Перед тем как Вы начнете читать эту книгу, автор хотел бы кое о чем Вас предупредить.

Эта книга является чистой фантастикой, и не более того, описанием мира, прошедшего через жуткую эпидемию и теперь пытающегося хоть как-то выжить. Именно как фантастику его и нужно воспринимать. Автор не призывает к отделению каких-либо территорий от РФ, к созданию незаконных вооруженных формирований и тому подобных вещей – хотя иметь оружие в личном владении считает нужным и сам его имеет. И второе – все события, персонажи, должностные и юридические лица в этом повествовании являются вымышленными. Автор не имеет информации о каких-либо незаконных действиях организаций и должностных лиц в Удмуртии или где бы то ни было еще.

Девяностые…

Время, которое мы пережили, а потом с облегчением забыли как страшный сон, когда невысокий полковник КГБ предложил нам вернуться назад, к тому, как Россия жила тысячу лет, к сильной государственной власти и совсем немножко – обществу. Ну и личная свобода – пока не подрываешь устои.

Мы пережили и забыли. В памяти остались только аллеи дорогущих могильных надгробий, к которым почти никто и никогда не ходит. Черный гранит да совсем молодые лица на фотографиях, с усмешкой смотрящие на нас нынешних, на нашу суетливую возню – они-то знали, как жить быстро и умирать молодыми. Да еще остались безымянные могилы в лесах, которые если кто и потревожит, так это экскаваторщик, копающий фундамент под новый кондоминиум. Больше нам от того смутного времени не осталось ничего.

И не осталось нам нынешним ответа на один очень простой вопрос. Почему в начале девяностых, когда рухнуло ненавидимое многими государство, и свобода стала почти абсолютной, когда можно было хоть партии создавать, хоть на митинги выходить, никто не вышел на сцену истории, кроме братков? Никто не смог организоваться, кроме отморозков, перебивших друг друга в несколько лет и заливших всю страну кровью. И ушедших прóклятыми.

Неужели это все, на что мы, народ, оказались способны?

Две тысячи четырнадцатый стал первым звонком – как оказалось, девяностые никуда не ушли, совсем рядом они, и все наше благополучие, с ипотечными квартирами, машинами и семейными походами в торговый центр на фудкорт, – все это может накрыться буквально за несколько месяцев. И смениться войной, нищетой и криминальным восстанием в стране, когда новые гавроши, которым в этой жизни не светит ничего или почти ничего, решат взять силой то, что предназначалось только детям чиновников и бизнесменов. Украина показала, как близко мы к пропасти и что, неверно шагнув, мы свалимся, и никто нас не остановит, не подхватит за руку. История учит только тому, что история никого и ничему не учит.

И, может быть, мы бы и избежали этого. Посмотрев на экран, посидев в Интернете, ужаснувшись чужим набитым шишкам и походу по граблям. Да, жизнь решила иначе…

Уже под вечер я заметил идущую по проселочной дороге «Ниву». Это от Седого Грека.

У Седого Грека сына взяла СБУ и расстреляла на подвале. Седой Грек, понятное дело, не смирился.

Доверять вообще мало кому можно, но и в одиночку мало что сделаешь. Например, если есть оружие и машина, то надо чтобы двое было: один ведет и один стреляет. Но это не значит, что меры предосторожности предпринимать не надо.

Я смотрю через трубу – у нее и поле обзора шире и кратность выше. Пятьдесят крат – не шутки. Хотя и тяжелая.

Топчут?

В принципе могут снайпера выставить или следом двинуть. Хотя сейчас все намного проще делается… но тут спецы остались…

«Нива» остановилась, вышел тот самый порученец, который светился в забегаловке. Посмотрел на часы, стал ждать…

Время шло неторопливо… куда ему сейчас торопиться…

Прошел час.

В середине второго парниша не выдержал, достал рацию, подсоединил к автомобильной антенне, начал с кем-то нервно переговариваться.

Фраерá.

Вот чего я никак не могу понять в людях – это неистребимого желания кинуть. Даже там, где это, в общем-то, и нет смысла делать, кидают. Просто так, из любви к искусству, что ли. Или просто по велению развращенной души.

Откуда это в нас? Почему никто не понимает даже сейчас, что честно жить намного проще. Когда это с нами произошло? Во время совка, когда целый народ научили калымить, покупать продукты с задней двери магазина и потихоньку тащить с работы домой? Или еще раньше это в нас было?

Гниль человеческая никуда не делась. Она с нами…

Переговорил, потом опять начал ждать. Ждал еще час с чем-то, потом плюнул, развернулся и поехал обратно.

Скатертью дорога.

С кем он говорил и о чем – не имею ни малейшего желания выяснять. Зато если он изначально работает на розу или на службу быта, или его прижали, или Седого Грека прижали, то он, вернувшись, может сказать только то, что я не вышел на точку к обозначенному времени. И все. Понимай как хочешь. Можешь искать ветра в поле, а можешь написать в рапорте, что исполнитель предположительно погиб и не тратить время на поиски. Тем более что приданные силы есть куда задействовать и без этого. Сто пудов в Днепропетровске уже война за наследство началась.

А я полежу тут, в лесополосе, и как стемнеет – пойду. Лучше потемну – надеюсь, у них средств, чтобы производить ночной поиск, нету.

Так и сделал. Ночью протопал километров двадцать – все-таки местность сложная, а навьючено на мне изрядно. А как рассвело – снова залег. В поле видимости была деревня, но я не подумал туда идти – и монстр может быть, и зомбаки, и при прочесывании первым делом именно деревню будут шерстить.

Дальше было много работы, которую смысла описывать тоже нет, – поездки, встречи. Нам надо было понять, чем богата Донецко-Луганская республика, им надо было понять, чем богаты мы. Встречались, разговаривали.

Как оказалось, на «Луганск-тепловозе» наладили буквально на ровном месте выпуск тяжелых дрезин с движками от грузовиков. Выглядели они, конечно, страшно, в отличие от наших, но работать работали.

А вот с выпуском оружия у них были проблемы.

То, что наладили восстановление из всяких СХП и ММГ[2] до боевого состояния – это хорошо. Так же и в Приднестровье сделали – они восстанавливали даже британские макеты, получая неплохие снайперские винтовки. Но то, что не наладили выпуск хотя бы примитивных, но своих револьверов и пистолетов, патронных компонентов под переснаряжение, это плохо.

Договорились об оказании практической помощи.

Главное – договорились о восстановлении и поставке танков. Три десятка танков должны были уйти к нам – в основном Т-72, с малым ресурсом. Солидно. И к нам же должны были поехать опытные танковые экипажи – учить наших.

Со своей стороны договорились о кооперации в восстановлении техники, в частности движков, о поставке тракторов, «КамАЗов».

Еще договорились вместе попытаться хотя бы по минимуму запустить химический завод.

То, что турки явно не успокоятся, понимали все. И мы понимали, что и до нас дойдет очередь.

Отдельно подписали предвариловки по сотрудничеству на уровне МВД и МГБ. У них народ с опытом, но думаю, и нам есть чем удивить.

Через восемь дней пришел первый состав – доставил основную партию нашего товара на обмен. Начали грузить станки…

Да… про Харьков забыл сказать.

Харьковские отступили – причем резко. Не знаю, что там у них случилось, может, и наш удар с тыла сыграл какое-то значение, но война прекратилась. Харьковские отступили, донецкие преследовать не стали. Сейчас не до больших войн.

Съездили на Саур-могилу, я сам предложил. Возложить цветы. Все равно, мы сейчас хоть и живем по понятиям зверским, в основном нечеловеческим, своих добиваем, но как-то людьми надо оставаться. И этот жест – это напоминание о том, что мы и сейчас помним подвиг тех, кто тут пал, – и в сорок третьем, и в тринадцатом.

Пришли караваном машин, ветер был. Поднялись… здесь так ничего с последней войны и не делали, памятник был исклеван пулями. Мы – несколько человек из нашей делегации – по очереди возложили цветы, постояли. Я смотрел в степь, понимая, как важна была эта позиция – там на десятки километров ровная, как стол, местность. И сколько крови за эту горку пролито.

Когда уже собирались обратно в Донецк ехать, меня отозвал прикрепленный мой, эсбэшник бывший. Звали его Саня.

– Тут человечка одного затримали. Посмотришь?

– А чего смотреть-то?

Саня подвел меня к неприметному «уазику»-буханке, открыли дверь – я отшатнулся.

Там был зомби. Лишь решетка отделяла его от меня, он вцепился в ее прутья и странно мычал, жаждая плоти.

– Твою мать! Это что за шутка?

– Это не шутка…

…

– Вчера его приняли, занимал позицию, двести тридцать метров от «Плазы». СВД у него была. Взять живым не получилось. Решили показать – может, знаешь?

– Никогда не видел.

Саня достал пистолет и выстрелил зомби в голову…

Как видно, днепропетровские все-таки что-то просекли и пытались если не сравнять счет, то отомстить уж точно. Собственно говоря, донецкие рассчитали все правильно – в их структурах полно двойников, как и в днепропетровских, – много кто работает на Донецк. Это как теория взаимогарантированного уничтожения. Никто не может ничего сделать, потому что настучат раньше. Донецкие все рассчитали правильно, послав меня – никто про меня не знал, и я не знал никого – только так можно было обезглавить верхушку днепропетровской мафии. Но днепропетровские хоть и пропустили удар – теперь, видимо, рвались отомстить.

Об этом я поговорил с эмгэбэшниками, когда мы накрыли стол на берегу Кальмиуса, выехав из города. Там народу много было, и моих тоже – наши-то тоже не все знали о происходящем, поставили в известность уже постфактум. Но теперь и у своих авторитет поднялся – мало кто может сходить в чужой город, и там не только выжить, но и привалить верхушку конкурентов. Личный пример всегда важен.

Пожарили мясо, поставили на стол водку – сегодня можно было, хотя перед выездом мы посчитались, кто реально будет гулять, а кто только для вида. Погода была хорошей… тихо, как и не было ничего, ни Катастрофы, ни мора, ни последующей страшной жизни и смерти в замертвяченных городах, ни добитых своей рукой друзей, чтобы не дать им переродиться…

Так как нам скоро было в путь-дорогу, а я нескоро сюда еще приеду, если вовсе приеду, меня приватизировали местные, расспрашивая о том, как все-таки я сработал в Днепропетровске и что там вообще видел. Я рассказывал, что мог. А о чем-то и молчал.

Потом один из эсбэушников вспомнил, что был в Перми, жил там какое-то время. Тему подхватили – город и в самом деле интересный, хотя и провинциальный – жуть. Я бы его определил как самый большой из провинциальных в России. Потом перешли на Ростов-на-Дону… там был и я, и большинство из присутствующих, было о чем поговорить, что вспомнить. Теплый южный город… вообще Россия очень разная, и Южная Россия отличается от Центра и от Урала довольно сильно. И хоть мы, уральцы и сибиряки, к морозам привыкли – все равно, когда на юг приезжаешь, отдыхаешь душой немного. Это тебе не Сибирь, не Урал, где ты постоянно должен быть готов к борьбе за выживание, в лесах, на холоде, в борьбе с жестокой и неумолимой природой. Хотя несколько последних лет перед Катастрофой все по-другому было… у меня на старом телефоне остались снимки зеленой травки, сделанные… второго декабря. Второе декабря – а снега не было. Тут же, бывало, что и вовсе зиму почти без снега переживали.

Тут же и зашла речь о том, как дальше жить…

– А с Днепропетровском-то теперь как будете…

– Как… – один из эмгэбэшников (теперь СБУ называлось МГБ) подбросил уголька в костер. – Никак не возьму в толк, что тут не дровами топят, правда, тут много чего не так, взять хотя бы заборы из камня, – поднакопим силов и…

– В Днепре рыбы живут, – сострил кто-то.

– А зачем? – спросил я.

Все замолчали.

– Как зачем? – спросил эмгэбэшник. – Что зачем?

– Зачем дальше воевать?

– А что – смотреть, пока они снова сил поднакопят?

– Почему? Договариваться.

– Там одни атошники.

– Ну и что?

Замолчали. Потом эмгэбэшник, криво усмехаясь, сказал.

– Ты бы мил человек поосторожнее. В гостях-то ты в гостях, но морду можно и набить.

– Так набей…

– Так, стоп… – поднялись сразу трое.

– Мужики, – сказал я, – вот у нас Башкирия, там стоит памятник Салавату Юлаеву, который воевал за независимость Башкирии от России. И что? Башкиры, кто выжил, все равно с нами, весь этот бред в одно место засунули… как и татары. Мы можем сколько угодно пальцы кидать, но когда беда – мы вместе.

– Видел я, – сказал эмгэбэшник, – как вы с Чечней разобрались. Сами же им дань платили.

– И что?

