефоном его мобильника. Это номер, который зафиксирован в пределах квартала Бельведер.

— Думаете там его отыскать?

— Знаете, это просто определение территории, помогающее нам в поисках: не то чтобы точный адрес, но хотя бы район. Все легче, чем поселок из пятнадцати двадцатиэтажных домов. С другой стороны, на свитере его кровь, и у меня есть сомнения насчет состояния его здоровья. Но как только мы что-нибудь найдем, я вам позвоню.

Разъединив вызов, Кост убрал мобильник к себе в куртку. Ронан был за рулем, а Сэм на заднем сиденье озвучивал бессовестно приукрашенное описание Йоханны Де Риттер.

— По-моему, давно пора! В группе не хватало хорошенькой задницы; меня уже достало пялиться на твои бедра, Сэм. Я, знаешь ли, не фанат тюремных нравов, а в нашем управлении даже пофлиртовать не с кем.

— Ты просто плохо ищешь.

— Ты говоришь, они скрываются. Не снимают верхней одежды и плюют на землю, чтобы выглядеть как можно менее женственными. Когда они возвращаются с вечеринки, то вынуждены переодеваться в метро, прежде чем появиться у себя на районе. Для некоторых здесь девушка, которая носит юбку, — уже шлюха.

— Ты сгущаешь краски, Ронан.

— А девчушка, которая совершила самосожжение у себя под окнами?

— Это просто потому, что она встречалась с типом не из своего района. Но ты-то говоришь о той, которой ножом расписали лицо в клеточку.

— Ну да, я каждый раз их путаю.

Машина припарковалась на вершине холма Пре-Сен-Жерве.

— Сэм? — спросил Кост.

Тот положил свой планшет на капот машины и несколькими движениями открыл карту местности.

— Хорошо. Квартал представляет собой квадрат из четырех улиц. Внутри квадрата насчитывается три проспекта, названных в честь деревьев; лично я предпочитаю, когда называют в честь поэтов, ну да ладно… Итак, у нас тут Акации, Ивы и Каштаны. Я заглянул на сайт по недвижимости. Мы сейчас разобьемся в лепешку, но обойдем семьдесят четыре дома. Мобильник находится в одном из них.

— А если нам хоть немного повезет, рядом с мобильником будет и Франк Самой.

— Да ты просто оптимист, Ронан. Хочешь, чтобы мы действовали, как Кост?.. — Несколько мгновений капитан размышлял. — Я хорошо знаю это место. Здесь ни одной виллы дешевле чем за четыреста тысяч евро, а наш парень не может заплатить даже квартплату. Либо его кто-то приютил, либо он поселился в заброшенном доме. Лично я склоняюсь ко второму варианту. Можно обшаривать дом за домом, а можно сразу найти старуху, которая знает квартал, шпионит за соседями и знает все сплетни. Без толку заглядывать в дома, где есть сад с детской площадкой, павильон, перед которым стоит новая тачка, и те, на которых спутниковая антенна. И нам надо найти нашу старуху. Ронан, ты берешь Акации, Сэм — Каштаны, я — Ивы, и первый, кто что-то найдет, звонит остальным.

Трое полицейских разделились. Спустя каких-то двадцать минут тем, «кто звонит остальным», оказался Ронан. Сэм и Кост встретились с ним у дома 15 по проспекту Акаций.

— Вам это понравится. Нашел тут кое-то хорошее… Знаете, что?

Он показал игрушечную рацию — круглую и розовую, привязанную к решетке виллы и обращенную к запущенному саду. Из зарослей сорняков едва виднелась небольшая статуя, почтовый ящик украшала табличка «Осторожно, злая собака».

— Чертова детская рация. В этой халупе такие всюду развешаны.

Сэм удивленно свистнул.

— Поздравляю, ты нашел районного параноика.

Из рации послышалось:

— Длинный со смешной рожей остается снаружи, такого мне у себя дома не надо! Посмотрим, какой я вам параноик!

Все трое подняли глаза на дом, чтобы увидеть, что за ними наблюдает какой-то силуэт, которого было не разглядеть как следует из-за солнечного блика на стекле. Потом он исчез.

Ронан был на седьмом небе, о большем он даже и не мечтал.

— Так вот, длинный со смешной рожей, ты благоразумно ждешь нас, а мы займемся полицейскими делами. Если хочешь, можешь заменить злого пса, он давно умер, мир его душе, — в заключение сказала детская рация.

Другая, той же марки и того же цвета, оказалась привязана над звонком у входной двери. Дверь была приоткрыта, и оттуда сильно несло кошачьей мочой. Ронан пригласил Коста следовать за ним.

— Заходи, она в глубине дома, в гостиной.

В потертое кресло, на подголовнике которого красовалось большое жирное пятно, была глубоко погружена дама без возраста, в тесной цветастой блузке и с волосами того неестественно голубоватого цвета, который позволяют себе использовать только парикмахеры, обслуживающие восьмидесятилетних. Она едва отвела глаза от телеэкрана. Перед ней на кофейном столике было разложено восемь детских раций, каждая из которых потрескивала и шипела в собственной тональности, почти перекрывая звук теленовостей.

— Всегда на связи со своими детьми. Семь окон, дверь и восемь «уоки-токи», чтобы все слышать. Так я узнаю, что кто-то залез ко мне или бродит здесь. Лучше, чем сигнализация в магазине.

— Ага, мамаша; за исключением того, что сигнализация напрямую связана с полицейским комиссариатом, а если кто-то залезет к вам, вы будете скорее всего единственной, кто об этом узнает.

Старуха напрягла слух.

— Как?

— Я говорю…

— Ты ничего не говоришь, Ронан, ты садишься и дашь мне поговорить с мадам. Вот что ты делаешь.

— Ах, так он начальник… Он хочет кофе с печеньем?

В дополнение к малопривлекательным запахам на его ответ повлияла тонкая пленка липкого жира, которая, казалось, покрывала каждую поверхность в доме.

— Большое спасибо, но это чересчур любезно.

Усевшись рядом с ней, Кост заговорил чуть громче:

— Уверен, что вы тот человек, что всех здесь знает. Мы ищем особняк, где могут быть незаконные жильцы. Вам это о чем-нибудь говорит?

— Семьдесят семь вилл, и я знаю все, потому что мои кошки много где разгуливают. Люди говорят, что здесь воняет, но кошки просто не могут вонять, они же все время умываются.

Мадам принялась вертеть головой кругом, словно для того, чтобы найти одну из них, потом вспомнила про вопрос.

— Две виллы продаются, чистая и та, где мои кошки однажды оказались заперты, но ее не продадут, она заброшена. Дом двадцать три по проспекту Ив, если хотите посмотреть.

— Спасибо, что уделили нам время, мадам.

Ронан подошел к детским рациям, чтобы Сэм не упустил ни одного слова.

— Да, спасибо. И извините нашего сотрудника; ему не хватает воспитания, чтобы разговаривать с дамами.

Снаружи Сэм удвоил внимание.

Оказавшись перед домом номер 23 по проспекту Ив, они отметили, что описание, данное новой осведомительницей, оказалось правильным. Трехэтажный домик, ставни на окнах закрыты, краска выцвела, на крыше не хватает нескольких черепиц, от стен отваливается штукатурка, и каждый их квадратный сантиметр покрыт диким виноградом. На заброшенный дом вполне похоже.

— Сэм, посмотришь в ящике для писем, можно ли выяснить, когда сюда в последний раз доставляли корреспонденцию. Ронан, перелезешь через решетку и взломаешь дверь. Скажем, что к нашему появлению она уже такой и была — не ждать же слесаря два часа, чтобы нам открыли замок.

— Ящик для писем закрыт; я могу и его тоже взломать?

Ноги Ронана уже находились по разные стороны от решетки, но даже в такой неудобной позиции он не смог удержаться от шуток над напарником.

— Получи такое удовольствие, Сэм, поработай ручками. Ящик для писем — это та же дверь, как раз у тебя-то должно получиться неплохо.

Ронан без труда спрыгнул по другую сторону решетки и направился к коттеджу. В это самое мгновение защелка ящика для писем сдалась. Ронан нанес двери первый удар плечом, но ничего не произошло. Сэм сунул руку в ящик. Ронан отошел, чтобы собраться с силами для второго удара. Сэм вынул из ящика единственное, что там находилось, — заламинированную карточку, — и протянул Косту.

Ронан вздохнул и во второй раз бросился на дверь. Раздался треск ломающегося дерева, и дверь подалась.

— Не входи! — взвыл Кост.

В руках у него было потрепанное удостоверение личности с фотографией Франка Самоя — растрепанные волосы и улыбающийся взгляд.

— Кое-какая почта есть. — Сэм торжествовал. — Ну как, хорошее место нашли, а?

— Сюда нас привел его мобильник, а теперь удостоверение личности в почтовом ящике. Ничего мы не нашли — нас сюда, можно сказать, за руку привели. И это мне очень не нравится.

У него давно появилась привычка держать голову повернутой влево. Видел только правый глаз, другой пропал в уличной драке. Таким образом он худо-бедно держал под контролем поле своего зрения. Он вскочил на то, что осталось от коленей человека, сидящего на стуле. Его привлек запах горелой кожи. Он попытался лизнуть наименее обугленные места на уровне лодыжек, но вкус ему не понравился. Прикинув, сколько сил понадобится, он изящно спрыгнул на землю. У него была морда пирата с пустой глазницей — персонажа детской сказки, но от этого он не перестал быть мощным котом, ловко приземляющимся на все четыре лапы.

Кот спустился по ступенькам и оказался на нижнем этаже. Если б он прошел дальше по коридору к входу и свернул в помещение, которое раньше служило кухней, то обнаружил бы дыру в стене, через которую можно выбраться на свежий воздух. Впрочем, через нее он сюда и вошел. Дом был погружен в темноту, словно внутри разлили черные чернила, однако на последней ступеньке кот почуял опасность и неподвижно замер, насторожив уши. Он чуть сильнее повернул голову влево, чтобы осмотреться, и поставил лапу на пол холла, не решаясь совсем уходить с лестницы.

Грохот двери, которая словно взорвалась, резко стукнувшись о стену, заставил кота, едва не получившего сердечный приступ, подпрыгнуть. Он рванул с места в спринтерский забег; лапы скользили по полу, однако он оставался на месте. Наконец кот врезался мордой в стену, а затем в два прыжка взлетел по лестнице.

— Не входи!

Стоя против света, Ронан вынул служебное оружие; двое напарников его быстро нагнали. Не обменявшись ни единым словом, трое мужчин моментально узнали запах. Переходя из комнаты в комнату, они быстро обследовали нижний этаж, обмениваясь краткими репликами.

— Кухня — чисто!

— Гостиная — чисто!

— Поднимаемся!

Свет, идущий с нижнего этажа, лишь немного рассеивал полную темноту верхнего. Вынув свой «Мэглайт», Кост обмахнул лучом света единственную комнату, посреди которой стоял складной пластиковый стул. Их молчаливо ожидало тело — полностью обугленное, мумифицированное от жара. Мужчина или женщина, Франк Самой или кто-то еще.

— Ладно, выходим отсюда, не будем портить место преступления. Ронан, звони криминалистам. Скоро шесть; когда они сюда доберутся, солнце будет на закате, пускай возьмут прожектора — один чтобы освещать снаружи, два для дома. Сэм, найдешь мне хозяев этой конуры и свяжешься с ними. Я звоню дежурному врачу и прокурору, чтобы получить согласие на вскрытие. Сэм, во сколько был последний звонок?

— Согласно списку входящих, в пятнадцать часов.

— И вызов каждые три часа, так что нормально…

Звонок, который в это мгновение раздался в комнате — в 18 часов ровно, — чем-то напоминал кубинскую музыку, такую неуместную в этой ситуации. Экран мобильника, застрявшего между двумя ребрами трупа, периодически вспыхивал, демонстрируя надпись «номер не определен». Вот уже около двух дней телефон вибрировал по расписанию; этот последний звонок оказался роковым для обугленных костей, которые его удерживали. Ребра разошлись, частично рассыпавшись в пыль, мобильник провалился внутрь грудной клетки, где и исчез, продолжая наигрывать румбу, теперь чуть приглушенную. Все же Ронану удалось сыронизировать:

— Надо будет предупредить эксперта, что там внутри сюрприз, как в «Киндере».

— Я подумаю об этом. Идемте, не будем больше ничего трогать, уматываем.

Но Сэм как будто его не услышал.

— Сэм, ты что делаешь? Не подходи.

Тот оставил приказ без внимания.

— Стул. Он не сгорел. Я хочу сказать, он из пластика, и он не сгорел. Пол — тоже… Черт, да здесь ничего не сгорело, кроме человека.

Увидев издалека прожектора, бросающие резкий свет на дом номер 23 по проспекту Ив района Бельведер, прохожие, должно быть, думали, что здесь снимается фильм. Работа криминалистов закончилась лишь около одиннадцати. После того как был осуществлен осмотр места происшествия, встал вопрос, каким образом извлечь тело из дома. Служащие похоронного бюро пребывали в некотором недоумении. Первый попытался просунуть руку под руками жертвы, в то время как второй старался осторожно взяться за лодыжки. На уровне левого плеча кости разрушились, и рука упала на пол. Один из гробовщиков едва не выдал назад съеденный ужин. Рука была осторожно положена на колени владельца, и служащие похоронного бюро смирились с тем, что придется вынести труп, оставив его на стуле. Снаружи будет легче поместить его в специальный мешок.

Кост пошел к группе криминалистов и протянул им обнаруженную карточку удостоверения личности.

— Еще мне нужно, чтобы вот на этом нашли отпечатки пальцев. Скажите Недотроге, что прикасались двое — лейтенант Сэмюель Дорфрей и я, капитан Виктор Кост. Мне очень жаль.

— Ничего страшного; ваши отпечатки возьмут в управлении, чтобы исключить их. Все хорошо, мы уже закончили. — Заинтригованный, он посмотрел на Коста: — Это у вас три дня назад было дело воскресшего?

Закрыв глаза, капитан утвердительно кивнул.

— А теперь — самовозгорание… Вам попадаются особенные преступления.

— У нас еще есть случай укуса оборотнем. Если интересует, сохраню для вас шерсть.

— Серьезно?

Кост начал нервничать; он знал, что в ближайшие дни пресса будет склонять это дело на все лады.

— Вы глупый или как? Делайте мне углеводородный анализ. По крайней мере, куда больше вероятности, чем у вашей истории с самовозгоранием, что он был сожжен в другом месте, предварительно облит бензином, а сюда притащен уже потом. Когда, по-вашему, будут результаты?

— Завтра утром, если возьмусь сегодня вечером.

— Так за дело, Малдер[17].

Кост отошел, зажег сигарету, прислонился спиной к решетке соседнего коттеджа и позволил себе соскользнуть вниз, пока не оказался на корточках. Частично закрыв лицо руками, он слушал отчеты своих подчиненных. Слово взял Сэм:

— Собственники коттеджа в Каннах, они поручили продажу агентству недвижимости, которое обанкротилось. Затем у них не было времени этим заняться, халупа пришла в плохое состояние, и они ждали, когда появится немного денег, чтобы отремонтировать ее и снова выставить на продажу. Они сюда уже полгода носа не совали.

— Еще что-нибудь?

— В доме ничего особенного, я обследовал оба этажа. А вот у задней двери на наличнике следы вскрытия. Не иначе, отжали ломом. Возможно, так они и вошли; это гораздо незаметнее, чем спереди.

— Я связался с Институтом судебно-медицинской экспертизы, — продолжил Ронан, — в час у них будет окно в расписании.

— А пораньше никак?

— Можно на час пораньше, но доктор Леа Маркван заступает на дежурство в час, и я подумал…

— Хорошо. Сворачиваемся.

— Знаешь, загадочный полицейский с красивым лицом и голубыми стальными глазами — на минуту это подействует, но с дамой надо будет поговорить в другом месте, а не над трупом, чтобы у тебя с ней хоть немного продвинулось. Если хочешь, я тебя потренирую: такое практикуют, я видел по телевизору. Учитывая, что три дня назад ты ее, должно быть, уже впечатлил явлением зомби, а теперь…

— Если ты произнесешь слово «самовозгорание», уволю… Нет, постоянно буду разыгрывать на Рождество и Новый год, а потом уволю. Только штуки такого рода тебя и возбуждают.

Трое мужчин поднялись по проспекту Ив. Тихое мяуканье заставило Ронана обернуться. Сэм нес в своих тощих руках кота с пиратской мордой.

— Ты это серьезно? Что ты собираешься делать с этой развалиной?

— У меня сегодня по расписанию доброе дело.

На переходе у дома номер 15 по проспекту Акаций Сэм перебросил кота через решетку, и детская рация сказала ему спасибо.

Стенд тира. Подвал уголовной полиции департамента 93. Суббота, 14 января 2012 года. Семь часов утра. Сэм не собирался отпускать напарника.

— Ладно, а то, что на тебе новая рубашка, две пуговицы расстегнуты и ты почти что выбрит, никак с этим не связано?

— Никак, не доставай.

— Извини, просто мне кажется странным, что ты наводишь всю эту красоту ради первого дня лейтенанта Де Риттер. С другой стороны, я тебя понимаю. Но не думаю, чтобы с женщиной такого рода тебе когда-нибудь что-нибудь перепало.

Кост вошел в тир, сопровождаемый новой коллегой. Несмотря на в общем-то атлетическое телосложение, ему все же удалось выглядеть рядом с ней безобидным. Он обратился к своей группе и к монитору:

— Месье, почти все вы уже знаете нового лейтенанта. Йоханна, представляю тебе Бенжамена, нашего инструктора по программному обеспечению, и лейтенанта Ронана Скалья, второго человека в нашей группе и единственного из команды, кого ты еще не видела.

Они поприветствовали друг друга, выбирая между поцелуем в щеку и рукопожатием и в итоге не выбрав ни того, ни другого. Чуть в отдалении Ронан шепнул:

— Оставляю выстрел за тобой, Сэм.

— Я уже говорил, что с такой тебе ничего не перепадет.

На мониторе появились команды.

— Итак, девочки, выдвигаемся на огневой рубеж. Оружие на предохранитель. Вставьте обоймы. Становитесь в пяти метрах для контактной стрельбы пятью патронами. Каска и очки. К стрельбе готовы?

Трое в один голос ответили:

— К стрельбе готовы.

— По моему сигналу.

После свистка раздалось пятнадцать выстрелов, следующие один за другим.

— Оружие на предохранитель. Стрелки, отойти на десять метров для стрельбы по пять патронов. Каска и очки. К стрельбе готовы?

— К стрельбе готовы.

Три автоматических пистолета «ЗИГ-Зауэр SP 2022» выплюнули по снопу пламени.

— Оружие на предохранитель. Последняя серия. Посмотрим, чего вы стоите. Встаньте в двадцати метрах для пяти последних патронов. Каска и очки. К стрельбе готовы?

— К стрельбе готовы.

Все четыре мишени вздрогнули от мощи девятимиллиметровых пуль из патронов «парабеллум».

— Оружие на предохранитель. Оружие в кобуру. Результаты стрельбы.

Ронан, мишень которого соседствовала с мишенью лейтенанта, второй раз за день почувствовал себя обиженным. Его стрельба была добросовестной, он всегда был одаренным, но рядом с ее мишенью его результаты казались смешными. Пять попаданий в сердце, пять попаданий в голову, пять в брюшную полость. Он занервничал.

— Ты вообще кто такая? Бедовая Йоханна[18]?

Подошел инструктор.

— Хорошая работа, Йо.

— Вы знакомы?

— Немного. Йоханна, чемпионка Франции по стрельбе, я представляю тебе команду; команда, я представляю вам Йоханну Де Риттер. Думаю, вы даже не знали, кого заполучили.

В знак признательности она хлопнула инструктора по спине.

— Йо, заглядывай, когда захочешь, здесь ты как у себя дома.

Кост отвел ее в сторону, пока двое остальных приводили в порядок оружие.

— Разве я не говорил тебе не высовываться? Это была не стрельба, а показуха. Знаешь, мужчины — создания обидчивые.

— Что ж, чтобы не смущать лейтенанта успехами здоровенной лесбиянки, могу пару раз промахнуться. Возможно, это добавит ему в собственных глазах пару сантиметров там, где их, видимо, не хватает.

— Так-так, вижу, нас ждут веселые времена… Сейчас мы уладим твои проблемы с эго. Ронан, ты займешься чемпионкой и введешь ее в курс относительно дела Бебе Кулибали и Франка Самоя. Затем вы оба отправитесь в криминалистический отдел: нет ли уже результатов. Увидишь, чемпионка, вы станете обожать друг друга.

Набережная Рапе. Институт судебно-медицинской экспертизы. Париж. 13.15.

Леа вдавила клавишу записи своего диктофона и склонилась над почерневшим телом.

— Преступная техника: так называемое барбекю. Поведение убийц меняется вслед за развитием возможностей криминалистической службы. У меня есть коллега в Марселе, который как раз недавно говорил об этом. Шесть случаев в течение первых пяти месяцев года, в основном сведение счетов. Как правило, используется, чтобы затруднить опознание жертвы.

— Не в этом конкретном случае: нас прямо-таки навели на него.

Леа склонилась над телом.

— Судя по результатам осмотра скелета, это мужчина. Термический ожог четвертой степени. Сокращение объема и массы тела, отторжение мягких тканей, самопроизвольные разрывы и переломы вследствие высокой температуры. На обнаружение пальцевых отпечатков никакой надежды, они сгорели. Остается достаточно кожи вокруг лодыжек, судя по всему, защищенных высокими кожаными ботинками; там, вероятно, можно будет найти ДНК, и если жертва фигурирует в генетической базе, мы установим, кто ваш мужчина.

— А если он полностью сгорел?

— Остается митохондриальная ДНК в костном мозге, это сложнее.

— А опознание по зубам?

— Тут, Виктор, мы вступаем в область наибольшей неясности. В крайнем случае, медицинская ортодонтология даст нам период времени или, в зависимости от техники стоматологической хирургии, места́, где и что делалось. Но сейчас вам от этого не будет никакой пользы. Смотрите.

Она пригласила Коста подойти поближе и с приглушенным хрустом открыла челюсть.

— Некоторые зубы сломаны, здесь, спереди, — резец и клык нижней челюсти; в глубине два коренных зуба сломаны, но не вырваны. Это сильно напоминает пытку. Значит, говорите, ничего вокруг не обгорело?

— Вы же не собираетесь начать с этого?

— У меня рациональный склад ума: когда я вижу в небе неопознанный объект, то сперва думаю про шар-зонд, а уже потом — про летающую тарелку. Мне всего лишь хотелось подчеркнуть, что если между этими двумя делами существует связь — значит есть какой-то засранец, который смеется вам в лицо.

Итак, всё хуже некуда. Виктор забеспокоился.

— Они взаимосвязаны. Обугленный скелет перед вами, по всей вероятности, — хозяин крови на свитере восставшего из мертвых.

— Виктор, вас дразнят. Надо будет проявлять сдержанность, если вы не хотите, чтобы пресса снова дышала вам в затылок.

Попросив подождать минутку, Леа вышла из комнаты, а затем вернулась с делом Бебе Кулибали. Вынула оттуда фото — того окровавленного свитера — и подошла к телу.

— Идентично попаданиям в свитер: я нахожу два совпадения на уровне ребер и третье вот здесь — царапина на позвоночнике. Вот они, все три выстрела. Учитывая их местоположение, каждый мог быть смертельным. Причиной смерти могло оказаться и обугливание, но в таком случае я не особенно понимаю, зачем трижды стреляли в уже обугленное тело. Что касается датировки смерти, я буду вынуждена стать палеонтологом, учитывая состояние тела, где только кости и могут быть нам полезными.

Кост смотрел на нее с таким видом, словно это его немного позабавило.

— Похоже, вам все это нравится.

— Буду с вами честной, Виктор, меня еще никогда так хорошо не обхаживали.

Недотрога, руководитель криминалистической службы в безупречно белом халате, спокойно переносил капитана Лару Жеврик — начальника следственной группы 02 уголовной полиции 93-го департамента.

— Сделаем как можно скорее, капитан.

— Это слишком медленно; сделайте как в сериале «Место преступления», несложно ведь. Я вам судебное требование предъявляю, понятно?

При виде входящего Коста она выпрямилась.

— Привет, Виктор.

— Добрый вечер, Лара.

— Ну как, выкручиваешься со своими странными делами?

Кост почувствовал насмешку в ее голосе, но не дал себе труда обратить на это внимание.

— Возимся. А у тебя тут что?

— Акт вандализма с насилием. Парень уводит килограмм травки у пацанов из Сент-Уэн, загоняет его в другом регионе и скрывается в Таиланде, ожидая, пока про него все забудут.

— И не вышло?

— Не то чтобы очень, да… ведь все каникулы когда-нибудь заканчиваются. Сегодня утром нам позвонили из больницы Жана Вердье. Приятели его отыскали. Отрезали ему указательный палец болторезом — это из мести. А затем заставили его сосать у своих псов — это для развлечения. У него во рту нашли шерстинки, и мне хотелось бы, чтобы господа эксперты девяносто третьего немного пошевелились, чтобы сказать мне, собачья это шерсть или нет.

— Как я уже сказал, капитан, мы сделаем все максимально быстро, — проворчал Недотрога.

Подняв глаза к небу, Лара покинула комнату.

Руководитель криминалистов убрал судебное требование к себе в стол и засунул под стопку тех, что получил сегодня раньше.

— Что ты делаешь? — спросил Кост.

— Каждый раз, когда какой-то засранец говорит мне о сериале «Место преступления», я рассматриваю его требование в последнюю очередь. Серьезно, вот разве я называю вас Коломбо? Нет.

Кост засмеялся.

— Ты уже получил результаты углеводородного исследования тела с Пре-Сен-Жерве?

— Да, я уже думал, что придется потревожить отдел поджогов центральной лаборатории, но они оказались в курсе и хорошо осведомлены — как, я думаю, и все. В твоих интересах избавиться от всего этого; ты в центре внимания, Коломбо.

— Видишь, ты тоже можешь быть неприятным.

Капитан положил руку на плечо мужчине в белом халате. Его густая борода шестидесятника вполне сочеталась с обязанностями полицейского криминалиста. На столе стояли фотографии в рамках, но не обычные снимки семьи и детишек, а самые красивые места преступлений, где он был привлечен к расследованию. Несколько из них Кост узнал, поскольку когда-то работал над этими делами. Дело женщины, частично съеденной расстроенным бывшим бойфрендом. Дело о плохо обернувшейся сексуальной игре с типом, найденным мертвым и привязанным к андреевскому кресту, будто развратная версия Христа. Ничего патологического, просто привычка и толстый панцирь, взгляд только с профессиональной точки зрения. Между этими двумя людьми существовала нерасторжимая связь. Связь, источником которой являлась общая и весьма личная история; о ней никто из них не забыл, и не было необходимости говорить об этом вслух.

Виктор вышел от криминалистов, на ходу пробегая глазами технический отчет, который держал в руке. Вернувшись к себе в кабинет, он нашел Сэма, находящегося в центре комнаты и читающего остальной группе с планшета.

— Первый зафиксированный случай — тысяча семьсот тридцать первый, Верона, Италия. Жертвой была графиня Корнелия Банди в возрасте шестидесяти двух лет. Судья написал в рапорте: «Судя по всему, таинственный огонь сам собой вспыхнул в груди графини». В тысяча семьсот восемьдесят втором похожий случай — хирург, совершивший осмотр тела, объявил: «Тело само усохло меньше чем за семь часов, в то время как ни один из предметов одежды не обгорел». В тысяча девятьсот семьдесят седьмом эксперт, назначенный прокуратурой Нанси, допускает в своем отчете, что, возможно, имел место случай самопроизвольного возгорания. Женщина найдена у себя дома обгоревшей; кости, превратившиеся в уголь, должно быть, находились под воздействием температуры две тысячи градусов по Цельсию, но больше в квартире ничего не сгорело. К этому следует добавить события, которые произошли в присутствии очевидцев. Тысяча девятьсот тридцать восьмой, Челмстфорд, Англия: юная девушка загорается в бальном зале, другая в тысяча девятьсот восьмидесятом — на дискотеке в Дарлингтоне. В каждом из этих случаев на месте не было обнаружено ничего, что ускоряло бы горение. В две тысячи десятом ирландская полиция сделала вывод, что причиной гибели пенсионера в Голуэе может быть самопроизвольное возгорание, и…

Кост прервал его, швырнув ему на стол отчет Центральной лаборатории.

— И в две тысячи двенадцатом Франк Самой умер в результате сожжения, облит бензином, никакой тайны. Уточняю: девяносто восьмым бензином.

Ронан, как всегда, проявил деликатность.

— Самым дорогим, широкий жест.

Сэм был заметно разочарован. Его уже лишили иллюзий на предмет зомби, а теперь и самопроизвольное возгорание больше не находило слушателей. Увлеченный больше версией, связанной с тайной, чем с научным объяснением, он переспросил:

— В лаборатории уверены?

— Использование хромографа в газовой фазе с детектором ионизации огня — этого достаточно? Во всяком случае, по-моему, все это выглядит достаточно убедительным, чтобы не сомневаться.

Кост присел на свой стол.

— Меня только что загарпунила Дамиани. Ей позвонил Марк Фарель, репортер-криминалист, не в привычках которого щадить нас.

— Специальный полицейский разоблачитель, — добавил Ронан. — Должно быть, Фарель настолько завязан с этим делом, что мог бы даже предложить сотрудничать, вместо того чтобы стрелять в спину.

— Некоторым образом мы собираемся воспользоваться этим преимуществом. Пресса уже в курсе, и ей не нужно никаких доказательств, чтобы связать два этих дела. Представляю себе завтрашние заголовки и думаю, что к ним не понадобится много добавлять, чтобы пошли слухи и в департаменте воцарился страх. Для справки: Дамиани тоже начинает заигрывать с управлением на набережной Орфевр, тридцать шесть[19]. Это дело их интересует.

Де Риттер, которая знала, что должна проявлять сдержанность, осмелилась:

— А я как раз думала, что они берутся за убийства, когда преступник неизвестен. Как вы тогда объясните, что эти два дела еще не в их ведении?

— Парижский отдел убийств — весьма пожилая дама, которой уже несколько столетий, в то время как уголовка девяносто третьего — юная барышня, коей всего тридцать. У нас в среднем за год выходит девяносто расследований убийств и попыток убийства на двадцать сотрудников. А старой парижанке приходит в среднем сорок пять дел — в два раза меньше, чем к нам, — на пятьдесят пять полицейских, то есть в три раза больше нашего. Видишь этот перекос и понимаешь, почему у них все время рекордная раскрываемость. В настоящее время в этом деле, как и в другом, не на что опереться, а они ждут. Вывод: мы остаемся во всем этом бардаке, а нас торопят и распределяют роли.

Кост открыл лежащие перед ним папки, пробежался глазами по разным протоколам.

— В картотеке обнаружили, что Франк Самой был владельцем красного шестьсот тридцать третьего «БМВ». Сэм, посылаешь в штаб уголовной полиции депешу, чтобы за машиной установили слежку: я хочу эту тачку и хочу, чтобы криминалистический отдел передал мне ее полностью в цианоакрилатовой камере для исследований отпечатков. Я хочу знать имена всех, кто когда-либо поместил туда свою задницу.

Сэм посмотрел на нового лейтенанта и догадался, какой вопрос буквально обжигает ей губы.

— Цианоакрилат. Лучше, чем порошок для отпечатков, более точный. Это жидкий клей, который испаряется; после сушки у тебя получается затвердевший образец пальцевого отпечатка. Что-то пропустить невозможно. Не стесняйся спрашивать.

Кост продолжил:

— Сэм, когда закончишь, свяжешься со всеми газетами и поймешь, каким образом они узнаю́т столько же, сколько и мы, и почти так же быстро. Они будут говорить тебе о защите своих источников, а ты прояви убедительность. В крайнем случае свяжись с Фарелем.

— Уже иду.

— Ронан и Бедовая — вы возвращаетесь в Пре-Сен-Жерве.

Ронан посмотрел на Коста так, будто только что получил наказание. Некоторые пары не срастаются сразу, и он чувствовал, что сейчас ему станет плохо рядом с той, кого он уже ради шутки прозвал Грузовиком. Ронан считал слишком редким явлением набор женщин-полицейских в уголовку 93-го, а тут еще надо же было попасть на то, что в его глазах являлось архетипом лесбиянки…

Кост продолжил, не обращая внимания на его капризы:

— Обнаружен труп, но опрос соседей так и не начат. Нароете свидетеля и передадите от меня привет старушке с детскими рациями. Ронан, во второй половине дня задействуй своего человека в больнице Жана Вердье; вот уже два дня как Бебе Кулибали туда поступил, пора бы уже, тебе не кажется?

— Ага. Думаю, он нас уже заждался, извелся весь.

У Де Риттер снова был потерянный вид, но она предпочла промолчать.

— Ну, а я загляну к Сюзетт Самой, — добавил Кост. — Мы ей пообещали.

Район Юрий Гагарин, Романвилль.

Сюзетт Самой нарушила молчание:

— Это новый телевизор.

— Вижу.

— Он побольше. Тип из магазина сказал мне, что это плазма, но я не знаю, что он хотел этим сказать.

— Он не подключен?

— Да ну, я его не смотрю, я слушаю радио. Поставила его перед окном на случай, если мой сын будет здесь поблизости, увидит в окно телевизор и это подтолкнет его к мысли навестить меня. Телевизор стоит как мебель, им только кот и пользуется — забирается на него и смотрит с высоты.

Кот мирно мурлыкал на коленях у Коста. Сюзетт не привыкла видеть его таким общительным.

— Так вы любите кошек?

— В последнее время я часто их встречаю, но не при самых лучших обстоятельствах… Вы уже сколько телевизоров купили?

— Это седьмой, но мне каждый раз их выдают.

Кост оставался сидеть здесь, почти не двигаясь и почти не разговаривая. В любом случае, надо бы уже решиться. Он открыл рот, вдохнул воздух, словно для того, чтобы произнести фразу, но затем закусил губу. Женщина обратила к нему улыбку, полную боли, и Косту показалось, что в ее взгляде он замечает немного вновь обретенного покоя. Постыдное чувство облегчения для матери.

— Это ничего, что я его жду, ведь так?

— Так, — прошептал капитан.

Он был довольно близок к тому, чтобы обнять ее. Но не пошевелился. Она дотронулась рукой до его щеки и нежно похлопала, как это делают бабушки с внуками.

— Ты не слишком-то любишь смерть. Для полицейского…

— Честно говоря, мне на нее наплевать. А вот несчастные люди, которые остаются позади, меня беспокоят.

— Ты можешь остаться поесть. Я сделала жаркое с бататами, для меня одной слишком много.

Кост посмотрел на часы. 16.20. Самое время ни в чем не отказывать Сюзетт Самой.

Не ожидая его ответа, женщина ушла в кухню. Она не плакала потому, что он был здесь. Скорбь — это личное, не разделить ни с кем.

Медико-криминалистическое отделение больницы Жана Вердье. К вечеру холод наконец-то решил наступить. Начинался февраль. «Пежо» с запотевшими стеклами и без номеров припарковался на одном из мест, забронированных для полиции. Ронан обратился к Де Риттер:

— Через пять минут спустится медсестра. Это друг, который время от времени оказывает нам услуги. Ты не против подождать в машине? Я открою окно и включу радио, а если что-то пойдет не так, гавкни, хорошо?

— Если это избавит меня от зрелища твоих заигрываний.

Он хлопнул дверцей и прошел несколько метров, отделяющих его от холла за входными дверями, где одновременно принимали прибывших по «Скорой» и задержанных. Затем прислонился к внешней стене и вынул мобильник, чтобы отправить сообщение. К нему направилась команда полицейских, которые вели какого-то типа в наручниках. Двое мужчин узнали друг друга: в прошлом году Ронан уже арестовывал его из-за истории с изнасилованием. Он даже не удивился, увидев его на свободе. И поймал себя на том, что желает одному из них однажды столкнуться с дочерью прокурора республики или судьи, если у кого-то из них есть дочь, — просто чтобы увидеть, проведет ли в таком случае этот тип за решеткой меньше года.

— Привет, цыпленок[20].

Ронан даже не поднял глаз от мобильника.

— Привет, ублюдок.

Ответил ему женский голос:

— Судя по тому, что я слышу, у тебя все классно.

— Латифа, извини, не увидел. Это просто… ладно, проехали. Ну что, у тебя есть что-нибудь для меня?

— Да, ты прав; на второй день он настоял, чтобы ему предоставили мобильник. Сейчас ему снимают бинты в перевязочной. Меньше чем через десять минут я должна вернуть его в палату.

— Тогда позвони мне.

Прежде чем вынуть его, Латифа оглянулась. На мобильнике Ронана высветился номер Бебе.

— Хорошо, он у меня есть. Зайди в историю звонков и сотри последний.

— Сделано, Джеймс Бонд. Тебе нужно что-то еще или это всего лишь работа?

— А разве здесь может быть что-то, кроме работы? Между нами говоря, это ты меня нашла.

— Нет, я сделала выбор. В течение шести месяцев ты заставил меня жить в аду. Ты-то мне нравишься, но твоя работа и твои подружки… нет уж, спасибо.

— Однако я стер все телефоны из адресной книжки, когда ты потребовала.

— Да, но остается Кост, твоя самая прилипчивая любовница.

— Очень смешно… Я могу позвонить тебе попозже?

— Не трудись зря, плейбой; иди, поразбивай чьи-нибудь другие сердца.

Она развернулась, и Ронан изобразил улыбку, чтобы не терять лицо, когда заметил, что Де Риттер все это время смотрела на них. Он снова сел за руль. Йоханна усмехнулась:

— Вижу, ты всего себя отдаешь этому делу.

— Это моя ежедневная участь. У меня симпатичная морда, и я этим пользуюсь. А что, она тебе нравится? Хочешь, представлю тебя ей?

— Спасибо, у меня дома есть все, что нужно.

Ронан тронулся с места, бросив взгляд на Латифу в зеркало заднего вида. Никогда бы не признался, что сам втюрился в нее по уши… Он протянул мобильник пассажирке.

— Последний номер принадлежит Бебе Кулибали. Звони Сэму, назови ему этот номер, пускай звонит прокурору, просит разрешения на прослушку. Если нам немного повезет, у него будет что рассказать нам интересного.

Общеизвестный факт: на набережной Орфевр, 36 сияет лишь одна звезда — Преступление. Однако в тех же помещениях находятся все главные крупные команды, начиная с отдела по борьбе с организованной преступностью — с BRI[21] и полицейским грузовиком, постоянно припаркованным во дворе, — кончая отделом по борьбе с оборотом наркотиков.

Чтобы оказаться там, где располагаются помещения начальника уголовной полиции, надо подняться на второй этаж по лакированной деревянной лестнице, пройти шлюз безопасности с пуленепробиваемыми стеклами, а затем пересечь большой вестибюль и зал ожидания. С этого поста дирекция управляет армией комиссаров полиции в каждом департаменте «малой короны» столицы: в О-де-Сен, Валь-де-Марн и Сен-Сен-Дени. Как и во всех районах Парижа.

Приняв модель руководства, авторитарного на пределе допустимого, модель, применяемую ко всем без исключения, начальник выбрал в качестве заместителя канцелярскую крысу, того, кто довольствовался всего лишь ролью тени и о ком поговаривали, что он по команде виляет хвостом и приносит мяч. Этот обидный слух заместитель директора Жак Гальенн принимал на свой счет, так как был уверен, что директор продолжает обеспечивать его карьеру. Нет ничего более скользкого, чем карьера. Он уже видел во время министерской чехарды, как крупный чин стал уполномоченным по безопасности дорожного движения. Это унизительно — как и ставить комиссара полиции на перекресток, чтобы помогать детям переходить дорогу на выходе из школы.

В преддверии кабинета терпеливо ожидал маленький пятидесятилетний толстячок в круглых очках без оправы, следивший за каждым, проходящим перед ним. Перед ним предстала женщина в английском костюме, и он сразу же определил ее место. Секретарша, от нее никакой пользы, и нет необходимости улыбаться и быть любезным.

— Полковник Мальбер, господин заместитель сейчас вас примет.

Не отвечая, он встал и последовал за ней. В глубине коридора, застеленного густым ковром, секретарша открыла двойную дверь, обитую мягкой коричневой кожей. Он знал, в какую клеточку иерархии поместить мужчину, находящегося за этой дверью, и принял самый приветливый вид.

