Сами девочки на предварительные собеседования не приходили никогда. Приходили родители, опекуны, растерянные братья и сестры, всей душой желающие помочь, но не представляющие, как. Для самих будущих учениц это было бы слишком тяжело – сидеть и слушать, как родные, самые любимые, самые близкие в мире люди (в этом мире, во всяком случае) называют их воспоминания бредом, приключения – фантазиями, а всю их жизнь – какой-то не поддающейся лечению болезнью.

К тому же, если бы девочки впервые увидели Элеанор такой – одежда в сдержанной серо-лиловой гамме, с такой же строгой прической флегматичной пожилой тетушки, какие и бывают-то разве что в детских сказках, – вряд ли после этого они прониклись бы доверием к ее школе. Настоящая Элеанор была совсем другая. Ни к чему им слушать, как она будет разговаривать с родителями, как будет убеждать их со всей серьезностью и откровенностью, что ее школа поможет бедным заблудшим овечкам излечиться от всех отклонений в психике. Возьмет сломанных детей в починку и вернет обратно целыми.

Разумеется, все это была ложь, но будущим ученицам неоткуда было это знать. Поэтому Элеанор проводила беседы с законными представителями несовершеннолетних с глазу на глаз и отыгрывала свою роль с уверенностью и мастерством прирожденной мошенницы. Если бы вдруг все эти опекуны вздумали собраться вместе и сличить записи их бесед, то увидели бы, что сценарий давно отработан и тщательно смазан, как надежное оружие – потому что это и было ее оружие.

– Мы имеем дело с редким, но не уникальным психическим расстройством. Оно проявляется у юных девушек, когда они подходят к той черте, за которой девочка превращается в женщину, – говорила она, глядя прямо в глаза отчаявшимся, подавленным родственникам очередной юной бродяжки. В тех редких случаях, когда приходилось иметь дело с родителями мальчика, текст речи слегка менялся, но не более, чем того требовала ситуация. Элеанор оттачивала эту программу годами и умела играть на родительских страхах и надеждах. Они желали своим подопечным только добра – так же, как и она. Вот только понятия о том, что же такое «добро», у них совсем не совпадали.

Родителям она говорила:

– Это все галлюцинации – возможно, смена обстановки пойдет на пользу.

Дядюшкам и тетушкам она говорила:

– Вашей вины тут нет, а я, вполне вероятно, сумею все исправить.

Бабушкам и дедушкам она говорила:

– Позвольте мне помочь вам. Прошу вас, позвольте мне помочь.

Не всех удавалось убедить, что закрытая школа – это лучший выход. Примерно каждая третья ученица ускользала от Элеанор, и это было грустно: теперь этим девочкам придется в жизни гораздо труднее, а ведь их можно было спасти. Зато как сердце радовалось за тех, кого поручали ее заботам. Пока они с ней – это значит, что с ними рядом есть хоть кто-то понимающий. Даже если им никогда не представится возможность вернуться домой – здесь у них всегда будет кто-то понимающий и общество сверстников, таких же, как они, а это само по себе бесценно.

День за днем Элеанор Уэст старалась дать этим детям то, чего была лишена сама, и надеялась, что когда-нибудь заслужит этим право вернуться домой.

Привычка рассказывать истории, превращать обыденность в волшебство, – одна из тех, от которых трудно избавиться. После похождений в компании говорящих огородных пугал или исчезающих котов истории сами собой начинают складываться в голове; это своего рода способ сохранить связь с реальностью, не выпустить из рук тоненькую нить связного сюжета, проходящую через каждую жизнь, какой бы странной она ни сделалась в какой-то момент. Расскажи обо всех невероятных событиях по порядку, сложи из них историю, и тогда не они будут над тобой властвовать, а ты над ними. Итак…

Особняк стоял, можно сказать, в чистом поле, хотя, конечно, это уже не поле, если посреди него стоит дом. Трава здесь была идеально зеленая, кроны деревьев, сгрудившихся небольшими кучками вокруг, идеально ровно подстрижены, а сад цвел всевозможными цветами и оттенками: такое разноцветье можно увидеть разве что на радуге или в ящике с детскими игрушками. Узкая черная лента подъездной дорожки бежала, извиваясь, от дальних ворот, описывала круг прямо перед домом, а у самого порога чуть расширялась, плавно переходя в маленькую стоянку. На пустую стоянку въехал единственный автомобиль – ядовито-желтый и какой-то слегка обшарпанный на фоне этого тщательно ухоженного ландшафта. Хлопнула задняя дверца, и автомобиль тут же укатил, оставив на дорожке девушку.

Девушка была высокая, тоненькая, гибкая, на вид не старше семнадцати. В глазах и в линии рта было что-то не до конца оформившееся, и это придавало девушке вид незаконченной картины, которую художнику еще предстоит дописать. Она была вся в черном (черные джинсы, черные высокие ботинки с маленькими черными пуговицами, протянувшимися ровным солдатским строем от носка до икры) и белом (свободная майка на лямках, нитки искусственного жемчуга на обоих запястьях), и только хвостик на затылке перехвачен лентой цвета гранатовых зерен. Волосы у нее были белые, как кость, и по ним разбегались черные ручейки – будто нефть, разлитая по мраморному полу, а глаза были совсем светлые, как льдинки. Она щурилась от солнца. По ее виду можно было подумать, что она давно не видела солнечного света. Маленький чемоданчик на колесиках был ярко-розовый, разрисованный ромашками. Совершенно очевидно было, что купил ей его кто-то другой, а не она сама.

Девушка приставила ладонь козырьком к глазам, взглянула на стоящий перед ней особняк и остановилась, увидев вывеску над крыльцом. «ДОМ ЭЛЕАНОР УЭСТ ДЛЯ ТРУДНЫХ ДЕТЕЙ», гласили большие буквы. Ниже, помельче, было добавлено: «ПОСТОРОННИЕ КОНТАКТЫ, ПОСЕЩЕНИЯ И СПРАВКИ ЗАПРЕЩЕНЫ».

Девушка заморгала. Опустила руку. И медленно пошла к крыльцу.

В доме, на третьем этаже, Элеанор Уэст опустила штору и сразу же направилась к двери. На вид это была хорошо сохранившаяся дама лет шестидесяти, хотя на самом деле ее возраст уже приближался к ста: путешествия в страну, где она раньше была частой гостьей, сбили внутренние часы, и время теперь гораздо медленнее сказывалось на ее организме. Бывали дни, когда она радовалась своему долголетию: оно давало ей возможность помочь стольким детям, скольких она за всю жизнь даже не увидела бы, если бы не открыла те двери, или если бы не решилась когда-то отступить от своего истинного пути. А иногда она думала о том, узнает ли когда-нибудь этот мир о ее существовании – о том, что трудная девочка Эли Уэст каким-то непостижимым образом до сих пор жива, хотя прошло уже столько лет, – и чем это для нее обернется.

Но пока еще спина у нее прямая и глаза такие же ясные, как в тот день, когда она, семилетняя, увидела ту нору между корней дерева в отцовском имении. Пусть волосы побелели, пусть кожа стала дряблой от морщин и воспоминаний – это все пустяки. В ее глазах до сих пор чувствовалась какая-то незавершенность; нет, с ней еще не все кончено. Она пока еще не эпилог, она повесть. И если она мысленно рассказывает историю своей жизни, слово за словом, спускаясь по лестнице навстречу вновь прибывшей ученице – никому от этого нет вреда. Рассказывать истории – привычка, от которой трудно избавиться.

Иногда это все, что есть у человека.

Нэнси стояла, как вкопанная, посреди вестибюля, стиснув пальцы на ручке чемодана, и оглядывалась вокруг, стараясь сориентироваться в новой обстановке. Она сама толком не знала, чего ждала от этой «спецшколы», куда ее отправили родители, но точно не рассчитывала попасть в такой… фешенебельный коттедж. Стены здесь были оклеены старомодными обоями в цветочек (розы и вьющиеся клематисы), немногочисленная мебель в нарочито скромно обставленном коридоре вся была старинная, добротная, из хорошо отполированного дерева с латунной фурнитурой, в том же стиле, что и длинные гнутые перила. На полу был паркет вишневого дерева, а когда Нэнси подняла взгляд повыше, стараясь не задирать при этом подбородок, то увидела прямо перед собой искусной работы люстру в форме распускающегося цветка.

– Между прочим, работа нашего бывшего ученика, – произнес чей-то голос. Нэнси оторвала взгляд от люстры и взглянула на лестницу.

Женщина, спускавшаяся по ступенькам, была по-старушечьи сухопарой, но спина у нее была прямая, и за перила она держалась, кажется, не для опоры, а только чтобы не потерять направление. Волосы у нее были белые, как у самой Нэнси, только без дерзких черных прядей, завитые перманентной завивкой и уложенные в прическу, напоминавшую гриб-дождевик или одуванчик, готовый вот-вот разлететься. Вид у женщины был бы вполне респектабельный, если бы не ярко-оранжевые брюки, не свитер ручной вязки всех цветов радуги и не ожерелье из разноцветных полудрагоценных камней, совершенно не гармонирующих между собой. Как ни старалась Нэнси сдерживаться, глаза у нее сами собой распахнулись от удивления, и она тут же возненавидела себя за это. С каждым днем она понемногу утрачивала свой дар неподвижности.

Если так пойдет, она скоро станет такой же дерганой и неуравновешенной, как все живые, и тогда ей уже никогда не вернуться домой.

– Она практически вся стеклянная, не считая, разумеется, деталей из других материалов, – продолжала женщина. Ее, казалось, ничуть не смущало, что Нэнси так откровенно разглядывает ее. – Я даже точно не знаю, как делаются такие вещи. Кажется, из расплавленного песка, что-то в этом роде. А вон те большие призмы в форме слезинок – мои. Все двенадцать – моих рук дело. Я считаю, есть чем гордиться. – Женщина помолчала, очевидно, ожидая ответа.

Нэнси сглотнула. Все эти дни у нее то и дело першило в горле, и ничем эту сухость было не прогнать.

– Если вы не знаете, как делается стекло, как же вы сделали эти призмы? – спросила она.

Женщина улыбнулась.

– Из собственных слез, разумеется. Всегда выбирай самое простое объяснение – обычно оно и есть самое верное. Я – Элеанор Уэст. Добро пожаловать в мой дом. Ты ведь, наверное, Нэнси.

– Да, – медленно проговорила Нэнси. – Откуда вы?..

– Просто кроме тебя мы сегодня никого не ждали. Вас тут теперь не так много, как раньше. Либо двери стали попадаться реже, либо вы стали чаще оставаться там. А теперь постой минутку тихонько, дай мне тебя рассмотреть. – Элеанор спустилась с последних трех ступенек, остановилась перед Нэнси и с минуту пристально вглядывалась в нее, а потом обошла вокруг. – Хм. Высокая, худая, очень бледная. Ты наверняка была где-то, где нет солнца – но вампиров, пожалуй, тоже нет, судя по твоей шее. Джек и Джилл будут очень рады. Их уже утомило вечное солнце и милые люди со всех сторон.

– Вампиров? – безучастно переспросила Нэнси. – Их вообще не бывает в реальности.

– Да тут и нет никакой реальности, моя хорошая. Все нереально. И этот дом, и этот разговор, и эти твои ботинки – кстати, они уже несколько лет как вышли из моды, имей в виду, если хочешь снова вписаться в современный стиль. А если не хочешь расставаться с недавним прошлым – к траурному костюму они тоже не очень-то подходят. И ты, и я – нереальны. Реальность – бранное слово, и я буду тебе благодарна, если ты постараешься употреблять его как можно реже, пока живешь под моей крышей. – Элеанор снова остановилась перед Нэнси. – Волосы тебя выдают, вот что. Где ты была – в Подземном царстве или в Царстве теней? Ясно, что не в Загробном мире. Оттуда не возвращаются.

Нэнси уставилась на нее, беззвучно шевеля губами – голос куда-то пропал. Старуха произнесла эти слова – жестокие, невозможные слова – таким будничным тоном, словно спрашивала о каких-нибудь пустяках, вроде графика прививок.

Лицо Элеанор изменилось – на нем появилось мягкое, извиняющееся выражение.

– Ох, вижу, я тебя расстроила. Со мной это бывает, к сожалению. Видишь ли, я ведь была в мире Абсурда. Шесть раз переходила туда-сюда, пока мне не исполнилось шестнадцать, а потом, когда уже не могла туда попасть, так и не научилась как следует держать язык за зубами. Ты, должно быть, устала с дороги, и тебе любопытно узнать, что будет дальше. Верно? Я покажу тебе твою комнату, как только разберусь с твоими координатами. Видишь ли, в таких вопросах, как выбор комнаты, это очень важно. Нельзя селить путешественницу из мира Абсурда вместе с той, что пришла из мира Логики, если не хочешь потом объясняться с местной полицией по поводу увеличения насилия в школе. Полицейские к нам иногда заглядывают, хотя обычно нам удается не привлекать их внимания. Нам важно, чтобы школа не потеряла аккредитацию, хотя, я бы сказала, у нас тут не столько школа, сколько что-то вроде реформаториума. Хорошее слово, правда? Реформаториум. Звучит так солидно, а на самом деле ровно ничего не значит.

– Я ничего не понимаю из того, что вы говорите, – сказала Нэнси. Она тут же устыдилась своего голоса: не голос, а какой-то мышиный писк. И в то же время она была рада, что смогла хоть что-то выговорить.

Лицо Элеанор стало еще мягче.

– Тебе больше не нужно притворяться, Нэнси. Я знаю, что ты пережила – знаю, откуда ты. Я сама когда-то, давным-давно, переживала нечто похожее, когда возвращалась из своих путешествий. Это не то место, где нужно лгать и притворяться, что у тебя все хорошо. Мы и так знаем, что все плохо. Иначе бы ты здесь не оказалась. Итак, где ты была?

– Я не…

– Забудь пока такие слова, как Абсурд и Логика. С этим позже разберемся. Просто отвечай. Где ты была?

– Я была в Чертогах мертвых. – От того, что эти слова прозвучали вслух, Нэнси испытала какое-то почти болезненное облегчение. Она снова замерла, уставившись в пространство, словно видела свой голос, плывущий в воздухе – сверкающий, темно-гранатовый, безупречно прекрасный. Потом сглотнула, так и не сумев прогнать сухость в горле, и сказала:

– Это было… Я искала ведро в подвале, у нас дома, и наткнулась на эту дверь, которой раньше никогда не видела. Я открыла ее и оказалась в роще гранатовых деревьев. Я подумала, что, наверное, упала и ударилась головой. И пошла дальше, потому что… потому что…

Потому что в воздухе пахло сладко-сладко, а небо было из черного бархата, усыпанного светящимися бриллиантовыми точками – они совсем не мерцали, горели ровным холодным огнем. Потому что трава была мокрая от росы, а ветви деревьев тяжелые от плодов. Потому что ей хотелось узнать, что там, в конце длинной тропинки, вьющейся между деревьев, и потому что не хотелось возвращаться, так и не поняв, что же произошло. Потому что впервые в жизни у нее было чувство, что эта дорога ведет домой, и уже одно это заставляло ее шагать, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее, и наконец она побежала, рассекая чистый ночной воздух, и все остальное было уже неважно и никогда уже не будет важным…

– И долго ты там пробыла?

Вопрос был бессмысленный. Нэнси покачала головой.

– Вечность. Несколько лет… Я пробыла там несколько лет. Я не хотела сюда возвращаться. Никогда.

– Знаю, моя хорошая. – Элеанор мягко взяла Нэнси за локоть и повела к двери за лестницей. Ее духи пахли одуванчиками и имбирным печеньем – такое же абсурдное сочетание, как все в этой пожилой женщине. – Идем со мной. У меня есть превосходная комната, в самый раз для тебя.

«Превосходная комната» Элеанор оказалась на первом этаже, в тени огромного старого вяза, почти не пропускавшего солнечный свет в единственное окно. В комнате стояли вечные сумерки, и Нэнси, шагнув внутрь и оглядевшись, почувствовала, как гора свалилась с плеч. Половина комнаты – та, что с окном – была завалена одеждой, книгами и всякими безделушками. На кровати валялась небрежно брошенная скрипка, а смычок был кое-как приткнут на книжной полке, с краю, готовый упасть при малейшем движении. Пахло мятой и землей.

Другая половина комнаты была безликой, как гостиничный номер. Кровать, маленький комодик, книжная полка и письменный стол – все из светлого, нелакированного дерева. Стены голые. Нэнси посмотрела на Элеанор, дождалась ободрительного кивка и только тогда подошла ближе и положила чемоданчик точно на середину своей новой кровати.

– Спасибо, – сказала она. – Я уверена, это то, что надо.

– А я, признаюсь, не столь уверена, – сказала Элеанор и нахмурилась, глядя на чемоданчик Нэнси. Очень уж он аккуратно лежал… – Место, которое называется «Чертоги мертвых», должно находиться в Подземном царстве, а оно почти целиком относится к Абсурду, а не к Логике. Но твоя страна, похоже, отличалась более строгой организацией. Ну ничего. Если вы с Суми не уживетесь, никогда не поздно тебя переселить. Кто знает? Может быть, именно ты сможешь дать ей какую-то опору – ей как раз сейчас этого не хватает. А если ничего не выйдет – ну, надеюсь, вы хоть не поубиваете друг друга.

– Суми?

– Это твоя соседка. – Элеанор, лавируя среди разбросанных по полу вещей, подошла к окну. Распахнула, высунулась наружу, оглядела ветви вяза и наконец нашла то, что искала. – Раз, два, три – Суми, я тебя вижу. Заходи, познакомься с соседкой.

– С соседкой? – Голос был женский, молодой и недовольный.

– Я тебя предупреждала, – сказала Элеанор и снова отошла на середину комнаты. Двигалась она с замечательной уверенностью, особенно если учесть беспорядок на полу. Нэнси все ждала, что она запнется и упадет, но ничего подобного не случилось. – Я говорила, что на этой неделе приезжает новенькая, и что, если это окажется девушка с подходящей биографией, она займет свободную кровать. Ты что же, все забыла?

– Я думала, вы просто так говорите, лишь бы что-то говорить. С вами такое бывает. Со всеми бывает. – В окне появилась голова – вверх ногами, так как ее обладательница, очевидно, висела на дереве. На вид девушка была примерно ровесницей Нэнси, японка, с длинными черными волосами, заплетенными в две ребячливые косички над ушами. Она поглядела на Нэнси с нескрываемым подозрением и спросила:

– Ты служанка Королевы Пирожных и пришла наказать меня за неповиновение Графине Сахарной Ваты? Мне что-то не хочется сейчас идти на войну.

– Нет, – растерянно ответила Нэнси. – Я Нэнси.

– Какое скучное имя. Как ты вообще здесь оказалась, с таким-то именем? – Суми перевернулась в воздухе и спрыгнула с дерева. На миг пропала из вида и тут же появилась снова: уселась на подоконник и спросила: – Элеанор-Эли, вы уверены? Точно-точно уверены? Судя по ее виду, ей здесь вообще нечего делать. Может быть, вы опять вычитали в ее документах то, чего там не было, а на самом деле ей место в школе для малолетних жертв плохого парикмахера – кто ей только волосы красил.

– Я не крашу волосы! – В голосе Нэнси звучало горячее возмущение. Суми умолкла и заморгала. Элеанор тоже повернулась к ней. У Нэнси вспыхнули щеки – кровь бросилась ей в лицо, но она не дрогнула и даже как-то удержалась, чтобы не провести рукой по волосам. – Они раньше были все черные, как у мамы. Когда я в первый раз танцевала с Повелителем мертвых, он сказал, что они красивые, и провел по ним пальцами. И тогда те волосы, которых его пальцы не коснулись, побелели от зависти. Вот почему у меня осталось только пять черных прядей. Это те места, где он дотронулся.

Вглядевшись пристальнее, Элеанор увидела, что эти пять прядей повторяют очертания руки – той руки, что прикоснулась к этой бледной девушке один-единственный раз.

– Ясно, – сказала она.

– Я их не крашу, – сказала Нэнси, все еще не остыв. – Я никогда не буду их красить. Это было бы неуважительно.

Суми все еще моргала, и глаза у нее были большие и круглые. Потом она усмехнулась.

– А ты мне нравишься, – сказала она. – Самый чокнутый джокер в колоде, да?

– У нас не принято употреблять такие слова, – резко оборвала ее Элеанор.

– Но это же правда, – возразила Суми. – Она думает, что вернется туда. Правда же, Нэнси? Думаешь, откроешь ту самую дверь – ту, да не ту, а за ней лесенка в рай – раз ступенька, два ступенька, черта с два ступенька – и ты опять в своей сказке. Чокнутая ты. Дурочка. Никуда ты не вернешься. Если уж тебя оттуда вышвырнули, значит, не вернешься.

Сердце у Нэнси словно выскочило из груди и застряло в горле, она начала задыхаться. Глотнула, чтобы втолкнуть сердце обратно, и прошептала:

– Неправда.

У Суми блестели глаза.

– Да ну?

Элеанор хлопнула в ладоши, чтобы привлечь их внимание.

– Нэнси, почему бы тебе не распаковать свои вещи и не начать обустраиваться? Обед в половине седьмого, после обеда, в восемь, групповая терапия. А ты, Суми, сделай одолжение, не вынуждай ее убить тебя в первый же день.

– Каждый ищет свой путь домой, – сказала Суми и исчезла за окном – вернулась к тому, чем была занята, пока Элеанор ее не оторвала. Директриса бросила на Нэнси быстрый извиняющийся взгляд и тоже вышла, закрыв за собой дверь. Как-то вдруг, без предупреждения, Нэнси осталась одна.

Она постояла на месте, считая до десяти и наслаждаясь неподвижностью. Там, в Чертогах мертвых, ей иногда приходилось стоять в одном и том же положении несколько дней подряд, ничем не выделяясь среди других живых изваяний. Девушки-служанки, менее искушенные в неподвижности, проходили мимо с губками, смоченными гранатовым соком с сахаром, и прижимали их к губам неподвижно стоящих. Нэнси научилась даже не глотать, чтобы сок сам стекал по горлу, поглощать его пассивно, как камень поглощает лунный свет. Месяцы, даже годы ушли на то, чтобы научиться стоять совершенно неподвижно, но она научилась, о да, научилась, и даже сама Леди Теней назвала ее недостижимо прекрасной – ее, маленькую смертную, не признававшую спешки, горячности и суеты.

Но этот мир создан для вечно спешащих, горячих и суетливых, он так не похож на тихие Чертоги мертвых. Со вздохом Нэнси вышла из неподвижности, открыла чемодан. И замерла снова, на этот раз в испуге и смятении. Ее одежды – ее воздушных платьев и прозрачных черных рубашек, отобранных с такой тщательностью – в чемодане не было. Вместо них – пестрый ворох материи всех цветов радуги, такой же яркий, как вещи Суми, разбросанные по другой половине комнаты. Сверху, на этом ворохе, лежал конверт. Дрожащими руками Нэнси открыла его.

«Нэнси, милая, нам очень жаль, что пришлось сыграть с тобой такую злую шутку, но ты не оставила нам выбора. Ты уезжаешь в школу, чтобы выздороветь, а не вязнуть бесконечно в том, что с тобой сделали похитители. Мы хотим, чтобы к нам вернулась наша настоящая дочь. Это была твоя любимая одежда до того, как ты пропала. Ты была нашей маленькой радугой! Помнишь?

Ты почти все забыла.

Мы любим тебя. Мы с папой любим тебя больше всего на свете и верим, что ты вернешься к нам. Пожалуйста, прости нас за то, что мы подобрали тебе более подходящий гардероб, и знай – это потому, что мы хотим тебе только добра. Мы хотим, чтобы ты вернулась.

Всего наилучшего тебе в школе, а мы будем ждать, когда ты будешь готова вернуться домой насовсем».

Письмо было подписано маминым неровным почерком с завитушками. Нэнси еле видела буквы. Глаза наполнились горячими злыми слезами, руки дрожали, пальцы комкали листок, пока не смяли так, что на нем уже ничего нельзя было прочитать. Она опустилась на пол, подтянула колени к груди и сидела так, не сводя глаз с раскрытого чемодана. Как она будет это носить? Это все солнечные цвета, они для тех, кто живет при солнечном свете, для горячих, торопливых, для тех, кому не место в Чертогах мертвых.

– Что это ты делаешь?

Это был голос Суми. Нэнси не оглянулась. Ее тело и так уже предало ее – начало двигаться против ее воли. Все, что ей теперь оставалось – не двигаться хотя бы намеренно.

– Похоже, что ты сидишь на полу и плачешь, а все знают, что это опасно, опасно, ужа-а-асно опасно. Кто не держит себя в руках, тот, того и гляди, рассыплется в прах, – сказала Суми. Наклонилась к Нэнси – так близко, что Нэнси почувствовала, как косичка скользнула по ее плечу. – Ну что ты плачешь, привиденьице? Кто-то наступил ногой на твою могилку?

– Я не умирала, я просто поступила в услужение к Повелителю мертвых, вот и все, и я хотела остаться там навсегда, но он велел мне вернуться сюда на время, чтобы твердо убедиться, что готова. А я была убеждена еще до того, как ушла, а двери все нет и нет, не знаю, почему. – Слезы бежали по щекам – слишком горячие. Казалось, они обжигают кожу. Нэнси разрешила себе пошевелиться – подняла руку и яростно вытерла щеки. – Я плачу от злости, и еще мне грустно, и я хочу домой.

– Дурочка, – сказала Суми. Она сочувственно положила ладонь на голову Нэнси, тут же хлопнула ее по затылку – легонько, но все-таки, – потом запрыгнула на ее кровать, уселась на корточки и склонилась над чемоданом. – Домой – это же не к родителям, да? Домой, в школу, в класс, к мальчишкам, к сплетням – нет-нет, это уже не для тебя, это для других, не таких особенных. Домой – это значит туда, где живет тот, кто тебе волосы выбелил. Или не живет – ты же у нас привиденьице. Глупое маленькое привиденьице. Ты не вернешься туда. Могла бы уже и сама догадаться.

Нэнси подняла голову и нахмурилась, глядя на Суми.

– Почему? Пока я не вошла в ту дверь, я знала, что никаких порталов в другие миры не бывает. А теперь знаю, что если открыть нужную дверь в нужный момент, то можно наконец попасть туда, где твое настоящее место. Что значит – не вернусь? Может быть, я еще просто не убедилась окончательно.

Повелитель мертвых не стал бы ей лгать, ни за что не стал бы. Он ее любил.

Да, любил.

– Потому что надежда – это нож, который подрезает основы мира, – сказала Суми. Голос у нее вдруг стал ясный, звонкий – прежние капризные нотки исчезли без следа. Она смотрела на Нэнси спокойным, твердым взглядом. – Надежда ранит. Вот что ты должна усвоить, и поскорее, иначе она так и будет кромсать тебя изнутри. Надежда – зло. Надежда заставляет цепляться за то, чего уже нет и не будет, и ты потихоньку истекаешь кровью, пока она вся не вытечет. Эли-Элеанор всегда твердит – то не говори, это не говори, а главное зло как раз не запрещает. Надежда – главное зло.

– Я просто хочу домой, – прошептала Нэнси.

– Глупенькое привидение. Все мы только этого и хотим. Потому-то мы и здесь, – сказала Суми. Она повернулась к чемодану Нэнси и стала перебирать вещи. – Симпатично. А на меня не налезет. И что ты такая худющая? Не могу же я таскать у тебя вещи, которые мне не по размеру, это глупо, а уменьшаться я тут не умею. В этом мире никто не умеет. С этой Крайней Логикой со скуки умрешь.

– Я их ненавижу, – сказала Нэнси. – Забирай все. Разрежь на кусочки, наделай ленточек для своего дерева, что хочешь, только забери, чтобы я их не видела.

– Цвета не те, да? Чья-то чужая радуга. – Суми вскочила с кровати, захлопнула чемодан и потащила к двери. – Ну-ка, вставай. В гости пойдем.

– Что? – Нэнси смотрела в спину Суми. Она ничего не понимала и чувствовала себя совсем разбитой. – Извини. Я тебя почти не знаю и совсем не хочу с тобой куда-то идти.

