Жизнь Лоры Макнотон вроде бы складывается на редкость удачно: она молода, сногсшибательно красива, да вдобавок ее еще пригласили стать ведущей модной телепрограммы. Позабыв обо всем, чему ее учили строгие родители, расставшись с любовником-интеллектуалом и подругой детства, она сближается со знаменитой актрисой Люси Ллойд и рок-музыкантом Рики Джонсом. Эти люди знакомят ее с миром бесконечных вечеринок и удовольствий, где ценятся только слава, секс и наркотики…
1.0 — создание файла
Мне хотелось бы выразить свою благодарность столь большому количеству самых разных людей, что боюсь, как бы это краткое предисловие не превратилось в одну из тех речей, что мы слышим на церемониях вручения «Оскара». Поэтому я заранее прошу меня простить, если покажусь излишне многословной. Прежде всего хочу выразить глубокую признательность и искреннюю любовь моим прекрасным родителям, Анне и Бобу, а также моей удивительной старшей сестре Дженни, всегда помогавшей мне и оказывавшей поддержку во всех начинаниях — именно благодаря ей я поверила в себя. Я хочу также поблагодарить замечательных учителей и преподавателей Хоторндинской начальной школы, Лэссвэйдской средней школы, английского отделения университета Абердина, а также преподавателей отделения журналистики в Городском университете, которые утоляли мою жажду к познанию на протяжении стольких лет.
Этот роман никогда не появился бы на свет, если бы не моя верная подруга Белинда Джонс. Именно она как-то раз за обедом с бутылкой вина убедила меня в том, что я и в самом деле способна написать роман. Дорогая Белинда, позволь мне сказать тебе здесь, что ты — настоящее чудо. Я хочу выразить также глубочайшую признательность Либби и Джону Аарволд, предоставившим мне свой дом в Корнуолле, где я наконец смогла в тишине и покое приступить к работе над романом. Огромное спасибо и моему доброму другу Патрику Ниту, и моей лучшей подруге Нанси Хилленбранд за то, что они не пожалели времени и сил, помогая мне с черновым вариантом, а также Тиму Даишу — за его удивительные творческие подсказки, в частности, связанные с именами!
От всей души благодарю и моего агента Лиззи Кремер из агентства «Эд Виктор», сделавшей все возможное, чтобы воплотить мою мечту в реальность. Огромную благодарность хочу выразить и Диане Бомон из агентства «Трансволд» за то, что поверила в меня и в мою героиню. Не могу также не сказать слов глубокой признательности всем тем замечательным людям, с которыми мне посчастливилось работать в журнальном бизнесе, особенно тем, кто счел возможным взять меня на работу, а потом помогал мне в профессиональном росте! Хочу сказать спасибо людям и менее приятным — вы вдохновили меня на создание образов отрицательных персонажей.
Ожидание рождения моей дочери Оливии сделало работу над романом особенно нелегкой задачей. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь достойно отблагодарить любимого мужа Джона Латимера за его неизменную и столь необходимую любовь и поддержку, когда мне приходилось писать книгу, одновременно отбивая атаки разбушевавшихся гормонов. Я люблю тебя, счастье мое. Если бы на свете не было тебя и нашей дочери Оливии, все потеряло бы смысл! Спасибо моим чутким акушеркам Каррен и Пиппе. Это благодаря их заботам мне удалось сохранить во время беременности здравый рассудок и продолжать писать. Хочу также поблагодарить мою свекровь Пэдди и мою замечательную подругу Хейди Томпсон за то, что они сидели с ребенком и выгуливали нашу собаку. Крепко обнимаю Хейди еще и за то, что она постоянно была рядом с кружкой кофе, всегда готовая выслушать меня в минуты кризисов. И, наконец, спасибо моей красавице-дочери Оливии за то, что она вела себя хорошо и не мешала маме работать. Правда, не всегда.
Невозможно упомянуть здесь имена множества иных друзей, родственников и коллег — а их десятки — все они оказывали мне поистине неоценимую помощь; каждый из вас, дорогие мои, знает это, так что примите мою благодарность. Спасибо вам за все, что вы для меня сделали.
В телефонной трубке звучит незнакомый женский голос. Ее зовут Рэйчел, и она задает неприятные вопросы. Она хочет, чтобы я вытащила на свет то, что запрятала в самые темные уголки своего сознания. Голос ее звучит вполне дружелюбно, но у меня такое чувство, будто в руках у нее кувалда, которой она вот-вот вдребезги разобьет все, чем я теперь живу. Зачем ей это надо? Откуда у нее номер моего телефона? Почему она звонит именно сейчас, когда моя жизнь наладилась? Почему сейчас?
— Лора? — слышу я ее голос. — У вас найдется свободная минутка поговорить со мной?
Похоже, все скелеты из всех шкафов собрались по мою душу. Звон их костей отдается у меня в мозгу, пробуждаются давно забытые воспоминания, и голова моя идет кругом. Мне кажется, я вот-вот потеряю сознание и выроню лежащего у меня на руках ребенка. Надо срочно сесть.
Пол на кухне жесткий и холодный. Я прислонила голову к стене, а голос все не умолкает. У меня возникает желание швырнуть трубку, убежать в сад, подставить лицо ледяному морскому ветру. Я бы забрела в воду, и яростные зеленые волны навсегда унесли бы эти жуткие воспоминания с собой. Мне просто необходимо все забыть. Для этого мы сюда и приехали. Только здесь я смогла укрыться от них. Но и здесь эти чудовища настигли меня.
— Значит, вы сможете поговорить со мной? — с надеждой спрашивает она. — Я не буду затрагивать вашу личную жизнь. Всего несколько самых простых вопросов.
— Нет, не надо. Я не хочу… сейчас не время.
— А когда можно перезвонить? — не унимается она, — может, завтра?
Я понимаю, что завтра ее звонок тоже будет некстати, впрочем, как и послезавтра, и в любой другой день. Он всегда будет не вовремя.
— Я не сделаю вам ничего плохого, — продолжает она. — Обещаю. Просто моя начальница велела взять у вас интервью. Если я этого не сделаю, она меня убьет. Вы ведь знаете, каково быть в моем положении. Ну, пожалуйста, Лора.
Стрелки настенных часов показывают десять минут четвертого. А как было бы здорово повернуть время на пять минут назад! Тогда я бы ушла на эту чертову прогулку, которую все время откладывала. Собака уже целый час не сводит с меня глаз, напоминая всем своим поведением: «Мне уже давно пора гулять», а я все делала вид, что ничего не замечаю. Бедное животное хотело мне только добра: если бы я ее послушалась, этот дурацкий звонок не застал бы меня дома.
Господи, как было бы здорово, если б эта Рэйчел оставила меня в покое! Растворилась бы навсегда в недрах своего офиса, обставленного, небось, дорогущей мебелью. Но, увы, я очень хорошо понимаю: раз у нее есть мой номер, она не оставит меня в покое, пока не добьется своего. На ее месте я поступила бы точно так же. Ну пошлю я ее подальше, что из этого? Кто-нибудь другой вцепится в меня мертвой хваткой, и, может, этот другой окажется гораздо менее приятным человеком, чем эта девушка. Она молода, и у нее добрый голос. Может, все-таки поговорить с ней?
— Ну почему вы не хотите говорить со мной? — умоляет она, — что в этом такого? Обещаю, что не напишу про вас ничего плохого. Честное слово.
Возможно, пора прекратить борьбу и покончить с этим раз и навсегда. Все равно это рано или поздно случится. Я чувствую, что эта минута все ближе: по ночам, как раньше, я часами лежу без сна и без конца прокручиваю в голове минувшие события. Когда от меня потребуют заговорить о них? Кто именно? Что я буду чувствовать? Мой муж не думает о таких вещах. Вот он спит рядом со мной, грудь его спокойно поднимается и опускается. Его не мучают кошмары, и бояться ему нечего.
Когда мы бодрствуем, мы близки настолько, насколько это возможно между людьми, которые любят друг друга. Наше счастье полно и безмятежно. Мы просто идеальная пара. Когда наступает ночь, я крепко прижимаюсь к нему, надеясь слиться с ним в одно целое. Но и это не помогает. Когда наступает ночь, мы существуем в разных мирах. Он спит с улыбкой на лице, а я только и делаю, что плачу. Может, сегодня, после того, как самое страшное уже случилось, мы уснем вместе, и моя грудь тоже станет спокойно подниматься и опускаться, и легкие улыбки заиграют на наших лицах, и мы будем видеть один и тот же сон. А если так и не решусь рассказать обо всем, обрету ли я когда-нибудь покой?
— Не знаю, — отвечаю я наконец. — Мне кажется, я еще не готова.
— Но прошло уже целых два года, — мягко напоминает Рэйчел. Неужели и в самом деле прошло так много времени? — Возможно вам станет легче, если поделитесь со мной тем, что было.
Ей голос напоминает мне кого-то. Никак не могу вспомнить, кого именно. Не сразу до меня доходит, что я слышу себя, по крайней мере, ту, какой я раньше была. Я крепко прижимаю трубку к уху и внимательно слушаю.
— Ну же, Лора, рассказывайте. Почему вы все бросили? — допытывается Рэйчел. — Куда вы пропали? Все просто ломают головы в догадках, всем интересно. Одна газета даже предложила десять тысяч фунтов тому, кто обнаружит, где вы находитесь.
— Неужели? Это же просто смешно!
Сердце мое бьется все медленнее, и теперь мне начинает казаться, что я, пожалуй, смогу пройти через это.
— Так почему вы уехали? Что-нибудь со здоровьем? Депрессия? — не унимается она.
— Нет, — бормочу я, обращаясь скорее к самой себе, чем к ней. — Совсем-совсем наоборот: я выздоровела!
— Простите, что вы хотите этим сказать? — спрашивает она. — Что заставило вас бежать?
На этот вопрос я могу ответить. Ведь это так просто.
— Я хотела получить назад свою жизнь, Рэйчел. — Пока я жила в том мире, я совсем забыла, кто я на самом деле.
Ребенок сонно улыбается мне, будто благословляет. Я устраиваюсь поудобнее и начинаю рассказывать Рэйчел всю свою историю без прикрас.
Она посмотрела на меня своими огромными, бледно-голубыми глазами. Настоящая секс-бомба, секс-символ страны. Намотала на изящный пальчик с безупречно наманикюренным коготком золотистую прядку волос (от меня не укрылось, что они у нее накладные) и глубоко вздохнула. Ее пышная грудь (увеличенная при помощи косметической операции) мягко всколыхнулась под шелковым вырезом, словно два золотых шара, и вновь плавно опустилась в бюстгальтер. Я заметила, как дрожит ее пухлая верхняя губка. Господи, да она вот-вот разрыдается! Только этого не хватало. Случалось, что во время интервью меня поднимали на смех; однажды я облила горячим кофе своего кумира, лидера рок-группы; в другой раз полезла обниматься с группой музыкантов. Но никогда никто из мира избранных не плакал при мне.
Люси Ллойд — звезда кино, модель дома Версаче, а также объект вожделения столь многих мужчин — только что призналась мне (а значит, и сотням тысяч читателей журнала «Глиц»), что страдает от приступов депрессии. Ее странный протяжный выговор являл собой нечто среднее между тем, как говорят жители Беверли-Хиллс, где у нее была теперь роскошная вилла, и произношением ее земляков в Стоук-он-Трент, где прошло ее детство. Как и большинство знаменитых актрис, Люси была болезненно худа — она из тех голливудских звезд, которых в не слишком интеллектуальной бульварной прессе постоянно выставляют напоказ, добавляя при этом, что они являются ужасным примером для девочек-подростков среднего класса, стремящихся им подражать. «Не эти ли женщины доводят ваших дочерей до истощения?» вопрошал заголовок одной из этих газет на прошлой неделе. А рядом на фотографии тонкая, как тростиночка, Люси в роскошном белом платье с блестками. Ее шея казалась слишком тонкой для головы, которая клонилась к тощему плечику. Как ни странно, но в этом зрелище было что-то привлекательное: так нравятся людям бездомные тощие щенки из шоу «Спасем наших братьев меньших». Было в этом что-то нездоровое, но при этом порочно-соблазнительное.
Я тщетно пыталась сосредоточиться на том, что она говорит, но почему-то мне было не оторвать глаз от ее тощих бедер в облегающих замшевых брюках. Ее ноги были худее моих рук! Мы сидели рядом на светлом кожаном диване в роскошном номере одного из самых престижных отелей Лондона. Наши колени почти соприкасались: мои — круглые и ее — острые, как надломленные спички.
Мне не верилось, что можно жить с таким маленьким количеством мяса на костях. Наверное, ее тренер — сущий изувер, если он довел взрослую женщину до такого жалкого состояния.
Я отвела глаза от ее костей и сообразила, что Люси все еще разговаривает со мной. Слава богу, я включила диктофон: материал шел просто великолепный.
— Понимаешь, Лора… — обратилась ко мне по имени Люси, как по головке погладила: наверняка ходила на курсы по созданию положительного имиджа. — Когда я была девочкой, я думала, вот буду красивой, и ко мне придет счастье. Вот разбогатею и стану счастливой. Вот добьюсь славы, и буду счастлива. Появится у меня красивый парень, и тогда я буду счастлива. Теперь у меня все это есть, но я несчастна. По ночам лежу и думаю, чего же мне не хватает? Что мне такое еще нужно, чтобы стать по-настоящему счастливой?
По ее загорелой щеке покатилась слезинка, не испортив, однако, накрашенных ресниц. Если она решила устроить спектакль, надо отдать ей должное, получилось очень впечатляюще. По опыту я знала, что звезды такой величины обычно не идут на интервью без менеджера по связям с общественностью. И приехав к Люси, была приятно удивлена, что никто не стал приставать ко мне с разъяснениями, о чем я должна говорить, а о чем — ни в коем случае. У лифта меня встретила юная ассистентка со студии и без лишних слов проводила к Люси.
— А разве вы не будете присутствовать на интервью? — спросила я.
— Нет, — ответила девушка, — Люси — человек опытный. Мы ей доверяем.
Но Люси вовсе не производила впечатление опытного человека, скорее она была похожа на испуганную дилетантку. Я, конечно, радовалась своей журналистской удаче: «Голливудская звезда в отчаянии!»… Но мне уже становилось не по себе от пребывания один на один в пустой комнате с убитой горем звездой экрана. Я достала из сумки салфетку и передала ее Люси, стараясь не встречаться с ней глазами, что было совсем непросто, так как всю ее, от туфелек до золотых волос можно было разглядывать бесконечно. Да и как успокоить рыдающую знаменитость? Ей-богу, нелегко искреннее сочувствовать мультимиллионерше в одежде восьмого размера и с невесомой задницей, особенно, если видишь ее впервые. И все же в Люси ощущалась какая-то хрупкость, какая-то надорванность, и невольно захотелось прижать ее к своей цветущей груди и не отпускать до тех пор, пока ей не станет легче. Я была совершенно обескуражена ее отчаянием. У этой женщины есть
В желтой прессе сообщалось, что за последний фильм божественная Люси Ллойд получила двадцать миллионов долларов. В то время как я зарабатывала чуть больше штуки в месяц, и половина из этих денег уходила на аренду квартиры. Ее друг и любовник, актер Билли Джо Джонсон, только что был провозглашен самым сексуальным мужчиной в мире — третий раз подряд! А мужчину, с которым я делила постель, зовут его, кстати, Пит, еще в шестом классе признали самым подходящим кандидатом на роль серийного убийцы. С тех пор единственная награда, которой он удостоился, это значок велосипедиста-разрядника. У Люси были жилье в Лос-Анджелесе, огромная студия в Хокстоне, пентхауз в Сохо (я говорю о Нью-Йорке, конечно), вокруг нее всегда толпилась куча народу, и каждый за счастье почитал исполнить любой ее каприз. У меня же — нора в Кентиш-Таун, не стоившая денег, которые приходилось за нее выкладывать, никуда не годный любовник и соседка с аллергией на чистящие средства. И все-таки у меня имелось преимущество: я, по крайней мере, была довольна своей жизнью. Конечно, в ней есть над чем поработать, но нет того, что может вызвать такое отчаяние.