— Господин заместитель.

За огромным лакированным столом мужчина с намечающейся лысиной надел колпачок на свою чернильную авторучку и закрыл лежащую перед ним папку.

— Полковник, присаживайтесь, пожалуйста. Может быть, кофе?

Не ожидая ни утвердительного, ни отрицательного ответа, он отослал секретаршу из кабинета молоть кофе.

— Будьте так любезны извинить господина начальника, который не сможет присоединиться к нам. Я говорю от его имени и от него же желаю вам счастливого возвращения в состав сил правопорядка.

Учитывая то, каким образом он ушел из профессии десять лет назад, Мальбер тем более оценил приветливый тон, который для него приберегли. Он знал, что основания, приведенные, чтобы оправдать его преждевременный уход, те же самые, по которым его сегодня призвали, будто офицера запаса. Заместитель директора Гальенн сыронизировал:

— Офицер запаса, какое прекрасное понятие, полковник! Снова принять членов нашего личного состава, ушедших на пенсию, лучших специалистов, чтобы они смогли поделиться своими знаниями с молодыми… Полагаю, это передача мастерства, как и во всех профессиях.

Полковник Люсьен Мальбер легко распознавал, когда кто-то пытался с ним хитрить, и предпочел резко оборвать все любезности.

— Так было написано в документе, но вы не хуже моего знаете, что мое, как вы выразились, мастерство другой эпохи, и у меня сильные сомнения, чтобы кто-нибудь захотел у меня учиться.

Собеседник сбавил тон.

— Это старые парижские дела, канувшие в Лету… Сегодня вы вливаетесь в ряды уголовной полиции и будете связующим звеном между ее сотрудниками и аналитическим отделом SALVAC. Вы представитесь начальнику уголовной полиции Дамиани. Ваш предшественник, лейтенант Обен, как нельзя лучше выполнил свою миссию и теперь наслаждается уютной жизнью в Анси со своей семьей.

— Вам известны мои условия: дело лишь в финансовой стороне вопроса. Меня не волнует Анси. Я участвую в расследовании нескольких дел как специалист со стороны, вы наполняете мои карманы, и на этом все заканчивается. Ни к чему усложнять ситуацию.

— Также нет никакой необходимости становиться грубым, полковник.

Привычный к плаванию в бурных водах намеков и полуправды, Мальбер знал, когда партия выиграна. У него была решающая подача, и он хотел удостовериться, что находится в сильной позиции.

— То, что вы предлагаете мне, и то, что я принимаю, ставит нас обоих в то положение, когда мы оба зависим друг от друга. Это почти то же самое, что держать информаторов, как я делал в свое время. Единственное, что нас отличает, — то, что здесь можно потерять. Лично у меня всегда есть что-нибудь про запас, а вот вы рискуете загубить всю свою карьеру. С таким же успехом я мог бы сейчас сделать лужу на вашем ковре, и от этого ни я, ни вы не дали бы задний ход. А что касается грубости, расслабьтесь. Скажете начальнику, что наш разговор прошел наилучшим образом и что я свяжусь с Дамиани завтра в девять утра. На этой ноте…

Он встал и вышел из кабинета.

Заместитель директора Гальенн был уверен, что заполучил на службу мерзавца. Лучшего и желать невозможно: Люсьен Мальбер идеально подойдет.

Информацию Кост получил в течение дня. Мальбер займет место главного по программе SALVAC, остававшееся незанятым с уходом лейтенанта Обена. Комиссар Дамиани сказала ему подготовить материалы дел по двум последним убийствам, чтобы Мальбер мог поискать в компьютере, не было ли где-нибудь во Франции кого-то еще, кто развлекался бы, кастрируя или сжигая своих жертв. На памяти капитана имя Люсьена Мальбера где-то гремело, хотя ему не удавалось привязать это к какому-то конкретному времени или службе. В ситуациях такого рода у него была привычка воспользоваться помощью Новьелло — своей энциклопедии.

За прошедшие семьдесят лет Новьелло провела целую жизнь в бригаде по защите несовершеннолетних на Жеврской набережной в Париже, и, помимо прекрасной коллекции педофилов, посаженных за решетку, имела особую страсть — история уголовной полиции. Она с одинаковой легкостью разбиралась в каждом из ее периодов. Бригады «тигров» Клемансо и банда Бонно начала 1900-х. Комиссар Массю, который в романах назван Мегрэ. Безумный Пьеро, его банда и ее неудачный арест комиссарами Труши и Матеем. Не отделимые друг от друга истории комиссара Бруссара и преступника Жака Мерина. Паника начальника Главного управления по борьбе с организованной преступностью при попытке задержания «банды париков». Злоключения комиссара Нейре, методы работы которого в течение двадцати лет использовались лионскими организациями по борьбе с организованной преступностью, но внезапно стали неприемлемыми, несмотря на прикрепленный к его костюму орден Почетного легиона…

Когда Кост забросил удочку для ловли Мальбера, поплавок сразу же нырнул под воду. Этого господина Новьелло знала.

— Люсьен Мальбер? Это самое дно уголовной полиции.

— Точно.

— Бывший сотрудник полиции нравов, у которого никогда не было времени сделать карьеру, несмотря на хорошее начало в восьмидесятом. Вращался в кругах игроков и торговцев порнухой восемнадцатого округа. Начал составлять адресную книжку, где фигурировали влиятельные персоны и девицы легкого поведения. Отсюда до того, чтобы устроить несколько частных вечеринок — один шаг, который он проделал с тем большей легкостью, что у него на счету уже кое-что было. За несколько лет имя Мальбера открывало все двери в преступном Париже, он же становился все менее и менее бдительным. В делишках такого рода, ты сам это знаешь, самое трудное — удержаться. Я имею в виду девиц. Одна из них захотела шантажировать министра. Девушка умерла, генеральная инспекция напала на след Мальбера и не отпустила его. Первое расследование молодого Абассиана.

— Дариуш Абассиан? Начальник отдела внутренних расследований?

— Да, но в те времена это был всего лишь молодой парнишка с черными, как смоль, волосами и физиономией иранского эмигранта. Ему никогда не удалось бы в полной мере привлечь Мальбера, или же он никогда не получил бы на это разрешения: субъект был надежно защищен политиками, в курсе шалостей коих был. Во всяком случае, коррупционеру посоветовали уйти в отставку ради блага национальной полиции, если можно так выразиться. А сегодня кого-то посетила прекрасная мысль вернуть его на службу… Интересно. Если хочешь услышать мое мнение, Виктор, Мальбера снова задействуют не просто так. Держись от него на расстоянии, этот тип способен забрызгать дерьмом все, что окажется рядом.

— Буду осторожнее, чтобы не испачкаться. Благодарю тебя.

Однако Новьелло вовсе не собиралась отпускать Коста.

— Виктор, не будь невежливым. Ты же не оставишь пожилую даму вот так запросто. Расскажи немного о себе. Если не ошибаюсь, два аналогичных трупа в коридорах медико-криминалистического института… Расскажи, это ведь патологоанатом, Леа Маркван, не так ли? По крайней мере, она знает о твоем существовании?

— Теперь, думаю, да. Но по работе…

Зная Коста достаточно долго, женщина не могла не заметить, что тот собирается уклониться от ответа, и закончила фразу вместо него:

— И ей до чертиков страшно снова подпустить тебя ближе.

Тишина в телефонной трубке сделалась неловкой.

— Мне известны все твои доводы, Кост, — все те же самые на протяжении нескольких лет. Но вот что: на каком-то этапе нужно позволить себе перевернуть страницу. Твоей вины нет. Она ушла, и ты в этом не виноват.

— Я мог быть там на час раньше… — прошептал капитан, прежде чем разъединить вызов.

Однако будь он там часом раньше, погоды это не сделало бы. Кост знал, что она просто сделала бы это как-то еще — в другом месте и в другое время.

Он, может, и согласен насчет вины, но тот день до сих пор лип к душе, как смола к коже.

Тогда Кост вернулся после наступления темноты. Несмотря на тишину, вид белого пальто, положенного на спинку кресла в гостиной, послужил подтверждением, что он здесь не один. Капитан бросил взгляд на часы, вздохнул, приготовил фразу с извинениями. Потому что он опоздал. Потому что не позвонил. Потому что знал, что без него она не будет хорошо себя чувствовать, что она нуждается в его присутствии.

Долгое время ему удавалось выходить сухим из воды и оставаться закоренелым холостяком, при этом не беспокоя свое окружение. Он не доверял любви — и всем, кто держится за руки, смотрит друг другу в глаза и заканчивает фразы друг за дружку. Любовь выходит за край, как цвет, когда ребенок малюет в книжке-раскраске. Затем на его жизненном пути появилась она. Такая хрупкая. Кост упрятал в тюрьму типа, который нанес ей вред, но этого оказалось недостаточно. Осталась метка, рана, пустота. А так как полицейский создан для того, чтобы защищать, через это он и влюбился в нее. Влюбился в девушку, которая вот уже почти два года как нашла убежище в его квартире и которая любила в жизни только его одного.

На столе гостиной Кост заметил потушенную сигарету в пепельнице и голубую чашку. Это она ее подарила, попросив уделять время для утренней чашки кофе. Только одной. С ней. Он попробовал, согласился, а затем старые привычки опять взяли свое. Затем она стала время от времени подсовывать ему эту чашку, чтобы присвоить его. Окончательно.

Он звал все громче и громче, заходя в каждую комнату, остановился перед закрытой дверью ванной и взялся за ручку, не осмеливаясь толкнуть или постучать. Отказываясь признать то, что уже знал. Он много раз прошептал ее имя перед тем, как решиться.

С другой стороны двери в красной воде, уже ставшей холодной, плавало ее тело. Плывя в невесомости, длинные черные волосы собрались короной вокруг лица. Обращенные к потолку запястья в глубоких порезах. Он что-то кричал, это уж точно. Чтобы вынуть ее из ванны, он погрузил в воду обе руки, заведя их под спину и ноги. В состоянии неустойчивого равновесия ударился о раковину. Упало письмо.

Он приподнял ее, будто спящую. Вода струилась с ее волос, с кончиков пальцев рук и ног. Чувствуя себя одновременно охваченным горем и совершенно обессиленным, Кост позволил себе соскользнуть по стене, все еще держа ее на руках. Он плакал, точно плакал. Он сжал ее — слишком сильно, как она сказала бы, — и поцеловал прямо в губы, словно у него еще оставалось время любить ее.

С трудом встал, чтобы наконец положить ее на кровать. Очень нежно. Растянулся рядом, говоря с ней, прикрыв ее покрывалом, прося прощения, сам не зная почему. Почему?

Он побежал в ванную, повсюду разыскивая письмо: на краю раковины, на полке с ее духами, даже на полу; затем встал на колени у ванны. Там перед ним плавали две размокшие страницы, равномерно окрашенные голубоватым. Извинения или упреки, которых он так никогда и не прочитал.

Остальные его воспоминания были достаточно расплывчатыми. Он чувствовал лишь ярость и горе; эти смешанные чувства вызывали у него бешеное желание выть и рухнуть на пол, желание слушать слова утешения или избить кого-нибудь, кто случайно подвернется под руку.

Когда Кост снова вернулся к ней, ему показалось, что он ничего никому не говорил, а так и лежал здесь, вытянувшись. Затем, уже посреди ночи, он позвонил Матиасу. Только попросив его приехать — остальное сообщила интонация. По дороге друг проскочил на красный свет всюду, где только возможно, сломал одно или оба боковых зеркала и меньше чем через пятнадцать минут тяжело застучал кулаками в дверь. Отказавшись подождать, он воспользовался дубликатом ключей, которые Кост ему доверил на всякий случай. Прошел по коридору, потом сунул голову в спальню и увидел два переплетенных тела.

Со всей невероятной своей мягкостью, такой удивительной при его внешности, Матиас попытался их разделить. Кост не послушался, принялся протестовать, бил Обена, а тот отбивался столько времени, сколько понадобилось.

Друг заставил Коста не оставаться в этот вечер одному и позвонил своей жене, которая приехала их забрать. Два дня он оставался под присмотром семьи Обен, затем решил вернуться к себе, чтобы методично все переломать. И выбросить.

В разгромленной квартире он приготовил ванну и на мгновение подумал, что у него больше никогда не будет сил выбраться из этой воды.

С того самого дня здесь было пусто — за исключением кровати, низкого столика и диванчика, не было ничего.

Долгое время Кост получал корреспонденцию на ее имя, ничего не делая, чтобы это прекратилось. Какие-то официальные организации, какие-то косметические фирмы или интернет-магазины одежды считали, что она еще жива, и его это устраивало. Целиком и полностью.

Даже сейчас он воздерживался от того, чтобы спать на ее стороне кровати.

Конец дня не принес, как говорят полицейские в своих рапортах, ни одной детали, которая могла бы продвинуть расследование. В районе Бельведер Ронан и Де Риттер не собрали никаких свидетельств. Прослушка телефона Бебе Кулибали спокойно шла в ожидании звонков. Что касается прессы, журналист Марк Фарель оказался единственным, кто согласился чуть подробнее поговорить об источнике, снабжающем средства массовой информации сведениями в реальном времени. Тот связался с ним по номеру, который Сэм распорядился определить и который привел их к телефонной кабине. Блок номер 14583, зона 75056, коммутатор 10681, кабина 95, улица Шевалье, Париж, 13-й округ. Фарель добавил, что информатором был мужчина. Дохлый номер. Сэм сделал вывод из последних слов журналиста:

— Он настоял, чтобы я подчеркнул для тебя его «готовность сотрудничать со службами полиции в ожидании аналогичной любезности».

Классическая формула вежливости для такого рода работничков, для тех, у кого главные орудия труда — адресная книжка и коллекция визитных карточек. Фарель в одинаковой мере считал себя и полицейским, и журналистом, и, как многие полицейские, был достаточно увлечен своей профессией, чтобы посвятить ей жизнь. Как и полицейские, он обладал своими информаторами — платными и бесплатными. Минимальная база для репортера-криминалиста. Как и всякий полицейский, он прятался ночами в машине. Как и всякий полицейский, расследовал. Он очень уважал эту профессию — настолько, чтобы позволить себе врасти в нее, постоянно задаваться вопросами. Профессия озадачивала его, заставляла быть лучшим, держать руку на пульсе. Он жрал вместе с «фараонами», иногда выпивал с ними, потому что профессия этого требовала, но особенно потому, что не хотел другой жизни. Существовать на грани между хорошим и плохим, созерцать очень плохих «красавчиков», крупных преступников — еще одно увлечение. У полицейских тоже такое бывает. Это не делало из него крутого парня. В Иль-де-Франс была добрая сотня таких — прожженных волков и охотников, каждый со своим методом, и единственной точкой пересечения служили контакты. Без этих контактов даже самое лучшее перо создаст лишь литературное произведение, вымысел. Без них нет журналистского расследования, и если судить о квалификации Фареля по размеру его сети, он честно заслуживал место в рядах уголовной полиции.

Марк быстро ухватил, что информация становится все более и более точной по мере того, как приближаешься к сути. В его контактах смешивались все социальные слои, но невозможно было не отметить, что там больше секретарей, чем начальников, больше низших сотрудников уголовной полиции, чем заслуженных капитанов, больше тех, кто ведет записи, а не тех, кто их читает. Больше чем за двадцать лет своей журналистской деятельности он создал сеть для ловли информаторов и слухов. Однако в его записной книжке было очень мало народу из уголовной полиции 93-го департамента, и Кост не принадлежал к их числу. А вот лейтенант Обен, наоборот, был записан.

Когда собрание закончилось, Кост отослал свою группу немного поспать, уточнив, что завтра к 7 утра уже надо прибыть на мост.

Через двадцать минут он уже был у себя. Ключ лишь один раз повернулся в замочной скважине. У Коста была привычка всегда закрывать на двойной оборот, а сейчас одного не хватало. С тех самых пор, как она ушла, он больше никогда не возвращался домой без некоторого опасения, что за дверью целая жизнь, которая может взять и покачнуться. В коридоре горел свет, в гостиной тоже. Капитан снял пальто, положил его на софу, но оставил оружие в кобуре, наполовину спрятанной под свитером, который немного оттопыривала рукоятка пистолета. Из кухни до него долетела напеваемая мелодия. Он знал этот голос.

— Добрый вечер, Алиса.

— Привет, Виктор. Мог бы, по крайней мере, войти как настоящий полицейский, с пистолетом в руке… А вдруг это вор сюда забрался?

Кост притворился раздраженным.

— Вор, у которого есть ключи и который закрывает за собой дверь? Кстати, мы обменялись ключами на всякий случай, если одному из нас будет нужен дубликат, а не для того, чтобы я обнаруживал тебя у себя бог знает в каком часу. Ты что делаешь?

На первый взгляд Алиса готовила, но, обследовав содержимое кастрюли, Кост удивился, какую грязищу она развела у него в кухне, чтобы соорудить нечто изначально задуманное, видимо, как спагетти с томатным соусом.

Девятнадцатилетняя Алиса, босиком, в джинсовых шортах, слишком коротких, чтобы считаться приличной одеждой для выхода на улицу, и тонком свитере, черном, растянутом, открывающим взгляду плечо. Она была его соседкой меньше года и уже начала заводить дурные привычки.

— А если б я был не один?

— Ты? Ты одиночка, Виктор, ты никого к себе не приводишь. И потом, между нами, как ты себе все это представляешь? Ты свою квартиру вообще видел? Здесь ни одна женщина не останется дольше четверти часа. — Она обвела взглядом комнату. — Никакой мебели — такое впечатление, что ты только вчера переехал… Нет, у меня никаких опасений: в твоей пещере ни для кого нет места.

— Но ты-то здесь, разве не так?

Несколькими месяцами раньше, в спешке и особенно не задумываясь, Кост скрепя сердце пообещал ее родителям приглядывать за ней. Приехав на учебу, Алиса уговорила их оставить ее одну в столице, однако без достаточных средств для оплаты студии в Париже. Вот так Кост и заполучил навязчивую девицу в качестве новой соседки по лестничной площадке. Она посещала курсы Флоран[22], хотела стать актрисой; он же сильно сомневался, что у нее есть изюминка и достаточно очарования, чтобы этого достичь.

— Что бы ты там ни наэкспериментировала в этой кастрюле, обо мне можешь забыть: я недавно ужинал.

— С женщиной?

— Да.

— Хорошенькой?

— Несчастной.

— Хорошенькой? — повторила вопрос Алиса.

— Очень.

Она наигранно состроила недовольную детскую гримаску и выключила плиту. Нет, сегодняшний вечер не обойдется без ее стряпни.

Кост растянулся на диване и включил телевизор, без звука и с бегущей строкой. Понеслись изображения Института судебно-медицинской экспертизы, заброшенных заводов в Пантене и коттеджей в Пре-Сен-Жерве. Вот оно. Красная ковровая дорожка на пути к коллективной паранойе и куче неприятностей. Капитан закрыл глаза и сосредоточился на своем дыхании. И почувствовал, как ее тело прижалось к нему.

— Ты чего?

— Укрываюсь в безопасном месте. Ты же обещал меня защищать, разве не так?

— Никогда. Я сказал, что буду приглядывать за тобой время от времени.

Она подняла его руку, скользнула ниже и — добровольная пленница — положила ее на себя. Он отодвинулся в сторону, вынул пистолет, который врезался ему в спину, с металлическим лязгом вынул обойму и досланный патрон, а затем положил все на стол.

Снова открыв глаза, Кост не знал, сколько времени прошло. Очевидно, достаточно, чтобы телекомментатор исчез, уступив место полицейскому репортажу. Ничего другого не показывали. Сериалы про полицейских, фильмы про полицейских, полицейские репортажи. Он так по-настоящему и не понял, почему люди ненавидят полицию в жизни настолько же сильно, насколько обожают на экране.

Ее дыхание было тихим; Кост чувствовал, как каждый вздох зарождается и замирает у нее в горле. Он тихонько встал и взял ключи девушки, чтобы открыть ее студию. Приоткрыл дверь в спальню. Вернувшись к себе, легко поднял Алису и без труда пересек коридор, разделявший две квартиры, чтобы положить ее в кровать. Закрыл ее одеялом.

— Я знаю, что ты не спишь.

— Да, но мне нравится, когда ты меня носишь, как принцессу… все девушки мечтают о прекрасном принце. Я заставляю мечтать своих приятельниц по театральным курсам. Я говорю им, что днем ты гоняешься за убийцами… — Повернувшись к нему на три четверти, она посмотрела на него в упор и понизила голос: — …И что вечером ты мой, Кост.

— Я не тот человек.

— Поцелуешь меня?

— По-прежнему нет, Алиса, нет.

Капитан тихонько закрыл за собой дверь и вернулся к себе варить кофе. 23.50, ночь не заканчивается. В кухне он улыбнулся, заметив совсем новую упаковку сахара. На потрепанном стикере, умолявшем его о покупке уже много недель, Алиса написала «сделано» и добавила: «Обращать чуть больше внимания на хорошенькую соседку».

Держа голубую чашку за верх, чтобы не обжечься, Кост снова устроился на софе и вынул из кармана конверт. Получен этим утром, на конверте лишь его имя и фамилия, написанные от руки. Внутри обнаружился листок бумаги, сложенный вдвое:

Кост положил в карман ключи от машины — и во второй раз открыл письмо уже в помещении уголовки, в это время обезлюдевшей. Даже дежурная часть, и та пустовала, то есть ночной дежурный на вызове. Некоторое время капитан сидел спокойно.

Благодаря дате он без труда нашел нужное дело. На этот раз у жертвы было имя — Виолетта Джурич. Сведения снова оказались точны. Найдена мертвой в Шан-де-Ром, Ла-Курнев, 23 июня 2011 года, с забитой глубоко в горло тряпкой. Убийце только и оставалось, что зажать ей нос, как это делают, когда дразнят ребенка. Должно быть, она умерла меньше чем за две минуты, но в некоторых ситуациях две минуты — это сто двадцать долгих секунд.

И снова разбирательство показалось ему достаточно кратким — для убийства, может быть, даже чересчур. Дело было поручено следственной группе 02 капитана Лары Жеврик, но довольно быстро руководство расследованием взял на себя его бывший заместитель Матиас Обен — после объединения процедур программой SALVAC. В протоколе содержалось упоминание о серии убийств проституток в кочевой общине, которую выдала программа анализа преступлений, как схожих с убийством Виолетты Джурич. Согласно документам, расследование в числе похожих было передано полиции нравов Парижа.

Кост закрыл досье, чувствуя, что у него все опускается внутри, и видя, как исполняется то, чего он опасался с того самого мгновения, как получил второе анонимное письмо. Было достаточно просто перечислить вслух факты, чтобы понять, что все это, к сожалению, слишком удачно совпадает.

На той же неделе Кост наткнулся на два необычных убийства, постановочных, заметных и распиаренных. Кастрированный и сожженный заживо — или, если угодно, зомби и самовозгоревшийся. Параллельно его внимание привлекли к убийствам двух неизвестных — изнасилованная и накачанная наркотиками девушка в незаконно заселенном доме, и проститутка на стройке в цыганском лагере. Двое бродяжек без семьи и близких; расследование их гибели, которым занимался Матиас Обен, благодаря сверкам и сопоставлениям SALVAC заняло на удивление мало времени. SALVAC, которая скоро окажется в руках темной фигуры из уголовной полиции — Люсьена Мальбера…

В тишине помещения архива Кост пробормотал:

— Матиас, Матиас, во что ты меня втравил…

Затем он подумал, что так и не наведался в Анси.

Ронан припарковался у домика, адрес которого накануне указала ему Йоханна.

— Уверен, что для тебя это удобно? — беспокоилась она.

— Мне по дороге. Почти. Кост назначил нам встречу на семь часов. Я вроде все верно рассчитал, так что полный порядок.

В шесть пятнадцать она вышла на лестничную площадку, закутанная как эскимос, и сделала ему знак присоединиться.

— Кофе?

Выйдя из машины, Ронан похлопал руками, словно это могло прогнать холод.

— Если быстро.

Он сел за столиком в кухне, а Йоханна снова зарядила кофемашину. Внутреннее убранство озадачило его, что-то не вязалось между собой; на его вкус, тут было слишком семейно. Наверху раздалось нечто вроде «дрожи земли». Звук скатился вниз по лестнице и яростно влетел на кухню в виде двух мальчишек с заспанными глазами и растрепанными волосами, бросившихся в ноги Де Риттер. Внезапно интерьер счастливой семьи стал куда уместнее.

— Ты собиралась уйти, не поцеловав нас, — с упреком сказал мальчик в голубой пижаме.

— Ага, ты нас не поцеловала, — повторил мальчик в зеленой.

— Я никогда бы этого не сделала, ангелочки мои.

Их глаза обратились к вошедшему.

— Это кто? — осмелился спросить одетый в зеленую пижаму.

— Это Ронан, я теперь работаю с ним.

— Он симпатичный?

— Скорее просто интересный, — оборвал его суровый голос. В дверном проеме возник мужчина в белой футболке и трусах. — Карл. Муж. Йо мне много говорила о вас.

Легко представить, в каких выражениях.

— Очень приятно. Ронан. Все, что она могла сказать вам обо мне, безусловно, правда.

— Искренне надеюсь, что нет, — с улыбкой ответил Карл.

Йоханна была на верху блаженства отмщения. Карл Де Риттер забрал два цветных комка, еще цепляющихся за шею матери.

— Дети, идите баиньки, у вас есть право закончить ночь в нашей кровати, давайте.

Зеленый и голубой позволили унести себя, адресовав маме тихие «до свидания». Зеленый показал Ронану язык.

Скорость, с которой тот выдул свой кофе, была пропорциональна его смущению. Женщина сделала контрольный выстрел.

— Может, теперь ты перестанешь называть меня Грузовиком?

Если б Ронан обладал способностью исчезать…

Перед тем как открыть дверь на холод, она снова закуталась, будто эскимос. В другое время нелепый наряд, а особенно нордический свитер со снежинками, как у Сары Линд в сериале «Убийство», открыл бы Ронану неограниченный кредит тяжеловесных шуток, но теперь об этом — по крайней мере, на несколько дней — не могло быть и речи. Он промолчал.

Будучи не особо злопамятной, Йоханна облегчила поездку в машине, завязав разговор,

— Расскажи мне о вас, о группе. Как давно ты уже работаешь с Костом?

— Скоро семь лет; Сэм около двух.

— Завербованы или случайно попали?

— Ты единственная, кого не выбирали. Во всяком случае, насколько я знаю. Кост сам набирает личный состав.

— Почему ты? Почему Сэм?

— Это долгая история, и не одна. Чтобы тебе их рассказать, мне понадобится больше одной чашки кофе. Если хочешь, задай мне снова этот вопрос как-нибудь вечером, когда я буду выпимши.

Прибыв к зданию уголовки, машина без опознавательных знаков, принадлежащая следственной группе 01, направилась к подземной парковке. Там они столкнулись с сотрудниками отдела поисков и расследований. Пять здоровенных парней, большинство из которых были заняты тем, что, накинув пуленепробиваемые жилеты, копались в багажнике автомобиля быстрого реагирования. Ронан обратился к первому, сверявшему номер своего автомата:

— На дискотеку?

— Ага. Там уже веселье, не хотелось бы опоздать.

— Кто же поднял вас в такую рань?

— Парни из района Бас устроили карательную экспедицию с «калашами» в район От. На земле найдено сто пять гильз, единственный раненый — в ногу выше колена. Даже пободаться между собой не умеют. Чертовы любители.

Засунув автомат между двумя сиденьями, он добавил в немного ковбойской манере:

— Двигаем на встречу с двумя группами быстрого реагирования, чтобы прогуляться по городу.

— Замечу, ты говоришь так же плохо, как президент.

— Проваливай, дурень несчастный.

Разбудил Коста, растянувшегося на кушетке в кабинете, Сэм с круассанами.

— Ты что, спал здесь?

— Нет, не мог заснуть — и пришел послушать что-нибудь касающееся Бебе Кулибали. Должно быть, задремал.

— Что-нибудь интересное?

— Ничего. Он звонил преимущественно своей маме — да, вот так, с мамой он всегда хороший.

— Бедняга… Я напоминаю тебе, что он все же потерял яйца. Он дорого заплатил.

— Да, я и сам раздумываю, что могло бы компенсировать ему такое.

— Жеврик тебе уже рассказывала свою историю? Про типа, который дал отрезать себе палец за кило конопли? Если палец приравнивается к килограмму дури, пару семенников можно к нему приравнять?

— У тебя расчеты выглядят так просто… Должно быть, помогаешь детишкам с домашними заданиями.

В кабинете появились Де Риттер и Ронан.

— Вы что, спали вместе, шалунишки?

Позже, проглотив несколько крох на завтрак, Кост поставил точку. Он попросил Ронана задействовать своих уличных информаторов, чтобы найти связь между Кулибали и Самоем. Сэму досталась миссия контролировать городскую систему видеонаблюдения за телефонной кабиной, откуда журналист Марк Фарель получал информацию. Если немного повезет, там можно будет заметить силуэт той птички, что ему напевает. Де Риттер было поручено связаться с Леа Маркван, патологоанатомом Института судебно-медицинской экспертизы, чтобы уточнить, звонит ли мобильник в грудной клетке Франка Самоя и можно ли сейчас извлечь его оттуда.

— Мне же надо, чтобы вы прикрыли меня; я должен провести день в городе и не хочу афишировать свое отсутствие. Итак, если Дамиани поинтересуется насчет меня…

Сэм перебил его:

— Никакого риска, с чего бы ей заявляться сюда в воскресенье.

Кост почувствовал себя смущенным.

— А что, сегодня воскресенье?

Из-за всей своей работы в выходные и ночей, проведенных в кабинете, он начал чувствовать себя карикатурным полицейским из какого-нибудь телефильма — и понимал, что это нехорошо.

— Когда проверите все это, посидите в ресторане за счет следственной группы, а потом отправляйтесь по домам, увидимся в понедельник.

После его ухода Де Риттер подошла к Сэму и позволила себе проявить любопытство:

— Он часто так уходит, не сказав, куда?

— Он уходит куда захочет и когда захочет — ибо начальник.

— И вы не задаете никаких вопросов?

В разговор вступил Ронан:

— Потому что не хотим никаких ответов. Тебе всего лишь следует знать, что это доверие, так сказать, обоюдно, а карьера полицейского длинная и куда рискованней, чем, например, у булочника. Не сегодня так завтра ты, без сомнения, будешь нуждаться в нем. Пошли, натягивай свое пальто, мы отведем тебя обедать по приказу капитана. Будешь благоразумной — получишь историю на десерт.

Между Дворцом правосудия Бобиньи и уголовной полицией 93-го департамента угнездилась улица Эгалите[23]. Лучшего названия для территории между полицией и правосудием просто невозможно найти. В одноэтажном коттедже Луиджи Мальдонадо со свежеприбывшей из Италии семьей решил открыть здесь «Ла Молизана» — ресторан, главный зал которого находится в гостиной, а терраса — в саду, создавая впечатление, что ты у кого-то в гостях. Прямо на лужайке у дома в качестве рекламы стоял негодный старый «Фиат Чинквеченто», бело-красно-зеленый под цвет флага страны-изготовителя, как будто пьяный разносчик пиццы нашел удачной идею оставить здесь автомобиль, который с тех пор и не трогался с места. Несмотря ни на что, здесь лучшая пицца в районе — отличная жрачка для полицейского. Отсюда и сегодняшний выбор.

Де Риттер встала, не очень уверенно держась на ногах.

— Я позвоню мужу, предупрежу его, что немного задерживаюсь. — Она подняла пустой стакан, который только что уронила на стол. — А еще чтобы он заехал за мной.

Проходя, Йоханна толкнула стул, затем еще два, и Ронан подмигнул официанту, давая понять, что всё под контролем. Сэм же всего лишь перестал жевать.

— Кому?

— Мужу.

— Но разве она не…

— Нет, замужем, двое мальчишек; и этим утром я свалял хорошего дурака.

— Представляю себе этого мужа, который возится с банкой варенья, когда крышка никак не дается…

— Не обманывайся, он скорее датский здоровяк-домосед. Совсем неплохой и к тому же полный дурак.

На обратном пути Йоханна толкнула те же самые стулья, которые поставили было на место.

— О чем вы говорили?

Не давая себе труда приукрашивать, Ронан повторил свои слова. Вторая бутылка полусладкого размыла все фильтры приличий.

— Я говорил, что твой дурак-муж лучше, чем я мог бы подумать.

— Не знаю, должна ли я принять это на свой счет, но по отношению к нему ты очень любезен. Зато я вижу, что ты уже достаточно созрел для сплетен. Так говори же, мужик!

Ронан неуклюже встал в оборонительную позицию в воображаемом сражении.

— Ну, давай, у т… тебя право на два вопроса, не больше, так что не ошибись в приоритетах своего любопытства.

Учитывая его состояние, последние слова этой длинной фразы были сказаны таким заплетающимся языком, что остальные двое из компании покатились со смеху в этом зале, где остались единственными клиентами.

Мгновение Йоханна размышляла.

— Мой первый вопрос касается тебя. Как Кост, выглядящий таким разумным человеком, мог принять к себе в группу тебя, лейтенанта Ронана Скалья? И вообще, Скалья — это Корсика, разве не так? Ты чего делаешь в девяносто третьем?

— С Корсики моя мать, а я никогда туда и носа не совал; я люблю море, но не горы, а еще не люблю взрывов. Это и есть твой вопрос?

Сэм вернул его в рамки.

— Ну да, я же обещал тебе десерт… Как я, Ронан Скалья, мог вступить в группу Корсики.

— Коста.

— Ага, Коста.

Как на театральной сцене, Ронан принялся рассказывать, сопровождая свои слова жестикуляцией — возможно, слишком сильной…

— Несколько лет назад я был начальником следственной группы в комиссариате Обервилье. Меня вызвали на труп — самоубийство, канал Урк, утро, лето. Того типа удалось вытащить из воды, я позвал коллег из речной полиции — на катере с эхолокатором, но никаких сюрпризов под водой не обнаружилось. Единственное, что удалось — это собрать толпу ДЗ.

— ДЗ?

— Это такое расхожее полицейское выражение — дураки-зеваки. Так я продолжаю?

Де Риттер изобразила улыбку.

— Да, пожалуйста, у тебя так хорошо получается…

— Проблемой с тем самоубийством были руки, связанные за спиной; метод довольно редкий, но так делают, и я знаю почему. Только вот дежурный следователь не захотела слушать мои объяснения и передала дело уголовной полиции, убежденная, что это убийство. Первым сотрудником уголовки девяносто третьего, с которым я имел дело, оказалась капитан Лара Жеврик. Хочу сразу сказать, она мне понравилась. Вся такая кругленькая, слишком накрашенная — и сразу принялась орать во все стороны приказы тем гнусавым голосом, от которого мне до смерти захотелось ее прибить. Я попытался донести до нее свое мнение, но лучше б я подождал, пока меня спросят. Жеврик гавкнула, что это не мое дело и что она никогда не видела самоубийцы с руками, связанными за спиной. Тогда я дал задний ход. Вот так я и встретил Коста.

— Подожди, Кост и Жеврик на одном и том же деле?

— Нет, Кост был там простым сопровождающим, наблюдателем. У Жеврик чувство такта как у потерявшего управление бульдозера, и она настроила против себя большинство подразделений, а это на самом деле не лучшая реклама. Ты быстро усвоишь, что три четверти хороших дел, которые рассматриваются полицией, приходит из комиссариатов. Тем более имеет смысл сохранять с тамошними хорошие отношения.

Де Риттер выразила сомнение.

— Но в данный момент я скорее согласна с капитаном Жеврик: это похоже на убийство.

— Верь мне, я начинал службу в комиссариате на окраине Финистера, а там один из самых высоких по Франции показателей самоубийств. Меня неплохо натаскали в том, что касается тысячи и одного способа свести счеты с жизнью. И вот когда Кост отвел меня в сторону и попросил сказать, что не дает мне покоя, я объяснил ему, что это силок. Просто так по своей воле не утонешь. Инстинкт самосохранения сделает так, что ты в любом случае не останешься под водой.

Молчание Йоханны, наконец-то увлекшейся этой историей, побудило его продолжать.

— Хорошо, сейчас набросаю в общих чертах. Сперва ты связываешь себе ноги, затем конец веревки завязываешь особым узлом, в который просовываешь руки. Посвящаешь несколько секунд воспоминаниям о том, какое дерьмо твоя жизнь, и прыгаешь. Разумеется, когда ты оказываешься под водой, инстинкт самосохранения берет свое: ты пытаешься подняться на поверхность, бьешься, но силок сжимается, и подняться невозможно. В общем, возможно, это было и преступлением, но с той же вероятностью можно было утверждать, что это самоубийство.

— Умно. Зловеще, но умно. А потом?

— Затем Жеврик, все так же уверенная, что имеет дело с убийством, захотела во что бы то ни стало обследовать труп, чтобы поискать следы борьбы или защиты. Дело за малым — перевернуть труп. Но, учитывая палящую жару, установившуюся с начала июля, и то, сколько времени он пробыл в воде, брюхо у него раздулось и кожа размягчилась. В общем и целом, это была крайне неудачная мысль, но раз уж она пришла в голову капитану Жеврик, та вцепилась в нее и приказала двум подчиненным перевернуть труп, чтобы положить его на живот. Я предложил ей подождать сотрудников похоронного бюро, привычных к такого рода ситуациям. Меня снова едва не испепелили, и я оставил все как есть.

Де Риттер начала предполагать самое худшее:

— Только не говори мне, что…

— Ну да… Едва тело перевернули, кожа на брюхе порвалась, и все, что было внутри у этого типа, хлынуло на асфальт. Литров десять каши из внутренних органов, разжиженных гнилостным газом; ближайших из ДЗ, как по команде, вытошнило.

— Дураков-зевак?

— Ну да. Некоторые грохнулись в обморок, другие завопили, но большинство вывернуло желудки. Капитана Жеврик оставили лицом к лицу с ее глупостью, и я предложил Косту известить семью покойного.

Известить о кончине. Испытание, через которое каждому полицейскому однажды приходится проходить. Одна из ситуаций, которых Де Риттер опасалась больше всего.

— Не очень тяжело?

— К этому привыкаешь. Ты их не знаешь, не знаешь их близких, это горе тебя не касается. Ты всего лишь посланник.

В спор вступил Сэм:

— Особенно потому, что мир Ронана вертится вокруг Ронана, а все прочие его не колышут.

Де Риттер спросила, чем закончилась эта история.

— Так что? Убийство или самоубийство?

— Если я все хорошо помню, это было первое вскрытие доктора Маркван, тогда только пришедшей в Институт судебно-медицинской экспертизы. Она подтвердила версию самоубийства, и дело так и осталось у нас. Неделю спустя мне позвонил Кост, а еще через два месяца я вошел в состав его группы.

Де Риттер, добивая вторую бутылку вина, наполнила три стакана и повернулась к Сэму:

— А ты? Как ты пришел в эту команду? Другая невероятная история?

Ронан прервал ее:

— Извини, у тебя кончились патроны. Было право на два вопроса, и я на них ответил.

Лионский вокзал. Кост вынул из автоматической кассы билет на поезд в направлении Анси. Он не стал заходить домой, рассчитывая остаться ровно столько времени, сколько понадобится на долгий разговор с другом.

В дороге капитан некоторое время понервничал по поводу занавески на боковом окне, ища, как сделать, чтобы ослепительное зимнее солнце не било в глаза. Затем устал бороться и почувствовал себя смешным, оценив по достоинству ощущение нежного тепла на лице. И уступил гипнотическому очарованию несущегося мимо пейзажа.

Чтобы известить Матиаса о своем прибытии, было достаточно послать короткую эсэмэску. «С удовольствием», — последовал ответ, а еще несколько минут спустя сообщение «Все хорошо?». Кост не ответил, так как все было нехорошо.

Прибыв на вокзал Анси, он почувствовал, будто, по сравнению с 93-м департаментом, попал в фантастическое место, в какой-то Диснейленд. Ощущение новизны, чего-то непривычного объяснялось тем, что перед ним были Альпы и отдыхающие с лыжами или сноубордами, в зависимости от поколения. Свежий воздух и простор. Кост снова подумал об ордах бродяг и криминальных типов, окружающих вокзалы в Сен-Сен-Дени. В другом месте другие методы работы. Должно быть, здесь работа имела привкус праздника.