…

– Во-первых, не дань. Мы вкладывались в восстановление части государства. Или – или. Или так или отпускать. Так чтобы вот это часть государства, но там чужие люди живут – так быть не может. Вернее, может, но недолго.

…

– Побеждает не тот, кто сильнее, а тот, кто умнее. В конце концов, бандитом никому не хочется быть, даже сейчас. Будь умнее, дай бывшему бандиту место в строю – и он тебе как никто другой служить будет.

– Да ты хоть знаешь, что они тут делали, – сказал другой эсбэушник, – тут люди от голода умирали!

– А сейчас не от голода умирают. Время такое. Счетá обнулились. От жизни ничего не осталось. Впрочем, вам решать, пацаны. Не мне думать за вас. Но одно могу сказать точно: если вы двое так и будете враждовать – вас кто-то третий прихлопнет. Тот, кто поумнее будет. Побеждает не тот, кто правее, а тот, кто умнее.

Иногда твоя жизнь или смерть зависит лишь от того, повезет тебе или нет. Тупо свернул не туда, вышел не в то время, еще что-то произошло. И песец нечаянно явился. Или, наоборот, выскочил из ловушки, спасся от верной смерти.

Каких-то тут закономерностей, параллелей проводить не надо – это жизнь, а в жизни всегда есть место для подвига. Но я всегда был фартовым. Если в любви мне катастрофически не везло, причем всегда, то в делах – тьфу-тьфу. Наверное, так оно и правильно – для поддержания мирового равновесия.

Мы шли на Ульяновск. Почему? Потому что разумнее зайти сюда и потому, что проблему Ульяновска тоже надо как-то решать, подвязывать братву к нашим общим делам. То, что я увидел в Днепропетровске, укрепило меня в мысли, что Юг намного сильнее, чем мы считали раньше, у них тоже есть работающие производства и даже летающие самолеты. Взять к этому выжившее большинство в горах, где зомби не пройти, – и вот мы получаем бомбу, которая рано или поздно рванет. Не объединимся – стопчут, как русских князей в период феодальной раздробленности.

На пару дней разместились – я оделся легко и решил сходить на рынок, чухнуть, как там и что. На рынке Серега, у него последние новости и узнаю.

На рынке – торг шел как обычно, я заплатил как все, и меня пустили. Пошел напрямую к Сереге, даже перекус покупать не стал, хотя проголодался. У Серого и перекушу.

Серый был на месте, за столом, что-то писал. Увидев меня, он встал из-за стола с каким-то… отчаянным выражением лица. Я такого еще не видел у него.

– Чо это ты… как баба-яга в тылу врага?

Серега вместо ответа встал из-за стола, прошел мимо меня, запер дверь на ключ.

– Ты чего? – я положил руку на револьвер в кармане.

– Ничего. Ты что, не в курсе, что на тебя заказ?

– В смысле – заказ?

– Заказ, ваши приезжали на днях. Денег не жалели, давали сколько попросят. Тебя воронята стерегут, я не знаю, как ты живым до меня дошел…

Твою мать!

Жизнь бьет ключом, и все больше – по башке.

Воронята!

Группировка из Тольятти была названа в честь печально известного отморозка Александра Воронецкого, в свое время решившего стать большим боссом и спровоцировавшего первую криминальную войну в Тольятти. В отличие от других группировок Воронецкий создавал свою как отряд профессиональных убийц, он и не пытался крышевать или контролировать выгон машин – он просто убивал всех. Группировку разгромили, но теперь появились новые воронята. По слухам, во главе их всплыл Агий, пропавший в конце девяностых. Скорее всего, это был треп, но слава у воронят была зловещей.

– Понятия не имею, о чем ты.

– Валить тебе надо. Отсидишь у меня в кабинете, ночью сдернешь…

В кабинет постучали условным стуком – на мотив «Спартак-чемпион». Серега приоткрыл, выслушал говорившего. Снова закрыл. Повернулся ко мне изрядно сбледнувший:

– Воронята. Тут трутся. Просекли…

Говорят, что на родине и земля помогает. Фигня полная на самом-то деле. За пределами родных палестин тебя никто не знает, никому ты и на фиг не нужен, а тут ты в розыске, у тебя тут враги есть, есть люди, лично заинтересованные в том, чтобы тебя достать. И ходить надо осторожно – проблемы могут свалиться на тебя подобно тонне кирпичей с самосвала. Или ледышки с крыши по голове.

Но ходить надо…

Я понимал, что провал мой, скорее всего, начнется с того, что я выйду на кого-то из своих… на кого-то из группы. Потому что, пока я ныкаюсь, установить меня сложно, по сотовому меня не отследишь, не те времена, а прятаться я умею. Но как только я выйду на кого-то из своих, шансы быть обнаруженным растут в геометрической прогрессии. Особенно если тот, на кого я выйду, окажется гадом. Точнее, даже не гадом, а умным и предусмотрительным человеком, который решит, что на фиг ему связываться с опальным и обвиненным во всех смертных бывшим старшим экспедитором Ижмаша, бывшим депутатом Горсовета – а вот если он стуканет кому надо, то поимеет с этого вполне конкретные дивиденды. Потому что дружба – она дружба, но начальство больше всего на свете ценит верность. И правильно делает.

Усугубляло все еще то, что по моему настоянию мы все жили в одном месте. За городом, я имею в виду. Место называлось Вараксино, это за Малиновой Горой, которая раньше была деревней, а теперь стала заводским районом. И за Липовой Рощей – поселком Госсовета, куда до Катастрофы провели отличное шоссе, которым и сейчас приятно пользоваться. Вараксино было хорошо сразу по нескольким критериям. Во-первых, там место было, дома были, и инфраструктура какая-никакая, но была. Во-вторых, удобно, оно как бы на отшибе, что с основной площадки, что с четырехсотого производства: пара минут – и ты на Як-Бодьинском тракте, мало загруженном и неплохого качества как раз из-за Липовой Рощи. По городским забитым трассам совсем не надо ехать, сейчас, конечно, это значения не имеет, но… Потом там я просто все знал – там в свое время птицефабрика построила такой домик хороший – вроде как для персонала, но квартиры по девяносто, по сто двадцать метров, есть и двухэтажные. И он стоит почти буквой О, то есть для обороны хорош, перекрыл входы постами – и ни зомби, ни тварь не заберутся. Там люди жили, я по тихой хотел подъезд для своих откупить целиком, договаривался, но не успел. Там же рядом гаражный кооператив и там же дальше садовое товарищество с домами – то есть можно и жилье, и гараж, и огород иметь рядом. Ну чем не хорошо?

Если ехать дальше, к садо-огородам, то там, на повороте, есть небольшой песчаный карьер, и там есть хороший такой родник – а место там диковатое, потому что ниже пруд заросший. И в случае чего уйти можно в сады-огороды, а потом и в лес. Конечно, если примут за зомби и стрелять начнут, кончится плохо но может и повезти. Вот – я оставил комбяху, замаскировал ее и залег – дальше, у ручья, в зарослях. Сыро конечно, но потерплю.

Нужный человек появился часа через три – мне повезло, он не каждый день ходил. Когда он присел и начал наполнять пустые пластиковые сиськи, я негромко напел.

Человек вскочил, лапнул пистолет, настороженно всматриваясь в заросли камыша. Потом негромко спросил:

– Вадимыч, ты?

Подполковник Трошков был типичным продуктом милицейско-полицейской системы страны.

Что в ней было не так… сразу и не скажешь, скорее не так было со всей страной и уже давно. На Кавказе говорят, не стыдно зарабатывать деньги любым способом, стыдно денег не иметь… но тут было другое, совсем даже другое. Он не сказать чтобы коррумпирован насквозь, скорее наоборот. Проблема была в том, что у него не было никаких идеалов, никакой системы моральных ценностей, на которых бы он основывал свои поступки, никакой позитивной мотивации того, что он работал в правоохранительных органах. Если спросить его, зачем он пошел работать в полицию, он бы не ответил.

Пошел, потому что была школа милиции и туда было проще поступить пареньку из маленького городка и без денег, потому что там общага была. Закончил, потому что иначе никаких путей в жизни не было, только пахать как проклятому и к пятидесяти сбухаться в ноль. А он так не хотел.

Продвигался по службе. Вместе со всеми. Делал то же, что и все, не выделялся. Подвижники в системе были опасны, от подвижников система избавлялась в первую очередь. Тем, кто наверху, нужны были понятные и управляемые кадры, всем остальным – тюрьма или выкинштейн. Не счесть в Нижнем Тагиле тех, кто хотел как лучше.

То, что полиция представляет собой подобие мафиозной системы, он понял почти сразу. Но ничего не пытался изменить, наоборот, встроился и без задней мысли принял правила игры. Ведь если так подумать, любой колхоз или небольшое предприятие в глубинке представляет собой подобие мафиозной структуры. С неформальными авторитетами, традициями, способами неофициального заработка и избавления от чужих. Ведь порой за бригадирскую должность или удобный кабинет такие страсти-мордасти разгораются, что хоть фильм снимай. Художественный. С субтитрами.

Он никогда не пытался ничего изменить. Никогда не шел против начальства. За то продвигался по службе и стал в конце концов замначальника РОВД – начальником уголовного розыска одного из районов столицы. Должность по-любому козырная.

Сейчас, конечно, все по-другому стало. Раньше пистолеты не выдавали, сотрудники за свои деньги покупали травматы. Сейчас у всех автоматы на руках. Банковской системы нормальной не стало, а раньше это была неслабая жила золотая, источник приработка. Но и с Уголовным кодексом стало проще, а смертная казнь позволила очистить общество быстро и довольно эффективно. Воровского хода больше не стало.

Вот только ментовский остался.

Он, наверное, навсегда останется.

Свой выбор подполковник сделал уже давно, но окончательно, когда на Каму выехали, вот там и были сказаны слова. Хорошие такие слова – определяющие, можно сказать. Есть люди, а есть лохи. Давайте, пацаны, определяться, кто мы, люди или лохи.

Если так вдуматься – а подполковник не вдумывался, – то деление это на людей и на лохов – оно страшное. Получается, что есть лох, как бы не совсем человек, и ты в отношении этого человека можешь все что угодно делать – кинуть, выстегнуть, припахать, – просто потому, что ты считаешь себя выше него. И это страшно не только, когда это говорит мент, это страшно, когда говорит любой. Но подполковник, поживший и жизнь знающий, был искренне уверен в том, что одни должны жить так, а другие – иначе.

И жизнь свою так и строил.

Днем он поехал пообедать. С женой он давно развелся и видеть ее не хотел… мозги выносила… да и просто достала, хотя брать научила его именно она, требуя все новых и новых приношений в дом, когда он был еще простым опером и когда у него были какие-то иллюзии. Но сейчас он ее отправил… работает где-то уборщицей, сына так и не смогла ему родить, а новой его женой была молоденькая телка, работала раньше в магазине электроники и подрабатывала в «сексе по Интернету». Она свое место понимала и подполковника более чем устраивала.

На кухне он увидел большую сумку с продуктами.

– Кто занес?

– Григоров.

Он кивнул – понятно. В ментовке все не только на взятках строится – там система намного сложнее. Такие вот подгоны, прикрыть друг друга, когда влип, взять все на себя, вывести начальника из-под удара – такое всегда ценится. Влип – не оставят, помогут, даже если отсидел – по воле все равно устроят. А если идешь против коллектива – сгнобят. Потому что система. А система должна быть управляемой…

Захотелось… он, недолго думая, поймал жену, припер к столу, нагнул. Она не сопротивлялась. Кончил быстро, думая о своем… с утра какое-то настроение скверное было, хотя вроде нормально всё. А гложет что-то. Как будто пропало что-то, и не особо ценное, но все равно найти не можешь и думаешь об этом, в голове вертится.

– Жрать подогрей. Я полежу с полчасика…

Жена подтянула трусики и пошла к плите…

Пять часов спустя колонна джипов, выйдя из города, рванула на Казань по все еще поддерживаемой в хорошем состоянии трассе – через Татар-базар и дальше.

Майор Новик – сам себя он называл полковником, хотя и оставался в майорском звании, – напряженно думал о том, что будет дальше.

Он ни разу не сомневался в том, что впереди большая кровь. Понятное дело, зашли наскоком – раньше это рейдерский захват назывался, но долго так продолжаться не будет. Свои, менты, смотрят волком – у них свои интересы, свои точки. А он знал, как будут рвать, потому что сам рвал…

Он Ягафарову говорил – не надо хлебало на чужое разевать. Возьмем Камбарку, Нефтекамск, что получится – и пока все. Нельзя у людей кусок отнимать – пострадаешь реально. Так нет…

Московские жрут в три глотки, и Ягафаров с ними. А аппетит во время еды приходит. И забываешь, что большим куском можно и подавиться. Наверху договорятся, да и не достать их, а что касается их…

Положат в случае чего первыми – их.

Новик достал планшет – пока не забыл. Надо пару мыслей записать, пока едем, чтобы не забыть. Начал тыкать по клавишам…

Машину тряхнуло.