Как профессионал признаюсь, это оказалось лучшее интервью в моей жизни, настоящая удача! Люси Ллойд, как она есть, без прикрас. Ее рассказ не шел ни в какое сравнение с полуправдами, лживыми измышлениями и банальностями, что обычно знаменитость выдает под видом эксклюзивного интервью. Я привыкла к однотипным интервью, когда каждое слово, произносимое звездой, заранее утверждено ее менеджером и очищено от каких бы то ни было эмоций. На этот раз все было иначе. Люси говорила искренне. Я знала, такова моя работа, и мне повезло. Но в то же время немного стыдилась, что вынуждена, как пиявка, высасывать пикантные подробности ее жизни.
После интервью Люси поцеловала меня в обе щеки — я это отчетливо помню, потому что ее кожа была бархатистая, как персик — и пообещала на следующей неделе пригласить меня на прием в честь премьеры ее нового фильма Я, конечно, поблагодарила, хотя не ждала ничего особенного. «Звезды» частенько приглашают журналистов к себе на разные праздники, а когда те приходят, делают вид, что не узнают их. Вот и приходится весь вечер общаться с какой-нибудь занудой из отдела связей с общественностью, озабоченной получить от тебя статейку о предметах гигиены для рекламы своего клиента. На самом деле все эти приемы и тусовки с участием кино- и телезвезд вовсе не такие крутые, какими их изображают в журналах. Бесплатным шампанским поят лишь до половины восьмого. Знаменитости приезжают к полуночи и дольше пяти минут не задерживаются: мелькнет этакая Золушка в наряде от Гучи и нет ее. А Мадонна так и вообще никогда не появляется. Остается лишь слушать глупый смех второсортных гостей, то и дело скрывающихся в туалете «попудрить носик», да любоваться горсткой журналистов, подпирающих стенку и уныло жующих канапе с креветками. И все равно я по возможности не пропускала таких приемов, — просто на всякий случай.
Итак, я ушла, оставив совсем раскисшую Люси сидеть на огромном диване в шикарном номере, обставленном в стиле минимализма. На улице меня окутала ноябрьская изморось. По Ковент-Гарден суетливо сновали офисные девушки в черных брючных костюмах и прочая публика, решившая прогуляться по магазинам в середине недели и ворчащая что-то себе под нос по поводу туристов, сбившихся в кучку под своими зонтами на самой середине тротуара. Никто, ни один человек из этой толпы не догадывался, как близко обитает настоящая, живая богиня. Никому из них и в голову не приходило, что целых полтора часа я провела в обществе самой — подумать только — Люси Ллойд. Порой мне казалось, что после интервью с такими важными особами я и сама заряжаюсь их значительностью и начинаю испускать какой-то загадочный ореол величия. Во мне пробуждалось ребяческое желание похвастаться — хоть перед кем-нибудь. Хотелось похлопать, например, вон того важного типа в элегантном деловом костюме по плечу и сказать: «Возможно, вы сегодня заработали на бирже пять миллионов, но попробуйте угадать, где только что была я? А я только что встречалась с Люси Ллойд, и она пригласила меня к себе на вечеринку!»
В такие минуты я обожала свою работу. Целых несколько дней после подобных интервью я ходила и улыбалась сама себе от сознания того, что разговаривала со знаменитым человеком и теперь у меня есть тайна, выделявшая меня из толпы обыкновенных людей.
Зазвонил мобильник.
— Ну и как тебе она? — потребовал немедленного отчета Пит.
Нужно иметь в виду, что это говорил Пит, человек, который совершенно не интересуется моей «никому не нужной и пустяковой» работой. Тот самый Пит, который считает меня недоразвитой только потому, что я люблю ходить по магазинам. Пит, который презирает поп-культуру и, как правило, слышать о ней ничего не хочет, теша себя тщеславной мыслью, что он настоящий интеллектуал. И тем не менее, несмотря на все вышеперечисленное, он умирает от любопытства, он желает знать, что из себя представляет в реальной жизни самая прославленная в мире красавица.
— У нее депрессия, — ответила я, обрадовавшись возможности проявить свою осведомленность о частной жизни Люси Ллойд, — и вообще, она глубоко несчастлива. То есть, мне кажется, она была искренна. Даже плакала.
— Ясно, а она красивая? — продолжал допытываться Пит.
— Да, она настоящая красавица, только очень худенькая, как и все они, — говорила я, осторожно переступая через лужу. — Послушай, Пит, на улице проливной дождь, а я в замшевых туфлях. Я перезвоню из офиса, хорошо?
— А сиськи у нее настоящие? — не унимался Пит. В трубке на заднем плане раздавалась еще по крайней мере парочка мужских голосов, подсказывавших, что еще нужно спросить: я поняла, что деятельность редакции одной из самых уважаемых газет в стране приостановилась из-за того, что ее сотрудники в данный момент не могли думать ни о чем другом, как о груди Люси Ллойд.
— Конечно, нет — отрезала я, огорченная тем, что ему совершенно наплевать на такие удивительно важные подробности из жизни Люси Ллойд, как, например: она не стала скрывать свое настроение, призналась, что несчастна; в общем я узнала, какой она человек на самом деле. — Поговорим потом. Пока.
Я принялась отчаянно ловить такси, и вдруг мобильник снова зазвонил. Опять Пит, недовольно подумала я, не терпится ему узнать что-нибудь еще пикантное про Люси Ллойд! Нашел время допытываться — в конце концов, идет дождь, а он опять так меня разочаровал… в который раз!
— Ну что еще?
— Лора? — услышала я незнакомый женский голос.
— Да.
— С вами говорит Тина, из «Скорпион ТВ». Мы встречались на прошлой неделе.
О боже! Это же та сама телевизионщица, догадалась я, и как раз в этот момент пустая машина проехала мимо — негодяй-водитель не обратил внимания на мою вытянутую руку — обдав меня с головы до ног грязной жижей из лужи.
Неделю назад у меня была проба на роль ведущей в новой молодежной телепрограмме. Для меня это было невероятно волнующее событие. Куда серьезней, чем устройство на работу в журнал «Метро» — первый журнал в моей жизни. Дело в том, что мне всегда хотелось быть на виду. Я всегда мечтала о славе, о хороших деньгах, дорогих шмотках и престижных ресторанах. И вдруг мне звонят из «Скорпион ТВ» и сообщают, что им требуется молодая, остроумная, симпатичная девушка с журналистским прошлым на роль ведущей — должно быть, кто-то предложил им мою кандидатуру.
Я знала, что телекомпании нередко приглашали журналистов на роль ведущих. Между этими профессиями много общего: мы тоже берем интервью у знаменитых людей, у нас тот же нездоровый интерес к поп-культуре, и мы страстно желаем, чтобы наши имена появились на страницах прессы. Перейти из «Глица», где мою фотографию печатали лишь изредка, на настоящее телевидение было бы огромным скачком в моей карьере. Я и мечтать об этом не могла. Это дало бы мне возможность оказаться в совершенно ином мире. Короче говоря, все это казалось мне столь невероятным, что я и не верила в такую возможность. Во всяком случае для себя.
Вообще-то должность корреспондента в глянцевом журнале — не столь уж плохой способ зарабатывать на жизнь. Ты имеешь возможность разъезжать по свету, и тебе еще за это платят, кроме того, тебе платят за то, что ты общаешься со знаменитыми людьми, ты можешь бесплатно пойти в любой театр или на концерт, в магазинах тебе предоставляют скидки, а такси оплачивает редакция. Но все же ты живешь всего лишь на задворках мира, где обитают кино- и телезвезды и прочие знаменитости, и начинаешь мечтать о том, чтобы и тебе прислали приглашение на какой-нибудь великосветский прием, куда пускают только прославленных и всем известных людей, в общем, небожителей. И вот «Скорпион ТВ» вручило мне такое приглашение, и теперь остается лишь пройти мимо их страшных церберов на входе.
Всю жизнь, сколько себя помню, я страдала бессонницей и перед пробой тоже не спала всю ночь. Лежа в постели с открытыми глазами, я мечтала о контрактах с шестизначными цифрами, туфлях от Джины с бриллиантовыми пряжками, и о том, как я забуду, что такое метро. Пробило два часа ночи, и меня охватила паника. Знакомое состояние. Уже так поздно, а я все не сплю. И спать осталось всего пять часов.
А ведь пяти часов мало для того, чтобы организм восстановился, а значит, пробу я завтра наверняка завалю.
В голову лезут всякие ужасы: у меня ничего не получается, я с треском проваливаюсь, ну и так далее.
Спать осталось всего четыре часа.
Закуриваю.
Не сомневаюсь, что завтра мне будет страшно на себя в зеркало посмотреть, что я и двух слов не смогу связать.
Еще два часа я молю бога о том, чтобы мой мозг, наконец, отключился. Но не тут-то было.
В пять утра движение на Кентиш-Таун-роуд усиливается. Я слышу, как по улице гремят тяжелые грузовики с прицепами, почтовые фургоны, цистерны. Комната сотрясается.
В половине шестого я слышу, как мчатся первые поезда метро. От моей квартиры на первом этаже их отделяет совсем тоненький слой земли. Моя комната становится эпицентром землетрясения, сила которого достигает чуть ли не шести баллов по шкале Рихтера.
Следующие полчаса я тихо курю, а затем начинаю рыдать, и мои и без того усталые и опухшие глаза краснеют и становятся очень похожи на поросячьи.
В двадцать минут седьмого я наконец засыпаю, убаюканная собственными рыданиями.
В семь утра звонит будильник, но я его не слышу.
В девять утра соседка Бекки тарабанит мне в дверь: «Разве ты не должна уже выходить?»
В десять минут десятого я примеряю наряд, который, как мне казалось еще вчера, изумительно подходит для интервью. Но я теперь я вижу, что это полное дерьмо.
В двадцать минут десятого я выбегаю из дома. На мне надежные джинсы и туфли на вызывающе высоких каблуках. Переставляю ноги с трудом, но чувствую себя даже немного привлекательной, хотя и полной дурой.
Останавливаю такси; плевать, что не по карману.
В результате я опоздала на две минуты. Не успела даже накраситься. А ведь я планировала все совсем иначе. Я собиралась поспать восемь часов, как следует выспаться и встать в семь утра бодрой и свежей. Потом, как минимум, часа два — на подбор самого соблазнительного наряда, какие бывают на телеведущих. Далее — изысканный макияж, не хуже чем у Дженнифер Лопес. Ах, да, надо еще выпрямить кудряшки, чтобы волосы стали такими же гладкими, как у голливудских красоток, с которыми мне доводилось сталкиваться. А для девушки, кудри которой завиваются спиралью сами собой, это все равно, что совершить подвиг. На студию я собиралась приехать на пять минут раньше, чтобы видно было, что я заинтересована в работе, но не слишком, а также чтобы сосредоточиться. А вместо этого, едва я появилась на пороге, как Тина сразу отвела меня в какое-то помещение размером с ангар для самолета, уставленное камерами, опутанное проводами, где какие-то деловитые парни что-то мудрили с микрофонами.
— Молодец, что не побоялась сниматься без макияжа, — сказала она. — Ты бы видела, сколько штукатурки накладывают на себя в таких случаях. И потом, нам важно знать, как ты смотришься в камере, нет ли у тебя бородавок или еще каких штук на лице.
Симпатичный парень по имени Мэтт помог прицепить мне микрофон. Звукосниматель он прикрепил к поясу моих джинсов, а провод крохотного микрофончика потянул под футболкой, проведя при этом рукой по моей левой груди.
— Извини, красавица, — улыбнулся он.
Тина строго прикрикнула, чтобы он немедленно прекратил свои штучки с приставаниями, и попросила меня влезть на высокую металлическую табуретку, которую с грохотом водрузили прямо посередине помещения перед огромной камерой, один вид которой вызывал ужас. Глядя на съемочную бригаду, я диву давалась: эти люди, похоже, настолько сроднились со своими приборами и проводами, что чувствуют себя в этом хаосе, как рыбы в воде. Мне же с непривычки было очень неуютно среди этих странных, бездушных и даже враждебных железяк и проводов, которые, казалось, только и ждали, чтобы задеть меня острым углом или подставить ножку. Я так оробела, что не могла пошевелить ни рукой, ни ногой и сидела, словно каменная, тупо глядя, как ловко ориентируются в этих джунглях сами телевизионщики. Причем никто толком не объяснил мне, что надо делать. Я уже совсем было отчаялась, сидя на этой дурацкой сверкающей табуретке, когда наконец включили прожекторы яркостью, наверное, в миллион мегаватт, не меньше, и они осветили мое лицо, таким как есть, без всяких прикрас. На какую-то долю секунды голова моя пошла кругом, и мне показалось, что я вот-вот потеряю сознание и свалюсь со своей табуретки к чертовой матери.
— Давай, начинай! Просто рассказывай в камеру о себе. У тебя пять минут, — вернуло меня к действительности щебетание Тины.
Я чувствовала себя так же, как, вероятно, чувствовала себя моя мать, когда я подарила ей на день рождения мобильник: была возбуждена и вместе с тем совершенно не понимала, что надо делать. В какую дырку говорить? К кому обращаться? Как говорить, громко или нет? Впервые в жизни перед тем как открыть рот, я думала, что говорить… а потом — словно прыгнула со скалы в воду.
— Привет, меня зовут Лора Макнотон. Мне двадцать пять лет, я журналистка и работаю в журнале «Глиц».
Безбожно потея под светом прожекторов, вся опутанная по ногам проводами, я рассказывала о своей работе, квартире, о своем парне, о жизни вообще, обращаясь к мертвому стеклянному объективу, мерцающему в полуметре от меня. Все происходило словно в каком-то странном, фантасмагорическом сне. Так хотелось повернуться к людям и рассказывать про свою жизнь им, потому что они могли слышать и понимать меня. Но было приказано не отрывать глаз от камеры. А ведь эта чертова машина тупо уставится на тебя и молчит — не подбодрит взглядом и не захихикает в ответ на удачную остроту. Но я старалась вовсю: то изображала из себя принцессу Диану с ее беззащитным выражением огромных глаз, то сексуально надувала губки, то принималась вещать бесстрастным голосом диктора программы новостей. А напоследок изобразила слегка чокнутого шута горохового — ведущего детской передачи. Старалась я вовсю, но вместе с тем очень беспокоилась: так ли все делаю? Можно моргать или нет? Не слишком ли быстро говорю? Видна ли капелька пота на моей верхней губе?
Не знаю, сколько времени я говорила: может, пять минут, а может, секунд тридцать или часа три. Но в какой-то момент вдруг выдохлась. Все. Конец. Выдавила из себя задумчивое «м-м-м», обвела глазами съемочную бригаду и застенчиво улыбнулась: ну что, не слишком опозорилась? Я так долго и напряженно смотрела в камеру, что перед глазами поплыли белые круги, и не сразу удалось найти взглядом Тину.
— Молодец, Лора! — объявила она голосом, в котором, похоже, звучал неподдельный энтузиазм, и ребята даже захлопали. — А теперь познакомься, это Мадлен.
Откуда ни возьмись возникла полная женщина средних лет в халате лимонного цвета. На лице ее был толстый слой макияжа, а на голове тюрбан. Она подвинула табурет, стоявший напротив меня, и довольно грациозно для своего веса взгромоздилась на него.
— Мадам Мадлен — хозяйка публичного дома для садомазохистов, — совершенно серьезно обратилась ко мне Тина. — У тебя пять минут, возьми у нее интервью и постарайся как можно больше узнать про ее работу.