– Хорошо, что меня это не волнует, а то бы ничего не вышло, да? – Суми заулыбалась – так и сияла вся, точь-в-точь как это ненавистное, ненавистное солнце, а потом исчезла – выскочила за дверь вместе с чемоданом и со всеми вещами Нэнси.

Нэнси эти вещи были все равно не нужны, и в какой-то момент она готова была поддаться искушению и остаться в комнате. Потом вздохнула, поднялась и пошла следом за Суми. У нее и так почти ничего своего не осталось в этом мире. Да и чистые трусы так или иначе понадобятся.

Суми была не просто беспокойная, как все живые – даже по меркам живых она двигалась слишком быстро. Пока Нэнси вышла из комнаты, она уже пролетела половину коридора. Услышав шаги Нэнси, остановилась, оглянулась через плечо и нахмурилась.

– Шевелись, шевелись, шевелись, – поторопила она. – Не успеем дело сделать, обед нас нагонит раньше – плакали тогда наши сконы с вареньем.

– Обед что, наперегонки с тобой бегает? А если не догонит, ты обедаешь сконами с вареньем? – переспросила Нэнси, совершенно сбитая с толку.

– Не всегда, – ответила Суми. – И не часто. Честно говоря, пока еще ни разу. Но это может когда-нибудь случиться, если долго ждать, и я не хочу это пропустить! Обеды тут в основном унылые – мясо, картошка и все такое, для здорового духа в здоровом теле. Скучища. Могу поспорить, твои обеды с мертвецами были куда веселее.

– Иногда, – согласилась Нэнси. Да, бывало, там устраивали банкеты и пировали по нескольку недель подряд – столы ломились от фруктов, вина и темных, липких от сладости десертов. На одном из таких пиров она попробовала мясо единорога, и потом, когда легла спать, во рту все еще ощущался тонкий ядовитый привкус сладковатого мяса этого существа, так похожего на обыкновенную лошадь. Но обычно она ограничивалась гранатовым соком из серебряных кубков: ощущение пустоты в желудке помогало сохранять неподвижность. В Подземном царстве она быстро забыла, что такое голод. Там он был не нужен, и это была совсем невысокая цена за тишину, покой и танцы – за все, что она любила так беззаветно.

– Ну вот. Значит, ты понимаешь, как много значит хороший обед. – Суми снова зашагала – маленькими шажками, чтобы не обгонять медленно идущую Нэнси. – Кейд тебе махом все исправит, все будет чики-пики – пирог из голубики, – сама увидишь. Кейд знает, где искать то, что надо.

– Кто это – Кейд? Не так быстро, пожалуйста. – Нэнси казалось, что она бежит со всех ног, стараясь поспеть за Суми. Ее движения были безостановочными и такими стремительными, что глаза Нэнси, уже приспособившиеся к Подземному царству, не могли за ними уследить. Это было все равно что бежать за огромной колибри, летящей в неизвестном направлении, и ее это уже страшно утомило.

– Кейд здесь давным-давно. Родители от него отказались. – Суми обернулась, подмигнула Нэнси через плечо, и по лицу у нее словно разбежались какие-то лучики. Никакими другими словами нельзя было описать это странное выражение – нос сморщился, кожа вокруг глаз натянулась, а улыбки не было видно. – Мои родители тоже от меня отказались, по крайней мере, до тех пор, пока я не стану снова послушной девочкой и не выброшу из головы весь этот Абсурд. Отправили меня сюда, а потом умерли, и теперь уже никогда не захотят вернуть меня назад. Я останусь здесь жить навсегда, и когда-нибудь Эли-Элеанор отдаст мне чердак в полное распоряжение. Буду лепить ириски на стропила и загадывать загадки новеньким.

Они подошли к лестнице. Суми запрыгала вверх по ступенькам. Нэнси более степенной походкой направилась следом.

– А всякие мошки-блошки-таракашки не наползут там в твои ириски? – спросила она.

Суми ответила на это взрывом хохота – вот теперь Нэнси увидела ее настоящую улыбку.

– Мошки-блошки-таракашки! Ты уже начала говорить аллитерациями! Кто знает, привиденьице, может, мы с тобой и подружимся, и все будет не так уж паршиво. Ну, идем. У нас дел по горло, а время тут ни в какую не хочет двигаться в обратную сторону – назло, не иначе.

За лестницей была площадка, а за ней снова лестница. Суми тут же зашагала наверх, и Нэнси ничего не оставалось, как последовать за ней. За те дни, что она провела в неподвижности, мускулы у нее окрепли и могли часами удерживать вес ее тела. Некоторые думают, что силу дает только движение. Это заблуждение. Скала не слабее приливной волны, просто сила у нее… другая. Нэнси сейчас чувствовала себя такой скалой. Она поднималась вслед за Суми все выше и выше, пока сердце не заколотилось в груди, как молот, а воздух совсем не перестал проходить в горло – она даже стала бояться, как бы не задохнуться.

Суми остановилась перед гладкой белой дверью, на которой висела только одна маленькая, почти вежливая табличка: «ВХОД ВОСПРЕЩЕН». Пояснила с усмешкой:

– Если бы он на самом деле хотел, чтобы никто не входил, то не стал бы ничего писать. Он же понимает, что для любого, кто хоть день пробыл в мире Абсурда, это как раз приглашение войти.

– Почему здесь все произносят это слово как географическое название? – спросила Нэнси. Она начинала чувствовать, что ей бы не помешала какая-нибудь вводная лекция об этой школе, где можно было бы получить ответы на все свои вопросы, чтобы чувствовать себя хоть немного увереннее.

– Потому что это и есть название. То есть и да, и нет. То есть без разницы, – ответила Суми, а потом постучала и крикнула: – Мы идем! – и толкнула дверь. За ней оказалось что-то среднее между книжным магазином и портновским ателье. Всюду, где только можно, громоздились стопки книг. Вся мебель, сколько ее тут было – кровать, письменный стол, обеденный стол, – по всей видимости, тоже была составлена из этих стопок, не считая книжных полок вдоль стен. Они-то все-таки были деревянные – вероятно, из соображений прочности. Сверху на книгах штабелями были навалены рулоны ткани – от ситца и муслина до бархата и благородного, тончайшего, переливчатого шелка. Посреди всего этого, на пьедестале из книжек в бумажных обложках, сидел по-турецки такой красивый юноша, каких Нэнси никогда в жизни не видела.

Кожа у него была золотисто-смуглая, волосы черные, а когда он поднял (с видимым недовольством) глаза от книги, которую держал в руках, Нэнси увидела, что глаза у него карие, а черты лица идеально правильные. Было в нем что-то вневременное, будто он вышел в материальный мир из какой-нибудь картины. И тут он заговорил:

– Какого хрена ты тут опять забыла, Суми? – в его речи слышался оклахомский акцент, густой, будто слой арахисового масла на тосте. – Я же тебе еще в тот раз сказал – нечего тебе здесь делать.

– Ты просто злишься, что я лучше придумала систему расстановки для твоих книг, – невозмутимо сказала Суми. – Да и все равно ты это не всерьез говорил. Я твой свет в окошке, пропаду – сам же скучать будешь.

– Ты их расставила по цвету, и я потом неделями не мог доискаться, где что. Я занят важным исследованием. – Кейд распрямил ноги и соскользнул со стопки книг. Одна книжка при этом свалилась, но упасть на пол не успела – он ловко подхватил ее. Потом повернулся к Нэнси: – Ты новенькая. Надеюсь, она тебя еще ни во что не втянула.

– Пока что только в чердачную дверь, – глупо сказала Нэнси. Щеки у нее вспыхнули, и она добавила: – В смысле, нет. Обычно меня не так легко во что-то втянуть.

– Она из тех, кто живет по принципу – замри, не шевелись, и, может быть, тебя не съедят, – сказала Суми и сунула Кейду в руки чемодан. – Вот, погляди, что ее родители устроили.

При виде ядовито-розового пластика Кейд приподнял брови.

– Ярко, – сказал он, чуть подумав. – Можно перекрасить.

– Сам чемодан – пожалуй. Но трусы-то не выкрасишь. То есть, вообще-то можно, но они потом будут колом стоять, как будто в них нагадили – поди докажи, что это не так. – На секунду лицо у Суми просветлело. Когда она снова заговорила, слова звучали так четко, что слышать это от нее было неожиданно и почти жутковато. – Родители подменили ей всю одежду, когда отправляли в школу. Знали, что ей это не понравится, и все равно сделали по-своему. Там записка была.

– А-а, – протянул Кейд – до него вдруг дошло. – Еще одна. Ну ладно. Значит, простой обмен?

– Извини, но я не понимаю, что происходит, – сказала Нэнси. – Суми схватила мой чемодан и убежала. Я не хочу никого затруднять…

– Ты не затрудняешь, – ответил Кейд. Забрал у Суми чемодан и повернулся к Нэнси. – Родители иногда не хотят признавать, что все изменилось. Им хочется, чтобы мир оставался в точности таким, как раньше, – до того, как их дети ушли навстречу приключениям и своей новой судьбе. А когда мир им не подчиняется, стараются силой втиснуть его в те же клетки, в которых держали нас. Кстати, я Кейд. Страна фей.

– Я Нэнси, а дальше – извини, не поняла.

– Я был в Стране фей. Три года там прожил, гонялся за радугами и рос не по дням, а по часам. Я убил короля гоблинов его собственным мечом, и он, испуская дух, провозгласил меня своим преемником – принцем гоблинов, наследником трона. – Кейд скрылся в лабиринте книг вместе с чемоданом. Его голос доносился из книжных завалов, и только по голосу можно было понять, где он сейчас. – Король был моим врагом, но он первым из всех взрослых разглядел, кто я такой. Весь двор Принцессы Радуги был возмущен до глубины души, и у первого же колодца желаний меня вышвырнули обратно. Я очнулся в поле, посреди Небраски, снова десятилетним, в платье, которое было на мне в тот день, когда я провалился в Призму. – Это слово он произнес так, что было совершенно ясно – это Призма с большой буквы, название какого-то странного прохода или портала. Голос его болезненно дрогнул, словно каждый звук этого слова вонзался в него, как нож в живую плоть.

– И все-таки я не понимаю, – сказала Нэнси.

Суми театрально вздохнула.

– Он говорит, что провалился в Страну фей, это почти как Зазеркалье, только это территория Крайней Логики, которая зачем-то выдает себя за Крайний Абсурд, а на самом деле ничего подобного, у них там правило на правиле и правилом погоняет. Попробуй только нарушь – вжик! – она чиркнула рукой по горлу, – вылетишь вон, как прошлогодний мусор. Они-то думали, что утащили к себе девочку – феи обожают сманивать девочек, жить без этого не могут, дурная привычка, – а оказалось, девочка-то только снаружи, а на самом деле мальчик. Опа! Тут и сказочке конец. Вышвырнули его туда, откуда взяли.

– А-а, – протянула Нэнси.

– Ну да, – отозвался Кейд, выныривая из книжного лабиринта. Чемодана Нэнси с ним уже не было. Вместо него была ивовая корзина, а в ней – одежда милых сердцу Нэнси оттенков черного, белого и серого. – Пару лет назад тут жила одна девушка, она чуть не десять лет провела в мире фильмов ужасов «Хаммер». Все черно-белое, развевающееся, в кружевах, все исключительно викторианское. Похоже на твой стиль. Думаю, размер я правильно определил, а если нет – не стесняйся, заходи. Если нужно что-нибудь побольше или поменьше, скажешь. Корсеты, я так думаю, тебе ни к чему. Или ошибаюсь?

– Что? Э-э-э… – Нэнси оторвала взгляд от корзины. – Нет. В общем, не ошибаешься. Косточки через день-два начинают раздражать. Там, где я была, стиль ближе к… хм, к греческому, пожалуй. Или в духе прерафаэлитов[1]. – Разумеется, она лгала: она совершенно точно знала, какие стили были приняты в Подземном царстве, в этих восхитительных безмолвных чертогах. Когда-то она долго искала хоть какой-то намек на то, что кто-то еще знает, где искать эту дверь, перерыла весь Гугл, открывала ссылку за ссылкой в Википедии, пока не наткнулась на работы художника Уотерхауса и не расплакалась от неимоверного облегчения: наконец-то она увидела на людях одежду, которая не режет глаз.

Кейд кивнул с понимающим видом.

– Я занимаюсь обменом одежды и инвентаризацией гардероба, но могу сделать кое-что еще по индивидуальному заказу, – сказал он. – Это платно, потому что работы много. Но я беру не обязательно деньгами, можно информацией. Например, ты мне расскажешь про свою дверь и про ту страну, куда попала, а я могу сшить тебе пару вещиц – может быть, они тебе лучше подойдут.

Нэнси покраснела.

– Я с удовольствием, – сказала она.

– Супер. А теперь выметайтесь отсюда обе. Скоро обед, а я хочу еще книгу дочитать. – Улыбка едва уловимо мелькнула на его лице. – Всегда терпеть не мог оставлять историю незаконченной.

Спускаясь по лестнице, Суми поглядывала на Нэнси. Девушка крепко сжимала в руке корзинку с черно-белыми нарядами, а щеки у нее все еще были слегка розоватые. Этот цвет выглядел на ней почти непристойно, как что-то ужасно неуместное.

– Хочешь с ним перепихнуться?

Нэнси чуть с лестницы не упала.

Ухватившись для поддержки за перила, вся красная, она повернулась к Суми и пробормотала:

– Нет!

– Точно? Потому что вид-то у тебя был такой, как будто хочешь, а потом ты как-то сникла, как будто поняла, что ничего не выйдет. Джилл – вы с ней за обедом познакомитесь – тоже хотела с ним перепихнуться, пока не узнала, что он раньше был девочкой, и тогда стала говорить про него «она», пока мисс Эли не сказала, что здесь принято уважать чужую гендерную идентичность, и еще нам всем пришлось выслушать бредовую историю про девочку, которая раньше жила на чердаке, – она на самом деле была радугой, а потом умудрилась оскорбить Короля Неба, и ее оттуда вытурили. – Суми на секунду умолкла, перевела дух и продолжила: – Это было жутковато. Мы-то знаем только тех, кого отсюда занесло туда, а оказывается, бывают еще люди, которых заносит оттуда сюда. Может быть, стены вообще не такие уж непроницаемые, как мы думаем.

– Да, – сказала Нэнси, уже владевшая собой. Она двинулась дальше. – Я совершенно точно не хочу… вступать с ним в сексуальные отношения, и его гендерная самоиндентификация – вообще не мое дело. – Кажется, она правильно подобрала выражения. Когда-то эти слова были ей знакомы, пока она не ушла от этого мира и его сложностей. – Это касается только его и тех, с кем он захочет или не захочет быть вместе.

– Если ты не хочешь трахаться с Кейдом, пожалуй, стоит на всякий случай тебя предупредить, что я уже занята, – жизнерадостно объявила Суми. – Он фермер, выращивает сахарный хлопок для сахарной ваты на окраине Королевства. Он – мой возлюбленный, и мы когда-нибудь поженимся. Или поженились бы, если бы я не попала в изгнание. Теперь работать ему в поле одному, а я вырасту и буду думать, что он мне просто приснился, и, может быть, когда-нибудь дочь моей дочери придет на его могилу с лакричными цветочками и помолится за упокой его души.

Голос у нее ни разу не дрогнул, даже когда она говорила о смерти того, кого называла своим возлюбленным. Нэнси искоса взглянула на нее, пытаясь догадаться, серьезно она говорит или нет. С Суми ведь не поймешь.

Они подошли к двери в их общую комнату, и тут Нэнси наконец решилась.

– Дело не в том, свободна ты или нет, – сказала она, открывая дверь и направляясь к своей кровати. Поставила на пол корзину с одеждой – надо будет потом рассмотреть все как следует: размеры, ткани, но в любом случае это лучше того, что осталось у Кейда. – Я этим вообще не занимаюсь, ни с кем.

– Ты что, дала обет целомудрия?

– Нет. Обет – это выбор. А я асексуальна. Я вообще ничего такого не чувствую. – Она подумала бы, что это отсутствие сексуального желания и привело ее в Подземное царство – ведь кто только не называл ее «снулой рыбой» и «ходячим трупом», пока она ходила в обычную школу вместе с обычными подростками, – но среди тех, с кем она повстречалась в этих великолепных чертогах, полных призраков, тоже не нашлось людей ее ориентации. Они хотели секса так же горячо, как и живые. Повелитель Мертвых и Леди Теней излучали такую страсть, что весь дворец озаряло и согревало ее светом. Нэнси чуть улыбнулась своим воспоминаниям, но тут заметила, что Суми все еще смотрит на нее. Она покачала головой. – Просто… ну, не чувствую, и все. Я могу оценить чью-то красоту, могу почувствовать романтическое влечение, но на этом все и заканчивается.

Суми хмыкнула и отошла на свою половину комнаты. Потом сказала:

– Ну ладно. А тебя будет напрягать, если я буду мастурбировать?

– Что, прямо сейчас? – Нэнси не сумела скрыть ужас в голосе. Не от мысли о мастурбации – она просто представила, что эта почти еще незнакомая девушка прямо сейчас снимет штаны и примется за дело.

– Ну, фу! – Суми сморщила нос. – Нет, я вообще говорю. Ну, например, ночью, когда фонари еле светят и лунные дьяволы расправляют крылья во все небо, а девичьим пальчикам не терпится вспахать свою делянку.

– Замолчи, прошу тебя, – слабо запротестовала Нэнси. – Нет, я не буду против, если ты будешь мастурбировать. Ночью. В темноте. И не будешь мне об этом рассказывать. Я ничего не имею против мастурбации. Просто смотреть не хочу.

– Вот и предыдущая моя соседка тоже не хотела, – сказала Суми, и, кажется, на этом тема была закрыта, по крайней мере, для нее. Она вылезла в окошко, оставив Нэнси наедине с ее мыслями, пустой комнатой и новым гардеробом.

Почти минуту Нэнси смотрела в окно, за которым уже никого не было, а потом опустилась на кровать и закрыла лицо руками. Она-то ожидала, что в школе будет много таких, как она, таких же тихих и серьезных, так же мечтающих вернуться в свои покинутые страны. А тут… Эта Суми и все эти люди, сыплющие направо и налево техническими терминами, которые неизвестно что обозначают.

Ей казалось, что она плывет домой по морю без карты. Ее отправили обратно в тот мир, где она родилась, чтобы она вернулась, когда будет полностью уверена… но такой неуверенности, как сейчас, она еще никогда не чувствовала.

Обедали внизу, в танцевальном зале – отдельном просторном помещении, казавшемся еще больше благодаря отполированному мраморному полу и сводчатому потолку – как в каком-нибудь соборе. Нэнси остановилась в дверях, ошеломленная размерами комнаты и видом новых соучеников – за столиками они казались игрушечными. Мест тут было человек на сто, если не больше, а учеников всего сорок. Такие маленькие, а пространство вокруг – такое огромное.

– Никогда не стой между мной и едой, – сказала Суми, проталкиваясь мимо нее. Нэнси потеряла равновесие и запнулась о порог у входа в зал. Наступила резкая тишина: все повернулись к ней. Нэнси застыла. Это была единственная тактика защиты, которой она обучилась в царстве мертвых. Если стоять неподвижно, призраки тебя не заметят и не отнимут твою жизнь.

Чья-то рука опустилась ей на плечо.

– А, Нэнси, вот и хорошо, – проговорила Элеанор. – Я надеялась перехватить тебя по дороге к столу. Будь умницей, проводи старушку и помоги сесть.

Нэнси повернула голову. Элеанор переоделась к обеду, сменив ярко-оранжевые брюки и радужный свитер на роскошное платье прямого покроя из «вареного» муслина. Оно было кричаще ярким. Нэнси было больно на него смотреть, почти как на солнце.

Однако она все-таки взяла пожилую женщину под руку, не сумев придумать, что еще тут можно сделать, не нарушив приличий.

– Ну как вы с Суми, поладили? – спросила Элеанор по пути к столикам.

– Очень уж она… резкая, – ответила Нэнси.

– Она провела почти десять лет субъективного времени в мире Крайнего Абсурда. Ты привыкла стоять неподвижно, а она привыкла никогда не оставаться без движения, – сказала Элеанор. – Там, где она жила, остановиться – значит погибнуть. Очень похоже на ту страну, где была я, так что я ее понимаю лучше других. Она хорошая девочка. Дурного ты от нее не наберешься.

– Она водила меня к мальчику по имени Кейд, – сказала Нэнси.

– Да? Это немного не в ее духе – вот так с ходу устраивать знакомства… разве что… Что-то не так с твоей одеждой? В чемодане оказались не те вещи, что ты уложила?

Нэнси промолчала. Покрасневшие щеки и опущенный взгляд говорили сами за себя. Элеанор вздохнула.

– Я напишу твоим родителям и напомню, что они сами доверили мне решать вопросы, связанные с твоим лечением. Все, что они выложили из твоего чемодана, мы получим по почте до конца месяца. А пока, если тебе что-то понадобится, можешь опять обращаться к Кейду. Чудный мальчик, настоящие чудеса творит своей иголкой. Не знаю даже, что бы мы без него делали.

– Суми сказала, что он был в мире какой-то Крайней Логики? Я все еще не понимаю, что это значит. Вы все то и дело произносите эти слова с таким видом, как будто они всем известны, но я их никогда не слышала.

– Понимаю, голубушка. Сегодня вечером у тебя терапия, а завтра – ориентирование с Ланди, вот она тебе все и объяснит. – Подойдя к столику, Элеанор выпрямилась и высвободила руку. Дважды хлопнула в ладоши. Все разговоры смолкли. Все сидящие в зале ученики – большинство сидели поодаль друг от друга, некоторые сбились в тесные группки, куда, похоже, никому постороннему ходу не было, – повернулись к ней с ожидающим видом.

– Добрый вечер всем, – проговорила Элеанор. – Многие из вас наверняка уже слышали, что у нас новая ученица. Это Нэнси. Она будет жить в комнате с Суми, пока одна из них не попытается убить другую. Если хотите сделать ставки на то, кто кого убьет, обращайтесь, пожалуйста, к Кейду.

Девичий смех. Да, тут были, как заметила теперь Нэнси, почти сплошь девочки. Помимо Кейда, который сидел один, уткнувшись носом в книгу, в зале было всего три мальчика. Странно – школа совместная, а такой перекос. Нэнси ничего не сказала. Элеанор обещала ей какое-то ориентирование – может быть, там ей все и объяснят, и никакие расспросы не понадобятся.

– Нэнси еще только привыкает заново к этому миру после своего путешествия, так что будьте, пожалуйста, помягче с ней в первые дни. Вы когда-то были такими же. – В голосе Элеанор едва уловимо прозвучала стальная нотка. – Когда она будет готова присоединиться к вашим буйным игрищам и людоедским забавам, она вам скажет. А теперь ешьте все, даже если не хотите. Мы с вами в материальном мире. В наших жилах течет кровь. Вот и постарайтесь, чтобы и дальше текла. – Она отошла, и Нэнси осталась без якоря.

Буфетная стойка с едой тянулась вдоль стены. Нэнси направилась к ней, морщась при виде мясных блюд и запеченных овощей. Это все равно что камни в животе таскать – такая нестерпимая, немилосердная тяжесть. Наконец она положила на тарелку виноград, ломтики дыни и немножко творога. Взяла еще стакан клюквенного сока и повернулась, ища глазами свободное место за столиками.

Когда-то она отлично с этим справлялась. Она никогда не была в числе самых популярных девушек в школе, но разбиралась в этой игре недурно, умела в нее играть, и играла хорошо – умела определять температуру в комнате и находить безопасные отмели, где ее не снесет бойким течением хулиганок и приставал, и в то же время нет риска захлебнуться в соленом прибое, где беспомощно бултыхаются изгои и тихони. Она помнила то время, когда это было чрезвычайно важно. Иногда даже хотелось найти дорогу обратно, к той девушке, которую волновали такие вещи. Но чаще она невыразимо радовалась тому, что это невозможно.

Мальчики, все, кроме Кейда, сидели кучкой, фыркали в молоко, пуская пузыри, и смеялись. Нет, только не к ним. Одна группка сбилась вокруг девушки такой поразительной красоты, что Нэнси не могла толком разглядеть ее лицо: глаза слепило. Другая – вокруг большой чаши для пунша, наполненной какой-то конфетно-розовой жидкостью, из которой они все украдкой потягивали. Тоже не то. Нэнси огляделась еще раз, заметила наконец единственную безопасную гавань и направилась к ней.

Суми сидела напротив двух девушек, совершенно не похожих друг на друга – и одновременно похожих как две капли воды. На тарелке у нее было навалено что попало, без всякого разбора. Кусочки дыни в мясной подливке перемешаны с жареной говядиной, политой вареньем. От этого зрелища у Нэнси даже в животе екнуло, но все-таки она поставила свою тарелку рядом с тарелкой Суми, кашлянула и спросила для порядка:

– Здесь не занято?

– Суми как раз рассказывала, что ты самая скучная картонная кукла, какую только можно встретить в этом мире – или в любом другом, и нам всем остается тебя только пожалеть, – сказала одна из незнакомок, поправляя очки и поворачивая голову к Нэнси. – Похоже, ты как раз в моем вкусе. Садись, пожалуйста, разбавишь скуку за нашим столиком.

– Спасибо, – сказала Нэнси и уселась.

Незнакомки были просто на одно лицо, однако выглядели совершенно по-разному. Даже удивительно: карандаш для век и скромно опущенные глаза, или очки в тонкой оправе и стальной взгляд – и одинаковые черты сразу делаются различными, индивидуальными. Обе были светловолосые, узкоплечие, с веснушками на переносице. Одна – в белой рубашке на пуговицах, джинсах и черном жилете – вид одновременно старомодный и ультрасовременный; волосы у нее были собраны сзади в хвост, просто и по-деловому. Единственным ее украшением был галстук-бабочка с мелким рисунком из значков «биологическая опасность». Другая – в воздушном розовом платье с глубоким вырезом и невероятным количеством кружев. Волосы у нее были завиты в легкие кудри величиной с консервную банку и перехвачены сзади розовой лентой. Такая же лента была повязана на шее, вроде чокера. Обеим по лицу можно было дать лет по восемнадцать-девятнадцать, а вот по глазам – гораздо больше.

– Я Джек, это сокращенное от Жаклин, – сказала та, что в очках. Показала на ту, что в розовом: – А это Джилл, сокращенное от Джиллиан, потому что наших родителей следовало бы по суду лишить права давать имена своим детям. А ты Нэнси.

– Да, – сказала Нэнси, не зная, какого ответа от нее ждут. – Рада с вами познакомиться.

Джилл, которая не шелохнулась и не произнесла ни звука с того самого момента, как Нэнси подошла к столу, взглянула на ее тарелку и сказала:

– Ты мало ешь. На диете?

– Нет, не совсем. Просто… – Нэнси замялась, потом покачала головой и сказала: – Желудок не работает – дорога, стресс и все такое.

– А я кто – стресс или все такое? – спросила Суми, подцепила вилкой липкий от варенья кусок мяса и бросила в рот. Договорила с набитым ртом: – Должно быть, и то и другое вместе. Я личность гибкая.

– А я на диете, – гордо объявила Джилл. На тарелке у нее не было ничего, кроме тонких ломтиков еле-еле поджаренного мяса, некоторые – совсем красные и сочащиеся кровью, практически сырые. – Я ем мясо через день, а в остальные дни – шпинат. У меня в крови столько железа, что любой компас среагирует.

– Это… э-э-э… замечательно, – проговорила Нэнси и оглянулась на Суми в ожидании помощи. Всю жизнь она имела дело с девушками, сидящими на диете. Но вряд ли кто-то из них стремился таким образом повысить уровень железа в крови. Обычно они хотели талию потоньше, кожу получше и бойфрендов побогаче, а катализатором служила глубоко укоренившаяся нелюбовь к себе, которую им привили, пока они были совсем маленькими и даже не понимали еще, в какую трясину их затягивает.

Суми проглотила мясо.

– Идут на бойню Джек и Джилл, несут в кармане ножик. Свалился Джек и лоб разбил, и Джилл свалилась тоже.

У Джек сделалось страдальческое лицо.

– Терпеть не могу этот стишок.

– И совсем не так все было, – Джилл с сияющей улыбкой повернулась к Нэнси: – Мы попали в очень милое место и встретили там очень милых людей, и они нас очень любили. Но начались кое-какие проблемы с местными властями, вот нам и пришлось вернуться сюда на время, для нашей же безопасности.