– Осторожнее, ипать!

– А, фак…

– Чего?!

Машина сбавила скорость.

– Кирпич по дороге рассыпал кто-то…

В головном УАЗе, бронированном, лобовое стекло вдруг влетело, вломилось внутрь всей своей планидой вместе с пулей калибра 12,7. Машину мотнуло.

– Чо…

…

– Атас!

Новик на автомате выдернул пистолет, машина еще катилась – и вдруг со всей силы хватили по кузову, птицей взлетел вверх капот…

– Из пэтээра мочат!

Густо зацвикали пули, Новик вывалился из машины, не дожидаясь, пока она полностью остановится, больно ударился, попытался встать… и тут идущая следом машина проехала по ноге, впечатав лодыжку в асфальт…

– А-а-а…

Майор заорал, будто стремясь выкричать дикую боль, в то время как от автобусной остановки, бетонной, стреляли и с горки стреляли. Вокруг – беспорядочно стреляя, пыталась вырваться из засады колонна…

Он понимал – всё…

Он пополз. Ноги как будто не было, боль накатывала волна за волной, но он полз к обочине, полз упорно.

Надо ползти. По фиг всё, надо ползти…

Больно. Но надо ползти…

Майор так и полз… пока не уперся в чьи-то ботинки…

Посмотрел.

– Ты…

– Я.

…

– Ягафаров – где?

– В п…де на самом дне!

– Ладно. Бывай.

Пистолет грохнул – и больше Новику не надо было ползти. Больше ему уже ничего не надо было.

В России есть много глухих мест, но главные из них – не в Сибири, как кто-нибудь думает.

Ведь глушь – это не просто глушь. Не просто тайга, как в Сибири, или пустота, как на Севере. Куда более страшная глушь – это те места, которые раньше были как-то обжиты человеком, а потом им были покинуты. Или кто-то остался – один из десяти. Вот это – настоящая глушь, с покосившимися избами, уходящей в никуда ниткой узкоколейки и брошенными трелевочными тракторами да зонами, тоже брошенными.

Это – по-настоящему страшно…

– Хъа, хъа, къамал дац. Дик ду[6].

Пожилой, но все еще крепкий человек с жестким, словно вырубленным из камня гор лицом передал гарнитуру рации молодому парню, который постоянно был при нем, привычно погладил висящий на боку «МP5SD».

– Работаем…

Несколько кавказцев – пожилой был у них старшим, – сверившись с картой, углубились в лес. Перед тем как уйти, один из них оставил рядом с машинами ловушку из гранаты…

Москва – хороший город, да[8].

Всего в ней много – баб, денег, тачек, стволов. Только клювом не щелкай, да. И будь чеченцем, то есть волком. Как там…

Но в ущелье жить некомфортно, там только селяне живут. Настоящий вайнах едет жить в Москву. Вот тут – все к его услугам. Бабки, телки, стволы, красивая жизнь. Русаки же слабые, сильные только некоторые из них. А вайнахи – монолит.

Салахуддин Мураев происходил из уважаемого, авторитетного тейпа, которому в республике были все дороги открыты. Всего их было четверо братьев – Али, Лом-Али, Муса и Салахуддин. И отец каждому наметил дорогу. Али пошел учиться в милицейскую школу, Лом-Али на юридический, Муса пошел строительством заниматься, чтобы бизнес делать. А вот Салахуддина, так как он был похож больше на русского, чем на чеченца, и у него русский язык был лучше, чем у братьев, он даже стихи Пушкина наизусть читал, отец отправил в Москву, поступать на экономический. Но это было только прикрытием – на самом деле отец потратил немало денег, чтобы Салахуддина приблизила к себе власть. И ввела в круг тех людей, которые делают деньги не бизнесом, а деньги из денег. Это высший пилотаж, выше просто не бывает. Кто так умеет, тот главнее любого мента или бизнера.

Умно поступил отец. И с сестрами он поступил умно – Амина замужем за одним из чиновников, близким к Рамзану, а Карину он отправил в Лондон учиться. А то мало ли что…

Умно поступил отец.

В этот день Салахуддин проснулся поздно… башка болела, гульнули вчера. Посмотрел на кровать… кто это рядом с ним спит? Мысли ворочались тяжело, как жернова… ага, Дашка ее зовут. Новая его постоянка… у него две постоянки, эта третья будет. Приличная… вчера чуть не подрались, она его из клуба хотела увезти. Готовить еще умеет… надо ее жижиг-галныш научить готовить.

А может, и не надо…

Зачем ему три телки только в постоянках? Ну, потому что он чеченец и потому что русские шлюхи сами на него вешаются. А чего бы не вешаться. Тридцать лет, «Порш Каейнн», и выглядит… чеченцы ведь красивые, как женщины, так и мужчины. Русисты их черными называют, а на самом деле как-то исследование было, которое установило, что чеченцы – эталон белой расы. Понятно, почему русисты так их называют – из зависти…

Надо вставать.

Побрел в ванную, в ванной сунул голову под кран с холодной водой. Нет, все-таки лишнего вчера хватили. Он еще нюхнул… с этим завязывать надо. Отец узнает – отправит в горы овец пасти, а если Ибрагим узнает – прибьет. У Ибрагима такие дела варятся, он с самим Адамом в деснах, выше уже некуда. И людей он в строгости держит за наркоту…

Лучше не думать.

Приперлась Дашка, попробовала ласкаться, он отстранил ее. Сказал:

– Иди кофе свари…

Все-таки с русскими хорошо, лучше, чем со своими. Со своими головняки – у каждой есть брат, папа, дядя, можно и кровников себе на хвост намотать. Да и их кровники могут с тобой разобраться. А за русскими нет никого. Мать еще скажет – сама виновата, с черным гуляла, вот и нагуляла. В Гудермесе за «нагуляла» его зарежут, потом пойдут резать родственников. А русские всегда «сами виноваты».

Но все равно рано или поздно придется жениться на своей. Иначе никто не поймет. Мужчина должен нарожать детей своей нации, продолжить род.

Немного придя в себя, он поплелся на кухню – квартиру ему купил его тейп, не он сам. Дашка сварила кофе и сейчас что-то делала на плите, вид сзади ему понравился, и он подумал, что с женитьбой на своей и деланьем детей можно и повременить…

Про систему обнала в Москве да и во всей России, мало кто знает. Точнее, мало кто знает правду. А кто знает, тот молчит. Во избежание.

Во всем мире ценится как раз безнал, наркомафиози хорошо платят за то, чтобы обменять грязный нал с улиц на чистый и легальный безнал. Пабло Эскобар деньги просто закапывал на черный день – до сих пор иногда находят. В бывшем Советском Союзе ценится нал, это еще с советских времен идет.

Мафия возникла, когда появились первые ЦНТТМ, и появилась возможность получать нал в банках – без лимитов. Потом когда Павлов начал обмен крупных купюр – в Грузии, Молдове, Прибалтике, – принимали любые суммы с дисконтом десять процентов.

Обнал – первородный грех российской банковской системы. Он вшит в ее генокод, потому что этим в свое время занимались все.

Игра в поддавки с государством.

Потом, когда начали зачищать рынок от живопырок, существующих ради одного, были придуманы новые схемы. Международные.

Янукович привез в Россию несколько миллиардов долларов налом – хватило ненадолго, система требовала куда более крупных сумм наличными.

Новая власть на Украине была повязана с обнальной мафией по рукам и ногам, отправляя в Россию нал целыми фурами.

В Молдове банки были так бедны и отсталы, что многие вели учет по старинке, без электронных программ. Через них было прокачано денег больше, чем бюджет Молдовы за несколько лет. Схема проста – делается решение молдавского суда по иску молдавской компании к российской, по нему из России выводится безнал. Дальше – он либо превращается в нал, либо идет на иностранные счета.

В Беларуси были разрешены казино, а границы между двумя странами не было. Нал с казино возили в Москву фурами и железнодорожными вагонами. Проплачены были все – с белорусской стороны до самого верха.

Дербанили через Казахстан. Через Таджикистан.

Через Прибалтику, наконец.

То, что по мелочовке собирается, – это так, самодеятельность. Их в случае чего и берут, и крутят по полной. Не трогают тех, у кого в собственности банки и целые хаты, доверху набитые баблом. Как хата одного полковника. Потому что все деньги – чьи-то, и за них найдут и наизнанку вывернут…

Бело-лунный «Рейндж Ровер» и неприметная бортовая «Газель», на которой была реклама доставки чистой воды, стояли в одном из проулков Москвы. Проулок был обычный, ничем не примечательный – с эклектичной архитектурой, грязненький…

– Здесь?

– Здесь, – ответил Ибрагим, часто облизывая губы.

– Сколько тут?

– По-разному бывает. Миллиард, полтора…

– Долларами?

– Рублями. Тут на доллары меняют, но их привозят.

– Смотри, – раздалось с заднего сидения – соврал, на куски порежем, не посмотрим, что нохчо…

Ибрагиму было сильно не по себе, хотя он и находился в окружении своих, нохчо. Просто он уже слишком вжился в московскую жизнь. Он привык жить в Москве, ходить по ее улицам, развлекаться так же, как москвичи, жить, как москвичи. И хоть он сам себе в этом не признавался, он считал своими только городских чеченцев, причем продвинутых. Тех же, кто в горах живет, он считал зверьем, хотя никогда бы в этом вслух не признался.

И теперь он был среди чужих.

– Бабки чьи?

– Не знаю. Тут фээсбэшники рулят.

– А МВД?

– Их нет.

– Еще кто?

– Налоговая, может быть. Без ее крыши…

– Э, брат, смотри… – раздалось с заднего сиденья…

Навстречу им ковылял человек… какой-то странный человек. Во-первых, он шел по проезжей части и его это ни разу не напрягало. Во-вторых, он был в рваной одежде и, кажется, раненый или это грязь была. Но его это ничуть не напрягало…

Он целенаправленно ковылял к машинам.

– Чо делать будем?

– Ждем…

Человек дошел до машин… он как-то странно ткнулся в нос «Рейнджа», как будто не видел машину. Ткнулся, постоял, как будто не зная, что делать, затем начал обходить… стекла были тонированные. Он прижался к стеклу, потом начал слабо колотить по нему рукой.

– Шайтан, чо это… – раздалось с заднего сиденья, – чо это за движения тут такие?

– Дуа читай, – сказал Салахуддин, – помнишь на память?

Салахуддин уже не боялся… он видел это. С заднего сиденья громко бубнили дуа.

– В Сирии не было так страшно?

– В Сирии такого не было, астауперулла…[15]

– Ну, смотри…

Тонированное стекло «Рейнджа» бесшумно поползло вниз, Салахуддин обернулся с пистолетом. Глушитель ткнулся в оскаленную харю.

– Видишь? Он ствола не боится.

Нежить замычала и попыталась сунуть руку в салон.

– Э, брат, стреляй, да!

Пистолет хлопнул, и тварь повалилась у борта «Рейндж Ровера». Запахло порохом.

– Вот видите. В голову выстрелил – все, да?

– Астауперулла… это кара Аллаха.

– Мы правоверные. Нам не страшно.

Примерно в это же самое время уазик-«буханка» подкатил к новым домам в Камбарке – там начальство все жило.

Место там – козырное, за ним постоянно присматривают – в этот раз в присмотре было двое, на «Ниве». Один спал, другой кофе пил и думал о том, как подкатить к Светке, которая в кафушке на выезде торгует.

И тут он увидел УАЗ.

Чо за дела? И остановился он как раз у того самого подъезда.

– Э, Теря…

…

– Теря, алё, просыпайся, давай.

– Чо?

– Через плечо! Гости, похоже.

Из темноты хлестнуло, посыпалось боковое стекло. На ошалевших оперов смотрел «Моссберг-590».

– Руки в гору, русский, – сказано было с явным кавказским акцентом, – и выходим. Два раза не повторяю, да…

Свияжск – один из островов близ Казани, второй был остров Маркиз[16], или остров Купцов, где в Средние века происходили большие ярмарки, но сейчас бóльшая его часть затоплена водами Куйбышевского водохранилища, только небольшой островок остался. А Свияжск остался. Крепость здесь заложил Иван Грозный как базу для взятия Казани. Потом город остался как село и как музей. Торговли тут особой исторически не было. Со всех сторон вода – самое безопасное место сейчас, ни монстры, ни зомби не проникнут. И крепостные постройки, которые были отреставрированы, как ни крути, а все же укрепления.

Земля тут стоила не просто дорого, а очень дорого. Бешеных денег она тут стоила.

Одним из тех, кто платил деньги, был полковник Рамиль Ягафаров. Платил он по двум причинам – потому что они у него были и потому что у него было очень много врагов.