— Увлекся?

Кост обернулся — и на долю секунды здесь остались только двое друзей, которые бросились друг другу в объятия.

— Ты хочешь сказать, офигел?

Разговор продолжился в машине; основная тема была нарочно забыта и уступила место безобидной болтовне. Матиас совершил мысленную экскурсию в прошлое.

— Помнишь о прошлогодней операции поддержки с отделом расследования и поиска? История с югославами в шестнадцатом округе.

— Прекрасно помню. Проникновение во все чековые книжки корпорации «Монтрё» и покупка шампанского в элитных винных магазинах великолепного Парижа. Почти миллион ущерба.

— Их сцапали, когда они складывали в грузовик ящики «Редерер Кристалл» по девятьсот евро за бутылку. Помнишь, когда их окружили и крикнули «полиция!», вся улица так и замерла.

— А то! В шестнадцатом округе, когда орешь «полиция», всех будто парализует, даже тех, к кому это не относится. А когда произносишь «полиция» в девяносто третьем, всякая шпана слышит «пли» и вынимает оружие.

— Ладно, считай, здесь ты словно в шестнадцатом. Вот уже три дня, как я тут работаю и еще не нарвался ни на удар правой, ни на оскорбление — разве не хорошо?

— Признаю, неплохо. Судя по всему, новая обстановка на тебя повлияла. Кстати, если ты знаешь в этих краях хороший ресторанчик, делись.

— Ни в коем случае! Лора нас ждет, она у плиты с самой твоей эсэмэски, и если ты хочешь, чтобы я еще немного пожил, мы немедленно возвращаемся ко мне, и ты говоришь «ням-ням» на все, что она поставит на стол.

Лора Обен встретила их на пороге. Дом с Монбланом на заднем плане, красивый, как картинка на рабочем столе компьютера, затерявшийся в конце извилистой дороги, по которой мог проехать только один автомобиль, и то с трудом. Кост крепко обнял Лору.

— Ты приехал вот так, без багажа, очертя голову?

Матиас также погрузился в размышления: он знал, что друг никогда не выходит из своей квартиры без важной причины и что для него даже Анси — это уже слишком далеко. Отведя его в сторону, он шепнул:

— Пообедаем, а поговорим потом, идет?

Тот выразил свое согласие, дружески сжав его плечо.

Косту хотелось, чтобы эта трапеза никогда не заканчивалась. Как и ожидалось, Лора угробила все блюда от закусок до десерта. Но в них обоих неуловимо чувствовались перемены. Их движения были более уравновешенными, слова — более спокойными, из разговора исчезли обычные упреки. Счастье в хрупком карточном домике, которое он сейчас пустит по ветру…

— А Габриэль, как ему новая жизнь горца?

— В деревне Блюффи есть десяток парней его возраста, и за день он уже завел себе кучу новых приятелей. Мы вполне утешились.

Лора убрала его тарелку, которую уложила на стопку других.

— А почему бы тебе не обосноваться здесь? Мы, может быть, найдем тебе здесь два-три убийства, если это единственное, что удерживает тебя там.

— Надо подумать… но сейчас я всего лишь приехал на денек посмотреть, как Мат выкручивается здесь без моей помощи.

Ни она, ни Матиас не купились на этот спектакль.

Наконец Лора приготовила две чашки кофе и, сославшись на то, что ей нужно в город за покупками, оставила мужчин вдвоем. На пороге она встретилась с Костом взглядом и без единого слова пообещала убить его собственными руками, если, вернувшись, обнаружит, что хоть что-нибудь изменилось в неустойчивом равновесии их новой жизни.

Во внутреннем кармане куртки Кост ощущал тяжесть двух анонимных посланий. Он знал, что сейчас положит их на стол и услышит, что об этом скажет его друг. Капитан лишь хотел бы, чтобы годы на полицейской работе, когда они молча защищали друг другу тыл, избавят его от поведения киношного преступника вроде тех, что делают вид, будто падают в кресло, когда им представляют удручающие доказательства. Матиас был сделан не из этой гнилой древесины.

Обен хранил молчание, не зная, с чего начать. Даже не притронувшись к разложенным перед ним двум листочкам бумаги, он издали прочитал то, что на них было написано:

— Я собирался тебе позвонить.

— Уже нет необходимости, я приехал.

Матиас встал и направился к старому предмету обстановки, заключавшему в себе домашний бар крепких напитков. Взял два стакана, настолько маленькие, что их можно было смело наполнить неразбавленной водкой.

— Лора хотела подать на развод… — Он залпом опустошил свой стакан. — Я не пытаюсь извиниться за все, что сделал, но она, безусловно, хотела уйти, забрав Габриэля.

— Я здесь не для того, чтобы арестовать тебя, а для того, чтобы понять. Представляю себе, почему ты ввязался в это дерьмо, но что это за дерьмо, пока не могу ухватить.

— Два года назад меня вызвали прямо к Гальенну, заместителю директора уголовной полиции. Это он оказывал давление на комиссара Стевенена, чтобы меня назначили руководителем SALVAC в уголовке девяносто третьего. Он пообещал мне перевод в Анси в течение года, если я окажу им несколько услуг. В конечном итоге на это потребовалось вдвое больше времени.

— Услуги какого рода?

— Отложить в сторону определенные случаи. Только убийства и только «невидимок».

— Уточни, что значит «невидимки».

— Нарики, шлюхи, беспаспортные, бродяги, бессемейные… наконец, обнаруженные недостаточно близко к нашим границам или вовсе не на той территории, чтобы заявлять о трупе.

Получив два анонимных послания, Кост приготовился к достаточно некрасивой и, без сомнения, запутанной истории. Но слышать ее было совсем другое дело.

— И как ты этим занимался?

— Разумеется, благодаря SALVAC. Под предлогом, что компьютер якобы нашел совпадения между случаями, я забираю дело, звоню постоянному судье и объясняю ему, что подобными делами уже занимается другая полицейская служба в другом департаменте. Тот дает разрешение передать им их все, я закрываю дело, и оно исчезает с нашего баланса.

— Подожди, а документы?

— Я помещаю экземпляр досье в наши бумажные архивы на тот случай, если дело каким-то образом вернется, и уничтожаю остальные три экземпляра. У полицейского, который изначально передал мне это дело, вопросов не возникает. Так все и происходит.

— Но судья?..

— Судья никогда не дает себе труда связаться с коллегой из отдела, куда дело якобы ушло. Ты видел кабинет судьи? Они там окружены более чем двухметровыми стопками — неужели ты думаешь, что они будут беспокоиться из-за дел, от которых им удалось избавиться?

— А как же аналитики по уголовным делам из SALVAC?

— Я никогда не общался с ними напрямую. Я лишь заявляю, что нашел сходство оперативных процедур, но их не предупреждаю. Все делается и остается в моем кабинете.

— В нашем кабинете.

— Да, я, конечно, ждал момента, когда ты был на отдыхе или на выезде.

— Ты говоришь, что все уходит с нашего баланса, однако оно зарегистрировано в государственной системе обработки выявленных преступлений, которую ты не можешь изменить.

— Государственная система обработки выявленных преступлений — звучит внушительно, но, по сути, это обычный кабинет, где некий служащий контролирует и регистрирует информацию. Предоставляю тебе возможность задействовать свое воображение. Для меня стимулом была семья, которая разлетелась бы вдребезги, если б мой перевод не состоялся в самое ближайшее время. Может быть, дела падали на бедного администратора, у которого ребенок-инвалид и проблемы с алкоголем. Или уж не знаю, каким было средство давления, которое нашли, чтобы заставить его нажать на клавишу «удалить» своей клавиатуры и стереть из системы дела, которые мне удалось похоронить. Сокрытие убийств требует тщательной организации, но есть только двое, на кого давят: тот, у кого в руках дело, и тот, кто его регистрирует.

Кост покачал головой, как если б хотел отрицать все разом:

— Черт, это не может быть настолько легко.

— Проще простого, Кост… проще простого.

— Но зачем? Процент убийств у нас выше, чем где бы то ни было, пусть так; но из-за этого прятать мертвецов — извращение какое-то…

— Не так уж и выше, есть и другие случаи. Слышал о полицейских начальниках, которые просили свои комиссариаты придержать цифры до конца месяца, чтобы те остались благоприятными, и прятали остаток преступлений под сукно? Был период, когда не регистрировали примерно четверть легких правонарушений. В результате уровень преступности остается прежним, а министр продолжает сидеть в кресле, не попадая в зону турбулентности. Он поздравляет префекта, который борется за место под солнцем. Префект же в свою очередь хвалит начальника полиции департамента, который уже видит себя в его кресле. Последний обеспечивает существенную премию своему комиссару, и тот оставляет ее себе, не делясь с обычными полицейскими, а этим только и остается, что заткнуться и вернуться к работе. Эти преступления-призраки были спрятаны в скрытой строке учета, называемой «код S». Прятать магазинные кражи или малолетних потребителей гашиша на самом деле не так уж и сложно — это никого не заботит. Но прятать трупы — это уже другая структура. Поэтому пришлось найти новое название. «Код девяносто три».

— По крайней мере, довольно прозрачно, — усмехнулся Кост.

— Когда умышленно замалчивают убийства, руководствуются любыми соображениями. И если это работает, то дает пространство для других попыток. Марсель, например, вполне мог бы иметь свой «код тринадцать», если б достиг в этом деле привлекающих внимание масштабов.

В первый раз Кост поднес стакан к губам. Речи его друга были гладкими, ясными, будто тот рассказывал выученное наизусть. Можно подумать, он долго готовился себя защищать. Не перед правосудием, а перед кем-то куда более бескомпромиссным. Перед ним.

— А «невидимки» — сколько ты их стер?

Матиас хотел было снова наполнить стаканы, но Кост удержал его, положив руку на предплечье:

— Не надо, сейчас Лора вернется. Сколько, Матиас?

Тот колебался, хотя знал, отлично знал число. Когда счетчик километров показывал число, оканчивающее на 23, оно буквально прыгало ему в лицо, когда его часы показывали 23, когда на уличном термометре было 23 градуса, это бросал его в дрожь.

— Двадцать три.

Закрыв глаза, Кост ущипнул переносицу двумя пальцами, как в фильмах Лотнера[24], когда преступник готовится раздавать всем сестрам по серьгам.

— У меня не получается представить себе такую организацию — и такое значительное количество жертв, которых «исчезают» просто для хорошей статистики. Слишком оно большое. Где деньги во всей этой истории?

— Как ты пришел к такому выводу?

— Мир крутится вокруг денег и секса, остальное — исключения. В этом конкретном случае места для исключения я не вижу.

— Точно. Я задался теми же самыми вопросами, и почти тут же мне дали понять, что в моих интересах знать как можно меньше.

— И все же — двадцать три.

— Черт, Виктор, я никого не убил, я просто…

— Заткнись. Сейчас для тебя самое лучшее — заткнуться. Кто-то еще в курсе?

— Да.

— Издеваешься? Кто?

— Марк Фарель.

— Превосходно. Вот уж выбрал, так выбрал — худший из журналистов…

— Но не создает проблем.

— Это начинает слегка напоминать беседу двух мафиози… Ладно, расскажи, как, по-твоему, заставить замолчать такого писаку, как он?

У Матиаса не было другого выбора, как рассказать все с самого начала. А начало было положено в конце 2011 года…

Фарелю повезло — день сложился как нельзя удачнее. Обен же, в свою очередь, считал минуты до конца рабочего дня, просто пытаясь не взорваться.

Балансируя на кромке крыши террасы уголовной полиции 93-го с видом на город, он докуривал сигарету. У него разболелось левое ухо. Телефонный разговор с Лорой снова скатился к драме и угрозам. Его мозг еще кололи слова «расставание» и «ребенок остается со мной». Выбросив окурок, Обен посмотрел, как тот падает. «Это мог бы быть я», — сказал он сам себе. Прикинул расстояние, отделяющее его от земли. Не так уж и высоко. В лучшем случае он сломал бы себе ногу и всего лишь выставил себя на посмешище.

Матиас почувствовал, как грудь его сжимается. Специалист из службы психологического оперативного обеспечения подсказал простое упражнение, которое нужно делать, когда ощущение удушья становится слишком сильным. Следует поискать в памяти спокойное место, защищенное от любых огорчений и любого напряжения, место идеального отдыха, в котором он мог бы спрятаться и подвести итоги. Обен так его и не нашел.

Он отступил на шаг. Измучившись морально, решил утомить свое тело в спортивном зале. Не служебном, разумеется, — продуманно расположенный в подвальном этаже между раздевалками и парковкой, казенный зал вмещал только три мата, придвинутых один к другому и из-за протечки в туалете второго этажа пропитанных водой, смешанной с мочой. Да уж, тут полицейские пребудут в отличной форме…

Закинув на плечо сумку, Матиас уже собирался сесть в машину, когда его окликнул какой-то мужчина.

— Лейтенант Обен?

Вопрос, на который не ожидалось ответа. Он и не стал отвечать, недоверчиво глядя на своего собеседника.

— Здравствуйте, я Марк Фарель, и мне хотелось бы попросить несколько минут вашего времени, если это возможно.

У полицейских вызывают внутреннюю тревогу три вида людей: адвокаты, правонарушители и журналисты. В порядке возрастания. Этот же, безусловно, принадлежал к третьей категории. Тесный коричневый костюмчик, темные волосы взлохмачены, под мышкой каска для скутера. Лейтенант наивно подумал, что сможет отмахнуться от него.

— Нет времени — извините; оставьте свои координаты в приемной, сегодня в течение дня я свяжусь с вами.

Затем Матиас быстро сообразил, что тот назвал его фамилию и звание и что поджидал его снаружи, вместо того чтобы просто-напросто явиться в секретариат. Может, все-таки имеет смысл найти минутку и выслушать его? Закинув сумку в салон машины, Обен повернулся к журналисту:

— Хорошо, у вас пять минут.

В задней комнате одного из немногих кафе города двое мужчин сели за стол и теперь находились друг напротив друга. Журналист показался ему знакомым.

— Неважно выглядите, лейтенант.

— Работа у меня — не курорт.

У Марка Фареля уже давно вошло в правило быстро завладевать вниманием своего собеседника. Будучи репортером-криминалистом, он выбрал специализацию, из-за которой — странное дело — все, к кому он пытался приблизиться, старались от него сбежать. Все: судейские, полиция, преступники… Он атаковал в лоб.

— Возможно, угрызения совести. Они утомляют.

Такая техника выуживания информации была еще и приманкой. Как можно сильнее швырнуть обвинение и ждать реакции. Ожидание было недолгим.

— Послушайте… Фарель, так? Либо вы выкладываете, что хотели, либо я сваливаю, нечего тут играть со мной в полицейских.

Тон был резким, вид не обещал ничего хорошего. Немного растерянный, журналист вынул записную книжку и перелистал ее в поисках нужной страницы.

— Я попытаюсь сделать все как можно быстрее. Две недели назад ко мне заявился частный детектив. Месье Симон. На самом деле я так и не узнал, имя это или фамилия. Наши дороги уже много раз пересекались. Я обозреватель, и у меня уже была кое-какая информация; и всегда, сколько я помню, он занимался этой своей деятельностью. Частные детективы и журналисты — это тесный мирок, все знают всех главных действующих лиц, потому что мы делаем почти одинаковую работу. Расследуем, пытаемся понять… С той разницей, что вы делаете это за куда меньшие деньги.

Не дождавшись реакции собеседника, Фарель перестал улыбаться и продолжил с того места, где остановился.

— Ладно. Симон — тип, который работает по старинке, на личных контактах. У него было несколько конкретных вопросов, и он, естественно, пришел ко мне. Знаю, репутация бежит впереди меня — я говнорой.

— Забавно, я употребил бы то же самое выражение.

— Спасибо, тронут. Месье Симона наняли, чтобы найти некую девушку. Без устали, с фотографией в руке, он проследил все возможные маршруты, прощупал все возможные точки падения — и наконец напал на след в одном сквоте. За несколько купюр одна из бродяжек, часто посещающих это здание, рассказала ему, что девчонка, очень похожая на ту, что на фотографии, умерла от передозировки. Она также рассказала ему, что в тот день приехали полицейские, из-за которых им пришлось бежать оттуда. Ей было так легко вспомнить об этом еще и потому, что после тех событий старое здание было полностью замуровано вместе с тележкой, внутри которой находилась вся ее жизнь. Итак, частный детектив подумал, что нашел свою заблудшую овечку, даже если его опередил волк, и поставил в известность ее семью. Ну как, помните о том деле? Должны помнить. Ведь это вы почти десять месяцев назад устраивали опознание тела.

— Ладно, наркоманка сдохла от передоза; не гламур, но случается. Что я, по-вашему, должен сделать?

— Конечно, лейтенант, конечно. Но предоставьте мне еще несколько секунд, чтобы добраться до вас, так как вы поймете, что с самого начала вы и есть моя цель. Продолжение этой истории оказывается довольно неловким для вашей конторы. Желая задействовать свои контакты, чтобы получить доступ к части операции, Симон — частный детектив — обнаружил, что она не была зарегистрирована в ваших картотеках.

Обен не выразил никакого удивления. Ну разумеется. Журналист из кожи вон лезет, рассказывает ему историю, которая и так известна ему во всех подробностях. Потому что он сам в ее центре. Он лишь раскрывает свои карты, чтобы показать: все козыри у него в руках.

— Боюсь вас разочаровывать, Фарель, но дело было передано другой полицейской службе. Я из отдела убийств, а мелкая наркоманка, которая так вас занимает, попробовала паленой наркоты с некачественной травой. Заинтересовалось Центральное управление по борьбе с оборотом наркотиков. Они забрали у нас дело. Потерявшаяся папка или компьютерный глюк — такое случается. Если хотите, я могу выяснить.

У журналиста был разочарованный вид. Это, конечно, не объяснение. Столько полицейских тщетно пытается не утонуть… Он продолжил:

— Не трудитесь, этим я уже занимался. Даже если дело и было передано, остался бы след в ваших информационных картотеках. Оно никуда не было послано и никогда не покидало вашей службы.

Фарель позволил себе театральную паузу.

— Кажется, после нескольких лет практики полицейским удается отличать правду от лжи.

— Нет. Правда и ложь звучат по-разному, вот и всё. Я так понимаю, что вы мне не верите.

— Как по мне, всегда есть что нарыть.

Обен попытался резко оборвать разговор:

— Сочувствую. Но у меня впереди долгий день, и если мы с этим уже закончили…

— По поводу малышки из сквота — может быть, но что делать с шестнадцатью подобными случаями?

В тот момент Обену стоило бы проверить, нет ли у журналиста микрофона. А еще лучше встать и уйти. Но в тот день у него не было сил ни чтобы бороться, ни чтобы бежать. А может, этого мгновения он долго ждал… Лейтенант слушал, что будет дальше.

— Всего найдены мертвыми семнадцать человек. В большинстве случаев убийство или подозрительная смерть. Семнадцать дел, следы которых я теряю, когда те оказываются в вашей конторе.

Обен машинально помешал свой кофе. Чашка и ложечка у него в руках казались взятыми из детского игрушечного сервиза. Он подумал, что если б журналист порылся чуть глубже, сейчас прозвучала бы другая цифра. Двадцать три. Не семнадцать. И он помнил о каждом. Погрузившись в свои мысли, Матиас пропустил часть из дальнейшего.

— …безымянные, без семьи, без историй, они не всплывут. Заметьте, они — самая многочисленная категория, это резко влияет на показатели. Вы ищете камень, который не дает концентрических кругов, когда падает в воду; вы подкарауливаете тех, кто умирает в тишине. И в случае с этой юной наркоманкой вы подумали, что выцепили хорошего клиента. Но вы промахнулись, Обен. Она никогда не принадлежала к вашей выборке.

— Семья утверждала, что тело ими не опознано. Вы нашли других близких?

— Нет. Они просто вас обманули.

— Откуда у вас такая уверенность?

— Всего-навсего оттуда, что Симон, несмотря ни на что, продолжил расследование относительно этой девушки, и оттуда, что в принципе не существует никаких однозначных выводов. Ну же, будьте честны со мной, вы действительно решили это сделать?

— О чем вы говорите?

Его волнение выдали глаза. Глаза мальчишки накануне Рождества или наркомана при виде шприца — свежего, наполненного до краев, — или, еще лучше, борзописца при виде сенсационной новости. Журналист едва не подпрыгивал.

— О большой чистке. Вы действительно этим сейчас занимаетесь?

— Потише, Фарель. Вы обнаруживаете исчезновение дела — и тут же поднимаете крик о махинациях. Вас что, не учили сохранять хладнокровие на работе?

— Это не единственное исчезновение, лейтенант. Вы слышали: я насчитал семнадцать.

— А почему вы ждали, пока их наберется семнадцать, прежде чем прийти ко мне?

— Ждал ошибки, лейтенант, — и одна у меня уже есть. Все, что мне требовалось, это быть терпеливым. Придет день, когда один из ваших призраков проснется и однажды ночью потянет вас за ноги.

Время больше не располагало к словесным выкрутасам, и Обен спросил напрямую:

— Чего вы хотите?

— Знать — это хорошо, но без конкретных доказательств на руках я имею лишь голословные утверждения. Скажите мне, где эти дела?

— Уничтожены.

— Жаль. Я был готов поторговаться… Вы идете на безумный риск ради чего-то, что гораздо выше вас. Я даже убежден, что вы не знаете всех причин, по которым играете в могильщиков. Вам, без сомнения, очень многое пообещали. И во сколько вы оценили свою нравственность?

Фарель встал и собрался уходить, не заплатив, подчеркивая свою позицию силы, и натянул пальто.

— Оставляю вам визитку, Матиас, с домашним адресом — на случай, если однажды вечером вам до смерти захочется отправиться ко мне.

— Не называйте меня Матиас.

В 22.30 Обен закончил свою вторую за день пачку сигарет. В горле начинало першить, он мучительно кашлял. Открыл новую пачку. Дал себе еще две минуты, чтобы принять решение. Экземпляр каждого из двадцати трех стертых дел находился в картонной коробке для переезда, лежащей в глубине сада, в сарае для инструментов. Сохранить по экземпляру дела, спрятав их с глаз долой, его побудили противоположные чувства. Обен был хорошим полицейским, он даже считал себя порядочным. До сих пор. Но обстоятельства, любовь и страх заставили его сделать плохой выбор. Он злился, что тогда заключил эту сделку, но теперь отступать было поздно. Матиас взял служебное оружие, ключи от машины и проверил, лежит ли по-прежнему визитка в кармане его джинсов.

В 23 часа он припарковался в верхней части Бельвиля посреди двадцатого округа Парижа у жилища Марка Фареля. Все еще сидя за рулем, проверил пистолет, зарядил патрон. Осторожно вздохнул, закрыв глаза. Выйдя из машины, направился к входной двери. В плохо освещенном вестибюле на одном из ящиков для писем значилось имя Фареля, как и номер квартиры. Обен поднялся до второго этажа и оказался перед квартирой 26. Остановился там, неподвижный и молчаливый, с пистолетом в руках. Подумал о своем сыне. Подумал о тюрьме. Сказал себе, что Фарель — скорпион, готовый сдохнуть ради хорошей статьи, рискуя подвергнуть опасности самого себя. И особенно подумал о том, что мог бы заставить его замолчать. Затем положил руку на рукоятку пистолета. Закрыл глаза. Глубоко вздохнул.

Нет. Ему не хватит храбрости. И потом, черт… Убить?

Развернувшись, Матиас буквально скатился с лестницы и добежал до машины. В тихом месте, на улице, где лампы уличных фонарей были разбиты, чтобы обеспечить свободу действий местным дилерам, Матиас расплакался. Жизнь ускользала от него, он городил одну глупость на другую, и отныне больше ничто не подчинялось его контролю.

Прижавшись затылком к подголовнику, Обен вставил себе в рот холодный металл пистолета и начал давить на спусковой крючок. Ударник двинулся, готовый врезаться в патрон, пуля из которого сейчас разнесет ему заднюю часть черепа. Давление пальца на спусковой крючок стало слабее, и ударник вернулся в исходное положение, не причинив вреда.

На это ему тем более не хватит смелости.

В 00.10 в квартире Марка Фареля раздался звонок. Журналист, встав из-за компьютера, открыл дверь Обену, который так и остался неподвижно стоять на лестнице, держа в руках тяжелую картонную коробку.

— Я вас уж и не ждал.

— Я долго колебался.

— Тогда можно сказать, что мне повезло.

— Можно и так сказать.

И, несомненно, повезло куда больше, чем он представлял.

В Анси, посадив своего сына Габриеля на плечи, Матиас Обен поднял его, чтобы тот мог распутать баскетбольную сетку, повешенную в саду. Отец раскачивался слева направо, чтобы сделать эту операцию невозможной, и мальчик заливался смехом при каждой неудачной попытке.

Кост смотрел из окна кухни на эту сцену из жизни образцовой семьи, мысленно повторяя возможные варианты — начиная с того, что диктовал разум, и заканчивая тем, который на самом деле предстояло выбрать. Конечно, оба они были диаметрально противоположны.

Он почувствовал, как руки Лоры обвиваются вокруг его талии и ее лицо утыкается сзади ему в плечо.

— Я живу с ним, Виктор, так что не думай, будто я не знаю, что мой мужчина делал глупостей. И тебя я тоже знаю; раз уж ты приехал сегодня, то лишь для того, чтобы узнать, взваливать на себя его глупость или нет.

— Неплохо.

— Жена полицейского и сама немного полицейский, разве не так? Ну что, ты принял решение?

— Мне очень хотелось бы ответить тебе, но я не знаю, докуда это дело меня доведет. Я сделаю так, чтобы вы смогли как можно дольше наслаждаться Альпами, но не дам никаких обещаний.

— Все настолько серьезно?

— Постарайся на него не сердиться.

— Сердиться? Матиас не сделал бы ничего незаконного лишь ради своих интересов. Я знаю, что каким бы безвыходным ни было положение, он влез туда ради нас. Я угрожала ему, пока он не обезумел от страха, я даже использовала Габриеля — не знала, что еще делать. В какой-то мере я чувствую себя ответственной, даже несмотря на то, что у меня нет ни малейшего понятия, о чем речь… — Лора сжала руки чуть сильнее. — Как я могла настолько тебя ненавидеть! Теперь понимаю, что если Матиас выдержал все это — один, в вашем дерьмовом отделе, а я его еще изводила, — то это лишь благодаря вашей дружбе.

Кост не доверял влюбленным женщинам. Во многих расследованиях они завлекали его в ловушки. Капитан не мог сказать, пыталась ли она им манипулировать, но, во всяком случае, он уже принял решение — и точно знал, что встает обеими ногами в цемент. И в воду теперь ну никак нельзя падать.

У Люка́ Сультье была привычка обедать в обществе матери. Он уходил из Министерства финансов незадолго до полудня, предупредив секретаршу, и отдавал распоряжение отвезти его в семейный замок, расположенный на возвышенности Сен-Клу. Хотя тот ни капли не был похож на замок, и тем более там не собиралось благородное общество, семейству Сультье такое название импонировало гораздо больше, чем «частный дом». В роскошное и величественное трехэтажное здание открывался широкий вход, ведущий на центральную лестницу. На половине этажа эта лестница раздваивалась вилами, ведя в восточное и западное крыло, где находились спальни, бо́льшая часть которых годами пребывала в темноте. В нижнем же этаже располагались приемная, большая гостиная и кухни. С годами многочисленный обслуживающий персонал дома сократился до одного человека, на котором лежало все. Брис, так его звали, делал что угодно. На стенах некоторые места немного отличались по цвету, позволяя угадывать местоположение распроданных некогда картин.

Из истории помнилось, что этот дом прадед возвел своими руками, закончив строительство на следующий день после Второй мировой войны. Другая часть истории утверждала, что семейство Сультье заполучило значительную часть богатства между 1941 и 1943 годом, и довольно зловещим способом.

При отце, Жаке Сультье, гениальном предпринимателе, особняк познал годы величия. Там давались роскошные рауты, куда собирался весь влиятельный Париж. Некоторые финансовые инвестиции в правой партии позволили ему одной ногой вступить в политическую жизнь, но в 60 лет рак печени положил его обеими ногами в могилу. С тех пор стало редким явлением, чтобы в стенах большой гостиной разносилось эхо оживленных разговоров.

Поравнявшись с решеткой у крыльца, служебный лимузин сбавил скорость до пешеходной, отчего захрустел гравий аллеи, обсаженной тисами, с которыми зима обошлась очень сурово. Шофер затормозил в парадном дворе очень осторожно, так как ему было настоятельно рекомендовано не пачкать следами от шин канавки между булыжниками. Люка Сультье положил пальто в вестибюле и направился в гостиную, где ждала его мать — пленница своего кресла на колесах. Без всякой формальной вежливости она словно продолжила оставленный накануне разговор:

— Ты встретился с государственным советником, как я тебе говорила?

Он уселся и положил на край стола ежедневную газету.

— Здравствуй, мама. Нет, у меня не было времени.

Пожилая дама устремила взгляд на ежедневную газету, главная новость которой копировалась всеми средствами массовой информации. «Новая странная смерть в Сен-Сен-Дени». Там, должно быть, больше десяти раз повторялось слово «самовозгорание», а также с этим случаем непосредственно связывали удивительное возвращение к жизни Бебе Кулибали. Почти всю первую страницу занимала фотография обугленного трупа.

— Брис, у моего сына нет никакого воспитания. Не будете ли вы так любезны убрать со стола этот ужас?

Люка съязвил:

— Это фотография тебя так беспокоит?

— Нет, дорогой. Жизнь полна драм, и я сама тому свидетельство. А вот газетам, которые валялись непонятно где и которые трогал не пойми кто, не место на обеденном столе.

— Я тоже думал, что для того, чтобы тронуть тебя, требуется нечто большее.

Не позволяя отвлечь себя этой прицельной атакой, Марго Сультье снова вернулась к разговору о профессиональном будущем своего сына:

— Я только и делаю, что стараюсь побудить тебя встречаться с достойными персонами. Ты же не рассчитываешь всю жизнь оставаться в кабинете управленца и тем более удовольствоваться этим?

Даже зная, что мать нарочно не вспомнила о его точном назначении, он поправил ее:

— Этот кабинет управленца, как ты его называешь, — бюро прогнозирования и экономического анализа при Министерстве финансов.

Она пожала плечами:

— Неизвестное бюро какого-то филиала, вот и всё. И находится оно даже не в Берси[25].

— Но если б я был в Берси, ты и на этом не успокоилась бы — и стала бы тыкать мне в лицо Елисейским дворцом[26]. Я же тебя знаю, мама, твое честолюбие в отношении других выше всякой меры.

Семьдесят восемь лет было только усталому телу Марго Сультье. Остального хватило бы на несколько поколений. Она играла свою роль матери, как ужасно бездарная артистка, считая себя в первую очередь женой человека у власти, одной из тех, кто побуждает превосходить самих себя и легко допускает наличие побочного ущерба, в котором при политической карьере недостатка не бывает.

— Тебя это всегда забавляет — называть меня мамой.

— Так ведь ты и есть мама, разве не так?

— Не будь смешным! Разумеется, но в твоем возрасте ты больше не испытываешь нужды в мамочке.

Она произнесла слово «мамочка» так, словно то обжигало ей язык. Отсутствие у сына честолюбия мадам Сультье считала огорчительным дефектом. Однако она уже задействовала все свои связи, чтобы выдвинуть его на этот министерский пост, так же как и в масонскую ложу, куда в свое время был введен ее покойный муж. Но ни одно из ее усилий, целью которых было вывести сына из летаргии, не увенчалось успехом. Ей было невыносимо видеть, как он упускает все, что дает общественное положение. Ей было невыносимо видеть, как он приходит к каждому обеду составить ей компанию, будто птенец, который отказывается вылететь из гнезда. И особенно ей были невыносимы чрезмерно многочисленные знаки привязанности. Она не дала ему времени даже притронуться к вилке.

— Мы получили много счетов от месье Симона. Ты все еще ведешь с ним дела?

Люка Сультье ограничился уклончивым ответом:

— Кое-какая информация, которая была мне нужна. Всё только по делу.

— Предположим, я тебе верю.

Привычные упреки начисто отбивали аппетит; не глядя на нее, он оттолкнул тарелку.

— Я поднимусь к себе в спальню, чтобы немного отдохнуть.

Люка встал, тщательно опустил рукава рубашки и повесил пиджак на спинку стула. Проходя у нее за спиной, он положил ей руку на плечо. Женщина вздрогнула. Она ненавидела бесполезные прикосновения.

Оказавшись в тишине, Сультье растянулся точно посредине кровати, устремив глаза в потолок. У мертвого и то не получилось бы лучше. Люка уронил руку рядом с кроватью, пальцем потрогал пиджак, который перед этим без церемоний положил на пол, и вынул оттуда пригласительный билет.

В гостиной Брис помог Марго Сультье выбраться из-за стола. Он откатил ее кресло на колесах в патио, где на круглом мраморном столике ее ждали очки и толстая книга в кожаном переплете. Едва он собрался оставить ее за чтением, как она окликнула его:

— Брис?

— Мадам?

— Вы его нашли?

— Нет, мадам. Я проверил каждый уголок в доме, его нигде нет.

Она казалась расстроенной. Немецкий «Люгер Р08» — не такой уж крупный пистолет, она это признавала. Вот он и потерялся…

— Желаете, чтобы я позвонил в полицию?

— Не будьте вульгарным, Брис.

Они обменялись улыбками. Мастер на все руки, безусловно, имел право на лучшее, что может предложить такая вздорная старая дама, как Марго Сультье.

Люка встал с кровати и уселся за стол у себя в кабинете. Некоторое время он колебался, держа между пальцами пригласительный билет. Инструкции были четкие, сделанные с почти параноидальной точностью. Выгравированная надпись, роскошное издание, блестящая пленка. Никакого адреса, никакого имени, лишь памятная дата. На задней стороне приглашения был предложен простой выбор.

Возникло неприятное воспоминание о первом разе, который получился просто тошнотворным.

Год назад он пометил «другое» и указал адрес, по которому его следовало забрать. Затем положил приглашение в новый конверт и снова послал его на номер почтового ящика, данный ему, когда он согласился вступить в клуб.

Спустя несколько дней и на три минуты раньше назначенного срока черный лимузин с затемненными стеклами припарковался меньше чем в километре от офиса Министерства финансов, незаметный в наступившей темноте.

Секс и власть всегда тесно связаны. Он не политический деятель, власти не желает. И секс — всего лишь захват власти над другим человеком. Сюда стоит добавить годы разочарований — от лицея до высших школ, где он никогда не был популярным. Такие редко соблазняют, предпочитая чтение ухаживанию. Однажды достигнув вершины в привычках комфортной семейной жизни, они вдруг вспоминают все потерянное время, и та, кого они идут шлепать или обращаться с ней как со шлюхой, оказывается вовсе не женой. Здесь вступает в игру клуб.

Люка погрузился в машину, не в силах удержаться от того, чтобы оглянуться вокруг с виноватым видом. Все было тщательно продумано, чтобы никто не знал участников и чтобы «материал» никогда не смог их шантажировать. В задней части лимузина его вниманию было предложено два холщовых мешка. Содержимое первого недвусмысленно обеспечивало полнейшую скрытность. Маска для сохранения анонимности и коробка презервативов с тюбиком геля-смазки, чтоб самому не закупаться в аптеке.

Не меньшее внимание уделялось участницам. Они тоже носили маски — не только для того, чтобы защитить свою личность или нравственность, их репутация была не в счет, а исключительно для того, чтобы не узнать друг дружку. Духи и помада запрещены, чтобы не принести к семейному очагу никаких смущающих воспоминаний. Греховное возбуждение заставило его потерять чувство времени, и он не знал, какое расстояние проехал, когда машина замедлила скорость перед коттеджем. Его интерес привлек второй мешок, пустой. Шофер даже не дал себе труда оглянуться.

— Опустошите карманы. Мобильный телефон, бумажник, документы, платежные средства.

Несколько секунд нерешительности выдали его колебания.

— Месье, конечно, не хочет что-то потерять? Ранним утром вам все будет полностью возвращено.

Он порылся в карманах и выложил их содержимое в мешок.

— Мой кейс?

— Я отвечаю за его сохранность, месье. В первый раз эта постановка может застать врасплох, но затем вы приобретете привычку появляться без личных вещей.

— Хорошо. Я выхожу?

— Маска на вас?

— Нет. Вы никогда не оборачиваетесь?

— Никогда, месье.

Отметив про себя отсутствие зеркала заднего вида, Люка порылся в мешке, оставленном в его распоряжении, и натянул черную маску, на две трети скрывающую его лицо, оставляя на виду только рот. Чувствуя себя смешным, он вышел из машины, поднялся по трем ступенькам на крыльцо и нажал на кнопку звонка.

Дверь открыл солидный мужчина, лицо которого было тоже закрыто маской. Люка поймал себя на мысли, что видит в нем свое подобие, свое собственное отражение.

— Добро пожаловать, месье.

Он обернулся к машине, которая уже удалялась. С пустыми карманами, без малейшего средства отступить, Люка сделал шаг внутрь, и швейцар закрыл за ним дверь.

Он оказался в темном вестибюле, который тот заполнял почти полностью.

— Будьте добры развести руки, месье.

Люка подчинился, и мужчина с ловкостью вышибалы из ночного клуба шагнул ему за спину. Он почувствовал, как чем-то проводят по всей длине его ног и рук. Раздалось тихое попискивание на уровне металлической пряжки его пояса, и во второй раз — на уровне левого кармана пиджака. Швейцар продемонстрировал ему монитор прибора.

— Будьте добры опустошить ваши карманы, месье.

Люка подчинился, вынув несколько завалявшихся евро, и его проводили в маленькую гостиную без окон, всю обстановку которой составляли низкий стеклянный столик и три кресла вульгарного красного цвета.

Оказавшись один, Люка был не в состоянии оставаться на одном месте. Он принялся медленно шагать взад и вперед по комнате. Сунул руки в карманы, затем вынул их оттуда. Решившись было сесть, снова встал и принялся расхаживать. И подпрыгнул, услышав «добрый вечер»: он не заметил, чтобы сюда кто-нибудь вошел. Уже второй раз Люка подпрыгнул при виде этого человека. История с масками решительно не вызывала у него ощущения комфорта. Он подумал, что перед ним снова охранник атлетического сложения, но заметил, что и рост, и телосложение, и цвет маски другие. Вошедший показался ему более гостеприимным, и Люка попытался ответить на приветствие, но голос сломался, в конце слова дав петуха, как у подростка.

— Прошу вас, чувствуйте себя как дома, — сказал ему незнакомец. — Присаживайтесь. Желаете чего-нибудь выпить?

— Не знаю. Честно говоря, я даже не знаю…

Мужчина перебил его. Это колебание было здесь обычным явлением.

— Вы помните свой последний прыжок с трамплина?

Люка нахмурился под своей маской.

— Не понимаю, о чем вы.

— Самый высокий трамплин в бассейне, помните? Время, которое вы потратили на то, чтобы посмотреть на него, бросить ему вызов, подняться на него, чтобы запретить себе оставаться внизу. Повернуть назад невозможно из-за более смелых, что идут за вами. Прыжок в пустоту — словно маленькое самоубийство. Мгновение прыжка, погружение в воду, ощущение жизни, взрыв смеха под водой, затем вы снова поднимаетесь на свежий воздух в состоянии благодати. Неописуемое ощущение: вам хочется вернуться туда прямо сейчас — для того, чтобы наверстать время, потраченное, пока вы мешкали.

Сделав паузу, незнакомец опустился в кресло и скрестил ноги.

— Вы сейчас на самом высоком трамплине бассейна.

— Кто вы?

— Такой же аноним, как и вы. Можете называть меня месье Лояль. На самом деле я не участвую — лишь контролирую, защищаю, улаживаю проблемы. Здесь мне единственному разрешено пользоваться мобильным телефоном; на такого рода вечерах всякое может случиться, и я занимаюсь тем, что улаживаю все непредвиденные моменты.

— Вы организатор?

— Сейчас я отвечу вам на этот вопрос, и мы с вами придем к выводу, что сегодня вы уже проявили достаточно любопытства. Нет, я не организатор, его никто не знает; никто также не знает ни членов клуба, ни материал, который их обслуживает. Вы здесь не для того, чтобы заводить новых друзей. Мы с вами пришли к соглашению?