– Помнишь, что я тебе говорила? Не злоупотребляй словом «очень», – напомнила Джек. Голос у нее был усталый.

– Джек и Джилл – тоже совсем, совсем дурочки, – сказала Суми. Ткнула вилкой в ломтик дыни и забрызгала столик мясным соусом. – Думают, что вернутся назад, а на самом деле они никогда не вернутся. Их двери уже закрылись. Тем, кто потерял невинность, в мир Крайней Логики и Крайнего Зла хода нет. Злу не нужны те, кого уже не испортишь.

– Я ничего не понимаю из ваших разговоров, – сказала Нэнси. – Логика? Абсурд? Зло? Что все это значит?

– Это вроде сторон света – ну, почти, – объяснила Джек. Наклонилась ближе, провела указательным пальцем по мокрому кружку от донышка стакана и начертила на столешнице крест. – Вот так называемый реальный мир – север, юг, запад и восток, так? Так вот, насколько мы успели убедиться, в большинстве портальных миров это не работает. Поэтому мы используем другие названия. Абсурд, Логика, Зло и Добро. Есть еще промежуточные направления, они могут вывести куда угодно или вообще в никуда, но основные – вот эти четыре. Большинство миров принадлежат Крайнему Абсурду или Крайней Логике, а кроме того, каждый из них имеет в основании тот или иной градус Зла или Добра. Удивительно, но очень часто миры Абсурда относятся к Добру. Похоже, на настоящее зло у них не хватает концентрации внимания, максимум – на легкое озорство.

Джилл покосилась на Нэнси.

– Хоть что-то стало понятнее?

– Не сказала бы, – призналась Нэнси. – Я никогда не думала, что… Ну, знаешь, я читала в детстве «Алису в стране чудес» и ни разу не задумалась о том, каково было Алисе, когда она вернулась туда, откуда пришла. Наверное, она просто пожала плечами и вернулась к прежней жизни. А я так не могу. Каждый раз только закрою глаза – и я уже в своей настоящей постели, в своей настоящей комнате, а это все только сон.

– Не чувствуешь себя дома, да? – мягко спросила Джилл. Нэнси покачала головой и сморгнула слезы. Джилл дотянулась через весь столик и погладила ее по руке. – Потом будет легче. Совсем легко не будет, но болеть станет поменьше. Давно ты здесь?

– Чуть меньше двух месяцев. – Семь недель и четыре дня с тех пор, как Повелитель мертвых сказал, что она должна быть полностью уверена. Семь недель и четыре дня с тех пор, как дверь ее комнаты открылась в тот самый подвал, из которого она ушла давным-давно, в том самом доме, который, как ей казалось, она покинула навсегда. Семь недель и четыре дня с тех пор, как родители, услышав ее крик, поняли, что в доме кто-то есть, и прибежали вниз, грохоча каблуками по ступенькам, и накинулись на нее с никому не нужными объятиями и причитаниями о том, как они переживали, когда она пропала.

Они считали, что ее не было полгода. По одному месяцу за каждое зернышко граната, проглоченное Персефоной в начале сотворения мира. Для нее прошли годы, а для них – месяцы. Они до сих пор думают, что она красит волосы. До сих пор думают, что она когда-нибудь расскажет им, где была.

Много чего они до сих пор думают.

– Потом будет легче, – повторила Джилл. – Мы здесь уже полтора года, но надежды не теряем. Я поддерживаю уровень железа в крови. Джек ставит свои опыты…

Джек ничего не сказала. Просто встала из-за столика и ушла, бросив недоеденный обед.

– Мы за тобой убирать не будем! – крикнула Суми с набитым ртом.

Но все равно убрали, конечно. Что им еще оставалось?

Судя по тому, что родители Нэнси рассказывали об этой школе, обязательная групповая терапия была одним из главных ее достоинств. Что вернее всего поможет вытащить дочь-подростка из той загадочной ямы, в которую она провалилась? Конечно, беседы с людьми, пострадавшими от подобных же травм, под бдительным оком специально обученного профессионала. Она погрузилась в объятия мягкого кресла, поглядела вокруг: на подростков, которые нервно поеживались, жевали собственные волосы или молча и угрюмо смотрели в пространство. Нэнси попыталась представить, что они могут думать об этой реальности.

И тут в комнату вошла девочка лет восьми.

Одета она была как какая-нибудь библиотекарша средних лет – юбка-карандаш и белая блузка, и то и другое слишком взрослого фасона. Волосы собраны сзади в тугой, солидный пучок. Общее впечатление создавалось такое, будто девочка добралась до маминого шкафа и затеяла игру с переодеванием. Нэнси села прямо. В рекламном буклете школы был указан возраст от двенадцати до девятнадцати лет, с учетом как раннего развития, так и особенностей учеников, догоняющих сверстников с некоторым опозданием. О детях младше десяти лет там ничего не говорилось.

Девочка остановилась посреди комнаты и окинула взглядом каждого по очереди. Один за другим те, кто ерзал, сели смирно; те, кто жевал волосы, перестали жевать; даже Суми, которая плела из обрывка нитки замысловатую «кошачью колыбельку», опустила руки и села смирно. Девочка улыбнулась.

– Для тех из вас, кто здесь давно – добро пожаловать на вечернюю групповую терапию. Сегодня мы начнем с тех, кто побывал в мирах Крайнего Зла, но, как и всегда, к обсуждению могут присоединиться все желающие. – Голос у нее был такой же детский, как и тело. А вот интонации – старше: по-взрослому размеренные, с допубертатными голосовыми связками они никак не вязались. Девочка посмотрела на Нэнси и прибавила: – Для тех из вас, кто здесь новенький – меня зовут Ланди, я лицензированный терапевт, специализирующийся в детской психологии. Я буду помогать вам в процессе выздоровления.

Нэнси уставилась на нее. Ничего другого ей в голову не приходило.

Ланди отошла к единственному свободному стулу, а Кейд наклонился к Нэнси и проговорил вполголоса:

– Она такая же, как мы, только она побывала в мире Крайней Логики и Крайнего Зла, а они там изгоняют всех пришельцев, как только им исполнится восемнадцать. Она не хотела уходить и обратилась за помощью к местному аптекарю. И вот результат. Вечное детство.

– Не вечное, мистер Бронсон, – резко сказала Ланди. Кейд выпрямил спину, неуступчиво пожал плечами и уселся поглубже в кресло. Ланди вздохнула. – Вы все узнаете на занятии по ориентации, мисс… э-э-э?

– Уитмен, – сказала Нэнси.

– Мисс Уитмен, – повторила Ланди. – Как я уже сказала, вы все узнаете на занятии по ориентации, а пока имейте в виду: я не живу в вечном детстве. Я расту в обратном направлении и с каждым месяцем становлюсь на неделю моложе. Я проживу еще очень долго, может быть, дольше, чем если бы я продолжала стареть обычным способом. Но меня изгнали, потому что я нарушила правила. Я никогда не выйду замуж, у меня никогда не будет своей семьи, мои дочери никогда не найдут ту дверь, что когда-то привела меня на Рынок гоблинов. Поэтому мне теперь хорошо известно, как опасно идти на сделки с феями, и, полагаю, я могу служить предостережением для других. Однако, как бы то ни было, я – ваш терапевт. В наши дни каких только специальностей не получишь по интернету.

– Извините, – прошептала Нэнси.

Ланди села и махнула рукой, отметая ее извинения.

– Это неважно, поверьте. Так или иначе, вы узнали бы в конце концов. Итак, кто первый?

Нэнси сидела и слушала молча. В разговоре участвовали не все: в мирах, относящихся к стороне «Зла», побывало, кажется, чуть меньше половины учеников, а может быть, и больше, просто не все хотели делиться своим опытом. Джилл произнесла восторженную оду тому миру, где побывали они с сестрой, его вересковым пустошам и холмам, открытым всем ветрам, а Джек только пробормотала что-то о сгоревших ветряных мельницах и о важности пожарной безопасности в лабораторных условиях.

Девушка с волосами цвета пшеницы в лунном свете, не отрывая взгляда от собственных рук, рассказывала о стеклянных юношах – их поцелуи оставляли раны на губах, но сердца были добрыми и честными. Другая девушка, такая красивая, что на нее трудно было смотреть в упор, говорила что-то о Елене Троянской, и половина комнаты смеялась, но не потому, что она сказала что-то смешное; просто она была такой красивой, что всем отчаянно хотелось произвести на нее хорошее впечатление.

Кейд произнес короткую, горькую речь о том, что Зло и Добро – просто ничего не значащие ярлыки; мир, в котором он побывал, на всех картах располагался на стороне Добра, но при этом отверг его, Кейда, как только понял, кто он на самом деле.

Наконец наступила тишина, и Нэнси увидела, что все смотрят на нее. Она вжалась в кресло.

– Я не знаю, где находилось то место, где я побывала – на стороне Зла или нет, – сказала она. – Мне оно никогда не казалось злым. Оно всегда казалось… добрым в своей основе. Да, там были свои правила, и наказания за нарушения тоже были, но всегда справедливые, и Повелитель Мертвых очень заботился обо всех, кто прислуживал в его чертогах. Нет, я не думаю, что это был мир зла.

– Но откуда тебе знать наверняка? – спросила Суми, и, несмотря на насмешливый тон, в ее голосе послышалась неожиданная мягкость. – Ты даже само слово «Зло» не умеешь правильно выговорить. Может быть, там царил порок, все прогнило до основания, под ногами кишели черви и всякая гадость, а ты просто не видела. – Она бросила взгляд на Джилл, словно проверяя ее реакцию. Джилл ничего не заметила – она не сводила глаз с Нэнси. – Если тебе не нравится то, что осталось за дверью, – это еще не повод ее закрывать.

– Знаю, вот и все, – упрямо сказала Нэнси. – Я не уходила на сторону зла. Я пришла домой.

– Вот об этом-то люди и забывают, когда начинают рассуждать с точки зрения добра и зла, – сказала Джек, обращаясь к Ланди. Поправила очки и продолжила: – Те миры, где мы побывали, стали для нас родным домом. Нам было все равно, какие они – добрые, злые, нейтральные или еще какие-нибудь. Главное, что нам наконец-то не нужно было больше притворяться кем-то другим. Можно было просто жить. Это самое главное.

– И на этой ноте, полагаю, мы можем закончить на сегодня. – Ланди встала. Нэнси вдруг поняла, что где-то к середине занятия она стала воспринимать эту девочку как взрослую. Сказывалось то, как она себя держала: слишком зрелая, вопреки своему телу, слишком усталая, вопреки своему лицу. – Всем спасибо. Мисс Уитмен, с вами мы увидимся завтра утром, на занятии по ориентированию. А со всеми остальными встретимся завтра вечером – у нас будет беседа для тех, кто побывал в мирах Крайней Логики. Помните – только изучив чужие миры, можно по-настоящему понять свои.

– Радость-то какая, – буркнула себе под нос Джек. – Обожаю сидеть на допросе два дня подряд.

Ланди ничего не ответила и спокойно вышла из комнаты. Как только она исчезла, в дверях возникла Элеанор, сияя улыбкой.

– А теперь, крошки мои, всем послушным девочкам и мальчикам пора в постель, – сказала она и хлопнула в ладоши. – Давайте-ка быстренько. Спите сладко, постарайтесь не лунатить и, сделайте одолжение, не будите меня в полночь, пытаясь вызвать портал в кладовке на первом этаже. Все равно ничего не выйдет.

Ученики поднялись и разбрелись кто куда – кто парами, кто поодиночке. Суми вылезла в окно, и никто не сказал ни слова по этому поводу.

Нэнси вернулась в свою комнату и обрадовалась, увидев, что она вся залита лунным светом, и в ней царит тишина. Она сняла платье, переоделась в белую ночную рубашку – из той кучи одежды, что дал ей Кейд, – и вытянулась на кровати, поверх покрывала. Закрыла глаза, замедлила дыхание и погрузилась в сладкий, неподвижный сон. Первый день закончился, и будущее ждало ее.

Ориентирование с Ланди на следующее утро оказалось занятием по меньшей мере странным. Проходило оно в маленькой комнатке, бывшей когда-то кабинетом. Теперь там развесили классные доски, и вся комната пропиталась запахом мела. Посреди всего этого стояла Ланди со стремянкой, которую она переставляла от одной доски к другой, когда нужно было взобраться повыше и дорисовать верхнюю часть какой-то сложной диаграммы. Такая необходимость возникала с пугающей частотой. Нэнси тихо и неподвижно сидела на единственном в комнате стуле, пыталась вникнуть в происходящее, и голова у нее шла кругом.

Объяснения Ланди об основных направлениях порталов были, пожалуй, даже менее внятными, чем у Джек: в них было задействовано гораздо больше диаграмм и еще кое-какие комментарии о побочных направлениях, вроде Каприза или Сумасбродства. Нэнси прикусила язык, чтобы не задавать вопросов. Она очень боялась, что Ланди начнет на них отвечать, и тогда голова, чего доброго, просто лопнет.

Наконец Ланди замолчала и выжидательно взглянула на Нэнси.

– Ну что? – спросила она. – Есть какие-нибудь вопросы, мисс Уитмен?

Около миллиона, и все они так и просились на язык, даже те, которых она не хотела задавать вообще. Нэнси глубоко вздохнула и начала, как ей казалось, с самого легкого:

– Почему здесь так много девочек, а мальчиков почти нет?

– Потому что «мальчишки есть мальчишки» – это такое самоисполняющееся пророчество, – ответила Ланди. – Они такие шумные обычно, что их очень трудно потерять или не заметить. Если они пропадают из дома, родители сразу же отправляются на розыски, чтобы вытащить их из болота или какого-нибудь лягушачьего пруда. Это не врожденное. Это результат воспитания. Но из-за этого они не успевают добраться до дверей и остаются дома, в безопасности. Назови это иронией, если хочешь, но мы так дрожим за наших мальчиков, так боимся, как бы они не попали в какую-нибудь историю, что у них не остается ни малейшего шанса это сделать. Молчание мужчин привлекает наше внимание. Молчание женщин решает нашу судьбу.

– А-а, – протянула Нэнси. Как ни ужасно, тут была какая-то правда. Почти все мальчики, которых она знала, действительно были шумными, и родители и друзья в них это поощряли. Даже спокойные по натуре вели себя буйно, чтобы не вызывать осуждения и насмешек. Где же им было незаметно проскользнуть в старый шкаф или в кроличью нору и исчезнуть, не вызвав тревоги? Их бы тут же отыскали и уволокли домой – они просто не успели бы добраться до заколдованного зеркала или подняться на запретную башню.

– Мы всегда открыты для мальчиков, но их просто мало.

– Здесь все… кажется, все хотят вернуться. – Нэнси помолчала, пытаясь сформулировать вопрос, вертевшийся на языке. Наконец она спросила: – Почему все этого хотят? Я думала, люди, которые пережили что-то подобное, обычно хотят вернуться к прежней жизни и забыть о том, что знали какую-то другую.

– Разумеется, наша школа не единственная, – сказала Ланди. Она улыбнулась удивлению Нэнси. – А что же вы думали, мисс Уэст в состоянии подобрать каждого ребенка, который когда-то провалился внутрь какой-нибудь картины и обнаружил за ней волшебный мир? Такое происходит во всем мире, знаете ли. Уже из-за одного языкового барьера собрать всех в одном месте было бы невозможно, да и расходы какие. В Северной Америке работают две школы – эта и еще одна такого же типа, в штате Мэн. Вот там те, кому их путешествия пришлись совсем не по душе, учатся жить будущим. Учатся забывать.

– А мы, значит, здесь затем, чтобы… что? – спросила Нэнси. – Научиться жить прошлым? Элеанор одевается так, будто все еще живет в Зазеркалье. Суми… – Для Суми у нее просто не нашлось подходящих слов. Она умолкла.

– Суми – классический пример человека, который всей душой принял мир Крайнего Абсурда, – сказала Ланди. – Ее нельзя винить в том, что этот мир из нее сделал, точно так же, как вас нельзя винить в том, что вы, по всей видимости, перестаете дышать, когда на вас никто не смотрит. Ей придется долго работать, чтобы снова научиться видеть внешний мир, и она должна захотеть это сделать. Именно это определяет, какая школа лучше подходит для вас: ваши желания. Вы хотите вернуться назад, и поэтому держитесь за те привычки, которые приобрели во время путешествия – лишь бы не признаваться себе, что путешествие закончилось. Мы не учим жить прошлым. Мы не учим забывать. Мы учим жить дальше.

Оставался еще один вопрос, который необходимо было задать, вопрос более важный и болезненный, чем все предыдущие. Нэнси закрыла глаза, позволив себе на мгновение погрузиться в неподвижность. Затем открыла и спросила:

– Сколько из нас вернулись?

Ланди вздохнула.

– Каждый ученик, с которым я проводила ориентацию, задавал этот вопрос. Ответа мы не знаем. Некоторые, такие, как Элеанор, как я, возвращаются снова и снова, пока не останутся в каком-то из миров навсегда, а для кого-то первое путешествие остается последним. Если ваши родители решат забрать вас домой или вы сами решите уйти, мы так никогда и не узнаем, что случится с вами дальше. Я знаю о трех учениках, которые вернулись в свои прежние миры. Два из этих миров были мирами Крайней Логики, и тот и другой – волшебные страны. Третий принадлежал к Крайнему Абсурду. Подземный мир, вроде того, где побывали вы, хотя вряд ли тот же самый. Путь к нему вел через зеркало и открывался в полнолуние. Девушка, которая ушла от нас в этот мир, уехала домой на каникулы, и там дверь открылась для нее во второй раз. После этого ее мать разбила зеркало. Позже мы узнали, что она тоже в свое время побывала там – это был наследственный портал – и хотела избавить дочь от трагедии возвращения.

– О… – еле слышно выдохнула Нэнси.

– Вероятнее всего, мисс Уитмен, вы останетесь в этом мире до конца своих дней. Может быть, начнете рассказывать о своих приключениях, когда они станут далекими воспоминаниями, и говорить о них будет не так больно. Для многих наших выпускников такие рассказы стали своего рода катарсисом и принесли определенную пользу. – Лицо у Ланди было печальное, но доброе, как у врача, который уже поставил смертельный диагноз. – Я не утверждаю, что ваша дверь закрылась навсегда: мы никогда не можем знать с уверенностью. Но скажу вам, что шансы у вас были невелики с самого начала, и сейчас они тоже невелики. Говорят, молния никогда не ударяет дважды в одно и то же место. Однако то, что в вас дважды ударит молния, гораздо более вероятно, чем то, что вы найдете еще одну дверь.

– О… – снова вырвалось у Нэнси.

– Сожалею. – И тут же Ланди разулыбалась нелепо радостной улыбкой. – Добро пожаловать в нашу школу, мисс Уитмен. Мы все надеемся, что с нашей помощью вам станет лучше.

Дом был слишком большой для такого числа жильцов, в нем было множество пустых комнат и укромных уголков. Но везде было такое чувство, будто там поселились призраки учеников, что когда-то пытались – и не смогли – вернуться в те миры, откуда их изгнали. Нэнси выскользнула за дверь. Она терпеть не могла суеты и спешки, но солнце палило нещадно, и она, высмотрев кучку деревьев погуще, даже не пошла, а побежала к ним, прикрыв глаза руками. Нырнула в их приветливую тень, смаргивая слезы, выступившие на глаза не только от солнечного света, но и от охватившего ее смятения. Прислонилась спиной к столетнему дубу, опустилась на землю, уткнулась лицом в колени, замерла в полной неподвижности и расплакалась.

– Тяжело, да? – Это был голос Джилл – мягкий, задумчивый, горько-понимающий. Нэнси подняла голову. Легкая, как паутинка, белокурая девушка сидела на корне дерева, бледно-лавандовое платье легкими складками облегало ее тонкую фигурку, а над левым плечом торчал зонтик – от солнечных лучей, кое-где все-таки пробивавшихся сквозь ветви. Чокер на ней сегодня был темно-фиолетовый, цвета бузинного вина.

– Извини, – сказала Нэнси, вытирая слезы плавными движениями ладони. – Я не знала, что здесь кто-то есть.

– Это самое тенистое место на территории школы. Вообще-то ты меня удивила. Мне не одна неделя понадобилась, чтобы его найти. – Улыбка у Джилл была добродушная. – Я не хотела тебя прогонять. Я только хотела сказать – тяжело здесь, среди всех этих людей из пастельных сказочных миров с солнцем и радугами. Им нас не понять.

– Хм… – отозвалась Нэнси, глядя на пастельное платье Джилл.

Джилл рассмеялась.

– Я так одеваюсь не в память о том, где побывала. Я так одеваюсь, потому что Господину нравилось, когда я носила одежду светлых тонов. На ней кровь заметнее. А ты тоже поэтому в белом ходишь? Твой господин любил на тебя смотреть, когда ты в белом?

– Я… – Нэнси запнулась. – Милорд не был моим господином, он был моим учителем, и он любил меня. Я ношу черно-белое, потому что другие цвета позволено носить только Леди Теней и ее свите. Я хотела бы войти в нее когда-нибудь, если сумею себя проявить, но до тех пор я должна служить статуей, а статуи не должны бросаться в глаза. Выделяться позволено тем, кто заслужил такую честь. – Она дотронулась до гранатовой ленты в волосах – это была единственная яркая деталь, которой она успела удостоиться, – и спросила: – А у тебя был… господин?

– Да. – Улыбка Джилл стала такой ослепительной, что могла заменить солнце, от которого они спрятались. – Он был добр ко мне. Дарил всякие лакомства и безделушки и говорил, что я красавица, даже когда мне нездоровилось. Джек вечно сидела взаперти со своим ненаглядным доктором, изучала всякое такое, что леди и знать-то не пристало, да и вообще никому не надо бы, а я жила с Господином, в высоких башнях, и он научил меня таким прекрасным вещам. Стольким прекрасным, замечательным вещам.

– Мне жаль, что тебе пришлось вернуться сюда, – сказала Нэнси.

Улыбка Джилл погасла. Она махнула рукой, словно пытаясь отмахнуться от слов Нэнси, и сказала:

– Это не навсегда. Господин хотел избавиться от Джек. Она не заслуживала такой жизни, какая была у нас. Вот он и устроил так, чтобы открылась дверь обратно в наш мир, а я просто запнулась и провалилась туда вслед за ней. Он придумает, как открыть для меня дверь. – Она встала, сложила зонтик. – Извини, мне пора идти. – И, не дожидаясь, пока Нэнси попрощается, она быстро пошла прочь.

– Вот почему, дети, мы не всегда готовы принять близнецов Аддамс в общую компанию, – произнес чей-то голос. Нэнси подняла глаза. Кейд сардонически помахал ей рукой сверху. – Привет, Нэнси из Страны чудес. Если ты искала уединенное место, чтобы поплакать, то выбрала неудачно.

– Я не думала, что тут кто-то есть, – сказала она.

– Потому что там, дома, те, кто хотел спрятаться, запирались у себя в комнатах, а не на улицу бегали, верно? – Кейд закрыл книгу. – Но теперь ты попала в школу для тех, кто не привык руководствоваться логикой. Мы, когда хотим побыть в одиночестве, ищем дерево повыше или нору поглубже, а поскольку их таких не так уж много, мы волей-неволей почти все время проводим в обществе друг друга. Судя по тому, что ты плачешь, ориентирование прошло не очень. Дай угадаю – Ланди говорила о молнии, которая не ударяет дважды.

Нэнси кивнула. Молча. Она уже не доверяла своему голосу.

– Она в чем-то права, если тебя выставили из твоего мира.

– Никто меня не выставлял, – возразила Нэнси. Оказывается, она еще могла говорить, если очень нужно. – Меня отправили сюда на время, чтобы кое-что выяснить, вот и все. Я вернусь.

Кейд сочувственно посмотрел на нее и не стал возражать.

– А меня Призма никогда не примет обратно, – только и сказал он. – Тут дело мало сказать безнадежное – даже и думать нечего. Я нарушил их правила – оказался не тем, кем они хотели меня видеть, а в этом цирке никаких отступлений от правил не терпят. А вот Элеанор, та сколько раз возвращалась. Ее дверь и сейчас еще открыта.

– Но как… То есть почему… – Нэнси покачала головой. – Почему она не ушла? Если ее дверь все еще открыта, почему она здесь, с нами, а не там, где ее настоящий дом?

Кейд перекинул ногу с другой стороны ветки и сел прямо. Потом соскользнул с дерева, легко приземлился прямо перед Нэнси, выпрямился и сказал:

– Это было давно, тогда еще ее родители были живы. Она думала, что может жить и там, и там, и старалась почаще бывать в своем настоящем доме, чтобы не разбивать отцовское сердце. Но она забыла, что взрослые не приживаются в мире Абсурда, даже те, что привыкли к нему с детства. Каждый раз, возвращаясь сюда, она становилась чуть-чуть старше. И вот однажды она снова отправилась туда, и это ее чуть не убило. Представляешь, каково ей было? Как будто открываешь дверь, хочешь войти в свой дом – и понимаешь, что тебе там нечем дышать.

– Ужасно, должно быть, – сказала Нэнси.

– Наверняка. – Кейд сел напротив нее, скрестив ноги. – Конечно, за столько лет в мире Абсурда она тоже изменилась. Стала медленнее стареть – потому-то, наверное, ей так долго удавалось ходить туда-сюда. Джек просмотрела регистрационные книги в последний раз, когда мы ездили на экскурсию в город, и узнала, что Элеанор уже почти сто лет. Я всегда думал – лет шестьдесят с чем-нибудь. Я спросил ее об этом, и знаешь, что она сказала?

– Что? – спросила Нэнси, охваченная одновременно восхищением и ужасом. А вдруг и в ней Подземный мир изменил не только волосы? А вдруг она останется бессмертной и неизменной, когда все вокруг одряхлеет и умрет?

– Она сказала, что просто ждет, когда состарится, как ее мать и отец, потому что тогда ее ум ослабеет, и она снова сможет жить в Абсурде. Она будет руководить этой школой, пока не забудет, почему не возвращается – вот тогда можно будет вернуться и остаться там. – Он покачал головой. – Не знаю, что это, гениальность или безумие.

– Может быть, и того и другого понемножку, – сказала Нэнси. – Я бы что угодно сделала, чтобы вернуться домой.

– Почти все здесь сделали бы что угодно, – с горечью сказал Кейд.

Нэнси немного поколебалась и сказала:

– Ланди говорит, есть похожая школа, но для тех, кто не хочет возвращаться. Для тех, кто хочет забыть. Почему ты поступил сюда, а не туда? Может быть, там тебе было бы лучше.

– Но, видишь ли, я не хочу забывать, – сказал Кейд. – Я все тот же мальчик, который нашел лазейку в другой мир. Самое главное, что я хочу сохранить, это память о Призме. Какой там был воздух, какая музыка. Там все умели играть на таких прикольных дудочках, даже совсем малыши. Учиться начинали лет с двух, это был такой способ переговариваться. Мы могли целые беседы вести, не выпуская из рук дудочки. Там я вырос, пусть меня и вышвырнули потом, и мне пришлось все начинать сначала. Там я понял, кто я такой. Там я целовал девушку с волосами капустного цвета и глазами цвета крыльев мотылька, и она целовала меня в ответ, и это было волшебно. Я теперь и сам туда не вернулся бы ни за какие деньги, но это не значит, что я хочу забыть хоть секунду из того, что там было. Если бы я не попал в Призму, то не стал бы самим собой.

– А-а, – сказала Нэнси. Да, она его понимала, просто до сих пор не смотрела с такой точки зрения. Она покачала головой. – Я не ожидала, что все будет так сложно.

– И не говори, принцесса. – Кейд встал и протянул ей руку. – Пойдем, провожу тебя в школу.

Нэнси поколебалась, потом протянула руку, и Кейд помог ей встать.

– Хорошо, – сказала она.

– Ты красивая, когда улыбаешься, – сказал Кейд, ведя ее из зарослей деревьев обратно к главному зданию. Нэнси не нашлась, что сказать в ответ, и просто промолчала.

Занятия по основным предметам оказались на удивление унылыми. Вели их приходящие учителя из города, Ланди и сама мисс Элеанор. У Нэнси было смутное чувство, что знания им выдают по строгой норме, в соответствии с какой-то диаграммой, отражающей государственные требования к образованию, – что-то вроде сбалансированного питания по схеме.