Понятно, что он принял меры предосторожности, и звали его сейчас совсем по-другому, Ришат Качмазов, но он понимал, что враги есть и забывать про них не стоит. Потому он долго на одном месте не задерживался, курсировал по разным местам, у него еще дом был на Займище на островах.

Полковник испытывал гнев и досаду на то, что происходило, но сделать ничего не мог.

Он изначально был против того, чтобы менты сотрудничали с братвой. Даже при этих обстоятельствах. Это все равно как обезьянам сотрудничать с дрессировщиком. Он был за то, чтобы установить ментовской порядок – точно так же, как воры устанавливали воровской. Ментовской порядок – мент всегда прав, менты должны со всех иметь. И всех – иметь. Иерархия – такая же, как и была, тут ничего менять не надо.

Но его никто не слушал. И блатное, расползаясь как жирное пятно по стене, постепенно захватило всё. Менты – те менты, которые были завязаны на темных и кровавых делах еще докатастрофных времен, связанные порукой совместно совершенных преступлений, – теперь были всего лишь одной из группировок. Сильной. Но не факт, что самой сильной.

Во время, когда блатные только начинали устанавливать свою власть, они не дали по рукам, не устроили кровавого замеса, как он предлагал, единовременно ликвидировать всех авторитетов, до каких получится дотянуться. Но победила мысль о том, что можно договориться, что места теперь всем хватит – вон сколько активов теперь бесхозных. Не поняли идиоты, что главным активом был, есть и будет человек. А какой человек? Молодежь? Так ей почти поголовно ближе романтика АУЕ[17]. Вор – это звучит гордо, как ему когда-то в лицо сказал один из задержанных. А мент?

Полковник чувствовал, что время уходит.

Находясь в отчаянии, он обратил свое внимание на небольшую скромную республику по соседству, которая во время Катастрофы умудрилась выжить и теперь стала оказывать все большее влияние на дела во всем Поволжье, даже почти зачистила вятские леса от уголовников. Республика сохранила управляемость, работоспособность большинства предприятий, сама производила оружие в больших количествах. Больших по нынешним меркам, но все равно больших. Но самое главное – силовая структура в республике была основана не на военных, а на ментах. Это было связано с тем, что исторически в республике не было ни одной воинской части. В советское время была специальная моторизованная часть милиции, численностью в полк, она защищала стратегически важные оружейные производства. Потому что в СССР гражданские беспорядки были довольно частым явлением, хотя это и скрывалось – а если разъяренная толпа разгромит оружейный завод и вооружится, то ситуация приобретет совершенно иной смысл. Тем более что именно в Ижевске рабочие не приняли большевистскую власть и практически все ушли к Колчаку. Но за все время советской власти не было ни одного случая беспорядков, и в девяностые часть тихо расформировали, остался лишь ОМОН и спецназ УФСИН – в республике было довольно много ИТК, но ни одной, где содержались действительно серьезные преступники. Кстати, руководство УФСИН в республике было опытным, в колониях поддерживалась нормальная обстановка, побегов, групповых неповиновений не было годами.

Но факт тот, что именно здесь, в Удмуртии, полковник Ягафаров увидел возможность реализовать свой план – восстание ментов. Установить власть ментов, потом идти в наступление на другие регионы. Устанавливать ментовскую власть, как в других местах устанавливают воровскую.

Договориться с местными оказалось не так уж и сложно. В конце концов, человек слаб, плюс… как-то так получилось, что с годов семидесятых, может, с восьмидесятых, в милиции, потом в полиции из поколения в поколение передавалась какая-то людская грязь. С чего это началось – непонятно. Может, с того, что Хрущев погромил МВД, из него ушли фронтовики. А может, с того, что сформировалась дикая система параллельной реальности, когда политическая система требовала девяносто процентов раскрываемости, а по некоторым категориям преступлений и тридцати не было, и таким образом, каждому начальнику и каждому оперу «на земле» приходилось укрывать преступления от регистрации, вступая в сделку с собственной совестью и становясь преступником. А может, с девяностых, когда рухнуло не советское государство – рухнул советский социум и право сильного восторжествовало над любым другим правом. Но нет сомнения в том, что все это время в МВД, особенно в его верхушке, было достаточно людей, забывших или готовых забыть, что это они служат обществу, а не общество служит им. Средства как-то незаметно становились целями и смыслами, заменяя истинные цели и смыслы.

Короче, договорились.

Но начались проблемы.

К удивлению полковника, источником проблем оказался его давний враг – Дьячков. Он занимался тем же, чем в свое время полковник, но ориентировался на конкурирующую группировку – фээсбэшников и налоговиков. Вражда между МВД и ФСБ длилась еще с советских времен, с противостояния Андропова и Щелокова, не прекратилась она и в девяностые, в нулевые вылилась в разборки за рынок контрабанды, обнала, контроль на дерибаном на Кавказе и всего прочего. Иногда это все всплывало, как арест генерала МВД Дениса Сугробова во время разборок за контроль над экономическим блоком МВД. На самом деле это была двойная провокация, со стороны МВД и со стороны ФСБ, закончившаяся диким по сути своей обвинением против Сугробова, что он якобы создал преступное сообщество в целях завышения служебных показателей в МВД, а заработком этого преступного сообщества ментов были… премии за успешную служебную деятельность по раскрытию преступлений. Вот уж, в самом деле, ни на один х… такого не натянешь.

Когда все началось, Ягафаров сумел вычислить, где живет любовница Дьячкова и одновременно его подельница по кое-каким делам. Он послал людей забрать информацию, заодно дождаться Дьячкова и убрать его. Идиоты сделали все по-своему: информацию им получить не удалось, перестаравшись, они убили бабу, затем стали ждать Дьячкова. Но Дьячков явился не один и с оружием – итогом было несколько трупов верных людей, которых и так осталось мало. А Дьячков прорвал выставленную на него сеть и ушел.

Проблема была в том, что Дьячков не был типичным коммерсом – по сути, дойной коровой для любого, у кого есть ксива или ствол или и то и другое. Он сам был любителем оружия, очень неплохо стрелял, перед этим самым вроде даже хотел производство какого-то тюнинга наладить. Это было дикостью, как корова с волчьими клыками, Ягафаров это просмотрел, не учел, и встало ему это очень дорого. Все-таки менты во многом жили еще по-старому, за четыре секунды делали первый выстрел и не учитывали, что рядом теперь есть те, кто за четыре секунды может разрядить в тебя всю обойму.

Второй раз Ягафаров наткнулся на Дьячкова, когда они уже сговорились кое с кем из МВД Удмуртии и начали прощупывать почву. Он был уже депутатом Горсовета от крупнейшего в стране оружейного завода и имел депутатскую неприкосновенность. То есть нормально обставился, с…а такая.

Помня, что проблем и так хватает, врагов много, а друзей мало, Ягафаров потребовал, чтобы с Дьячковым договорились. Не от его имени, конечно, от имени МВД. Не вышло. Что еще хуже, он выдвинул на Госсовете проект, обещавший кардинальное изменение ситуации в республике. Первое – собственный патронный завод. Второе – попробовать привлечь людей с Донбасса и сформировать не ополчение, а полноценную армию, с танками. Если бы удалось это сделать, был бы конец.

Тогда Дьячкова попытались убрать – это не только не удалось, один урод попробовал перебежать на сторону Дьячкова и фээсбэшников. Убрать успели – но теперь не было доверия, каждого приходилось подозревать. И что еще хуже – структуры безопасности в республике теперь были начеку.

Акцию пришлось отложить до того самого момента, когда Дьячков со своими людьми – а он неплохую команду подготовил под крышей первого отдела Ижмаша – покинут республику. И только потом действовать.

Понимая, что Дьячков рано или поздно вернется, Ягафаров предпринял еще одну акцию – попробовал похитить гражданскую жену Дьячкова силами своих людей МВД, крайне коррумпированных и уже запачканных кровью. Также он попытался убрать контакт Дьячкова в местной ФСБ. К его удивлению, дело закончилось полной катастрофой – жена Дьячкова схватилась за оружие, положила несколько человек и ушла. Причем положила не бандитов, не гопников, а опытных, прохаванных оперов. И фээсбэшник тоже ушел. У его дома тоже была бойня, пули те же, что и в адресе Дьячкова, – АКМ. Ягафаров даже подумал, что к жене Дьячкова зашел любовник и он-то и устроил бойню, но свидетели показали другое.

Теперь ничего не оставалось, как компрометировать Дьячкова и всех, кто с ним любой ценой и по любому поводу, и убирать при первой возможности. Для этого Ягафаров подключил боевиков из Набережных Челнов – там контакты у него были, когда они выезжали на резонансное дело целой опергруппой из Казани.

Но теперь Ягафаров понимал, что пока Дьячков жив, он сам и его дело в безопасности быть не могут. Причина не только во вражде. Дьячков был одним из немногих, кто знал истинное лицо Ягафарова. Не честный мент, Герой Российской Федерации, получивший это звание в ходе КТО на Кавказе за личное, а не штабное мужество, а кровавый и коррумпированный мент, один из организаторов ментовского беспредела в Казани до катастрофы, когда людей на бутылку сажали, чтобы выбить признание.

Сейчас Дьячков ждал курьера – доверенного человека, который должен был прилететь из Удмуртии. Несмотря на то что самолеты почти не летали, курьерская служба была налажена при помощи легких дельтапланов. Вон там, на горке, посадочная, и полковник вышел из своего дома, как только услышал знакомое жужжание в воздухе.

Дельтаплан уже сел, курьера свезли вниз на Ниве, после чего он пересел в моторную лодку – казанку. Ягафаров специально не пошел встречать лодку на пристань, чтобы не показать, как он нервничает.

Курьером был Шайдуллин Азгар. Старший лейтенант полиции из начинавших тогда. Когда все началось, он был под служебным за избиение задержанного. Шайдуллин был верным Ягафарову человеком, потому что избитый был сыном важного человека, который выжил и теперь не против был бы поквитаться с наглым ментом.

Ягафаров понимал, что новости в том жутком мире, в котором они жили, делятся на плохие, очень плохие и никакие. Та, что с ходу сообщил ему Шайдуллин, была из разряда очень плохих…

– Колонну на трассе раздолбили. Под ноль. Новик погиб.

Ягафаров достал сигарету, неспешно закурил.

– Кто?

– Пока непонятно.

– А Пупырь что говорит?

– Ничего.

Пупырь был блатного сословья, но мало кто знал, что он был подментованным уже много лет. Знали бы – убили.

– И еще.

– Ну?

– Трошков, замнач в Первомайском районе.

Ягафаров прикинул.

– Не припоминаю.

– Его на месте расстрела колонны нашли. Кто грохнул – свои или под пулю попал, непонятно…

А вот это действительно был трындец.

– Пошли, поешь…

В Ижевске есть район под названием Старый Аэропорт – это и есть аэропорт, просто территория застроена жилыми домами, здание аэровокзала стало рынком, а взлетные полосы – улицами. Есть аэропорт новый – в районе деревни Старое Мартьяново. Но есть и третий малоизвестный аэропорт – за Поймой, в районе так называемой бригады «Самолет» Это аэропорт ДОСААФ.

Одно время там планировали строить еще один аэропорт, это потому, что Ижавиа владело аэропортом, устанавливало высокие цены на билеты и не пускало конкурентов. Потом дело это притухло, потому что аэропорт и авиакомпанию разделили. Но сейчас аэропорт был действующим, там базировались кукурузники, беспилотники, вертолеты и дельтапланы. Там даже сделали бетонную взлетную полосу, не капитальную, правда…

В этот день там приземлился дельтаплан, довольно крупный, с мотором от «Лады» и местами для двух пассажиров. Одним из пассажиров и был полковник Рамиль Ягафаров…

Набережные Челны – город, построенный при советской власти, и построен он был по тогдашним представлениям о том, как должен выглядеть идеальный советский город будущего. Одинаковые кварталы одинаковых домов – в Челнах свои до сих пор вместо нормального почтового адреса называют номер пускового комплекса, который помнят и сейчас. Широченные проспекты. Громадные корпуса заводов. И только при России ко всему этому добавились кварталы вилл и подпольные молельни – Набережные Челны был одним из самых неблагополучных городов России по ваххабизму.

В последние годы город облагородили как могли, набережную построили, но получилось не очень. Да и времени не было…

А потом пришел пушной северный зверек…

Удар по Набережным Челнам пришелся неслабый, но все же город выжил. Огромные пространства сыграли и положительную роль: что человека, что машину заблокировать было почти невозможно – слишком просторно. А так как зомбаки, если они еще не отъелись, медленнее человека, то спастись удалось многим. Потом пришла помощь, Челны зачищали одними из первых. Благо и сделать это было проще – те же большие пространства, прямые широченные улицы – раздолье для снайперов, все видно.