Ну теперь-то я знала, что делать. В журнале «Глиц» обожали печатать всякую клубничку, и не раз моя трудовая неделя начиналась с подобных бесед с работниками секс-индустрии и их клиентами. Я знала все про сладострастие медленного раздевания, сладострастие боли от хлестких ударов плеткой, мучительное сладострастие господства и подчинения. С уверенностью могу сказать, что на этой теме я собаку съела. Под напором моих вопросов Мадлен быстро размякла, и мы с интересом слушали ее сообщения: и про то, как она ставила клистиры членам парламента, и про то, как в костюме школьной училки хлестала по заднице магнатов СМИ, и про то, как обряжала в подгузники финансовых воротил, которых утомила роль взрослых на всяких советах директоров и одолела тоска по колыбелькам и ласковым маминым рукам. Даже Тина едва удерживалась, чтобы не захихикать, а значит, справилась я на отлично. Пять минут промелькнули, как несколько секунд.
Я стала неуклюже слезать с табурета. Задница моя совсем онемела, и, наверно, из-за этого я зацепилась за какой-то провод, кубарем полетела вниз и уткнулась носом в ботинки Мэтта. Он помог мне встать на ноги, даже не пытаясь удерживать бурного смеха. Потом отстегнул провода, не упустив возможности еще раз обшарить мою грудь, и как-то недвусмысленно непристойно подмигнул. Тина вывела меня из студии и проводила к выходу.
— Я позвоню на днях, как только продюсер посмотрит запись, — сказала она, одновременно кивая красотке ростом под метр восемьдесят, которая, похоже, тоже явилась на пробу. Одного взгляда на соперницу было достаточно, чтобы едва теплившаяся надежда на успех испарилась. У меня похолодело в груди. Теперь вероятность того, что Тина позвонит, практически сводится к нулю, подумала я тогда. Ну что же, по крайней мере, им было весело.
И вот теперь она мне звонит!? Ну не для того же, чтобы сообщить, что не видать мне этой работы, как собственных ушей?
— Лора, я звоню, чтоб просто сообщить: Джасмин, наш продюсер, смотрела запись. И ты ей очень-очень понравилась. — В голосе Тины звучали восторженно-слащавые нотки, свойственные работникам СМИ. — Теперь она хочет поговорить с тобой лично. Но уже сейчас можно смело сказать, что работу ты получила. Если, конечно, понравишься Джасмин при личной встрече. Когда сможешь подъехать?
У меня подкосились ноги. Нет, такого просто не бывает! Я ведь обыкновенная девушка, причем из провинции. Отец мой — провинциальный учитель истории, а не какой-нибудь телевизионный магнат. Я выросла на окраине Эдинбурга, где жизнь скучна и однообразна. Я ходила в обыкновенную государственную школу. Я до сих пор не могу опомниться от свалившейся удачи — попасть в глянцевый журнал, что же говорить о телевидении? Подумать страшно. С ума сойти… Мне едва удалось взять себя в руки, и мы договорились, что я зайду для неформальной беседы с продюсером на следующий день после обеда. В среде телевизионщиков не принято устраивать формальные собеседования. Эти небожители привыкли переворачивать судьбы людей, сидя в баре за стаканом коктейля.
Разговор был окончен, а я все стояла посреди улицы с мокрыми волосами в размякших от воды туфлях. На лице у меня застыла идиотская улыбка.
Надо немедленно поделиться с кем-нибудь этим потрясающим известием! Меня так и распирало. Я набрала номер Пита.
— Представляешь, только что позвонили с телестудии и пригласили на собеседование! — пронзительно кричала я в трубку. — Продюсеру понравилась моя запись.
— Поздравляю, — отозвался он без особой радости в голосе. — Извини, мне сейчас некогда. Обвал на Токийской бирже.
Я тут же дала себе клятву: как только стану знаменитой, поищу себе нового дружка. Такого, которому не будет наплевать на мои дела.
Теперь надо позвонить маме. Вот уж кто точно обрадуется! Ведь она, черт возьми, никогда не упускает случая похвастаться перед своими старушками моей очередной статьей (она занимается доставкой продуктов на дом), даже если тема — «Минет — тонкий и изысканный способ доставить мужчине истинное наслаждение», или, скажем, «Читайте наш журнал, и оргазм гарантирован». Должно быть, благодаря маме я приобрела славу в местном шахтерском клубе, где все пенсионеры теперь разбирались в тонкостях оргазма и секретах предстательной железы.
Как я и думала, мать была так потрясена известием, что чуть не врезалась в дерево. Оказывается, мой звонок застиг ее, когда с Бобби на коленях (Бобби — западно-шотландский терьер) она гнала по дороге с двусторонним движением со скоростью аж пятнадцать миль в час. Я даже забеспокоилась, что мое известие парализует движение на кольцевой Эдинбургской трассе. Но, к счастью, скрипа тормозов не было слышно; значит, мама благополучно справилась с управлением.
Конечно, она знала, что я пробовалась на телевидении, я ей звонила. Но она даже более скептически отнеслась к возможности успеха, чем я сама. Тут в полной мере проявился ее пресвитерианский пессимизм, которым страдают многие шотландцы, и, помнится, уже через полчаса разговора с ней я почти не сомневалась, что правильнее было бы не гоняться за призрачной мечтой блистать на телевидении, а уйти в монастырь. И вот даже сейчас, в столь сладостную минуту, несмотря на ее искреннюю гордость, она сумела-таки слегка отравить мою радость.
— Конечно, родная моя, это большая удача, но, знаешь, вчера я смотрела передачу про Паолу Йейтс, — в тоне ее звучало предостережение — и мне бы не хотелось, чтобы с тобой случилось то же самое. Я бы все-таки посоветовала тебе держаться подальше от этих рок-звезд с их наркотиками и богемной жизнью. Ты меня понимаешь, милая? Я забочусь о твоем здоровье…
— А что папа? — спросила я с надеждой, — ты ему сообщишь?
— М-м, нет, дорогая. Думаю, не стоит. Пожалуй, лучше его пока не беспокоить. Боюсь, его это не обрадует. Ты ведь знаешь, какой он. Но, надеюсь, он в конце концов перестанет сердиться. Когда-нибудь…
Насчет «в конце концов» и «когда-нибудь» — мама сама была, похоже, не уверена. Впрочем, как и я. Отец даже по телефону перестал со мной разговаривать после того, как пару месяцев назад я написала, на мой взгляд, очень забавный отчет о своей сексуальной жизни. Сам он статью не читал. Он брал в руки только такие журналы, как «Шотландец», «Воскресная Шотландия» и «Исторический журнал». Но, к моему несчастью, большинство его учеников-подростков проглотили ее с огромным удовольствием. Бедному отцу пришлось несколько недель терпеть шпильки от этих прыщавых шестнадцатилетних балбесов, которым стало известно, какие хитрые его доченька применяет приемчики, когда занимается оральным сексом. Я прекрасно понимала, что очень расстроила его, и пыталась выпросить прощения. Но куда там, он и разговаривать не стал со мной.
Потом я позвонила Фионе, своей замечательной сестренке, которую я просто обожала. Мы с ней были близки, как сиамские близнецы. Хотя она на четыре года младше, мы почти не чувствовали разницы в возрасте, да и внешне считались очень похожими, только мои волосы годам к двенадцати потемнели, а ее сохранили первозданный золотистый отлив, которым мы обе в раннем детстве очень гордились. Зато по характеру мы являлись полной противоположностью друг другу. Фиона всегда отличалась спокойствием и серьезностью, а я была шумной и непоседливой. Она тратила деньги разумно, всегда старалась экономить, я же не любила их считать и тратила налево и направо. Фиона обладала природным даром заботиться о людях. Работая в Эдинбургской Королевской детской больнице медсестрой, она целыми днями ухаживала за больными детьми, старясь облегчить их судьбу. А свободное время целиком посвящала семье и друзьям. Она была хорошей дочерью, я же всегда создавала проблемы.
Вот и пример: когда папа прошлым летом устроил на кухне взрыв, вознамерившись приготовить пикшу во фритюре, Фиона мгновенно примчалась на помощь. Это она угощала пожарников чаем, приводила кухню в порядок, звонила в страховую компанию, нашла нашу собаку, которая, перепугавшись до смерти, залезла под соседский автомобиль. Именно она успокаивала рыдающую маму. От меня же не было никакого толка. Я лишь выслушала по телефону рассказ о происшествии и нашла его очень забавным. Впрочем, папа оказался даже бесполезнее меня: он просто сидел в саду и дулся на всех.
Мне всегда казалось, что выбери я другой путь в жизни, то могла бы стать такой же, как Фиона. Где-то глубоко внутри, под внешним обликом, который люди принимают, работая на публику, мы с Фионой были очень похожи. Во многом наше мировоззрение сходилось. Мы обе были сторонницами бесплатного здравоохранения и образования; нас глубоко возмущал тот факт, что в двадцать первом столетии многие дети все еще живут в нищете; мы считали, что смертная казнь — мера бесчеловечная и должна быть запрещена, что приговаривать к ней можно лишь тех, кто жестоко обращается с детьми и животными (таких негодяев нужно вешать, топить и четвертовать!). Мне всегда нравились ее упорядоченный образ жизни и спокойный нрав, мне и самой нередко мечталось быть такой, как она. Фионе же моя лондонская жизнь казалась сказкой. Так что общаясь, мы гармонично дополняли друг друга и ценили это.
— Ах, Лора, — вздохнула она, когда я рассказала ей о прослушивании. — Какая же ты умная!
— Спасибо, сестренка. Только, думаю, ум здесь ни при чем, — ответила я. — Просто мне повезло. Хотя меня ведь еще не приняли.
— Примут, куда они денутся. У меня предчувствие. Ах, дорогуша, кажется, я сейчас запла́чу…
Что и говорить, Фиона — девушка очень чувствительная.
Я вернулась в редакцию своего журнала на Южный Берег. Меня так и распирало от восторга, но я твердо решила: пока не получу окончательного ответа, буду молчать, как рыба. Огромный зал, в котором размещалась редакция, привычно гудел. В приемной на светлом кожаном диване терпеливо скучали три тощие манекенщицы подросткового возраста. На коленях у них лежали фотоальбомы: они ожидали, когда, наконец, ими займутся сотрудницы отдела моды. Художественный редактор Грэм и Натали, мой непосредственный начальник, стояли возле проигрывателя и спорили, какую поставить «сидишку». Ассистентка редактора Кэти врала по телефону какому-то надоеде, что Труди на этой неделе в офисе не появится, она улетела в Нью-Йорк. А в отделе косметики наши девицы пищали от восторга, роясь в только что доставленной большой сумке губной помады самых разнообразных оттенков.
Незадолго перед тем, как я стала здесь работать, офис был заново отремонтирован. Потратили кучу денег на декоративные кирпичные стены, новые овальные столы, мягкие красные стулья и прочую мебель. Здесь было бы довольно уютно, если бы не груды газет и журналов и вдобавок к ним — грязные чашки из-под кофе, оставленные повсюду, где только можно. Аскетичный кабинет Труди с белыми стенами был единственным уголком покоя и порядка в этом хаосе. А всякий дурак знает: если в кабинете начальника царят чистота и порядок, значит, начальник — бездельник.
Как обычно, едва я попалась ей на глаза, Труди вытащила меня на ковер, чтобы я отчиталась перед ней о своем последнем интервью.
— Ло-ра-а! — услышала я ее крик. — Это означало, что я должна все бросить и со всех ног бежать к ней. Она всем внушала, что ритуал постоянных отчетов перед ней необходим для четкой работы журнала. Но на самом деле прятала под ним свой нездоровый интерес к скандальным новостям и сплетням из мира знаменитостей.
— Ну? — сверкнула она на меня маленькими глазками, выглядывая из-за огромной вазы с орхидеями. В этом коротком, как лай, вопросе чувствовался явный зуд нетерпения.
Я уже успела хорошо изучить ситуацию. Чтобы Труди не сомневалась, что я профессионал, нужно досыта накормить ее всякими пикантными подробностями из жизни знаменитости. Неважно, со звездой какой величины я только что говорила, главное было принизить эту женщину, чтобы Труди стало легче переносить тот факт, что сама она некрасива и про нее не пишут в газетах. Так что я поделилась с ней теми гнусностями, которые заведомо не появятся на страницах журнала из-за риска вызвать гнев влиятельных менеджеров Люси.
— Она такая тощая, представить себе не можете! — рассказывала я с таким видом, будто открываю Труди страшную тайну. — Я уверена, у нее анорексия. А вот здесь у нее уже растут волосы, — провела я рукой по нижней части подбородка, где я заметила тот самый пушок, о котором много болтали: якобы исхудавшему организму для поддержания нужной температуры требуется дополнительный волосяной покров. Меня и вправду расстроило и поразило: с какой стати эта одаренная женщина, у которой есть чем удивить мир, стремится занимать в нем так мало места?
Труди самодовольно хмыкнула. Как будто сама не морила себя голодом, не позволяя себе ничего более калорийного, чем содержимое пакетиков от Бенсона и Джонса и таблетки для похудания. Она оказалась примерной ученицей философской школы «женщина-не-может-быть-слишком-худой», и это придавало новый смысл диете! Но результат — обычный: если бы не выдающийся нос, Труди просто исчезала бы из поля зрения, когда поворачивалась к вам боком.
— А еще у нее сильная депрессия, — весело тараторила я. — При первых же словах она разрыдалась и заявила, что очень несчастна.
Определенно я попала в самую точку: Труди вся так и засветилась, услыхав, что даже Мисс Звезда Голливуда, оказывается, недовольна своей жизнью, как и она сама. Но тут уж мне стало стыдно: зачем я говорю гадости о Люси, которая так тепло меня встретила? И я решилась:
— Но она все-таки очень милая. Нисколько не гордилась передо мной. Только была какая-то грустная. Очень грустная, — тихо добавила я.
— Какая ты еще глупая, — едва слышно пробормотала Труди, бросив на меня испепеляющий взгляд. И потребовала, чтобы наутро статья лежала у нее на столе, хотя уже половина пятого, а мой рабочий день заканчивался в шесть.
— Что-нибудь не так? — спросила меня Натали, когда я вернулась к своему столу.
— Ведьма хочет, чтобы к завтрашнему утру статья была готова. А я собиралась сегодня на свидание.
Лицо Натали выражало сочувствие. В нашей редакции работают по-настоящему прекрасные люди, иначе с такой начальницей, как Труди, жизнь здесь была бы просто невыносимой. Мы все терпеть ее не могли и считали сучкой. Натали на этот счет имела собственную теорию: мол, Труди такая гадина только потому, что просто завидует молодости и красоте своих подчиненных. Мне эта теория нравилась, но я не считала себя предметом зависти. Было хорошо известно, что Труди смотрит на меня как на грубую и неотесанную провинциалку.
— Можно извлечь девушку из Шотландии, но Шотландию из девушки извлечь никому не удастся, — провозгласила она однажды на нашей корпоративной вечеринке, выпив изрядное количество шампанского.
Ну, да — в тот вечер я пыталась перепить Грэма. Но что уж тут такого? Свободной девушке захотелось немного расслабиться и повеселиться…
Иногда я пыталась взглянуть на себя глазами Труди: большой рот, большие сиськи, большая задница, копна волос на голове и, конечно же, акцент. Разумеется, за четыре года в Лондоне он стал гораздо менее заметен (на родине мои друзья считали, что теперь я говорю, как настоящая аристократка) но я по-прежнему звук «р» произносила раскатисто, а звук «т» просто проглатывала. Господи, представляю, как Труди будет потрясена, когда узнает, что меня берут на телевидение!
Она всегда напоминала мне старого голубя, серого, блеклого и усталого. Казалось, кто-то высосал из нее все жизненные соки. У нее были крошечные птичьи глазки, заостренный нос и тонкие серовато-коричневые волосы, вид которых не могли спасти усилия лучших в городе парикмахерских салонов: казалось, дерни — и прическа тут же развалится. Никто понятия не имел о возрасте Труди, но при взгляде на нее складывалось впечатление, что в журнальном бизнесе она уже лет сто, если не больше. Она ненавидела детей и животных, в частности, за то, что и те, и другие вечно все пачкают. За ней закрепилась слава отъявленной самодурки, которой нравится обижать и всячески унижать своих подчиненных.