— Да, извините… безусловно.

Люка почувствовал себя неуютно и поменял позу в кресле, но лучше ему от этого не стало.

— Теперь для вашего первого раза я сообщу правила этой игры. Не пытайтесь узнать, кто у вас в руках, кто в комнате рядом с вами или, вероятно, там находится, кто, в зависимости от вашего желания, смотрит на вас, кто участвует. Подушка — коварная сыворотка правды. Заниматься любовью — значит предлагать свое тело и свой разум. Здесь вы только берете, не забывайте этого никогда. Не говорите ни о себе, ни о работе; не пытайтесь узнать больше у той, что дает вам желаемое. Не пытайтесь продолжить ночь в другом месте — все происходит только здесь, и никто не выходит отсюда в чьем-то сопровождении. Мы меняем местоположение дважды в год. Вы можете потребовать все, что приходит в голову, никто вас ни за что не осудит. Особые запросы изучены, самые сложные могут быть предоставлены с некоторой задержкой. Первый вечер бесплатный. Остальные оплачиваются. Стоимость вступительного взноса возмутительно низкая и равняется лишь расходам на качество материала и тайну, которую мы вам обеспечиваем. Членский взнос ежегодный. Каждая комната снабжена устройством громкой связи, которое позволит вам при необходимости связаться со мной. Постельное белье используется лишь один раз и выбрасывается после каждого события. Посуда и прочие предметы — также, что, я уверен, извинит бедность обстановки. Материал остается на месте, пока последний член клуба не покинет это место. Если вам в голову придут другие вопросы, я легко узнаваем: единственный в белой маске. Думаю, мы с вами обо всем поговорили.

— А теперь?

— Если желаете, мы можем перейти в гостиную.

Они свернули в длинный темный коридор, куда свет просачивался лишь через щель между полом и низом двери в глубине. Еще прежде, чем войти, Люка успокоился, услышав смешки, тихую музыку в стиле лаунж[27] и позвякивание бокалов. Дверь открылась, будто театральный занавес перед началом фривольной пьесы. Лояль выступил вперед.

— Месье, соблаговолите принять нового участника.

В тишине, воцарившейся с его появлением, он остался стоять, немного смешной, — единственный одетый перед голыми участниками в масках. Затем разговоры возобновились, никто больше не обращал на него внимания. Каждый из присутствующих мужчин помнил, что когда-то сам был в точно такой же ситуации. Его направили к кожаному креслу. При виде этого представления его смущение рассеялось.

Месье Лояль направился к единственной незанятой девушке и шепнул ей несколько слов на ухо. Она встала, вооружилась натянутой улыбкой и пересекла зал. Прошла перед сидящим мужчиной, низ живота которого был скрыт рыжими волосами, куда он погрузил левую руку. Другой выложил две дорожки кокаина на зеркало, лежащее на «столике» — стоящей на коленях кругленькой женщине. Последняя пара выходила из гостиной через дверь в глубине: он — крепко держа партнершу за запястье, она — с идиотским смехом прихватывая по дороге бутылку шампанского.

Подойдя к Люка, молодая девушка представилась:

— Меня зовут Стар. Сейчас я сниму вашу рубашку и ваши брюки. Если я вас не устраиваю, готовятся две другие девушки.

Ее речь была замедленной, в хрипловатом голосе таилось что-то женственное. Руки легли на рубашку; одну за другой она расстегнула пуговицы, не оказавшие никакого сопротивления. Люка сохранял молчание. Ему было немного стыдно, что он хочет этого. И все же он по-настоящему хотел.

Стар положила руку на член поверх кальсон, немного погладила, не вызвав никакой реакции. Затем опустила голову и приблизила губы, поднесла их к ткани. Он извинился, чувствуя себя неловко. Девушка предложила ему голубую стимулирующую таблетку, от которой Люка отказался. Попробовала предложить ему кокаин, затем шампанское, но получила тот же ответ.

Он подумал, что смущение гораздо легче утонет в водке, и ее принесли. Лишенный возможности видеть скрытое под маской лицо девушки, Люка стал разглядывать ее тело. Она была очень хорошо сложена, лучше всех, кого он видел когда-либо раньше. Длинные черные волосы спускались по спине; когда она обернулась, чтобы присоединиться к нему, он смог полюбоваться красной татуировкой слева от лобка, полностью выбритого. Источник псевдонима. Стар — звезда.

Она принесла еще стакан и, не скрываясь, бросила туда щепотку порошка, содержащего кокаин. Люка выпил одним глотком. Меньше чем через час после его прибытия все, по крайней мере, прояснилось. Все, что могло создавать проблемы в начале, стало очевидным и нормальным. Он чувствовал, что разум у него ясный, движения точные, а мысли… черт, каким все стало отчетливым! Он являлся политиком, имел власть. Он был сделан из той стали, которая умеет прореза́ться сквозь самые сложные проблемы, а она — из той плоти, что умеет удовлетворить желания мужчин его социального положения. Люка принял другой стакан, который Стар снова приправила порошком. Когда она наклонилась к тому, что имелось у него между ног, чтобы заняться этим вплотную, он указал ей на место чуть в стороне.

Люка последовал за ней через комнату и подошел к одной из спален в другом коридоре. Улыбнулся при виде переговорного устройства у входа и сел на кровать. Девушка начала свой похотливый танец; она была улыбчивой, чувственной, почти счастливой, хотя все было лишь игрой. Люка уставился на красную звезду, меняющую форму согласно движению мускулов под белой кожей и создающую впечатление, что татуировка живет отдельной жизнью. Сквозь наркотический фильтр все виделось приукрашенным. Если б Люка начал два часа назад, он увидел бы, что похотливый танец скорее сводился к череде развинченных шагов, сексуальные ласки — к заурядной порнографии, а игривая улыбка — к покорности. Но в то мгновение она была красивым подарком. И он взял предложенное.

Он перевернул Стар и прижал ее лицо к кровати. Она вытянула руки перед собой, положила их плашмя на покрывало. Разбухший член начал причинять девушке боль, тараня ее. Люка чувствовал, как бьется ее сердце. Его собственное дыхание ускорилось и обожгло ему лицо под маской. Он постарался проникнуть в нее — сначала с трудом, затем с силой, снова и снова… Она оставалась сухой. Он рассердился на нее за это. Пальцы скрючились и вцепились в кожу на ее бедрах, чтобы погрузиться еще глубже, толкнуть еще сильнее. Возбуждение и боль смешались. Люка схватил ее за волосы и потянул голову назад. Он увидел часть ее лица — она плакала. Он рассердился еще больше. Его захлестнула смесь самых разных чувств: отвращение к самому себе, приближающийся оргазм и недовольство… И вдруг все пропало. Все в его разуме стало отчетливым. Слишком отчетливым. Поднялась тошнота, он поднес руку ко рту.

— У месье все хорошо?

Ее щеки были еще мокры от слез. Пусть она заботится о нем и заставляет его почувствовать себя еще более жалким. Виноватым. Отвратительным. Люка посмотрел на свой член — увядший и крохотный, будто тот тоже съежился от стыда. Действие алкоголя и наркотика моментально прекратилось, оставив его наедине со своими поступками.

— Я извиняюсь… Стар, так? Я извиняюсь, я не из таких.

Она казалась скорее охваченной ужасом, чем задетой.

— Не говорите ничего месье Лоялю, пожалуйста. Если хотите, мы можем снова начать… я могу сделать для вас все, что вы от меня потребуете…

Люка положил руку ей на бедро — и сразу же убрал. Он больше не чувствовал себя вправе. Им овладело яростное желание отрезать себе член, оторвать его своими руками, разбить себе голову о стену, позвонить в полицию, запереться в хижине… Его снова охватила тошнота. Он вышел из спальни и больше не возвращался.

В глубине коридора месье Лояль водил клейким валиком по костюму клиента, не забывая ни малейшего участка, где мог бы скрываться волос, выдающий недавние события. Он задержал движение, увидев, что новый участник, пошатываясь, бредет к нему.

— Все хорошо, месье?

— Нет, нехорошо. Я хочу немедленно вернуться к себе.

— Я сейчас позвоню шоферу и принесу ваши вещи.

Вдруг Люка осознал, что стоит здесь в маске, одетый в одни кальсоны, покрытые пятнами и натянутые кое-как.

— Проблема со Стар?

— Никаких проблем, нет, никаких, она очень хороша, нет никаких проблем, я просто хочу вернуться к себе.

Он поспешно оделся. Отказался от того, чтобы его вещи вычистили. Сел в лимузин. Шофер протянул мешок и кейс. Он переложил туда свои вещи.

Где-то между Парижем и пригородом лимузин остановился, левая задняя дверца открылась, пассажир высунул голову, и его стошнило. Шофер доставил его дальше, на остановку такси.

Прошло уже больше года, а воспоминание еще пачкало его: достаточно яркое, чтобы каждый раз чувствовать ту же тошноту, отвращение к самому себе. Достаточно редкое, чтобы каждый раз сводить с ума — и чтобы помнить всю жизнь.

Теперь у него в руках новый пригласительный билет. Он смирился и поставил галочку у слова «офис». До следующей встречи оставалось всего несколько дней.

На обратном пути из Анси в Париж Кост получил на мобильник два сообщения. Во втором Ронан сообщал ему о некотором волнении на службе вследствие исчезновения 300 граммов кокаина и 5000 евро из опечатанного хранилища группы по борьбе с оборотом наркотиков. Определенно, полицейские — такие же люди, как и все остальные.

Следом он прочел и другое сообщение. Оно было от Алисы. Мало-помалу глубокая расслабленность сменялась гневом по мере того, как загородная местность уступала место городу.

Если б у него было время сделать три шага назад, чтобы проанализировать ситуацию, он, без сомнения, понял бы, что часть этих чувств — следствие ситуации, в которую он сам себя запер и которая уже душила его.

Виктор взял служебную машину, которую перед этим оставил на вокзальной парковке, и поспешил в 19-й округ, на проспект Жана Жореса, 37.

В десятом часу вечера неоновая вывеска курсов Флоран освещала разрозненные группы молодых зеленых артистов, уверенных в своем будущем: парижских премьерах и красной ковровой дорожке в Каннах. Алиса ждала его, сидя одна на выступе стены. При виде его девушка дернулась, будто собиралась встать. Властным кивком головы капитан приказал снова садиться. Она указала взглядом на молодого человека атлетического телосложения, который, должно быть, легко мог начистить морду и не такому, как Кост. Большой красный шарф, много самоуверенности, центр интереса внимающей группы, он говорил слишком громко — определенно хвастался.

Кост направился к нему достаточно решительно, чтобы его появление внесло беспокойство в сложившуюся группу и прекратило разговоры, и уставился на молодого человека.

— Это еще что за…

Жестокий удар кулаком в печень положил конец расспросам. Парень рухнул на колени, тяжело дыша, его взгляд был полон непонимания. Косту следовало бы остановиться на этом. Остальное было бы уже чересчур. Он поднял и снова поставил перед собой молодого человека, который теперь предпочел быть вежливым.

— Месье…

Кост нанес тот же удар в то же место с той же силой, и снова молодой человек рухнул на колени от боли. Никто из группы не осмелился вмешаться. Он наклонился к его уху:

— Никогда больше не распускай руки.

Вот так расправа и ее причина выровнялись в сознании молодого актера; он поискал глазами ту, что часом раньше поймал в вестибюле. К несчастью, «нет» — слишком абстрактное понятие для того, кто привык считаться лишь со своими интересами и порывами. Он прижал Алису к шкафчику. Пользуясь отсутствием других учащихся, с силой обхватил ее за талию, одновременно грубо и неловко трогая ее тело, и в конце концов поцеловал, держа ее за челюсть так, чтобы она не могла пошевелиться. Чтобы поцелуй был почти похож на обычный. Сунул руку ей в трусики, засунул куда надо средний палец, царапая ее внутри, понюхал палец перед ее лицом и оставил девушку в слезах.

Алиса покорно пошла на занятие, и единственное, на что ей хватило храбрости, — это встать в глубине зала как можно незаметнее, в то время как этот кретин красовался на сцене в роли Д’Артаньяна…

В памяти Коста снова возникло содержимое послания Алисы, полученного им чуть раньше, в поезде, и послужило своего рода усилителем гнева. Он опустил взгляд на парня, стоящего перед ним на коленях. Мощный удар коленом, и с его лица полетели брызги крови, как от переспелого помидора. Переносица с глухим кряком отклонилась на сантиметр влево, самым безжалостным образом изменяя симметрию совершенного портрета; под ударом Коста клык мушкетера порвал кожу.

Безусловно, он только что потерял главную роль в театральной постановке года.

В свое загородное жилище они возвращались в полном молчании; рука Алисы лежала на затылке Коста. Ничего не изменилось, он еще задыхался. Он был в ярости. Никогда не выносил насилия.

Дариуш Абассиан, окружной комиссар, глава отдела внутренних расследований, не питал особых иллюзий насчет рода человеческого. И тем более насчет полицейских. Власть — источник плохо контролируемых искушений. Полицейское удостоверение и пистолет могут создать впечатление, что ты во многих отношениях превосходишь остальных, а иногда даже и сам закон. Дариуш вмешивался в тот самый момент, когда полицейский принимался заигрывать с запретами. И в этот уикенд в службе департамента один тип из уголовной полиции 93-го определенно зашел за черту, унеся с собой хорошую сумму денег, достаточную, чтобы несколько недель зависать в ночном клубе, да еще и «кокс». 5000 евро и 300 граммов дури.

Абассиан хотел нанести сильный удар, заставив всех поголовно сдать анализ мочи в понедельник. Однако удовольствовался тем, что отправил на место команду, состоящую из двух следователей отдела внутренних расследований и врача, не сочтя необходимым потребовать отчет за целый день.

Поставив в известность о ходе операций комиссара Стевенена, начальника уголовной полиции 93-го, который, должно быть, молился у себя в кабинете, чтобы ни у одного из его подчиненных не оказалось положительного результата, Абассиан удалился и нажал на кнопку «ноль» в лифте. Когда двери открылись, он едва не толкнул низенького мужчину в костюме и извинился. За его спиной двери снова закрылись в тот самый момент, когда его память выдала имя того, с кем он только что столкнулся. Дариуш резко остановился посреди коридора и повернул голову, словно еще мог видеть его. Мальбер.

Оба постарели на двадцать лет, но неприятный взгляд отпечатался в мозгу, будто живое, до сих пор свежее оскорбление.

Люсьен Мальбер узнал Абассиана за четверть секунды и демонстративно широко улыбнулся. С очаровательной беспристрастностью он спрашивал себя, почему такой бесчестный человек, как он, получает от судьбы столь хороший подарок. Сколько же вопросов должно скопиться в голове настолько порядочного полицейского!..

Войдя в кабинет следственной группы 01, Кост нашел Сэма в состоянии все усиливающегося напряжения.

— Где Ронан?

— В туалете.

— Хорошо, когда у тебя есть друзья.

Сэм не улыбнулся в ответ на шутку. Де Риттер ее просто-напросто не поняла. Двое мужчин продолжили свою таинственную беседу.

— Навел справки? Все происходит как обычно?

— Док все еще перед дверью, мы единственные в туалете.

— Ладно, выдохни немного, все пройдет хорошо.

Де Риттер быстро просекла.

— Вы там что, надо мной прикалываетесь? Ронан сейчас мочится в склянку за Сэма, так, что ли? — Она не могла поверить в это. — Вы не можете удержаться, чтобы не нарушать профессиональный кодекс, или для вас это просто игра?

Кост широко открыл дверь кабинета.

— Парни из отдела внутренних расследований в зале заседаний. Если хочешь поговорить с ними, я тебя провожу.

Йоханна вышла из кабинета; он же предпочел отступить, чем воспрепятствовать ей. Что касается Сэма, тот перешел в критическую зону стресса.

— Как ты думаешь, что она сейчас сделает?

— Думаю, то самое и сделает. А еще думаю, что тебе пора завязывать с косяками, ты уже не подросток.

— Чувствую себя полнейшим ублюдком.

Вошел Ронан и бросил Сэму непрозрачную бутылку.

— «Гран Крю» две тысячи двенадцатого, употреблять в умеренных количествах. — Его улыбка стерлась. — Кого хороним?.. А Йо? Где она?

Выполнив требования окружного комиссара Абассиана, Кост вернулся к своей группе подводить итоги. По пути его перехватили.

— Капитан Кост?

Он обернулся. Мужчина, которого он увидел, был не отсюда. Кост понял, что в первый раз встречает знаменитого…

— Представлюсь: Люсьен Мальбер.

— Комиссар Мальбер, я рассчитывал переговорить с вами в течение дня.

— Комиссар, но на пенсии. Я здесь, чтобы помочь по административной части. Я угощу тебя кофе?

Перед автоматом Мальбер начал танец человека, ищущего по карманам несколько монет. Кост покормил автомат сам и разочарованным жестом пригласил Мальбера набрать желаемый номер. Томатный суп. Решительно, Мальбер сделал все, чтобы не понравиться. Дальнейшее укрепило капитана в этой мысли.

Согласно традиции, когда двое полицейских знакомятся, оба изучают своего собрата, как псы, нюхающие друг у друга под хвостом.

— Я работал в бригаде полиции нравов в Париже. В течение двадцати лет. Затем моя мать серьезно заболела — рак, — и я предпочел выйти на пенсию чуть раньше, стал заниматься ею. После ее смерти я подумал, что надо бы замутить с вами историю, чтобы не умереть со скуки.

Но Кост прекрасно понимал, что Мальбер здесь не только ради компании.

Во всяком случае, у Новьелло — энциклопедии уголовной полиции — была совсем другая версия карьеры якобы образцового сына. Там было куда меньше больной матери и куда больше грязных денег и проституток. Так или иначе, Кост слушал его, не перебивая.

— В начале года у вас было дело — пакистанец без документов, найденный замерзшим неподалеку от молитвенного дома сикхов, с пулей в горле. У меня несколько таких же случаев — убийства, совершаемые по приговору пакистанской мафии. Вот я и подумал, нельзя ли попробовать сопоставление в SALVAC.

Кост предложил продолжить разговор в кабинете, выделенном Мальберу, — в более спокойной обстановке дойти до сути дела. Едва закрылась дверь, как он схватил комиссара, прижал к стене и заорал тихим криком, сквозь сжатые зубы:

— Хватит! Никто ничего больше не прячет под сукно! Зови кого хочешь и скажи, что с этим покончено. Мы — полицейские, черт побери, это хоть что-нибудь еще значит?

Против всякого ожидания, Мальбер состроил широкую улыбку, и Кост, удивленный, выпустил его из захвата. Низенький человечек поправил пиджак и галстук кричащей расцветки. Так улыбаются только с полной победой в кармане.

— И что ты сейчас сделаешь, Кост? Пойдешь в отдел внутренних расследований? Тебе повезло — они сейчас в зале заседаний, и если хочешь поговорить про своего друга Матиаса Обена, я составлю тебе компанию.

Сукин сын… Кост позволил ему продолжать.

— Что, нащупал «код девяносто три» и это тебя мучает?.. Не потянешь справиться с этим, силенок маловато. Кого ты защищаешь, шлюх и бродяг?

— А ты ради чего крутишься? Не думаю, чтобы ты горел желанием поселиться в Анси.

— Да насрать мне на горы и теплое вино. У меня те же самые причины, по которым и был создан «код девяносто три», — бабло, все просто и обыкновенно. И я сразу прерву тебя: не надо тут вещать мне о чести и неподкупности, это я уже давно оставил в прошлом. Можешь считать, что в рай я не попаду, если тебе от этого и вправду станет легче. Хочу, чтобы ты знал: у меня ни единой догадки, что вызывает у них такое безумное желание уладить проблему со статистикой убийств. И, между нами, мне начхать.

Кост попытался возразить, одновременно осознавая, что этот раунд он проиграл:

— Я найду способ выкинуть тебя отсюда.

Мальбер с удобством устроился в кресле и продолжил:

— Ты ж знаешь, что твой друг Обен в дерьме по самые уши, — и все равно читаешь мне мораль… Ну так я сейчас выдам секрет, Кост: тебе только и остается, что согласиться — или подставить своего приятеля, потому что чем больше держишь рот на замке, тем больше становишься соучастником. Я почти уверен, глядя с высоты своего положения, что ты уже закопался слишком глубоко.

Он снова заговорил деловым тоном:

— Я жду, что твое дело в течение дня появится у меня на столе, если не возражаешь; тебе легко представить себе судьбу, которую я обеспечу замороженному пакистанцу. — Закончив фразу, он быстро придвинул к себе томатный суп, сознавая, что, возможно, через несколько секунд получит в морду. — Ты же не ударишь труса, да, Кост?

Нет. Этот тип вызывал у Виктора абсолютное отвращение. Подлый трусливый манипулятор и лжец — эти слова сами собой, без приглашения, возникали у него в сознании. Судя по всему, отныне им предстоит играть в одной команде, и это добивало окончательно. Кост вышел из кабинета немного ошеломленный и сильно на взводе.

Если первоначальная ложь Обена была взмахом крыла бабочки, в самом ближайшем будущем вызванное им землетрясение угрожало встряхнуть всю службу, а повторным толчком — и всю государственную полицию.

Оставшись один, Мальбер взял телефонную трубку и поделился с собеседником своим беспокойством. Звонок был воспринят очень серьезно, а вытекающие из него решения оказались радикальными.

Выражение лица Коста, когда тот вернулся в кабинет, яснее ясного советовало всем не задевать его. Он открыл собрание.

— Ну, и как прошло ваше воскресенье?

Вопрос не был обращен к кому-либо конкретно, но Сэм принял его на свой счет.

— Прессе было сразу сообщено насчет нашего обугленного, как было с Бебе Кулибали. Ты тогда просил меня проверить, нет ли видеонаблюдения вокруг телефонной кабины, откуда звонили Фарелю, журналисту.

— И каков результат?

— Кабина находится на улице Шевалере, тринадцатый округ Парижа, а эта улица не просматривается ни одной камерой наблюдения.

В разговор вступила Де Риттер и сразу же успокоила остальных коллег, дав понять, что, несмотря ни на что, является частью команды.

— У него может быть доступ к полицейским файлам со всех камер, работающих в Иль-де-Франс. Или же это счастливая случайность.

— Не совсем: избежать их достаточно легко.

Сэм повернул экран своего компьютера так, чтобы все могли видеть подробную карту 13-го округа, испещренную мириадами красных точек. Каждая красная точка означала камеру. Он возобновил свой рассказ:

— Сайт называется Paris-sans-videosurveillance.fr[28] и создан CDL — «Коллективом демократии и свободы». Там можно найти местоположение всех камер в окру́ге. Затем достаточно найти улицу в тени Большого Брата. Не обязательно быть полицейским, хватит хорошего интернет-соединения. Теперь о том, что касается разных мобильников: шансов было ненамного больше. Перехват телефонных разговоров на линии Бебе Кулибали не дал ничего, за исключением разговоров, не представлявших интереса, большинство из которых были с матерью и несколькими друзьями. В них ни разу не упоминались имена или фамилии, которые могли бы навести на след.

Слово взяла Де Риттер:

— Патологоанатому удалось извлечь мобильник из трупа Франка Самоя так, чтобы его нос не загорелся красным.

Никто не поддержал шутку. Йоханна остановилась, поняв, что она здесь единственная, у кого есть малые дети, и, без сомнения, единственная, кто знаком с настольной игрой «Операция»[29]. Женщина продолжила уже серьезно:

— Итак, у меня была встреча с патологоанатомом. Впрочем, не особо приятная. Она дважды заставила меня повторить мою фамилию и казалась очень удивленной, что я в твоей группе, Кост.

Виктор состроил гримасу человека, совершившего оплошность. К пущему удовольствию Ронана.

— Ты что, не предупредил Леа о последнем кадровом назначении? Какая неделикатность… Она же может бог весть что подумать.

— Не слушай его. Пожалуйста, Йоханна, продолжай.

— Хорошо. Итак, мобильник был извлечен и передан криминалистической службе с параллельным запросом в службу информационных технологий. У меня имеется неофициальный предварительный отчет. Окончательный будет в течение недели, но я уже могу утверждать, что они всё проанализировали — и память телефона, и сим-карту, — и что телефон, похоже, полностью опустошен. Единственное, что имеется, — те самые звонки каждые три часа, перенаправляемые на голосовую почту, тоже, естественно, пустую. Я взываю к вашей полицейской интуиции: можете сказать мне, откуда идут эти повторяющиеся звонки?

Кост высказал очевидное:

— Полагаю, из телефонной кабины на улице Шевалере. Есть же прямая связь между тем, кто извещает прессу об убийствах, и тем, кто навел нас прямо на тепленького Франка Самоя. Хоть информатор с исключительными привилегиями, хоть сам убийца.

Де Риттер забеспокоилась.

— Думаешь, он играет с нами?

— Нет, думаю, он хочет заставить нас участвовать в игре, а это разные вещи.

Кост повернулся к Ронану, предоставляя ему слово.

— Вчера в конце дня я отправился пройтись по городку Поль-Вайян-Кутюрье в Бобиньи, там, где жилье у Бебе. Это довольно активно действующий дилерский пункт. Самой был потребителем, наш гигант — продавцом; я отправился проверить, вели они друг с дружкой дела или нет.

Де Риттер прервала его:

— Вчера в конце дня — ты хочешь сказать, после того, как выпил в ресторане?

Сэм ответил на вопрос, который был обращен не к нему:

— Да, но у него было подкрепление: я следил.

— Естественно, Том всегда неподалеку от Джерри.

— Итак, я предпринял несколько попыток поиска в наркоотделе и бригаде городской безопасности местного комиссариата. Тот, кто держит дилерский пункт, настаивает, чтобы его звали Брахим. Я с ним уже плотно имел дело по поводу истории со сведением счетов, когда вкалывал в Обервилье. Его настоящее имя Жордан Полен, он родился там, где, без сомнения, и подохнет, — в Бобиньи. У него нет ничего общего с Северной Африкой, и он тем более не принимал ислам; Брахим — это только чтобы придерживаться местного колорита. Я пришел на место, чтобы собрать кое-какую информацию. Он на точке по утрам между десятью часами и полуднем, чтобы снабдить свои команды.

Де Риттер вообразила самое худшее:

— И ты считаешь, что они прямо-таки влюблены в полицию? Представляю себе, каким убедительным тебе пришлось быть, чтобы им захотелось сообщить тебе свое присутственное время… Чем ты их задабриваешь — наркотиками, деньгами?.. Черт, только не говори, что совершил грабеж и взломал печати в наркоотделе.

— Остановись, Йоханна, ты как в плохом фильме. Может быть, мы и позволяем себе некоторые вольности с правилами, но скоро ты убедишься: если хочешь информацию — причем качественную, а не ту, из-за которой придется сломать шесть пломб, дабы найти внутри несчастные десять граммов гашиша, — приходится запачкать руки в дерьме. Слушай, взрослая девочка: если хочешь, можешь работать с осведомителями и законными методами, как обязывает Уголовно-процессуальный кодекс. Заставляешь его зарегистрироваться в ЦБИ[30], и, если немного повезет, сможешь выделить ему сто евро; за такие деньги тебе принесут все новости.

— Настоящий полицейский восьмидесятых, — насмешливо заметила Йоханна.

Задетый за живое, Ронан перешел в нападение:

— А ты еще не стала по-настоящему полицейским, позволю заметить. Я объясняю, как будет лучше. В том, что касается международного наркотрафика или терроризма, вознаграждения информаторам из базы начинают быть интересны, но если речь идет о мелкой торговле в пригороде, у тебя никогда не будет для них больше нескольких купюр, а такое не прокатит. Вот мы и приспосабливаемся. И тем не менее это не делает из нас плохих полицейских. Если ты действительно думаешь, что ради того, чтобы получить информацию, я собрался ограбить здешний наркоотдел — вот так, за здорово живешь, — тебе просто нужно побольше поработать на улицах. Я выкинул одну штуку, и этого оказалось вполне достаточно.

Де Риттер оказалась не такой продвинутой, и Ронан объяснился:

— Ты появляешься на месте дилера и ждешь визита одного типуса из числа очаровательного отребья, желательно героинового наркомана — с такими легче говорить. Позволяешь ему купить наркоту и следишь за ним на расстоянии в несколько метров. В тихом местечке перехватываешь его, забираешь дозу — и можешь требовать что хочешь: у него будет огромное желание говорить с тобой. Бо́льшую часть времени наркотик находится у него в руках, чтобы в случае чего можно было бы скоренько от него отделаться; но он может быть спрятан в трусах, во рту или даже в волосах, если это растаман. Если у него две дозы, первую можешь пустить по ветру — это поставит его в рамки, размягчит его. Он будет готов отсосать тебе, лишь бы вернуть свои полграмма, а уж сдать расписание своего поставщика не составит никакой проблемы.

— А вторую дозу, которая остается, возвращаешь?

— Конечно! Не надо быть сволочью. Кто знает, вдруг он когда-нибудь еще тебе понадобится…

Кост посмотрел на часы: сейчас было как раз «рабочее время» Жордана «Брахима» Полена.

— Ладно, посмотрим, знает ли твой «мафиозо» двух наших жмуриков. Снаряжаем две машины: Ронан, ты со мной; Сэм и Йо, вы остаетесь на виду неподалеку от въезда в поселок, принимаете радиограммы и устраиваете себе частную конференцию.

Городок Поль-Вайян-Кутюрье. Вторая машина следственной группы 01, «Ситроен C3» цвета голубой металлик, наконец починенная, припарковалась неподалеку от первых блоков социального жилья. Витрина населенного пункта — здесь никогда ничего не происходит. «Пежо 306», за рулем которого был Ронан, углубился чуть дальше в городок и исчез.

Чуть забеспокоившись, Де Риттер попыталась вернуть себе присутствие духа, спросив Сэма:

— Разве мы не должны оставаться в поле зрения друг друга?

— Посмотри, есть ли тут связь.

Она схватила портативную рацию, зажатую между бедер.

— Машина два вызывает машину один для пробы радиосвязи.

Рация выплюнула ответ машины 1 — связь идеальная в обе стороны. Сэм отстегнул ремень безопасности и устроился поудобнее.

— А теперь ждем.

— Долго?

— Это не тот вопрос, которым нам стоит задаваться.

Ронан ехал между зданиями со скоростью пешехода. По недоразумению звук полицейского радио был поставлен на полную громкость, и голос Сэма ударил им по барабанным перепонкам:

— Машина два вызывает машину один для пробы радиосвязи.

Ронан с руганью снял одну руку с руля, уменьшил звук и ответил в рацию:

— Связь отличная. — Снова положил ее в пустой боковой карман. — Как тебе Де Риттер?

— Когда она скажет «чао» кое-каким своим иллюзиям, дело пойдет. Дай время. Ты уже распечатал фотографию Жордана Полена?

— Сэм переслал мне ее прямо в телефон.

Ронан протянул капитану аппарат, одновременно давая задний ход, чтобы встать прямо в нескольких метрах от фойе, запруженного хулиганами самого разного возраста, которые, несмотря на предосторожности, сразу увидели «фараонов» и начали свистеть, предупреждая остальных. Кост отстегнул ремень безопасности, бросил последний взгляд на чуть темноватую фотографию.

— Подождешь меня здесь. Я приоткрою окно, чтобы у тебя тут было побольше свежего воздуха.

— А я залаю, если кого-нибудь увижу.

Ронан дал ему уйти. Не торопясь, Виктор направился к группе, несколько членов которой разошлись в разные стороны, унося с собой полный набор наркотических средств. Сидя на краю лестницы перед фойе здания с деревянной бейсбольной битой на коленях на манер королевского скипетра, выкрашенной черным и вдрызг исцарапанной, Жордан Полен спокойно ждал, когда полицейский поднимется к нему. Окруженный пятью типами в спортивных костюмах, каждый из которых был Косту на один укус, бандит знал, что у полицейского ничего на него нет — не в чем даже упрекнуть.

— Брахим? Я хотел бы поговорить с тобой, по возможности в спокойной обстановке и без твоих приятелей.

— Мне нечего тебе сказать.

Лед всегда сложно сломать.

— Может быть, мне следует обратиться к Жордану Полену? Не знаешь, где он?

Молодой человек все понял, но тем не менее ответил:

— Без понятия, кто это.

Кост вздохнул. Значит, следует разразиться убедительной тирадой.

— Слушай. Три дня назад Бебе Кулибали, одному из твоих бывших продавцов, отрезали яйца. На следующий день поджарили одного из нариков, который, возможно, участвует в твоей торговле, — некоего Франка; может, его имя тебе о чем-нибудь говорит? В любом случае, это было бы достаточной причиной оставить машину спецназа на въезде в поселок и спустить на вас патруль в синей униформе. Не очень-то хорошо для торговли, да? Итак, я начину еще раз. Как ты думаешь, могли бы мы побеседовать с тобой у меня в кабинете или мне спалить на фиг твой район?

Стрела попала в цель.

— Успокойся, всё в порядке. Бебе больше не продает для меня, он перешел на что-то другое. И твой второй парень тоже — клянусь матерью, чтобы мне больше никогда ее не увидеть, если вру. Думаешь, я помню имена всех ублюдков, которые приходят попрошайничать или еще чего?

Кост повернулся к Ронану, который, как он знал, находился на низком старте, на случай если тот даст сигнал присоединиться. Узнав его, Брахим замер.

— Ты работаешь с этим сукиным сыном?

— Я умею выбирать себе окружение. Возвращаю комплимент: твои компаньоны тоже неплохо выглядят.

По просьбе Коста Ронан продемонстрировал фотографию Франка Самоя, которую несколько дней назад дала его мать. Посмотрев на снимок, Брахим щелчком языка выразил согласие.

— Ну да, знаю я его, но он тоже больше не приходит.

— Естественно; я же тебе только что сказал, что он мертв. Соберись, пожалуйста.

Стражи, приблизившись к Полену, безудержно расхохотались. Кост спросил снова:

— Я думал, местные попрошайки у тебя в памяти не задерживаются, так?

— Хочу тебя успокоить: это я не о нем вспомнил, а о его шлюхе.

— Ты хочешь сказать, его подружке?

— Он отправлял ее сосать за героин; может, ты назовешь такую принцессой, но я называю шлюхой.

— Неплохо сказано. Знаешь, где ее найти?

— Она уже давно тут не таскается. Сначала платила натурой, и я был не против, видишь ли, особенно потому, что она была ничего так с виду. Но я ею пользовался недолго. Ко мне пришел один тип, заинтересованный; у него на нее были какие-то планы из серии «восемнадцать плюс». Усекаешь? А потом — никаких новостей.

— А чтобы узнать имя этого типа, мне следует увести тебя с собой или ты скажешь прямо сейчас?

— Послушай, хитрожопый, имя у тебя уже есть. Это Бебе.

В сознании Коста возникло много выводов.

— Ты хочешь сказать, что Кулибали организовывал групповухи?

— Он слишком глуп, чтобы организовывать что бы то ни было. Нет, он вербовал девушек, вот и всё.

— А его вечеринки, ты в них участвовал?

— Я много раз просил, но Бебе сказал мне, что они для супермажоров, видишь ли, для парней, у которых достаточно бабла, чтобы заплатить ему. Это точно не про меня. И не про тебя, уж извини.

— Хорошо. Сейчас добровольно едешь с нами и излагаешь все это в письменном виде.

Полен повернулся к своей охране, а затем снова к полицейскому:

— Дашь мне две минуты?

— Да, пожалуйста, собирайся.

Выдающегося допроса не получилось. Жордан Полен больше ничего особенного не знал, и Де Риттер за своим ноутбуком заканчивала задавать последние вопросы. В дополнение к этой хлипкой истории, вышла на свет возможная связь Кулибали — Самой, которая могла бы оживить дело. Но эта связь была лишь нариком, которого постоянная нехватка дури сделала немного нелюдимым и который так и не был опознан. Открытая дверь, войдя в которую упираешься в стену.

Сэм включил компьютер и вошел в межведомственное фотоприложение.

— Сделай мне описание внешности принцессы. Если она употребляет, без сомнения, рано или поздно на чем-то попадается — кража или домогательство. А раз так, ее фотография имеется в картотеке. Слушаю тебя.

— Нарики как китайцы. Никогда не знаешь, сколько им лет; я бы сказал, между восемнадцатью и тридцатью, в зависимости от того, насколько она держит себя в руках. Блондинка, миниатюрная, ростом примерно метр пятьдесят пять, худая, волосы… не знаю… грязные?

— Цвет глаз?

— Ну ты спросил, умник… Красные — как правило.

Некоторое время на экране компьютера крутилась картинка, а затем программа предложила выборку из 78 фотографий, подходящих под предложенные параметры. 78 несчастных девушек, жизнь которых в какой-то момент пошла не в том направлении. Жордан Полен добросовестно рассмотрел фотографии одну за другой с усердием, коего было ровно столько же, сколько и желания покинуть территорию уголовной полиции, где он не очень-то привык находиться в качестве свидетеля. Наконец он без колебаний сделал вывод.

— Мне жаль, но среди того, что вы показали мне, ее нет. — Отодвинувшись вместе со стулом, Полен обратился к группе: — Ну ладно, я был благоразумен, а теперь мне можно вернуться к себе?

Кост встал и пригласил его следовать за ним по длинному коридору, ведущему от его кабинета к лифту. Это расследование движется в ритме «шаг вперед, два шага назад», а он никогда не был хорошим танцором. В общей комнате, куда выходили лифты и зал ожидания для потерпевших, Полен обратился к Косту голосом, которого тот от него никогда не слышал. Ровным и без всякой вражды. Почти успокоенным.

— Честно говоря, я думал, что придется проторчать здесь двадцать четыре часа.

— У нас был договор, а слово надо держать. С другой стороны, у меня действительно не было причин заключать тебя под стражу.

— Потому что вам они нужны сейчас?

— Да, всё больше и больше.

Двери открылись, и взгляд Жордана Полена на мгновение остановился над плечом полицейского.

— Твоя принцесса-шлюха…

— Да?

— Она у тебя за спиной.

Кост обернулся в пустом зале и внимательно осмотрел его единственное украшение. Афиши Ассоциации помощи родителям детей — жертв преступления — большие красные буквы над фото, «ПРОПАВШИЕ» и традиционное английское «MISSING»[31].

— Первое фото сверху слева. Малышка, которая улыбается, в зеленом свитере. Это она. Во всяком случае, такой я ее увидел в первый раз. Потом она стала выглядеть похуже.

Воспользовавшись тем, что полицейский замер в стойке охотничьей собаки перед фотографией девушки, Полен исчез в лифте, двери которого закрылись за ним. Оставаться на месте означало навлечь на себя новый допрос. Полицейский и так знает, где его найти.

Кост несколько раз повторил имя, написанное под лицом пропавшего ангелочка.

— Камилла Сультье.

Ничего не всплыло в памяти. Он ускорил шаги, вошел в кабинет и приказал Сэму:

— Камилла Сультье. Мне нужно все, что у нас на нее есть, прямо сейчас.

Несмотря на то что Де Риттер уже собиралась спросить, из какой шляпы он вынул эту информацию, Сэм погрузился в компьютер, не пытаясь совать нос. Информаторы появляются своевременно. Он знал, как у Коста все это работает.

— Сультье Камилла… вот она.

Телефон хранил молчание, но загорелась красная сигнальная лампочка, означающая внутренний вызов из секретариата. Гальенн — заместитель начальника уголовной полиции — машинально нажал на кнопку, и голос секретарши представил ему собеседника. Их разговор был быстрым. Разъединив вызов, Гальенн встал.

Как можно быстрее он преодолел двадцать метров, отделяющие его кабинет от кабинета начальника — последние несколько шагов проделал уже рысью, — и, перед тем как открыть высокие обитые двери, с легкой одышкой в голосе обратился к секретарше-церберу, следившей за ним поверх сдвинутых на кончик носа очков для чтения:

— Вы слышали, что он сказал?

— Не беспокоить до нового распоряжения.

Поблагодарив ее, Гальенн толкнул сразу две толстые дверные створки.

— Господин директор, мы получили звонок комиссара Стевенена из уголовной полиции девяносто третьего департамента. Вам следует связаться с ним.

Несколько минут спустя телефон начальника замерцал красным; секретарша сообщила, что запрашиваемый звонок находится в режиме ожидания. Шеф включил громкую связь, чтобы разговор мог слышать его заместитель, обеспокоенный настолько, что видно было не его самого, а только лысину.