Теперь же Челны стали играть неожиданно важную роль. Неподалеку Нефтекамск с его нефтью, Елабуга с ее технопарком и производством жратвы, есть новехонький международный аэропорт – пусть за границу сейчас не полетишь, но аэропорт сам по себе актив. Плюс огромные ремонтные мощности, раньше подвязанные на Минобороны, а сейчас занимающиеся и капиталкой, и простым ремонтом, и переоборудованием машин.

А где живая жилка бьется, туда и торговля подтянулась. И стали Набережные Челны новым центром Татарии. Законной – бандиты с другой стороны были.

Правда, была в бочке меда и ложка дегтя – в городе было сильное исламское подполье. Пока что они старались не высовываться, не идти на конфликт, понимали, что сделай они что – и прокурора не будет, повесят на площади. Но все понимали, что есть ваххабиты, есть молельные комнаты, есть духовные лидеры. И рано или поздно…

Возможно, потому чеченцы и выбрали Набчелны местом для стрелки. С одной стороны, место вроде людское, а с другой стороны, шагни в сторону – трясина…

Чеченцы приехали со стороны Казани. Несколько машин – «крузеры», «Патрули», два броневика. Оружие поровну русское и турецкое.

Встречались на берегу реки. Снайперы заняли позиции заранее как гарантия с обеих сторон. Все это сильно напоминало тот знаменитый «круг» на административной границе Чечни и Дагестана в районе Ботлиха, где меняли пленных. Только теперь это происходило в центре России и с обеих сторон были чеченцы.

Ровно в двенадцать ноль-ноль по три человека от каждой стороны двинулись навстречу друг другу. Из приезжих выделялся совсем молодой, бородатый, в распахнутой кожаной куртке и с жестким, царапающим взглядом. На одной руке у него не хватало трех пальцев, сама рука была искалечена. С того, кто это сделал, заживо сняли кожу.

– Салам алейкум, – первым сказал молодой, потому что его оппонент был немного постарше а чеченцы должны уважать старших, – нохчо ву?

– Со, нохчо ю. Ва алейкум салам.

– Я Салахуддин Мураев, – сказал бородатый, – а ты кто?

– Меня Аликом зовут.

– Алик. Ну и где твой старший, Алик?

– Я и есть старший.

Бородатый покачал головой.

– Ты шестерка. Не прикидывайся тузом, лучше старшего позови. Пусть он отвечает за то, что моего родственника украл.

Едва слышно хлопнула дверь, от колонны машин к говорящим пошел человек. Салахуддин всматривался… и когда понял, кто это, ему стало не по себе.

– Это твой старший?

Дмитрий не ответил. Пожилой, тоже в кожаной куртке, подошел ближе.

– Салам алейкум, Салик…

– Ва алейкум ас салам, – выдавил Салахуддин. – Зачем вам это надо? Зачем вы похитили нашего, это же кровь.

– Одним кровником больше, одним меньше…

Двое отправили своих к машинам и теперь прогуливались по набережной у реки. Они даже сняли куртки – показать, что нет оружия и нет пояса шахида.

– Я его не похищал, тебе соврали.

– Но он у вас?

– Да.

– Как он у вас оказался?

– Я взял его в бою.

– В каком бою?

Пожилой прищурился.

– Дай-ка я угадаю. Ты работаешь с московскими. Но они тебе не доверяют немного, так ведь? Так?

…

– И потому они потребовали гарантии. И ты отдал им младшего брата в заложники.

Салахуддин молчал. Потом глухо сказал:

– Если знаете, зачем спрашиваете?

– Я не знал. Догадался. Ты подтвердил.

…

– С кем ты работаешь, Салахуддин?

– Это… очень серьезные люди.

– Понятное дело, что не лохи. Конкретнее?

– Они… до этого они на обнальных потоках сидели. И бюджет пилили. Фээсбэшники это. Из спецгруппы, которая занималась борьбой с коррупцией.

…

– Все, кто хотел в карман, обналичивали по их ставкам и через их банки. Кто пытался мимо – тех или в могилу, или в Лефортово.

Пожилой кивнул.

– Дальше.

– Еще они, кажется, с Бурко контачили.

– Это кто такой?

– Тот… с которого все началось.

– Что – всё?

– Ну… катастрофой это зовут. Он средство для вечной жизни разрабатывал. По заказу Кремля…

Пожилой присвистнул.

– Шайтан вах кале.

– Я не с ними был, поверьте!

– Верю. Верю, Салик, верю. Как ты в это вляпался-то?

– Нам заказ пришел с Бурко деньги взять. Ну, вы знаете, на кого я тогда работал, да?

– Знаю.

– Я брата подключил. Его почти сразу убили. Меня обвинили. Я по их следу пошел. Родственников в Москву вызвал. Мы там, короче, фээсбэшников в Подмосковье вмочили, точнее, они с ментами бурковскими друг друга вмочили, мы только помогли и трофеи собрали. Потом, когда уже началось все, я на них вышел. Один из этих мне сказал, где закладка с деньгами. Они мне убийцу брата отдали. Потом сказали: «Хочешь работать с нами? Упадешь в долю».

…

– И что мне делать было?

– Да, Салик…

Салахуддин Мураев был одним из самых крутых боевиков Центра. Но перед чеченцем его крутость ничего не значила. Сейчас перед ним стоял человек, достойный занять место на бревне годекана[19]. И его слово решало все. По сути, перед ним был чеченский народ.

– Брат твой у меня. Я его отпущу.

– Рахмат.

– Вопрос в том, что ты будешь делать дальше?

Салик не колебался.

– А что надо?

Взять меня так и не взяли – попробуй сейчас возьми, без вертолетов и нормальной связи. Но, когда я прибыл на место, оказалось, что оговоренное выполнили все, кроме меня. А это чертовски хреново…

Мы засели в одной из опустевших зон, расположившись и в запретке, и в прилагерном поселке, сейчас полностью вымершем. Я этот поселок знал, потому что этими местами шли, зачистка тут была. Вон там еще виселицы остались, костяки еще валяются, а вон там пепелище – это клети для монстров, которые мы сожгли вместе с их обитателями. Места мрачные, хоть фильм ужасов снимай, – но мы, уральские, к этому привычные. У нас природа неласковая, но мы все равно тут живем. Потому что наша это земля.

Мы – это несколько групп, которых объединял только я и которые смотрели друг на друга с подозрением. Чеченцы, во главе с Исой Тепкоевым – в основном его родственники, уцелевшие после того, как неизвестный самолет подверг их дом атаке хлором, а потом пошла в бой группа зачистки. Несколько блатных во главе с Сомярой, которых он подписал на «братское дело». Элинка с Димой…

Вот в ком я сильно ошибался – так это в Элинке.

Не сказать, чтобы я к ней относился как к шлюхе, которую приютил, чтобы пользовать и не более того. Но память-то все равно оставалась, хотя я просто не думал об этом – сейчас столько думок обо всем, что об этом думать просто глупо. А она кремнем оказалась. В одиночку завалила пришедших за ней ублюдков – профи, и ведь не сбежала, нашла Димыча, его от почти верной смерти или похищения спасла. Не каждый мужик такое сделает.

Я понял, что повезло мне – и сильно повезло. Найти женщину, которая не только не пилит и не доит тебя, но и относится всерьез к тебе, к твоим увлечениям, готова идти за тобой, куда бы ты ни пошел, с того света вытащит, если что, – дорогого это стоит. У большинства семейная жизнь – это перманентное моральное изнасилование…

Проспал я почти сутки, потом поел, взял винтовку… тут рядом просека была заросшая, директриса – хоть на километр, хоть на два. Остановил машину, пошел, выставил мишень на тысячу, пешком пошел назад. Когда вернулся, у машины уже был Димыч, он переоделся в охотничий камуфляж и с автоматом и с короткой бородкой походил на манагера, косящего под спецназ. Ну вот хоть убейте меня, почему-то так Димыч и выглядит, несмотря на то что Бог внешностью не обидел…

Я молча снарядил тремя патронами магазин, выпустил два, посмотрел в трубу, потом подкорректировал прицел, сделал третий выстрел.

Так и есть.

Я взял винтовку и понадеялся на поправки, которые оставил владевший ею украинский снайпер. Но то ли ее ударили после пристрелки, то ли еще что – поправки врали. И сам я не перепроверил – патронов пожалел.

Это было не так заметно при стрельбе по машинам, но по человеку я промазал.

Да что же это такое с Украиной? Почему все, что связано с Украиной, оборачивается всегда каким-нибудь косяком. Винтовка – кривая, власть – дурная. Они что там все – в понедельник родились?

Худо дело. Верный выстрел упустил, да еще и врага предупредил. Ягафаров больше так просто не подставится, может, вообще на дно уйдет – ищи его теперь…

– Винтовка косит? – спросил Димыч.

– Ага. Поговорку знаешь? Что плохому танцору мешает? Во-во…

…

– Беспалов что говорит?

– Ну, как. Упал, очнулся, гипс.

– Врет.

– Сто пудов. С Забродиным где-то влип, потом ходу назад уже не было.

Дмитрию было не впервой иметь дело с коррупционерами, и что они говорят в таких случаях – он прекрасно знал.

– Качнем маятник?

– Ближе к ночи давай.

– Устал я…

– Если ты устал, то я как должен устать?

– Да не физически…

…

– Просто задумываешься, а вот есть ли предел у вранья, у скотства. Черпаешь, черпаешь помойку, а дна все нет и нет…

Да. Нет предела скотству.

В нашей жизни невеселой главное – взять старт. Чтобы тебя заметили, оценили, выдвинули. Если заметили – потом проще, система сама за руку ведет, только не косячь.

Вот Паша, снабженец с горадминистрации, и выдвинулся. Как раз тем самым рейсом. Вернулся с Донбасса – и тут ему фарт пошел.

После возвращения – да не одному, а с женой – предложили ему козырное место в УРС. Управлении рабочего снабжения. Контора небольшая, но очень влиятельная, потому что все заводы бытовым снабжаются через нее, чтобы дешевле было. Закупы все на крупные суммы, и сами понимаете…

Паша – взялся, не подумал, с чего это ему сразу такое место обламывается. Тут же дом дали, есть куда жену привести. Машина служебная – «Нива». Жену устроили – не в детский сад или больничку, а тоже в Администрацию.

Но рано или поздно за все приходится платить.

Утром этим все как обычно было. Встал он рано, но жена еще раньше встала: на селе вообще рано встают. Корову они не держали, но корову держали соседи, а у них были куры, гуси. Соседи продавали молоко в трехлитровых банках – оно стояло в холодильнике, потому что было электричество. А электричество было, потому что здесь оно у многих было. Потому что мини-электростанцию на торфе сделали из притащенного с Агрыза паровоза.

Сготовила жена, Паша сел, поел. Все как положено, все как у хозяина дома. Детей только не было, почему – старались не думать. Собирались в Ижевск ехать, проверяться, может, и лечиться. Там врачи потому что остались и какие-то лекарства поступали. Может, и получится чего. А если нет – возьмут сироту.

– Паш…

Ирина смотрела на него… она всегда смотрела, когда он ел.

– Чего?

– Ты говорил, потом на Донбасс вернемся.

– Ага. Только доделаю тут чего.

– Я остаться хочу.

Паша подозрительно посмотрел на нее.

– Почему?

– Здесь… по-другому всё.

– Чего по-другому то? Там родня.

Она помотала головой.

– Там война.

– Нету уже.

– Будет. Украинцы все равно резать придут, не забудут они. А тут… как центр земли. В любую сторону посмотри – километров на пятьсот, на тысячу – только свои. Всем наплевать, какой ты национальности, какой есть, такой и есть. Я обратно не хочу, не надо мне этого. Я остаться хочу, здесь.

Паша подобрал куском хлеба остатки супа, отправил в рот.

– Поехали, я тебя подвезу…

Невесело в эту ночь было и в Ижевске…

Чуть выше Сенного рынка, во дворах, была гостиница МВД, переделанная из детского садика. Место это было очень удобным – рядом рынок, чуть выше – старое и новое здание МВД. А дома здесь стоят так, что в паре мест перекроешь – и вот у тебя крепость.

Но заинтересованные лица собрались не здесь, а по соседству, в бывшей республиканской типографии. Там тоже закрытая территория, внутри центрального трамвайного кольца…

– На кого этот Дьячков опирается?

…

– Не знаем. А стоило бы знать.

– Контакты отрабатываем…

– Надо не контакты отрабатывать, а заложников брать!

Ягафаров был зол. Саднила рука – он ожог получил. Саднила душа – от злости, от беспомощности, которую он почувствовал там, под пулями. Такое не прощают.

– Единственные две его близкие связи ушли. Положив при этом толпу народа. Больше никого нет.

– Не может быть, чтобы не было. Его коллеги по работе…

– Ты, мил человек, говори-говори, да не заговаривайся, – скрипучим голосом проговорил один из собравшихся, – то, что твоих положили на дороге и тебя самого чуть в деревянный бушлат не одели, еще не повод беспределить.

Ягафаров сдержал свой гнев.