Факультативы были немногим лучше. В их число входили музыка, изобразительное искусство и странный предмет под названием «История Великого Компаса – руководство для путешественников», который, как догадывалась Нэнси, имел какое-то отношение к различным портальным мирам и их отношениям друг с другом. Посомневавшись и перебрав разные варианты, она в конце концов остановилась именно на этом. Может быть, эта программа как-нибудь подскажет, где находится ее Подземный мир.

Вступительные главы из учебника, распечатанного на принтере, не очень-то помогли разобраться в этой путанице. Чаще всего упоминались такие направления, как Абсурд, обычно в сочетании с Добром, и Логика, обычно в сочетании со Злом. Тот сумасшедший дом, где побывала Суми, относился к Крайнему Абсурду. Призма Кейда – к Крайней Логике. По этим критериям, решила Нэнси, ее Подземное царство, скорее всего, должно относиться к Логике: там придерживались определенных правил, и нарушать их не полагалось. Но она не могла понять, почему этот мир нужно считать Злом только из-за того, что им правит Повелитель мертвых. Нет, скорее все-таки Добро. Первый урок стоял в расписании через два дня. Очень долго ждать.

К концу первого школьного дня она чувствовала себя совсем измученной. Голова была словно набита доверху, сверх всякой разумной меры: в придачу к обычным предметам, вроде математики и истории, в ней приходилось удерживать еще и безостановочно разбухающий словарный запас того странного языка, который здесь был в ходу. Одна девушка – застенчивая, с темными косами, в очках с толстыми стеклами – призналась, что ее мир находился на стыке двух промежуточных направлений компаса – Крайней Рифмы и Крайней Линейности. Нэнси не нашлась, что на это сказать, и просто промолчала. Все чаще это оказывалось самым безопасным выходом.

Когда Нэнси вошла в комнату, Суми сидела на кровати и вплетала в волосы обрывки яркой ленты.

– Что, привиденьице, устала, как синичка на Вакховом пиру? – спросила она.

– Я не понимаю, что ты хочешь этим сказать, но допустим, что тебя надо понимать в буквальном смысле, – ответила Нэнси. – Да, я очень устала. Ложусь спать.

– Эли-Элеанор так и думала, что ты, наверное, устанешь, – сказала Суми. – Новенькие всегда устают. Она сказала – можешь сегодня пропустить группу, только смотри, чтобы это не вошло у тебя в привычку. Слова – важная часть процесса выздоровления. Слова, слова, слова. – Она сморщила нос. – Она заставила меня выучить уйму слов, и все в определенном порядке, и все для тебя. Ты же никакого отношения не имеешь к Абсурду, верно, привиденьице? Иначе тебе не нужно было бы так много слов.

– Извини, – сказала Нэнси. – Я никогда и не говорила, что я из… из того мира, где была ты.

– Все мы страдаем от своих предубеждений, и ты лучше, чем большинство других соседок, которых она пыталась ко мне подселить. Оставлю тебя здесь, – устало сказала Суми. Поднялась и пошла к двери. – Спокойной ночи, привиденьице, утром увидимся.

– Погоди! – Нэнси не собиралась этого говорить; слово само сорвалось с языка, как теленок с привязи. Это ее испугало. Покой и неподвижность покидают ее. Если так пойдет, этот ужасный мир безостановочного движения отнимет их у нее навсегда.

Суми повернулась к ней, вскинув голову.

– Что тебе еще?

– Я хотела узнать… так просто, из любопытства: сколько тебе лет?

– А-а. – Суми снова повернулась и пошла к двери. Уже у порога, стоя лицом к выходу, сказала: – Я старше, чем выгляжу, но младше, чем должна быть. Моя кожа – неразрешимая загадка, и даже если я откажусь от всего, что мне дорого, это не поможет найти ответ. Мое окошко закрывается, если ты об этом. Каждый день я просыпаюсь чуть более нормальной, чуть менее чужой в этом мире, и когда-нибудь начну говорить, как другие: «Однажды мне приснился совершенно чудесный сон», и сама в это поверю. Я достаточно взрослая, чтобы понимать, что теряю, пока ищу себя. Об этом ты хотела спросить?

– Нет.

– Жаль, – сказал Суми, вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.

Нэнси разделась в одиночестве – сбросила одежду на пол и встала обнаженной перед единственным в комнате зеркалом в серебряной оправе. Резкий электрический свет раздражал кожу. Она щелкнула выключателем и улыбнулась, увидев, что ее отражение превратилось в чистейший мрамор – твердый, неприступный камень. Так она простояла, застыв на месте, почти час, пока не почувствовала наконец, что теперь сможет заснуть, и, все еще голая, нырнула под простыню.

Она проснулась от того, что в комнату хлынул солнечный свет, и она услышала чей-то крик.

В Чертогах мертвых крики были не в диковинку. Расшифровывать их смысл – это было целое искусство: крики наслаждения, крики боли, крики нестерпимой скуки перед лицом равнодушной вечности. Те, что слышались сейчас, были криками ужаса. Нэнси мигом скатилась с постели, схватила свою ночную рубашку, так и оставшуюся с вечера бесполезно лежать в ногах кровати, и натянула через голову. Не хотелось бежать навстречу потенциальной опасности совсем неодетой. Ей вообще не хотелось никуда бежать, но крики не смолкали, и по всему выходило, что бежать надо.

Постель Суми была пуста. Мысль о том, что, может быть, это Суми и кричит, мелькнула в голове на бегу, но тут же пропала. Это не Суми кричит. Это кричат из-за Суми.

В коридоре столпилось полдюжины девочек – плотная стена фланели и шелка. Нэнси растолкала их, протиснулась вперед и замерла на месте. Это была неподвижность настолько абсолютная, настолько глубокая, что при других обстоятельствах она гордилась бы собой. Но сейчас это была не столько истинная неподвижность, сколько что-то вроде того, что заставляет кролика замирать перед удавом.

Да, причиной крика была Суми, в этом сомневаться не приходилось. Она сидела, скорчившись у стены в неловкой позе с закрытыми глазами. Она не дышала, и рук – ее умных, не знающих ни минуты покоя рук – у нее больше не было: они были отрезаны по запястья. Никогда больше она не свяжет новый узел и не сплетет из нитки кошачью колыбельку. Кто-то украл это у нее. Кто-то украл все, что у нее было.

– О-о-о… – прошептала Нэнси, и звук был словно камень, упавший в стоячий пруд: маленький, но круги от него расходятся во все стороны. Одна из девочек развернулась и побежала, крича: «Мисс Элеанор!» Другая начала всхлипывать, сползая по стене, и наконец тоже осела на пол, так, что стала похожа на какую-то жестокую пародию на Суми. Нэнси даже хотела сказать ей, чтобы она поднялась, но смолчала. Что она знала о горе, охватывающем человека перед лицом смерти? Все мертвые, которых она когда-либо встречала, были вполне приятными людьми, и то, что у них не было материальных тел, не создавало особенных неудобств. Может быть, Суми найдет дорогу в Подземное царство и расскажет Повелителю мертвых, как Нэнси старается обрести уверенность и вернуться. Он был бы рад услышать, что она старается, в этом Нэнси не сомневалась.

И только тут Нэнси вдруг поняла: это ведь, должно быть, выглядит подозрительно. Стоило ей явиться сюда из Подземного царства, и вот умирает ее соседка. Могут подумать, что она предпочитает мертвых живым, или что слова Элеанор о том, что они убьют друг друга, были предостережением. Но она не убивала Суми и потому решила об этом не думать. И без того было о чем поволноваться – Элеанор уже бежала по коридору. Рядом, по одну руку – та девушка, что позвала ее, по другую – Ланди. Ланди была в какой-то старушечьей фланелевой ночной рубашке, в волосах бигуди. Это, наверное, было смешно. Но выглядело почему-то грустно.

Девушки расступились, чтобы дать дорогу Элеанор. Она остановилась в нескольких шагах от Суми и зажала рот рукой. Ее глаза наполнились слезами.

– Бедная ты моя девочка, – прошептала она, опустилась на колени и потрогала пальцами шею Суми. Это была чистая формальность: ясно было, что она давно мертва. – Кто же это тебя так? У кого рука поднялась?

Нэнси как-то не удивилась, когда сразу несколько девушек повернулись к ней. Она была новенькой; она помнила прикосновения мертвецов. Она не стала заявлять о своей невиновности. Просто подняла ладони и показала бледную, чистую, без единого пятнышка кожу. Ей никак не удалось бы так чисто отмыть кровь в общем туалете, где ее не могли не увидеть. Даже посреди ночи это не осталось бы незамеченным: пока выскребешь кровь из-под ногтей, тебя десять раз поймают.

– Оставьте бедную Нэнси в покое, это не она, – сказала Элеанор. Вытерла глаза и протянула руку Ланди. Та помогла ей подняться. – Ни одна из дочерей Подземного царства не убьет человека, который еще не заслужил своего места в этих священных чертогах, правда, Нэнси? Может, когда-нибудь она и станет убийцей, но через два дня знакомства – это слишком. – Тон у нее был печальный и в то же время безупречно-деловитый. Как будто мысль о том, что Нэнси когда-нибудь начнет косить своих подруг, как траву, не вызывала у нее особой тревоги.

Нэнси тоже считала, что сейчас не до того. Она тупо смотрела, как Ланди принесла откуда-то простыню – из какого-нибудь шкафа, наверное, должны же быть в этом доме бельевые шкафы – и укрыла тело Суми. Кровь из обрубков рук просочилась сквозь ткань почти мгновенно, но все же смотреть на это было полегче, чем на неподвижную девушку с ленточками в волосах.

– Что случилось?

Нэнси оглянулась на голос. Рядом стояла Джек. Воротник ее рубашки был распахнут, развязавшийся галстук-бабочка съехал на сторону. Во всем ее виде была какая-то незавершенность.

– Если ты не знаешь, что случилось, почему ты здесь? – Тут Нэнси подумала, что она ведь не знает, где находится комната Джек, и поправилась: – Если только это не твой коридор.

– Нет, мы с Джилл спим в подвале. Нам там удобнее, с учетом всех обстоятельств. – Она поправила очки, прищурилась на красные пятна на простыне. – Это кровь. Кто там, под простыней?

Девушка с каштановыми косами, та, что из мира Рифмы и Линейности, повернулась к Джек. В глазах у нее полыхала такая жгучая ненависть, что Нэнси невольно отшатнулась.

– Как будто сама не знаешь, убийца, – выпалила она. – Это же твоя работа, да? Все как тогда, с морской свинкой Анджелы. Ты же не можешь удержаться, руки сами к скальпелю тянутся.

– Я же объяснила – это было недоразумение на почве культурных различий, – сказала Джек. – Морская свинка находилась на общей территории, и я думала, что она тоже общая – кому надо, тот и пользуется.

– Это была ее любимая свинка, – огрызнулась девушка.

Джек беспомощно пожала плечами.

– Я предлагала собрать ее обратно. Анджела отказалась.

– Новенькая! – Это был голос Кейда. Нэнси оглянулась на него, и он кивком головы указал на ее дверь. – Может, покажешь этой Аддамс свою комнату? А я постараюсь перехватить другую, пока она не явилась сюда и не нарвалась на неприятности.

– Все, что угодно, лишь бы подальше от очередной разъяренной толпы с факелами, – сказала Джек и схватила Нэнси за руку. – Показывай свою комнату.

Это была не столько просьба, сколько приказ. Нэнси не стала спорить. В сложившихся обстоятельствах поскорее убрать Джек с глаз долой было гораздо важнее, чем учить ее хорошим манерам. Нэнси развернулась и потащила Джек к своей двери, так и оставшейся полуоткрытой после того, как она поспешно выбежала в коридор.

В комнате Джек сразу же вырвала у Нэнси руку, достала из кармана платок и вытерла пальцы. Увидела оторопелый взгляд Нэнси, и щеки у нее покраснели.

– Может быть, кому-то трудно в это поверить, но наши путешествия ни для кого не проходят бесследно, даже для меня, – сказала она. – Я, наверное, слишком хорошо осведомлена о мире природы и его бесчисленных чудесах. Среди этих чудес много таких, которых хлебом не корми, дай только разъесть тебе кожу. Все эти люди в жутких лабораториях, которые подцепляют к мертвым телам всякие прикольные проводочки… Они обычно делают это в перчатках, и у них на это есть причины.

– Я не совсем понимаю, что это за мир, в котором ты побывала, – сказала Нэнси. – В мире Суми были горы карамели и ни грамма здравого смысла, Кейд с кем-то там воевал или что-то в этом роде, а вы с Джилл описываете как будто два разных мира, и они почти не пересекаются.

– Все дело в том, что наши миры и правда почти не пересекались, хотя мы были в одном и том же месте, – сказала Джек. – Родители у нас – люди, скажем так… авторитарные. Из тех, кто любит раскладывать все по полочкам и наклеивать ярлычки. По-моему, то, что у них родились однояйцевые близнецы, бесило их еще больше, чем нас самих.

– Но ваши имена…

Джек пожала плечами и сунула носовой платок обратно в карман.

– Они не настолько страдали, чтобы упустить шанс превратить нашу жизнь в ад. Родители это умеют как никто. Почему-то они ждали разнояйцевых близнецов, может быть, даже рассчитывали одним махом заполучить святой грааль – полный комплект для нуклеарной семьи, мальчика и девочку. А вместо этого получили нас. Можешь себе представить, как два перфекциониста пытаются определить, кто из их совершенно одинаковых дочерей – «умница», а кто «красавица»? Было бы смешно, если бы ставкой в этой игре не были наши жизни.

Нэнси нахмурилась.

– Ты же точная копия сестры. Почему они считали только ее красавицей, когда вы обе такие хорошенькие?

– Да нет, Джилл как раз не была красавицей. Джилл была умницей, и ей приходилось соответствовать их ожиданиям и стандартам. Красавицей была я. – Джек усмехнулась – коротко и криво. – Если мы обе просили «Лего», ей дарили набор с учеными и динозаврами, а мне – цветочный магазин. Если обе просили туфли – ей кроссовки, мне балетки. Нас самих, естественно, никто не спрашивал. Когда мы еще и на ногах-то нетвердо стояли, в один прекрасный день оказалось, что у меня волосы послушнее – скорее всего, у нее они просто слиплись от варенья, – и бац, готово, роли распределены. Мы уже не могли из них вырваться. До тех пор, пока однажды не открыли крышку старого сундука и не увидели внутри лестницу.

Голос Джек уже звучал так, будто мысленно она была где-то далеко. Нэнси замерла в полной неподвижности, не говоря ни слова, едва смея дышать. Если она хочет услышать эту историю, перебивать нельзя. Что-то во взгляде Джек, устремленном в стену, подсказывало, что другого шанса не будет.

– Конечно же, мы спустились по таинственной лестнице, которой там не могло быть. А кто бы не спустился, если бы вдруг увидел лестницу на дне сундука? Нам было по двенадцать лет. Нас подгоняло любопытство и злость на родителей и друг на друга. – Джек быстрыми, сердитыми движениями завязала свой галстук-бабочку. – Мы спустились и увидели внизу дверь, а на двери табличку. Всего два слова: «ЕСЛИ УВЕРЕНЫ». В чем, спрашивается? Нам было по двенадцать лет, мы ни в чем на свете еще не были уверены. И мы открыли дверь. Вышли на вересковую пустошь – она, казалось, тянулась бесконечно. С одной стороны горы, с другой – бурное море. А небо! Я никогда не видела столько звезд и такую красную-красную луну. Дверь за нами захлопнулась. Мы не могли вернуться, даже если бы захотели, да мы и не хотели. Нам было по двенадцать лет. Нам хотелось приключений, пусть даже ценой жизни.

– И как? – спросила Нэнси. – Были приключения?

– Конечно, – невесело сказала Джек. – И даже с жизнью расставаться не пришлось. Во всяком случае, не совсем. Но все изменилось. Теперь уже я стала умной. Доктор Блик научил меня всему, что знал о человеческом теле, о методах рекомбинирования и реанимации тканей. Он сказал, что я лучшая из всех учеников, какие у него были. У меня оказались исключительно талантливые руки. – Она взглянула на свои пальцы, будто видела их в первый раз. – А Джилл выбрала другой путь. Мир, в который мы попали, был… почти феодальным – деревни, пустоши, протектораты, и каждым правил свой господин или госпожа. Наш Господин был вампиром – старый, несколько веков прожил, и он любил маленьких девочек… да нет, не в этом смысле! Ничего непристойного. Для него даже доктор Блик, и тот был ребенком, а Господин был не из тех, кого привлекают дети в этом смысле. Но чтобы жить, ему нужна была кровь. Он наобещал Джилл всякого разного. Сказал, что когда-нибудь она станет его дочерью и будет править вместе с ним. Наверное, именно поэтому о нас так заботились. Когда крестьяне пошли на штурм замка, он отправил сестру прятаться ко мне в лабораторию. Доктор Блик сказал… он сказал, что нам слишком опасно тут оставаться, и открыл дверь. Мы обе не хотели уходить, но я понимала, что это необходимо. Я дала слово, что стану ученой во что бы то ни стало и что когда-нибудь найду дорогу и вернусь к нему. А Джилл… ему пришлось ее усыпить, иначе с ней было не справиться. Мы снова оказались в том же старом сундуке. Крышка была полуоткрыта, и лестница исчезла. С тех пор я ищу формулу, которая откроет нам обеим путь обратно.

Нэнси негромко, понимающе вздохнула.

Джек снова улыбнулась той же кривой улыбкой.

– Когда проживешь пять лет в учениках у сумасшедшего ученого, начинаешь смотреть на мир по-другому. Я знаю, Кейда злит то, что ему пришлось повторно проходить через половое созревание – он считает, что это несправедливо, и, наверное, для него это так. Гендерная дисфория – это пытка. Но я бы хотела, чтобы нам предложили остаться на таких же условиях. Нам было по двенадцать, когда мы залезли в тот сундук, и семнадцать, когда мы из него вылезли. Может быть, мы еще сумели бы приспособиться к этому глупому, разноцветному, зашоренному миру, если бы проснулись разом от одного и того же сна, и нас бы сразу отправили в школу. Но все было не так – мы кое-как спустились по лестнице и увидели, что за столом с родителями сидит наш четырехлетний брат, которому они всю жизнь говорили, что мы умерли. Не пропали, нет. В этом есть что-то неприличное. А нарушать приличия нам строго-настрого запрещалось.

– Давно вы здесь? – спросила Нэнси.

– Почти год, – ответила Джек. – Милые мамочка с папочкой посадили нас в автобус и отправили в интернат – не прошло и месяца с того дня, как мы вернулись домой. Решили, что нам не место под одной крышей с их ненаглядным мальчиком: он-то никогда не рассказывал жуткие истории о том, как молния змеей скользит по небу, ударяет в прекрасное тело мертвеца, и электрический шок возвращает его в мир живых. – Глаза у нее стали мягкими, мечтательными. – Видимо, там действовали какие-то другие законы. Все было по науке, но наука была как магия. Там никто не спрашивал, можно ли сделать то-то или то-то. Речь шла только о том, нужно ли это делать, и ответ всегда, всегда был один – «да».

Кто-то постучал в дверь. Нэнси и Джек разом обернулись и увидели Кейда – он просунул голову в комнату.

– Толпа в основном рассеялась, но я все-таки должен спросить: Джек, это ты убила Суми?

– Я не обижаюсь, что ты меня подозреваешь, но неужели ты думаешь, что я стану убивать из-за пары рук? Вот это обидно, – сказала Джек. Она фыркнула и расправила плечи. Вид у нее вдруг стал надменный, и Нэнси поняла, что манера Джек разговаривать свысока была по большей части напускной: это был ее способ держать остальной мир на некотором расстоянии. – Если бы я убила Суми, тела никто бы не нашел. Я бы каждую его часть использовала с толком, а люди еще много лет гадали бы, сумела ли она наконец открыть дверь в свою Карамельную страну. Увы, ее убила не я.

– Она называла ее Конфетной страной, а не Карамельной, но мысль понятна. – Кейд вошел в комнату. – Серафина с Лориэль утащили Джилл в какое-то укромное местечко, пока все не успокоятся. Нам велено сидеть по своим комнатам и не попадаться на глаза, пока Элеанор вызывает коронера из города.

Нэнси напряглась.

– Что с нами будет? – спросила она. – Нас же не отправят по домам? – Вернуться к родителям было немыслимо. Они любили ее, об этом и говорить нечего, но это была такая любовь, которая заставляла набивать ее чемодан разноцветными тряпками и выпихивать ее на свидания с местными парнями. Эта любовь хотела ее исправить и отказывалась видеть, что она не сломана.

– Элеанор тут уже не первый год, – сказал Кейд и закрыл дверь. – Суми была под ее опекой – родителей у нее нет, вмешиваться некому, а местные власти знают, что к чему. Они сделают все возможное, чтобы нас не закрыли.

– Лучше бы она вообще не звонила, – фыркнула Джек. – Незарегистрированная смерть – не смерть, а всего лишь бесследное исчезновение в лучшем своем варианте.

– Теперь ты понимаешь, почему у тебя так мало друзей, – сказал Кейд.

– Но Суми была среди них, – сказала Джек. Она посмотрела на кровать Суми. – Если у нее нет родных, что же делать с вещами?

– На чердаке есть кладовка, – сказал Кейд.

– Тогда давайте уберем всё в коробки, – твердо сказала Нэнси. – Где можно взять коробки?

– В подвале, – сказала Джек.

– Я с тобой, – сказал Кейд. – Нэнси, ты останешься здесь. Если кто-нибудь спросит – мы скоро вернемся.

– Хорошо, – ответила Нэнси и, как только они вышли, замерла в полной неподвижности. Больше сейчас ничего не оставалось, только ждать. В тишине и неподвижности был покой, была безмятежность, которой больше нигде нельзя было найти в этом горячем, суетливом, часто ужасном мире. Нэнси закрыла глаза и стала дышать так, что дыхание щекотало пальцы ног. Она старалась отрешиться от всего, кроме неподвижности. Но проносящиеся в голове воспоминания о Суми не давали сосредоточиться – колени дрожали, пальцы подергивались, и справиться с этой дрожью было трудно. Усилием воли она выбросила видения из головы и продолжала дышать, ожидая прихода безмятежности.

Ей так и не удалось ее дождаться до возвращения Кейда с Джек: дверь распахнулась, и Кейд объявил:

– Ну вот, все готово, чтобы разложить все по полочкам.

Нэнси открыла глаза и усилием воли заставила себя улыбнуться.

– Вот и хорошо, – сказала она. – Тогда за дело.

Вещи Суми являли собой такой же беспорядок и хаос, как она сама. Ни смысла, ни рифмы не было в этих нагромождениях вокруг кровати и комода. Стопка книг по изготовлению конфет была перевязана парой спортивных лифчиков. Букет роз, сложенных из игральных карт, валялся под кроватью, вместе с кружевным синим платьем, ничуть не подходившим по стилю к тому, что когда-либо носила Суми. Там же был старый бургер, примерно месяц как просроченный. Джек перед тем, как приступить к работе, надела перчатки и теперь бестрепетно уничтожала всё, что носило следы загрязнения или представляло потенциальную биологическую опасность: очевидно, ее брезгливость распространялась только на контакты с обнаженной кожей. Кейд разобрал одежду Суми и аккуратно разложил по коробкам. Нэнси не сомневалась, что все это вернется в общий гардероб. Ее это не смущало. Суми не стала бы возражать против того, чтобы кто-то носил ее одежду. Она и при жизни-то, скорее всего, не стала бы возражать, а мертвой ей тем более все равно.

Нэнси выпало разбираться со всем остальным, помимо мусора и одежды. Она вытащила из-под кровати бумажные коробочки-оригами и нитки для вышивания (руки Суми, очевидно, никогда не оставались без дела), отложила в сторону и снова стала рыться под кроватью. Под руки попалась обувная коробка. Она вытащила ее, села и открыла крышку. На пол посыпались фотографии. На одних Суми была такой же, как во время их недолгого знакомства – странные сочетания в одежде, растрепанные косички. На других – серьезная, печальная девочка в школьной форме, иногда со скрипкой в руках, иногда без. Даже по фото, при всей статичности изображения, было видно, что эта девочка знает о преимуществах незаметности, неподвижности статуи, но она явно не сама выбрала эту неподвижность, как Нэнси. Ей навязывали это силой, пока однажды она не открыла дверь в мир, который дал ей шанс стать счастливой.

Нэнси вдруг подумала: теперь уже никогда внучка Суми не придет на могилу того фермера, что выращивает сахарный хлопок для сахарной ваты, и еле-еле удержалась, чтобы на заплакать об этой невозвратной потере. Может быть, Суми и придет в Чертоги мертвых, может быть, даже будет там счастлива, но все, что она могла еще сделать при жизни, погибло, сделалось невозможным, когда ее сердце перестало биться. Смерть – драгоценный дар. Но жизнь все же слишком коротка.

– Бедная девочка. – Кейд наклонился, взял снимок из неподвижных пальцев Нэнси, поглядел на него и засунул под рубашку. – Давай-ка уберем это все отсюда. Ни к чему тебе на это смотреть теперь, когда ее нет.

– Спасибо, – сказала Нэнси. Это прозвучало искренне – Нэнси сама не ожидала такой искренности от себя, пока не увидела эту фотографию. Суми больше нет, и это было так несправедливо.

Втроем они меньше чем за час перетаскали все имущество Суми на чердак, составили ящики на пустые полки и в пыльные углы, которых тут было как будто больше, чем в любом другом помещении. Когда они закончили, Джек сняла перчатки и начала тщательно вытирать пальцы чистым носовым платком. Кейд достал фотографию из-под рубашки и приколол к доске объявлений, рядом с фотографией той Суми, какую знала Нэнси – сияющие глаза, сияющая улыбка, руки слегка размыты, словно ее сфотографировали в движении.

– Я останусь у тебя сегодня ночью, если ты не против, – сказал Кейд. – Кажется, тебе небезопасно спать там одной.

– А я не останусь, будь ты против или нет, – сказала Джек. – В этой комнате слишком много солнца, а Джилл без меня может начать ходить во сне.

– Ее бы лучше одну не оставлять, – сказал Кейд. – И сама поосторожнее, ладно? Многие ищут, на кого бы повесить вину, а ты в этой школе козел отпущения номер один.

– Всегда хотела хоть в чем-то быть первой, – философски заметила Джек.

– Отлично, – сказал Кейд. – Тогда давайте-ка первыми добежим до класса, а то придется выслушивать от Ланди нотацию о пунктуальности.

Они вышли с чердака. Нэнси оглянулась на фотографии Суми на доске объявлений – молчаливые, неподвижные. Затем погасила свет и закрыла дверь.

С утра все уроки отменили, занятия начались только после обеда. Может быть, и это было рановато, но что же еще было делать с целой школой втревоженных, взвинченных подростков. Привычный режим, по крайней мере, не оставлял времени для страшных мыслей об убийстве Суми. Но этот режим поддерживался кое-как. О домашнем задании забыли, вопросы, записанные на досках, остались без ответа, и даже учителям явно не терпелось оказаться где-нибудь в другом месте. Возвращаться к нормальной жизни после чьей-то смерти всегда непросто. А когда речь идет о жестоком убийстве, последствия и вовсе непредсказуемы.

Ужин прошел еще хуже. Нэнси сидела напротив Джек и Джилл, и тут девушка с каштановыми косами подошла к их столику и опрокинула тарелку супа над головой Джек.

– Ой, – сказала она без выражения. – Рука сорвалась.

Джек застыла на месте, суп стекал по ее лбу и по носу. Джилл ахнула, вскочила на ноги.

– Лориэль! – вскричала она, и все разговоры в столовой сразу смолкли. – Что ты делаешь!

– Я нечаянно, – сказала Лориэль. – Точно так же, как твоя сестра «нечаянно» расчленила морскую свинку Анджелы и «нечаянно» убила Суми. Ее разоблачат, имей в виду. Все закончится куда быстрее, если она сама признается.

– Лориэль туда еще и наплевала, имей в виду, – с фальшиво-сочувственной миной сообщила Джек подруга Лориэль. – Я просто подумала, что тебе лучше знать.