— Кристоф, я слышал, вы хотите связаться со мной.

— Мое почтение, господин директор. Мы только что получили звонок от полковника Мальбера.

— Какая-то проблема?

— Возможно, месье. Разговор с капитаном Костом, во время которого упоминался «код девяносто три».

— Действительно, это вызывает беспокойство. Расскажите мне об этом капитане… как там его?

— Капитан Виктор Кост, господин директор. Начальник следственной группы уголовной полиции девяносто третьего департамента. Группа работает с хорошими результатами. Несколько неверных шагов в карьере, но ничего такого, что можно использовать как рычаг. Он прошел практически всю программу обучения в девяносто третьем со своим напарником, лейтенантом Матиасом Обеном, — тем, кого заменяет Мальбер.

— И этот лейтенант Обен только что порвал с «кодом девяносто три»? Какой интерес ему выставлять все напоказ? Это же похоронит его самого.

— Может, не было выбора. Кост — любопытный и умный полицейский и к тому же его друг.

— Досадные свойства… Что у нас есть в качестве средства давления? Слабые места, прошлое, наркомания, любовница?

— Ничего такого. Несколько лет назад после самоубийства подружки он полностью погрузился в работу.

— Те, кому нечего терять, — самые опасные. Как вы собираетесь уладить эту проблему?

— Это много от чего зависит, месье. Какова степень свободы моих действий?

— Позволю себе напомнить о нашем обоюдном интересе в этой операции. Не говорите мне, как собираетесь действовать; просто скажите, когда все будет сделано. Вам хорошо известно, что ваша карьера у меня в руках.

— Разве это стоит подчеркивать?

— Еще как. Поскольку так уж случилось, что где-то в Министерстве внутренних дел кто-то точно так же держит в руках мою карьеру.

Стевенен попытался успокоить и его, и себя:

— Ничего не потеряно, если Кост пошел к Мальберу, но не сообщил об этом комиссару Дамиани, своему начальнику отдела. Очень вероятно, что он пытается защитить лейтенанта Обена, которого мы в настоящее время держим под контролем.

— Невозможно полагаться только на их дружбу, нам надо обеспечить себе тылы.

Директор не решался пояснить свою мысль. На другом конце телефонной линии комиссар Стевенен знал, что шаг, на который придется пойти, упоминается в качестве крайней меры.

— Напугайте его, — отрубил директор.

И что сие значит? Как прикажете напугать полицейского из 93-го?

Ронан был из тех людей, что не узна́ют девушку, с которой спали, даже столкнувшись с ней всего неделю спустя, одетой в те же самые шмотки. Поэтому Сэм ни капли не удивился, обнаружив, что появившееся на компьютере фото Камиллы Сультье не вызвало у того никакой реакции. Больше всего его тревожило молчание Коста, так как — в этом он был уверен — эту девушку знали они все.

Плакат с пропавшими, снятый со стены в зале ожидания для потерпевших и расстеленный на рабочем столе Сэма, сделался предметом всеобщего внимания. И снова между фотографией, сделанной полицейскими службами в тот единственный раз, когда девушка была задержана за наркотики, и другой — предоставленной семьей Сультье службе поиска, не было ничего общего. Кривая улыбка, приспособленная к отсутствию части зубов, и грустный взгляд, из которого исчезло все будущее. Де Риттер удивленно повернулась к Сэму:

— И с таким лицом она расплачивается собой? Да ее даже потискать и то не захочется!

— Ты, конечно, извинишь коллег, которым не особенно хочется следить за наркоманами на улице… Тебе достаточно прогуляться к выходу станции метро «Шато Руж» в восемнадцатом округе — увидишь прямо картину конца света. Там ты найдешь грузовик спецназа, битком набитый солдатами в броне, и не один. А меньше чем в метре от него, ни от кого не скрываясь, курят плюшки с крэком и обмениваются таблетками мелкие группки одурманенных, изможденных, ослепленных дневным светом, чуть ли не бок о бок с силами правопорядка.

— Бромазепам?

— Ну, например. Чуть мощнее — бупренорфин, кодеин или скенан; их ищешь, если боишься уколов; но и те, и другие для Ла Рош — это так, слабенько. Предвижу твой вопрос: Рош — это название лаборатории, изготовляющей рогипнол — конфеты для наркоманов, вместо героина. И когда узнаёшь, что за дозу продают девственность своего младшего брата, понимаешь, что ничего не можешь сделать. Я хочу сказать, в качестве полицейского. Так что мне не кажется неправдоподобным, что ее задерживали куда больше одного раза.

Кост, что-то царапавший в записной книжке, стараясь ничего не пропустить, объявил:

— Мы с Бедовой сейчас нанесем визит семейству Сультье. Сэм, двигаешь в комиссариат, где занимались малышкой Камиллой, и просишь передать экземпляр ее дела. Я хочу прочитать протокол допроса и узнать, был ли с ней кто-то в тот день. А еще я хочу, чтобы ты позвонил в Ассоциацию родителей — уточнить, известно ли им, что Камилла тусовалась в девяносто третьем среди наркоманов. Ронан, едешь в больницу Жана Вердье — показываешь Бебе Кулибали фотографии Камиллы, Полена и Самоя. Ты рискуешь быть посланным куда подальше, но с точки зрения процедуры без этого не обойтись. Управиться нужно за два часа.

Кост схватил пальто, чувствуя на себе взгляд Сэма, с которым не хотел встречаться. Он просто надеялся, что коллега ему доверяет.

Перед тем как выйти из управления для высокоинтеллектуальной беседы с евнухом, Ронан присел на стол Сэма. Прежде всего потому, что знал, что тот это ненавидит, но также и потому, что размышлял, сколько еще времени они собираются играть эту комедию.

— Кажется, я не единственный.

— Уточни, как сказал бы Кост.

— Не единственный, кто узнал малышку из наркопритона в Лила. Ту, которую Брахим опознал как Камиллу Сультье.

— А вот тут ты меня удивил. Я и вправду думал, что каждые двадцать четыре часа ты стираешь жесткий диск своей памяти.

— Не в том случае, когда моего приятеля Сэма едва не вытошнило перед притоном в день начала первого дела. Если все хорошо помню даже я, то и ты, и Кост помните уж точно. Думаешь, он от нас что-то скрывает?

— Нет, и ты тоже так не думаешь. Более того, я считаю, что он нас от чего-то защищает.

— Такое возможно. Итак, ждем, когда он решится просветить нас.

Кост никогда не считал эту свою особенность недостатком, но так оно и было: он не запоминал названия улиц. Что касаемо городов, входящих в департамент, у него получилось приклеить каждому свое название, но с улицами такое оказалось невозможно. Капитан знал их как полицейский, ориентировался по воспоминаниям о преступлениях, когда-либо совершенных там.

Бобиньи, станция «Шемен-Вер» — все это ему ничего не говорило. Зато он ни за что не забыл бы дело мальчишки, найденного под холодильником, выброшенным с 24-го этажа одного из небоскребов на патрульных полицейских. Он помнил цвет его школьного портфеля, когда они приподняли тяжелый агрегат, но название улицы — никак.

Де Риттер задействовала навигатор, поняв, что от Коста ей не будет никакой помощи и что жилище семейства Сультье на возвышенности Сен-Клу могло бы с таким же успехом находиться в Индии, судя по тому, что он знал об этом. По-видимому, все, что находится за пределами окружной дороги, его не касалось.

Они покинули Бобиньи и двинулись вдоль кладбища Пантен по проспекту Жана Жореса. Для Коста, у которого название выскочило из памяти, это была лишь проклятая длинная прямая линия, нашпигованная африканскими подпольными клубами, где почти каждое воскресное утро случаются истории с пьянкой и приставаниями, неизменно заканчивающиеся поножовщиной.

Де Риттер выехала из Пантена, и указатель, показывающий, что они въезжают в Париж, известил Коста, что начиная с этого мгновения он больше ничего не узнает, за исключением главных исторических памятников. О столице капитан знал не больше какого-нибудь японского туриста.

Конца говорильне по радио, кажется, не предвиделось, и Йоханна сделала звук погромче. Главной темой в программе оказались восставший из мертвых в Институте судебно-медицинской экспертизы и самовозгорание в Пре-Сен-Жерве, и огорченный Кост сделал звук потише. Тишина сделалась невыносимой, время от времени прерываясь металлическим голосом навигатора, предупреждающим, что скоро надо будет свернуть направо или налево.

— Знаешь, Кост, я чувствую, что в первом же расследовании у меня есть все шансы напасть на… — Де Риттер подыскивала подходящее слово. — Что-то значительное?

— Зависит от того, как смотреть на вещи. Если позволишь мне уточнить, то это, несомненно, главное расследование всей твоей карьеры. Жаль, что с тобой это произошло так рано — рискуешь тем, что последующие годы, отделяющие тебя от пенсии, могут показаться немного пресными.

Вид величественной решетки, что ограждала аллею, обсаженную деревьями, выбил обоих полицейских из колеи. Особняк позволял узреть свою респектабельную ветхость лишь тем, кто был хорошо знаком его обитателям; полицейские же видели его только снаружи.

Привлеченный шумом мотора, на крыльцо вышел Брис — мастер на все руки. Де Риттер затормозила чуть сильнее, чем требовалось. Брис подумал, стоит ли ему сразу же разровнять граблями гравий, пока мадам не разразилась упреками.

— Капитан Кост, уголовная полиция. Мы хотели бы поговорить с месье или мадам Сультье.

Брис на мгновение замер на месте.

— Мадам Сультье у себя; что же касается месье, то это зависит от того, кого вы имеете в виду. Оба они недоступны. Муж — покойный месье Жак Сультье — умер, а сын в данный момент находится в своем кабинете в Министерстве финансов. Соблаговолите следовать за мной, я немедленно доложу о вас.

Пройдя через несколько анфилад коридоров и разнообразных небольших комнат, Кост отказался от попыток мысленно картографировать местность и начал довольствоваться тем, что просто следовал за провожатым. Вестибюль, будуар, маленькая гостиная, парадный зал — столько наименований ему никогда не приходилось записывать в протоколе по делам 93-го.

В своей одежде Де Риттер почувствовала себя неуютно — в первый раз ее просторная куртка из синего флиса показалась ей неудобной. Она скользнула вслед за Костом, питая жалкую надежду пройти незамеченной.

Когда Брис снова представил их, он уже стоял за креслом на колесах, на котором восседала пожилая дама. Полицейские услышали хорошо поставленный голос с неровной отрывистой интонацией, что с первых слов сделало ее обладательницу моложе лет на двадцать.

— Кост… Кост… Мне это ни о чем не говорит. Вы друг комиссара Делерье? Они с генеральным прокурором несколько дней назад пили чай здесь, в этой самой комнате.

Уверенная улыбка, которую в ответ адресовал ей полицейский, ясно показала, что первый выстрел оказался мимо цели.

— Нет, мадам, мы из уголовной полиции Сен-Сен-Дени.

— Тогда вы, конечно, не по адресу, — заключила она с сухим смешком.

— Действительно, у нас скорее всего не было бы случая побывать в этом районе, не возникни необходимость поговорить о вашей дочери Камилле.

— Моей дочери? Вы — обворожительный мужчина, капитан, но, думаю, в ваши почти сорок лет было бы несколько неожиданно иметь отношения с двадцатилетней.

Брис приготовил кофе и разложил несколько сухих пирожных на тарелке, где виднелась золоченая прописная буква «S». Де Риттер не знала, в английском или французском стиле разбит здешний сад; она даже не могла бы с уверенностью сказать, в патио она находится или на веранде. Йоханна опустила пирожное в обжигающе горячий кофе, выронила его, издав досадный всплеск, поставила все на столик и решила раз и навсегда сделаться как можно крохотнее и как можно молчаливее.

Она так и не поняла, каким образом Косту удалось задобрить эту пожилую представительницу высшей буржуазии. Возможно, своим спокойствием. И, безусловно, далеко не глупым видом. Капитан попросил рассказать о Камилле. С самого начала. Будучи не в состоянии все время отслеживать ход его мысли, Де Риттер решила довериться начальнику. Итак, Марго Сультье начала свою историю торжественным тоном, словно призывая собеседника не прерывать ее, пока не будет сказано последнее слово:

— Камилла вовсе не была желанным ребенком, а еще меньше — признанным своим отцом. Изабелла, моя младшая сестра, стала матерью-одиночкой. Пустота, оставленная мужчиной, в которого она была безумно влюблена, так никогда и не оказалась заполненной. Ее разум все больше помрачался по мере того, как она узнавала его взгляд в глазах Камиллы. Сестра умирала от горя, угасала, как огонек, но, к счастью, ее судьба оказалась в итоге не такой тягостной. Она покинула нас в результате глупого происшествия с машиной, если они вообще бывают другими. Правда, жандармы так и не поняли, почему на этой прямой сельской дороге не осталось тормозного следа. Дерево, затормозившее ее движение, было вырвано почти с корнем… Несколько месяцев спустя я стала опекуном Камиллы, которой еще не было и года. Судьба, а также мое состояние позволили мне дать ей хорошее воспитание. Двумя годами раньше я сама потеряла мужа, умершего от рака, а мой старший сын Гаэль только что уехал из дома, чтобы продолжить учебу. У меня оставался только младший, Люка. Я подумала, что затруднения, связанные с появлением Камиллы, могли бы отвлечь меня от моих горестей. Несомненно, вы сочтете меня бессердечной, но, кажется, некоторые семьи только так и пишут свою историю — чередой несчастий…

Марго Сультье взглядом поблагодарила Бриса, который поставил рядом с ее чашкой коробочку таблеток.

— Для Люка, которому только что исполнилось шестнадцать, появление Камиллы было как весна, наступившая в доме, давно не знавшем этого времени года. Люка впал в ужасный гнев, когда я имела дерзость употребить по отношению к Камилле слово «племянница», так как он с самых первых дней считал ее своей сестренкой. Я помню беседу в кабинете школьного психолога: Люка смотрел только в пол, неподвижно сидя на стуле. Психолог воспользовался образами запруженной реки и бремени любви, которую мальчик не мог направить ни на покойного отца, ни на отсутствующего брата, ни тем более на меня. Признаюсь, я не дружу с сильными эмоциями. Тем не менее я любила своих детей. По-своему. Разве так необходимо без конца целоваться, обниматься и разговаривать? Ведь любовь к сыну можно рассматривать как данность, разве нет?

Пожилая дама немного увлеклась и быстро перешла на более нейтральный тон:

— Что бы там ни было, я отказываюсь видеть в этом свою ответственность. Что бы там ни было, свою жизнь не пускают на ветер из-за нехватки нежности. В то время у нас была кормилица-африканка; они очень хороши, по-матерински сентиментальны. Однако Люка каждый день, возвращаясь, отсылал ее, чтобы остаться с Камиллой одному. Утром я находила его в ее комнате, вытянувшегося рядом, будто караулящая собака. Под его сверхзаботливым крылом Камилла достигла подросткового возраста, но даже тогда он запрещал мне открывать ей правду. Настолько, что мне пришлось ждать, пока я останусь с ней совсем наедине, чтобы рассказать ей о ее настоящих родителях — об отказе ее отца и обстоятельствах смерти ее матери. Люка так и не простил мне это предательство, несмотря на то, что сделать это было, безусловно, необходимо. Я считаю, что некоторые секреты со временем усугубляются и что девушка в четырнадцать лет уже может посмотреть в лицо своей подлинной истории. Меня по-другому и не воспитывали. Против всякого ожидания, Камилла направила свою боль и горечь на Люка. Зная, что ни то, ни другое не тронет меня, она и выбрала более уязвимую цель. По мере того как Камилла отдалялась, он, наоборот, становился все более и более навязчивым, пытаясь проводить все свое время с ней и в конечном итоге получая только оскорбления из-за двери, которая отныне была для всех закрыта.

Затем постепенно мы перешли от горечи к полному неприятию. Камилла больше не обедала с нами, а когда оказывала нам честь кратким пребыванием в доме — в основном чтобы принять душ или попросить денег, — я видела ее, кажется, не иначе как с наушниками в ушах. Я уже стала считать, что она лишь видит, как шевелятся наши губы, не пытаясь понять, что мы можем ей сказать. Она где-то пропадала целыми днями, и ее печаль, которую я понимала, уступила место недопустимой наглости. Тем не менее Люка продолжал любить ее и пытаться понять до самых последних дней ее присутствия в нашей жизни. Для него ничего из того, что исходило от нее, не было ни диким, ни грубым. Он прощал все. Многочисленные кражи, хотя он сам часто являлся их жертвой, незваные гости, которых Брис иногда должен был провожать до ограды. Связывающая нас нить слишком натянулась и в конце концов поддалась. Камилла превратилась в ходячую воинственность, вооруженную упреками. Усадьба разделилась на две части: с одной стороны была ее комната, с другой — весь остальной мир. К несчастью, в этом остальном мире был Люка, а в мире Люка, отныне опустевшем, была только Камилла. Мне повезло, что у меня были только сыновья, и моего авторитета всегда хватало, дабы устранить всяческие конфликты из жизни в этом доме. А вот на эту малышку я не имела ровным счетом никакого влияния. Настолько, что она в конце концов ушла из дома еще до совершеннолетия после четырех долгих лет сплошных конфликтов, иногда молчаливых, иногда наоборот. И Люка так и не пережил это.

Кост воспользовался паузой:

— Вы заявляли в полицию о ее побегах?

— Рискую вас удивить, но наша семья очень редко прибегает к помощи ваших служб. Мой сын уже слишком долго трудится над строительством своей политической карьеры, и мне никоим образом не хотелось бы, чтобы ей был нанесен вред из-за того, что могла натворить Камилла. Мы воспользовались услугами месье Симона, частного детектива, который и раньше приходил на помощь моему покойному мужу. Поэтому до ее самого последнего бегства из дома нам было известно почти все, что она делала и с кем виделась. По моей просьбе Брис несколько раз обыскал ее комнату, и найденное — шприцы и ложки, покрытые черной копотью, — подтвердило мою догадку о причине постоянной усталости на лице Камиллы. Накануне ее восемнадцатилетия, видя, что она все не возвращается, Люка сам пошел заявить о ее исчезновении, дабы избежать того, что вы называете поиском в интересах семьи.

— Это вполне понятно: совершеннолетние имеют право исчезать, в то время как не достигшие возраста совершеннолетия должны быть возвращены домой. И с тех пор никаких новостей?

— Об этом надо спросить у Люка. Я же отложила эту историю в сторону вместе с остатками своих воспоминаний. Камилле сейчас двадцать два, и, полагаю, она вернется, когда достигнет самого дна. Я предложила ей свой дом и свою… привязанность. Что еще я должна была сделать?

Кост повернулся к Де Риттер, вынувшей из своей сумки папку с документами, порылся в них и разложил в ряд на столике три фотографии. Франк Самой, Бебе Кулибали и Жордан Полен. Пожилая дама извлекла из толстой книги тонкие очки, которые использовала в качестве закладки.

— Эти мальчики выглядят неподобающим образом, если вас интересует мое мнение, капитан.

— Совершенно согласен с вами. Возможно, кто-то из них мог бы вам что-нибудь напомнить…

Она поколебалась, затем ее скрюченный палец оказался направлен на фото Франка Самоя и оставался в таком положении на протяжении всей фразы.

— Вот этот. Сначала он вежливо ждал ее у решетки, а затем приезжал на машине и парковался так, словно все здесь принадлежит ему. В последний раз я его не видела; едва он коснулся ногами земли, как Брис схватил его за шиворот и выкинул за пределы усадьбы.

— Вы говорите, он парковался перед вашим домом. Вы помните его машину?

— Разумеется, красная машина.

— «БМВ», — уточнил Брис, так и остававшийся в комнате. — Старая модель.

Марго Сультье сочла, что уже достаточно сотрудничала, и предпочла поменяться ролями.

— Может быть, уже пора сообщить мне о причинах вашего визита, капитан? У вас есть какие-то новости о Камилле?

— К несчастью, нет. Я пытаюсь больше узнать о человеке на «БМВ» — в частности, он замешан в том, что может быть историей сведения счетов в среде наркоторговцев. Это он привел нас к вашим дверям. Что касается того, находится ли Камилла в безопасности и добром здравии, — мне это неизвестно, но, если желаете, я могу держать вас в курсе.

Хотя она ответила «да», Кост не заметил никакой материнской решимости. Рука Марго Сультье, сплошь унизанная тяжелыми кольцами, легла на руку Коста, почувствовавшего прикосновение морщинистой кожи и полированного металла.

— «Ужасная». Ведь именно это слово гуляет за вашим зрачками, капитан? Вы находите меня ужасной? Успокойтесь, Люка придерживается обо мне того же мнения, и оно тревожит меня еще меньше вашего. Камилла — не моя дочь, и я пытаюсь защитить то, что осталось от угасающего семейства.

Вид вечернего солнца побудил Коста задержаться здесь еще ненадолго. Когда он уже вставал, на память пришла одна фраза пожилой дамы.

— Вы упомянули своего сына. Вы говорили о Люка или о ком-то другом?

— Люка — мой младший, старший не пожелал идти по стопам своего отца. Сейчас он фармацевт в гуманитарной организации. Можно подумать, что все пытаются покинуть меня — не тем, так другим способом…

— Мог бы я с ним встретиться?

— Конечно. Когда приедете в Мавританию, спросите Гаэля Сультье из ассоциации «Фармацевты без границ». Судя по его последнему письму, дорогу, ведущую в Джигуенни, уже починили.

— Сомневаюсь, чтобы мне позволили совершить такое путешествие. Я хотел бы лишь услышать вашего младшего, Люка. Не будете ли вы так добры передать ему мою визитку?

Пожилая дама согласилась, сказав «с удовольствием» и при этом сохранив полнейшую неподвижность. Брис взял карточку из руки полицейского и, отойдя на некоторое расстояние, дал понять, что теперь настало время оставить Марго Сультье, которая желает отдохнуть.

Вернувшись в машину, Де Риттер первой начала обсуждать только что произошедший разговор:

— Моя мать сейчас реально выросла в моих глазах. Не хотелось бы мне страдать от такой вот мамаши…

— Ты явно не знакома с моей.

— Я даже представить не могу, что она у тебя есть.

Несмотря на весь этот бардак, Де Риттер только что почти удалось вызвать у него улыбку. Кост вынул мобильник и дал возможность Сэму изложить ему подробности дня. Можно было поспорить: Бебе Кулибали станет отрицать, что узнаёт на фотографиях Камиллу, Полена и Франка Самоя. Ронан как следует постарался надавить на него, но перед ним был пациент больницы, которому уже отрезали яйца, и произвести впечатление на такого оказалось довольно сложно. Сэм получил на электронный ящик документы из комиссариата, где говорилось, что в 2010 году Камилла Сультье была задержана за хранение наркотических средств, которые пыталась по-глупому пронести через переход метро. Она всего лишь упала и растянулась во всю длину на полу перед контролерами в засаде. Без всяких документов при себе. Агенты RATP[32] вызвали экипаж полиции, и во время прощупывания при ней было обнаружено полграмма героина. Ничего интересного. Несмотря ни на что, Кост пожелал несколько уточнений.

— ДНК брали? Отпечатки пальцев?

— Ничего нет. За полграмма «герыча» до заключения под стражу дело не дошло, и все закончилось тем, что Камиллу просто занесли в базу. Наверняка службе уголовной регистрации не хватило времени, чтобы забрать всех, кого надо было. Такое случается. Часто.

— В тот день она была единственной?

Сэм еще раз быстро просмотрел досье.

— В деле упоминается какой-то тип, сопровождавший ее, но у него ничего не нащупали, и полиция отправила его восвояси. Нет ни его имени, ни фамилии. Если хочешь знать мое мнение, очень вероятно, что это был Франк Самой.

Продолжение рассказа Сэма было куда поучительней и вызвало у обоих мужчин чувство неловкости.

— Я позвонил в Ассоциацию родителей детей-жертв. У них нет никакой информации о Камилле Сультье. Я уточнил, что она могла болтаться в девяносто третьем — и они, судя по всему, в курсе. Объяснили мне, что с некоторых пор семьи пользуются услугами частных детективов. Учитывая страдания детей-жертв и то, что полицейские никогда не оправдывают ожиданий семьи, потерявшей ребенка, это вполне понятное поведение.

— Не знаю, по той ли это причине, которую ты только что назвал, но старая Сультье сделала то же самое.

— Да, знаю. Очевидно, наняла одного из лучших. Подожди… — Попросив Коста подождать, он принялся рыться в файлах. — Вот: месье Симон Бекрич. Он даже думал, что напал на след. В две тысячи одиннадцатом году. В сквоте. В Лила.

Между каждой из коротких фраз Сэм оставлял паузы — крохотные, но достаточные, чтобы Кост проникся. Напрасно. И, черт подери, какой смысл был говорить им? Признаваться Сэму, что они опасно приближались к наркоману, которого Обен просто-напросто стер больше года назад, а теперь то же самое произошло с девочкой из хорошей семьи? Уверять, что произошла ошибка, когда двадцать три человека последовали на свалку ради статистики и результатов? Он даже не знал, как облечь это все в слова, не почувствовав себя смешным. Кост не был готов говорить, а Сэм решился продолжать.

— Частный сыщик связался с Ассоциацией родителей детей-жертв, и ему посоветовали обратиться к полицейскому, который занимается этим делом, чтобы провести опознание тела в морге. Выстрел «в молоко» — семья не признала Камиллу.

— Благодарю тебя, Сэм.

— Ага, так ты там не один?

— Дай мне еще немного времени.

— Ты по-прежнему мой начальник.

— И последнее, Сэм. Найди мне все, что у тебя есть на семью Сультье. Сосредоточься на Люка Сультье — начинающем политике из Министерства финансов. И на его брате Гаэле — мать говорит, что он фармацевт в гуманитарной организации в Африке. А еще домашний прислужник, некий Брис, — он тоже меня интересует. Я выезжаю от матери Камиллы, Марго Сультье, и считаю, что меня оттуда некоторым образом вытурили.

— Ладно, сейчас займусь этим.

Кост разъединил вызов, когда машина покидала уютные владения семьи Сультье.

— В Институте судебно-медицинской экспертизы уже была?

— Один раз, во время учебы.

— Забей адрес в навигатор, нанесешь туда второй визит. А мне надо кое-что уточнить, перед тем как отпустить тебя…

Еще на приемной стойке он попросил предупредить доктора Маркван об их появлении. Та появилась — волосы стянуты в хвост, — и Кост, как и всегда, счел, что она возмутительно очаровательна в своем белом халате. Его сердце пропустило удар, когда Леа улыбнулась ему сквозь стекло двери, через которую вышла им навстречу. Он представил ей свою спутницу:

— Леа, это лейтенант Де Риттер.

Две женщины пожали друг другу руки, и, поскольку разговор все не начинался, Йоханна быстро почувствовала себя лишней.

— Ладно… хорошо. Кост, я позвоню домой, удостоверюсь, что мальчики уже за столом и что их уроки сделаны.

На первый взгляд новый лейтенант не представляла никакой опасности для такой женщины, как Леа Маркван, но Йоханне все же захотелось уточнить свое семейное положение, чтобы ее звонки больше не встречали с таким холодом, словно она является потенциальной угрозой.

— Должна признаться вам, Виктор, что я представляла ее более… ну, более…

Улыбаясь, капитан предоставил ей возможность самой разобраться с концом фразы.

— Проехали. Что у вас для меня сегодня — мумия, инопланетянин?..

— Знаю, что высоковато задрал планку ожиданий, но я пришел всего лишь чтобы заглянуть в досье. Дело десятимесячной давности. Труп молодой женщины, неопознанной, прибыла к вам шестнадцатого марта одиннадцатого года.

Доктор быстро пробежала глазами служебные архивы. Нашла год, затем месяц; движения Леа сделались медленнее, пока она не извлекла нужное досье. Затем спросила Коста, что конкретно ищет капитан.

— Фотографии вскрытия, чтобы кое-что уточнить, информацию о прибытии родственников на опознание…

Леа вынула из кармашка пачку фотографий с безжизненным телом молодой девушки и протянула их Косту. Затем просмотрела оставшиеся листочки.

— Родственники действительно прибыли в морг на опознание. Люка Сультье — как заявлено, брат, и Марго Сультье — как заявлено, мать. Результат опознания отрицательный.

— Кто из офицеров уголовной полиции сопровождал их?

— Лейтенант Матиас Обен из вашей службы.

Кост вынул одну из фотографий из отчета о вскрытии и положил на стол перед патологоанатомом.

— Это та самая «потеряшка» из сквота.

Из кармана куртки он достал вчетверо сложенный листок бумаги и разгладил его ладонью. Афиша с фотографиями исчезнувших детей.

— А теперь представляю вам Камиллу Сультье.

Леа не могла поверить.

— Черт, это же одна и та же девушка… Сильно избитая, но та же самая.

Кост предоставил ей возможность сделать умозаключение, к которому сам уже пришел. От удивления Леа перешла к ярости.

— И эта старая шкура, ее мать, уверяла, что не узнаёт ее?

— Приемная мать, если быть точным.

— И отпрыск, который поступил точно так же… Семейка психов!

— Не волнуйтесь, я только что от них, и мамаша Сультье сыграла мне ту же мелодию.

— Но как можно отречься от дочери или сестры, лежащей на смертном одре? И главное, по каким причинам?

— Вот как раз этим я и занимаюсь. А теперь мне хотелось бы знать, каким образом я могу заполучить это неопознанное тело, которому больше года. Вы, как и я, думаете, что на обеих фотографиях изображена одна и та же девушка; тем не менее требуется визуальное опознание. Чего я хочу, так это научно обоснованного доказательства, что Сультье смеются над нами. Чего я хочу — так это эксгумировать тело, где бы оно ни находилось, взять образец ДНК и сделать сравнительный анализ.

Патологоанатом была изрядно расстроена, но, судя по всему, слова капитана ее не задели.

— Леа, вы мне очень нужны!

— Серьезно, Виктор, вы пытаетесь мне навредить. Заставили делать вскрытие живого человека, а теперь утверждаете, что я отправила бедную девочку на участок для неимущих… Вы делаете мою работу захватывающей — пока меня не уволили из-за ваших глупостей.

— Участок для неимущих?

— В институте мы храним неопознанных в течение месяца. Когда этот срок проходит, тело захоранивается на участке для неимущих на кладбище в Тье — в момент нашего разговора девушка и должна там находиться. А меньше чем через три года она будет кремирована, чтобы уступить место другим неопознанным.

— Времени вы не теряете.

— Точно, мы бессердечные твари. А если серьезно, неопознанных мертвецов за год в Париже набирается около полутора тысяч, и чтобы хранить их дольше, нет ни времени, ни места, ни денег. Вскрытие, услуги похоронного бюро, эксгумация, кремация — каждый неопознанный обходится в три тысячи евро. Надо еще добавить тысячу за анализ ДНК и составление генетической карты для сравнения в случае пропажи без вести. Похоже, наша администрация не готова столько тратить. Вот из-за этой смешной суммы в тысячу евро некоторые семьи годами ищут тело своего ребенка, а тот уже захоронен в нескольких километрах отсюда… Эти невидимки ничьи. Всего лишь тела, которые надо предать земле, даже не прочитав над ними молитву.

— Да, я знаю.

Какая ирония, она употребила слово «невидимки». И она тоже…

На мобильник Коста пришло сообщение. Де Риттер начала проявлять нетерпение.

«Я понимаю цель похода в институт — она того стоит — немного похожа на Одри Хепберн — такая может причинить тебе боль — можно уже домой?»

— Что-то важное?

Закрывая телефон, он щелкнул защитным клапаном.

— Не особенно, просто мне напоминают о порядке.

Месье Симон стал окончательно что-то подозревать в марте 2011 года, когда со всеми необходимыми предосторожностями, чтобы не породить слишком много надежды, он объявил:

— Возможно, у меня есть след.

— Камилла?

— В этом нет уверенности, мадам.

Для семьи Сультье посещение Института судебно-медицинской экспертизы было столь же тяжелым, сколь бесполезным. Если следовать логике, дальнейшее должно было навести частного детектива на следы Камиллы — свободного электрона, соскочившего с орбиты семьи. И тем не менее… Не чувствуя, куда дует ветер, он оказался жертвой интриги, более не понимая, что происходит, пытаясь объяснить самому себе, почему Люка приказал ему продолжать расследование в отношении молодой незнакомки из морга. Той, в которой сам же он не признал свою сестру.

Как и всякий хороший детектив, Симон давно завел привычку обуздывать свое любопытство, запрещать себе направлять его на своего нанимателя. Но со временем правила меняются.

Ныне семью Сультье представляли только сын, чья карьера оставляла желать лучшего, и озлобленная старая дама. Тем не менее в свое время, поколение назад, эта семья считалась довольно респектабельной.

Жак Сультье без особых затруднений прошел путь от бизнесмена до политика, не меняя правила игры, так как они казались ему одинаковыми для обоих случаев. Вместо выкупа одной компании или уничтожения другой он теми же методами построил свою политическую карьеру, зная секреты своих соперников, как бы те ни пытались их скрыть. Для этого на него уже долгие годы работал старый Симон. Ходили разговоры о частном детективе, утверждавшем, что если политик желает сделать подарок своей любовнице, ему следует сначала обратиться к тому, кто знает ее лучше, — к месье Симону.

После смерти Жака Марго Сультье возобновила контракт; из почтения к покойному сыщик согласился стать приходящей няней. Как для Люка, так и для Камиллы. С первым не было риска, что он опозорит семейный герб, а вот вторая выказывала к этому необратимую склонность. Работа была однообразной, но ему хорошо платили, и до недавнего времени этого было достаточно.

Однако после визита Марго Сультье с сыном в Институт судебно-медицинской экспертизы старый детектив начал сомневаться в истинности происходящего. Распущенность, интриги и грязные приемы — с этим он был знаком и за все годы в повседневной жизни научился как-то лавировать в этом болоте; ему даже случалось думать, что это он когда-то придумал здесь правила. И совсем другое дело — находиться в центре событий. Однако он подумал, что малышка из сквота — та, что он искал; чем больше Люка отрицал это, тем больше подозрений возникало у Симона.

В ходе разговора он попытался испытать клиента.

— Желаете ли вы, чтобы я продолжил расследование и в отношении вашей сестры тоже?

— Вы как раз это и делаете, — спокойно ответил ему Сультье-младший. — Сосредоточьтесь на неизвестной, и она приведет нас к ней. Это могла быть одна из ее подруг. Если у всех них одни и те же дурные привычки и они болтаются в одних и тех же местах, возможно, они знакомы с одними и теми же людьми. Помните того молодого человека, с которым она часто бывала и которого скрытно приводила в дом? Того, на красной машине…

— На красном «БМВ» шестьсот тридцать третьей модели. Я уже идентифицировал его как повторяющийся контакт. Вы говорите о Франке Самое. Могу покопаться чуть глубже, если вы этого желаете, Люка.

Тот еле удержался от жеста, выдающего раздражение. Почему старик упорно называет его Люка, в то время как мать у него имеет право называться мадам Сультье? Потому что месье Сультье для него исключительно его отец. Однако сын заглушил свое раздражение.

— Разыщите его. Я хочу знать все места, которые он обычно посещает. Также мне хотелось бы знать точные обстоятельства смерти этой девушки.

— Раздобыть в комиссариате информацию, на которую можно опереться, — как раз то, что я умею. Заглянуть в папки с делами — это уже сложнее, я не готов грабить уголовную полицию департамента.

— Не могли бы вы подобраться поближе к лейтенанту, который занимается этим делом? Вы же коллеги.

— Вот уж кем мы не являемся, так это коллегами. Но ничто не мешает попробовать; командуете здесь вы, Люка.

Месье Сультье, черт подери.

Обнаружить Франка Самоя с его громоздким «БМВ» было относительно легко. Затем месье Симон создал список его пристанищ, обычных сквотов, — при этом отметил нерегулярные посещения квартиры матери в Романвилле. Расследования привели частного детектива в приюты и центры размещения; он разузнал, вплоть до адресов аптек и местных представительств службы поддержки, где есть надежда столкнуться с ним, когда Самой придет получить «Стерибокс»[33]. Все заняло у него меньше двух недель.

Получение доступа к полицейским документам — вот здесь пришлось столкнуться с проблемами, и совсем не теми, каких ожидал месье Симон. Он знал офицера, занимающегося этим делом, — уже связывался с ним, чтобы организовать опознание тела семьей. Сейчас молодая незнакомка была уже несколько месяцев как мертва, и он решил просто-напросто позвонить в полицию 93-го департамента, чтобы встретиться с лейтенантом Обеном.

— Его здесь нет.

— Не могли бы вы сказать мне, кто работает над делом молодой девушки, найденной мертвой в сквоте в Лила шестнадцатого марта этого года?

— Подождите, я взгляну.

Месье Симон обожал секретарш. Достаточно заговорить властным голосом, и они способны дать по телефону какую угодно информацию. Он готов был поспорить на свою рубашку: у нее где-то на столе есть фотография котенка в корзинке.

— Но за тот день нет никаких обнаружений трупов, месье.

— Вы уверены? Не хотите перепроверить?

Она проявила некоторое недоверие.

— Не будете ли вы так добры напомнить ваше имя и организацию?

Симон повесил трубку.

Если кратко изложить факты, он занимался расследованием относительно молодой девушки, которая не являлась Камиллой — во всяком случае, по словам ее близких, — и дело которой как-то нечаянно испарилось. Недолго думая, детектив связался с Марком Фарелем, который, как ему было известно, витает в кругах, где случаются самые скабрезные дела. Эти двое знали друг друга, и сыщик приготовился вести разговор буквально ступая на цыпочках.

Не упоминая о личности Камиллы — одной из целей было как можно дальше отвести всех борзописцев от семьи Сультье, — ему все же удалось всерьез привлечь внимание журналюги к истории малолетней наркоманки.

— Привет, Марк.

— Шалом, месье Симон.

— Хотелось бы, чтобы вы меня успокоили.

— Посмотрим, что я могу сделать.

— Я занимаюсь расследованием по поводу одного уголовного дела. Девушка-подросток, умерла от передозировки в сквоте коммуны Лила. Я знаю, что преступлением занялась полиция девяносто третьего, так как уже связывался с их офицером, но когда попытался узнать об этом деле побольше, в секретариате мне объяснили, что его не существует. Подозрительная смерть без расследования. Вам такое кажется правдоподобным?

— Можно потерять дело — нечаянно… но тогда рано или поздно оно должно снова появиться. А вот если оно потеряно намеренно, это совсем другое дело.

— Такое случается?

— Вовсе нет, я просто развлекаюсь своими журналистскими фантазиями. А почему вы мне позвонили? Что-то такое чуете?

— Среди судебных хроникеров вы считаетесь самым умелым разгребателем дерьма, и я подумал, что раз у меня есть провокационные вопросы к полиции, вы обиделись бы, что я не обратился с этим к вам.

— Слишком любезно… Скажите, вы все еще на службе у семьи Сультье?

А вот с этого момента надо было двигаться на цыпочках.

— Со времени кончины отца семейства.

— И правда, с его уходом в ваших делах должен был образоваться чертов вакуум.

— Вы его всегда демонизировали, Марк. Жак Сультье был политиком, а это подразумевает компромиссы.

— Кто идет на компромиссы, компрометирует себя, разве не так?

— Если вам так нравится играть словами…

— Итак, эта история с молодой «потеряшкой» из сквота не имеет ничего общего с исчезновением юной Сультье — той, которую они удочерили?

Кстати, о ходьбе на цыпочках. Фарель был в этом деле лучше его и знал свою тему туже, чем ее главные участники. Симон только что бросил ему палку, и журналист вернется не раньше, чем добудет ее, — принесет всю изжеванную, намертво зажав между клыками.

Ближе всего к правде Фарель чувствовал себя, оказавшись лицом к лицу с ложью, с помощью которой эту самую правду пытались скрыть. Он умел распознать фальшивую ноту в голосе, лишний вздох, колебание, выдающее собеседника, — и разговор с месье Симоном заронил в него семя подозрений. Старый сыщик явно пытался обмануть его, рассказывая всю эту историю о юной незнакомке, умершей от передозировки. Историю, очень похожую на ту, что могла произойти с молодой Камиллой Сультье, хотя многое тут не совпадало.

В глубине души он знал, что люди просто так не пропадают, но прежде чем выдавать сенсационную новость, следовало собрать достаточно деталей, так как пока, несмотря на все свое терпение, он был еще далек от цели.