– Сколько к нему ушли – двое? На дороге было минимум шесть нападавших! Плюс еще Камбарка. Откуда он взял столько людей?

– Ясно, Равиль, – сказал еще один, – мы тебя выслушали. Послушайте меня теперь. Дьячков – на мой взгляд, тема хоть и важная, но не основная. В конце концов, сколько бы при нем людей не было – они вне закона. Сколько они будут по лесам шарахаться – месяц, два? Потом либо их ликвидируют, либо сам Дьячков уйдет за пределы республики, к тем же блатным самарским…

– К самарским не уйдет, – поправил кто-то, – у него терки с тольяттинскими. С воронятами то есть.

Выступающий зло посмотрел на перебившего.

– Или в Новгород уйдет, там у него тоже подвязки есть, сколько на торг ходил. Дело не в этом. Я бы подумал вот о чем – о донецких. Первый эшелон уже прибыл. Там и бойцы обстрелянные, и танки. Тема эта начата Дьячковым, но ее не свернуть, потому что утверждено Госсоветом. Вот и вопрос: а как мы с донецкими будем уживаться. А? Я бы об этом думал, а не о лесных братьях…

А тем временем жизнь шла своим чередом, и все, что должно было работать, то и работало, а что заработано – то продавать надо было. Вот и снарядили очередной караван – в Нижний, по Волге, на торг…

Пошли. Народ, правда, был другой, потому шли тише, дорогу плохо знали. Но шли.

Поскольку значительная часть торговли теперь перешла на реки, потребовались и заправочные мощности. На стыке Волги и Камы стояла как раз такая водяная заправка – баржа, а от нее уже сходни сделаны, чтобы моторки и легкие катера заправлять. А если у тебя большая баржа – так не вопрос, шланг перебросят и перекачают сколько надо. Только плати…

Бизнес как бизнес – не хуже других. Даже лучше, потому что заправляться всем надо. А тут еще в последнее время кое-что из жрачки появилось. Например, в стеклянных банках домашний тушняк. Дорого, но вкусно.

Решили заправиться. Заправщик показал, как пришвартоваться, бросил конец, затем перекинули сходни. Двое – один московский и один с Камбарки, которые вели караван, пошли договариваться.

Договариваться надо было с хозяевами, а их представитель выстроил себе домик на берегу, колючей проволокой огородил – красота. Тут же было что-то вроде казармы, где жил дежурный наряд. Это были уцелевшие в замесе ульяновские десантники, они так и держались вместе, часть здесь отрабатывала, а часть на землю села недалеко отсюда. Но если чего – подскочат они быстро. Этакий НАХАЛ[23] по-русски.

Один из десантников – рыжий, обросший бородой, – остановил их, когда они сошли со сходней на землю.

– Кто? Куда?

– С Ижевска идем. Старший где? – москвич не был настроен на долгий разговор.

– Стволы сдавайте.

– А хуху не хохо?

– Порядок такой. Или мимо пролетай.

Москвич зло посмотрел на бородатого десантника.

– Старшего по званию пригласи.

Десантник решил, что лучше и в самом деле не связываться, включил говорилку. Камбарский же заметил, что у десанта на груди вместо обычного для них АКС тяжелый «Вепрь-156», еще, наверное, и на автоогонь переделанный. Такие в складе РАВ не найдешь, такие покупать надо. А чтобы покупать – нужны немалые деньги.

Открылась дверь, из конторы в сопровождении еще одного десанта вышел манагер – ну старший здесь, короче. Неприметный мужик, москвич моментально определил – бывший офицер. Судя по возрасту, еще до Катастрофы успел выслугу отбить.

Подошли ближе. Офицер ничего не говорил, просто стоял и смотрел.

– Заправиться надо, – начал москвич.

– Всем надо. Ты кто будешь?

Москвича начало это подбешивать.

– Слушай, а тебе не один хрен? У тебя товар, у меня деньги.

Офицер покачал головой.

– Не один. Назовись.

– Французом гонят. Коля Француз.

– Не знаю такого.

– А кого ты знаешь?

Офицер снова покачал головой.

– Кого я знаю, то моя печаль. А ты со своими блатными заходами мимо пролетай, тут таким не наливают.

Камбарский понял, что дело керосином пахнет, а ему жить еще хотелось. Москвичи явно не понимали, куда попали – у них там ход воровской, а тут людской.

– Я с камбарского торга. Никитин моя фамилия.

– Новенький?

– Ага.

– А старенькие где?

– Мы теперь будем ходить.

– Документы есть?

Никитин достал документы, подал офицеру. Тот посмотрел, вернул обратно.

– Ну чего, заливай. Раз так.

– Почем?

– По семь за тонну.

– По пять было!

– Было, да сплыло.

Москвич попробовал качать права.

– Чо за дела, по пять наливай.

Офицер посмотрел на него, потом кивнул вправо – там НСВ стоял, обложенный бетонными плитами. Хорошая штука, такое только артиллерией и развалишь.

– Коля. Я не торгуюсь.

Долго ли, коротко ли шли, а пришли в Нижний. Едва ли не столицу России теперь, потому что многие из Москвы сюда перебрались.

И блатные, и чиновники – многие…

Нижний – слово «Новгород» теперь не произносил почти никто – в Российской империи был примерно тем же самым, чем в США был Чикаго. Не столица, но карман страны. В Чикаго благополучие происходило от удобных водных путей и от огромных боен – все фермеры Среднего Запада торговали тут. В Нижнем издревле был торг, на который крестьяне со всего Поволжья собирались продать плоды своего труда и купить, что им было нужно.

Крайний раз Новгород воспрял после того, как сюда губернатором назначили Немцова. Совсем еще молодой, не похожий на тяжеловесов еще брежневского призыва, он смело взялся за реформы. Город стал развиваться, появились деньги, удалось не допустить развала промышленности – не просто так Немцова потом наверх забрали. Хотя… может быть, останься он здесь, был бы великим губернатором. А так…

Во время Катастрофы Новгород в основном уцелел. Пострадал сильно, но уцелел как город. Сыграло свою роль то, что здесь сходятся две крупные реки и можно отрезать от города огромные куски территории водой и не спеша зачистить. Снайперы на высотках – они немало зомбаков сумели зачистить. Ну и люди, конечно. Там, где выжили, там это всегда зависело от людей. Нашлись люди – выжили. Нет…

Так вот.

Нижний был всегда силен рекой. Рекой и торгом. Три года прошло со времени Катастрофы – а тут была жизнь. На реке – густо, один к одному стояли дебаркадеры. Это торговые дома. Они образовались как-то сами собой, хочешь купить-продать – тебе сюда. Или за торг плати. А за торг платить дорого, может себе позволить только тот, кто что-то ценное продает. Водку, например, настоящую. Стволы.

Порядки тут были свои. Не блатные и не людские, а так. Среднее. Была Дума – из крупных домов. Купеческих. Кто на общее благо вносил, тот и в Думу своего человека направлял. И был блаткомитет. Там, на Севере и Востоке зон много, у них свои порядки. Орган власти им какой-то нужен, но блатным в Думе делать нечего.

Власть делилась по факту. Блатные своим торговали, у них места были – кстати, в некоторых зонах нормально жить стали, как приперло – перековались. Кто с воровского пути не свернул – воровал, но попадешься – накажут. Причем по-настоящему. За что – на пострадавшего горбатить заставят или на общее благо. За что – к стенке.

Прокурора теперь нет, кони двинул.

Утром Паша опоздал на работу. Сильно опоздал. На час с лишним. Да еще и с запахом изрядным.

В УРС такое не приветствовалось, люди за свои места держались. Можно было получить выговор, потом и увольнение. Но тут никто ему ничего не сказал, коллеги его ощутимо сторонились, телефон молчал.

Никто себе лишних проблем не хотел.

Паша до обеда сидел и пасьянс на компьютере раскладывал. Получалось плохо. Затем пошел в столовку… от голода уже подташнивало. Привык к домашнему.

Взял суп, кашу. Прошел за стол. Съел суп, взялся за кашу… ложка на что-то натолкнулась.

Пакетик. Маленький. В нем записка.

Мафиозные группировки, занимающиеся обналом и конвертацией, существовали давно, еще со времен Советского Союза. Это был один из старых и уважаемых способов преступной деятельности в верхах, возможно, начавшийся еще со времен Сталина. Может, Хрущева. Во времена Брежнева они уже точно были.

Система…

Советский Союз строился на нескольких основных постулатах, которые как гранитные камни были заложены в его основание. Одним из таких камней была непритязательность, причем от низа и до самого верха. Считалось нормальным, когда у человека одна пара зимней обуви, одна на весну и одна на лето, когда годами можно ходить в одном костюме, да притом не в нормальном костюме, а в перешитой военной форме. Все это укладывалось в формулировку «жила бы страна родная и нету других забот». Во времена позднего Сталина так, наверное, и было. Но уже стали прорываться делишки… сын наркома авиации Шахурина в 1944 году застрелил дочь посла СССР в Мексике Нину Уманскую и сам застрелился… расследование показало, что группа подростков, учащихся правительственной 175-й школы, создала тайную организацию под названием… «Четвертый рейх»! Причем в нее входили, например, сыновья члена Политбюро Микояна. Сталин, ознакомившись с делом, сказал только одно – волчата, хотя покарали участников организации довольно легко, выслали из Москвы в отдаленные местности на год. Дело волчат уже показало, что молодежь в Стране Советов совсем другая, не такая, как их отцы. Понял ли это Сталин? Возможно, и понял, а что сделаешь?

Володя Шахурин, кстати, видел себя преемником Сталина и называл себя «группенфюрером» – это в 1944 году.

Прошло время – появились стиляги, для которых импортные джинсы были пределом мечтаний, но это была только видимая часть айсберга. Под водой – темной водой – советского планирования и распределения стремительно формировались подпольные сети распределения товаров. Всего дефицита – обувь, одежда, билеты, мясо.

Одной из таких сетей была сеть, занимавшаяся распределением импортных потребительских товаров.

Основана она была на существовавшей в СССР системе магазинов «Березка», в которой в ходу были не рубли, а «чеки Внешпосылторга» – на них в «Березках» можно было купить все что угодно. Хоть импортный магнитофон «Шарп» – а «шарповскую» видеодвойку тогда меняли на квартиру. Чеки Внешпосылторга были легальной альтернативой иностранной валюте, за владение которой в СССР полагалось наказание вплоть до расстрела, и чтобы их получить, надо было быть, например, советским гражданином, командированным за границу – они зарплату получали не в рублях, а в чеках. Но потом надо было еще иметь блат во Внешэкономбанке, чтобы тебе с валютного счета без проблем выдали вожделенные наличные чеки и ты мог идти в «Березку» приобщаться к стандартам западного благополучия.

К началу восьмидесятых, после того как Андропов устроил разгром советской торговой мафии, контроль над всеми полулегальными и легальными операциями с валютными и эрзац-валютными ценностями в СССР взял на себя Комитет государственной безопасности СССР.

Тогда же внешняя разведка частично по заданию партии, частично по собственной инициативе начала открывать каналы с Западом. Туда уходили ценности, которые можно было продать за валюту, обратно шли потребительские товары. Уже при Горбачеве отдых за границей, причем не в Болгарии, а в капстранах, стал для определенных кругов элиты нормой. Все это также контролировала советская госбезопасность.

В девяносто первом начался вывод из Европы громадной группировки советских войск, закончился он в 1994 году, когда уже не было страны, которой принадлежали эти войска. Всей правды об этой грандиозной операции не расскажет, наверное, никто, потому что никто и не знает всей правды. С 1991 года между двумя Германиями не было никакой границы. Советские солдаты наводнили рынки, где торговали немецкими подержанными машинами – каждый имел право ввезти без пошлин одну иномарку и глупо было этим не воспользоваться, в СССР за нее давали квартиру. Немалое число немок нашли тогда свою любовь – Германия была потребительским раем, в то время как бывший СССР – потребительским адом на земле с грязью и инфляцией в тысячи процентов. Но это все мелочи – КГБ и военная контрразведка тогда играли по-крупному. И речь шла не только о продаже единичных образцов потенциальному противнику – какой смысл, да и не очень-то потенциальный противник жаждал купить. Кто-нибудь задавался вопросом – как той же Хорватии удалось с нуля укомплектовать армию, способную воевать с федеральной? Откуда танки, откуда вертолеты Ми-24? А как насчет Словении?

А откуда бралось оружие в Грузии, Карабахе, Таджикистане, Афганистане?

А потом внезапно пошла вверх цена на нефть, и теперь вопрос был не в том, где взять деньги, а в том, куда их деть. И в решении этих вопросов тоже немалое значение играли бывшие кагэбэшники, вставшие у руля экспортно-импортных фирм, коммерческих банков.

Но вместе с ними теперь была еще одна каста – банкиры.

В девяносто первом во время реформы Павлова любые суммы на обмен принимали с десятипроцентной комиссией. Так банкиры заработали первый капитал.