Джек затрясло. Вся в супе, все еще капавшем с лица, она вскочила из-за стола и бросилась к двери. Джилл выбежала следом. Половина учениц расхохоталась. Другая половина смотрела им вслед с молчаливым удовлетворением, явно не собираясь мешать тем, кто изводит Джек. Школьный суд присяжных уже осудил ее и признал виновной. Оставалось только дождаться, когда приговор вступит в законную силу.

– Вы ужасные, – послышался голос, и Нэнси даже не очень удивилась, когда поняла, что этот голос – ее собственный. Она оттолкнула стул, оставив почти нетронутым свой обед – виноград с творогом, – и устремила гневный взгляд на обеих подруг. – Вы ужасные люди. Я рада, что мы не вошли в одну и ту же дверь – мне бы не хотелось попасть в мир, где даже не учат, как себя вести. – Она развернулась и вышла, высоко подняв голову. Следы разлитого супа вели из столовой по коридору к подвальной лестнице.

– Ты идешь медленно, а передвигаешься быстро. Как это у тебя получается? – спросил Кейд, догнав ее на первой ступеньке. Проследил за ее взглядом – вниз, в темноту. – Вот здесь и живут близнецы Аддамс. А раньше были в твоей комнате, пока тот парень, что занимал подвал до них, не окончил школу.

– Он что, был из того же мира, что и они?

– Нет, он гостил у людей-кротов. Кажется, он понял, что ему нравятся солнце и купания, и вроде как отказался от идеи вернуться.

– А-а. – Нэнси неуверенно шагнула вниз. – С ней все будет в порядке?

– Джек не выносит никакой грязи на себе. У них там собственная ванная. До конца групповой терапии она все это с себя смоет и вернется к своему обычному, слегка патологическому состоянию. – Кейд покачал головой. – Надеюсь, дальше этого дело не зайдет. Суп Джек как-нибудь переживет – в конце концов, она работала с безумным ученым, и гнев местных жителей для нее дело привычное. Но если дойдет до насилия, она будет защищаться, и это станет доказательством, что ее обвинили не напрасно.

– Это ужасно, – сказала Нэнси. – Я согласилась, чтобы родители отправили меня сюда, потому что мисс Уэст сказала, что она понимает, что со мной случилось, и поможет мне научиться с этим жить.

– И потому что надеялась во всем разобраться и повторить этот трюк, – сказал Кейд. Нэнси ничего не ответила. Он грустно рассмеялся. – Эй, все в порядке, я понимаю. Мы почти все сюда пришли в надежде научиться самим открывать двери, по крайней мере, поначалу. Иногда это желание проходит. Иногда дверь появляется снова. Иногда приходится учиться жить изгнанниками у себя на родине.

– А если мы не сможем? – спросила Нэнси. – Что тогда с нами будет?

Кейд долго молчал. Затем пожал плечами и сказал:

– Наверное, откроем школы для людей, у кого есть то, о чем мы можем только мечтать. Надежда.

– Суми говорила, что «надежда» – бранное слово.

– Суми была не так уж неправа. Ну, идем на терапию, пока не нажили неприятностей.

Они молча шли по коридорам и никого не встретили по пути. Идея, что держаться вместе – единственный способ избежать опасности, похоже, распространилась со сверхъестественной скоростью. Нэнси поймала себя на том, что приноравливается под походку Кейда, чтобы поспевать за его широким шагом. Она не любила спешить. Это было неприлично, за это можно было получить выговор до… там, в Подземном царстве. Однако здесь это было необходимо, даже поощрялось, так что не было причин чувствовать себя виноватой. Она старалась удержать в голове эту мысль, когда они с Кейдом вошли в комнату для групповой терапии.

Все головы повернулись к ним. Лориэль откровенно ухмылялась.

– Что, не удалось вытащить маленькую убийцу из подвала?

– Довольно, мисс Янгерс, – резко сказала Ланди. – Мы уже решили, что пора прекратить всякие измышления о том, кто мог напасть на Суми.

Теперь ее называют по имени, а не «мисс» с фамилией, подумала Нэнси. И напрасно. Мертвые не меньше живых заслуживают уважительного обращения. Уважение – это все, что остается мертвым. Вслух она ничего не сказала – молча прошла к свободному креслу и села. Кейд сел рядом с ней, и это ее обрадовало. Пристальный взгляд Лориэль стал еще злее. По-видимому, не одна Нэнси находила Кейда красивым, хотя можно было поспорить, что только она одна любовалась этой красотой не из романтических, а из эстетических соображений.

– Это вы так решили, – сказала Лориэль. – Остальные просто боятся. Кто мог убить ее вот так? А потом изуродовать тело? Только псих. Мы имеем право знать, что происходит, и как обеспечить свою безопасность!

– Я практически уверена, что она умерла от потери крови, судя по тому, какая была лужа – из трупа столько бы не натекло, – сказала Джек. Все разом обернулись и увидели в дверях близнецов, отмытых и переодетых. Джек еще больше, чем обычно, походила на старомодного профессора: на ней был твидовый жилет, а под ним белая рубашка с длинными рукавами, с пуговицами на запястьях. Джилл была в кремовом платье, которое Нэнси приняла бы скорее за ночную сорочку. Несколько неожиданный наряд для групповой терапии. – Тот, кто ее убил, не имел отношения к науке.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил один из немногих мальчиков, высокий латиноамериканец. Он все вертел в руках какую-то длинную деревянную палочку, вырезанную в форме локтевой кости. При взгляде на него Нэнси ощутила какое-то странное родственное чувство. Возможно, он побывал в мире, похожем на ее Подземное царство, там, где тени, тайны и никаких опасностей. Может быть, с ним как раз можно поговорить о неподвижности и об уважении к мертвым, может быть, он поймет.

Но сейчас было не время. Джек презрительно фыркнула и отозвалась слишком спокойно:

– Я видела ее тело, как и вы все. Я знаю, некоторые из вас решили, будто ее смерть на моей совести. Я знаю, те из вас, кто верит в мою виновность, вероятно, откажется поверить во что-то другое. Вспомните все, что вам известно обо мне. Если бы я вдруг начала убивать своих одноклассниц, стала бы я оставлять труп?

Парень с костью поднял бровь.

– Логично, – заметил он.

– Логично-то логично, но это еще не значит, что она не убийца, – сказала Лориэль, но уже без прежнего запала; ее обвинения столкнулись с фактами и рассыпались в прах. Она скрестила руки на груди. – Я с нее глаз не спущу.

– Вот и хорошо, – сказала Ланди. – Сейчас мы все должны не спускать глаз друг с друга. Мы не знаем, кто напал на Суми. Элеанор работает с представителями власти, и, вероятно, скоро мы будем знать больше, чем сейчас, а пока давайте следить друг за другом. Никто не выходит никуда поодиночке… да, мисс Янгерс?

Лориэль дождалась, когда внимание группы вновь переключилось на нее, и опустила руку.

– Что, если кто-то из нас найдет свою дверь раньше, чем поймают убийцу? – спросила она. – Я не смогу взять с собой кого-то еще и не стану упускать шанс вернуться только из-за того, что нам нельзя ходить в одиночку.

– Думаю, мы сможем договориться. Если, пока мы будем держаться вместе, кто-то найдет свою дверь, тогда тот, чья дверь нашлась, уйдет, а оставшийся найдет себе другую пару, – сказала Ланди, осторожно подбирая формулировки. Нэнси с самого начала поняла: Ланди не верит, что кто-то из них найдет свою дверь. Во всяком случае, не скоро, а может быть, никогда. Ланди не верила в них. Это было ясно по ее тону и по тому, как она выбирала слова. И, возможно, она была права. Для самой Ланди двери закрылись – что бы ни было дальше, этого уже не изменить. Ланди приходилось привыкать к мысли, что в этом мире она встретит свою смерть.

– Можно разбиться не на пары, а на тройки, – сказал мальчик с костью. – А кто не найдет третьего, те пусть постараются пока не находить свои двери.

Кто-то рассмеялся. Другие смотрели с горечью. Лориэль была в числе последних.

– Расскажите нам о своей двери, мисс Янгерс, – предложила Ланди.

– Я ее еле разглядела, – сказала Лориэль. Голос у нее стал такой, словно мысленно она была где-то далеко. – Она была такая маленькая. Чудесная маленькая дверца в притолоке, под лампой на крыльце. Как будто для мотыльков. Я просто хотела посмотреть, что это, подошла близко-близко и постучала кончиком мизинца. Вокруг все так странно завертелось, и я вдруг очутилась в коридоре по ту сторону двери, а за спиной у меня осталось огромное, невероятно огромное крыльцо. Я не вошла в дверь. Она сама втянула меня внутрь. Так сильно Паутинный мир ждал меня.

История Лориэль оказалась длинной и захватывающей: грандиозное эпическое сказание о паучьих принцессах и династиях крошечных королей. Лориэль всегда отличалась острым зрением, но после года, проведенного на службе у мельчайших из живых существ, оно обострилось так, что пришлось носить специальные очки с переливчатыми цветными линзами, иначе мир делался таким огромным, что больно было смотреть. Она сражалась и побеждала, она любила и потеряла свою любовь, и вот наконец настал день, когда Королева Пыльцы спросила, хочет ли она стать принцессой их страны и остаться там навсегда.

– Я сказала, что хочу этого больше всего на свете, но мне нужно вернуться домой и рассказать все родителям, прежде чем я приму это предложение, – всхлипнула Лориэль. Она начала ронять слезы еще тогда, когда дошла в своем рассказе до гибели своего возлюбленного Принца Осы, и, похоже, конца этим слезам в обозримом будущем не предвиделось. – Она сказала, что мне будет трудно снова найти дверь – придется всматриваться так зорко, как никогда в жизни. Я сказала, что сумею. Это было почти два года назад. Где только я ни смотрела, а двери так и не нашла.

– Некоторые двери открываются только один раз, – сказала Ланди. Комната загудела, выражая согласие. Нэнси нахмурилась и вжалась поглубже в кресло. Это было жестоко – вот так вытаскивать на свет чужое прошлое, пришпиливать этих людей, корчащихся от боли, к полу, а потом добивать такими словами. Лориэль наверняка и сама понимала, что, скорее всего, никогда больше не войдет через крошечную дверцу в свой еще более крошечный мир. Она достаточно умна, чтобы понять это. Какой смысл говорить об этом вслух?

Если это и есть школа для тех, кто хочет примириться со своими странствиями и вспоминать их с любовью, то можно представить, как бы она возненавидела другую.

– Она говорила, что я смогу вернуться, – сказала Лориэль. – Она обещала. Королева всегда выполняет свои обещания. Нужно просто смотреть внимательнее. Как только я найду дверь, меня здесь не будет.

– А как же твои родители? Они готовы к твоему исчезновению?

Лориэль фыркнула.

– Я рассказала им, где была – для меня там прошел год, а для них двенадцать дней, – и они сказали, что я явно пережила какую-то травму, и мои слова нельзя принимать всерьез. Отправили меня сюда, чтобы вылечить от сумасшествия. Но я не больна. Я путешествовала в другой мир. Вот и все.

– И притом в мир, существование которого подтверждено документально, – добавила Элеанор. Она стояла в дверях. Дряблую кожу вокруг ее рта и глаз прочертили новые усталые морщинки. Она как будто постарела на десять лет. – С тех пор, как я начала разыскивать таких, как вы, я видела пятерых детей, которых затянуло в Паутинный мир. Двое из них нашли дорогу назад и вернулись домой. Как видите, надежда есть. И для Лориэль, и для всех нас. Наши двери скрыты от глаз, но если мы будем смотреть очень внимательно, то сможем их отыскать.

– Элеанор. – Ланди встала. – Вам ведь нужно отдыхать.

– Я уже отдохнула достаточно, на всю жизнь хватит, а на все прочие необходимые дела у меня осталась только одна жизнь. – Элеанор отошла от двери. Несколько учеников поднялись, чтобы помочь ей дойти до свободного кресла. Она с улыбкой потрепала их по щекам. – Хорошие вы все ребята – да, и вы, Ланди, тоже. Вы все дети для меня, а я ваша учительница, единственная, кто вас не обманывает. Так что теперь послушайте меня, а то вы, похоже, уже основательно сумели сами себя запутать и расстроить.

Не все вы снова найдете свои двери. Некоторые двери действительно появляются только один раз, вследствие какой-то странной конвергенции, которую мы не в силах предсказать или воссоздать. Они откликаются на острую потребность и сочувствие. Не на отдельную эмоцию, а на резонанс. Не случайно всех вас притянули именно те миры, которые вам больше всего подходят. Представьте себе на мгновение – что, если бы вы попали в мир, о котором рассказывает ваш сосед?

Нэнси взглянула на Джек и Джилл, стараясь представить, какой была бы ее жизнь, если бы она открыла их дверь вместо своей. Кажется, на тех вересковых пустошах никого не интересовала неподвижность, там требовали только покорности и крови. Ни то ни другое не было ее сильными сторонами. Все вокруг так же неловко переглядывались, строили свои предположения, и они явно были им точно так же не по душе.

– Суми носила Абсурд в своем сердце, и поэтому перед ней открылась дверь в мир, где она могла носить его с гордостью, не скрывая. Вот о чем была ее история. О том, где и как найти свою свободу. Это и ваша история, каждого из вас. – Элеанор вскинула голову. Глаза у нее были ясные. – Вы обрели свободу, пусть ненадолго, а когда потеряли, то пришли сюда в надежде найти ее снова. Я тоже на это надеюсь, ради всех вас. Я хочу оправдываться перед вашими родителями, когда вы исчезнете, хочу рассказывать им, что дети-бродяжки всегда сбегают снова, если у них есть хоть половина шанса. Я хочу, чтобы вы все поскорее убрались отсюда, это почти самое заветное мое желание.

О своем самом заветном желании она могла и не говорить – всех их терзал тот же голод, та же жестокая, неумолимая тоска по утраченному. Самым заветным ее желанием была дверь и то, что ждало за ней. Но, в отличие от остальных, она знала, где ее дверь. Просто пока она закрыта для нее – до тех пор, пока она не вернется в детство.

Мальчик с деревянной костью поднял руку.

– Элеанор?

– Да, Кристофер?

– Почему ваша дверь осталась там же, где была, а наши исчезли? – Он покусал губу и добавил: – Это как-то несправедливо. Нам всем должны дать возможность вернуться.

– Постоянные двери, такие, как у мисс Уэст, встречаются реже, чем временные, – сказала Ланди, снова почувствовав под ногами знакомую почву. – Большинство детей, которые прошли через них, остаются там – либо сразу, либо после короткого возвращения в свой изначальный мир. Поэтому, хотя у нас зафиксировано несколько таких случаев, шансы найти постоянную дверь, которая резонирует с нужной вам историей, невелики.

– А как же Нарния, например? – спросил Кристофер. – Там дети через какие только двери не проходили, и каждый раз оказывались у своего говорящего льва.

– Потому что эта твоя Нарния – христианская аллегория под видом фантастического сериала, дубина, – сказал другой мальчик. – Клайв Степлз Льюис никогда не проходил через двери, он и не знал, как это бывает. Захотел сочинить сказку, что-то слышал, наверное, о таких детях, вот и набрехал всякой ерунды. Так все писатели делают. Брешут и становятся знаменитыми. А мы говорим правду, так за это родители засовывают нас в эту разрекламированную психушку.

– Здесь не принято использовать такие термины, – сказала Элеанор. В ее голосе прозвучала стальная нотка. – Это не приют, и вы не сумасшедшие – да если бы и были сумасшедшими, что с того? Этот мир беспощаден и жесток к тем, кого считает хоть на долю отклоняющимся от нормы. Если кто-то должен быть добрым, понимающим, принимающим, любящим по отношению к другим таким же изгоям, так это вы. Вы все. Вы – хранители тайн Вселенной, вы любимые дети миров, которых большинству людей и во сне никогда не увидеть, не то что наяву… Разве не ясно, что это ваш долг перед самими собой – быть добрыми? Заботиться друг о друге? Никто за пределами этой комнаты никогда не поймет вас так, как понимают те, кто сейчас рядом с вами. Это не ваш дом. Мне ли об этом не знать. Но это стоянка на вашем пути, ваше убежище, и вы будете относиться к своим товарищам с уважением.

Оба мальчика поникли под ее взглядом. Кристофер опустил глаза. Другой пробормотал:

– Извините.

– Все в порядке. Уже поздно, мы все устали. – Элеанор встала. – Вам всем надо поспать хоть немного. Я понимаю, это будет нелегко. Нэнси, ты не могла бы…

– Я уже сказал, что переночую у нее сегодня, – сказал Кейд. Нэнси накрыло волной облегчения. Она боялась, что ей придется перейти в другую комнату, а она за это короткое время уже привыкла засыпать в знакомой постели.

Элеанор задумчиво посмотрела на Кейда.

– Ты уверен? Я-то думала предложить ей перейти в комнату к кому-нибудь из соседок, а ты бы запер сегодня свою дверь. Слишком много беспокойства для тебя.

– Нет, все в порядке, я сам вызвался. – Кейд коротко улыбнулся. – Мне нравится Нэнси, и она была подругой Суми. Думаю, какая-никакая стабильность пойдет ей на пользу, и это совершенно искупает для меня все неудобства. Я хочу помочь. Это мой дом. – Он медленно обвел комнату взглядом. – Мой дом навсегда. В прошлом месяце мне исполнилось восемнадцать, родители не хотят меня видеть, и обратно в Призму меня не пустят, даже если я захочу. Поэтому для меня важно, чтобы мы позаботились об этом доме так же, как о нас здесь заботились с первого дня, как мы сюда попали.

– Идите спать, мои хорошие, – сказала Элеанор. – Утром все будет по-другому.

Тело лежало во дворе, покрытое тонкой пленкой росы, лицом вверх к равнодушному небу. Мертвые умеют видеть – Нэнси сразу сказала бы, если бы ее спросили, – но это тело ничего не видело, потому что у него не было глаз – вместо них чернели залитые кровью пустые глазницы. Руки были аккуратно сложены на груди, очки зажаты в остывающих пальцах. Лориэль Янгерс никогда не найдет свою дверь. Дверь все это время ждала ее дома, в углу ее собственной спальни, в полудюйме от пола, и не исчезала, потому что на нее действовала самая изощренная магия, на которую только была способна Королева Пыльцы, приемная мать Лориэль. Она будет ждать еще полгода, а потом чары снимут, и королева на целый год удалится в свои покои и погрузится в траур. Никогда больше ей не видеть новых захватывающих приключений, никогда больше не спасти очередной мир. Ее роль в истории закончилась.

Она лежала неподвижно, а солнце поднималось, и звезды гасли одна за другой. Ворона приземлилась на траву возле ее ноги, осторожно наблюдая. Лориэль не двигалась, и ворона запрыгнула ей на колено, ожидая ловушки. Но Лориэль по-прежнему не двигалась, и тогда ворона взмахнула крыльями, подлетела к голове и деловито просунула клюв в кровавую дыру на месте левого глаза.

Анджела – хозяйка расчлененной морской свинки, та, что когда-то бегала по радугам в волшебных кроссовках, – вышла на крыльцо, протирая сонные глаза, и уже хотела выругать свою соседку за то, что убежала одна – ведь они же должны были держаться вместе! Лориэль иногда просто не успевала заснуть – никак не могла заставить себя так долго держать глаза закрытыми, а еще у нее была привычка бродить по всей территории в поисках пропавшей двери. Не в первый раз ее видели спящей на лужайке. Поначалу мозг Анджелы упорно не желал замечать в неподвижном теле Лориэль ничего необычного.

Но тут ворона вытащила окровавленный клюв из глазницы и закаркала на Анджелу, сердясь, что ей помешали завтракать.

От крика Анджелы ворона шарахнулась и, хлопая крыльями, взвилась в рассветное небо. А Лориэль так и не проснулась.

Всех учеников собрали в обеденном зале. Почти всех их поднял с постели вопль Анджелы или стук в дверь. Нэнси проснулась от того, что Кейд тряс ее за плечо. Его лицо было так близко, что можно было разглядеть тонкий филигранный узор на радужке глаз. Она дернула плечом, покраснела и плотнее закуталась в простыню. Кейд только рассмеялся и отвернулся, как джентльмен, пока она вставала и одевалась.

Теперь, сидя за столом с тарелкой остывающего омлета, Нэнси поймала себя на том, что старается удержать в памяти этот его смех. У нее было такое ощущение, что теперь здесь долго никто не будет смеяться. Может быть, никогда.

– Лориэль Янгерс найдена мертвой сегодня утром на лужайке перед домом, – говорила Ланди. Она стояла перед ними – прямая, как палка, руки скрещены на груди. Она походила на фарфоровую куклу – казалось, вот-вот упадет и разобьется. – Я не хотела вам больше ничего говорить. Я считаю, что такие страшные подробности не для юных ушей. Но это школа мисс Уэст, и она считает, что вам следует знать, что произошло – может быть, это заставит вас серьезнее отнестись к ее распоряжению держаться вместе. Когда мисс Янгерс обнаружили, у нее не было глаз. Они были… извлечены. Сначала мы подумали, что это дело хищных птиц, но более пристальное изучение тела показало, что глаза были извлечены с помощью какого-то острого предмета.

Никто не спросил, какого именно предмета. Даже Джек, хотя Нэнси видела, что ее так и подмывает спросить – она еле сдерживалась, прямо дрожала вся. Джилл, напротив, казалась совершенно безмятежной и была одной из немногих, кто действительно ел, а не просто сидел над тарелкой. Должно быть, годы, проведенные в фильме ужасов, основательно притупили ее чувствительность.

– В отличие от родных Суми, родители Лориэль не отказывались от нее, и мы пока еще не связались с властями. – Голос Ланди дрогнул. – Элеанор сейчас у себя, думает, что делать дальше. Заканчивайте, пожалуйста, завтрак и возвращайтесь в свои комнаты. Не ходите никуда поодиночке, даже в туалет. В школе сейчас небезопасно. – Она развернулась, не дожидаясь ни от кого ответа, и быстро пошла к выходу.

Когда она ушла, Джек нахмурилась и задала наконец первый вопрос:

– Элеанор только вчера вечером говорила, что с удовольствием будет врать нашим родителям о том, что с нами случилось, – сказала она. – Так почему она не может сделать так, чтобы Лориэль просто исчезла, и соврать, как собиралась?

– Не все способны так хладнокровно избавляться от тел, – сквозь слезы проговорила Анджела. Она не переставала плакать с тех пор, как нашла тело Лориэль. Казалось, она никогда не перестанет.

– Вопрос вообще-то неплохой, – сказал Кристофер. Он нервно поглаживал свою кость. Нэнси только сейчас пришло в голову – а может, кость-то настоящая, а не деревянная, как она вначале подумала? – У мисс Уэст уже есть готовый план на случай, если мы вернемся в свои миры – как обставить все так, будто мы просто сбежали. Так почему не соврать и родным Лориэль? Ее так и так уже не вернуть. Если соврать, то, по крайней мере, нам не нужно будет возвращаться домой.

Слово «домой» употреблялось в школе в двух разных значениях, в зависимости от интонации. Это было величайшее счастье. Это было худшее, что могло случиться с любым из них. Это означало – домой, в тот мир, который понимает тебя так хорошо, что сам дотянулся до тебя через другие реальности и заявил на тебя свои исключительные права. Это же означало – домой, в семью, к тем людям, которые хотят тебя любить, хотят тебе добра и безопасности, но так мало тебя знают, что ничего, кроме боли, причинить не способны. Слово это было таким же двойственным, как сами двери: поманив к себе, они могли изменить жизнь, а могли разрушить. Открывай, входи – и увидишь.

– Я не хочу оставаться там, где от трупов так просто избавляются, – сказала Анджела. – Я не за этим сюда приехала.

– Хватит изображать из себя святошу, – огрызнулась Джек. – Где жизнь, там и трупы. Или думаешь, мы правда поверим, что ты бегала по радугам и ни разу не видела, чтобы кто-то упал? Если уж человек свалился с неба, он не поднимается, не отряхивается и не идет дальше. Он умирает. И уже не оживет, если только не окажется где-нибудь вроде Пустошей. От этих тел тоже кто-то избавлялся. Оступись ты хоть раз – и от твоего избавились бы точно так же.

Анджела уставилась на Джек широко раскрытыми испуганными глазами.

– Я никогда об этом не думала, – сказала она. – Я видела… Видела, как люди падали. Радуги ведь не твердые, они расходятся под ногами. Обувь нужна подходящая, но все равно можно провалиться, если скорости не хватит.

– Кто-то избавлялся от этих тел, – повторила Джек. – Прах к праху, верно? Если мы позвоним родителям Лориэль и расскажем, что случилось, нам конец. Всех, кому нет восемнадцати, отправят домой, к любящим родителям. Года не пройдет, как половина будет сидеть на совершенно не нужных им нейролептиках. Одно утешение, хоть кто-то проследит за тем, чтобы вы вовремя поели – самим-то будет не до того, будете сидеть и смотреть в стену. Остальные окажутся на улице. Без аттестатов, без всяких навыков выживания в этом мире, которому мы не нужны.

– У тебя-то, во всяком случае, перспективы неплохие, – сказал Кристофер, снова поглаживая кость. – Во сколько колледжей тебя уже приняли?

– Во все, куда я подавала документы, но везде требуют сначала окончить школу, – сказала Джек. – К тому же я должна думать о Джилл. Не могу же я отчалить в большой мир и бросить сестру на произвол судьбы.

– Я и сама могу о себе позаботиться, – сказала Джилл.

– Тебе не придется, – сказала Элеанор. Усталой походкой она вошла в комнату, посмотрела на Джек и Кейда и сказала: – Вот что, мои хорошие, сделайте так, чтобы она исчезла. Спрячьте ее так, чтобы я тысячу лет искала и не нашла. Мы закажем поминальную службу. Почтим ее память как полагается. Но я не могу из-за одной жизни ставить под угрозу всех нас. Я почти жалею, что не могу. Я бы тогда чувствовала себя не чудовищем, а все той же маленькой девочкой, что когда-то танцевала с лисицами под медленной октябрьской луной. Но у меня не хватает духа.

– Конечно, – сказала Джек и приподнялась с места.

Но Анджела раньше нее вскочила на ноги.

– Она ее убила, а вы ей отдаете тело? – взвизгнула она, тыча пальцем в Джек. На лице у нее застыла маска негодования. – Она убийца, монстр в женском обличье! Лориэль это знала, и я знаю, и не могу поверить, что вы не знаете!

– Очень трогательно про «женское обличье», хотя немного оскорбительно – если уж считаешь, что я совершила преступление, необязательно цеплять на него розовый бантик, – сказала Джек. – Зачем мне глаза, Анджела? Оптика – не моя специальность. Не сомневаюсь, что палочки и колбочки у нее должны были сформироваться любопытнейшим образом, но у меня здесь нет ни условий, ни оборудования, чтобы их исследовать. Если бы я хотела убить ее ради глаз, я бы сделала это лет через десять, когда получила бы хорошее место руководителя исследований и разработок в какой-нибудь биотехнологической фирме, достаточно крупной, чтобы с легкостью отделаться от обвинения в убийстве. А сейчас мне совершенно незачем было ее убивать.

– Может, мы все-таки перестанем тыкать друг в друга пальцами и займемся делом? Пожалуйста! – Кейд встал. – Нам с одним трупом хватит возни. Новых мне лично не надо.

– Я могу помочь, – сказала Нэнси. Все повернулись к ней. Она слегка покраснела, но упрямо договорила: – Я могу проследить за тем, чтобы ничто не оскорбило достоинства покойной. Останки ушедших меня не пугают.

– Ну ты жуть ходячая, – одобрительно сказал Кристофер. Он встал и сунул кость в карман. – Я тоже помогу. Девушка-скелет никогда мне не простит, если я этого не сделаю.

– А я не буду, – сказала Джилл. – Еще платье запачкаю.

– Спасибо всем, – сказала Элеанор. – Утренние занятия сегодня отменяются. Увидимся после обеда. Надеюсь, к тому времени вы возьмете себя в руки и сможете взглянуть на ситуацию трезво.

– Не стоило бы упоминать руки и глаза лишний раз, – заметила Джек, но вид у нее был задумчивый, почти печальный. Она вышла из комнаты первой, Кейд и Нэнси – за ней. Кристофер шел последним. Кость торчала из заднего кармана, как поднятый средний палец. Дверь за ним захлопнулась.