Если кто-нибудь из редакции не выходил на работу по болезни, Труди была убеждена, что это просто симуляция. Хотя сама, работая в условиях постоянного стресса, страдала от жестоких приступов мигрени и потому как минимум дважды в неделю уходила с работы пораньше. Я думаю, во всем Лондоне не найти второго такого тирана и деспота, как наша славная Труди. Боже упаси кому-нибудь из подчиненных вставить свое слово, когда она что-то говорит! Столь злостную попытку самоутверждения она пресекала мгновенно, вытянув в сторону смельчака свою тощую руку и выкрикнув: «Ну-ка заткнись! Я еще не закончила!». Боже упаси не согласиться с ней или просто высказать мнение, хоть в малейшей степени не совпадающее с ее собственным. Например, Труди демонстрирует цветной макет обложки журнала и спрашивает своих сотрудников, нравится ли им. Если кому-то, не дай бог, пришло в голову, что тона резковаты, то лучше промолчать, потому что она собрала нас не для того, чтобы мы высказывали свое мнение, а чтобы похвалили ее работу и тем самым польстили ее самолюбию. Я не сразу усвоила это простое правило, и мне порядком доставалось за искренность суждений. Но ничего, вскоре и я научилась говорить только то, что хотят от меня услышать.
Когда она устраивала мне головомойку, я сохраняла самообладание лишь благодаря теории Грэма. Он не упускал случая напомнить, что поведение всякого самодура — результат застарелой неуверенности в себе. Грэм считал, что бедняжку Труди (ее полное имя — Гертруда) скорее всего не любили одноклассники в школе, и теперь она из кожи лезет вон, чтобы доказать всему миру свою значимость. А все эти Сюзи, Мэри, Джули (неважно, как их там звали) давно стали мамами и даже бабушками и удивляются, должно быть, как многого она в жизни добилась: «Подумать только! Гертруда Уилер — редактор популярного женского журнала!»
Ну почему они не оставили ее, много лет назад, в покое! Тогда сегодня за столом редактора сидел бы нормальный человек, а не Саддам Хуссейн (с усами и прочими причиндалами) в юбке из фирменного магазина Прада.
Как и Маргарет Тэтчер, Труди всюду оказывается победительницей. И даже в отношениях с супругом, которого зовут Деннис. Она вела себя с ним не лучше, чем с нами, а этот бедняга даже после рабочего дня не смел укрыться от нее в баре в надежде, что однажды в понедельник в каком-нибудь «Медиа Гардиан» появится вакансия получше. Деннис был не последним человеком в Сити и зарабатывал больше, чем Труди, но это не мешало ей обращаться с ним как с трехлетним мальчиком, написавшим в штаны.
— Деннис, почему ты, черт возьми, все еще торчишь на работе? — закричала она в трубку, так что весь офис содрогнулся от ее резкого голоса. — К нам на ужин придут Вивьен и Джон Поль. Мне нужно, чтобы ты был дома, когда приедут из ресторана накрывать стол, а я иду делать маникюр после работы…
Через пять минут начальница вышла из кабинета и, стуча своими низкими каблучками, направилась к корпоративной машине, которая уже ждала ее, чтобы отвезти к Найтсбридж.
— Вот оно что! Значит, ты должна сидеть на работе пока не напишешь две тысячи слов, а она пошла делать маникюр. Как мило, — сказала Натали и исчезла под своим столом. — Давай лучше выпьем винца.
Натали вновь появилась с бутылкой дешевого «Мерло». Мы привыкли работать до позднего вечера, и у нас даже была хоронушка для спиртного, которое помогало продержаться в томительное темное время после шести вечера.
Я вернулась домой за полночь. Свет в квартире был погашен, и лишь вспышки телевизионного экрана освещали разгром в помещении. На паласе нелепого фиолетового цвета (квартиру мы снимали меблированную) валялись коробка из-под пиццы, несколько пивных бутылок и груды окурков. В комнате сильно пахло марихуаной; судя по запаху, травку курили ямайскую, и это была хорошая травка. Бекки лежала на диване, в одной руке она держала сигарету с марихуаной, в другой пульт. На экране телевизора какой-то толстый краснорожий мужик, типичная деревенщина, рассказывал Джери Спрингеру, как он крутил роман с собственной падчерицей.
— Ходила куда-нибудь? — лениво пробормотала Бекки, продолжая лежать в той же позе и не отводя глаз от телевизора.
— Нет, работала. Ведьма меня задержала. — Я сбросила ноги Бекки на пол и рухнула на диван рядом. Бекки вяло протянула руку с сигаретой.
— Покури, у тебя был трудный день.
Когда я рассказала про звонок из «Скорпион ТВ», она оживилась, насколько это было возможно в ее обкуренном состоянии.
— Кру-у-то, — протянула она, как и все уроженцы Глазго. — А ты подыщешь и мне там работенку, когда разбогатеешь?
— Я пока сама еще не устроилась, — ответила я.
— Да, понятно, но если все-таки устроишься. Не забудешь старую подружку?
Подружками мы с Бекки были и в самом деле закадычными: вместе заканчивали университет, вместе переехали в Лондон. Бекки — натура непростая, можно сказать, яркая индивидуальность. Получив диплом юриста и полная радужных надежд, она отправилась на юг, но вскоре, увы, поняла, что юриспруденция не для нее, а пара попыток начать карьеру в области маркетинга на должностях, совершенно губительных для интеллекта, выявила ее полную профессиональную непригодность. Эта девица не умела ни следовать элементарным правилам, ни ладить с начальством. Ни на одном рабочем месте она не смогла продержаться более полугода. Сейчас Бекки работала поваром в тайском ресторане в Ислингтоне. Эту работу ей удалось найти прошлым летом, когда она оттягивалась в Кох-Самуи, и я хорошо знала, каким именно образом: просто переспала с сыном хозяина ресторана.
— Разве у вас, телезвезд, не бывает личных поваров? — в голосе Бекки звучала надежда. — Хоть я умею готовить всего только лепешки по-тайски да зеленый карри, но ведь это твои любимые блюда, правда же?
Бекки с трудом поднялась с дивана и переместилась в мою комнату, чтобы помочь мне подходяще одеться для встречи с Джасмин. Мы остановились на черных, облегающих бедра брюках-клеш и розовой футболке со словами «Твоя мечта» на груди, купленной на Камденском рынке. Я влезла в этот наряд, а на ноги нацепила остроносые сапожки на высоких каблуках.
— Лора — да ты просто секс-бомба, — пропела Бекки прочувствованно, — ты рождена для славы.
Я понимала, конечно, что она хватила через край, но на душе у меня потеплело. Мы распили последнюю бутылку пива, и Бекки скрутила косячок на удачу.
— Господи, какая же ты везучая. У тебя все получается, чего ни захочешь. Ну да, я знаю, ты много работаешь, никогда не сидишь сложа руки и все такое. Но смотри, у тебя такая замечательная работа в журнале, а тут еще шанс попасть на телевидение, вдобавок ведущей. Как бы я хотела оказаться на твоем месте! — пролепетала она, не сводя с меня одурманенных глаз. — Вот только твой Пит мне совсем не нравится, — добавила подруга, смеясь.
— Не такой уж он и плохой, — робко заметила я. Бекки вскинула бровь, украшенную колечком, и мы дружно расхохотались. Я не удержалась и обняла любимую подругу.
Пиво и марихуана меня совершенно разморили, я едва дотащилась до постели, но как только голова коснулась подушки, сон как рукой сняло: по всем признакам — у меня они свои — сегодня никуда не деться от бессонницы. Перед глазами пестрым хороводом замелькали события прошедшего дня. Я думала о Нэт, ее мечтах о простой жизни, о Бекки и ее бестолковом существовании. И о себе я тоже думала: о том, что ждет меня в будущем. Все всегда изумлялись, когда я сообщала, чем зарабатываю себе на хлеб: «Неужели? Должно быть, это так интересно!» — А затем следовало с ахами и причитаниями: — «Вы, наверное, знаете всяких знаменитых людей? Расскажите, расскажите нам про кого-нибудь!»
Не один долгий вечер я просидела в пабе, мусоля бесконечные байки про Роби Вильямса и Гарри Холливелла, неизменно добавляя, что в реальной жизни росточком они гораздо меньше, чем кажутся. Стоило мне поведать парочку лучших своих хитов (у меня их целая серия, и каждый способен сорвать аплодисменты, а уж история про рыдающую Люси Ллойд вообще стала хитом номер один), как неизменно следовал вопрос: «Как это тебе удалось туда пристроиться?»
Я лежала с открытыми глазами, не отрывая взгляда от сырого пятна на потолке со свисающими лохмотьями штукатурки (по правде говоря, я боялась заснуть, потому что мне часто снился один и тот же кошмар, будто на меня обрушивается дом), и вспоминала, как я попала в журналистику.
Читать журналы мне нравилось всегда, сколько я себя помню. Одно из самых ранних воспоминаний: мне лет пять, не больше, я сижу в машине и с нетерпением жду маму, которая побежала к газетному киоску купить для меня номер «Твинкл». Когда мне исполнилось двенадцать, я уже читала «Джаст Севентин», журнал для семнадцатилетних, а к четырнадцати годам вовсю штудировала журналы для тех, кому больше девятнадцати. Через год двоюродная сестренка, которая была на целых два года старше и куда круче меня, показала мне «Космополитен». Там много статей про секс, а в школе у нас тоже все только про секс и говорили, ну и конечно, я тоже стала читать этот журнал. Правда, приходилось прятать его под матрацем, потому что отец пришел бы в ужас, узнав, что для меня давно не секрет, что у женщин тоже бывает оргазм — и даже не один, а несколько раз подряд.
Примерно в это время у меня вдруг возникла зависть к тем, кто пишет. Под броскими заголовками статей в своих любимых журналах я натыкалась на такие имена, как Саффрон, Тиффани или Саскиа. Меня изумляла сама мысль о том, что эти счастливицы заполняют страницы своими потрясающими статьями, да еще получают за это деньги. Я мечтала: вот бы и мне работать в одном из таких журналов, какая у меня тоже была бы яркая и красивая жизнь! — Не то что скудное и однообразное существование, которое влачит всякий подросток, особенно девчонка: самые яркие моменты ее жизни — это перешивание платьев для подружек да редкие свидания с мальчишками из старшего класса. Увы, как непохожи были свидания, на которые мы бегали, на те, речь о которых шла в моих любимых журналах! Никаких походов в кино или в боулинг-клуб! Мы с подружками сидели на скамейке в парке, хихикали и хвастались коробочками с косметикой, а кавалеры кучковались где-нибудь поблизости, курили и потихоньку накачивались какой-нибудь дрянью типа сидра. Минут за пять до того, как надо было расходиться по домам, ко мне приближался, наконец, мой кавалер и застенчиво бормотал: «Ну что?», а потом теснил к забору с острыми железными завитушками и еще с полчаса лапал и лез со своими слюнявыми поцелуями. Уже через пару недель мне все это надоедало — ведь эти отношения никогда не перерастали в настоящее общение: мой ухажер всегда только молча сопел и норовил при каждой возможности залезть мне под лифчик Да, это вам не каникулы в каком-нибудь Париже. Похоже, я уже тогда ожидала от жизни гораздо большего, чем мог предложить какой-нибудь шестнадцатилетний сопляк из Эдинбурга.
И вот со свежим номером «Космо» в руке («Космополитен», май 1988, стр. 123), в тесных туфельках по моде восьмидесятых, способных сделать из тебя калеку, я шагаю к школьному консультанту по профориентации, чтобы расспросить его о журналистике и журнальном бизнесе. Я училась в захудалой общеобразовательной школе в одном из самых зачуханных пригородов Эдинбурга. Дыра, одним словом. Консультанта по профориентации звали мистером Брауном, это был потрепанный жизнью человек лет сорока. Подростки с их идиотскими мечтами давно сидели у него в печенках.
«Почему вы все хотите стать или гонщиками, или актрисами, когда хорошо знаете, что у нас тут кругом одни угольные шахты?» — спросил он однажды мою подружку Вики, действительно мечтавшую о славе актрисы.
Мистер Браун рассказал, что в журнальном бизнесе жестокая конкуренция и в этой области работу найти нелегко, а если уж приспичило, самое реальное — попытаться устроиться в местную газету. Я смотрела на этого маленького человечка с серым невыразительным лицом и думала: «Да что он, черт побери, знает о настоящей жизни?» Потом молча повернулась и отправилась на спортплощадку, где мои одноклассники гоняли мяч перед уроком математики. Реальность, «то, что у нас кругом», не имела значения. У меня была мечта. Ничто не могло поколебать моей решимости. В отличие от большинства моих друзей, чьим родителям, братьям и сестрам никогда и в голову не приходило продолжать учебу, я все-таки была дочерью учителя. Природа оказалась ко мне добра, и хромосомы не подвели: я унаследовала приятную внешность матери и интеллект отца Никто и не сомневался, что меня ожидает успех. Пусть это будет юриспруденция или медицина. Журналистика — тоже неплохо, если работать в респектабельной газете.
В школе я училась хорошо, и это было не просто, поскольку в среде моих сверстников успехи в учебе считались позором. К счастью, благодаря чтению журналов я была образцом если не хорошего вкуса, то последней моды. Все карманные деньги я тратила на «Челси Гел» и «Мисс Селфбриж», там печатали дешевые имитации моделей, которые носили звезды. О, как упоительно было одеваться почти как Деми Мур! Я из кожи вон лезла, но за пятерки все равно приходилось расплачиваться, поэтому я побывала в объятиях всех наших самых крутых мальчишек-футболистов. Даррен, Джейсон, Стю тискали меня всласть во всех темных уголках школьной дискотеки. Так я приобрела некоторую репутацию. Если уж быть зубрилой, то лучше производить впечатление бойкой девчонки, чем какой-нибудь фригидной зануды. Интеллектом и хорошими манерами я старалась не особенно выделяться: мне хотелось быть такой, как все. Для дома у меня был один стиль речи, для школы другой.
Оказавшись в Эдинбургском университете, (родители не имели возможности отправить меня учиться в Лондон), я пережила настоящее потрясение. Большинство студентов позаканчивали разные частные школы и отнеслись ко мне свысока, дав почувствовать, какое я дерьмо по сравнению с ними. Так что в первую же неделю студенческой жизни я переспала с несколькими крутыми парнями-регбистами из хороших семей — Рупертом, Джулианом и Томом. Скорей всего, я подсознательно надеялась, что с их семенем впитаю в себя их благородное происхождение. Я быстро усвоила стиль речи моих новых друзей, и вскоре никому и в голову не приходило, что, в отличие от остальных, я не училась в школе Св. Маргариты. Но домой друзей я не приглашала никогда. Мне было стыдно, что мои родители жили в обыкновенном бунгало.
Получив диплом с отличием, я переехала в Лондон. Мне было двадцать два года. Вечное нытье родителей, милый дружок Энтони, отец которого владел половиной закусочных в Лотиане, одноклассники, которые так и не стали ни гонщиками, ни актрисами (впрочем, шахтеров из них тоже не вышло, поскольку в восьмидесятые годы Маргарет Тэтчер позакрывала все шахты к чертовой матери), — все это осталось в прошлом.
Накануне отъезда в Лондон, настоящий большой город с его влекущими огнями, я зашла в бар «Хаммер» и неожиданно для себя услышала, как мои бывшие одноклассники перемывали мне косточки; особенно мне запомнилась чья-то фраза: «Да что с нее взять, она только жопой крутить умеет». Остаток вечера я провела в туалете, рыдая на плече Вики. Горько сознавать, что никто тебя по-настоящему не любит. Честно говоря, Вики (к тому времени она уже ждала ребенка и давно перестала мечтать о славе актрисы) была единственным человеком, с которым мне действительно не хотелось расставаться. Я понимала, что все они просто завидуют моим успехам, завидуют возможностям, которые передо мной открываются. Но знать, что меня поливают грязью за глаза, было невыносимо. Как и раньше, я хотела, чтобы сверстники считали меня своей. Но я знала, что существует огромный, яркий мир, где живут интересные люди, для которых нет ничего невозможного. В этот мир вела меня судьба.