Когда не было Интернета, весь банкинг велся на бумаге. От простых исполнителей зависело то, как быстро будет проведена та или иная платежка – через час, через день или через месяц. При инфляции в десять тысяч процентов годовых – это была ценная услуга. Те, кто способен был найти в ворохе платежек нужную и поставить ее на оплату вне очереди, брали с бизнесменов от десяти до тридцати процентов от суммы. И платили.

Авизо – тема отдельная.

Авизо – это поручение на оплату. Поскольку не было Интернета, не было бухгалтерской программы, подобной 1С, банковская деятельность осуществлялась следующим образом. Каждое отделение банка представляло собой фактически государство в государстве. Сводка финансовых операций между разными отделениями осуществлялась на бумаге и максимум раз в месяц. А по свидетельствам знающих систему людей в начале девяностых мешки с бумагами лежали в РКЦ неразобранными годами.

И вот, допустим, фирме, обслуживающейся в банке в Киеве, надо послать платеж контрагенту в Москве. Он дает киевскому банку поручение, киевский банк убеждается, что нужная сумма на счете клиента есть, и списывает ее. Но деньги физически между Киевом и Москвой не перемещаются. После списания киевский банк посылает в московский банк бумагу, которая и называется авизо – приказ заплатить московскому контрагенту определенную сумму денег. Приказ этот передается по банковскому телеграфу специальным шифром. После чего московский банк выдает клиенту деньги. А по итогам месяца Центральный банк проводит между московским и киевским банками взаимозачет по всем операциям (поскольку деньги идут не только из Киева в Москву, но и из Москвы в Киев) и выясняет, кто кому должен.

А теперь представьте себе, что никакого контрагента в Киеве нет и никаких денег с его счета не списано, но в Москву приходит оформленное честь по чести распоряжение (авизо) выдать таким-то такую-то сумму. И ее выдают, потому что другого выхода нет, так работает система. А когда начинают сводить, все и выясняется.

То есть тот, кто имеет доступ к банковскому телеграфу и кодам подтверждения, имеет возможность отстучать приказ в любой банк выдать тебе на руки любую сумму – и этот приказ будет исполнен.

Как не воспользоваться таким шикарным способом делать деньги из ничего, просто из воздуха! Передал приказ, выдали твоему человеку деньги, тот тут же поменял их на доллары – шикуем!

Работа неустановленных банковских телеграфов фиксировалась и в России, и на Украине, и в других местах – так были выведены десятки, может, сотни миллионов долларов США. В России все списывали на чеченские авизо – хотя как полуграмотные бандиты могли получить коды подтверждения и додуматься ими воспользоваться. Во время Первой чеченской контору Госбанка разбомбили одним из первых зданий Грозного.

Все это делали банкиры, но им нужна была крыша. Крышей были спецслужбы.

Затем появилась классическая потребность в наличных – налоги на ФОТ превышали сорок процентов годовых, потому был большой спрос на неучтенный нал для выплаты черных зарплат. Деньги нужны были и для того, чтобы выводить их за границу, не платя при этом налоги. Всем этим занимались банкиры, и опять под крышей ФСБ.

Считается, что основной поток черного нала дает скупка нала у торговых фирм и снятие с карточек – классическая обналичка. Наивно и смешно – общероссийский спрос на нал такими методами не обеспечишь. На самом деле существовали регионы, где через банковскую систему проходили и превращались в нал миллиарды рублей в месяц, а то и в день. Ни ФСБ, ни полиция не обращали на это внимание, хотя такие регионы на общероссийском фоне по потребности в наличке выделялись как прыщ на заднице. Но это никто в упор не видел. Например, потому что во главе местного Центробанка вставали родственники руководителя местного управления ФСБ или МВД. К примеру.

Ну и наличка с загранки – те же миллиарды, но уже долларов. Скупка их шла с самых разных мест, и страны лучше не называть. Доставлялась наличка в Москву спецрейсами и расходилась по рукам. Имена тоже лучше не называть. Как и службы, что все это курировали. Можно сказать, например, что хорошо наварился Янукович – он доставил в Москву до пятидесяти тонн наличных долларов и евро.

Пятьдесят тонн!

Эти структуры также взяли под свой контроль чрезвычайно прибыльную в последние годы тему – борьбу с коррупцией и контроль расходования бюджетных средств. Кто отмывает и обналичивает деньги не у них – тот и есть коррупционер.

А кто у них – не коррупционер.

Как там…

Главным человеком в этих местах сделался Билл Варнер, теперешний хозяин усадьбы Старого Француза. Он был крупнейшим землевладельцем и членом окружного совета в одном округе, мировым судьей в соседнем и уполномоченным по выборам в обоих, поэтому от него исходили если не законы, то по меньшей мере советы и поучения для местных жителей, которые отвергли бы такой термин, как представительство, если бы даже когда-нибудь о нем услышали, и приходили к Варнеру с намерением узнать не «что от меня требуется», а «как вы думаете, что бы вы от меня вздумали потребовать, если бы меня удалось заставить». Он был и фермером, и ростовщиком, и ветеринаром; судья Бенбоу из Джефферсона сказал однажды, что никогда он не встречал такого отменного учтивца средь всех, кто начинял избирательные урны иль мулам зубы рвал. Почти вся хорошая земля в округе принадлежала Варнеру, а на остальную он держал закладные. Он был владельцем лавки, хлопкоочистительной машины, мельницы с крупорушкой и кузни – все это в самом поселке, – и местные жители считали для себя, мягко говоря, неосмотрительным делать закупки, или очищать хлопок, или дробить кукурузу, или подковывать тягло где-либо еще[24].

Вот как-то так.

И хотя Катастрофа и нанесла смертельный удар по всему миру, в котором эти люди жили и от которого кормились – в основном система все-таки уцелела. Просто потому, что Макаренко был прав – два-три человека, но организованных, на голову превзойдут десяток-другой, которые сами по себе.

Сейчас система отступила в Подмосковье, контролируя в Москве только отдельные анклавы и имея доступ в том числе к секретному метро, которое по старинке называли «сталинским». Метро-2 позволяло безопасно проникать в самый центр города и столь же безопасно уходить, не привлекая внимания ни зомби, ни монстров, ни мародеров.

Центром мафии стал ЗАТО «Краснознаменск» рядом с Голицыно по многим причинам. Парк Патриот рядом с собственной железнодорожной веткой и коллекцией боевой техники – раз. Пограничный институт ФСБ в городе – два. Три – сто пятьдесят третий главный испытательный космический орденов Октябрьской Революции и Трудового Красного Знамени центр имени Г. С. Титова в городе. Это центр управления военной спутниковой группировкой вкупе с военным центром дальней связи, держащем связь, например, с полками дальней стратегической авиации. Контроль центра связи позволял получать какие-то данные об обстановке на большей части территории Земли с еще уцелевших и рабочих спутников орбитальной группировки, и держать дальнюю связь с теми, с кем еще была возможность ее держать. И то и другое было весьма большим подспорьем.

Ну и удобное расположение играло свою роль. В двух шагах – стратегической важности Минское шоссе, которое всегда поддерживалось в хорошем состоянии и по которому сейчас шел поток жратвы в город и мародерки из европейских стран. А вы думаете, как? Из Европы много чего вывозили, отряды мародеров рыскали по всей Европе, до Германии доходили. В Польше, правда, хохлы пошаливали, а в Прибалтике земсарадзе и кайселлиты[25] жить не давали. Но с бронетехникой никто не связывался…

До недавнего времени система больше работала в режиме накопления – информации, ценностей, обязанных ей людей. Но сейчас она перешла к отжиму, отбору и перевариванию…

Бывший пограничник, майор Головатый был одним из «оперов» системы – до того как все началось, он проходил службу в ОСОМ[26] одной из подмосковных областей. Служба как служба, в основном наркоторговцами занимались, террориста только один раз видели, да и то – московские подлетели, им работать не дали, только в оцеплении разрешили стоять.

Майор понимал, что некоторых из его коллег из оперсостава нельзя было назвать людьми, всецело преданными исполнению служебных обязанностей. Не вязались с этим «крузеры» и «Гелендвагены», на которых они ездили. Но и не говорил майор ничего, потому что кто на своих гонит – тот крыса. Да и… ему-то какое дело, ему больше всех надо? Пусть собственная безопасность ими и занимается.

А когда началась Катастрофа, – перед майором поставили простой вопрос – ты с нами или сам по себе? Если с нами – то с нами. Если нет – то останешься один на один, со всем, что творится вокруг…

А творилось страшное.

Майор сделал правильный выбор, и теперь сам катался на «Гелендвагене», новом совсем. Из салона забирали.

И о том, например, что в их рядах делают чеченцы, причем конкретные боевики, он не думал. Не хотел думать.

На въезде в ЗАТО восстановили КПП, причем сталинские еще. Машину майора знали, но все равно остановили, спросили удостоверение. Порядок.

Майор предъявил, проехал дальше. На горизонте виднелись корпуса альма-матер – пограничного института…

Подходить вплотную к городу было уже стремно, входить в него – тем более стремно. Но и выхода другого не было, нам нужен был человек внутри Системы. Кто знает ситуацию изнутри и может ударить изнутри.

Зная, что с этой встречи можно и не вернуться, я взял с собой гранату. Димыч не пошел, потому что я сказал. Я всю эту кашу заварил, мне и хлебать, кто-то должен остаться и в случае чего стать старшим. Ну и о Элинке кто-то позаботиться должен, кроме Димыча, некому.

По краю хожу – ну а как иначе. Не могу я просто так взять и пройти мимо этого. Иначе какой я, на хрен, депутат – представитель народа?

Депутат… по лесам шарюсь. Вот, дошли до жизни, а?

Я вообще до того, как все это началось, немного по-другому жил. Греб к себе и ни во что не лез. Но вот когда все это дерьмо началось, тут-то до меня и дошло – как по башке стукнуло, что если лично я не впрягусь, то песец всему. И по фиг, кто еще впряжется…

А потом как-то и в кайф стало – не для себя, а для людей.

И сейчас я – для людей. Вот почему-то всегда себя считал сторонником либеральной экономической доктрины, но как подумаю, что завод, в который мы и деньгами, и мозгами, и потом вкладывались, какая-то мразь отожмет, так в глазах темнеет. Не должно так быть! То, что делали все, не должно потом достаться кому-то одному!

Сомяра шагнул из темноты, у него был короткий автомат. Я посмотрел на часы.

Паши не было. Никого не было.

Облом.

– Не приедет… – озвучил Сомяра.

– Да вижу…

Не знаешь, что и думать. То ли его вычислили, то ли случилось что. Должны были прийти или он, или разборная бригада. Но нет ни того ни другого.

Сомяра ждал моего решения.

– Валим, – озвучил его я.

Знаете… если в этом мире и есть что-то бесконечное, то это бесконечность зла. Зла, предательства, ненависти. Начиная с определенного уровня, предать – означает предвидеть. И это общее правило, не хочешь играть так – пошел вон. Как там Бобров писал?

Не просто – эра лилипутов. Глубже… Даже не так… Намного хуже! Время обострившегося выбора: хочешь изменить что-то к лучшему – готовься к жертве, к кресту. Топай собственными ножками на персональную голгофу. И теперь только так. Альтернатива – вскрыв вены, тихо умри в подвале неотомщенной жертвой: без яиц и с порванным очком. Это не я придумал, это универсальный закон бытия. Так уж повелось на нашем шарике – все на заклании держится. Только сейчас все сконцентрировалось до предела, и мы все попали на обычную стезю обреченных. Либо с гранатой под танк – героем, либо под нож мясника – бараном. Так что нет теперь никакой проблемы «потерянного поколения». Все, о чем мы говорим, – категории потерянной эпохи. Понимаете?! Эпохи мертворожденных!

Да… Вот уж где есть, там есть. Эпоха мертворожденных, твою же мать. Как сказано-то. Может, Бобров и то, что сейчас будет твориться, предвидел?

Только Кирилл Аркадьевич Деркулов[35] не понял кое-чего. Не вкурил. Очень важное не понял. Он не понял, что зло – это тоже ресурс, как и добро, как и все остальное. И его можно использовать, как и любой другой ресурс, в том числе и ради добра. А понял бы – так не сдавался бы, не делал бы из себя жертвенного агнца, сакральную жертву, не топал бы своими ножками на персональную Голгофу.

Последний в России кто понял, что зло – это ресурс, был Иосиф, мать его, Виссарионович. И хоть ненавижу я его как мало кого, но надо отдать должное – в технологиях выживания и удержания власти Усатому мало равных было. Хоть книгу пиши – странно, что еще не написал никто. А сейчас – кому на хрен писать…

Короче говоря, то, что после того, как я шухер здесь навел, со мной захотят поговорить, я предполагал. Не на сто процентов, конечно, но предполагал. Потому что мои действия должны были оборвать кое-какие ниточки к казанским и москвичам. Осложнить обстановку в целом, посеять недоверие. В конце концов это ведь ненормально, когда живая республика с работающей системой власти под москвичей ложится. Причем блатных и отмороженных. Не должно быть такого, так?