За почти год расследования Фарель увешал северную стену своей гостиной газетными вырезками в поисках потенциальных кандидатов — тех, чья безымянность позволяла втихомолку стереть их.

Каждое утро он был вынужден читать все срочные сообщения агентства «Франс пресс», чтобы ни одного не пропустить — тщательно, словно старушка, выискивающая в газетах скидочные купоны.

Одновременно он охватывал и другие темы, иногда интересные и всегда полезные, но пропажа людей была его хобби, своего рода постоянным фоновым расследованием, навязчивой идеей. На некоторых вырезках появлялись бумажки со словом «возможно» заглавными буквами, за которым следовал вопросительный знак. Иногда оно писалось с такой горячностью, что по большей части оказывалось на обоях.

Сам того не зная и тем более не желая, детектив передвинул кусочки пазла, и предмет журналистского расследования теперь сделался более определенным. Его отправной точкой стала Камилла Сультье. Основная часть убийств, совершившихся в Сен-Сен-Дени, автоматически вела к уголовной полиции департамента и имела одну общую черту. По словам месье Симона, точкой доступа стал лейтенант Матиас Обен. Уверенный, что обладает достаточной информацией, чтобы вывести его из равновесия, журналист связался с полицейским и просто-напросто взорвал ему мозг. Их беседа была очень познавательна; тем же вечером Фарель стал обладателем коробки уголовных дел и скрупулезного объяснения, что именно полицейские называют «кодом 93».

На его стене надпись «определенно» теперь была стерта, уступив место надписи «код 93», а число 17 — числу 23. Вот теперь ему точно требовались новые обои.

Юная незнакомка месье Симона — если это все-таки Камилла — должна была бы вызвать бо́льший резонанс, и молчание, которым было окружено это дело, побудило Фареля связаться с Люка Сультье. Исключение из исключений — похоже, она была единственной, у кого есть семья, по крайней мере, семья, готовая заявить о себе. Разговор не продолжался и нескольких секунд, и снова Фарелю пришлось задеть своего собеседника за живое, чтобы тот не бросил трубку.

— Исчезновение моей сестры не станет вашей следующей статьей, месье Фарель.

— Понимаю, но я не из светской хроники. Я думаю, что она связана с другими.

Люка понимал, что без толку искать Камиллу где-то, кроме кладбища. Потому знать причины и обстоятельства ее смерти ему было очень важно. Он стал слушать еще внимательнее.

— У меня в распоряжении копии двадцати трех уголовных дел, связанных с подозрительными смертями…

— Каждому свое чтение.

— Проблема в другом. Когда я спрашиваю кого-то из своих знакомых из уголовки, ответ один и тот же: такого расследования не проводится. И ни в каких информационных файлах эти смерти не появлялись.

Фарель намеренно выбрал самый вопиющий пример.

— Чтобы дать вам представление: молодая девушка примерно двадцати лет найдена мертвой от передозировки в сквоте коммуны Лила в начале две тысячи одиннадцатого. Полицейские из комиссариата, занимающиеся разбирательством, передали дело уголовной полиции, но, судя по всему, дотуда оно не дошло, так как там ни следа от него нет. И в то же время оно существует — и в данный момент находится у меня перед глазами.

Если б у Люка в руках был крекер, он моментально раскрошился бы. Перьевая ручка оказалась прочнее. Сультье попытался как можно строже контролировать интонацию.

— И какой вывод вы из этого сделали? Что это совершается нарочно? Что уголовные дела стираются?

— Объяснение заняло бы слишком много времени, но если в двух словах — да, я так и думаю. Я думаю, что в девяносто третьем стараются скрывать некоторые убийства — тех, кого полицейские между собой называют «невидимками», — с целью обеспечить приемлемый результат, показатель раскрываемости.

— Но девяносто третий всегда был вотчиной головорезов, так почему его хотят выдать за дачный поселок?

— Я предпочел бы иметь возможность говорить с вами вживую, но глубоко убежден, что Камилла по ошибке могла оказаться в числе этих стертых анонимов.

— Очень много информации сразу, месье Фарель… И вы говорите, что доказательства ваших слов содержатся в уголовных делах, которыми вы располагаете?

— Да, двадцать три дела.

— А процедуры вскрытия там есть?

Вопрос показался неуместным, но требовалось во что бы то ни стало обаять своего собеседника.

— Да, краткое изложение и выводы.

Тогда Сультье согласился на встречу на завтрашний вечер. Сразу после этого он позвонил месье Симону. Частному детективу предстояло оказать семье последнюю услугу.

Фарель выбрал место, которое хорошо знал. «Кафе де ля Мюзик» в 19-м округе Парижа. Место с нужной атмосферой. Общественное, на террасе напротив арт-пространства Гранд-аль в парке Ла-Виллет, открытое и, как правило, битком набитое в любое время. При этом атмосфера доверительная — уютные кресла в глубине зала, наполовину скрытое пианино, стоящее тут исключительно в качестве украшения интерьера и, без сомнения, расстроенное раз и навсегда. Встреча была назначена на 21.30. Он вышел из метро с запасом в двадцать минут, чтобы контролировать ситуацию, как его когда-то научили полицейские. Перед тем как усесться за столик в кафе, пересек мощеную площадь, в центре которой возвышался фонтан, представляющий собой восемь сидящих львов, извергающих струи воды.

То, что он принял за группу студентов, увиденных неподалеку от консерватории при выгодном уличном освещении, становилось четче по мере приближения. Три малопривлекательных мордоворота с сильным восточным акцентом, которые, судя по всему, понимали друг друга без слов. Фарель прижал к себе кейс, где лежал ноутбук, — и прижал еще сильнее, заметив, что трое типов двинулись направо, точно к нему. Поравнявшись с ним, двое изобразили непреодолимое препятствие, в то время как третий смотрел вокруг, не в состоянии удержаться от подпрыгивания. Фарель подумал, что это, должно быть, младший член компании, так называемый бешеный пес, который ломает людям колени, когда двое остальных, чуть более матерых, занимаются разговорной частью. Ему не понадобилось много времени, чтобы понять, что он не является жертвой случайного нападения. Напротив, его здесь ждали, так как у него встреча.

Журналиста буквально сбило с толку спокойствие в глазах того, кто подошел ближе всех. На руках у него были неудачные татуировки, сделанные на дому или в тюрьме — неуверенно выведенный контур, неравномерный цвет. Пронизывающий самоуверенный взгляд светло-серых глаз, яснее ясного говорящий: все, что ты попытаешься сделать, будет ошибкой. Движением подбородка он указал на его чемоданчик. С покорной улыбкой Фарель протянул ему свой ноутбук. Ему только и оставалось подчиниться, чтобы не лишиться нескольких зубов — все равно результат будет один.

Двое мужчин сделали полуоборот, оставив его с мелким хулиганом, который все продолжал подпрыгивать, пытаясь унять свое волнение. Удивленный, тот смотрел, как его дружки удаляются с таким видом, словно его лишили десерта. Повернувшись к Фарелю, как если б тот нес за это ответственность, он нанес ему прямой удар, тяжело впечатавшийся под нос, и буквально выхаркнул «idi u picku materinu»[34], будто плюя на человека, лежащего на земле. На журналиста обрушилась белая пелена, затем цвет понемногу восстановился, звук тоже. Фарель вытер слезы боли и обиды — и секунд десять спустя начал снова воспринимать окружающий мир.

В музыкальном кафе журналист не удержался от того, чтобы не посмеяться над собой. В одной руке виски безо льда, в другой — бумажный носовой платок, которым он пытался остановить кровь, льющуюся из носа. До него только что дошло, насколько уморительной была бы ситуация, заяви он в районный комиссариат о краже ноутбука, в котором находятся отсканированные копии уголовных дел, утаенных уголовной полицией. Как Сультье мог быть уверен, что ноутбук будет при нем?

У него, конечно, оставались бумажные экземпляры досье, все еще разложенные в папки лейтенанта Обена, лежащие под столом и толком даже не спрятанные. Приканчивая стакан, Фарель понял, что в этой партии у него никаких шансов на победу и что его квартиру, без сомнений, только что обчистили. Фарель повторил заказ и взял чистый носовой платок.

Старый Симон правильно исполнил свою последнюю миссию. Даже если Люка и догадывался, что Фарель скорее всего потрясен, он не позволил себе проявить сочувствие. Продолжение будет другим, более грубым. Сультье загрузил на заднее сиденье «Лендровера» — который, судя по всему, использовался Брисом в качестве вспомогательного средства для садово-парковых работ — только что украденные ноутбук и тяжелую картонную коробку с документами, а также сменную одежду.

Ему наплевать, что Марго Сультье не поверила ни одному слову. Он сослался на то, что уезжает на выходные в их загородный дом в поселке Сони меньше чем в часе езды от Сен-Клу.

По мере того как особняк постепенно исчезал в зеркале заднего вида, Люка успокаивался. В числе остальных досье его ожидало дело Камиллы, и он еще не нашел в себе сил открыть его. В поселке Сони кассир-кладовщик круглосуточного супермаркета заметил, что их тут не видели многие годы, и наивно поинтересовался, нет ли новостей о матери и Камилле. Люка устроило, что хоть на мгновение он имеет право пожить в вымышленном мире, более счастливом, где всем комфортно.

Выехав из поселка, он направился по дороге частного владения, змеящейся вдоль крутого холма, на вершине которого возвышался многовековой, уединенно стоящий корпус фермы Сультье. Припарковал огромный внедорожник, чей капот остался немного торчать из приоткрытого гаража, будто выглядывая из засады. Моросящий дождь побудил его снять пальто, чтобы прикрыть коробку и компьютер. Почти бегом, в прилипающей к телу рубашке, Люка зашел в уснувший дом, окна которого были закрыты ставнями.

Нескольких сухих поленьев в камине хватило, чтобы нагреть каменные стены; он снял покрывающие мебель белые полотняные чехлы в главной комнате, будто изгоняя призраков. Когда наконец решился присесть, вокруг холма уже сгущалась темнота.

В одном из кухонных шкафов Люка обнаружил консервированный суп, разогрел — а затем забыл на плите. Бесспорно, он испытывал голод, но другого рода. Устроился у огромного камина, когда-то сделанного так, чтобы можно было жарить туши целиком. Огонь, который он там разжег, казался смешным. Сультье поставил перед собой ноутбук, картонную коробку с папками и досье, которое частный детектив собрал на Франка Самоя, за что Люка был ему благодарен. Ноутбук был запаролен, и Люка, обычно не особенно ладящий с компьютерами, особенно по части взлома данных, отложил его в сторону. Затем перечитал заметки месье Симона и журналиста: он знал их наизусть, но это позволяло оттянуть момент, который предстояло выдержать. Единственная надгробная речь, резкие, почти бесчеловечные слова полицейских и медицинских экспертов, которые воссоздадут последние часы Камиллы, как на киноэкране. Он почти заставлял себя…

Люка открыл фотографии ее безжизненного тела, вытянувшегося на металлической каталке за несколько минут до вскрытия. Каждое слово отчета судебно-медицинского эксперта было как кусок битого стекла, которое он должен проглотить осколок за осколком. Каждое слово будто оставляло насечки на рассудке, подрывая его внутреннее равновесие.

Он снова вспоминал о том дне, когда они с матерью отправились в морг, и ради чести семьи она сочла за лучшее промолчать. Тот самый день, когда он впервые обнаружил на теле Камиллы татуировку, о которой не подозревал, — у самого паха.

Камилла. Он тоже узнал ее. Свою Камиллу. Свою почти сестру. Он узнал ее и промолчал. Это не могла быть она, нет, он бы понял в тот вечер — по голосу, по движениям… И если его глаза были обмануты видом тела, сердце не обманулось бы. Он бы предупредил ее, защитил, он бы ее спас. Спас бы Стар — девушку с ярко-красной звездой… Спас бы, а не воспользовался ею…

Кожа на фалангах пальцев разодрана в кровь оттого, что он без удержу колотил по еще холодным камням. С сердцем, бьющимся в пустоте, Люка побежал прочь и упал на колени в мокрую грязную землю. Ощущая напряженные мускулы и судороги по всему телу, он испустил ужасающий крик отчаяния, но ни один звук не пронзил тишину ночи.

Слезы смешивались с дождем, кровь на руках — с землей. Его не покидало ощущение, что его взяли и выключили.

Утром Люка проснулся — во вчерашней одежде, усеянной пятнами, кожаная кушетка покрыта высохшей грязью. Он был не в состоянии вспомнить, что с ним такое случилось. Против всех ожиданий, его мозгу беспокойный отдых пошел на пользу, и когда он открыл глаза, подсознание выдало подробный план на ближайшие дни. Он медленно принял душ, сделал себе кофе, вынул из кейса чистую тетрадь и черный фломастер и положил все это в порядке перед собой. В тишине и спокойствии он выбрал свою первую цель.

Франк Самой уже давно пускал по вене деньги, которые выручил от продажи машины. Ему, талантливому алхимику, удавалось превратить в героин что угодно, даже телевизоры. Однако в те несколько минут ясности сознания, что следуют сразу за пробуждением, наркоман понимал: расставшись со своим домом на колесах, он свалял дурака. Теперь для него все сводилось к ежедневному попрошайничеству в центре экстренной помощи — это что-то вроде гостиницы, где отказывают в бронировании. Попрошайничать он умел, а в Обервилье на территории не больше квадратного километра существовало аж три приюта. Оказаться жертвой грабежа, нападения или изнасилования там было обычным делом — порядки царили примерно такие, же как на улице. Единственная возможность, которая предоставлялась, — свернуться калачиком в углу, обложиться своими вещами, распиханными по полиэтиленовым пакетам, закрыв глаза, но все равно оставаясь начеку. Ничего похожего на отдых. Его скитания не ускользнули от внимания старого Симона, и теперь Люка знал, откуда начать слежку.

Сультье подумал, что список необходимых материалов будет куда больше; даже спрашивал себя, не забыл ли он чего-нибудь. Бросающаяся в глаза машина из проката, бутылка виски, красивые часы на броском золотом браслете, несколько таблеток стилнокса[35], позаимствованных из аптечки матери, электрическая плита мощностью 1500 ватт и железная проволока. Двести восемьдесят евро потрачены с толком: купленные с рук поддельные часы обошлись ему почти во столько же, что и проволока.

Самоя он увидел в 14.30, когда тот возвращался в «Убежище» — приют на улице Амеле, — и с тех пор ждал, что нужда наконец-то выманит его на открытое место. Едва на город упала ночь, открылась входная дверь, выпустив наружу три истощенные тени. Люка отрепетировал свою роль, распланировав все с точностью до миллиметра. Несколько неслышных слов, невидимый обмен. Похоже, среди них женщина; она громко смеется, затем так же быстро начинает нервничать, толкает одного из мужчин, и группа распадается, оставив в одиночестве его цель — того, кого он быстро узнал: грязные растрепанные волосы, джинсовая куртка поверх мешковатого потертого свитера и настороженный взгляд.

Люка тронулся с места. Если в «Лендровере» ему казалось, что он управляет буйволом, в легкой и нервной модели «Ауди», которую он только что взял напрокат, казалось, еще немного, и он взлетит. Сультье ехал со скоростью пешехода и, обогнав на несколько метров, остановился перед ним. Опустил стекло со стороны пассажирского сиденья, наклонился всем корпусом вправо, чтобы видеть тротуар, и мысленно вознес молитву, чтобы голос его не выдал.

— Здравствуйте, молодой человек.

Силуэт обогнал его. Черт, не подумал о фразе-крючке… Никаких подходящих слов у Люка не находилось. Он тронулся с места, опять со скоростью его шагов, и попробовал снова, по-другому:

— Извините, пожалуйста…

Тень замедлила шаг и повернулась к нему. Самой оглядел машину — «Ауди» вроде как новая, не полицейская, — затем наклонился к окну и разглядел того, кто был внутри: на лицо молодой. Остался настороже, хоть теперь полицейские и больше похожи на полицейских. Да и вообще у него сейчас ничего ни в руках, ни в карманах — будто добрый волшебник наворожил.

— Вам чего?

— У меня должна была состояться встреча с одним человеком как раз напротив этого приюта, но…

Люка положил руку на кромку оконного стекла и вытянул ее так, чтобы часы выскользнули из-под манжета, будто золотой слиток.

— …но, наверное, этим вечером он занят. Возможно, мне придется снова приехать завтра. Вы его не знаете?

Взгляд Франка Самоя передвинулся с кричаще дорогих часов на блестящий корпус «Ауди», и молодой человек подумал, что эта ночь будет короче, чем предполагалось.

— Ты чего ищешь? Острых ощущений в пригороде? Дури? Не похож ты на такого.

Люка смущенно улыбнулся, в совершенстве придерживаясь своей роли белой вороны.

— Да, как раз этого я и ищу.

— Слушай, я тебе отсосу за пятьдесят евро. Если хочешь без «покрышки», то вдвое дороже.

— Залезай.

По совету осмотрительного напарника, он заехал на кольцевую дорогу Порт-Обервилье и направился по проспекту Гран-Арме. Длинная улица, затерянная между рельсами и времянками из дерева и железных листов, фальшивый город ночью и призрачный город днем. На следующий день после «арабской весны» миграционный поток из Туниса и Алжира увеличился втрое, но не существовало ни малейшей программы размещения. Привлеченные огнями Парижа и быстро вытесненные столицей как инородные тела, новые мигранты были, как обычно, приняты ее бедным родственником — 93-м департаментом. Они заставили свалить румынских проституток и устроились на их месте, на этой улице, которую полицейские патрули тщательно избегали.

Люка заглушил мотор и по требованию Франка Самоя погасил фары, став незаметным. Лишь свет единственного уличного фонаря позволял ему смутно различать контуры предметов. На несколько секунд он закрыл глаза, чтобы погрузиться в абсолютную темноту, а когда снова открыл их, лицо пассажира и салон автомобиля сделались более четкими. Салон заполнил запах его гостя — тяжелый и едкий запах пота, лежалого табака и сырой затхлости.

— В бардачке есть бутылка виски — думаю, мне она сейчас понадобится, ведь я не привык ко встречам такого рода.

— Ага, вижу. — Самой протянул руку, открыл защелку; панель сама открылась под весом бутылки. — Можно мне?

Предложение, которое не предполагало отказа: губы уже сомкнулись на горлышке, и за несколько глотков уровень жидкости понизился на четверть. Дозировка — одна таблетка в день, 10 миллиграммов максимум, сразу перед сном. Люка спросил себя, не получится ли так, что пять таблеток стилнокса, даже растворенные в литре спиртного, просто-напросто убьют его. Пассажир протянул бутылку, и Сультье сделал вид, будто пьет, пока тот зажигал сигарету. Он почувствовал прикосновение мокрого стекла. Даже несмотря на то, что Люка готовился к этому, смешивание своей слюны со слюной пассажира вызвало отвращение.

— Хочешь поцеловать меня или что-то в этом роде?

— Э… нет.

— И чего теперь? Хочешь, чтобы я у тебя отсосал, — или отсосать у меня?

— Я предпочел бы, чтобы это были вы.

— У тебя есть резинка или так, наудачу?

Если б Люка Сультье был полицейским, он знал бы, что операция, как бы тщательно к ней ни готовились, никогда не проходит так, как предполагалось. Он думал, что действие снотворного будет быстрее. Ему нужно было лишь несколько минут, и теперь он подозревал, каким образом они их проведут.

— Давай наудачу.

Люка снова сделал вид, будто пьет, и протянул бутылку обратно. Франк Самой выбросил сигарету в полуоткрытое окно, решился на три полновесных глотка и уронил бутылку на коврик. Затем повернулся к своему клиенту и вульгарно вытер губы тыльной стороной ладони. Руки легли на ширинку Люка, плавно расстегнули ее. Самой принялся шарить между ног Люка, вынул член, неловко потер его. Сультье поднял глаза к небу в неуместной молитве и почувствовал, как вокруг его естества сомкнулся влажный рот. Все тело словно взбунтовалось при виде того, как голова Франка Самоя поднимается и опускается, пока тот запихивает его в себя. Люка едва не вытошнило. Дойти до такого не входило в его планы, он не готовился к тому, что мелкий мерзавец это сделает. Люка почувствовал, как слюна течет по его мягкому члену до самого низа живота. Самой поднял лицо и внимательно посмотрел на Люка:

— Ты предупредишь меня заранее, ага?

Звук его голоса, слегка заторможенного, приободрил Сультье. Самой не сможет долго сопротивляться действию таблеток. Его вертикальные движения замедлились, а затем и полностью прекратились. Люка понял, что все, происходящее перед этим, он вытерпел, задержал дыхание и наконец глубоко вздохнул. Внимательно оглядел все вокруг: улица, тротуар, прохожие, машины. Они все еще были одни. В наступившей тишине он, несмотря ни на что, расслышал очень тихий шепот — успокаивающий, почти трогательный. Детское причмокивание. В своем вынужденном сне мелкий Франк еще сосал.

Люка схватил его за плечи и отклеил от себя с шумом вроде того, что производит во время работы вантуз. Тронулся с места.

Заправщик на автостанции подтвердил: модель работает на неэтилированном бензине, и по просьбе Сультье ему дали пятилитровую канистру. Он добавил несколько литров в почти полный бак и собирался наполнить канистру тем же топливом. Но тут рядом припарковалась машина в тусклом освещении неоновых ламп. Ночью на заправочной станции 93-го просят заплатить заранее, чтобы избежать досадной забывчивости. Новый клиент направился к кассам. Проходя мимо «Ауди», он увидел пассажира, уснувшего, криво опустив подбородок, с которого свисала нитка слюны. Он поднял глаза на Люка, который уже разглядывал его, держа в руке полную канистру. Какой-то бродяга, уснувший в высококлассной машине, с ним тип в костюме, запасающийся пятью литрами бензина, как если б находился на последней заправке перед въездом в пустыню. Прохожий сказал себе, что надо опустить глаза, пополнить запас и как можно скорее убираться отсюда. Улыбчивое «добрый вечер» Люка и его попытка показаться нормальным лишь заставили его ускорить шаги.

Меньше чем через два часа фары осветили каменные стены фермы в поселке Сони. Люка взгромоздил тело спящего себе на плечи и вошел в дом. Он тщательно организовал пробуждение своего гостя и, запасшись терпением, устроился перед ним. Через полчаса дал ему первую пощечину. Франк Самой с трудом открыл глаза и быстро сообразил, что он больше не находится в машине — и вообще ни в какой знакомой обстановке. Разумом, затуманенным химикатами, парень подумал, что это кошмарный сон. Подождав секунд десять, Франк смирился с этой новой реальностью. Он сидел привязанный к железному стулу в середине большой комнаты, руки связаны за спиной, ноги привязаны к металлическим ножкам. Самой опустил глаза, чтобы увидеть, откуда исходит такое странное ощущение. Правая босая нога находилась в кастрюле с водой, левая нога — в другой такой же. Обе кастрюли были поставлены на двойную электроплитку, еще выключенную. Нарастающий в нем страх лучше всего передавался словами «что это еще за хрень?»

Рискуя свернуть себе шею, Франк оглянулся по сторонам, насколько это было возможно, чтобы попытаться узнать это место или найти средство освободиться. На стоящем напротив него громоздком деревянном столе были рядком выложены его мобильник, удостоверение личности, несколько центов и длинные листы папиросной бумаги производства «Рипаблик тобакко». Его внимание привлек звук шагов. Он мог бы сделать как в фильмах — притвориться, будто еще в отключке, и напасть на своего противника, когда тот ожидает этого меньше всего. Или взять себя в руки и отважно противостоять, чтобы деморализовать того, кто его здесь привязал. Он мог бы поступить как в фильмах, но… услышав первый звук шагов, громко расплакался, намочив штаны.

— Добрый вечер, Франк.

— Черт, кто ты такой?

Он мог бы сразу сказать: «Я — брат Камиллы, а ты — первый виновник ее падения. Я знаю, что ты был началом, даже если финалом стали другие. Ты — первый акт. Ты приобщил ее, из-за тебя она попала в зависимость, пока ее жизнь не стала просто длинной, бесконечной наркотической историей, в которой даже моей любви больше не оказалось места…»

Чересчур рано для такой откровенности.

Люка наклонился и зажег электрическую плиту, провод которой, слишком короткий, понадобилось соединить с удлинителем, чтобы подключить к розетке в стене.

— Скажи мне, что ты от меня хочешь, скажи, — я все сделаю, что пожелаешь, только скажи.

— Тебе следует проявить терпение. Успокойся, нам нужно о многом поговорить, и, боюсь, сейчас ты не принимаешь меня всерьез. Давай начнем с того, чтобы удостовериться в моей решительности, хорошо?

Пленник энергично задвигался, в отчаянии дергая плечами, и принялся его умолять:

— Нет, черт, не хочу, клянусь, — я принимаю тебя всерьез, уже принимаю…

Вода принялась нагреваться — с разной скоростью из-за неодинакового диаметра конфорок. Люка предпочел молчать, еще не признавшись себе, что такая ситуация абсолютной власти доставляет приятное волнение, даже до смущения.

— Деньги тебе не нужны, это видно, — так чего ты хочешь? Подожди, я могу найти тебе мелких педиков, которые любят игры такого рода: ты сможешь сделать с ними все, что захочешь…

Нижняя челюсть непроизвольно дрожала от переполняющего каждое слово этого монолога ужаса, смешанного с тяжелой белой слюной, густыми соплями и слезами страха.

— Черт, это же пытка, ты понимаешь?.. Умоляю, скажи, что я должен сделать!

Еще перед тем, как вода закипела, его левую ногу охватила боль, которая очень быстро стала невыносимой. Франк отбивался с удвоенной силой, порожденной страданием; стул, на котором он находился, как и удерживающие его путы, оказались не такими прочными, как предполагалось. Отчаянно подпрыгнув, он нарушил равновесие и упал на бок, все еще привязанный, опрокинув на пол обе полные кастрюли. Одна его рука выскользнула из узла и наощупь шарила, отыскивая, как освободить другую. Одним прыжком Люка оказался у камина и достал тяжелое полено, еще горящее. В то самое мгновение, когда он нокаутировал своего гостя, вода, вылившаяся из кастрюль, достигла удлинителя и, вызвав сноп искр и пепла, вырубила электрический счетчик. С сухим треском дом погрузился в темноту, которую рассеивало только несколько красных углей на полу.

— Вот дерьмо…

У Люка было время изменить свою систему, изначально слишком ненадежную, и он максимально упростил ее. После второго пробуждения Франку Самою хватило секунды, чтобы сориентироваться и снова понять, где он находится. Как свет, который достигает нас только спустя некоторое время, отделясь от Солнца, реальность дошла до него с некоторым опозданием. Которое очень быстро компенсировалось. Вместе с полной ярости пощечиной все в его памяти снова стало на свои места. Он опустил глаза. На ногах опять обувь, электроплита исчезла. Челюсть ужасно болела. Самой провел языком во рту, там, куда перед этим получил удар, больше ощущая десны, чем зубы, и поранился об острую кромку сломанного клыка. Наполовину выбитый, остался у него во рту, Франк сплюнул его в сторону. В его поле зрения вошел Люка, наклонился к стенной розетке и включил новый аппарат.

Когда-то Сультье читал историю о банде безбашенных цыган и об их изощренной жестокости в духе «Заводного апельсина», с которой те совершали нападения в загородной местности на уединенно стоящие дома. Следуя относительно простому порядку действий, они взламывали окна, будили спящую семью, собирали всех в одной комнате и сжигали лицо матери или кого-то из детей их же собственным утюгом. Извращенный и одновременно гениальный способ, позволяющий не носить с собой оружие, несмотря на то что приходить к людям с пустыми руками считается невежливым. С первых же прикосновений к коже достаточно быстро раскрывались код банковской карточки и местонахождение фамильных драгоценностей. Люка же нужна была только информация.

По понятным причинам, увидев раскаленный докрасна утюг, поставленный на максимальный нагрев, пленник был сражен.

— Ты серьезно? Черт, нет!.. Умоляю, скажи, что ты хочешь.

— Не трудись, ты меня уже умолял.

Заметив его ужас перед тем, что сейчас произойдет, Люка уточнил, будто давая поблажку:

— Нет-нет, если хочешь, можешь кричать.

— Могут услышать, тебе не нужно это делать!

— К несчастью для тебя — как раз нужно. Я кое-что планировал, но ты вынуждаешь меня вернуться к более жесткому варианту. Сейчас я задам тебе несколько вопросов, но сперва хочу, чтобы ты осознал: ложь или недосказанность абсолютно невозможны. Ты понял все слова в этой фразе?

Он подошел к нему и плотно приложил алюминиевую пластину, разогретую до 205 градусов, к левой стороне лица наркомана, закрывая щеку и лоб. При контакте в течение первой четверти первой секунды есть промежуток, когда мозг указывает: нужно убрать лицо; боль приходит только потом. Мольбы превратились в звериные завывания, лицо начало гореть, испуская резкий запах обугленного мяса. От утюга повалил черный дым, и, когда Люка попытался его убрать, он почувствовал сопротивление. Если б он приложил утюг к пластиковому лицу манекена, эффект был бы тот же самый. К металлической пластине пристала кожа со щеки, часть века висела, будто кусок желе. Нижняя губа завернулась, когда он прижал раскаленный металл, и теперь была расплавлена и приклеена к подбородку. Алюминий подошвы утюга был весь покрыт горелой кожей. Хотя Люка погладил в своей жизни не так много рубашек, он знал о существовании кнопки пара. Будто идеальная домохозяйка, Сультье включил ее. От маленького облачка белого пара гость издал хрип задушенного. Люка прогладил правое ухо, исторгнув из глотки жертвы нечеловеческий рев.

— А теперь я задам первый вопрос. Помнишь Камиллу? — сказал он ему на ухо — левое.

В этой необычной беседе Люка тщательно записывал каждый ответ. Брахим, наркодилер. Первые иголки, заменяющие порошковые дорожки. Постоянная нехватка денег и переход на героин за полцены; половина оплачивалась телесными услугами Камиллы. Затем Самой сказал о ее «переквалификации» при Бебе Кулибали, который всегда выискивал новых кандидаток. У него были адреса, номера телефонов, он знал о мерзких склонностях их владельцев. Франк Самой говорил не останавливаясь, иногда непонятными фразами; часть из них лились безо всякой логики, с ненужными уточнениями. Он не говорил, он выигрывал время. Огонь в камине начинал гаснуть. Люка прошел за спиной своего пленника, качнул и потащил металлический стул, задние ножки которого прочертили на плитках пола две неровные параллельные линии, к еще дымящемуся очагу.

Франк Самой безудержно плакал, рыдал, будто убитый горем ребенок. Люка сел на диван напротив камина и положил на колени лакированную деревянную коробку, из которой вынул «Люгер P08» — пистолет, хранившийся в семье Сультье почти шестьдесят лет. Глаза пленника сильно пострадали, и тот видел все смутно, но все же различил отблеск ствола.

— Не знаю, что ты хочешь сделать, но дай мне уйти: я ничего не скажу, я даже не знаю, кто ты такой, я с тобой не знаком. Просто дай мне уйти!

— Меня зовут Люка Сультье, — объявил Люка, словно вынося приговор.

— Нет! Черт, я не хочу знать твоего имени. Я в любом случае ничего не скажу, клянусь тебе…

Держа пистолет в руке, Люка засунул в него обойму, потянул назад затвор и дослал в ствол патрон. Пока что ничего сложного, он тренировался. Отошел на три шага, прицелился, нажал на спусковой крючок и с оглушительным звуком выстрелил, заставив разлететься кирпичи. В комнате прозвучал смех приговоренного, который тот издал, пуская сопли и хлюпая носом. Полный отчаяния смех того, кто уже считает себя мертвым. Искаженные слова из обезображенного рта тем не менее были достаточно понятны, чтобы поразить Люка.

— Болван… даже стрелять не умеешь… давай, я жду… давай… давай…

Тон его голоса постепенно сделался умоляющим:

— Давай… давай… пожалуйста, давай…

Люка подошел на шаг и трижды выстрелил, всадив в грудь три пули. Самой качнулся назад и упал спиной в теплые угли, подняв серую тучу пепла. Ногой Люка толкнул стул в глубину камина, затем поднял свою жертву, крепко схватив ее обеими руками за воротник. Теперь тот восседал в центре в своем красивом белом свитере, испачканном пятнами крови.

Люка вышел из дома и снова появился с пятилитровой канистрой бензина.

Несмотря на слишком большое количество ошибок, осуществить первую часть разработанного плана ему удалось. В будущем все следует делать проще. Убийство доставило ему удовольствие — но произошло оно в уединенном доме. Какая жестокая нехватка публики, какое отсутствие признания, если на этом и остановиться!.. Но Сультье, по сути дела, уже все продумал. Картины должны были стать диптихом. Одна часть посвящена тем, кто низвергнул его сестру в ад. Другая — полицейским, которые попытались заставить ее исчезнуть. Ему не хватало только театральности и возможности известить прессу. Это досье им не удастся стереть.

От четырех выстрелов в голове у него еще звучало назойливое посвистывание, будто не переставая зудел комар. Раздев Франка Самоя, он снова развел огонь в камине.

Несколько часов спустя от его гостя мало что осталось. Люка осторожно завернул тело в плотное покрывало и загрузил его в багажник «Ауди». В следующей части его плана фигурировал заброшенный особняк, еще раньше замеченный им в Пре-Сен-Жерве. Весь путь Сультье проделал с открытым окном, не в силах отделаться от грязного ощущения запаха горелой кожи прямо на языке.

Главная проблема, связанная с Бебе Кулибали, состояла в его росте. По приметам, данным Франком Самоем, его было нетрудно опознать — настолько тот производил впечатление единственного взрослого в мире детей. Столкнуться с ним лицом к лицу Люка было немыслимо из-за риска быть буквально раздавленным в лепешку. Следовало увезти его в другое место, но при этом поточнее оценить его вес, чтобы правильно рассчитать дозировку.

Он позаботился о том, чтобы разделить свои покупки между двумя разными аптеками: в первой взять инвалидную коляску, во второй — эфир, хоть продажа этого средства и требовала рецепта врача. Старая Марго была известной и постоянной его потребительницей. Из-за постоянных заказов снотворного, антидепрессантов и всего, что поддерживает на плаву даму преклонных лет, она единственная могла бы обеспечить прибыль обеих аптек. Люка оставалось придумать предлог в виде собаки, которую мучают клещи, и мужчина в белом халате больше не задавал вопросов сыну, выложив на прилавок эфир в маленькой голубой бутылочке, в качестве бонуса улыбнувшись и пожелав доброго дня.

У себя в комнате, совершенно измотанный, он снова закрыл один из многочисленных медицинских учебников своего старшего брата. Гаэль Сультье тоже покинул семейные владения, уехав как можно раньше и как можно дальше. После смерти отца у него остались лишь молчание матери и ее несбыточные надежды на младшего сына. Вместо того чтобы окружить заботой тех, кто был ему самыми близкими людьми, он предпочел делать это для чужих — на другом континенте, с дипломом аптечного лаборанта в кармане. Уехать для Гаэля было жизненно важно, даже несмотря на то, что он яснее ясного сознавал: Люка может воспринять это как второй отказ от него, вторую потерю. Нехватку чувств и горе младший брат направил на Камиллу — и, безусловно, задушил бы ее ими, как подушкой. Затем и она тоже оставила его, унеся с собой то, что у него оставалось от чувств, оставив его почти опустошенным…

Он положил экземпляр «Лекарства. Общий обзор» на другой учебник, именуемый «Аптечная фармацевтика, рецептуры и технологии». Теперь все дозировки были у него в голове. Люка сложил книги в принесенные с чердака пыльные коробки с вещами, которые брат оставил после отъезда. Вспомнил, что в свое время спросил себя, почему и его не положили туда вместе с остальными ненужными вещами…

Бебе Кулибали получил на мобильник текстовое сообщение, когда ужинал вместе с матерью, братьями и сестрами. Рагу из цыпленка, бамии[36] и риса с арахисовым соусом. Все по-сенегальски — в широких, как следует наполненных тарелках.

Мать обратила на него взгляд, а младший братишка, насмешник, издал «там-тадам».

— Месье Бебе, никаких мобильников за столом.

— Извини, мам.

Эсэмэска пришла от Франка, наркомана, который сам по себе ничего не значил, но раньше поставлял ему интересных кандидаток — мелких наркошек для вечеринок в стиле порношика, чтобы принести их в жертву на алтаре порока. Люка надеялся, что предложение вызовет у Кулибали желание заявиться на генеральную репетицию одному. Бебе ответил, набирая слова прямо за столом:

Его было легко найти. Большинство подвалов в домах пригородных поселков пусты и открыты. Закрыть подвал на ключ — значит спровоцировать его обнос. На 55-м на единственном был висячий замок. Так как все знали, что им пользуется Кулибали, никто не рисковал даже приближаться: это означало бы напроситься на объявление войны.

Люка вошел в тесный подвал номер 53 и подождал. Через приоткрытую дверь он мог удостовериться, что его гостя никто не будет сопровождать. Снова проверил свой электрошокер. С отрывистым звуком электрического разряда голубоватая арка соединила два конца шокера — арсенал Восточного вокзала, восемьдесят евро, модель в розовых тонах, подходящая женщинам. Продавец уточнил, что это оружие четвертой категории, подлежит лицензированию, продать просто так нельзя. Купюра в сто евро, положенная на прилавок в дополнение к первоначальной цене, заставила его сэкономить красноречие и резко прервала лекцию о законах, касающихся ношения оружия.

У этого средства защиты было замечательное преимущество. Обычно чем мощнее противник, тем тяжелее его победить, а с электрошокером все как раз наоборот. Пятьдесят тысяч вольт блокируют центральную нервную систему и парализуют мускулы; таким образом, чем мускулистее противник, тем он уязвимее. Совершенное оружие для охоты на такую опасную дичь.

Пока Люка Сультье подпрыгивал, чтобы избавиться от покалывания, которое нападает на части тела, больше часа остающиеся неподвижными, в коридоре подвала раздался звук открывающихся дверей лифта. Перед ним скользнула тень впечатляющих размеров, и ему показалось, что примерно те же чувства испытывает ныряльщик, мимо которого проплывает белая акула. Сердце забилось быстрее. Люка оказался прямо за спиной гиганта и врубил пятьдесят тысяч вольт, коснувшись кожи, воткнув два металлических стержня в жирные складки на затылке. Лишившись поддержки мускулов на ногах, как и всех остальных мышц, Кулибали тяжело осел на пыльный земляной пол. Люка сопроводил его в этом падении и позволил электричеству прогуляться по телу — не больше пяти секунд, как советовали в инструкции по применению. Затем немного подождал, предпочитая действовать в безопасности. Снова приложил оба жала к плечу и включил ток, спокойно досчитав до пяти. Теперь в запасе несколько десятков секунд. Он уронил одну из лямок своего рюкзака и, продолжая движение, пропустил ее мимо себя, чтобы открыть боковой карман и вынуть оттуда бутылку из голубого стекла. Держась за затылок, приподнял голову потерявшего сознание, и та вяло качнулась назад. Люка отвинтил пробку и щедро смочил широкий компресс, который, не теряя времени, приложил под нос Бебе.

Тот, как никогда соответствующий своему прозвищу, вытянулся на полу, положив голову на скрещенные ноги Люка, и сладко спал. Для полноты картины не хватало разве что колыбельной, напеваемой кормилицей. Сультье убрал компресс, ставший почти сухим из-за быстрого испарения препарата, похлопал по лицу уснувшего, затем отвесил ему звонкую пощечину, не разбудив его. Поднялся и выкатил из подвала номер 53 инвалидное кресло. Усадить в него спящего оказалось достаточно долгим делом — остальное будет проходить в спокойной обстановке, в просторном помещении уединенной фермы, которая ждала, как людоед, второго приема пищи. К слепящему возбуждению мести теперь добавлялась безумная гордость от того, что он подменяет Правосудие.