Несколько недель я только и делала, что рассылала свои анкеты, звонила в редакции и умоляла пригласить меня на интервью. Наконец мне предложили пройти стажировку в журнале для девочек-подростков «Мисс Метро». Все называли меня «стажером», но в мои обязанности входило только варить кофе и отвечать на телефонные звонки; денег за стажировку не полагалось. Позднее редакторша вспоминала, что я тогда показалась ей девушкой сообразительной, доброжелательной и по уши увлеченной журналистикой. А главное, я с восторгом бросалась выполнять самые скучные поручения, от которых воротили прелестные носики мои более обеспеченные и опытные предшественницы. Наконец редакторша позволила мне написать короткий отзыв на какой-то фильм и, прочитав его, пришла к выводу, что у меня, видимо, есть талант. После трех месяцев рабского труда мне предложили постоянную работу в качестве младшего сотрудника, и коллеги стали звать меня по имени, то есть Лорой.
Так началась моя головокружительная карьера. Я проработала в «Мисс Метро» полтора года, занимаясь тем, что брала бесконечные интервью у музыкантов из групп-однодневок. Еще не достигшие половой зрелости фанатки (они же мои читательницы) пару месяцев сходили с ума от новоиспеченных звезд, группа исполняла пару хитов и исчезала в небытие. А на смену ей тут же приходила новая группа, точная копия предыдущей, продукт все той же «фабрики звезд», что выжала все соки из ее предшественников. Такая жизнь пришлась мне по душе. Через год я получила работу посерьезней, перешла в разряд старших сотрудников. А еще несколько месяцев спустя позвонила Натали из журнала «Глиц» и пригласила к себе в редакцию в связи с возникшей у них вакансией. Последние два года пятьдесят часов в неделю я с наслаждением писала статьи как о всяких знаменитостях, так и об обычных людях — простых женщинах, которым было что рассказать о своей жизни, причем действительно порой эти истории были просто поразительными.
Четыре года я жила в этом странном мире, где-то между реальностью и выдумкой. Я много встречалась с самыми известными людьми, но ни с кем из них так и не подружилась. Ходила на крутые вечеринки, но так и не попала в сферы, где обитают настоящие боги, которые скрываются под аббревиатурой VIP. Я могла позволить себе зайти в модный магазин и пощупать шикарное платье от Гуччи, но никогда не могла его купить. А теперь я, возможно, сама стану знаменитостью. Я с нетерпением ждала, когда эта новость дойдет до завсегдатаев бара «Хаммер». К счастью, у меня был там свой человек — Вики, она мне все расскажет.
Наконец сон затуманил мое сознание, я все глубже в него погружалась, и лишь одна мысль, как назойливая муха, не давала покоя: если я стану знаменитостью, я перестану быть самой собой. А если я перестану быть самой собой, кем же, скажите на милость, я тогда стану?
Джасмин Браун оказалась совсем не страшной, так что не стоило так бояться встречи с ней. Она мне понравилась с первого взгляда, едва я вошла в ее кабинет на студии «Скорпион ТВ».
— Зови меня, как и все, Джаз, — твердо сказала она.
У Джаз была копна африканских кудряшек, искренняя, потрясающая улыбка, веснушки и большие добрые карие глаза. Мы сразу почувствовали родственность душ, тем более что на нас были одинаковые футболки.
— У этой девушки сногсшибательный вкус, — сказала она Тине, — она мне нравится.
Джаз попросила меня располагаться на одной из больших кожаных подушек, разбросанных по всему полу кабинета, а сама плюхнулась на другую. Тина последовала ее примеру. Я заметила, что Джаз была босиком. Эти телевизионщики, похоже, не любят напрягаться на работе.
С чашечкой капуччино в руке я полулежала на подушке, и новая жизнь раскрывала передо мной свои широкие объятия. Джаз даже не стала сообщать мне официально, что я получила работу. Это само собой подразумевалось. Тина, которая, как оказалось, занимала должность главного аналитика, еще ни словом не обмолвилась о самой программе. От меня скрывали подробности, ведь я — журналистка, а что можно доверять работнику прессы? Джаз объяснила, что моя кандидатура одобрена наверху, и она хочет, чтобы я стала ведущей первого выпуска новой передачи. Пилотный выпуск представят нескольким телевизионным каналам и специально подобранным группам зрителей, которые выскажутся «за» или «против». Если понравится программа, а ведущая — нет, меня уберут, а передачу оставят. Если же программа не понравится, зато я вызову их симпатии, «Скорпион ТВ» будет иметь меня в виду и, возможно, пригласит в другой проект, но без гарантий. Джаз не скрывала, что я иду на риск, бросая постоянную работу ради этого шоу, и даже просила как следует подумать перед тем, как принять решение.
Я честно выдержала тридцать секунд, изо всех сил стараясь изобразить раздумье, а затем выпалила «Я согласна!». Передача называлась «Уикенд начинается здесь». Время эфира — пятница, 19.30.
— Народ будет смотреть эту передачу перед тем, как отправиться куда-нибудь поразвлечься, — сказала Джаз. Ее энтузиазм был поистине заразителен.
По структуре программа напоминала глянцевый журнал, именно поэтому они искали на роль ведущего человека с журналистским опытом. Программа рассчитана на девушек и молодых людей восемнадцати — двадцати четырех лет. Продолжительность — сорок пять минут. Туда войдут интервью со звездами, музыка, информация о новинках моды и косметики, а также подборка новостей, отвечающая интересам молодежи, — секс, экстремальный спорт. Моим партнером по передаче будет парень по имени Джек, его переманили из Уэльского отделения Би-би-си.
— Он слишком хорош для того, чтобы, напялив костюм с галстуком, барабанить новости в своем задрипанном Кардиффе, — посмеиваясь, рассказывала Джаз, — тебе он понравится.
На создание пилотного выпуска у нас есть десять дней, потом две недели уйдет на маркетинговый анализ. Если его результаты будут положительными, программе выделят лучшее эфирное время, затем выяснят, сколько человек посмотрело передачу и какова их реакция.
— Если и эта стадия пройдет успешно, — продолжала Джаз, лучезарно улыбаясь, (похоже, она не сомневалась в успехе проекта), значит, мы прошли отбор. И выходим в эфир.
Этот проект был от начала до конца детищем Джасмин. Она отказалась от всех других проектов, сама подобрала команду и полностью посвятила себя работе. Джаз с таким удовольствием и воодушевлением рассказывала о своих замыслах, что я не могла не проникнуться ими, и уже через полчаса меня просто распирало от гордости, что я участвую в столь замечательном проекте.
Но это было только начало.
— Конечно, тебе будут выделять определенную сумму на шмотки. Думаю, потребуется два костюма для каждого выпуска. Потом нужно сделать что-то с твоими волосами, — ее энтузиазм бил через край.
Я не без удовольствия провела рукой по своим волосам и спросила:
— А разве с ними что-то надо делать?
— Придется перекраситься в блондинку, — сухо отрезала Джаз. — Ты что, не в курсе? Раз телеведущая, значит обязательно блондинка. Это закон.
— Понятно, — ответила я.
— Мы постараемся, чтобы ты всегда была на виду. Я достану приглашения на все звездные тусовки в этом месяце. Оденем тебя во что-нибудь короткое, облегающее, поставим рядом с сестрами Аплтон, и твое фото тут же появится в газетах, я знаю, кому надо замолвить словечко. У меня везде есть свои люди. Над фото будет заголовок: «Кто эта девушка?» — продолжала Джасмин, взгляд ее затуманился, словно она рассматривала ту самую газетную полосу.
— На следующей неделе я иду на вечеринку к Люси Ллойд, — рискнула я похвастаться.
— Великолепно! — радостно воскликнула Джаз, захлопав в ладоши и с ликующей улыбкой взглянув на Тину, которая одобрительно кивнула головой. — Это же вечеринка года! Если не ошибаюсь, она назначена на следующую среду. Прекрасно, я шепну про тебя своим людям из прессы, и к твоему приезду тебя будут знать.
Я молила бога, чтобы суперзвезда сдержала слово, чтобы к возвращению в офис приглашение лежало у меня на столе. «Люси Ллойд, миленькая, ну пожалуйста, не подведи», — повторяла я про себя.
— Что же, пора заказывать одежду для вечеринки, — сказала Тина. — Хотя, ты ведь не влезешь в модельный размер?
Я стрельнула глазами в ее сторону и гордо ответила:
— Я девушка здоровая, у меня двенадцатый размер. И потом, думаю, можно найти что-нибудь на Хай-стрит. В «Кэрен Миллен» бывают нормальные платья. Я на днях видела там такое черное…
Джаз прервала меня на полуслове.
— Чепуха, — с насмешкой отрубила она. — Время покупок на Хай-стрит ушло в прошлое, детка. У меня есть связи в «Харви Никс». Не сомневаюсь, они пришлют нам несколько платьев как раз на тебя. Ты что предпочитаешь: Гучи, Прада или Стеллу Маккартни?
Я сопровождала энергичным кивком каждое имя. Самой крутой дизайнерской вещью в моем гардеробе была пара кроссовок «Найки» за сто двадцать фунтов. Если не считать сумки с поддельной биркой «Луис Вуитон», подарка Бекки — она привезла ее из Таиланда.
— Теперь на тебе должна быть только одежда от дизайнеров, — улыбаясь, проворковала Джаз.
— Спасибо, — сказала я, ерзая на подушке от радости, — большое вам спасибо.
— Не за что, радость моя, — ответила Джаз, — это необходимо для работы. Итак, решено. Примеришь платья во вторник, когда начнешь работать.
— Но я не могу сразу на следующей неделе. Мне надо отработать месяц в редакции! — воскликнула я.
— Это мы все уладим, — невозмутимо ответила Джаз, — у тебя кто редактор, Труди Вилер? Я с ней поговорю. Как ей позвонить?
Джаз нацарапала телефонный номер на газете, бросила ее на пол и принялась объяснять, какие именно стрижка и цвет волос нужны для выхода в эфир. Труди она пообещала позвонить на следующий день, а пока потребовала держать все в тайне. Тут я вспомнила, что уже проболталась Натали. Господи, только бы она не растрепала по всему офису. Мы договорились, что Джаз позвонит в пятницу и сообщит окончательную дату моего выхода на работу.
— Вопросы есть?
— Кто предложил мою кандидатуру? — спросила я, сгорая от любопытства.
— Натали Хил, твой непосредственный начальник. Мы с ней, можно сказать, дружим. Ее муж — мой адвокат.
Ну и артистка! Какое Натали изобразила удивление, когда я рассказала о предложении с телевидения. Только на обратном пути, сидя в машине «Скорпион ТВ», я сообразила, что совсем потеряла голову и забыла спросить о деньгах. Я тут же позвонила Фионе, и четыреста миль, разделявших нас, не помешали нам разделить общую радость и дружно пищать от восторга.
Когда я вошла в офис, Нэт сидела за своим столом, и на лице ее сияла улыбка. Я подошла к своему компьютеру: там меня ожидало ее сообщение: «Как дела? Тебя приняли? Ну и кем ты теперь станешь? Новой Денис Ван Оутен или Кэрол Вордерман? Кстати, тебя хотела видеть ведьма. Она считает, что ты пожалела Люси Ллойд. Ей нужно побольше грязи. Впрочем, тебе на это уже наплевать».
Едва я собралась написать ответ, как раздался вопль «Ло-ра!!!». Труди, кто же еще. Пришлось все бросить и бежать к ней в кабинет.
— Твоя статья про Люси Ллойд никуда не годится. Ты что должна была сделать? Взять интервью и все, а не позволять ей плакать себе в жилетку. У читателей нет ни малейшего повода ей сочувствовать. Всякому дураку понятно, что она ведет себя как неблагодарная девчонка, которая не понимает, как ей повезло в жизни. Я хочу, чтобы ты раскрыла ситуацию в этом ключе.
Я сделала глубокий вдох, едва сдерживаясь, чтобы не послать ее в задницу вместе с этой дурацкой работой.
— Но я была уверена, что не в наших интересах портить отношения с ее руководством. — «Пожалуйста, ну пожалуйста, не заставляй меня писать гадости про Люси Ллойд», — стучало в моей голове. Большинство знаменитостей утверждают, что они выше злословия прессы. Но внутреннее чутье подсказывало мне, что Люси не из этой категории людей.
— Добрые отношения с ее руководством нас больше не интересуют, — промычала ведьма. — Люси у них — не единственная звезда первой величины. Сегодня мы, так и быть, напечатаем ее портрет на обложке, а больше она нам не понадобится. Дни ее в шоу-бизнесе, похоже, сочтены. Скоро она отправится в пятизвездный дурдом. Увидишь, так и будет. — Труди расхохоталась — ей понравились собственные остроты. — Переработай статью, и на этот раз не распускай слюни. Да поживее!
Я была уже в дверях, когда услышала за спиной:
— Как прошел просмотр?
На секунду я оторопела.
— Просмотр? Ах да, просмотр. Просмотр прошел хорошо. Прекрасно. Расскажу, когда закончу со статьей, — заикаясь, ответила я.
Вот черт! Она что-то пронюхала. Несмотря на свою просто невероятную черствость, она всегда чувствовала, когда ей лгут. Труди бросила на меня суровый взгляд, будто говоря: «Мне известно, что ты затеваешь, дура ты этакая!» Хотя на самом деле откуда ей было знать, что я там затеваю.
Труди вечно пребывала в дурном настроении, но сегодня, можно сказать, она превзошла самое себя. Не прошло и получаса после того, как она в пух и прах разнесла мою статью, как из ее кабинета, заливаясь слезами, выскочила ее ассистентка Кэти. Я нашла ее в туалете: из кабинки доносились рыдания.
— Кэти, это ты? — я заглянула в щель под дверью кабинки и увидела знакомые красные лакированные туфельки. — Что случилось?
Замок щелкнул, и дверь приоткрылась. Кэти сидела на опущенной крышке унитаза. Лицо было закрыто руками, плечи содрогались от плача.
— Опять Труди?
Кэти кивнула и подняла на меня покрасневшее от слез лицо с запотевшими очками.
— Что случилось на этот раз? — Я опустилась перед девушкой на колени и взяла ее за руку.
— Она, она, она… — всхлипывала Кэти, — она сказала, что меня уволит.
— За что?
— Я забыла забрать ее костюм из химчистки, — сквозь рыдания рассказывала Кэти, — уже шестой час, и химчистка закрыта, а ей сегодня вечером нужен кожаный костюм кремового цвета. У нее какая-то важная встреча, а я самая плохая ассистентка в мире. Что мне делать, Лора? Мне очень нужна эта работа. Как я буду выплачивать кредит за образование? А она на этот раз и вправду собирается меня уволить. О, боже, как я скажу об этом маме!
— Кэти, никто тебя не уволит, — сказала я, обнимая ее за плечи, — ну где эта мымра найдет такую хорошую ассистентку, как ты? Ты самая квалифицированная ассистентка в городе, и тебя просто недооценивают!
Кэти получила диплом психолога в Оксфорде. На должности ассистентки редактора этого диплома не требовалось. Однако полученные знания оказывались кстати, когда ей приходилось справляться с припадками своей начальницы.
Бедная Кэти! Моя футболка вся промокла от ее слез. Больно было смотреть, как она убивается. В нашем офисе Кэти была самой милой — безотказная, всегда готовая услужить, принести кофе, сделать ксерокс, ответить на телефонный звонок. Кроме того, у нее и головка была светлая, а вот зарплата самая низкая. Живое свидетельство того, как несправедлива бывает жизнь.
— Кэти, вот увидишь, это всего лишь очередной припадок, — сказала я, гладя ее шелковистые черные локоны, — она тебя не уволит, она же пропадет без тебя. Ты работаешь, как вол, и она это знает.