Вместе они вышли на крыльцо. Лориэль все так же лежала на траве, укрытая простыней, и первая мысль Нэнси была: если так пойдет и дальше, у них скоро кончится постельное белье. Они с Кристофером и Джек спустились с крыльца. Кейд замялся.

– Извините, – сказал он. – Я не могу. Просто… не могу. Я никогда этого не делал. – В Призме он был принцессой – тогда ведь еще никто не догадывался, что он на самом деле принц. В отличие от остальных, ему никогда не приходилось иметь дело с мертвыми. Конечно, он убивал людей. Именно это принесло ему титул принца гоблинов. Но после удара меча их смерть была уже не его делом.

– Ничего страшного, – мягко сказала Нэнси, оглянувшись через плечо. – Мертвые – народ понимающий, не то что живые. Мы сами с ней разберемся. А ты будешь нашей охраной.

– Это я могу, – сказал Кейд с облегчением.

Нэнси, Джек и Кристофер приблизились к телу. Эти трое принадлежали к очень разным традициям. У Нэнси смерть во всех своих проявлениях вызывала только благоговение. Кристофера не особенно волновала бренная плоть, а вот кости были вечными и заслуживали соответствующего обращения. Для Джек смерть была преградой, которую предстояло преодолеть, а труп – ящиком Пандоры, таящим в себе удивительнейшие возможности. Но любовь к ушедшим была свойственна всем троим, и, когда они подняли Лориэль с земли, их руки были нежными и бережными.

– Если мы отнесем ее в подвал, я могу приготовить состав, чтобы удалить ткани с костей, – сказала Джек. – Любая судебно-медицинская экспертиза все равно покажет, что скелет свежий, но все-таки.

– Когда от нее останется один скелет, я смогу выяснить, что с ней случилось, – почти смущенно сказал Кристофер.

Все смолкли. Наконец Джек с сомнением проговорила:

– Извини, но это звучит как признание, что ты умеешь разговаривать со скелетами. Почему мы раньше никогда об этом не слышали?

– Потому что я слышал, как ты сказала, что умеешь воскрешать мертвых. И видел, как все отреагировали, а я предпочитаю все-таки иметь какой-никакой круг общения в этой школе, – сказал Кристофер. – Куда мне деваться, если со мной никто не станет разговаривать – отсюда даже в какую-нибудь пиццерию не сбежишь. Только не говори, что я мог бы разговаривать с тобой и твоей сестрой. Вы вообще ни с кем не разговариваете.

– Это он верно подметил, – сказал Кейд с крыльца.

Нэнси нахмурилась.

– Со мной разговаривали.

– Потому что Суми их заставила, и потому что ты побывала в мире призраков, – ответил Кристофер. – Это, наверное, достаточно близко к фильму ужасов, вот они и сделали для тебя исключение. А с Суми они разговаривали, потому что от нее деваться было некуда. Суми – это же был торнадо в миниатюре. Если уж налетит – держись крепче и лети, куда несет.

– У нас есть веская причина, чтобы общаться только друг с другом, – скованно проговорила Джек и покрепче ухватила Лориэль за плечи. – Большинство из вас имели дело с единорогами и туманными лугами. А у нас были Пустоши, и, если бы туда и забрел какой-нибудь единорог, он бы, скорее всего, питался человечиной. Мы быстро поняли, что рассказывать другим о наших приключениях – значит оттолкнуть от себя всех, а тут все социальные связи как раз и держатся на рассказах о своих приключениях. О дверях и о том, что было после того, как мы их открыли.

– Я был в стране веселых танцующих скелетов, и мне там сказали, что я когда-нибудь вернусь к ним и женюсь на Девушке-скелете, – сказал Кристофер. – Тоже довольно радужно в своем роде, но больше в духе Día de los Muertos[2].

– Кажется, нам давным-давно следовало с тобой поговорить, – сказала Джек. – Давайте отнесем Лориэль в подвал.

С телом Лориэль на руках они обошли дом вокруг и наконец увидели дверь в подвал, через которую когда-то носили в дом уголь и продукты. Руки у всех были заняты, Нэнси оглянулась через плечо и окликнула:

– Кейд, ты нам нужен.

– Это я могу. – Кейд подбежал и открыл дверь в подвал. Из нее потянуло холодным могильным воздухом. Кейд придержал ее, чтобы остальные прошли, а затем сам вошел следом и закрыл дверь. Она захлопнулась с каким-то зловещим стуком, и стало темно. Нэнси долго жила в Чертогах мертвых, где свет никогда не горел в полную силу. Там всегда стоял полумрак, чтобы яркий свет не резал чувствительные глаза. Кристофер привык ориентироваться в мире скелетов, где глаз ни у кого не было, и многие давно забыли о земной жизни, в которой нельзя обходиться без света. Джек достаточно было мимолетной вспышки, чтобы все разглядеть. Только Кейд споткнулся, пока они спускались по лестнице, но удержался на ногах.

– Подержите ее секунду вдвоем? – спросила Джек. – Свет нужно включить, пока кто-нибудь из вас, бегемотов, не споткнулся и не раздавил что-нибудь ценное.

– Вот тебе и еще одна причина, почему с тобой никто не разговаривает, – заметил Кристофер. – Ты все время какая-то злющая. Даже без всякой причины. Можно же просто сказать «пожалуйста».

– Пожалуйста, подержите ее секунду вдвоем, пока мы не опрокинули на себя банку с кислотой, в которой я собиралась растворить ее тело, – сказала Джек. – Мне как-то приятнее иметь нормальные ноги, не костяные. Возможно, вам тоже.

– Пока что да, – сказал Кристофер. Он обхватил Лориэль поперек туловища, сцепил руки. – Ну вот, вроде бы держу.

– Отлично. Я сейчас. – Джек отпустила тело, и Нэнси с Кристофером почувствовали, что оно стало тяжелее. Они услышали легкие шаги по бетонному полу подвала, а затем спокойный голос Джек: – Лучше пока закрыть глаза.

Они напряглись, ожидая вспышки ослепительного света, как в операционной. Но Джек щелкнула выключателем, и комнату залило мягкое оранжевое свечение. Стали видны металлические полки, заставленные какими-то склянками и лабораторным оборудованием, комод, набитый тонкими кружевами и лентами так, что ящики не закрывались, и стол для аутопсии из нержавеющей стали. Кровать была только одна.

Нэнси тихонько вскрикнула, догадавшись, что это значит.

– Ты что, спишь на столе для аутопсии? – спросила она.

Джек провела рукой по гладкому металлу.

– Подушкам и одеялам в лаборатории делать нечего, – сказала она. – Это Джилл привыкла к пуховым перинам и балдахинам. А я научилась спать прямо на каменном полу. Оказывается, от этого трудно отвыкнуть. В настоящей постели как на облаке спишь. Кажется, вот-вот провалишься и разобьешься насмерть. – Она вздохнула и убрала руку со стола. – Кладите сюда, я хочу ее осмотреть сначала.

– Это что, извращение такое? – спросил Кристофер, вместе с Нэнси подтаскивая тело к столу через всю лабораторию. – Если это извращение, то даже не знаю, стоит ли мне в это ввязываться.

– Я не испытываю такого рода влечения к трупам, во всяком случае, к нереанимированным, – сказала Джек. – Труп не способен дать осознанное согласие, а следовательно, ничем не лучше вибратора.

– Понятно, даже слишком, – сказал Кристофер. Они уложили Лориэль на стол, и Кристофер тут же отошел. Нэнси задержалась на минутку, чтобы распрямить покойной руки и ноги и пригладить волосы. С теми впадинами, что были когда-то глазами Лориэль, ничего нельзя было сделать, даже закрыть нельзя. В конце концов она просто сложила ей руки на груди и тоже отошла.

Джек заняла освободившееся место у стола. В отличие от Нэнси, она не отшатнулась от изуродованного лица Лориэль, а наклонилась ближе, внимательно изучая разрывы и разрезы.

Натянула резиновые перчатки, аккуратно повернула голову Лориэль в сторону, быстро и осторожно ощупала череп. Нэнси с Кристофером внимательно наблюдали за ней, но она не проявляла никакого неуважения к покойной. Пожалуй, теперь, когда Лориэль была мертва, Джек обращалась с ней уважительнее, чем с живой.

Она поморщилась.

– Череп проломлен. Кто-то ударил ее сзади – достаточно сильно, чтобы сбить с ног и оглушить. Не могу точно сказать, потеряла ли она сознание. Отправить человека в нокаут не так легко, как многие думают. Нападение было внезапным, она не успела ни защититься, ни позвать на помощь. Но от удара она не сразу умерла. В глазницах много крови.

– Джек… – Голос у Кейда был тихий, испуганный. – Пожалуйста, скажи, что ты не имеешь в виду то, о чем я подумал.

– Хм… – Джек подняла глаза. – Я не экстрасенс, Кейд, и даже не верю в экстрасенсов. Я не могу прочитать твои мысли и знать, о чем ты подумал. Я говорю только о том, когда и как Лориэль вырезали глаза.

– Ты хочешь сказать – выкололи? – перепросил Кристофер.

– Нет, я хочу сказать – вырезали, – возразила Джек. – Чтобы сказать с уверенностью, нужно вскрыть череп, а у меня нет хорошей костяной пилки – без нее трудно, но очень похоже, что глаза вынули целиком: надрез идет вдоль всего оптического нерва. Убийца не вырвал их, как виноградины. Он перерезал каким-то острым лезвием глазные мышцы, и только после этого…

– Ты знаешь, кто это сделал? – спросил Кейд.

– Нет.

– Тогда, пожалуйста, перестань рассказывать нам, как это сделали. Не могу я больше это слушать.

Джек серьезно посмотрела на него и сказала:

– Я еще не дошла до главного.

– Тогда давай скорее, пожалуйста, пока нас тут не вырвало прямо на пол.

– Судя по повреждениям черепа и по количеству крови, глаза у нее вырезали, когда она была еще жива, – сказала Джек. Это заявление было встречено молчанием. Даже Нэнси закрыла рот рукой. – Кто-то скрутил ее, вырезал глаза и оставил ее умирать от болевого шока. Я даже не уверена, что у него была цель ее убить. Ему нужны были только глаза.

– Зачем? – спросил Кристофер.

Джек поколебалась, потом покачала головой и сказала:

– Не знаю. Ну ладно. Давайте готовить ее к погребению.

Кейд отошел в глубину подвала и стоял там, а остальные приступили к работе. Нэнси раздела Лориэль, аккуратно сложила все вещи по отдельности и отложила в сторону. Она не думала, что эта одежда отправится в общий фонд. Наверное, ее нужно будет уничтожить вместе с телом Лориэль – так безопаснее.

Джек с Кристофером тем временем вытащили из угла подвала на середину комнаты старую ванну на кривых ножках. Джек откупорила несколько больших стеклянных бутылей и вылила в ванну зеленоватую шипучую жидкость. Кейд с тревогой наблюдал за всем этим.

– Неужели Элеанор дает тебе столько кислоты? – спросил он. – И зачем тебе столько кислоты? Никому не нужно столько кислоты.

– Еще как нужно – здесь ровно столько, сколько требуется, чтобы растворить труп человека, а у нас как раз есть труп, который необходимо растворить, – сказала Джек. – Все, что происходит, происходит не просто так. И Элеанор не давала мне эту кислоту – это я сама набрала понемножку. На всякий случай.

– На какой такой случай? – спросил Кристофер. – Падеж слонов в округе?

– Мало ли, вдруг повезет, – сказала Джек. Достала с полки несколько полиэтиленовых фартуков и протянула остальным. – Вы наверняка захотите это надеть, и перчатки тоже. Кислота – не самый безобидный пилинг, если ты не из мира Кристофера.

Нэнси с Кристофером молча надели фартуки, резиновые перчатки и очки. Джек сделала то же самое, и они втроем опустили Лориэль в пузырящуюся зеленую жидкость.

Кейд отвернулся. Запах был на удивление приятный, вовсе не мясной: похоже на какое-то чистящее средство с легким цитрусовым оттенком. Жидкость запузырилась сильнее, когда Лориэль погрузилась целиком, а потом стала совсем непрозрачной, скрыв ее из виду. Джек отвернулась.

– Приблизительно через час от нее останется скелет, – сказала она. – Когда все будет готово, я нейтрализую кислоту и солью. Кристофер, дальше твоя работа – как думаешь, справишься?

– Она для меня станцует. – Кристофер потрогал кость в кармане. Нэнси заметила в ней какие-то углубления. Не совсем сквозные, не отверстия, и все же это напоминало флейту. Мелодии, которые он играет на этом инструменте, не слышны живым. Но это не значит, что они не настоящие. – Все скелеты танцуют для меня. Для меня большая честь играть им.

– В общем, ясно, что вам двоим… – Джек указала на Нэнси, стягивающую перчатки, – …суждено быть вместе. Если не сможете найти свои двери, тогда поженитесь и родите новое поколение детей-попаданцев в миры ужастиков.

У Кристофера покраснели щеки. А у Нэнси нет. Наконец-то.

– Может быть, прежде чем приступать к размножению, стоит выяснить, почему здесь люди умирают, – мягко сказал Кейд. – К тому же я раньше его познакомился с Нэнси. Значит, я первый в очереди претендентов на свидание.

– Иногда мне кажется, что ты проходил мужскую гендерную социализацию под руководством какого-то неандертальца, – заметила Джек. Она сняла фартук, повесила на крючок. – А теперь, будьте добры, верните спецодежду, я вам ее напрокат дала. Эти штуки дорогие, а заказывать я могу только три раза в год.

– А меня-то кто-нибудь спросил? – сказала Нэнси, лукаво поглядывая на Кейда. Она была не прочь пофлиртовать. Флирт – это безопасно, это весело; когда флиртуешь со сверстниками, ты такая же, как они, и никто не замечает в тебе ничего странного. Флиртовать она могла сколько угодно. А вот следующая стадия после флирта ее уже не интересовала.

– Потом спросят, – сказала Джек. – А сейчас нам пора убираться отсюда. Когда кислота начнет разъедать ткани, будут выделяться газы, а я не хочу дышать телом Лориэль. К тому же нельзя оставлять Джилл одну надолго. – В ее голосе прозвучала тревога.

– Я уверена, твою сестру никто не тронет, – сказала Нэнси. – Она способна за себя постоять.

– Я не об этом беспокоюсь, – сказала Джек. – Когда годами живешь с вампиром, все родительские наставления, что нельзя кусать других детей, как-то напрочь забываются. Если ее начнут травить из-за меня, потому что считают меня виноватой, она может кого-нибудь ранить – просто чтобы вырваться. Мне бы не хотелось, чтобы нас исключили сразу после того, как я избавлюсь от тела. Столько хорошей кислоты даром пропадет.

– Ладно, – сказала Нэнси, стаскивая через голову фартук. – Идем.

Теперь им уже не нужно было прятаться от глаз соучеников, чтобы не пугать их видом тела Лориэль, поэтому они поднялись по внутренней лестнице и вышли в пустой коридор. Кейд оглянулся по сторонам, а потом спросил Джек:

– Где она может быть?

– Откуда я знаю, – отозвалась Джек. Все уставились на нее. Она вздохнула. – Я ей не сторож, а всего лишь сестра-близнец. Даже не подруга. Мы держимся вместе главным образом ради самозащиты. Другие девочки считают ее странной, а меня тем более. По крайней мере, когда мы выступаем единым фронтом, они все-таки побаиваются нас доводить.

– Доводить? – непонимающе переспросила Нэнси.

Джек окинула ее странным взглядом – в нем были сразу и жалость, и зависть.

– Тебе не устраивали прописку для новичков. На самом деле Элеанор именно для этого и подселила тебя к Суми. Решила, что если ты поладишь с Суми или, по крайней мере, она согласится тебя терпеть, другие тоже будут держаться в рамках – с Суми связываться желающих не было. Она же была бешеная. Девчонки из Абсурда все такие. А мы с Джилл…

– Я помню, как вы здесь появились, – сказал Кристофер. – Знаешь, я тогда сразу подумал, что сестра у тебя секси. Вот и предложил показать ей школу – подумал, может, успею произвести на нее впечатление, пока кто-нибудь другой не сунулся со своими рассказами о колдовских мечах, о спасении мира и так далее. Я-то простой чувак с флейтой, которую никто не слышит. Приходится брать напористостью.

– Она тебя высмеяла, да? – Кто-нибудь другой удивился бы, услышав мягкий голос Джек. Она была не из тех, от кого ожидаешь мягкости.

Кристофер кивнул.

– Сказала, что я хорошенький мальчик, но она не может допустить, чтобы ее видели со мной – это ниже ее достоинства. Вот такой подарочек для знакомства. Не «спасибо, нет», не «привет, я Джилл». Вот так в лоб – «хорошенький мальчик». Ну, я и не стал больше нарываться.

– Это она так по-своему старалась тебя защитить, – сказала Джек. – Ее Господин был очень ревнивым. Поначалу она пыталась подружиться с ребятами из соседней деревни. Джилл всегда хотела иметь много друзей. Хотите верьте, хотите нет, раньше она была общительной, дружелюбной, хотя и занудной немного. Если уж возьмется пересказывать последнюю серию «Доктора Кто» – до смерти заговорит. Это было в самом начале, пока она еще не перешла на кружевные платья и железосодержащую диету. Тогда она еще считала, что это для нас просто приключение. Это она думала, что мы в конце концов вернемся домой, и хотела научиться всему, чему успеет.

– А ты? – спросил Кейд.

– А я забыла о доме в ту секунду, когда доктор Блик дал мне в руки костяную пилку и сказал, что научит меня всему, что я хочу знать, – сказала Джек. – Джилл еще долго открывала двери и искала дорогу домой, а я с самого начала не хотела уходить.

– Так что же случилось с деревенскими ребятами? – спросил Кристофер. – С теми, с которыми она пыталась подружиться?

Лицо Джек утратило всякое выражение. Это было не равнодушие, а скорее способ внутренне отстраниться от того, о чем шла речь.

– Мы были в полной власти феодала-вампира, целиком зависели от его милости и немилости. Не догадываешься, что случилось с деревенскими ребятами? Ее Господин не хотел, чтобы она разговаривала с кем-то, кто вне его контроля. Думаю, он и меня пощадил только благодаря мольбам доктора Блика и его же идее – как полезно иметь под рукой самовосполняющийся источник крови для Джилл, чтобы можно было делать ей переливания. Мы же близнецы. Если бы с ней что-нибудь случилось, меня можно было бы разобрать на запчасти.

У Нэнси отвисла челюсть.

– Какой ужас, – пискнула она.

– Вот такие они, Пустоши. – Джек покачала головой. – Жестокие, холодные, бесчеловечные и прекрасные, и я бы отдала все на свете, чтобы вернуться туда. Может быть, они что-то сломали во мне, где-то глубоко внутри, так глубоко, что я сама этого не вижу, точно так же, как Джилл не замечает, что перестала быть нормальной девушкой. Но мне все равно. Это был мой дом, там мне наконец позволили быть самой собой, а здесь мне жить тошно.

– Нам почти всем здесь жить тошно, – сказал Кейд. – Даже мне. Иначе бы мы не оказались в этой школе. А теперь подумай. Если твоей сестры нет в подвале, где она может быть?

– Может быть, она еще в столовой – там они все под присмотром, меньше риска, что к ней привяжутся, – сказала Джек. – А может, ушла в сад – сидит на дереве и воображает, что вернулась домой. Мы с ней много времени проводили в саду, по разным причинам.

– Мы ее там видели вчера, – сказал Кейд. – Мы с Нэнси пойдем и посмотрим под деревьями, а вы с Кристофером – в столовой. Найдем или нет – так или иначе, встретимся на чердаке.

– Почему на чердаке? – спросил Кристофер.

Джек только кивнула.

– Хорошая мысль. Заодно пороемся в твоих книгах, пока Лориэль доходит до кондиции. Может, докопаемся до какого-нибудь объяснения, зачем кому-то вздумалось собирать части тел путешественников по иным мирам. Вероятность невелика. Но сейчас я готова попытать счастья. Ну, идем, скелетик. – Она повернулась и зашагала по коридору, снова превратившись в несгибаемую ученицу безумного ученого. Прорвавшаяся было уязвимость пропала, скрылась под привычной маской.

– Спасибо, что подобрал мне такую жуткую пару, – сказал Кристофер Кейду и побежал за Джек, доставая на ходу из кармана костяную флейту.

– Пожалуйста, – крикнул вслед Кейд. Протянул руку Нэнси, усмехнулся. – Идем. Поглядим, удастся ли нам тоже заполучить себе в компанию Аддамс. – Акцент у него стал еще сильнее – протяжная речь так и текла медленными каплями сладкого, манящего меда.

Нэнси взяла его под руку, чувствуя, как предательская краснота снова разливается по щекам. Там, в прежней школе, это всегда был самый трудный момент: когда приходилось объяснять, что асексуальнность и аромантичность – не одно и то же. Она любила держаться за руки и целоваться. У нее еще в начальной школе было несколько друзей-мальчиков, как и у многих других девочек, и она всегда считала, что таких дружеских отношений ей вполне достаточно. Только когда половое созревание сбило все привычные правила, она начала отстраняться – ей было неловко и неинтересно. Кейд был, пожалуй, самым красивым мальчиком из всех, кого она видела в своей жизни. Ей хотелось бы часами сидеть с ним и говорить о всяких пустяках. Хотелось чувствовать кожей тепло его руки, знать, что он весь тут, с ней, и думает только о ней одной. Беда в том, что на этом никогда не заканчивалось, а заходить дальше она не хотела.

Кейд, должно быть, почувствовал ее неловкость. Он улыбнулся и сказал:

– Даю слово, я настоящий джентльмен. Со мной ты в такой же безопасности, как и со всеми остальными, не считая убийцы.

– Видишь ли, я как раз думала о том, не похож ли ты на убийцу, – сказала Нэнси. – Очень рада, что ты меня разубедил. Кстати, я тоже не убийца.

– Это хорошо, – сказал Кейд.

Они вместе шли по опустевшему дому. Иногда из комнат, мимо которых они проходили, доносился шепот – только он и выдавал, что там кто-то есть. Они не стали задерживаться. У всех хватало своих забот, к тому же у Нэнси было неловкое чувство, что, вызвавшись помогать Джек уничтожить тело Лориэль, она окончательно перешла в стан врагов для всех, кто был другом Лориэль при жизни. Нэнси никогда еще не удавалось нажить столько врагов, тем более так быстро. Ей это не нравилось. Но выхода из этого положения она не видела.

Во дворе никого не было. Лужайка была пуста. Даже вороны улетели – искать, где вернее можно чем-то поживиться. Было тихо, до жути тихо.

Под деревьями Джилл не оказалось. Нэнси была почти разочарована: она ведь даже не сомневалась, что, войдя в укромную тень деревьев, увидит девушку, сидящую на корне у ствола, будто разыгрывающую сценку из готического романа, с зонтиком от солнца – на случай, если какой-то дерзкий лучик осмелится подобраться к ней. Однако солнце спокойно роняло лучи куда хотело, и Нэнси с Кейдом были здесь одни.

– Значит, один пункт вычеркиваем, – сказала Нэнси и ощутила внезапную тревогу.

Что, если Кейд захочет ее поцеловать? Что, если Кейд не захочет ее поцеловать? Ответа у нее не было, и, как всегда, когда была растеряна или напугана, она застыла, превратившись в изваяние девушки.

– Ух ты, – сказал Кейд. Судя по голосу, восхищение было искренним. – Вот это фокус. Ты что, серьезно превращаешься в камень, или это только так кажется? – Он легонько ткнул пальцем ей в плечо. – Да нет, пока еще из плоти и крови. Живая, а стоишь совсем без движения. Как тебе это удается? Ты хоть дышишь в это время? Я так не умею.

– Леди Теней требовала, чтобы все, кто служит ей, умели стоять совершенно неподвижно, – сказала Нэнси, выйдя из оцепенения. Щеки у нее снова покраснели. Все складывалось хуже некуда. – Извини. Я часто так застываю, когда мне не по себе.

– Не волнуйся, со мной ты в безопасности, – сказал Кейд. – Кто бы ни был этот убийца, он нападает на тех, кто ходит в одиночку. Будем держаться вместе, и с нами ничего не случится.

«Да ведь мне потому и не по себе, что ты рядом», – подумала Нэнси и заставила себя улыбнуться.

– Будем надеяться, что ты прав, – сказала она. – Джилл здесь нет. Надо возвращаться на чердак, пока Джек с Кристофером не начали о нас беспокоиться.

Они пошли назад рука об руку, так же, как пришли – пальцы Нэнси лежали на руке Кейда, а глаза обшаривали заросшую травой лужайку в поисках подсказки – что же все-таки произошло? Должно же что-то объяснить случившееся, обнаружить во всем этом какой-то смысл. Не может же быть такого, что они все оказались во власти невидимого убийцы, режущего людей без всякой причины.

– Руки, – пробормотала она.

– Что? – переспросил Кейд.

– Я подумала про руки Суми, – сказала она. – У нее ведь были очень ловкие руки, ты замечал? Это было как будто самое главное в ней. Может быть, кто-то хочет забрать у каждого из нас главное сокровище, то, чем мы дорожим больше всего. Не знаю только, зачем, и откуда он знает, что главное.

– Похоже на правду, – сказал Кейд. Когда они уже дошли до крыльца и начали подниматься, он добавил: – Многие здесь потеряли самое дорогое, когда их двери закрылись. Может быть, кто-то настолько убит горем, что хочет, чтобы и другие были несчастны. Если ему плохо, пусть всем будет плохо.

– Но мертвые не бывают несчастными, – сказала Нэнси.

– Надеюсь, что нет, – сказал Кейд и потянулся к дверной ручке.

Он не успел до нее дотронуться – дверь распахнулась сама.

В дверях стояла Ланди и с подозрением разглядывала их обоих.

– Где вы были?

– И вам доброе утро, мэм, – сказал Кейд. – Мы уладили дело с Лориэль, как просила мисс Элеанор, а потом ходили искать Джилл. Джек с Кристофером ищут в доме, а мы ходили посмотреть во дворе. Поскольку ее здесь нет – не возражаете, если мы войдем?

– Ее нельзя оставлять одну, – сказала Ланди, отступая в сторону и распахивая дверь пошире, чтобы они могли пройти. – Почему вы не взяли ее с собой?

– С ее платья слишком трудно кровь отстирывать, – вырвалось у Нэнси. Ланди уставилась на нее с испугом и возмущением, и она осеклась. – Э-э… извините, но это правда. С тафты кровь не оттереть никакими средствами.

– Надо же, какие ценные практические сведения от вас можно почерпнуть, – сказала Ланди. – Идите-ка оба в дом. Здесь небезопасно. – Она по-прежнему не сводила с Нэнси глаз – холодных, осуждающих.

Нэнси вздрогнула, стараясь не подавать вида, как ей тяжело. Ее рука невольно все крепче сжимала руку Кейда.

– Хорошо, – сказала она. – Увидимся за обедом.

Они прошли мимо Ланди, мимо сверкающей люстры, усыпанной градом застывших слез, и поднялись по лестнице на чердак. Только перед самой дверью Нэнси наконец разжала пальцы и перестала сдерживать дрожь, которая все это время одолевала ее. Она опустилась на пол, прижалась к стене и подтянула колени к груди.

«Сиди тихо, – мысленно твердила она. – Тихо, тихо, тихо». Но дрожь не унималась – тело предательски колотилось, как лист на ветру.

– Нэнси? – в голосе Кейда слышалась тревога. Он опустился на колени рядом с ней, положил руку ей на плечо. – Нэнси, что случилось? С тобой все в порядке?

– Она на меня думает. – Голос был тихий, слабый, но слова звучали отчетливо. Она глубоко вздохнула, оторвала голову от колен и посмотрела на Кейда. – Ланди думает на меня. Она думает, что это я убила Суми и Лориэль. Я пришла из мира призраков. Я общаюсь в основном с Джек и Джилл, они живут здесь давным-давно и до сих пор еще никого не убили. Но вот появляюсь я, и людей начинают находить мертвыми. Логично же заподозрить новенькую. А если эта новенькая готова помочь разобраться с мертвым телом, выводы напрашиваются сами собой. Она думает на меня, потому что все остальное – слишком тяжело и сложно.