И еще. На всякое действие есть противодействие. На всякий интерес есть другой интерес. Если одному интересно открыть, то другому – закрыть. Не бывает иначе.

Короче говоря, через третьи каналы вышли на Димыча, сказали, что есть тема для разговора и что лучше не отказываться. Потому как разговор серьезный и с гарантиями. Как они на нас вышли – это дело третье, ФСБ, если надо, и на том свете найдет. Выхода у нас особого не было, по лесу шарахаться не дело, жизнь так не проживешь. Короче, к нужному времени мы подошли к мосту и смотрели, как по нему проезжает колонна. «Крузеры», «Ауди»…

Одна из машин четырежды мигнула фарами. Это сигнал.

Основой договоренности должны были быть мои контакты с донецкими. В республике просто не было человека, кому они смогли бы доверять.

Кроме меня.

Размещать их стали на бывшем металлургическом заводе «Ижмаш» и вокруг него – там места полно было, можно и танки загнать, и все что угодно. Там такая махина… и варили-то спецстали, дорогой автомобильный лист. Восстановить бы, да раздербанили там все мощно. Успели, твари.

Игра шла уже во весь рост, нагло, кто что мог, то и делал, потому меня закинули в город на машине АСКО, в их офисе я и переночевал, чтобы не светиться в городе. Вряд ли кто-то ожидает, что я рискну сунуться в город, а в офисный центр АСКО никто просто так не полезет, что с ордером, что без. Их серьезные волкодавы охраняют, и крыша у них – никак не хуже.

Утром мне выделили тачку с водителем и охраной, но я отказался. Переоделся, поехал на обычном фургоне. Мало ли что, вломиться-то сюда не вломятся, но глаз все равно есть. Ехать было совсем рядом – вышли на Удмуртскую, прошли на Девятого января и задами ломанули на продолжение Автозаводской. Это последняя дорога, которую начинали до Катастрофы, а кое-как заканчивали уже после – она идет как бы прямым продолжением Автозаводской и уходит далеко в поля, чтобы выйти на Воткинское шоссе чуть ли не у самого «Италмаса». Тут застройка уже была, правда, не такая, как планировали, а деревянная. Двенадцатиквартирные и восьмиквартирные двухэтажные дома, чертежи которых были утверждены как типовые еще при Сталине…

В такие же селили и донецких. У нас – и у города, и у республики – был постоянный запас готовых наборов, поставить – неделя, если всем миром навалиться. И – живи, пусть не хоромы, но тепло, печка есть, соседи знакомые рядом, для детей – детсад, школка, на автобусе возят, к каждой квартире тридцать соток на поле неподалеку. Так многие мечтали бы сейчас пожить…

За донецкими, понятное дело, следили, но у меня форма была, и документы, и каталог – я типа от Центра, это сеть наша такая, одна из крупнейших в России сетей по продажам бытовой техники и электроники. У нас в городе начиналась. Сейчас она тоже работает, правда, со спецификой – раньше титаны были на дровах, и печки-буржуйки не предлагали, а вот сейчас приходится…

Так я не спеша пошел по домам, предлагать товар – внаглую. Бородой зарос – в офисе подравнял только – хрен кто узнает. На третьем адресе мне повезло – у Шаровых. Позывной Шар, в ДНР до целого майора дослужился. Сюда вербанулся военным советником, по отзывам, специалист по комбинированным атакам, взаимодействию танков, пехоты и артиллерии. Учился на собственном опыте…

Я как раз с его женой обсуждал достоинства дровяного титана перед газовым, когда хлопнула дверь. Зашел Шаров – я помнил его по переговорам еще в Донецке… на нем был рабочий комбез, какие у нас против зомбаков выдавали.

– Ната…

– На столе.

– А это кто?

– Титан вот предлагают. Дровяной.

– Еще печку можно посмотреть, – сказал я.

Шаров посмотрел на меня и осекся… вспомнил.

– Если титан взять, печку можно со скидкой рассмотреть. – Я снял с планшета лист бумаги, на котором все было написано и нарисовано, подал Шарову. – Купите, не пожалеете. Зима тут у нас уральская, вашей донецкой не чета…

Основой плана было перекрыть Воткинское шоссе там, где оно переходит в улицу Удмуртскую, тем самым мы одновременно отрезали от города и главное здание МВД, и их поселок, и базу ОМОН. Второй пост – район «Ашана», третий – на Автозаводской, четвертый – на Десять лет Октября, пятый – на перекрестке Пушкинской и Холмогорова. Короче, нам надо было послужить первой линией обороны центра города от района, где были сконцентрированы основные силы полиции и их спецназа.

Немного подумав, мы переиграли и перенесли первый пост – лучше не светиться прямо в виду главного здания МВД сейчас. Да и не перекроешь Удмуртскую никак, там в одном направлении по факту пять полос.

Эфэсбэшники тем временем берут под охрану объекты в центре, в частности Госсовет, где будет рассматриваться вопрос. Отдельная группа направляется на блокирование и разоружение италмасовского ЧОПа.

План не лучший, но другого не было.

Выдвигались мы с района окружной, я прямо в десанте БТР и отрубился. Машина едет – а я сплю. Вымотался.

Когда уже подходили к цели – это перекресток Карла Либкнехта и Красноармейской, – колонне осталось пройти вперед еще немного, чтобы на круге уйти на Пушкинскую и по ней подняться до Ленина и правительственного квартала – меня разбудили. Просыпался я тяжело… такое было ощущение, что тону, захлебываюсь, как вдруг…

– Ну? Идешь?

Я прокашлялся, нахлобучил на спину рюкзак – спина отдала болью, не сильно, как бы напоминая о себе, но не время, не время. Проверил пистолет – «грач» последней модели.

– Иду…

Димыч сидел на броне головной, он сам себе сварганил наклейку на форму – ФСБ. Сейчас он склонился с брони.

– Отправить с тобой пару хлопцев?

– Брат, говорил же…

– Говорил. Что только Элинке говорить буду.

– Проехали.

– Лады. Удачи.

– И тебе.

Колонна из нескольких БТР и грузовиков двинула дальше.

Гостиница МВД расположена во дворах, выше Пастухова. Это бывший детский садик. По моим прикидкам, Ягафарову позвонят и скажут, что бронетехника блокирует объекты МВД и центр города. Он моментально прикинет муде к бороде и решит бежать. Тут я его и хлопну – достаточно подняться на крышу одной из многоэтажек рядом.

Но жизнь как всегда переиграла все по-своему…

Там все проходы были закрыты на всякий случай – калитки, замки, – но видно было. Вот я и увидел стоящую «Тойоту», а рядом с ней Рамиля Ягафарова и еще двоих – ни одного из них я не знал и раньше не видел. Что самое плохое – Ягафаров стоял ко мне лицом и меня он тоже просек сразу. И опознал.

Делать было нечего.

– Рамиль! – крикнул я, выхватывая пистолет.

Ягафаров не растерялся – он толкнул одного из своих на линию огня. Пуля ударила ему в спину, тот упал…

Поняв, что ж… полная, я выстрелил несколько раз – безрезультатно, они за машиной укрылись. Потом один достал «ксюху», и по мне такой огонь пошел, что я едва успел за угол убраться. Пипец!

Достал рацию… глушение… е… глушение уже врубили. Ни передачи, ни приема. Вляпался! Вляпался!!!

У меня в рюкзаке была «Сайга» 5,45, на 0,33 переделанная, с глушителем. АК-105, короче. Понимая, что влип капитально, едва только успел вооружиться, как по мне снова огонь пошел. Из нескольких стволов.

– Короче, Миш, не сыпь нам сахер на хер. Разберемся.

– А я и не сыплю…

Вице-премьер правительства, ответственный за работу оборонной промышленности, заглотил стакан подаренного коньяка (настоящего, из замертвяченной Москвы, французский, сталкеры достали), поморщился.

– А я и не сыплю. Но ты мне другое обещал.

– Да решим мы вопрос!

– Ты говорил, ты его уже решил! Что у тебя подвязки в Нижнем готовые! А выходит, ни хрена у тебя нет! Пиздеж все это!

– Ты словами-то не громыхай!

…

– В конце концов, ты долю с этого тоже имеешь.

Вице-премьер резко встал.

– Вали.

– Чего?

– Вали.

Хозяин кабинета остался сидеть на месте.

– Не, дорогой. Извини, не свалю. И не соскочишь ты с темы. Наши проблемы в Нижнем – это теперь и твои проблемы.

…

– А ты думал как? Твои заслуги – это мои заслуги, а твои проблемы – это твои проблемы? Не, не выйдет. Ты лучше подумай, как нам помочь…

– Ты охренел совсем?

Гость кабинета ответить не успел – в приемной что-то грохнуло.

– Что там?

Ответ на этот вопрос появился быстрее, чем кто-либо думал – без доклада хлопнула дверь, в кабинет зашли трое. Один в костюме, двое – в камуфле с автоматами.

– Это что…

– Этот!

– Вы чо…

Гостя кабинета уронили на пол, начали паковать.

– Ты чо, с…а! Я тебя… Ты у меня…

Хозяин кабинета в ужасе смотрел на происходящее. Пипец полный.

– Иван Ильич?

Хозяин кабинета посмотрел на того, что в костюме.

– Должность, звание?

– ФСБ.

– Должность, звание?

– Это неважно. Пройдемте.

– Куда?

– Недалеко тут.

Хозяин кабинета вышел в приемную. Полные ужаса глаза Веры, секретарши. Да… плохо вышло.

Он улыбнулся ей.

– Нормально все будет.

Дороги давно кончились. Нормальные. Вместо дороги теперь была колея, ведущая в никуда, в пустоту.

В северную пустоту.

Остановились в каком-то бывшем райцентре, теперь совсем заброшенном. Улицы поросли травой, деревянные дома частично выгорели, частично сгнили.

Остановились в здании бывшей районной администрации – оно еще было относительно цело. В одном из кабинетов нашли архив, бумаги там было достаточно для костра…

Согрели еды, поели, попили чаю. Настроение было… не такое плохое, как могло бы быть. Все ощущали свободу какую-то… как будто вырвались из удушающей обстановки города на свободу, на волю.

На следующий день пошли смотреть, что в городе, только парами, потому что могут быть монстры. С Золотовым пошел Тыква.

Прошлись… нашли магаз, но там нечего было брать, все растащили или сгорело. А потом Тыква предложил идею – пошариться по деревяшкам в поисках погребов – там может быть консервное что-то. В третьем им улыбнулась удача – полный погреб всяких солений-варений. И два скелета, видимо, старик со старухой, но это левое.

– Норм… – заключил Золотов, – тут даже тушняк есть. Живем…

– Сань…

– А?

Тыква смотрел на него.

– А ты не думаешь, что нас кто-то сливает…

Золотов поднял банку, которую он достал из подвала – вишневое варение, перенес на стол. Поставил.

– Это ты к чему?

– Да есть темка одна. Я, пока ехал, все думал.

– Ну?

– Помнишь телку ту. Ну что в Москве загнулась, ты еще морду мне хотел бить.

– И что?

– Год спустя я ездил посмотреть, что с ней. Могилу раскопали. Там ничего не было.

Вчера я был на стройке. Только из больнички отпустили – и я сразу на стройку. Не домой к жене – на стройку. Наверное, я уже и не изменюсь никогда…

На стройке заканчивали. Фундаменты для большинства станков подошли, заливать немного пришлось. Проблема с конвейерами, это сейчас вообще большая проблема – конвейерное оборудование не найдешь. Но ничего – сделали под заказ, уже ставили.

Скоро пуск.

Я вдруг понял, как чувствовали себя советские люди, почему они были такими оптимистами – ведь заводы пускали тогда один за другим. Пущенный завод – это гарантия того, что завтра будет немножечко лучше, чем вчера. Хоть немного, но лучше.

А по-другому, если пускаешь завод, никогда и не бывает.

Оттуда пошел в логистику и в первый отдел, посмотреть, готов ли груз к транспортировке. В первом отделе на меня смотрели… ну, нехорошо так смотрели – но делать нечего, сам генеральный подписал, и первый отдел просто вынужден был взять под козырек. Тем более что был еще звонок из канцелярии Госсовета.

Проверив, все ли в порядке, я направился на Татар-базар. Там наша местная исламская община приютила Тепкоева и его людей. Ему проще там, среди единоверцев, там и мечеть есть, мулла у нас учился в Мекке. Была у меня еще одна мысль – что Тепкоев посмотрит и увидит, как можно жить, соблюдая каноны ислама, но при этом не ведя беспрерывных войн с теми, у кого другая вера.

Возможно, это его чему-то и научит.