— Ты так думаешь? — спросила Кэти, глядя на меня из-под запотевших очков.
— Кэти, я в этом просто уверена, — я старалась, чтобы голос мой звучал как можно более убедительно. — Давай-ка лучше приведем тебя в порядок Ей незачем знать, что ты из-за нее плакала. Ни в коем случае не показывай ведьме, что она имеет над тобой власть.
Кэти кивнула — лицо ее было серьезно.
— Молодец, побудь здесь, а я сбегаю, принесу твою косметичку и расческу.
Я тихонько проскользнула в офис и уже подобралась к сумочке Кэти, как вдруг над моим ухом рявкнул грозный голос:
— Ты что здесь делаешь? А где Кэти?
Это была, конечно, Труди. Я промямлила, что Кэти срочно нужен тампон, и помчалась обратно.
— Она ищет тебя, — предупредила я бедную девушку, которая продолжала сидеть на унитазе в полукоматозном состоянии. — Давай, зайка, приведи себя в порядок.
Пришлось подождать, пока Кэти освежит лицо холодной водой, накрасит губы и расчешет свои пышные волосы.
— Прекрасно, — произнесла я, — ты помнишь, что я тебе говорила?
— Не показывать этой мерзавке, что она меня нервирует, — ответила Кэти, грустно улыбаясь.
— Не забывай, Кэти, ты ей нужна гораздо больше, чем она тебе, — твердо сказала я. — Ей не найти никого другого, кто смог бы терпеть все ее выходки, а ты способна управлять банком Англии, если бы тебе только дали шанс. Господи, да если ты можешь справиться с Труди Вилер, ты, пожалуй, сможешь установить мир во всем мире.
— Спасибо, Лора, — сказала Кэти, целуя меня в щеку, — без тебя я бы и дня здесь не продержалась.
Я почувствовала себя виноватой, что ухожу отсюда и бросаю ее на произвол нашей мегеры, и тут мне пришла в голову мысль: а не нужна ли Джасмин Браун новая ассистентка? Надо об этом подумать.
Как странно, Пит позвонил именно в тот момент, когда я подошла к своему столу. Он предложил поужинать после работы в новом индийском ресторане в Камден-Таун.
Прекрасно! У нас будет романтический ужин, и я расскажу ему о своей новой работе. Он, конечно, будет рад и даже горд за меня, и мы отпразднуем мой успех.
— Как здорово! — я была просто в восторге.
— Да, неплохо, — отозвался Пит; он, увы, не был романтиком.
Я быстро переписала статью про Люси Ллойд и на этот раз не забыла по возможности мягче описать ее нездоровую худобу, искусственные сиськи и накладные волосы. В половине шестого я незаметно выскользнула из офиса, и Труди так и не успела взгреть меня за то, что я так и не посмотрела по ее просьбе дурацкий фильм. Мы с Питом редко выходили куда-нибудь вдвоем, и мне теперь так хотелось, чтобы этот вечер оказался особенным, не похожим на другие. Мы будем говорить, говорить… Конечно, и о моей новой и удивительной работе тоже. Мы забудем наши споры. В последнее время мы спорили с какой-то удручающей неизбежностью, и это становилось нормой… А потом пойдем к нему — его квартирка намного уютней моей норы — и остаток ночи посвятим любви. Это единственное, что мы делаем хорошо вдвоем.
А познакомились мы в пабе после футбольного матча команд Англии и Шотландии. Победили англичане. Счет был просто разгромный, я так расстроилась, что напилась, а тут еще рядом какой-то тип орал и прыгал от радости, что его команда победила, причем все время норовил приземлиться мне на ногу. В конце концов мне надоело, и я тоже принялась орать, что шотландцы хорошие парни, что нацию храбрых и отважных воинов вечно обижают эти злодеи и мерзавцы англичане. Но по правде говоря, чувство я испытывала довольно странное. С одной стороны, я ненавидела всех, кто родился южнее Гретна Грин[1], с другой стороны, меня необъяснимо влекло к этому парню в футболке с эмблемой английской команды. Никогда раньше я не испытывала такого мощного физического, почти животного влечения к совершенно незнакомому мужчине. Я инстинктивно была уверена, что мы — идеальная пара, и похоже, он ощущал то же самое. Мы жадно смотрели друг на друга, облизывая губы в предвкушении чего-то потрясающего. Наконец он так завелся, что не выдержал и пригласил меня к себе выпить виски в знак примирения.
Мы провели восхитительную ночь. Утром я проснулась и увидела, что по всей комнате разбросаны мои вещи. Я принялась считать использованные презервативы, пытаясь вспомнить, сколько раз мы этим занимались. На белоснежных простынях (чистое белье — всегда приятный сюрприз в спальне мужчины) Пит казался особенно соблазнительным. Но стоило нам одеться, все изменилось. Одежда недвусмысленно демонстрировала нашу принадлежность к совершенно разным культурным кланам. Мои дорогие кроссовки, фирменные джинсы и футболка в обтяжку ясно говорили, что я являюсь действительным членом лондонского клуба жертв моды. Его же заношенный костюм не по фигуре, возможно, вообще из дедушкина сундука, откровенно указывал на то, что проблемы моды здесь абсолютно не в чести. Нет бы сразу понять, что у нас с Питом не так уж много общего! Обычно мне это становится ясно с первого взгляда. Но тут он коварно надул меня, нацепив, как все нормальные парни, полосатую английскую футболку. Наш матч закончился, и мы по-прежнему принадлежали разным командам. Отношения, конечно, могут длиться и дольше, даже когда, так сказать, срок годности уже истек. Но только в том случае, если на помощь приходят страсть и привычка Нашим лучше бы закончиться, не начавшись.
Обнаженный, Пит был настоящим Адонисом: рост метр девяносто, темные волосы, худощав, но мускулист, и даже в феврале, когда у всякого нормального человека кожа приобретает зеленоватый оттенок, у него она оставалась загорелой. Твердый квадратный подбородок, прямой нос и живые зеленые глаза — ну просто загляденье. Но стоило ему натянуть на себя свое тряпье, он превращался в настоящее пугало. Честно говоря, с таким кавалером появляться в обществе было просто стыдно. Первые несколько месяцев я скрывала его существование от своих приверженных моде друзей: знала, как они удивятся, обнаружив, что меня влечет к мужчине, напрочь лишенному чувства стиля. Ведь для него приемлемым было то, что носили в пределах истекшего десятилетия! Как сейчас помню наш первый выход «в свет». Я сижу за стойкой крутого до невозможности бара в Сохо, вокруг меня соцветие разодетых по последней моде телок из разных журналов, я нервничаю, крупными глотками опустошаю свой бокал, когда в дверях появляется он — этакий Клинт Иствуд, который вырядился в разноцветное клоунское тряпье: на нем бирюзовая футболка, красные шорты плюс парусиновые туфли на босу ногу. Уж на что Натали — человек терпимый, но даже и она недоуменно взглянула на меня, когда этот шут подошел к нам.
— У него огромный болт, и он очень хорош в постели, — быстро объяснила я.
Пит действительно в совершенстве владел техникой секса. Он всегда знал, когда и на какую кнопку нужно нажать. Секс с Питом доставлял не только, так сказать, оргазмическое, но и гимнастическое удовольствие, все происходило, как в кино. Единственное, что меня беспокоило в первую ночь, — это то, что я не единственная в мире женщина, кому он столь щедро дарил это удовольствие. Так оно и было. В возрасте от двадцати до двадцати пяти он исколесил весь мир, поставив перед собой задачу хорошо узнать, каковы бывают женщины в разных странах — а где он только не бывал! Как-то раз, пока Пит гонял мяч на футбольном поле, я прекрасно скоротала вечерок, читая его дневники тех лет. Европа, Центральная Америка, Ближний Восток, где только его не носило. Если бы все красавицы, с которыми Пит переспал, взялись за руки, получилось бы кольцо дружбы между народами, опоясывающее весь земной шар. Секс с Питом был бы безупречен, если бог не донимавшие меня в самый неподходящий момент картинки, на которых Пит резвится вовсю с экзотическими красотками.
Но Пит привлекал меня не только сексом. Он был прекрасно образован, настоящий интеллектуал. Пит мог поддержать разговор на самые разные темы, а именно этого мне не хватало с бывшими бойфрендами, далекими от политики, философии и литературы. Он познакомил меня с книгами, которые я не успела прочитать, учил меня разным испанским, итальянским и португальским словечкам (в основном неприличным) и рассказывал о странах и континентах, которых я никогда не видела Порой он позволял и мне учить его. Обнаженный, он лежал в постели, покуривая косячок и слушая мои длинные рассказы из шотландской истории, о шотландском фольклоре — тут мне просто повезло, что я оказалась дочерью учителя истории. Рядом с Питом я чувствовала себя умной, интересной и даже слегка экзотичной. Он говорил, что у меня светлая голова, что он никогда не встречал столь глубокой и интересной девушки — все его прежние подружки мне в подметки не годились в этом отношении. Правда, в последнее время он все реже говорил что-либо лестное. Похоже, наши отношения достигли критической точки, но этот вечер должен стать особенным. Теперь у нас все обязательно наладится!
В метро по дороге домой я пыталась читать «Ивнинг Стандард», но никак не могла сосредоточиться. Скорей бы, скорей бы добраться до дому и похвастаться перед Бекки своей новой работой. От метро до дома я бежала рысью и в квартиру ворвалась с грохотом.
— Бекки! Бекки! — влетела я в гостиную с громким криком.
— Ну что там еще? Что-нибудь случилось? — лениво пробормотала она, как обычно возлежа на диване.
— Я буду работать на телевидении! Мне дали эту чертову работу! — вопила я, не помня себя от радости. Какое-то время Бекки молчала — новость медленно оседала в ее отупевших от наркоты мозгах. Потом подруга приняла сидячую позу, и было очень заметно, как непривычно ей пребывать в вертикальном положении. Наконец, до нее дошло. Она широко открыла рот и во все глаза уставилась на меня.
— Шутишь! — произнесла Бекки совершенно обалдевшим голосом. — Тебя взяли? Тебя будут показывать по ящику?
Тут она — о чудо! — вскочила с дивана и крепко обняла меня.
— Лора, ты просто гений! Ушам своим не верю! — заорала Бекки. Мы прыгали по идиотскому фиолетовому паласу, обхватив друг друга руками и пронзительно вопя, как два привидения, наглотавшихся кислоты. Я даже забыла снять пальто. Бекки сбегала за шипучкой — настоящее шампанское нам было не по карману. Мы распивали бутылку в спальне, одновременно подбирая наряд попикантней для свидания с Питом.
— У тебя сегодня вдвойне счастливый день. Во-первых, тебя взяли на телевидение, а, во-вторых, твой придурок Пит наконец-то пригласил тебя в приличное место.
— Да, похоже, жизнь налаживается, — ответила я, улыбаясь, — все просто здорово!
Я вывалила содержимое гардероба на пол, и мы долго перебирали тряпки, пока наконец не остановились на черном платье с открытой спиной, колготках в сеточку и туфлях вызывающе красного цвета.
— Шикарно, — одобрила Бекки, любуясь на меня, пока я от радости кружилась по комнате.
— Что это ты на себя напялила? — спросил Пит, целуя меня в щеку, когда я наконец пришла, опоздав на целых двадцать минут. — Ты вырядилась, как настоящая проститутка. Где ты откопала такие колготки?
Он улыбался; вероятно, считал, что сказал нечто остроумное. Начало вечера несколько отличалось от запланированного мною и не способствовало романтическому настрою.
Я попыталась терпеливо растолковать Питу, что колготки в сеточку — последний писк моды: все, кто хочет идти с ней в ногу, носят именно такие.
— А если все, кто хочет идти в ногу с модой, начнут прыгать из окон, ты что, тоже прыгнешь? — промычал он.
— Может быть, но лишь в том случае, если в журнале «Воуг» напишут, что это круто, — ответила я, саркастически улыбаясь.
Боже мой, какой он все-таки бывает мудак, просто какой-то индюк надутый! Мне сразу вспомнились мои свиданки с самоуверенными козлами из частных школ.
— Пит, для моей работы модная одежда — необходимое условие! — Эту привычную отговорку я пускала в ход всякий раз, когда Пит начинал критиковать мой внешний вид, а делал он это постоянно. — И потом, как я могу прислушиваться к твоему мнению, если ты одеваешься, как твой папаша? Постой, я не хочу сказать ничего плохого о твоем отце. Но ему шестьдесят, а тебе всего только тридцать! Разве нельзя носить кроссовки не только, когда играешь в футбол? Ну почему ты стремишься выглядеть стариком еще до того, как состаришься? Ты упрям, и от этого становишься занудой.
— Ну да, конечно, — ответил он, не отрывая глаз от большого бокала с вином. — Ты — воплощение культуры рок-н-ролла, а я — старый дед в стоптанных шлепках и с трубкой во рту. Но у меня по этому поводу совершенно иное мнение. Я не зануда, милая Лора, я просто взрослей тебя, вот и все.
Такого поворота событий мой план не предусматривал.
— Не возражаете, если я подойду минут через пять? — тактично спросил официант.
— Пожалуйста, — откликнулись мы в один голос.
Я сделала глубокий вдох и изобразила на лице улыбку. Сегодня я в лепешку разобьюсь, но добьюсь своего, даже если меня будет тошнить от собственного хорошего поведения.
— Ну, что скажешь о переменах в моей жизни? — защебетала я. — Здорово, правда? Я теперь буду хорошо зарабатывать, и на следующий год мы с тобой обязательно куда-нибудь поедем. В Аргентину, например. Мне так нравится, когда ты рассказываешь про Аргентину.
Пит смотрел на меня молча, и на лице у него была такая мука, будто он попал на какой-нибудь школьный утренник и вынужден слушать выступление на редкость бездарного сопляка.
— Посмотри на себя. Ты на седьмом небе — и от чего? От этой идиотской работы на телевидении, — начал он. — «Что там по ящику? Ах, да, это же Лора Макнотон! Симпатичная, глаз не оторвать!» Вот что тебе нравится в твоей работе, вот что будет тебя вдохновлять. Когда мы познакомились, меня подкупило не только твое смазливое личико. Тогда ты не боялась спорить со мной о политике, и в твоих словах был толк, понимала, что к чему. А теперь посмотри на себя: при дипломе с отличием — в голове одни тряпки! Что куда надеть, как обаять очередную знаменитость. Когда ты начинаешь хвастаться перед каждым встречным: «Ах, на днях я брала интервью у такого-то, — передразнил мой шотландский акцент Пит, — а такой-то рассказал мне на днях то-то…», мне просто становится за тебя неловко. Ей-богу, Лора, смотреть противно, как ты за знаменитостями увиваешься. Мне-то они, честное слово, не интересны…
— Что ты ко мне придираешься? — Я совершенно растерялась и не знала, что еще сказать. — Я шла сюда и думала, что ты порадуешься за меня, а ты…
— Лора, но ведь все это просто стыдно!
Я была так потрясена, что не находила слов. Пит и раньше, честно говоря, бывал резок со мной, но теперь его грубость обрела какое-то новое качество. А я-то, дура, думала, что меня будут носить на руках! Летела сюда, как на крыльях. Теперь вот сижу и еле сдерживаю слезы.
Не глядя друг на друга, мы заказали ужин. За соседним столиком тоже сидела парочка, их лица выражали такое блаженство, что я не могла удержаться и то и дело поглядывала в их сторону. Когда они целовались, волосы девушки опускались в тарелку с супом. Я попросила принести салат.
— Ты что, станешь есть эту дрянь? — спросил Пит, когда передо мной поставили тарелку с зелеными листьями. Естественный вопрос, если учесть, что я всегда заказывала мясо.
— Теперь придется быть у всех на виду, надо следить за фигурой, — спокойно объяснила я.