– Ланди мыслит сказками, – сказал Кейд, успокаивающе гладя Нэнси по спине. – Она слишком долго бродила по рынку гоблинов, пока не решилась на сделку. Сказки у нее в крови. Ты права, тебя логичнее всего заподозрить – новенькая, ни с кем особенно не связана, пришла из Подземного царства. Вероятно, ты права и в том, что Ланди подозревает тебя. Но если думаешь, что Элеанор даст тебя в обиду – вот тут ты ошибаешься. Элеанор знает, что ты этого не делала, и я знаю. Ну, идем. У меня на чердаке есть плитка и чайник. Могу сделать тебе чего-нибудь горяченького – выпьешь, успокоишь нервы.

– А я уже сварила какао, – сказала Джек, открывая дверь и просовывая голову наружу. – Ну что, нашли мою сестру?

– Нет. И вы тоже нет? – Кейд повернул к ней голову и нахмурился. – Я думал, раз мы не нашли, значит, вы найдете. В столовой смотрели?

– Да, и в библиотеке, и на всякий случай в классе, где в это время должны быть занятия, – вдруг она так была занята мыслями о своей прическе, что ничего не слышала, когда нам говорили про уроки, – сказала Джек. Видно было, что она ворчит не всерьез, что под этим скрывается какая-то другая, настоящая тревога. – Нигде ее нет. Я надеялась, что вы ее найдете.

– Увы. – Кейд встал, протянул Нэнси руку. – Искали, не нашли, получили втык от Ланди, и Нэнси…

– Немного поплакала, когда догадалась, что Ланди ее подозревает, – закончила Нэнси, взяла Кейда за руку и поднялась. – Мне уже лучше. Пока Элеанор меня не подозревает, вряд ли меня исключат. Давайте только держаться вместе, чтобы никто из нас не пострадал. Вместе мы все это переживем.

– Хм, – задумчиво протянула Джек. – Я не водила ни с кем компанию с тех пор, как мы ушли из старой школы. Ну ладно, к делу. Как я уже сказала, я приготовила горячий шоколад, и Кристофер сейчас его весь выпьет, если мы оставим его без присмотра.

– Я все слышу! – отозвался Кристофер. Джек фыркнула и ушла на чердак.

Кейд бросил на Нэнси обеспокоенный взгляд. Она в ответ улыбнулась, успокаивающе пожала его руку и первой вошла в комнату. Там, как и было обещано, пахло горячим шоколадом. Кристофер сидел на стопке книг, с усами из взбитых сливок на верхней губе, и держал кружку обеими руками. Джек стояла у плитки и наполняла еще три кружки. Кейд приподнял бровь.

– Где ты взяла взбитые сливки? – спросил он.

– Было бы молоко и наука, – сказала Джек. – Удивительно, сколько кулинарных шедевров может породить это сочетание. Взять, к примеру, сыр. Идеальное сочетание молока, науки и легкомысленного пренебрежения законами природы.

– А законы природы тут при чем? – спросила Нэнси, подходя ближе и беря одну кружку. Запах был дразнящий. Она сделала глоток, и глаза у нее удивленно распахнулись. – Вкус, как у…

– Как у граната, знаю, – сказала Джек. – У тебя там гранатовая патока. У Кристофера щепотка корицы, а у Кейда сливочная помадка, которую я стащила из личных запасов мисс Элеанор. Она все равно не заметит. Ей эту помадку возят из Англии фунтами, и срок следующей доставки – через три дня.

– А у тебя там что? – спросила Нэнси.

Джек улыбнулась и подняла кружку, будто произнося про себя тост.

– Три капли теплого солевого раствора и немного волчьего аконита. Не так много, чтобы это было опасно для меня – я все-таки человек, что бы там Анджела ни говорила, – но достаточно, чтобы придать напитку вкус слез и запах ветра, когда он свистит над пустошью в полночь. Если бы я знала вкус крика, я бы и его добавила, и тогда уже всю жизнь, сколько мне ее отмерено, ничего другого не пила бы.

Кристофер сделал глоток какао и покачал головой:

– Знаешь, иногда я почти забываю, какая ты жуткая – и тут ты возьмешь и выдашь что-нибудь этакое.

– Я бы тебе советовала помнить о моей натуре постоянно, – сказала Джек и протянула Кейду его кружку.

– Спасибо, – сказал он, обхватывая ее своими длинными пальцами.

– Не о чем говорить, – сказала Джек. Почему-то у нее это прозвучало не вежливой отговоркой, а настоящей мольбой. «Не говорите со мной об этой минутной доброте» – вот что это значило. Не вспоминайте о ней, чтобы ее не приняли за слабость. Внешне она осталась спокойной, только уголок рта дрогнул в мимолетной улыбке. Затем она отвернулась, обхватила двумя руками свою кружку и стала подыскивать себе местечко среди стопок книг.

– Уютно, правда же? – Кейд уселся на свой, уже, видимо, привычный насест, и Нэнси осталась у плиты одна. Стоять так было неловко. Она огляделась и направилась к одному из немногих настоящих предметов мебели на этом чердаке – старомодному бархатному креслу. Книги угрожающе обступали его со всех сторон, но пока еще не поглотили. Нэнси опустилась в объятия кресла, подогнув ноги под себя.

– Мне нравится, – сказал Кристофер, когда стало ясно, что никто больше ничего не собирается говорить. Пожал плечами и добавил: – Парни – ну, я имею в виду других парней, не тебя, Кейд, – готовы меня терпеть, потому что нас здесь и так мало, но они все из каких-то блистающих миров. Тот, где был я, для них слишком странный, что ли, так что с ними об этом особенно не поболтаешь. Начинают гадости говорить про Девушку-скелет, и остается только морды бить, чтобы захлопнули свои тупые пасти. Не очень-то надежный способ подружиться.

– Да уж, не очень-то, – согласилась Джек. Она посмотрела на свое какао. – У меня были похожие проблемы, когда я пыталась найти подруг. Я бросила эти попытки раньше, чем Джилл. От них только и слышно было, какие странные эти Пустоши, не то что их волшебные страны из сахарной ваты. Честно говоря, я их даже не виню за то, что они считают меня убийцей. Обидно только, что, по их мнению, я стала бы так долго раскачиваться.

– Ну вот, опять у всей теплой компании мурашки по хребту, – весело сказал Кристофер и глотнул горячего шоколада. – К счастью для тебя, за такое какао я готов простить все что угодно.

– Как я уже сказала, кулинария – это наука, а наука – это моя сфера, – сказала Джек.

– Мы все-таки должны выяснить, что происходит, – сказал Кейд. – Не знаю, как вы, но лично я не готов вернуться к прежней жизни. Мои родители все еще надеются найти какое-нибудь волшебное средство и вернуть свою пропавшую девочку. Пять лет они мне не позволяли приезжать домой. Нет, наверное, не совсем так – но, по сути, именно так. Меня они домой не пустят. Вот если я надену юбку и скажу: «Зовите меня Кейти», – тогда они примут меня с распростертыми объятиями. В общем, если школу закроют, я тогда точно останусь на улице.

– А мои старики приняли бы меня обратно, – сказал Кристофер. – Они думают, что у меня просто какое-то сложное психическое расстройство, потому что со мной что-то страшное случилось, когда я сбежал. Мама искренне уверена, что Девушка-скелет – самая обычная девушка: просто я в нее влюбился, а потом она умерла от анорексии. Все спрашивает, не вспомнил ли я ее «настоящее имя», чтобы найти ее родителей и рассказать, что с ней случилось. Это очень грустно – они же так переживают из-за этого и не понимают даже, что на самом деле все было совсем не так. Девушка-скелет настоящая, и она не умерла, и она никогда не была живой, такой, как здешние люди.

– С людьми-скелетами обычно так и бывает, – сказала Джек, отставляя какао в сторону. – Иначе, полагаю, они тут же умирали бы, потому что не смогли бы жить без полноценной системы дыхания и кровообращения. Уже одно отсутствие сухожилий…

– Весело с тобой на вечеринках, должно быть, – сказал Кристофер.

Джек усмехнулась.

– Смотря на каких. Если это вечеринка с лопатами, то без меня никуда – я там и жизнь, и смерть, и воскрешение.

– Я тоже не могу вернуться домой, – сказала Нэнси. Она смотрела в кружку с какао. – Мои родители… они, наверное, вроде родителей Кристофера. Они меня любят. Но они никогда меня не понимали, еще до того, как я ушла из дома, а теперь я для них просто инопланетянка. Они все пытаются меня заставить носить разноцветную одежду, есть каждый день и встречаться с парнями, как будто ничего не было. Как будто все по-прежнему. А я и до того, как попала в Подземное царство, не хотела встречаться с парнями, и сейчас не хочу. И не буду. Не могу.

Кейд как будто слегка обиделся.

– Никто и не заставляет тебя делать то, чего ты не хочешь, – сказал он, и голос у него был напряженный и расстроенный.

Нэнси покачала головой.

– Я не это имею в виду. С девушками я тоже не хочу встречаться. Ни с кем не хочу. Люди – они, конечно, красивые, а я люблю все красивое, но мне совсем не хочется идти на свидание с картиной.

– А-а, – протянул Кейд, и настороженность в голосе сменилась пониманием. Он слегка улыбнулся. Нэнси подняла взгляд от кружки и улыбнулась в ответ. – Что ж, похоже, у нас всех есть веские причины для того, чтобы не дать закрыть эту школу. У нас было две смерти: Суми и Лориэль. Что между ними общего?

– Ничего, – сказал Кристофер. – Суми была в Зазеркалье, а Лориэль – в Волшебной стране. То – Крайний Абсурд, а то – Крайняя Логика. Они не общались, у них не было общих друзей, никаких общих увлечений и развлечений. Суми любила оригами и плела фенечки, а Лориэль собирала пазлы и рисовала по номерам. Они пересекались только на уроках и во время еды, да и там наверняка не пересекались бы, если бы это от них зависело. Они не враждовали. Просто были друг другу… неинтересны.

– Нэнси как-то сказала, что самым главным в Суми были ее руки, – заметил Кейд.

Джек выпрямилась.

– Правда, Нэнси? Как странно и как бессердечно с твоей стороны.

Нэнси покраснела.

– Извини. Я просто… просто подумала…

– Да нет, я не возмущаюсь. Просто обычно странной и бессердечной тут оказываюсь я. – Джек задумчиво нахмурилась. – Может быть, ты что-то верно нащупала. У каждого из нас есть какое-то качество, на которое наши двери и среагировали. Какие-то неотъемлемые резонирующие свойства, благодаря которым мы могли найти свое счастье на той стороне. Это только предположение, конечно, к тому же основанное на опыте выживших – возможно, большинство из тех, кто проходит через двери, просто не возвращаются, и мы видим только благополучные сценарии. В любом случае, в нас должно быть что-то такое, что помогло нам выбраться живыми из этих приключений. И у многих это неосязаемое «что-то», видимо, сосредоточено в какой-то определенной части тела.

– Например, у Лориэль – в глазах, – сказал Кейд.

Джек кивнула.

– Да, а у Нэнси в ее невероятной мускулатуре – что ты на меня так смотришь? Конечно, чтобы стоять так, как ты рассказывала, и не падать от усталости, очень крепкие мускулы нужны. А у Анджелы – в ногах, а у Серафины – в красоте. Душа у этой девицы – вонючее ведро с пиявками, зато лицо такое, что ради нее ангел пошел бы на убийство. Я видела ее фотографии до того, как она попала в другой мир. Она всегда была хорошенькой. Но Еленой Троянской стала только после этого путешествия.

– Где это ты видела ее старые фотографии? – спросил Кейд.

– У меня есть интернет, а ее пароль в Facebook – кличка ее кошки, фотография которой висит у нее над кроватью. – Джек фыркнула. – Я – гений с неисчерпаемым потенциалом и весьма ограниченным запасом терпения. Не стоит меня провоцировать.

– Буду иметь в виду в следующий раз, когда захочу сохранить что-то в секрете, – сказал Кейд. – Так к чему ты ведешь?

– Вот к чему. Когда я работала у доктора Блика, иногда мне приходилось добывать для него всякие нужные вещи, – сказала Джек. – В дело годилось только самое лучшее, и это было абсолютно правильно: в конце концов, он был гений, каким мне никогда не бывать, об этом даже мечтать нечего. Скажет он, например: «Мне нужно шесть летучих мышей», и я целыми днями торчу с ловушкой на пустоши, чтобы поймать самых лучших, самых крупных мышей и принести ему самые подходящие образцы для работы. Скажет: «Мне нужен золотистый карп без единой серебристой чешуйки», и я неделю торчу на реке, ловлю рыбину за рыбиной, пока не попадется совершенно идеальная. И это еще были легкие задания. В другой раз он мог сказать: «Мне нужна идеальная собака, но идеальную собаку ты все равно нигде не найдешь, так что иди и собирай по частям». Голова, крестец, хвост, пальцы – хоть из-под земли все это вырой и принеси ему.

– Так, во-первых, это гадость, – сказал Кристофер. – Во-вторых, живодерство. В-третьих, к чему ты ведешь? Какой-то сумасшедший ученый пытается собрать по частям идеальную девушку?

– В этой школе есть только один сумасшедший ученый – это я, а я не убиваю людей, – сказала Джек. – Что до всего остального… Да, я хочу сказать, что иногда убийце нужен не труп и не смерть человека. Это то, что остается на месте преступления. А все дело, может быть, как раз в том, чего не хватает.

В чердачную дверь постучали. Все так и подскочили, даже Джек. У Нэнси какао выплеснулось из чашки. Джек выпрямилась, отставила чашку и вся напряглась, будто змея, готовая к прыжку. Кейд кашлянул, чтобы прочистить горло.

– Кто там? – спросил он.

– Джилл. – Дверная ручка повернулась. Дверь распахнулась, и вошла Джилл. С любопытством огляделась вокруг и заявила: – Я искала тебя, не нашла и решила зайти сюда, потому что это самая высокая точка в доме, и она ближе всего к солнцу, а значит, встретить тебя здесь наименее вероятно. И вот ты здесь, и я здесь. Почему ты убежала и оставила меня одну так надолго?

– Я уничтожала тело, как меня и просили. – Джек спрыгнула со своего насеста, одним быстрым движением одернула жилет и сказала: – Кстати, о теле: мягкие ткани Лориэль, должно быть, уже растворились в кислоте. Кристофер, поможешь со скелетом?

– Конечно, – ответил Кристофер, как будто даже слегка удивленно. Он встал, отодвинул чашку с какао и пошел вслед за Джек к выходу.

Джилл ничего не сказала. Когда Джек вышла, она только улыбнулась Кейду простодушной сияющей улыбкой и спросила:

– А какао еще есть?

Джек шагала по лестнице так, будто она ей лично чем-то досадила: через две, через три ступеньки разом, и в конце концов Кристоферу пришлось гнаться за ней бегом. Давалась ей эта скорость, кажется, безо всякого труда: совершенно спокойная, глаза холодные, губы сжаты – ни сбившегося дыхания, ни малейшего усилия не заметно. Она не говорила ни слова – Кристофера это и тревожило, и радовало одновременно. Он вряд ли смог бы ей ответить – дыхания не хватило бы.

– Перед тем, как ты разбудишь скелет, кислоту, наверное, смыть надо? – спросила она уже в коридоре, ведущем от нижней лестничной площадки к подвалу. Учеников вокруг не было видно. Спускаясь с чердака, они на всем пути не встретили никого. Могло показаться, что школа вообще пуста, если бы не шепоты, снова долетавшие из-за закрытых дверей. – В кислоте есть своя прелесть, но как наряд для танцовщицы она не годится.

– Не нужно, – сказал Кристофер, вынимая костяную флейту из кармана и сжимая в пальцах – больше для самоуспокоения. – Она поднимется уже чистой и прекрасной. Там, в Стране скелетов, чтобы освободить новых граждан… – Он не договорил – как будто понял, что чуть было не сказал что-то ужасное.

Джек, открывая подвальную дверь, оглянулась на него.

– А вот это уже по-настоящему любопытно. Ты должен мне сказать. Да не волнуйся, меня не напугаешь. Я как-то раз вырезала легкие у еще живого человека из груди – он был в сознании и даже пытался разговаривать.

– Зачем так?

– А почему бы и нет? – Джек пожала плечами и стала спускаться по лестнице.

Мгновение Кристофер молча смотрел на нее, потом двинулся следом. Догнал и сказал с вызовом:

– Чтобы освободить новых граждан, мы разрезали их плоть. Глубоко, до самых костей. Чтобы скелет мог выйти наружу легко и без риска что-нибудь сломать. Кости долго срастаются, даже вне тела.

– Что меня удивляет, так это то, что кости вообще срастаются, – сказала Джек. Голос у нее был тихий. – Там, у нас, были совсем другие законы. Для всех.

– Да, – согласился Кристофер, глядя на красноватую жидкость в ванне. Кое-где на поверхности плавали какие-то сгустки. Он старался не особенно о них задумываться.

– Лучше никому об этом не рассказывай. Все эти узколобые тупицы не видят разницы между операцией и скотобойней. Сам видел, как они на меня смотрят. Пока что ты для них свой, но не обманывай себя – это может измениться в любой момент. – Джек прошла в другой конец комнаты, к шкафу. – Все может измениться.

– Я знаю, – сказал Кристофер, поднял флейту к губам и заиграл.

Звука не было, по крайней мере, слышного живым: была только идея звука, внезапное и острое ощущение чего-то неуловимого, тончайшего, растворенного среди молекул тишины. Джек открыла шкаф, достала оттуда галстук, и, продолжая напряженно вслушиваться, развязала свою бабочку. Она слышала собственное дыхание. Слышала, как пальцы Кристофера скользят по кости. Слышала всплеск.

Она обернулась.

Кристофер играл, а Лориэль уже сидела в ванне – статуя из отполированной кости. Лопатки – тонкие крылья, череп – псалом для искусного танцора, скрывающегося до поры до времени под плотью всех, кто ходит по земле. Она вся сияла жемчужно-опаловым блеском, и Джек рассеянно подумала – интересно, это кислота так действует или волшебная флейта Кристофера? К сожалению, выяснить это, скорее всего, не удастся. Школа тут неплохая, что и говорить, но нельзя же рассчитывать, что ее тут будут снабжать свежими трупами для исследований.

Медленно, осторожно скелет Лориэль поднялся, слегка покачиваясь, и выбрался из ванны. Капля кислоты катилась с ее локтя на пол, зашипела и прожгла камень. Лориэль стояла, раскачиваясь из стороны в сторону, устремив пустые глазницы на Кристофера.

– Потрясающе, – сказала Джек и шагнула ближе. – А она тебя видит? Понимает, что происходит? Или это просто фокус с ходячим скелетом? Это на любом скелете работает или только на тех, кто умер насильственной смертью? Ты не мог бы… А, ты же не можешь отвечать, пока играешь, да?

Кристофер покачал головой и указал локтем в сторону лестницы, ведущей к двери старого черного хода. Джек кивнула.

– Я открою, – сказала она и торопливо пошла к двери, на ходу повязывая галстук. Ее пальцы были не такими проворными, как у Суми, но все же довольно ловкими, и завязывать такой узел им было не привыкать. К тому моменту, когда она распахнула дверь, ее одежда выглядела совершенно безупречно. Из всего, чему ее успел научить доктор Блик, умение приводить себя в порядок на бегу, кажется, особенно пригодилось ей в этом странном, часто непостижимом мире, который она теперь называла домом.

Кристофер двинулся за ней более степенным шагом, продолжая играть на своей беззвучной флейте. Лориэль шла за ним, стуча пальцами ног по ступенькам – звук был неотличим от стука сухих веток по стеклу. Джек остановилась, подождала, пока они оба выйдут наружу, а затем шагнула следом за ними и закрыла дверь.

– Мы ищем, где ее похоронить так, чтобы никто не нашел? – спросила она. Кристофер кивнул. – Тогда за мной.

Они зашагали по двору – девушка, юноша и танцующий скелет, одетый в радугу. Молчали даже те, у кого еще был язык во рту и мясо на костях.

Это погребение, какое-никакое, было единственным, что они могли дать Лориэль; к этому необходимо было отнестись со всей серьезностью. Они шли и шли, пока не добрались до конца благоустроенной школьной территории – здесь ее сменяли буйные заросли сорняков и полоска каменистой земли, на которой никогда ничего не сажали и вообще никогда не было ничего, кроме пустыря. Эта полоска, разумеется, тоже принадлежала Элеанор: семья Уэст владела землями на много миль кругом, и теперь, когда Элеанор осталась последней в своем роду, все до последнего дюйма было ее. Она решительно отказалась продавать или сдавать под застройку участки, прилегающие к территории школы. Для местных защитников природы она стала героиней. Для местных капиталистов она стала врагом. Кое-кто из особенно рьяных недоброжелателей говорил – похоже, этой женщине есть что скрывать, и они были по-своему правы. Точнее говоря, этой женщине было что защищать. Поэтому она действительно была опасна – они даже не подозревали, насколько.

– Погоди, – сказала Джек, когда вышли на пустырь. Она повернулась к Лориэль и сказала:

– Если ты меня слышишь, если понимаешь мои слова, кивни. Пожалуйста. Я знаю, ты меня при жизни не любила, да и я тебя тоже, но речь идет о жизнях других людей. Спаси их. Ответь мне.

Кристофер играл. Череп Лориэль медленно опустился к грудине – он двигался без помощи мышц и сухожилий. Джек выдохнула.

– Я не знаю, конечно, может, это как доска Уиджа – я получу от тебя те ответы, которые хочет услышать Кристофер, но мне кажется, тут другой случай, – сказала она. – Может быть, неделю назад и правда ничего не вышло бы, но теперь у нас в школе есть Нэнси, а к ней призраки тянутся. Мне кажется, ты все еще Лориэль – на каком-то глубинном уровне, в душе. Пожалуйста, ответь мне. Кто тебя убил?

Несколько секунд Лориэль не шевелилась. Затем медленно, словно каждое движение давалось ей с невероятным усилием, подняла правую руку и указала пальцем куда-то рядом с Джек. Джек оглянулась, но не увидела ничего, кроме пустоты. Она вздохнула.

– Видимо, я слишком многого от нее хочу, – сказала она. – Кристофер?

Он кивнул и провел пальцами по флейте. Скелет Лориэль спустился с невысокого холма на пустырь и зашагал дальше, с каждым шагом все глубже опускаясь в землю, словно по невидимой лестнице. Не прошло и минуты, как он исчез – макушка черепа скрылась под землей. Кристофер опустил флейту.

– Какая она была красивая, – сказал он.

– Хотела бы я думать, что это «была» относится к тому времени, когда у нее еще была кожа, – сказала Джек. – Ну ладно. Давай вернемся к остальным. Одним тут небезопасно.

Она повернула назад, и Кристофер за ней. Вместе они устало зашагали к дому по широкой зеленой лужайке.

Обед прошел в неестественной, напряженной обстановке – никто не переговаривался, и почти никто ничего толком не ел. На этот раз привычка Нэнси потягивать фруктовый сок, а еду только размазывать по тарелке, не казалась странной. Если она чем-то и выделялась среди остальных, так только тем, что хоть что-то проглотила. Она поймала себя на том, что разглядывает других учеников, пытаясь угадать их истории, увидеть их скрытые миры, докопаться до возможных мотивов к убийству, если только они у них были. Может быть, если бы она не была здесь новенькой, если бы эти люди были ей хоть немного знакомы, она смогла бы найти ответы. Пока, кажется, находились только новые вопросы.

После обеда в библиотеке устроили собрание, где мисс Элеанор похвалила всех за присутствие духа и милосердие, а Джек, Нэнси и других – за то, что помогли избавиться от тела Лориэль. Нэнси покраснела и вжалась в кресло, пытаясь спрятаться от устремленных на нее взглядов. Она была чужой здесь, и ее готовность иметь дело с мертвецами не могла не казаться подозрительной.

Элеанор глубоко вздохнула и оглядела сидящих в комнате – своих учеников, тех, за кого она была в ответе, – серьезно и хмуро.

– Как вам всем известно, моя дверь еще открыта, – сказала она. – Мой мир – это мир Абсурда, а по другим координатам – крайнее Добро и умеренная Рифма. Многим из вас там не выжить. Отсутствие логики и разума окажется для вас губительным. Но для тех, кому подходит жизнь в Абсурде, я готова открыть дверь. Можете скрыться там на какое-то время.

По комнате пронесся вздох, а за ним – частые, сдавленные всхлипы. Девушка с ярко-синими волосами согнулась пополам, уткнулась лицом в колени и начала раскачиваться из стороны в сторону, словно баюкая свою боль. Один из мальчиков встал и отошел в угол, повернувшись ко всем спиной. Другие были еще хуже: они сидели и плакали открыто – слезы текли по их лицам, а руки были сцеплены в замок на коленях.

Нэнси беспомощно посмотрела на Кейда. Тот вздохнул и наклонился к ней.

– Мисс Элеанор очень трепетно относится к своей двери. Иногда двери внезапно исчезают, а она так долго ждала, чтобы вернуться назад. Каждый раз, когда она пропускает в дверь кого-то еще, это риск, что новые пришельцы займут ее место. А теперь она предлагает переправить туда всех, кто способен жить в Абсурде. Значит, ей страшно, и она старается позаботиться о нас как может. – Он говорил тихо. Никто из учеников его, похоже, не слышал. Почти всем было не до того – они плакали. Даже Джилл плакала в дальнем конце комнаты, беспомощно прислонившись к сестре. У Джек глаза были сухие. – Беда в том, что Абсурд – одно из двух основных направлений. Она может спасти в лучшем случае половину учеников, да и не все, кто был в мире Абсурда, приживутся в другом абсурдном мире. Они все такие разные. Может быть, только четверть из тех, кому она предложила убежище, смогут уйти.

Нэнси тихо вздохнула. Она понимала, что такое ложная надежда, даже если ее пробудили с самыми благими намерениями. Элеанор пыталась спасти своих любимых учеников единственно возможным способом. И ранила их при этом.

Элеанор, стоявшая перед классом, вздохнула.

– Как и раньше, мои хорошие, вы можете решать совершенно добровольно – оставаться в этой школе или нет. Если кто-то хочет позвонить родителям и попросить забрать его домой, я верну оставшуюся часть платы за семестр и не стану вас удерживать. Я только прошу, чтобы ради тех, кто остается, вы не рассказывали дома, почему решили уйти. Мы найдем какой-нибудь выход. Все наладится.

– Да? – с горечью возразила Анджела. – И для Лориэль тоже все наладится?

Элеанор отвернулась.

– Идите в класс, – сказала она. Голос у нее был мягкий и непривычно старческий.

Она стояла, склонив голову, а ученики вставали и выходили за дверь. Некоторые все еще плакали. Скоро она отберет среди них детей Абсурда, тронет каждого за плечо и поведет к своей двери. Хоть кто-то сможет пройти, в этом она была уверена. Всегда найдется несколько человек, для которых ее мир станет почти своим. Не родным домом, нет – там не будет неба в шахматную клетку или зеркального моря, о которых они грезят, но… почти. Этого достаточно, чтобы быть счастливым, чтобы снова начать жить. И кто знает? Двери ведь открываются повсюду. Может быть, дети этого мира там, в другом мире, где они искали убежища, вдруг увидят дверь, странно выделяющуюся на фоне обычной стены – с дверной ручкой в форме полумесяца или с лукаво подмигивающим молоточком. Может быть, они еще смогут вернуться домой.

Чья-то рука тронула ее за плечо. Она оглянулась и увидела Кейда. Лицо у него было встревоженное. Элеанор взглянула на ряды кресел – там была только Нэнси, снова погрузившаяся в полную неподвижность. Ну и пусть. Слишком много тайн под этой крышей, чтобы бояться их раскрывать. Элеанор снова повернулась к Кейду, уткнулась лицом ему в грудь и заплакала.

– Ничего, тетя Эли, ничего, – повторял Кейд, гладя ее по спине. – Мы все выясним.

– Мои ученики умирают, Кейд, – сказала она. – Они умирают, а я только немногих могу уберечь. И тебя спасти не могу. Когда ты нашел свою дверь, я думала…

– Я знаю, – сказал он. – Не повезло нам всем, что у меня в груди сердце логика. – Он все гладил ее по спине. – Все будет хорошо, вот увидите. Мы все выясним, найдем выход и будем держать двери открытыми, что бы ни случилось.