Обнаженный, вытянувшийся на животе и прочно привязанный к столу главной комнаты, Бебе проснулся с жестокой головной болью, вцепившейся в верхушку его черепа. Сперва он обнаружил, что находится в комнате, погруженной во тьму, затем почувствовал на лице прикосновение ткани, от которой отражалось, возвращаясь назад, его дыхание, горячее, чем кожа. Когда сняли мешок, сетчатку обжег яркий свет; он много раз зажмурился, прежде чем привыкнуть к нему. Кулибали видел только пол, покрытый коричневыми плитками и, подняв голову так высоко, как только мог, — комнату, отделанную камнем и деревом, огромную, но теплую из-за огромного камина, который он заметил чуть позже. С этим типом у Люка не было никакого желания говорить, и тишина, в которой должна была происходить сцена, была разрушена лишь вопросами без ответа со стороны его новой жертвы. Без собеседника они скоро прекратились и сменились нескончаемым потоком оскорблений. Люка погрузил руки в кожу полуразведенных бедер и крепко схватил член и яички. Обвязал основание крепкой веревкой, потом еще и еще, сжимая все сильнее. Фиолетовый цвет, окрасивший задушенные гениталии, сделался темным и зловещим. Причиной парализующего страха его огромной добычи, распластанной на столе, были скорее предчувствия, чем реальная боль. Закончив свой букет из плоти, Люка сжал яички и потянул назад как можно сильнее, а затем отрезал одним взмахом ножниц. Крови было совсем немного. Бебе заорал, как смертельно раненный.

Благодаря школьным учебникам своего брата Сультье смог составить список того, что содержалось в аптечке матери, и предусмотреть правильные дозировки. Одновременно ему удалось прийти к выводу, что Камилла могла бы и не покидать особняк, чтобы поймать кайф: ей нужно было всего лишь порыться в том, что уже было в ее распоряжении. На вес примерно 95 килограммов он рассчитал нормальную дозировку барбитуратов, затем умножил на четыре из-за плотного сложения объекта.

Люка продемонстрировал гиганту бутылку воды, в которой были растворены барбитураты. Подобно тому, как магнитный полюс отталкивается от полюса с тем же зарядом, Бебе отворачивался всякий раз, как горлышко оказывалось перед ним. Он больше не производил впечатления, не мог напугать. Он был всего лишь тихо плачущим мальчишкой, повторяющим свои бесконечные и бесполезные «почему».

— У тебя остается черешок. Могу и его отрезать.

Довод подействовал — Бебе выпил большими глотками.

Не прошло и пятнадцати минут, как великан закрыл глаза, а Люка приступил ко второй части диптиха. Он натянул на жертву белый свитер с тремя дырками от пуль и с помощью инвалидного кресла загрузил монстра в «Лендровер». Затем направился к заброшенным складам в Пантене. Во время ночной подготовки Люка выяснил, что сторож никогда не отлипает от портативного телевизора, а у сторожевой собаки нет ничего общего с Цербером. Во всяком случае, он предусмотрел, чем занять животное, если оно станет слишком навязчивым. Лакомство, чтобы держать его подальше. Которое он только что отделил от Бебе Кулибали.

Было достаточно двух экстренных выпусков новостей, чтобы в жизни месье Симона произошел радикальный поворот. В первом рассказывалась история, где были смешаны кастрация и пробуждение во время вскрытия. Совершенно невероятная, она сперва вызывала улыбку, но затем Симон был заинтригован, узнав в газете лицо одного из знакомых Камиллы — черного великана, которого отнес к разряду нерегулярных связей.

Три дня спустя, когда месье Симон пытался брить свое морщинистое лицо, стараясь, чтобы было как можно меньше порезов, из маленького радиоприемника, подвешенного на ручке двери ванной комнаты, послышались утренние новости. Он слушал вполуха, пока не услышал, как диктор говорит следующее:

«Наконец исчез покров тайны относительно личности человека, обнаруженного сгоревшим в особняке коммуны Пре-Сен-Жерве. Франк Самой, тридцать один год…»

Имя подействовало на Симона словно электрический разряд. Он размышлял так быстро, насколько это было возможно. Четыре десятилетия, проведенные за одной и той же деятельностью, когда ему платили за то, чтобы вынюхивал, и за то, чтобы молчал, развили у него некоторую способность чувствовать, когда ветер меняет направление. Так как он сам их когда-то устанавливал, Симон хорошо знал о связях между Камиллой, похороненной с позором, Франком Самоем и Бебе Кулибали. Вопрос, который он сейчас задавал сам себе, — не подвергнет ли эта информация опасности его самого в самом ближайшем будущем.

Симон не был верующим, и заповеди Библии не соответствовали его жизненным принципам, менее суровым благодаря профессии; но он все же решил, что пришло время навестить город, где остались его корни. Самое время исчезнуть.

Для большей эффективности надо рассасывать, но Кост ненавидел этот вкус и попытался нейтрализовать его сладостью апельсинового сока. Он выпил половинку, а перед отправлением на боковую — вторую. Ему была нужна ночь настоящего сна, и если самому не удается позаботиться о себе, пусть этим займется бромазепам. Перед тем как провалиться в сон, Кост мысленно выстроил данные дела, заставив продефилировать перед собой данные — уже классифицированные и новые, которые еще требовалось проанализировать. Два широко известных убийства — и все эти забытые смерти. Друг Матиас. Случаи лжи. Исчезнувшая дочь Сультье, лицо которой слишком уж точно соответствовало лицу маленькой наркоманки из сквота. Надо будет подождать результатов эксгумации и анализа ДНК, так как только за эту цену он, возможно, сможет войти в своих грязных ботинках в бархатный мир семьи Сультье.

Вокруг него принялся отплясывать развеселый скелет с черепом, ощетинившимся шприцами. Закрыв глаза, Кост продолжал видеть его во сне.

Первый удар, звуковой, заставил его приподняться на кровати. Он остался неподвижным в темноте, прислушиваясь. Едва слышимое бормотание. Второй удар буквально взорвал дверь. По прихожей разбросало осколки дерева; одна из петель с металлическим звоном ударилась о стену, потом упала на пол, еще мгновение крутясь, как волчок. Квартиру затопила бушующая волна людей в черной форме; его стащили с кровати, заломив руки за спину, и с силой наклонили голову. Целясь в него, один из полицейских орал:

— Пистолет! Где твой пистолет?!

Косту всегда хотелось знать, какое впечатление производит арест в шесть утра с таранным ударом в дверь. Теперь он мог вычеркнуть этот пункт из списка.

Сидя на краю кушетки в гостиной, все еще в наручниках, застегнутых за спиной, в одних трусах и белой футболке, Кост дал своим коллегам время проделать все полагающиеся процедуры. Когда все комнаты получили оценку «все чисто», в гостиную вошел мужчина без формы. Кост с первого взгляда узнал Дариуша Абассиана. Услышав лай в соседней комнате, он повернулся к комиссару отдела внутренних расследований:

— Кинологи? Абассиан, серьезно?

Деятельность бригады кинологов 93-го департамента охватывает три вида задач. Поиск взрывчатых веществ, поддержание порядка и обнаружение наркотиков. Кост часто прибегал к помощи этой службы, так как одна немецкая овчарка могла в одиночку удерживать на месте с десяток грозных типов.

Собака натягивала поводок, едва не задыхаясь, а хозяин смущенно опустил глаза и поприветствовал Коста, который узнал Домине — суку, помесь немецкой и бельгийской овчарки, специализирующуюся на наркотиках. Не в состоянии объяснить причины вторжения, он имел достаточно опыта, чтобы знать: сейчас разумнее ждать, когда с ним заговорят, чем пытаться понять самому, тем более что контуры ловушки начали обрисовываться более четко.

В течение двух часов Кост терпеливо ждал в одной из камер Генеральной инспекции 12-го округа Парижа, улица Энар, 30. Иуда получил 30 сребреников за то, что предал Христа: мощнейшее мнемоническое средство вспомнить точный номер дома полиции для полицейских.

Охранник принес ему воды и несколько бисквитов, которые оставил в стороне. Завязанный узлом желудок все равно не мог ничего принять. Утром его отвели в кабинет с бежевыми стенами безо всяких украшений, за исключением полудохлого растения в углу и электронных часов, которые не рассматривались здесь как часы. Дариуш Абассиан уселся напротив и распорядился, чтобы сняли наручники. Выложил на столе перед Костом серию фотоснимков, представляющих его в обществе лейтенанта Ронана Скалья, горячо спорящего с Жорданом Поленом. Голос Дариуша Абассиана был успокаивающим, глубоким и четко контрастировал с завуалированными угрозами, которые он произносил.

— Из вашего ведомства исчезают триста граммов кокаина…

Между ними двумя начался поединок. Кост, который еще не знал глубины чана с дерьмом, в котором находился, встал в защитную позицию:

— Я не из наркоотдела, Абассиан, вы теряете время впустую.

— Знаю. Триста граммов кокаина исчезают из вашего ведомства, говорю я, и несколько часов спустя тебя обнаруживают разглагольствующим в обществе мелкого дилера Полена, известного также как Брахим, посреди городка Поль-Вайян-Кутюрье. И лишь два сотрудника полиции. Не слишком ли мало для такого места, а?

— Он напрямую связан с одним из моих расследований — протокол у меня в кабинете, об этом можно поговорить. Откуда вы взяли эти фотографии, Абассиан?

— У нас тоже есть свои анонимные информаторы.

— Когда на полицейского кто-то доносит, это, как правило, другой полицейский. Мы лишь беседовали. Послушайте, лейтенант Де Риттер вчера заслушивала показания Полена, ее координаты у вас есть, свяжитесь с ней. Черт, вот что вам следовало бы сделать в первую очередь, перед тем как валять дурака в шесть утра, разве не так?!

— Боюсь, с этим не все так просто, Кост. Ночь не для всех была спокойной.

— То есть?

— К этому я сейчас перейду.

Жилище Жордана Полена. Четыре часа утра. Считается идеальным временем. Чуть раньше рискуешь столкнуться с гуляками-«совами», чуть позже — с полусонными пассажирами городского транспорта. Люка выровнял последний красный флакон в ряду остальных в холодильнике, который предварительно освободил от всей еды и оставил его открытым — так, что комнату освещала лишь его лампочка. С каждым новым сценарием он оттачивал мастерство, искал совершенства не в самом преступлении, а в его подаче. Его личность пожиралась местью: теперь он был не более чем ее орудием; в Сультье жил другой человек — тот, которого он сам вряд ли бы узнал.

Люка снял полиэтиленовые перчатки, в последний раз осмотрел квартиру и направился к стереопроигрывателю. Включил его на полную громкость, не беспокоясь, что может оставить отпечатки пальцев, и поставил лазерный диск, не поинтересовавшись ни названием, ни исполнителем. «Продиджи», «Voodoo People». Это ничего не дало: он не соображал в электронной музыке. На двенадцатой секунде битовый проигрыш буквально разодрал уши, заставив барабанные перепонки вибрировать в ритме последнего крика акустической системы. Люка вышел, оставив дверь в квартиру широко распахнутой. Низкие инфразвуки музыки техно распространились по всему дому, сопровождая его до лифта и еще звуча у него в ушах, когда он выходил из холла, чтобы сесть в машину, взятую в прокате. С некоторых пор Люка привык к запахам виски и пота. Он тихонько тронулся с потушенными фарами: вокруг окна квартиры полуночника начали зажигаться уличные фонари.

Первый сосед, заглянувший в квартиру, вышел оттуда мертвенно-бледным. Он поднялся по ступенькам, перешагивая через одну, и набрал 17 — номер дежурного полицейского. Шесть минут спустя приехал наряд. Офицер, который вошел к Полену, тоже выглядел не лучшим образом. Звонок в отделение уголовной полиции комиссариата Бобиньи, затем дежурному следователю, чтобы ровно в пять часов три минуты начальник уголовки 93-го Дамиани вслепую искала свой мобильник в складках простыни. Она в свою очередь разбудила капитана Лару Жеврик из следственной группы 02, а та объявила тревогу своей команде и ночной группе криминалистов. Быстро организовалась цепочка, но еще быстрее оказались журналисты, встретившие полицию дождем фотовспышек. Репортеров у здания находилось столько же, сколько и полицейских; здесь было столько же машин с мигалками на крыше, сколько с развернутыми параболическими антеннами.

Если Дамиани удалось притвориться, то Лара Жеврик злилась на пробуждение под фанфары. Ее лицо производило впечатление мятого белья с пятнами косметики в духе неудавшейся картины Пикассо.

— Не понимаю, комиссар, почему не Кост с его командой…

— Он будет занят в другом месте.

— Подождите, но мне сказали, это похоже на другие убийства, так?

Дамиани не скрывала своего ожесточения. Она была заранее предупреждена об операции отдела внутренних расследований в отношении Коста и не купилась на попытки скормить ей историю, будто тот оказался запачкан в примитивном деле с наркотиками. Дамиани верила в это так мало, что предпочла все оставить как есть, надеясь, что с первых же часов расследования обвинения окажутся несостоятельными. Перед тем как выйти из квартиры, она поговорила по телефону со своим непосредственным начальником, комиссаром Стевененом. Раздраженный, что 93-й захлестнула эпидемия миграции, превысившей все нормы, тот приказал связаться с набережной Орфевр, чтобы спихнуть дело на них.

— Лара, детка, все будет хорошо. Я скоро сделаю так, что это дело возьмет отдел убийств тридцать шестого округа. Расследование принимает неуправляемый характер, а у Коста кишка тонка. Вы со своей группой делайте осмотр места происшествия и ожидайте, что вас повысят. Справитесь, верно?

Жеврик не выносила Коста. Она ненавидела его спокойствие. Она замечала, с каким уважением относится к нему его команда и с какой безмятежностью он решает любое дело, в то время как ее бросает в пот при малейшем телефонном звонке. Однако больше всего она ненавидела то, что он держит ее за дуру, так как, к сожалению, понимала, что если кто-то и заточен для работы в таком бардаке, — это Кост.

— Здравствуйте, капитан.

Жеврик обернулась и поприветствовала Леа Маркван, проснувшуюся среди ночи по тому же случаю. В своем узком пальто из черной шерсти она отважилась, несмотря на холод, надеть легкую короткую юбку, чтобы быть на высоте на встрече, которую считала своим первым свиданием в городе с Виктором Костом. Жеврик снова спросила себя, что делают женщины, чтобы выглядеть свежими, будто проспали всю ночь, — причем женщины не первой молодости. Даже голос доктора был чистым и нежным.

— Я думала найти Коста, — продолжила патологоанатом.

— Уверяю вас, я тоже. Кстати, я бы предпочла, чтобы здесь был он.

— Одна из ваших машин подбросила меня сюда четверть часа назад, но на место преступления меня не пустили.

— Идите за мной, я вас туда проведу. Держите руки в карманах, это поможет вам ни к чему не притрагиваться.

Женщины пробили себе проход сквозь журналистов, фотоаппараты и видеокамеры, которые повернулись в их сторону под шквалом острых вопросов в самой разной тональности.

— Вы подтверждаете, что это убийство? Связано ли оно с предыдущими? Кто этот вампир? Подтверждаете ли вы существование серийного убийцы?

На вызовах полицейские никогда не пользуются лифтом — подростки могут намеренно вывести их из строя, и можно запросто застрять, не имея возможности выбраться без посторонней помощи. Так или иначе, будет досадно потерять время или провалить операцию из-за того, что оказалось лень подняться ножками на три лестничных пролета. Полицейские никогда не пользуются лифтом, за исключением Жеврик. В тесной шумной кабине, которая поднимала их на четвертый этаж, Леа Маркван захотела удостовериться в том, что она слышала.

— Тот тип внизу, журналист, он действительно произнес слово «вампир», да?

— К несчастью, да.

— То есть?

— Терпение.

Холодильник был оставлен открытым, и патологоанатом получила разрешение заглянуть туда, даже притронуться — благо она была в перчатках и хирургической маске, чтобы не забрызгать место преступления своей ДНК при каждом произнесенном слове. Только все нужно класть на место. Маркван подумала: неужели она единственная считает высокохудожественной эту вереницу банок, наполненных красной жидкостью на холодном белом фоне? Сотрудник бригады криминалистов, не сводивший глаз с Леа поверх густой бороды, утвердительно кивнул, разрешая взять в руки одну из банок.

— Цвет, вязкость… могу ошибиться, но склоняюсь к тому, что это кровь.

Пальцем, как сопровождающие уточняют количество детей на школьной экскурсии, Маркван посчитала банки. Привычная к любым цифрам, она прошептала себе под нос:

— Две банки по семьсот пятьдесят миллилитров, три по пятьсот и четыре по двести пятьдесят. Ровно четыре литра. В теле содержится пять. Даже если учесть то, что еще остается в венах и внутренних органах, не хватает по крайней мере литра. Где находится тело?

Периодически коридор, продолжающий гостиную, освещался ослепительно-белым светом, когда кто-то из сотрудников криминалистической лаборатории фотографировал сцену преступления под всевозможными углами. В сопровождении Жеврик доктор направилась на свет вспышек и оказалась в ванной. Снова ее приятно поразило то же сочетание цветов. Чтобы оставить место эстетике в такого рода ситуации, надо повидать много шокирующего. Белизна плитки на стене и ванна, резко контрастирующая из-за крови, которой нарисованы арабески; их размах и толщина уменьшались по мере того, как они удалялись от верхнего края.

— Вот и недостающий литр крови, — сделала вывод Леа.

Зеркало в ванной было разбито по центру, будто кто-то в ярости хватил по нему кулаком; лицо Леа отражалось в нем раздробленным, искаженным. Мысленно, для себя самой, она заметила, что несколькими часами раньше убийца, должно быть, смотрел на свое отражение в этом же самом зеркале, и почувствовала себя ближе к нему, чем обычно, даже слишком близко.

— Рискну повториться, но где же тело?

Мужчина с фотоаппаратом сделал ей знак следовать за ним в заднюю часть коридора. Леа подумала о «Божественной комедии», о девяти кругах ада и схождении Данте. «Оставь надежду, всяк сюда входящий».

В комнате с окнами, закрытыми тканью, и освещенной единственной голой лампочкой, свисающей с потолка, возлежал Жордан Полен. Раздетый, тело мертвенно-бледное, ноги соединены, руки разведены в стороны, а на уровне сердца глубоко воткнута в грудь треснувшая рукоятка от черной бейсбольной биты. На мгновение Леа была сбита с толку телевизором, который торжественно стоял на хлипком предмете мебели, в тишине извергая психоделические картинки сквозь разбитый внешний рассеивающий экран. Леа Маркван уступила место криминалисту.

— Недостаточно крови вокруг раны, особенно на этом уровне. Судя по всему, «смертельный удар» был нанесен уже после смерти.

На боковой стороне шеи четко просматривались два маленьких прокола размером с зубчики фуршетной вилки или острые клыки.

— Даже если в этом нас, похоже, хотят убедить, кровь вытекла не отсюда.

Ее взгляд привлекла красная полоска на уровне паха. Рукой в перчатке она слегка отодвинула мягкое бедро.

— Широкий разрез бедренной артерии, вот что самое вероятное. Скорее всего, его полностью опустошили за период времени от четырех до семи минут. Полная бледность кожи, отсутствие цианоза[37].

За ней в комнату последовал начальник бригады криминалистов.

— Слово, которое сейчас сорвется с вашего языка, — гиповолемия, или обескровливание.

Заинтригованная, Леа повернулась к нему и бесхитростно улыбнулась:

— Нет, я собиралась сказать «вампиризм», как и все.

Снаружи здания, еще не известная журналистам, Маркван смогла пробиться сквозь них, чтобы отойти подальше и во второй раз отправить послание на автоответчик Коста, находившегося с самого ее прибытия вне зоны доступа.

— Боюсь, с этим не все так просто, Кост. Ночь не для всех была спокойной.

— То есть?

— К этому я сейчас перейду. Этим утром в четыре тридцать сосед Жордана Полена обнаружил его мертвым, полностью лишенным крови, перелитой в банки и убранной в холодильник. У него рана в паху, дыра в сердце и два прокола на уровне горла.

Перед глазами Коста мельтешили три слова. Зомби, самовозгорание и вампир. Прямо-таки «зет-муви»[38] авторства Эда Вуда[39]. Капитан — арестованный и бездействующий — был обречен на бездействие. Однако он знал, что сумасшедшие, которые кричат о своем выздоровлении, как правило, получают двойную дозу оболванивающих таблеток. Произносить слово «ловушка» тоже без толку — нет, его должен произнести сам Абассиан. Он молился, чтобы у полицейского из отдела внутренних расследований мозги оказались включены.

— Что вы думаете о свидетеле, который выкладывает вам имя виновного и его мотивы?

Абассиан был удивлен, что Кост решился вести в танце, и в качестве снисхождения согласился поиграть в его игру.

— Думаю, что заинтересовался бы, как и тем, на кого он доносит.

— Точно. Я тоже не особенно люблю, когда мне подносят выводы на блюдечке.

Дверь кабинета открылась, и полицейский в форме поставил на стол две чашки кофе. Через полуоткрытую дверь Кост заметил группу любопытных коллег, делающих вид, что смотрят в какую-то другую сторону, а не подслушивают под дверями. Может быть, Кост не был полицейским века, но он был достаточно известен, и его задержание не стало для мира полиции незначительным событием.

— Сахар у вас есть?

— Нет, извините.

Кост начал к этому привыкать. Он сделал глоток теплого жиденького кофе и продолжил:

— Во-первых, кража из опечатанного помещения в отделе наркоконтроля. Триста граммов «кокса» — хороший пакет для продажи. Затем, я думаю, анонимный звонок, благодаря которому вы знаете точное время, когда я буду беседовать с Поленом. А фотографии могли доставить, чтобы еще меньше вас утомлять.

Абассиан не реагировал, приглашая его развивать свою мысль.

— Этим утром вы устраиваете небольшую экспедицию, реквизируете служебных собак из кинологической службы, и в то мгновение, когда ломитесь ко мне в дверь, Полену пускают кровь. Быть в наручниках, застегнутых за спиной, на глазах десятка полицейских в своей квартире — неплохое алиби, как, по-вашему?

— Вы могли бы кому-то это поручить.

Кост рассмеялся. Такой аргумент он мог бы и сам выдвинуть, находись капитан сейчас с другой стороны стола.

Хоть и приглушенный стенами, разделяющими два кабинета, голос прозвучал отчетливо и громко:

— Черт, а ну сними эти дерьмовые наручники; я такой же полицейский, как ты!

Узнав знакомый голос, Кост иронично заметил:

— Не знаю уж, что там у вас, но если позволите дать совет, не стоит снимать наручники с лейтенанта Скалья.

Абассиан начинал чувствовать горький вкус интриги. У полицейского, сидящего напротив него, почти безупречное досье, за исключением выговора за неповиновение, и это как раз успокаивало. Кост умел сопротивляться, а девственно-чистые карьеры — у бесхарактерных полицейских. И хотя начальник отделения не имел полного доверия к кинологам, чтобы с их помощью прижать уважаемого капитана, он никак не мог обвинить служебных собак в снисходительности за то, что они не обнаружили в его доме ни миллиграмма кокаина.

Но важнее был тот человечек, с кем он столкнулся накануне в лифте. Люсьен Мальбер. Одно его присутствие делало правдоподобными все воображаемые махинации.

— Ну и что же? Вы были бы пойманы в ловушку?

— Думаете?

— Кем?

— К сожалению, оставаясь пришпиленным к этому стулу, выяснить это я не смогу.

Все же потребовалось куда больше, чтобы Абассиан согласился учесть весомые основания для сомнений во всем этом деле. Допросы участились, без конца повторялись одни и те же вопросы. Когда наступил вечер, задержание Коста было отменено, и его известили о временном отстранении. По мнению отдела внутренних расследований, это время было необходимо, чтобы отделить истинное от ложного, и Косту следует провести его без служебного оружия, без удостоверения полицейского и без права вступать в общение с членами своей группы, а также до нового приказа прибыть в этот кабинет.

Освобожден, но под контролем.

Ронан достал из пачки сигарету, прикурил ее от предыдущей и протянул Косту, выходящему из помещений отдела внутренних расследований на четверть часа с лишним позже его. В камере у Ронана было время поразмышлять.

— Не знаю, кто тебя поимел, Кост, но неприятностей ты огреб предостаточно.

— Мне жаль, Ронан, тебе не стоило быть в этом замешанным.

— Во что замешанным?.. А не пошел бы ты, капитан! Я твой напарник, и даже если это слово, похоже, для тебя имело больше смысла, когда напарником был Матиас, теперь тылы прикрываю я. Знаю, что у тебя есть веские причины держать нас в стороне. Если не ошибаюсь, это делается по большей части для того, чтобы спасти нас от больших неприятностей и спасти задницу Матиаса способом, который я пока еще не могу взять в толк.

— Матиаса?

— Малышка Франка Самоя. Сэм, как и я, узнал ее. Та самая, из сквота мэрии Лила, дело Матиаса. Мне наплевать, что мы движемся вслепую, — я тебе доверяю. Даже в этих чертовых клетках отдела внутренних расследований — и то доверяю. Но вот только сам-то ты знаешь, куда идешь?

Вопрос был задан не без оснований. Кост тогда подумал, что сможет управлять секретами Матиаса, но сорняки стали расти в геометрической прогрессии — и теперь покрывали все пространство вокруг него. Ронан не закончил.

— Знаешь, что я думаю? Думаю, что это дело может залить нас дерьмом в любой момент, и ты хочешь убедиться, что твоя команда окажется забрызгана как можно меньше. Что-то вроде идиотского самопожертвования.

Кост бросил сигарету и схватил пачку, которая торчала из байкерской куртки Ронана, чтобы вынуть новую. Наконец он смягчился.

— Во всяком случае, мы в вынужденном отпуске. Абассиан известил меня, что тридцать шестой забирает все, с первого до последнего убийства.

— Ну, тогда ты ведь можешь мне рассказать?

— Дай еще немного времени.

Времени понять, как связать все друг с другом.

Безупречно черный «Мини Купер» замедлил скорость напротив них, почти невидимый в вечерних сумерках. Леа Маркван коротко и резко посигналила.

— Садитесь в машину.

Небольшой автомобиль припарковался на местах, предназначенных для такси, напротив ступенек Оперы Бастилии. Мгновением позже Кост, Ронан и Леа встретились с Сэмом и Де Риттер в отдельной кабине бара. Собравшись в соответствии с полученными указаниями, они производили впечатление компании грабителей, планирующих операцию.

Хмурый бармен — классический тип пролетария, подрабатывающего в заведении после смены, — поставил на стол пять стаканов и бутылку домашней наливки без указания количества градусов и происхождения. Он спросил у Сэма, назвав того по имени, не может ли сделать для них что-нибудь еще, и ушел, задвинув ширму, которая теперь отделяла их от остального пространства.

Леа Маркван устроилась прямо рядом с Костом и вынула из мешковатой сумки связку помятых и порванных бумаг.

— Копия протокола вскрытия Жордана Полена, — сказала она специально для Коста. — Я подумала, это вас заинтересует.

Виктор принялся наобум перелистывать страницы. Патологоанатом сделала четкий вывод.

— Полное обескровливание. Вся кровь была обнаружена разлитой по большому количеству банок в холодильнике его квартиры. Для любителей литературы — это произведение о вампире в жанре криминалистического отчета. Его опустошили через разрез в бедренной артерии. Предприняты усилия инсценировать все так, чтобы это убийство идеально подходило к двум другим, если позволите мне поиграть в полицейского.

С другой стороны кипела от нетерпения Де Риттер.

— Очевидно, это никого не шокирует. А вот что вы, черт возьми, делали, запертый в отделе внутренних расследований?

Кост не поставил бы на то, что она придет. Они пытались уберечь Йоханну хотя бы на время испытательного срока. Но, как и остальные идя на риск этим вечером, она отстаивала свое место в команде — с минимумом объяснений.

— «Быки»[40] скоропалительно провели параллели между взломом опечатанного помещения в отделе наркоконтроля и нашим визитом к Жордану Полену, вот и всё. Кстати, взгляни, снаружи никого нет?

— Ты принимаешь меня за дуру? Тебе запрещено с нами разговаривать, даже приходить в свой кабинет, и мы вынуждены сидеть в этом скверном баре; тебе это вообще о чем-нибудь говорит?

Кост колебался; он был тронут присутствием каждого, но чувствовал себя виноватым при одной мысли, что тащит их за собой.

— У меня будет несколько дней каникул. Сэм, если можешь оказать последнюю услугу, мне нужен телефон Фареля — журналиста, который дал нам наводку на анонима из телефонной кабины.

Де Риттер измученно выдохнула:

— Хороши каникулы…

Виктор пропустил ее шпильку мимо ушей.

— А до тех пор — никаких контактов, никаких телефонных звонков, не выходим за рамки дозволенного.

Все пятеро одновременно схватили свои стаканы и одним глотком осушили их — каждый со своей фирменной гримасой. Под столом, не пытаясь это скрыть, Леа взяла руку Коста и нежно сжала.

Он согласился, чтобы она его подвезла, и был удивлен, когда Леа взяла правильное направление безо всяких подсказок.

— Вы знаете, где я живу?

— Если заглянете в свой мобильник, увидите, что я вам немного надоедала в течение последних нескольких часов. Я даже позволила себе поискать номер вашего домашнего телефона в «Желтых страницах».

— У меня его больше нет.

— Почему же, есть, — еле слышно возразила она, — на имя месье Коста и мадемуазель Мельвин.

Кост попытался объяснить:

— Это…

— Я знаю, кто такая мадемуазель Мельвин, Виктор. Я знаю, кем она была для вас. Полагаю, вы чувствуете себя ответственным. Этого достаточно, чтобы держать у себя в голове, что вы должны быть здесь ради всех, кого любите: Матиаса, своей команды… Независимо от степени риска, брать все на себя. Достаточно, чтобы больше не отваживаться на отношения. Достаточно, чтобы не смотреть мне в глаза.

Взгляд выдавал его эмоции, и Кост отнюдь не выглядел закрытой книгой для интересующихся; из него можно было вытянуть все за четыре фразы, и потому капитан оставался безмолвным. Он все еще был с той, с другой, и понимал это. Но сказанное Леа могло все изменить.

Она припарковалась у его дома. Несмотря на то, что мотор был заглушен, Кост не пошевелился. Стекла усеивал моросящий дождь, стекающие капли проделали дорожки, и город словно растаял. В тишине, которую можно было назвать неловкой, сердце Леа принялось колотиться о грудную клетку. Она чувствовала, как кровь стучит в висках, а в животе разливается нежное тепло. Если через три секунды он не поцелует ее, она сделает это сама.

Сосредоточенный на совершенно другом, Кост не дал ей даже этот срок. Застав ее врасплох, он поблагодарил, вышел из машины и скрылся за пеленой дождя.

Вот хам. Леа поклялась больше никогда не давать ему трех секунд и всю обратную дорогу была страшно зла.

Уже выйдя из душа и немного восстановив внутреннее равновесие, Кост снова включил мобильник. Последнее сообщение было от Сэма и содержало контактные данные Фареля.

— Через час? — предложил Кост.

Казалось, журналист вовсе не был удивлен.

— В десять, согласен. Музыкальное кафе, девятнадцатый округ, вас устраивает? Пора изгнать нескольких демонов.

Косту было нужно поговорить с кем-нибудь, кто мог бы предложить ему новый угол зрения. Этот журналист вел расследование относительно «кода 93», пообщался с Матиасом, однако ничего не сделал с его информацией. Капитан надеялся, что Фарель сможет развеять туман, расстелившийся в его мозгах.

За пять минут до назначенного срока двое мужчин встретились в условленном месте — за столиком в глубине, скрытые большим пианино.

— У вас привычки полицейского, Фарель.

— Всегда являться заранее. Разведать места и людей. Проверить различные выходы. Выбрать столик в глубине и усесться к входу лицом, а ни в коем случае не спиной.

— Как раз этому нас и учат.

Официант принял заказы и оставил их одних. У Коста не было намерения затягивать встречу.

— Я говорю вам, что у меня есть, а вы пытаетесь дополнить. Устраивает вас такая сделка?

— Фраза, которую мечтает услышать всякий журналист. Большего я и не просил бы.

Кост вдохнул, как если б собирался выдать всю историю на одном дыхании.

— Неделю назад я получил анонимное письмо, которое направило меня по старому следу двухлетней давности. Неопознанная наркоманка, обнаруженная в сквоте мэрии Лила. Утром того дня я получил вызов — в одном из заброшенных складов Пантена был обнаружен труп Бебе Кулибали.

— Если не ошибаюсь, трупом он оставался не так долго…

— Точно. Но это уже не имеет значения. На следующий день мы находим обугленного Франка Самоя в заброшенном особняке Пре-Сен-Жерве — и в то же самое время я получаю второе анонимное послание. На этот раз — убийство румынской проститутки, задушенной в своем трейлере, с тряпкой в горле. Мне было послано два письма о двух делах, в расследовании которых участвовал лейтенант Обен. — Кост сделал паузу. — Знаете его?

— Да, неплохо. Уже встречались.

— Знаю. После этого его перевели. Я же навестил Обена в Анси, и от него услышал в первый раз про «код девяносто три». Онлайн-статистика, из которой убирают убийства, так сказать, социально незначимых лиц, «невидимок», с единственной целью — понизить цифру преступлений, совершаемых в о́круге.

Фарель проверил, нажата ли кнопка записи на его диктофоне во внутреннем кармане куртки.

— Так легко? Я хочу сказать — заставить исчезнуть тела…

— Все решаемо, Фарель. И лейтенант Обен не до такой степени обеспокоен, чтобы изымать трупы ради собственного удовольствия. Это всего лишь отец семейства, которого взяли за горло.

— И это все извиняет?

Слишком верное замечание задело капитана за живое.

— Вы слушаете или судите?

— Одно неотделимо от другого.

Кост вздохнул, но у него не было иного выбора, кроме как продолжать, особенно за неимением другого собеседника.

— В дальнейшем мы вели расследование относительно Франка Самоя и разыскали его привычные места обитания в Поль-Вайян-Кутюрье, Бобиньи. Местный дилер, Жордан Полен, узнал его по фотографии и навел нас на след подружки, которую определил как некую Камиллу Сультье. Ошибочно, если верить родственникам, так как двумя месяцами раньше ни брат, ни приемная мать Марго Сультье не опознали ее в морге. Чтобы закончить серию, вчера около четырех утра Полена обескровили, как Дракула — карпатскую девственницу. Вот моя ситуация… — Кост трижды негромко стукнул по черному деревянному столу. — Хватит меня записывать, выкладывайте свой сраный диктофон на стол!

Немного смущенный, Фарель извинился и продолжил:

— Вы очень неосмотрительны в этом деле, капитан. Производите впечатление одинокого полицейского, не ведающего, как выбраться из неприятностей, в которые он вляпался. И, похоже, даже навлекли на себя опасность, если ко всему сказанному добавить вашу экспресс-посадку в одну из камер службы внутренних расследований.

— Это уже дошло до ваших ушей?

— Жалким бы я был криминальным хроникером, если б прошел мимо такого рода информации. А уши у меня есть в каждой из ваших служб, Кост.

Уровень жидкости в их стаканах не опустился ни на сантиметр, и разочарованный гарсон развернулся, даже не подойдя к столику. Фарель положил обе руки на стол, соединил пальцы — и начал выполнять свою часть сделки:

— Я приношу извинения за банальные анонимные письма…

— Я рад, что теперь вижу лицо анонима.

Фарель думал удивить полицейского, но после такой недельки потребовалось бы нечто большее, чтобы потрясти его.

— Я мог бы воспользоваться имейлом, но анонимных ящиков не существует: они слишком легко отслеживаются. Вы должны были сами обнаружить причастность лейтенанта Обена. Согласно моим сведениям, вы с ним меряли шагами асфальт девяносто третьего в течение десяти долгих лет, и если б я объявился со своими подозрениями и вопросами, вы без церемоний послали бы меня куда подальше.

— Возможно, но вы начали с конца.

— Знаю. Будет лучше, если вы согласитесь продолжить эту беседу у меня — я хочу вам кое-что показать.

Незадолго до полуночи Фарель открыл третий замок новехонькой бронированной двери. Будто оправдывая слишком большие предосторожности, он уточнил:

— Кража. Несколько дней назад. — Затем зажег свет, свернул пальто и кинул его на кушетку в гостиной. — Хотите что-нибудь выпить?

Предложение не взволновало Коста, который остался неподвижным в расстегнутом пальто, лицом к северной стене квартиры, полностью покрытой газетными вырезками, — приколотые кнопками, зачеркнутые, обведенные в рамку, потертые, они были дополнены фотографиями, страницами, вырванными из разных журналов, клейкими листочками, исписанными именами и названиями мест. Поток информации, связывающий одно с другим в сложной паутине.

— Вы меня беспокоите, Фарель. Смахивает на одержимость.

— Цена, которую приходится заплатить, чтобы приблизиться к правде.

Журналист закупорил бутылку и протянул гостью стакан. Кост отпил глоток, показавшийся ему неприятным, — он не любил виски. Повернулся к Фарелю: теперь была очередь журналюги перейти к вопросам.

— Лейтенант Обен объяснил вам причины существования кода «девяносто три»?

— Смутно, — ответил полицейский. — Согласно тому, что он сказал, целью было искусственно занизить показатель преступности, но для простой истории с манипулированием результатами это мне кажется слишком притянутым за уши.

— Хорошо. Вы настоящий полицейский, Кост. Приученный слушать начальство, не слишком стремясь его понять, — в отличие от журналиста, который в каждом слове подозревает ложь. Хороший солдат, доверяющий законам, полиции, судебной системе, правительству, — несмотря на то что они первые, кто запудривает вам мозги, играет с вами, подтасовывает ваши цифры.

— Цифры — всего лишь указатель. Сами по себе они абсолютно ничего не говорят. Цифры — это оценка. Оценка обязательно будет меняться в зависимости от того, кому вы задаете вопрос о проделанной работе. Если вы спросите у того, кто выполнил работу, цифра будет преувеличена. Если спросите у его критиков, — заниженной. Запросить результаты деятельности — значит быть уверенным, что информация уже искажена. Цифры — это всего лишь гламурные блестки в конце пустых отчетов.

— Вы обманываетесь, Кост: именно по этой причине цифры — всё. Можно заставить их говорить все, что тебе нужно, поэтому мы и заставляем цифры говорить. В особенности когда речь идет о количестве правонарушений и преступлений, последствия которых отзываются на многих уровнях. Именно здесь необходим кусок пазла, которого не хватало вам и лейтенанту Обену. Проект Большого Парижа.

— Так кто поимел меня?

— Уже в течение двадцати лет Париж задыхается. Есть проект расширить столицу, добавив к ней департаменты «Малой короны» — девяносто второй О-де-Сен, девяносто третий Сен-Сен-Дени и девяносто четвертый Валь-де-Марн, — чтобы создать Большой Париж. Самая крупная операция с недвижимостью за несколько веков, а может, и за всю историю Франции. Обещание совершенно головокружительных вложений. Мегаполис, которому нет равных, житница страны, непаханое поле для самых дерзких проектов. Не говоря уже об обязательном создании сети общественного транспорта, сети поистине гигантских размеров, новой, столь необходимой дорожной инфраструктуры, десятков тысяч рабочих мест… И обо всех последствиях на финансовых рынках и биржах. Я оставил надежду, что смогу точно оценить такой проект, так как сумма будет почти немыслимых размеров. Если рассматривать только лишь строительство новых линий метро и трамвая — это уже почти тридцать пять миллиардов евро. Остальное — сотни миллиардов. В этой картине благоденствия единственное, что портит вид, — девяносто третий. Процент убийств в три раза выше среднего по стране. Теперь вопрос: если у вас есть предприятие, где вы предпочтете его разместить?

— Только не в Сен-Сен-Дени.

— В этом-то и проблема. Географическое положение обязывает: ваш великолепный департамент составляет часть программы Большого Парижа, и если не устранить преступность, никто не осмелится с ней связываться. Результат — река денег будет проведена мимо департамента, и он не увидит и сантима. Обособленная территория, которая уже купается в насилии и скоро превратится в помойную яму нищеты и неравенства с удобствами в пороховом погребе.

Косту не составляло труда представить себе все это.

— Долго ждать первых беспорядков не придется.

— И усиления подпольной экономики. Создания гигантской теневой зоны размером с департамент. Прогноз, немыслимый для правительства, а еще меньше — для мэров, префектов, вашего директора уголовной полиции и вашего комиссариата; для всех, чья карьера будет из-за этого поставлена под удар. Чтобы инвесторы выбрали Сен-Сен-Дени новым Эльдорадо вместо соблазнительных девяносто второго и девяносто четвертого, понадобится спрятать трупы под сукно.

— И политическая цель — выдать девяносто третий за идеального зятя?