— Вот именно! — залопотал Пит с набитым ртом — он уплетал козленка, приправленного карри. — Именно это меня и бесит. Что, кого не устраивает в твоей фигуре? У тебя потрясающая фигура, без малейшего изъяна. А вот голову твою надо лечить.
Я едва сдержалась, чтобы не улыбнуться. Ага, значит, Пит считает, что у меня потрясающая фигура. Давненько он не делал мне таких комплиментов.
— Лора, ну пожалуйста, обещай, что не сядешь на диету — ты же превратишься в одну из этих дур с журнальных обложек. Смотришь, и кажется, что они приехали из голодного края. — Голос Пита звучал грустно. Похоже, он не просто расстроился, а что-то надорвалось у него внутри. Он чем-то напоминал ребенка, потерявшего любимую игрушку. Наш ужин закончился в полном молчании.
Зимний вечер выдался на редкость ясный, когда после ужина (Пит решительно заплатил за него сам, что было на него непохоже) мы отправились прогуляться по каналу. В лондонском небе сияли звезды, свежий воздух приятно бодрил. Мы шли молча. Пит, видимо, не испытывал желания разговаривать, и я начала беспокоиться. С ним явно творилось что-то неладное. Вообще-то он всегда любил поиздеваться надо мной, всегда веселился, глядя на мое сердитое лицо.
Но сегодня все было по-другому. Пит замкнулся в себе и молчал. У меня похолодело внутри, когда я представила, что Пит сейчас размышляет о нашей и без того хрупкой любви, взвешивает все за и против. Я попробовала было успокоить его, пробиться к нему сквозь выросшую между нами стену. Пит остановился на мосту и, облокотившись о перила, молча смотрел на воду. Я придвинулась к нему и тронула его руку.
— Пит, при чем тут телевидение? Телевидение меня нисколько не переменит. Я всегда останусь самой собой. Зато и тебе, и мне будет только лучше.
Он резко повернулся и пристально посмотрел на меня.
— Ты давно уже перестала быть собой, Лора. Ты уже не та девушка, которая мне когда-то нравилась. Теперь тебя интересуют только моды, музыканты и дешевые передачи по ящику. И эта твоя работа на телевидении — еще одно доказательство, что я прав. Это лишь подтверждает, что ты глубоко увязла в этом дерьме. А я не хочу, чтоб моя подруга, близкий мне человек, была пустышкой. Ведь у тебя есть способности, ты умеешь хорошо писать. Почему не возьмешься за что-нибудь стоящее, почему не попытаешься устроиться в «Гардиан» или другой нормальный журнал?
Его слова глубоко задели меня, особенно потому, что то же самое говорил мне отец в нашу последнюю встречу, перед тем как я разочаровала его настолько сильно, что он порвал со мной навсегда. Но одно дело, когда такие мысли высказывает пятидесятилетний школьный учитель, всю жизнь проработавший на одном месте, для которого скромность и трудолюбие — высшие добродетели. Но чтобы человек, которого я люблю, придерживался такой же точки зрения?! Он должен мною гордиться — а он…
— Пит, я хочу этим заниматься. Это моя мечта, — медленно проговорила я, не понимая, почему это нужно объяснять.
— Ну, наконец-то! Теперь хоть прямо объявила, кто ты такая на самом деле, — с презрением произнес он. — Твои одноклассницы тоже хотели прославиться, когда вырастут, оторваться от рабочих корней и завоевать весь мир? Ты не слишком оригинальна! — изрек он с иронией в голосе. Белки его глаз и зубы сверкали в свете уличного фонаря, он стал похож на какого-то демона, казался воплощением самого зла.
Горячая волна ярости бросилась мне в голову. Я едва удержалась, чтобы не столкнуть его в грязную воду.
— Как ты смеешь говорить со мной таким тоном! — закричала я. — Что я тебе, кукла, которой можно вертеть, как хочешь? И кто это сказал, что нельзя получать удовольствие и от магазинов, и от музеев? Я могу смотреть дешевое ток-шоу, но ты знаешь, что я и Джемса Джойса читаю. О боже, ну почему у тебя всегда все или белое, или черное? Лора любит тряпки, значит, дура. Лора слушает поп-музыку, значит, она — бездушная кукла В реальной жизни ведь все совсем не так просто! Неужели ты этого не понимаешь, а, Пит?
Я так громко орала, что он, по-моему, испугался, ему страшно стало стоять на самом краешке моста над водой. Слезы брызнули из моих глаз, когда я увидела, как исказилось лицо моего возлюбленного. Я сразу поняла, что сейчас произойдет. Я уже все знала.
— Послушай, Лора, — тихо проговорил он, пытаясь обнять меня.
— Не трогай меня! — Я резко оттолкнула его.
Что будет дальше, было ясно нам обоим.
— Лора, между нами все кончено, и ты это сама понимаешь.
Вот он и произнес эти слова. У меня было такое чувство, словно они нависли над нашими головами и никуда не хотели улетать, и прогнать их я была не в силах.
— Нет, ты не смеешь! Только не сегодня. Ведь это должен быть самый счастливый день в моей жизни, — промямлила я, прекрасно понимая, что положение мое безнадежно.
— Для тебя счастье, а для меня кошмарный сон. Лора, так больше не может продолжаться. Мы оба несчастны потому, что мы слишком разные, у нас разные понятия о жизни, разные цели. У тебя все будет хорошо. Ты прославишься, твои фотографии будут печатать рядом с фотографиями Робби Вильямса. — Пит попытался засмеяться, но на самом деле слезы стояли и у него в глазах.
— Я не хочу с тобой расставаться, — всхлипнула я, хотя мне было противно выглядеть столь жалко.
Казалось, целую вечность мы все стояли и стояли на мосту, все смотрели и смотрели друг на друга. Все мои сомнения насчет Пита растворились во мраке ночи, я совершенно забыла про все его недостатки и видела только хорошее. В первый раз в жизни он представился мне совершенно идеальным мужчиной. Потерять его было бы безумием.
— А как же секс? Тебе будет не хватать секса со мной, — проговорила я как одержимая.
— Конечно, мне будет не хватать секса с тобой… — ответил он печально. — Послушай, я должен уйти. Нам просто необходимо расстаться. Я теряю от тебя голову… Так будет лучше для нас обоих, — добавил он.
Почему в трагические моменты жизни мужчины всегда говорят банальности?
— Пит, пожалуйста, не надо, — молила я его. Куда только девалась моя гордость?
— Нет, один из нас должен сделать этот шаг.
Он протянул руку, чтобы потрепать меня по щеке, но я отшатнулась, будто в руке у него был нож. Он медленно попятился.
— Ну, будь здорова. Я буду скучать по тебе, девочка, — сказал наконец Пит, потом повернулся и исчез во мраке ночи. Я бросилась было следом, хотела вцепиться ему в пальто, удержать, но было поздно.
Громко рыдая, я стояла одна на мосту, и мне было наплевать, что меня могут видеть все, кому вздумается; в голове моей стучала единственная мысль: он только что назвал меня «девочкой». Впервые он назвал меня этим ласковым словом и ушел навсегда.
Не помню, сколько времени стояла я в каком-то оцепенении. Еще ни разу в жизни меня никто не бросал; я просто не знала, что теперь делать. Я никак не могла осмыслить случившееся; невозможно было поверить, что Пит поставил на мне крест. А как хорошо, как замечательно начинался этот день! Кто мог подумать, что он завершится таким образом? Наконец я немного пришла в себя и медленно (тесные туфли натерли ноги) побрела домой. Что делать дальше, я не имела никакого понятия.
Видимо, у меня был такой вид, что на Кентиш-Таун-роуд за мной увязался какой-то пьяный бродяга.
— Эй, красотка, ты кто, шлюха? — прокричал он мне. — Сколько берешь? Может, перепихнемся?
Он вынул из грязных штанов свою отвратительную штуку и помахал ею мне. Спотыкаясь, я побежала, бормоча в промежутках между судорожными всхлипываниями: «Я хочу умереть. Я хочу умереть. Я хочу умереть». Мне казалось, я смотрю какой-то спектакль, где сама же исполняю роль отвергнутой любовницы, сердце которой разбито вдребезги. С отвращением к себе самой я сознавала, что где-то в глубине души созерцание собственных страданий доставляет мне странное наслаждение.
Когда я, наконец, дотащилась до дому, Бекки уже ушла; у нее была вечерняя смена. Я легла на кровать и включила диск, который не слушала лет сто. Вот что поможет мне разобраться в своих чувствах: моя подростковая страсть — «Не беда» группы «Нирвана». Но едва слова Курта Кобейна проникли в мое сознание, я разрыдалась еще сильнее: ведь я его так обожала тогда, и он тоже ушел, ушел из жизни навсегда. Я чувствовала себя так, словно попала в некий восхитительный оазис страданий в пустыне моей во всех отношениях прекрасной жизни.
Вот так, лежа на пуховом одеяле, я томно упивалась собственными переживаниями, и соленые слезы катились из глаз. Но тем временем в голове моей звучали два назойливых голоса, мешая мощному потоку отчаяния окончательно увлечь меня в бездну. Один из них твердил громко и не переставая: «Да брось, Лора, не переживай, ведь ты теперь кто? Ты теперь без пяти минут телезвезда, да и расстраиваться, собственно, не о чем!». Второй же едва различимым шепотом вторил: «Ты что и вправду переживаешь? Господи, было бы из-за кого! Ну какая он тебе пара?». Второй голос особенно раздражал меня. Ведь мне давно было ясно, что чувство мое к Питу зависит от того, как он одевается, что говорит, какую музыку слушает, а помимо этого еще и от того, сколько я выпила. Что касается музыки, вкусы наши были абсолютно различны. Не существовало такой песни, которая нравилась бы нам обоим. Ну конечно, он думал, что все мои друзья — люди неглубокие, а я считала его друзей высокомерными снобами. Но значит ли это, что наши отношения были обречены с самого начала?
Ну и что из того, что он стыдился меня? Когда мы собирались в гости к его высоколобым и чванливым друзьям, жившим в просторных, богатых домах, я нередко замечала, с каким ужасом Пит наблюдал, что я на себя примеряю. Но ведь в жизни одежда — не самое главное?
Я всегда морщилась, когда они принимались обсуждать передачи об алкоголизме в Шотландии, тяжелой жизни рабочего класса или качестве образования в государственных школах. Мое мнение обо всем этом их абсолютно не интересовало. Еще бы, ведь они были куда более образованы (они же все учились в платных заведениях) и потому считали, что со мной говорить не о чем. Им было совершенно наплевать на мой личный опыт. Им вполне хватало тех знаний, которые они вычитали в своих умных книжках и журналах. Зачем им знать реальные факты, которые могут нарушить стройность беседы. Раз у меня большие сиськи и шотландский акцент, значит, я безмозглая дура. А я со своей стороны считала их воплощением напыщенной спеси и ненавидела всей душой. Но означает ли это, что я должна платить той же монетой и Питу?
Когда я ушла из подросткового журнала и стала работать в «Глице», Арабелла, старинная приятельница Пита, вечно ходившая с растрепанной копной грязных волос на голове и в каких-то бесформенных платьях с идиотскими кружавчиками — таких платьев не сыщешь ни в одном магазине — как-то странно оживилась и ехидно спросила: «Ага, значит, ты теперь будешь и одеваться как взрослый человек?». Пит так хохотал, что чуть спаржей не подавился. Да, наверно, я должна ненавидеть Пита. «Ненавидь Пита. Ненавидь Пита», — нашептывал мне голосок в мозгу.
Наконец я пришла в себя, немного успокоилась, и мои голоса притихли. Я глубоко вздохнула и закурила, глядя, как дым клубами поднимается к потрескавшемуся потолку и расходится по комнате. Что ж, пора звонить Фионе — я всегда звоню ей, когда у меня неприятности.
— Ну, что там у тебя опять стряслось? — спросила она, как только услышала мое приветствие, перебиваемое сдержанными всхлипываниями. — Давай, выкладывай.
— Фиона, представляешь, Пит меня бросил. Этот козлина взял и бросил меня. — Я не в силах была унять дрожь в голосе.
— Ну, ну, золотко, успокойся. Ты меня слышишь? Все утрясется. Перемелется — мука будет. Главное сейчас, — успокойся.
Фиона ворковала, сочувствуя и успокаивая меня, а я плакала в трубку навзрыд.
— Лора, — мягко продолжала она, выслушав мои почти десятиминутные жалобы и вскрики, что жизнь моя кончена, — подумай-ка лучше вот о чем: может этот твой Пит вовсе тебе не подходит? А, что скажешь? Может, он тебе вовсе не пара? А где-нибудь рядом ходит именно тот, кто тебе нужен. И гораздо лучше этого твоего Пита.
— Может, ты и права, — сдавленным голосом промычала я, — но почему мне так плохо, Фиона?
— Ты всегда меня удивляла своей потрясающей способностью вбивать себе в голову, что ты влюблена, причем влюблена в того, кто твоего мизинца не стоит, — отозвалась она. — Конечно, куда лучше связаться с парнем, который хотя бы таскает тебе по утрам завтрак в постель, вместо того, чтобы просыпаться в одиночестве. Уж мне это хорошо известно.
Вот уже два года у Фионы никого нет. За это время она стала экспертом по выживанию в одиночестве и знает, где можно купить полуфабрикаты, чтобы не возиться с готовкой, и что такое целибат.
— Мне не верится, что в Лондоне я найду себе пару, — проскулила я.
— Здесь это тоже нелегко, — усмехнулась Фиона.
— Да, верно, — согласилась я. Господи, подумать только, моя сестренка — красавица, характер просто золотой, открытая, легка на подъем — и живет без мужика.
— Знаешь, Фиона, уж если ты не можешь найти себе дружка, что говорить об остальных!
— Не думай о мужиках, — ответила Фиона, — они того не стоят, расскажи-ка лучше о своей новой работе. Давай сменим пластинку. Значит, ты теперь тусуешься вместе с Брэдом Питом, Джорджем Клуни…
— Фиона, мы договорились не говорить о мужчинах, — перебила я.
Наш разговор то и дело неизбежно возвращался к Питу. Мы проболтали целый час, и Фиона, как обычно, сказала все, что мне так хотелось услышать.
— Да, ты права, я всегда чувствовала, что это не те отношения, которые мне нужны, — наконец созналась я, — просто пока они меня вполне устраивали.
— Но вспомни, ты сама часто сомневалась, — напомнила Фиона, — ты постоянно звонила и жаловалась на него.
— Ну да, у меня были сомнения, — отозвалась я, — но я — это я, а мне не дает покоя мысль, что и у него были сомнения на мой счет. Знаешь, как это больно.
— В этом-то вся и штука. Но все пройдет, — старалась успокоить меня Фиона.
Через полчаса после разговора с Фионой пришла с работы Бекки. Я рассказала ей все. Она изо всех сил старалась проявить сочувствие, но ей это давалось нелегко, поскольку она терпеть не могла Пита.
— Давай выкурим косячок. Тебе сразу станет легче, — наконец предложила Бекки. После марихуаны и чашки горячего сладкого чая я почувствовала себя человеком. В отличие от Фионы, Бекки не стала разводить турусы на колесах и сразу заявила, что всегда была уверена, что я не любила Пита, и что я скоро встречу нормального парня, «который носит кроссовки и не выпендривается». Я не могла не улыбнуться, когда она заметила, что не пройдет и нескольких дней, как я вообще забуду, кто такой Пит, а вот ему-то придется локти кусать и рвать на себе волосы, когда каждую пятницу он будет видеть меня на экране, мол, какой он был дурак, что посмел бросить эту потрясающую, эту сказочную женщину.
Мы чуть ли не до утра валялись на моей кровати, смотрели по ящику идиотские американские передачи, курили сигарету за сигаретой, хрустели чипсами. И все-таки боль не утихала. То и дело я вновь и вновь вспоминала, что со мной произошло, и принималась рыдать, обливая слезами и сигареты, и чипсы. Бекки снова меня успокаивала, напоминая, что скоро я стану телеведущей, и мне становилось легче, и я старалась думать о том, что жизнь у меня складывается, что бы там ни было, просто здорово.