Элеанора вздохнула и высвободилась из его объятий.

– Ты славный мальчик, Кейд. Твои родители сами не понимают, чего лишились.

Он грустно улыбнулся в ответ.

– В том-то и беда, тетя – отлично они знают, чего лишились, а так как потерянного не вернешь, они и не знают, что со мной делать.

– Глупенький, – сказала Элеанор. – Ну, иди в класс.

– Уже иду, – сказал он и шагнул к двери. Нэнси стряхнула с себя неподвижность статуи и вышла вслед за ним.

Только дойдя до середины коридора, она решилась спросить:

– Так Элеанор твоя…

– Двоюродная прапрабабушка, – сказал Кейд. – Она никогда не была замужем, и детей у нее не было. Зато у ее сестры было шестеро. Поскольку у моей прапрапрабабушки был муж, а значит, о ней и так было кому позаботиться, все имущество унаследовала Элеанор. Я первым из всех ее внучатых племянниц и племянников нашел свою дверь. Она думала, что я тоже попал в Абсурд, и так радовалась этому, что я почти целый месяц не решался признаться, что она ошиблась, и на самом деле мой мир был миром чистой Логики. Но она все равно меня любит. Когда-нибудь все это, – он указал на стены вокруг, – будет моим, и тогда школа проработает еще сколько-то десятилетий. Если, конечно, нас не закроют на этой неделе.

– Уверена, что не закроют, – сказала Нэнси. – Мы все выясним.

– Раньше, чем вмешаются власти?

Нэнси не ответила.

Уроки шли больше для проформы: никто толком не слушал, преподаватели чувствовали, что в школе неспокойно, хотя никто (кроме Ланди) и не знал, почему. Ужин тоже оказался приготовлен кое-как: говядина переваренная и сухая, фрукты нарезаны как попало, кое-где на них даже остались кусочки кожуры. Ученики ходили группами – по трое, по четверо, устраивали импровизированные ночевки у друзей. Нэнси и глазом не моргнула, когда Кейд с Кристофером появились в ее комнате со спальными мешками и стали бросать монетку – кому спать на кровати Суми. Кейд выиграл и устроился на матрасе, а Кристофер расстелил спальный мешок на полу. Все трое закрыли глаза и притворились спящими. Для Нэнси это притворство плавно перетекло в настоящий сон уже где-то после полуночи.

Ей снились привидения и безмолвные чертоги, по которым безмятежно бродили мертвецы.

Кристоферу снились танцующие скелеты, сияющие опаловым блеском, и неизменно приветливая улыбка Девушки-скелета.

Кейду снился мир всех цветов радуги – страна-призма, где свет разбивался на тысячу осколков. Снилось, что он вернулся домой, и его приняли там таким, какой он есть, а не таким, каким его хотели видеть. Это он, один из троих, плакал ночью в подушку и проснулся с мокрыми от слез щеками, когда раздался крик.

Звук был отдаленный – кричали где-то за окном. Нэнси с Кристофером не проснулись, да и понятно. Они пришли из миров, где крики были привычны и не так зловещи, как здесь. Кейд сел, протер глаза и стал ждать, не закричат ли снова. Никто больше не кричал. Он заколебался.

Разбудить их, позвать с собой выяснять, что случилось? Нэнси и так уже многие подозревают, да и Кристофера начнут подозревать, если он и дальше будет вмешиваться в эти дела. Можно пойти одному. К нему почти все здесь хорошо относятся – он ответственный за порядок в гардеробе, – если он найдет очередное тело, ему это простят. Но это значит идти одному, и, если он не успеет вернуться раньше, чем проснутся Нэнси или Кристофер, они будут волноваться. А он не хотел их волновать.

Кейд склонился над Кристофером и потряс его за плечо. Тот что-то промычал, потом открыл глаза и прищурился на Кейда.

– Что такое? – спросил он хриплым со сна голосом.

– Кто-то кричал на лужайке возле деревьев, – сказал Кейд. – Нужно посмотреть, что случилось.

Кристофер сел на полу, как будто весь сон с него разом слетел.

– А Нэнси берем с собой?

– Да, – сказала Нэнси, вскакивая с постели. Крики ее не разбудили, а разговор разбудил сразу: в Чертогах мертвых никто не разговаривал, если не хотел, чтобы его услышали. – Я здесь одна не останусь.

Мальчики не стали возражать. Все боялись оставаться в одиночестве в этом доме, где вдруг поселились призраки, да еще такие непонятные.

Они шли тихо, но не крались. Все трое втайне надеялись, что кто-то еще проснется, выйдет из своей комнаты и присоединится к маленькой процессии. Но ни одна дверь не открылась, и они втроем дошли до маленькой тенистой рощицы, той самой, где Нэнси с Джилл когда-то искали убежища от беспощадного солнца. Теперь солнца не было: только луна глядела вниз сквозь пятна облаков.

Они вошли в гущу деревьев, и тут даже лунный свет показался им слишком ярким: так отчетливо было видно в нем лежащую на земле Ланди – маленькую, безмолвную, с открытыми глазами, устремленными вверх, к кронам. Глаза и руки были на месте, и, кажется, все остальное тоже. Крови на одежде не видно, руки и ноги целы.

– Ланди, – проговорил Кейд, опустился на колени рядом с ней и пощупал пульс. При этом движении голова у нее завалилась набок, и стало видно, чего недостает.

Кейд отшатнулся, вскочил на ноги, метнулся на другую сторону поляны, и его вырвало в кустах. Нэнси с Кристофером не так сильно боялись крови. Они только посмотрели на череп Ланди, напоминающий пустую чашу, и невольно придвинулись ближе друг к другу. Ночь была теплая, но их била дрожь.

– Зачем кому-то понадобился ее мозг? – спросила Нэнси.

– Я хотела задать вам тот же вопрос, – прорычала Анджела.

Нэнси с Кристофером обернулись. Анджела стояла на краю рощицы, с фонариком в руке, а за спиной у нее виднелось еще несколько теней – другие ученики. Наставив фонарик Нэнси прямо в глаза, она требовательно спросила:

– Где Серафина?

– Кто такая Серафина? – спросила Нэнси, заслоняя глаза рукой. Она услышала шаги, и через мгновение рука Кейда опустилась ей на плечо. Она отступила на полшага назад, под его защиту. – Мы пришли сюда, потому что услышали крики.

– Вы пришли сюда, чтобы спрятать тело, – рявкнула Анджела. – Где она?

– Серафина – самая красивая девушка в школе. Ты ее видела, Нэнси. Она была в мире Абсурда – крайнее Зло, крайняя Рифма, – сказал Кейд. – Прекрасна, как рассвет, коварна, как змея. Ее здесь нет, Анджела. – Его оклахомский акцент сделался вдруг очень сильным, слышался яснее слов. – Иди к себе в комнату. Я должен разбудить мисс Элеанор. Скорее всего, она открыла для Серафины свою дверь.

– А если нет, лучше отпустите ее по-хорошему, – сказала Анджела. – Кто ее тронет, того я сама убью.

– Мы ее и не трогали, – сказал Кристофер. – Мы еще пять минут назад спали.

– Кто это с тобой? – спросил Кейд. – Ты что, ходила по школе, искала, кого бы обвинить? Ты тоже сюда пришла, не мы одни. Может, это твоя работа.

– Мы-то все были в нормальных мирах, добрых, – сказала Анджела. – Лунные лучи, радуги и слезы единорога. Не то что всякие там… скелеты, мертвецы и мальчики, которые на самом деле девочки!

В роще повисла внезапная тишина. Кажется, даже сторонники Анджелы оторопели. Анджела побледнела.

– Я не то хотела сказать… – проговорила она.

– Но сказала именно то, насколько я понимаю, – сказала Элеанор. Она прошла мимо Анджелы и остальных и медленно приблизилась к распростертой в грязи Ланди. Она тяжело опиралась на трость.

Трости они раньше не видели, как и нескольких новых морщин на ее щеках. Элеанор старела не по дням, а по часам.

– Ох, Ланди, бедная моя. Наверное, такая смерть милосерднее, чем та, которую ты ждала, но как же мне горько, что тебя не стало.

– Мэм… – начал было Кейд.

– Расходитесь по спальням, – сказала Элеанор. – Анджела, с тобой мы утром поговорим, а пока держитесь вместе и постарайтесь дожить до утра. – Она ухватилась за свою трость обеими руками и стояла неподвижно, глядя на тело Ланди. – Бедная моя девочка.

– Но…

– Я здесь пока еще директор, и буду им, пока жива, – сказала Элеанор. – Идите.

Они ушли.

Они и правда держались вместе, пока не дошли до крыльца. Там Анджела повернулась к Кейду и сказала:

– Я сказала, что думала. Ты просто больной – притворяешься не тем, кто ты есть.

– Я собирался сказать тебе то же самое, – сказал Кристофер. – Тебе довольно долго удавалось притворяться порядочным человеком. Меня ты провела.

Анджела ошеломленно уставилась на него. Затем развернулась и побежала вверх по лестнице. Ее друзья – за ней. Нэнси повернулась к Кейду, тот покачал головой.

– Ничего, – сказал он. – Пошли спать.

– Я бы попросила вас задержаться, – послышался голос Джек.

Все трое обернулись. Ученица безумного ученого, обычно такая аккуратная, стояла у самого угла дома, вся в крови, и зажимала правой рукой левое плечо. Кровь стекала между пальцев – такая красная, что ее видно было даже в темноте. Галстук развязался. Почему-то именно это пугало больше всего.

– Кажется, мне нужна помощь, – проговорила Джек и упала ничком, потеряв сознание.

Кейд с Кристофером подхватили Джек и унесли ее, а Нэнси осталась стоять в тени на крыльце, застыв неподвижно, пока про нее все забыли. Умом она понимала – надо поскорее бежать за ними, нельзя стоять здесь одной – мало ли что может случиться. Но это означало суету и спешку, а значит, опасность. Неподвижность надежнее. Неподвижность уберегала ее раньше, убережет и теперь.

Она забыла, как похожа кровь на гранатовый сок при правильном освещении.

Забыла, как это красиво.

А теперь стой неподвижно, так неподвижно, чтобы слиться с окружающим фоном, чтобы почувствовать, как сердце замедляет ритм – вот уже не пять ударов, а четыре, потом три, и так до одного удара в минуту, до тех пор, пока можно будет почти совсем не дышать.

Возможно, Джек была права; возможно, эта ее способность замирать в неподвижности действительно сверхъестественная. Но для нее тут не было ничего особенного. Это было просто самое нормальное состояние – вот так и должно быть все время, всегда.

Ее родителей тревожило то, что она мало ест, и, наверное, об этом и правда стоило беспокоиться, когда она много двигалась, как все эти вечно спешащие горячие создания. Но они не понимали. Она все равно не собиралась оставаться здесь, в этом горячем торопливом мире. Ни за что на свете. А когда вот так замедляешь свое тело, когда не двигаешься, вполне достаточно питаться так, как она сейчас. Она могла хоть сто лет прожить на ложке сока и крошке пирога и была бы вполне сыта. Никакое у нее не расстройство пищевого поведения. Она знала, что ей нужно – покой и неподвижность.

С каждым вздохом Нэнси все глубже и глубже погружалась в эту неподвижность, чувствовала, что сердце останавливается уже на целую минуту, делается таким же неподвижным, как и все остальное, как зернышко граната в самой середке плода. Она уже хотела сделать вдох, чтобы сердце стукнуло еще разок, как вдруг кто-то вышел из-за угла. До сих пор Нэнси казалось, что более неподвижной, чем она сейчас, быть уже нельзя. Тут она поняла, что была неправа. Тут она сделалась неподвижной и неприметной, как камень.

Мимо крыльца прошла Джилл – руки в пятнах крови, зонтик на плече – на случай, если какой-то дерзкий лунный луч осмелится скользнуть по ее коже. В уголке рта темнела капелька крови – словно пятнышко варенья, не стертое салфеткой. Нэнси стояла неподвижно и смотрела, как маленький розовый язычок высунулся изо рта Джилл и слизнул кровь. Джилл шла мимо крыльца. Нэнси не двигалась.

Пожалуйста, мысленно повторяла она. Пожалуйста, Милорд, помогите мне, сделайте так, чтобы сердце не забилось. Пожалуйста, сделайте так, чтобы она меня не увидела.

Сердце не забилось.

Джилл свернула за угол дома и исчезла.

Нэнси вздохнула. Воздух ворвался в легкие так резко, что стало больно в груди; сердце тяжело заколотилось, за какую-то долю секунды сорвавшись из полной неподвижности в бешеный ритм. Она подождала еще несколько секунд, чтобы возобновилась циркуляция крови, а затем развернулась и побежала в дом. По каплям крови на полу вышла к незнакомой прежде кухне и ворвалась туда, распахнув дверь.

Кейд резко обернулся. В руке у него был нож. Кристофер шагнул вперед, заслоняя собой Элеанор. Джек лежала неподвижно на разделочном столе посреди комнаты, рубашка на ней была разрезана, рука перевязана самодельным бинтом.

– Нэнси? – Кейд опустил нож. – Что случилось?

– Я ее видела, – выдохнула Нэнси. – Я видела Джилл. Это она.

– Да, – устало проговорила Джек. – Это она.

Глаза Джек были открыты и неподвижно смотрели в потолок. Она оперлась на стол здоровой рукой и стала потихоньку приподниматься. Кристофер шагнул было к ней, чтобы помочь, но она отмахнулась, раздраженно буркнув:

– Я не инвалид, просто ранена. Кое-что еще сама могу.

Кристофер попятился назад. Джек села и немного посидела так, склонив голову и пытаясь отдышаться.

Никто не двигался. Наконец Джек заговорила:

– Я должна была раньше догадаться. Наверное, и догадывалась где-то в глубине души, но не хотела признавать и изо всех сил старалась не видеть. Она сочиняет, будто это из-за меня нам пришлось уйти с Пустошей, будто жители деревни взбунтовались из-за нашей с доктором Бликом работы. Это неправда. Ни я, ни доктор Блик никогда никого не убивали, во всяком случае, намеренно, и местные жители часто сами завещали нам свои тела после смерти: они же знали, что эти останки нам нужны, чтобы спасать жизни. Мы лечили людей. Это она полюбила монстра. Это она захотела стать такой же, как он.

– Джек?.. – осторожно сказал Кейд.

Нэнси вспомнила, как блестела кровь в лунном свете, будто капля варенья, и ничего не сказала.

– Из нее вышел бы отличный монстр, если бы она была немного поумнее, – тихо сказала Джек. – Тяга к этому у нее точно была. В конце концов, вероятно, и хитрости набралась бы. Но не успела – люди узнали, чем она занимается, зажгли факелы и двинулись на замок, и доктор Блик понимал, что прощения ей не будет. Он накачал ее наркотиком. Открыл дверь и хотел ее вытолкнуть. Не могла же я бросить ее одну. Сестра все-таки. Я просто не знала, что будет так тяжело.

– Что ты такое говоришь, моя хорошая? – спросила Элеанор.

Нэнси вспомнила, как улыбалась Джилл, рассказывая о своем Господине, на что она готова была пойти, лишь бы ему угодить, и ничего не сказала.

– Это моя сестра. – Джек смотрела не на Элеанор, а на Кейда – должно быть, рассказывать все это сверстнику было как-то легче. – Это она убила их всех. Она хочет собрать ключ. Мы должны ее остановить. – Она спрыгнула с разделочного стола, только немного поморщившись, когда толчок отдался в больную руку. – Серафина еще жива.

– Так вот почему Лориэль указала не на тебя, а рядом с тобой, – сказал Кристофер.

Джек кивнула.

– Я ее не убивала, она это знала. Это Джилл.

– Я видела ее во дворе, – сказала Нэнси. – Она шла спокойно, не торопилась. Куда она могла пойти?

– Она ударила меня ножом в подвале, а теперь полезет на чердак, – сказала Джек. Она поморщилась. – Слуховые окна… лучше всего во время бури. Я пыталась остановить ее. Пыталась.

– Ничего, – сказал Кейд. – Мы с этим разберемся.

– Без меня не разберетесь, – сказала Джек. – Это моя сестра.

– А ты сможешь быстро идти?

Джек улыбнулась плотно сжатыми губами.

– Удержи меня, попробуй.

Кейд вопросительно взглянул на Элеанор. Она закрыла глаза.

– Джек может идти быстро, а я нет, – сказала она. – Не ходи, если не уверен, что вернешься ко мне.

Они вышли.

Вчетвером они бежали через весь дом, подгоняемые гневом. Джек на удивление хорошо держалась на ногах, учитывая, сколько крови она потеряла. Нэнси была замыкающей. Неподвижность и скорость – вещи несовместимые. Но она старалась как могла, и все они подбежали к чердачной двери почти одновременно. Кейд рывком распахнул дверь.

Джилл стояла посреди книжного моря с ножом в руке. Стол, с которого она сбросила все книги, теперь был занят Серафиной – самой красивой девушкой на свете – и стеклянными банками с чудовищным содержимым. Когда дверь открылась, Джилл подняла голову и вздохнула.

– Уходите отсюда, – сказала она раздраженно. – Это работа тонкая, мне сейчас не до вас.

Кейд первым шагнул в комнату, вытянув руки перед собой.

– Ты этого не сделаешь.

– Еще как сделаю, – ответила Джилл. – Ты меня не знаешь. Никто из вас меня не знает. Даже она. – Она дернула подбородком в сторону Джек. – Я ухожу домой. Возвращаюсь к своему Господину. Я догадалась, как это сделать, и никто меня не удержит. Если попробуете – получится, что все они умерли напрасно, а я просто начну все с начала. Я все равно соберу свой ключ.

Серафина хныкала сквозь кляп, глаза у нее дико вращались – она пыталась найти какой-нибудь выход. И не находила.

– Дверь домой не просто так заперта, – сказала Джек. – Этот запор тебе не взломать.

– Взломаю, сестричка, взломаю, – ответила Джилл. – В каждом из нас есть что-то особенное, то, что притягивает дверь. Я сделаю идеальную девушку. Девушку, у которой есть все. Самую умную, самую красивую, самую быструю, самую сильную. Для нее откроется любая дверь. Ее примут в любом мире. А когда я окажусь на Пустошах, я убью ее, и мне разрешат остаться там навсегда. Я просто хочу вернуться домой. Вы должны понять.

– Мы понимаем, – сказал Кристофер. – Но это не выход.

– Другого нет, – сказала Джилл.

– Мертвые – не инструменты для живых. – Нэнси шагнула вперед и встала перед Кейдом, опустив руки. – Пожалуйста. Ты делаешь им больно. Ты отнимаешь у них то, что делает их особенными, потому что тебе нужна отмычка, но они не смогут перейти в следующую жизнь, пока ты не вернешь им украденное. – Она не знала, правда ли это, но для нее эти слова звучали так похоже на правду, что она не стала сомневаться. – Почему твое счастливое будущее важнее, чем их?

– Потому что я готова взять его в свои руки, – огрызнулась Джилл. – Отойди, иначе она умрет, и я всем скажу, что это твоя работа. Кому поверят? Безобидной простушке или той, что разговаривает с призраками? И заступятся за тебя только такие же психи. А я буду благоухать, как майская роза, вот увидишь.

Джилл не сводила глаз с Нэнси. Она не видела, что Джек отделилась от остальных и тихонько крадется вдоль чердачной стены. Кристофер с Кейдом молчали.

– Ты же понимаешь, что так нельзя, Джилл, – сказала Нэнси. – Ты же понимаешь, что навлекла на себя гнев мертвых.

Джек подкрадывалась все ближе, медленно, легко и неслышно. Она взяла со стола ножницы.

– Мне нет никакого дела до мертвых, я не собираюсь о них думать, – сказала Джилл. – Я думаю о том, как вернуться домой. Думаю о моем Господине. Думаю о себе, а вы все хоть сдохните, мне все ра… – Она осеклась на полуслове и издала тихий булькающий звук, будто захлебнулась. Опустила взгляд на свой кружевной пеньюар, туда, где расплывалось кровавое пятно. А затем неуклюже рухнула. В спине у нее торчали ножницы.

Секунду-другую Джек смотрела на упавшую сестру. Потом подняла голову и взглянула на остальных. Глаза у нее были сухие.

– Простите меня, – сказала она. – Я должна была догадаться раньше. Должна была видеть, что происходит. А я не видела. Я прошу прощения.

– Ты убила свою сестру. – В голосе Нэнси была растерянность. – Разве нельзя было?..

– Расследование убийства – всегда грязное дело, согласись. А смерть обратима, если взяться с умом. Это от Джилл доктор Блик запер дверь, не от меня. Меня всегда готовы были принять обратно, если я соглашусь бросить ее… или заставлю стать другой. Своему Господину она теперь не нужна. Если человек умер и воскрес, вампира из него уже не выйдет. – Джек наклонилась и выдернула ножницы из спины Джилл. С них капало красным. Джек скривилась: кровь запачкала ей пальцы. – А теперь прошу меня извинить, нам пора. Работы много, а воскрешение мертвых такое дело, которое лучше не откладывать. Я смогу вернуть ее к жизни. Она останется моей сестрой.

Она защелкала в воздухе окровавленными ножницами. Четыре раза они разрезали пустоту, и вот в ней открылся прямоугольник. В нем показалось темное поле, по которому гулял ветер. Вдалеке виднелся замок, вокруг него деревня. Лицо Джек стало мягким, осветилось невыразимым облегчением.

– Домой, – выдохнула она. Наклонилась к Джилл, обхватила тело сестры (тихонько охнув, когда от резкого движения снова открылась рана в левом плече) и подняла на руки. Шагнула в дверь и не оглянулась.

Последнее, что они видели – Джек, уже где-то вдалеке, такая маленькая среди этой бескрайней пустынной равнины, бредет в темноте к огням замка. Затем прямоугольник исчез, и они остались на чердаке одни.

Серафина хныкала сквозь кляп. Время пошло снова.

Уже в который раз.

Без помощи Джек избавиться от тела Ланди было сложнее: никто не хотел идти в подвал, кроме Кристофера и Нэнси, а они не настолько разбирались в химии, чтобы рискнуть ее растворить. Наконец ей пришлось упокоиться в той же роще, где она была убита, глубоко под корнями дерева. Руки Суми и глаза Лориэль похоронили вместе с ней. Полицейские в поисках убийцы Суми отработали несколько ложных следов, но в конце концов признали, что зашли в тупик, и дело было закрыто.

К Элеанор постепенно возвращались живость и энергия. Она по-прежнему ходила с тростью, но справлялась с руководством школой даже без своей главной помощницы и лучшей подруги. Ту пустоту, что образовалась после ухода Ланди, теперь все чаще заполнял Кейд. Все очевиднее становилось, что когда-нибудь это будет его школа, и он будет отличным директором. Наследие Элеанор останется в надежных руках, как и должно быть.

Как только в подвале сделали тщательную уборку, Нэнси перебралась туда. Серафина без конца пересказывала историю своего спасения, и Нэнси и ее друзей больше никто не обвинял в убийствах. Не то чтобы с ней стали дружить, но и врагов у нее тоже не было.

Остаток семестра прошел как сон. Нэнси уже укладывала вещи, собираясь домой, когда вдруг услышала шаги на лестнице. Она обернулась и увидела Кейда, а в руке он держал знакомый чемодан в цветочек.

– Привет, – сказал он.

– Привет, – ответила она.

– Слышал, ты уезжаешь домой на каникулы.

Нэнси кивнула.

– Родители настояли. – В разговорах по телефону они просили, умоляли, и каждое слово укрепляло ее решимость не дать им повода забрать ее из школы. Здесь, среди этого яркого разноцветья и быстрого мельтешения, ей тоже не хотелось оставаться, но все же легче пережить тысячу дней в школе, чем один с родителями, потому что они никогда ее не поймут.

Она не могла даже радоваться предстоящей встрече. Пока она жила среди мертвых, она часто думала о том, что делают сейчас ее родные, скучают ли по ней. Теперь она думала только о том, оставят ли они ее когда-нибудь в покое.

– Я подумал – может быть, ты захочешь это забрать, – Кейд протянул ей чемодан, – чтобы они не думали, что мы тут поощряем твои странности.

– Очень мило с твоей стороны. – Нэнси улыбнулась и подошла к нему, чтобы забрать чемодан. – С тобой тут все будет в порядке?

– Ну конечно. Мы с Кристофером составляем новую карту миров, связанных с мертвыми. Я начинаю думать, что существует еще два побочных направления – Витус и Мортис. Это кое-что объясняет.

– Я бы очень хотела посмотреть на вашу работу, – серьезно сказала Нэнси.

– Заметано. – Кейд шагнул на нижнюю ступеньку. – Отдохни там как следует, ладно?

– Обязательно, – сказала Нэнси и проводила его взглядом. Когда дверь снова захлопнулась, она закрыла глаза и позволила себе на несколько секунд замереть в неподвижности, чтобы собраться с мыслями.

Вот такой он, этот мир. Мир, откуда она пришла изначально и где даже могла хоть в какой-то мере чувствовать себя дома – больше, чем где-либо еще. Можно остаться в этой школе до самого выпуска, а можно и дольше. Когда Элеанор уйдет – в Абсурд или в могилу, – можно стать для Кейда новой Ланди: поддерживать его во всем и помогать вести дела. Она бы, пожалуй, справилась с этим даже лучше: она бы рассказывала ученикам о том, что их ждет, так, чтобы это не звучало пожизненным приговором. Она могла бы научиться быть счастливой здесь, если нельзя иначе. Но она никогда не будет здесь счастлива до конца. Это невозможно.

Она открыла глаза, посмотрела на свой чемодан и подошла к столу для аутопсии, где раньше спала Джек – теперь он был накрыт гладкой белой простыней. Поставила на него чемодан. Замки открывались туговато. Она нажала посильнее и увидела знакомый ворох яркой разноцветной одежды, которую родители собрали для нее несколько месяцев назад.

Поверх скомканных как попало блузок, юбок и нижнего белья лежал конверт. Нэнси осторожно взяла его, открыла и достала письмо.

«Ты не чья-то радуга. Ты не чья-то принцесса.

Ты не чья-то дверь – только своя собственная, и только один человек на свете может сказать, чем закончится твоя история – это ты сама».

Имя Суми было даже не подписано, а нацарапано большими угловатыми буквами, занявшими половину страницы. Нэнси рассмеялась, но этот смех почти сразу перешел в какой-то странный звук, напоминающий всхлип. Суми, должно быть, написала это в самый первый день, на случай, если Нэнси не выдержит, если ее решимость пошатнется, и она захочет попробовать все забыть.

«Никто не может сказать, чем закончится моя история – только я сама», – мысленно повторила она. Это была правда, и она проговорила уже вслух:

– Никто не может сказать, чем закончится моя история – только я сама.

Воздух в комнате словно колыхнулся.

Нэнси обернулась, все еще держа в руке письмо. Лестницы не было. Вместо нее была дверь – тяжелая, дубовая, очень знакомая. Медленно, словно во сне, Нэнси пошла к ней. Письмо Суми выскользнуло из пальцев и упало на пол.

Ручка двери повернулась не сразу. В отчаянной надежде Нэнси снова закрыла глаза и почувствовала, как ручка подалась. На этот раз, когда она открыла глаза и потянула снова, дверь распахнулась, и она увидела перед собой гранатовую рощу.

В воздухе пахло сладко-сладко, а небо было из черного бархата, усыпанного бриллиантами. Вся дрожа, Нэнси шагнула за дверь. Мокрая от росы трава щекотала лодыжки. Она нагнулась, развязала шнурки, сбросила кроссовки и оставила их лежать на земле. Пальцы ног сразу же вымокли в росе. Нэнси потянулась к ближайшей ветке и сорвала гранат. Он был такой спелый, что распался надвое у нее в руке, обнажив ряд рубиновых зернышек.

Сок горчил на губах. Это был вкус рая.

Нэнси пошла по тропинке между деревьями и ни разу не оглянулась назад. Она не успела еще даже перейти на бег, а дверь давно уже исчезла. В ней больше не было нужды. Как ключ, что нашел свою замочную скважину, Нэнси наконец вернулась домой.