— Всегда можно попытаться продать разрушенный дом, лишь бы фасад смотрелся как следует. Не говорите мне, что удивлены. Если только вы не слишком большой формалист…

Кост следовал за аргументацией, немного чрезмерной, с раздражением ощущая себя в роли Кандида[41]. Журналист, судя по всему, не мог остановиться.

— Что делают некоторые мэры девяносто третьего, когда хотят обеспечить себе победу на выборах? Они платят. И много. Они щедро орошают городских «авторитетов», чтобы те вели себя спокойно в течение нескольких месяцев, предшествующих избирательным урнам, — фиктивно понижают число правонарушений и заставляют всех поверить, что железной рукой держат свои коммуны.

— Это слухи.

— Которые слышали вы, слышал я и множество других людей. Думаю, дыма без огня не бывает.

Кост послушно, одним глотком опустошил свой стакан, а Фарель невозмутимо продолжал говорить:

— Идем дальше. Представим себе открытие торгового центра. Выгодного для коммуны, интересного для тех, кто добился стройки и сотен вакансий, не говоря уже о взятках для тех, кто способствует осуществлению этого проекта. Основной недостаток: торговый центр в девяносто третьем департаменте — это горшочек меда, поставленный в нескольких метрах от осиного роя. Парни и их старшие братья, собравшись в группы по тридцать человек, нападают на маленьких старушек, делающих покупки, грабят магазины. Никакая фирма не согласится открыть там хоть крохотную лавочку, если тишиной и общественным спокойствием она будет обеспечена по минимуму. В этом случае нет ничего проще, чем подтасовать реальность. Предприниматели работают по бюджетной статье «Помощь продвижению культуры» или «Объединение за развитие пригородов», кто угодно может создать впечатление всеобщего участия в жизни районов, а управление этими фондами оставляется на попечение мэров. И снова те подмазывают — даже тех, кто порождает преступность и опасную обстановку, — с условием сохранения относительного спокойствия на время осуществления проекта.

— Какова же связь?

— Мы говорим о фиктивных бюджетных статьях, о коррупции ради простого открытия торгового центра или переизбрания — а представьте себе, что будет твориться, когда речь зайдет о том, чтобы связать Париж с тремя самыми густонаселенными департаментами Франции. Эта стройка породит океаны выгоды, а ваш уровень преступности — это песчинка, из-за которой все может застопориться. Если «авторитетов» с их бандами, как мы уже видели, можно купить, с убийствами все сложнее. Как я вам уже объяснил, невозможно оздоровить департамент за сроки, предоставленные планами Большого Парижа. Из этого неизбежно вытекает следующее: вас так или иначе скоро поставят перед необходимостью скрыть столько убийств, сколько будет возможно. Выбор падает на «невидимок». К несчастью, в их числе вы похоронили Камиллу Сультье. На Камиллу-то всем наплевать, а вот фамилия Сультье уже порождает проблему.

— Однако результат опознания тела был отрицательным — во всяком случае, старая Марго цепляется за эту версию.

— Я знаю, что вы сами в это не верите, Кост.

— Важнее всего не то, во что я верю, а то, что могу объяснить. Люка очень серьезно отнесся к роли старшего брата — достаточно, чтобы лишить Камиллу воздуха. Согласно откровениям его матери, он хотел от Камиллы любви на грани инцеста. Я не видел его в морге — как он разворачивается, отказывается от той, кого считал своей сестренкой, оставляет ее гнить в дешевом гробу… Просто ради чести семьи?

— Тем не менее Люка обратился к Симону, чтобы тот продолжил свое расследование, интересуясь исключительно этой молодой незнакомкой. Из ваших картотек исчезло как раз ее дело. Я же со своей стороны счел, что у этой истории слишком горький вкус, чтобы можно было проглотить ее, не задавая вопросов. Следуя подозрениям старого детектива, я принялся шерстить газеты и проверять известия о смертях не самых престижных людей. Ваших «невидимок».

— Ваша прелестная стена.

— Спасибо. Смерть в Сен-Сен-Дени — неудача одной из групп уголовной полиции девяносто третьего, вашей или капитана Жеврик, это обычная история. Мне достаточно следить за каждой, приведя свои контакты в боевую готовность, чтобы обнаружить пропажу из числа ваших дел целых семнадцати. Как если б покойников никогда не существовало. На моей стене — некрологи, которые я щедрее всего украсил. Вооружившись своими предположениями, я связался с лейтенантом Обеном. Мне не понадобилось особенно сильно давить на него — я узнаю́ души, мучимые угрызениями совести. Несколько часов спустя, превзойдя все мои надежды, он принес мне коробку с двадцатью тремя досье — теми, которые тщательно стер — в обмен на мое обещание, что он окажется замешан как можно меньше. Обен уточнил: и его команда.

Кост попытался представить себе двойную жизнь своего друга, его ежедневную ложь и секреты.

— И вот тогда, — продолжил Фарель, — я совершил ошибку, достойную начинающего. Я позвонил Сультье. С досье в руках и мыслью, что получу его свидетельство, я понесся сломя голову. Не особенно горжусь тем, что заманил его этой историей со стертыми жертвами и своим глубоким убеждением, что Камилла могла быть одной из них. Мы договорились о встрече, и…

— И пока вы ждали того, кто так и не подошел, вас ограбили.

— В общих чертах так оно и было. Еще мне сломали нос, но это не так важно. Как я и сказал, ошибка, достойная начинающего.

— Подождите, получается, если ваше рассуждение верно, именно от Люка Сультье исходит распоряжение об эксгумации Камиллы? Черт, вы сами его читали?

— Да. Не знаю, смягчают ли медицинские термины реальные факты, но, во всяком случае, они описывают их с тяжело переносимой точностью. А сразу после этого произошли все ваши фантастические убийства. Кулибали, Самой и Полен.

— Трое тех, кто так или иначе разрушил жизнь Камиллы…

Кост был ошеломлен. Он протянул руку и не останавливаясь осушил стакан Фареля.

— Уничтожив данные об убийствах, вы разбудили монстра, — сделал вывод журналист.

— По крайней мере, у вас есть зацепка, даже если она взята из документа, который вы никогда не сможете вынуть. У вас нет никакого реального доказательства, никакой компрометирующей фотографии, никакой нежелательной записи. Досье украли, и вся конкретика, что осталась, развешана на стене. Вы убеждаете меня, что легко устранить кого угодно, но люди, которых мы обсуждали, далеко не «кто угодно». Одним словом, у вас пустые карманы.

— А у вас забрали дело в пользу тридцать шестого отдела. Хороши же мы оба — руки связаны, пасть заткнута… Что вы рассчитываете делать? Заявиться на набережную Орфевр и требовать аудиенции? Рассказать, что лейтенант Обен — паршивая овца и что вы знаете это со времени первого убийства? И что, по сути дела, вы можете быть замешаны в том же самом, утянув с собой свою маленькую команду?

— Думаю, что мы давно переросли этап личных интересов, но меня беспокоит не это. Учитывая последствия этого бардака, я сомневаюсь, доживет ли Сультье до суда.

— Вы хотите сказать, вживую?

— Не знаю, может быть, я захожу слишком далеко…

Фарель расхохотался, отчего Кост подскочил, бросив на него непонимающий взгляд.

— Еще раз скажу: вы — настоящий полицейский, доверяющий вышестоящим и заточенный под то, чтобы верить, что подобная мерзость встречается только в киносценариях. В политике предполагается, что не существует ни одной мерзости, о которой можно было бы сказать, что она еще не совершалась. Ни одной. Прятать трупы, чтобы стало возможным создание Большого Парижа, — в вашем «коде девяносто три» не больше амбиций, чем в обычной операции с недвижимостью. Даже если он не имеет прецедента. Но государство не санкционирует эти обвинения. Будь у нас больше времени, я рассказал бы вам обо всех людях, у которых возникала дельная мысль умереть раньше, чем быть пойманным. Думать, что у Люка есть возможность не дожить до суда, — совсем не значит фантазировать.

Журналист встал и повернулся к стене, где на бумаге было изложено то, что занимало его мысли.

— Вы отстранены от должности, Кост, без команды и без оружия, — однако вы единственный, кто может пойти до конца. Приведите мне Люка Сультье, дайте ему рассказать мне свою историю, пока он не рассказал ее в другом месте. Это, несомненно, единственный шанс сделать так, чтобы вас услышали. Если он, конечно, захочет с нами разговаривать.

— Так он с самого начала только этим и занимается — говорит с нами. Все эти его постановки специально для нас. Мы пытаемся утаить мертвых, а он подкидывает нам новых, сенсационных, которые выставляют нас неумехами. Все, что он хочет, — как раз говорить.

Прибывшее на мобильник Фареля послание заставило вибрировать стаканы на столе. Марк внимательно прочел его, оставив Коста сидеть в глубине дивана, немного потерявшегося в своих мыслях.

— Не знаю, имеет ли это какое-то отношение к нашему разговору, но вы недавно упоминали городок Поль-Вайан-Кутюрье в Бобиньи, так?

— Да, это эпицентр моего расследования — точка соприкосновения Камиллы, Франка, Бебе и Жордана Полена.

Журналист не сводил глаз с экрана. Кост забеспокоился.

— Еще одно убийство?

Журналист махнул телефоном в его сторону:

— Нет. Бойня.

В то время как рассуждения Коста и Фареля все больше и больше приближали их к Люка, тот взял инициативу на себя и закончил миссию, в которую ввязался. Изнуренный и бодрствующий — одновременно и в той же мере. Неотступно стремящийся лишь к цели, которой хотел достичь. Еще немного. Ему нужно продержаться еще немного…

Черный седан проурчал через весь Париж, а затем направился по бульвару на окраине. Пригласительный билет из бристольского картона[42] заставлял пальцы Сультье нервно сгибать прямоугольник, теперь принявший вид приплюснутого оригами, десять раз сложенный в одном направлении и десять — в другом. Рядом он увидел два знакомых холщовых мешка. Шофер начал свой монолог:

— Опустошите свои карманы. Мобильник, кейс, личные документы, платежные средства…

Люка ответил ему нейтральным, почти механическим голосом:

— У меня при себе лишь приглашение.

Успокоившись, что имеет дело с завсегдатаем, человек за рулем подумал, что разговаривать не нужно, и остаток пути проделал в молчании. Машина затормозила на неосвещенной парковке, у подножия башни, верхушка которой терялась в густом тумане. Недавно клуб пришел к выводу, что гостиницы, какими бы престижными они ни были, являются местами слишком посещаемыми и охваченными видеонаблюдением, и вот уже больше года как отдавал предпочтение уединенным частным домам или укромным квартирам.

— Если у месье есть свои привычки в Доме, извещаю, что правила были адаптированы к новому адресу.

— Что это означает?

— Здание F, входная дверь в холл открыта, десятый этаж. Учитывая время суток, вы не должны ни с кем столкнуться, но из соображений безопасности наденьте маску только перед тем, как постучаться в дверь квартиры 106. Остальная часть правил остается неизменной.

В лифте, полностью исписанном оскорблениями и угрозами, Сультье проверил обойму своего оружия. Между восьмым и девятым этажом лифт явственно замедлил движение, затем свет сделался тусклым, а затем и вовсе погас. На десятом этаже обе двери автоматически открылись в полнейшую темноту, куда Люка вышел в черной маске на лице и с оружием в руке. За минуту и тридцать семь секунд он убил шесть человек.

В нескольких метрах мужчина в белой маске в качестве добросовестного хозяина церемонии беспокоился о судьбе той, что уже добрых четверть часа орала в задней комнате. Дурное обращение допускалось, даже могло являться частью запросов некоторых гостей. Материал мог быть испорчен до определенного предела, но уничтожать его было категорически запрещено. Один раз такое случилось, и последствия едва не подорвали основы организации. Несмотря на величину квартиры, жалобам этой дуры удалось охладить атмосферу, и ее товарки бо́льшую часть времени обменивались вопросительными взглядами, а не уделяли внимание остальным трем членам клуба. Месье Лояль сделал погромче музыку и, чтобы оживить вечеринку, выложил на низкий столик в гостиной металлическую коробку, в которой был десяток граммов кокаина. За своими заботами он не слышал, как прозвучали три сухих удара, и был немного удивлен, увидев, как цербер, охраняющий вход, пятится назад, заслоняя своей мощной фигурой мужчину, глубоко вставившего ствол своего пистолета ему в глотку.

Оглушительный звук выстрела — и задняя часть черепа со скоростью мысли поднялась подобно крышке люка, позволяя увидеть часть мозга и белую маску, которую перечеркнула красная полоса. Только встав во весь рост, месье Лояль смог увидеть тонкий силуэт Люка. Зажав пистолет в пальцах сильнее некуда, так что побелели фаланги, тот снова выстрелил; пуля застряла в горле администратора. Он упал на колени, пытаясь произнести что-то жалобное сквозь бульканье крови, которая начала душить его, и, выхаркнув алый сноп, упал на спину в причудливой позе танцора лимбо[43].

В то же самое время раздались вопли трех перепуганных молодых девушек. Двоим мужчинам в масках, ссутулившимся на роскошной кушетке, так что брюхо у каждого вываливалось из кальсон, автоматически удалось принять одинаковую тактику, воспользовавшись своими спутницами как щитом. Третий, еще на ногах и не совсем понявший, что происходило в течение последних восьми секунд, еще держал в руке бокал шампанского. Пуля из «Люгера P08» вылетела со скоростью 1260 километров в час из нарезного ствола, который сообщил ей вращение в 3333 оборота в секунду. Сперва она разбила стекло, как минимум один раз повернувшись вокруг своей оси в шампанском, затем разбила вторую стенку бокала и закончила свой полет в сердце, которое запульсировало декрещендо[44], делая последние толчки.

В дальней спальне мужчина, самым смешным образом пытавшийся спрятаться под одеялом, обнаружив, что из комнаты на десятом этаже нет аварийного выхода, совершенно ясно различил три пистолетных выстрела. Потом послышались два других резких звука, поставивших последнюю точку в судьбе последних гостей салона. Сильным ударом ноги Люка открыл дверь. В глубине спальни съежилась еще одна Камилла — перепуганная, с голубыми глазами и опухшей губой, она пыталась натянуть испачканные кровью трусы. Вдоль ее бедер текла струйка мочи. Поняв, что мужчина не будет в нее стрелять, она уставилась разоблачающим взглядом на скомканное покрывало, дрожавшее как живое. Люка наставил пистолет в указанном направлении, решившись сделать последний выстрел. Молодая девушка что-то жалобно пробормотала, но из-за поврежденного рта у нее получилось совсем неразборчиво. Будто раненое животное, она на четвереньках приблизилась к Люка — с губ ее стекала кровь — и, схватившись за его штанину, с трудом поднялась на шатающиеся ноги. Рука ласковым движением потянулась к его вытянутой руке. Девушка схватила пистолет. Люка позволил ей это сделать. «С таким же успехом она может убить и меня», — подумал он. Ему этого даже хотелось бы. Она наугад выстрелила в того, кто был под одеялом, — столько раз, сколько позволила обойма, и даже сверх того, под конец нажимая на ставший безобидным спуск, отзывающийся металлическим щелчком. Одеяло сотряслось, украсилось мелкими хлопковыми облачками, а затем неподвижно замерло. Девушка отдала пистолет. Люка извлек обойму, которая упала на пол, и вставил другую, заполненную по максимуму. Затем подошел и широким движением поднял одеяло. Под ним оказался голый мужчина, прижимающий окровавленную руку ко рту, сдерживая стоны; он уставился на Люка стеклянным ошеломленным взглядом быка на бойне. Сультье в упор выстрелил в каждый глаз и снова закрыл убитого одеялом. Затем взял девушку под руку, и вместе они шаг за шагом пересекли коридор, ведущий в гостиную. Люка положил ее на широкую софу в теперь уже пустой комнате — если, конечно, не считать пяти тел, усеявших пол. Обыскал тело мужчины в белой маске и нашел в заднем кармане единственный мобильник, который был разрешен при его жизни. Поднялся, а затем присел на корточки перед девушкой и взял ее руки в свои.

— Через минуту вызовешь полицейских. Ты ведь хочешь это сделать для меня?

Она не ответила. Просто, посмотрев на него, положила голову ему на плечо. За минуту и тридцать семь секунд, что длился штурм, это заняло у Люка больше всего времени. На несколько мгновений, закрыв глаза и чувствуя тепло ее обезображенного лица у своей шеи, брат представил себе, что с ним сестра. Он расплакался, а она нежно погладила его по затылку, шепча «тихо-тихо», а он чувствовал ее дыхание, летящее прямо в его потерянную душу.

Люка открыл переднюю дверь черного седана и просунул в салон верхнюю часть туловища. Затем освободил ремень безопасности, схватил за волосы шофера, мягко вывалившегося из машины на холодный асфальт, занял его место и тронулся прочь на первой скорости. Через несколько метров Сультье поймал себя на нелепой мысли, что предпочел бы нервность машины из проката. Еще через полчаса он уже возвращался в особняк.

В такси Кост вспоминал самые последние слова, которыми обменялся с Фарелем. У журналиста не имелось машины — он считал, что при своей профессии не может пропустить сенсационную новость, торча в пробках. Естественно, Марк предложил полицейскому подвезти его на скутере. Может быть, Кост и вошел во вкус по части постановочных эффектов, но он отклонил предложение, не в силах представить себе, как подъедет к особняку семьи Сультье на тарахтящем мопеде. В каске на голове и беззащитный, будто кролик, пересекающий дорогу, капитан не смог бы заставить свой разум свободно оперировать фактами, перемещать сведения, пытаясь правильно сложить их вместе. Он, конечно, не заметил бы машину, следующую за ними, — нечто вроде безобразного пикапа, который больше походил на баржу, чем на автомобиль.

Кост тоже несколько раз прочел сообщение, полученное на мобильник Фареля. Было чем разжечь страсти в редакции и поставить на ноги маленькую сплоченную армию журналистов. Упоминающийся там адрес вернул его на несколько дней назад. Они с Матиасом тогда находились в городке Поль-Вайан-Кутюрье, в квартире на десятом этаже — безупречном свидетельстве, напророчившем то, что сегодня понравилось бы ему еще меньше случившегося в действительности. «Ты же видишь: как ни крути, вырисовывается одно из самых паршивых дел в моей карьере», — с упреком заметил тогда Кост, который и вообразить не мог, насколько это верно. Если б его друг знал о последствиях, сказал бы он ему тогда? Доверил бы ему секрет, который гнил у него внутри, а иногда мешал выдерживать посторонние взгляды?

До ухода полицейского Фарель нашел кое-какую информацию и сделал из нее вывод, что, несмотря на ту же географическую зону, у них с Люка Сультье совершенно противоположные способы действий.

— На месте уже немало народа. Наверняка пришли еще до полицейских и журналистов. Шесть уже имеющихся трупов плюс тип, найденный мертвым на парковке у дома F в Поль-Вайян-Кутюрье, но это еще следует увязать с нынешним делом. Все убиты из огнестрельного оружия, модель которого остается уточнить. Мужчины лет около пятидесяти — и, любопытная деталь, на всех них карнавальные маски. Четверо найдены в нижнем белье.

Журналист выдвинул первую версию о гей-вечеринке и убийстве на почве ненависти, но Коста она не устроила.

— Нет, я уверен, что там были девушки, спутницы… просто их пощадили. Личности жертв установлены?

— При телах не было обнаружено никаких документов, за исключением четырех пригласительных билетов с сегодняшней датой, найденных в четырех разных пиджаках. Без сомнения, приглашения на эту скромную вечеринку. Ничего постановочного, просто исполнение правил без прикрас и сюрпризов. Вы понимаете, что те, кто участвует в такого рода вечеринках, редко являются простыми служащими. Если — как вы, возможно, подумали — это дело Люка, то уверяю, что отправить его под суд безо всяких заминок будет крайне трудно.

— Возможно, мы и облажались с предположением, что у него не было никакого желания доходить до такого. Может быть, мы только что присутствовали при финале…

Осталось еще темное место, которое Фарелю по-прежнему было непонятно.

— С другой стороны, судя по тому, что известно о Люка, три убийства были совершены из мести. Какова их связь с этой развратной вечеринкой?

Связь между оргией и молодой девушкой, которая продается за наркотики? Это для Коста было более или менее ясно.

За несколько сотен метров до того, как заехать на территорию, он обратился к таксисту:

— Мне нужно, чтобы вы оказали мне услугу.

Привыкший, само собой, к странным запросам ночных клиентов, тот повел себя категорично:

— Я веду машину — и это все, что я делаю.

Кост же был предельно вежлив и любезен.

— Начну сначала. Капитан Кост, уголовная полиция, и мне действительно нужно, чтобы вы оказали мне услугу.

— Могу я увидеть ваше удостоверение?

«Которое вместе с моим служебным оружием все еще находится в офисе отдела внутренних расследований», — подумал Кост и положил на переднее пассажирское место купюру в пятьдесят евро.

— Ладно, я не полицейский, мне просто нужно знать, следует ли кто-то за нами.

— «Рено Твинго»?

— Нет, две машины еще дальше.

— Тогда «Вольво»?

— Возможно… я не разбираюсь в машинах… Хорошо, слушайте: вы сейчас проедете на красный свет, ладно? Посмотрим на его реакцию.

— За пятьдесят евро? Вы бредите — я не хочу потерять лицензию из-за ваших грязных историй!

Таково уж его везение: попасть в машину к единственному честному таксисту столицы… Капитан порылся в портфеле, но без особого результата.

— Согласен, согласен; тогда на кольцевой на съезде на боковую вы сделаете вид, будто направляетесь к последнему выезду, и сделаете еще один круг. Если она последует за нами, то либо заблудилась, либо преследует.

Шофер обернулся к нему, перестав смотреть на дорогу:

— Вы что, действительно полицейский?

— Я и расшибаюсь тут в лепешку, чтобы вам это объяснить.

Выехав на кольцевую с дороги из Ле-Лила, такси начало первый круг, включив правый поворотник. На последнем съезде шофер немного замедлился и, пока микроавтобус приближался, разогнался и пошел на второй круг. В зеркале заднего вида «Вольво» немного неожиданно съехал с кольцевой, направляясь по стрелке к выходу.

— Вы что, параноик? — чуть заметно усмехнулся таксист.

— Возможно. Теперь на боковую дорогу до Сен-Клу, спасибо.

Чуть успокоившись, Кост позволил загипнотизировать себя уличным фонарям, проносящимся мимо через равные промежутки времени, будто доброжелательные циклопы, внимательно наблюдающие за его ночной гонкой. Он представил себе Франка Самоя, официального бойфренда Камиллы, не слишком ревнивого, когда речь шла о том, чтобы одолжить подружку за наркотики. Жордана Полена, одного из первых, кто воспользовался этим, затем Бебе Кулибали, нанявшего ее на работу и взявшего дело в свои руки, без сомнений, спустив ее в подвал номер 55, чтобы затем поднять на несколько этажей, на более организованные вечеринки.

После этого — учитывая содержимое рапорта о вскрытии — Камилла, должно быть, попала на плохого клиента. Может быть, их было даже несколько. Однако Коста смущало другое. Лишь десять этажей отделяли подвал номер 55 от квартиры — места преступления. Десять этажей от подвала мелкого жулика до квартиры с оргией. Чтобы устроить такие свидания, необходима скрытность. Но тогда возникали два вопроса: как сын Сультье узнал дату вечеринки и каким образом он раздобыл адрес?

Подъехав к решетке особняка, Кост подумал, представлял ли себе Люка на заре своего проекта количество работы, которую нужно выполнить. Были те, кто увлек Камиллу в пропасть. Те, кто, когда она уже была на дне, злоупотребили ею, и те, кто тайком ее похоронил. Словно однажды утром мерзавцы всего мира сговорились, чтобы уничтожить ее.

— Притормозите здесь, дальше я пройду пешком.

Преодолев сотню метров, отделяющих содержащуюся в образцовом порядке дорогу от особняка, Кост успел выкурить сигарету. Ночь окутывала все непроглядным мраком, и он шел вслепую, ориентируясь в основном по огням здания, освещенного, несмотря на поздний час. Войдя в главный двор, прошел мимо изысканного черного седана, одна из дверец которого была открыта. Поднявшись по четырем ступенькам крыльца, поднес руку к правому бедру. Косту, без сомнения, понадобилось бы гораздо больше времени, чем несколько часов, чтобы забыть, что на поясе у него нет оружия.

Входная дверь была приоткрыта, вестибюль и коридор за ним освещены. Капитан попробовал вспомнить расположение комнат, но напрасно.

— Здравствуйте, месье Кост.

Удивленный, он снова разозлился своему рефлексу, начав совершать бесполезное движение по направлению к по-прежнему отсутствующему пистолету. И вид знакомого лица не успокоил его.

— Здравствуйте, Брис.

Он принялся разглядывать его, спрашивая себя, какой уровень доверия подойдет единственному слуге этого дома. Стоя в нескольких метрах от него, Виктор успокаивающим жестом поднял в его направлении руку с растопыренными пальцами; должно быть, он сделал это с чрезмерной яростью.

— Не убегайте, не кричите, только отвечайте на мои вопросы, спокойно. Где Люка?

— Соблаговолите следовать за мной, месье.

Задержание преступника в логове крупной буржуазии не имело ничего общего с тем, к чему он привык.

После нескольких поворотов по густому ковру капитан был приглашен в маленькую гостиную — последнюю комнату, еще заставленную кричащими украшениями и завешенную старыми полотнами. Если б он руководствовался одним своим чувством направления, то двинулся бы в противоположную сторону и оказался бы недалеко от французского сада.

— Добрый вечер, капитан.

Со спины Кост узнал серебристые волосы Марго Сультье. Быстрым движением руки женщина повернула свое кресло к нему и явила его взору улыбающееся лицо.

— Не кажется ли вам, что для визита вежливости немного поздновато? — спросила она.

— Тогда, готов спорить, в нем нет ничего от вежливости.

Капитан сделал паузу, не зная, как объяснить причину своего появления. Особенно не зная реакцию пожилой дамы.

— Я хотел бы поговорить с Люка.

— Прошу вас, присаживайтесь рядом.

— Мадам, боюсь, что ситуация не позволяет мне…

Пистолет «Люгер P08» запечатлел ледяной поцелуй на его затылке. Брис повторил приглашение, и Кост больше не нашел никаких причин отказываться от него. Его спину покрыла тонкая горячая пленка пота. Он постарался, чтобы взгляд, брошенный на хозяйку дома, был как можно более спокойным.

— Я удивлена, капитан. Вашей уверенности и вашему хладнокровию. Другие на вашем месте уже умоляли бы…

— Что я вам могу сказать такого, чего вы еще не знаете? Что я не один, что я предупредил свою команду, — или напомнить, что убийство полицейского никогда не было конструктивным решением?

— Вы ничем не рискуете, мой дорогой. В первую очередь потому, что я вас ценю. Да и потому, что я в самом деле прошу вас всего лишь несколько минут посидеть со мной…

Она подняла глаза на Бриса, который за спиной Коста ответил ей отрицательным движением головы.

— И, наконец, потому, что вы не вооружены. Прийти арестовывать преступника с руками в карманах — это что, метод работы в девяносто третьем?

— Преступника? Вы знаете что-то такое, что неизвестно мне?

— Вы ничего не знаете, дитя мое. Вы — полицейский, и у вас, как говорят, есть чутье. Я же мать, что бы об этом ни говорили мои дети, и мое чутье стоит вашего.

— А поточнее?

— Люка я потеряла уже давно. В первый раз с отъездом его брата и снова с исчезновением Камиллы. А еще раньше я потеряла столько, что у моего сердца больше нет сил страдать.

Ею завладели воспоминания, и она продолжила тоном рассказчика:

— Сердце, однако, у меня было, это бесспорно. Я любила своего мужа так глубоко, что мне было невыносимо смотреть, как его гложет рак. Слышать, как он стонет от боли ночи напролет, как если б еще при жизни стал призраком этого особняка. И вот я решилась помочь ему. Из любви, Кост, я помогла ему уйти. Я подумала, что Гаэль, мой старший сын, сможет понять мой поступок, даже поддержать меня и пережить горе вместе со мной, но я ошибалась. В его глазах я стала единственной виновницей, будто никакого рака и не существовало. Для Гаэля жизнь здесь стала невыносима, и он сбежал, дав два обещания. Первое — забыть меня навсегда, второе — ничего не говорить своему младшему брату. Разумеется, эта милость была оказана не мне, а Люка. И вот я стала той пожилой дамой, которую вы сейчас видите, чахнущей в своем кресле на колесах и неспособной самостоятельно передвигаться по дому, подниматься по лестнице и выходить в сад. Но вместе с тем я же не ослепла.

Неуверенным движением мадам Сультье протянула руку через стол, с трудом захватывая ручку фарфорового чайника, из-под крышки которого вырвалось немного пара. Кост заметил рядом коробочку для таблеток, несколько открытых упаковок и две пустые алюминиевые упаковки, в которых уже не было лекарства.

— Немного чаю, капитан?

Несмотря на то что пистолет продолжал нажимать ему на затылок, он рискнул отказаться.

— Предпочитаю снотворному кофе с сахаром.

Марго рассмеялась, и Кост был ей благодарен за это.

— Не бойтесь, пейте.

Он поднес чашку к губам и взял в рот глоток обжигающе горячего напитка.

— Вот видите, вас не сразил сон… Так на чем я остановилась?

Чтобы иметь возможность ответить, ему пришлось сглотнуть.

— Вы говорили мне, что от вас не укрылись некоторые вещи.

— Это верно. Однако, полагаю, он никогда и не пытался их скрыть. Хотя моя личная аптечка не уступает аптечке психиатрической клиники, его регулярные посещения были очевидны. А также исчезновение коллекционного пистолета, немецкого, название которого я все время забываю.

— Тот, который приставлен к моей голове?

— Точно. Решительно, вы умный человек… Брис, покажете?

Сначала ему показалось, что тот поставлен в тупик, но мастер на все руки оказался послушным и грамотно продемонстрировал ему оружие.

— «Люгер P-ноль восемь», — сделал вывод полицейский, прежде чем оружие вернулось на прежнее место.

— И в самом деле, это название что-то говорит мне: вы отличный профессионал, мой друг. Мне так жаль…

Снова предложив ему отпить глоток горячего чая, она продолжила:

— Итак, я беспокоилась из-за всех этих событий, не связанных друг с другом, но достаточно тревожных. Затем от друзей своего покойного мужа, а еще наведя справки в различных местах, я узнала, что было замечено длительное отсутствие Люка. Вообразите себе, он больше месяца не показывался в Министерстве финансов. Когда он начал пользоваться старым «Лендровером», стоящим в гараже, и когда исчезли ключи от нашего сельского дома, мне стало ясно, что Люка что-то задумал. Остальные подсказки я вычитала из газет.

— И вы ничего не сделали?

— Исчез Симон Бекрич, наш частный детектив. И что, по-вашему, мне стоило сделать? Противостоять своему сыну на своих стеклянных ногах? Попросить Бриса запереть его на чердаке? Позвонить в полицию? Ради своей семьи я оставила приемную дочь в яме без… безымянной, это точно. И вы думаете, что я стала бы рисковать чем бы то ни было из-за смерти каких-то отбросов общества?

Подбородком Кост указал на усеивающие стол коробки и упаковки из-под лекарств.

— Итак, вы позволили ему дойти до конца, а затем и ему тоже помогли уйти?

— Пусть это и не рак, но Люка в любом случае остается больным. Для своей защиты, несмотря на то что она мало для меня значит, я не нуждаюсь ни в ком.

С полуулыбкой, будто приклеенной к губам, мадам Сультье во второй раз обратила взгляд на Бриса.

— Не будете ли вы так любезны перестать угрожать нашему гостю и положить этот пистолет на стол?

Тот выполнил приказание. Кост без особой спешки схватил пистолет, вынул обойму, которую положил в карман, проверил, нет ли патрона в стволе, и положил пистолет на то же самое место.

— Я могу идти к нему?

Мадам Сультье посмотрела на часы.

— Несомненно. Брис вас проводит.

Они бесшумно поднялись по центральной лестнице. Дверь была приоткрыта. На кровати, на безукоризненно расправленных покрывалах, лежал молодой мужчина: ноги соединены, руки вытянуты вдоль тела, голова положена на подушку в пятнах рвоты.

С Люка Виктор встретился в первый раз.

Видимо, в левой руке он держал пригласительный билет, затем непроизвольно выпустил его, и тот остался прислоненным к бедру. Кост встал на колени у кровати и с помощью уголка простыни осторожно взял его. Выгравированная надпись содержала сегодняшнюю дату. Люка был не только хорошо осведомлен. Он был приглашен.

Как это часто бывает, чернота человеческих поступков не читается по лицу — и лицо Сультье, еще детское, теперь казалось отдохнувшим, безобидным. Он ушел, унеся с собой часть истории, которую Кост мог лишь пытаться угадать. Могло ли произойти так, что он встретил Камиллу на одной из вечеринок? Могло ли так случиться, что благодаря маскам произошло непоправимое? Невыносимое чувство вины, заглушить которое оказалось способно только самоубийство в этом доме, где у него под рукой было все, чтобы свести счеты с жизнью.

Люка ушел, не осмелясь противостоять самому себе, не ответив на мучившие его вопросы. Любил ли Люка Камиллу больше, чем положено брату? Конечно, его мысли не покидал последний вопрос: если Бог, ко всеобщему счастью, существует, может ли Он послать его прямо к Камилле — там, в другом мире?

В тот вечер знал ли ты, кто был под маской?

В оружейке уголовной полиции на первом этаже дома 36 на набережной Орфевр Кост получил назад свой пистолет, наручники и полицейское удостоверение, чувствуя себя будто снова одет. Его увольнительная оказалась короче, чем предполагалось, чему он был обязан благоприятному упрощению фактов, которые другие могли бы назвать формальным выкуриванием.

Ведущий последних известий с утренним беспорядком на голове и помятым лицом, восседающий на фоне слишком освещенного задника, назвал Люка Сультье человеком, эмоционально ослабленным исчезновением своей приемной сестры, из-за коей все время переживал. Случайно наткнувшись на маргиналов, он взялся за тех, кого считал ответственными за ее исчезновение.

Что не особенно удивило — позорная кончина облаченных в нижнее белье практикующего адвоката, комиссара полиции, руководителя фирмы по строительству и общественным работам и государственного советника была быстро предана молчанию. Молчание, установившееся вокруг Люка, было благословением для многих. Даже если б он остался в живых, имело бы это хоть какие-то последствия? Некоторые социальные группы находятся слишком высоко, чтобы правосудие могло поиграть в альпиниста, пытаясь добраться до них.

Утром в Бобиньи девятнадцатилетний юноша выразил свое недовольство окончательным отчислением его младшего брата из колледжа Жана-Пьера Тимбо. Взяв бутылку соляной кислоты, которая обычно используется, чтобы растворять горные породы или очищать металл, он облил учительницу, от которой исходило решение. Она буквально расплавилась перед зданием школы; никто не успел даже пошевелиться. В Сети уже появились видеозаписи, собрав больше десяти тысяч просмотров. Гнусное дело, как нельзя лучше подходящее, чтобы вызвать группу Коста на место преступления. Все наконец вернулось в нормальную колею.

— Сэм, займешься тем, что поищешь записи видеонаблюдения и поднимешь IP-адреса всех блогеров, выложивших в сеть видео с нападением. Ронан и Йоханна, вы опрашиваете всех по соседству — улица и коллеж — в поисках возможных свидетелей. А я прогуляюсь в больницу Жана Вердье.

Сэм забеспокоился:

— К изголовью жертвы? Нет, ты сейчас зарядишься сочувствием, как батарейка, и когда переполнишься им, заставишь нас вкалывать круглые сутки.

В разговор вступила Де Риттер:

— А что, разве будет лучше видеть, как он вкалывает один в своем углу?

Кост воспользовался этим, чтобы официально объявить об очевидном:

— Имеешь причину заиметь свой. Напротив меня пустой кабинет, и у тебя будет время разложить там свои вещи. Наконец сможешь развесить повсюду фотографии своих детишек.

Йоханна перевела взгляд с одного лица на другое — все улыбались.

— Серьезно?

Она была услышана. Стала частью чего-то. Вошла в группу. Они за нее, она за них. Сэм обратился к Ронану:

— Думаешь, будет хныкать?

— Вероятно. Девчонки так часто поступают.

Йоханна встрепенулась:

— Что, я уже девчонка?

— Вообще не понимаю, о чем ты.

За этим последовало три объятия и три «добро пожаловать».

Кост снова получил группу.

Оставшись один, он направился к кофемашине. Много раз нажал на клавишу добавки сахара в отместку за все время, когда был лишен этого, и в результате получил какой-то колумбийский сироп, пить который было невозможно. В любом случае врать самому себе не имело никакого смысла. Ему всего лишь очень хотелось сказать «привет» Камилле — лицу, потерявшемуся среди других исчезнувших на розыскной афише.

За спиной раздался голос начальника полиции М. С. Дамиани, отвлекший капитана от размышлений:

— Как у вас дела?

— Я уходил не очень надолго.

— А как ваше дело?

— Молодая учительница, облитая кислотой? Первые соображения направляют нас к брату мальчишки, отчисленного из колледжа. Набираем свидетельские показания и изучаем видеозаписи, прежде чем пойти и прижать его во второй половине дня.

— А Де Риттер? Вы приняли решение?

— Это хороший член группы. Вначале она немного кусалась, но парни ее приняли. И потом, у меня такое впечатление, что в ее присутствии они перестают быть придурками. Я — так уж точно.

— У вас хорошая команда, Кост. Ваше возвращение в отделение немного скоропалительно — так что воспользуйтесь этим, чтобы сделать день продуктивным. Дайте Ронану впиться зубами в это дело — у меня есть идея в скором времени присвоить ему звание капитана. Пришло ему время учиться самому руководить группой.

— Вы забираете у меня лейтенанта Скалья?

— Не сию минуту, Виктор, не сию минуту. Вы знаете, что такое карьера в полиции, — влиться в стаю, а затем покинуть ее, чтобы влиться в другую. В этой связи контракт Мальбера не был возобновлен.

Кост повернулся к Камилле:

— Мне так и не удалось выяснить, участвовали ли во всем этом вы, Мари-Шарлотт.

— О чем вы таком говорите?

— Тогда буду не таким деликатным. Вы когда-нибудь слышали про «код девяносто три»?

Слишком поздно для нее. Слишком поздно, чтобы притворяться защитником морали, слишком поздно, чтобы рисковать продвижением по службе и пенсией, чего ей, благодаря настоящей эквилибристике, до сих пор удавалось избегать.

— Нет, никогда. И вы тоже, Кост.

Она вышла из комнаты отдыха и, не оборачиваясь, приказала:

— Найдите себе занятие.

Меньше чем через час Кост проверял, как выглядит, глядя на свое отражение в одном из стекол кафе. Он поправил куртку и попытался пригладить вихор цвета «соль с перцем», нагло торчащий в сторону. Хотелось бы произвести хорошее впечатление, хотя такие упражнения ему уже давно были не свойственны.

— Больше не собираетесь убегать?

Ногой Кост отодвинул стул, стоящий напротив, приглашая Леа присаживаться.

— Не думаю, что у меня есть другие планы.

Леа уселась и, ничего не добавив, схватила его за руку. Виктор почувствовал, что она сжимает ее сильнее, чем в прошлый раз, когда осмелилась на такой же поступок. Она больше не позволит ему сбежать, и его это устраивало.

Служащий, занимающийся зелеными насаждениями кладбища Тье, устроил себе перерыв. Он поставил грабли с задней стороны урны на колесах и устроился на скамейке. Вырвав лист папиросной бумаги, зажал его между пальцами и насыпал табака. Он чувствовал себя немного виноватым, так как меньше часа назад уже делал перерыв, но одновременно интригующее и трогательное зрелище, при котором он присутствовал, побудило его рискнуть и, возможно, получить нагоняй.

В абсолютном спокойствии этого места бесшумно двигалась процессия из двенадцати машин, все одинакового темного цвета, с одним и тем же золоченым значком. Когда последняя въехала в ворота кладбища, из первой уже выгрузили букет цветов. Белые лилии.

За несколько часов все четыре тысячи могил украсились четырьмя тысячами букетов — в первый раз участок неимущих, безымянных и забытых являл собой непривычное зрелище цветения.

Из всех букетов лилий, подумал бы Люка, один точно будет на том месте, где он желал бы.