Меня разбудил громкий звон будильника, и в первые несколько секунд я никак не могла вспомнить, что случилось накануне. Потом в памяти всплыл телефонный звонок Тины, и приятное самодовольство окатило теплой волной. Но тут же перед глазами встала вчерашняя сцена на мосту. Я закуталась в одеяло и застонала. Неужели все это случилось со мной? Неужели я и вправду так унижалась перед Питом, умоляя его не уходить, не бросать меня? Я еще раз мысленно прокрутила события вчерашнего вечера. Да, все было именно так. Боже мой, как стыдно! Мне не захотелось вставать, не захотелось никого видеть. Только бы спрятаться подальше… И я провалялась под одеялом еще не менее получаса. Как бы еще оттянуть то время, когда придется выслушивать сочувственные комментарии друзей и коллег — ведь мне даже нельзя похвастаться новой работой, чтобы хоть как-то реабилитироваться в их глазах! Пока мой уход — тайна за семью печатями. Черт побери, меня бросили! Как нужно одеваться в таких серьезных обстоятельствах? Надеть что-нибудь черное? Пожалуй, во всяком случае время года подходящее.
Поднимаясь в лифте на пятнадцатый этаж, я смотрелась в зеркало и думала, с каким лицом приличней всего предстать перед коллегами. Все, конечно же, примутся меня жалеть, полезут с сочувствиями, так что лучше подготовиться заранее. Я решила сыграть роль обиженного ребенка: большие, печальные глаза и надутые губки. Получилось неплохо.
— Господи, Лора, что с тобой? — воскликнул Грэхем, едва я появилась в дверях, — на тебе лица нет!
Когда я в двух словах рассказала ему все, он упер обе руки в свои узкие бедра и сокрушенно покачал головой. В своей рубашке типа «черный красавчик» в стиле семидесятых годов он выглядел забавно, потому что и в самом деле он был и чернокожим, и очень красивым. Пришлось сделать усилие, чтобы не улыбнуться. Нельзя же улыбаться после того, как тебя жестоко обидели. И мне пришлось надеть на лицо прежнюю маску.
— Бедняжка, — с чувством произнес Грэм, а потом заявил на всю контору:
— Слушайте все! Лору только что бросил этот идиот, с которым она встречалась, так что будьте поласковее с ней сегодня!
Затем он обнял меня за плечи и проводил к столу, как инвалида, который не может шагу ступить без посторонней помощи.
— Уж кто-кто, а я-то знаю, каково быть брошенным. Помнишь, как я был убит горем в прошлое лето, когда этот французишка бросил меня одного на пароходе? Опять забыл, как его звали?..
— Жан-Люк, — терпеливо подсказала Нэт.
— Ах, да, Жан-Люк. — По красивому лицу Грэма пробежала тень: видно было, что он с содроганием вспоминает те кошмарные дни.
— Я знаю, что тебе теперь нужно: крепкий кофе, шоколадный круассан и немножко Глории Гайнор. Сейчас сделаем.
В мгновение ока Грэм оказался возле магнитофона и принялся рыться в обширной коллекции записей, игнорируя все наши советы. Выступая в роли истинного диджея, он воспринимал наши пожелания, как знак недоверия его музыкальному вкусу. Наконец он победоносно воскликнул «Вуаля!» и удалился готовить мне завтрак.
— Ты в порядке? — осторожно спросила Нэт.
Я мрачно кивнула головой, и вдруг мы посмотрели друг другу в глаза и дружно расхохотались. И правда, трудно было оставаться серьезной, когда у тебя в ушах назойливо звучит песенка со словами «Я останусь жива».
Грэм вернулся в сопровождении Труди, которая считала, что ей как редактору можно приходить в офис на час позже своих подчиненных. Она попыталась изобразить на лице сочувственную улыбку; значит, Грэм уже сообщил ей о моей трагедии в личной жизни. Впрочем, Труди мало была похожа на нормальное человеческое существо, так что ее улыбка воспринималась скорее как гримаса.
— Ты тоже будь подобрей сегодня к Лоре, — бесцеремонно заявил Грэм, обращаясь к ведьме, когда та уже выходила из офиса.
— И почему это ему все сходит с рук? Слышала, как он с ней разговаривает? — спросила Нэт.
— Потому что он здесь единственный мужчина, — ответила я.
Мы часто задавали себе вопрос, знает ли ведьма, что Грэм — голубой. Хотя, даже Труди не могла не обратить внимание на маленькие скульптурки двух пуделей на его столе, тонко намекающих на его сексуальную ориентацию; этих кобелей он окрестил Джорджем и Майклом.
Я с нетерпением ждала, когда же, наконец, моей начальнице позвонит Джаз — только это и отвлекало меня от мыслей о Пите. Каждый раз, когда Кэти отвечала на звонок и клала трубку, я спрашивала: «Кто звонил?». Кэти и сама стала беспокоиться. К трем часам я уже чуть не сходила с ума от нетерпения. А Труди вела себя как обычно, если не считать того, что она ни разу не вызвала меня к себе. И вообще весь день не обращала на меня никакого внимания. В пять часов в густом облаке дорогих духов она отправилась на какую-то деловую встречу, предупредив, что будет в офисе только завтра. Что происходит?
В пятницу утром в груде почты, состоящей в основном из всяких дурацких пресс-релизов и резюме, я обнаружила маленькую серебристую открытку. У меня отлегло от сердца: «Лора Макнотон приглашается на премьеру нового фильма „Об одной девушке“ с Люси Ллойд в главной роли. Сюжет — история девушки такой необыкновенной красоты, что мужчины в буквальном смысле этого слова сходят по ней с ума. Премьера состоится в ближайший четверг в восемь вечера в только что отремонтированном здании бывшей мясоконсервной фабрики в районе Смитфилдс. Форма одежды — как можно эффектней. Приглашение действительно на два лица».
— Везет же некоторым, — завистливо проговорила Нэт, когда я помахала у нее перед носом приглашением. — В моей почте ничего такого нет, можешь прочесать ее хоть сто раз.
— А я, грешным делом, думала, что ты выше всех этих тусовок, — поддразнила я ее, вспомнив наш давешний разговор пару дней назад, и раздумывая, стоит ли приглашать ее.
— Выше-то, конечно, выше, но это ведь не простая тусовка. Ведь там будут ну,
— О, господи, хоть бы вспомнил, — сказала я, и мурашки побежали у меня по спине, когда я представила себе этого изумительно сексуального солиста группы «Шуга Риф», у которого брала интервью несколько недель назад.
Грэм торчал возле магнитофона, делая вид, что реклама нового альбома Гери Холливела, интересует его больше, чем открытка, которую принесли с моей почтой. Но он, конечно, все слышал.
— Послушай, — наконец, осмелел он, делая вид, что внимательно рассматривает рекламный проспект, — а в твоем приглашении случайно не написано, что ты можешь привести с собой еще человечка?
— Отвали, Грэм, — огрызнулась Нэт, — если и написано, пойду я как ее непосредственный начальник.
— Я тебя, конечно, очень уважаю, Натали, но да будет тебе известно, что в нашем журнале художественный редактор — главное лицо, а потому я, как старший по рангу, имею больше прав представлять компанию на мероприятии такого рода.
Нэт бросила колючий взгляд на Грэма, тот ответил ей тем же.
— Вы что забыли, что на приглашении написано мое имя? Так что я буду решать, кто пойдет со мной, понятно? — осадила я их обоих. Мне показалось, что они слегка увлеклись.
Оба мгновенно перевели взгляды на меня.
— Так что ведите себя очень хорошо, ребятки, пока я буду решать, кто пойдет со мной, — добавила я самодовольно.
Глаза Нэт сузились, и она прошипела, как разъяренная кошка:
— Прости, детка, ты что, забыла, кто добыл для тебя эту работу?
— Не обращай на нее внимания, Лора, — слащаво улыбаясь, пропел Грэм, — она теперь так редко бывает на людях. Хочешь каппучино? Я заплачу.
— Думаю, Лора не берет взяток у старых педиков, — вмешалась Нэт, — и потом, сравни — чашка помоев из дешевой кафешки и приглашение на премьеру. Есть разница? — Она повернулась ко мне, улыбаясь во все тридцать два зуба.
— Может, пообедаем сегодня в «Ле Каприс», золотко? О деньгах не думай, мы назовем это рабочей встречей.
Обстановка явно накалялась. Со своего места за происходящим наблюдала Кэти, участливо поглядывая на меня каждый раз, когда Нэт и Грэм накидывались друг на друга. «Что делать?» — ломала голову я. А ответ в буквальном смысле сидел прямо передо мной.
— Кэт, — медленно, как бы раздумывая, сказала я, — что ты делаешь в следующий четверг?
— Ничего, — ответила та и умолкла, от неожиданности широко раскрыв рот.
— Может, пойдешь со мной на вечеринку к Люси Ллойд? Что ты об этом думаешь?
— Было бы здорово, Лора, — не веря своему счастью, ответила Кэт.
Нэт и Грэм остолбенели.
— Какого черта! При чем здесь она? — набросился на меня Грэм. — Нашла кого приглашать — ассистентку! — Он даже не выкрикнул, а как-то выплюнул это слово, словно какое-нибудь ругательство.
— Да, ассистентка, а кроме того, хорошая девчонка, которая гробит себя на этой чертовой работе и света белого не видит, — ответила я. — Хотите туда пойти — добывайте приглашение сами!
Нэт послала меня ко всем чертям, но минут через пять успокоилась и сказала, что я поступила правильно, это лучший выход в сложившейся ситуации. А вот Грэм долго не мог забыть обиду и весь день со мной не разговаривал.
А тем временем близился вечер, а Джасмин так и не позвонила моей начальнице. Тревога моя все росла. Я совершенно не знала, что делать.
— Ведьма ничего тебе не говорила? — спросила я Нэт, когда пробило четыре часа. Нэт отрицательно покачала головой, но какая-то самодовольная ухмылка легкой тенью пробежала по ее губам.
В половине пятого неожиданно позвонил Пит. Он застал меня совершенно врасплох. Прошло всего два дня с нашей последней встречи, и услышав его низкий, приятный голос, я поняла, как мне его не хватает, как я скучаю по нему. Словно я включила радио и случайно попала на любимую песню, которую давно хотела послушать еще раз. У меня засосало под ложечкой.
— Просто хотел убедиться, что ты в порядке, — сказал он. Раньше таким задушевным тоном он со мной не разговаривал.
Но я хорошо успела его изучить и сразу догадалась, чего он ждет: он ждет, что я сразу начну жаловаться, плакать и пороть чепуху, что, мол, я так несчастна, что жизнь без него, моего господина — черная бездна, полная тоски и страданий. Черта с два, я не доставлю ему этого удовольствия, я ни за что не признаюсь, что он заставил меня страдать!
— Я в полном порядке. Подумаешь, сердце разбито, этого мало, чтобы выбить меня из седла, — весело отозвалась я и вонзила изо всех сил ножницы в столешницу, представив себе, что это смазливая рожа Пита.
— Правда? А то, может, встретимся в выходные, поговорим? — продолжал он.
О, как это было соблазнительно! О, какое искушение свернуться калачиком в его больших и сильных руках и позабыть все обиды — ничего другого я сейчас так не хотела. Но в голове снова забормотал негромкий голосок: «Не надо. Ни в коем случае. Ни за какие коврижки». Я-то знала: наша встреча неизбежно закончится постелью, и придется пережить кошмар расставания еще раз. И на этот раз у меня достало гордости устоять перед искушением.
— Честно говоря, Пит, мне кажется, какое-то время нам не стоит встречаться. Мне нужно прийти в себя, все обдумать, — сказала я, стараясь говорить твердо, но меня выдавал голос, который предательски дрожал и срывался.
Мне показалось, что он даже немного расстроился из-за моего несогласия сгладить горечь нашего расставания. Он стал говорить, что беспокоится обо мне и хочет, чтобы мы остались друзьями. Я выразила сомнение, что это вообще возможно. Он повесил трубку, а я продолжала сидеть, как дура, уставившись на аппарат. Глаза мои снова наполнились слезами, и пришлось рысью мчаться в туалет. Наплакавшись вволю, я подправила макияж и вернулась в редакцию, грустно размышляя о том, что до конца рабочей недели остался всего час, а Джаз так и не позвонила. Однако редакция оказалась совершенно пуста. Не сразу до меня дошло, что все собрались в кабинете Труди. Я услышала, как Нэт произносит мое имя, и голос ее заглушило хлопанье пробок. Там явно открывали шампанское.
— Друзья, — улыбаясь, провозгласила Труди тост (в первый раз в жизни я видела, как улыбается наша ведьма), — давайте выпьем за Лору! За Лору и ее новую работу!
— За Лору! — закричали все и подняли бокалы. Я так и застыла, раскрыв в изумлении рот.
— Лора проработала вместе с нами почти три года, — продолжала Труди, — и зарекомендовала себя как трудолюбивый, как просто незаменимый работник, — вот это новость, я, оказывается, трудолюбивый и даже незаменимый работник! — всем нам, а особенно мне, грустно расставаться с ней… но, как говорится, от такого предложения отказываться просто грешно. Наша Лора, запомните это, друзья, наша Лора станет теперь телеведущей. Что вы на это скажете? Ну разве это не здорово? Лично я никогда не сомневалась в том, что тебя ждет блестящее будущее, девочка. Жаль, конечно, что не в периодической печати.
Она послала мне два воздушных поцелуя, направив их к обеим моим щекам. Пожалуй, можно сказать, что в большей интимной близости я со своей начальницей никогда не была. И в этом было что-то невероятно странное и вместе с тем трогательное. Я чуть было снова не превратилась в живой фонтан слез, но теперь это были бы слезы радости. Неужели все это для меня? С ума сойти. Нэт передала мне бокал с шампанским и обняла меня.
— Молодец, золото ты наше, — сказала она, протягивая мне свежайший носовой платок.
Грэм уже названивал кому-то по мобильнику и хвастался: его близкая приятельница, Лора ее зовут, вместе работали, теперь будет вести передачу по телику, представляешь, как здорово! Бедняжка совсем ошалел: я для него уже была телезвезда, и он совсем забыл, что только что на меня обижался и не разговаривал со мной весь день. С лица Труди — подумать только — не сходила широкая улыбка.
— Что это с ней? Почему она мне все время улыбается? — шепотом спросила я Грэма, когда он закончил болтать по телефону.
— Она всегда писает кипятком, когда увидит знаменитость, — красноречиво объяснил Грэм. — Послушай, Лора, я теперь понял, как я был не прав, — робко продолжил он, — ты не забудешь меня, когда прославишься? Я всегда мечтал о том, чтобы среди моих друзей появились знаменитости.
— Грэм, — твердо ответила я, — я никогда тебя не забуду. Даже если окажусь в лапах сайентологов и мне как следует промоют мозги.
Потом наступил вечер, вечер пятницы — а мне совершенно нечем было заняться. Джаз сообщила, что я могу быть свободна до вторника. Понятия не имею, что там она наговорила Труди, но та даже не заставила меня отрабатывать две недели и, более того, выплатила зарплату за весь месяц. Ну решительно все было просто прекрасно, кроме одного: не с кем было отпраздновать мою удачу. Бекки отправилась в поход в Девон — это в ноябре-то! — со своими чокнутыми друзьями. Она приглашала и меня, но я решительно заявила: пускай я пополнила ряды одиноких женщин, но я не стану напяливать на себя резиновые сапоги и дождевик, я еще не совсем чокнутая. Нэт уехала на выходные к своей родне в Эссекс. Грэм отправился на собачью выставку в Дерби вместе с Джорджем, Майклом и еще каким-то парнем по имени Джим, который считался крупной фигурой среди собаководов. Звонить старым друзьям, которых я совсем забросила за время своего столь печально закончившегося романа с Питом, было неудобно. А что же сам Пит? Его для меня больше не существовало. Мысленно я дала себе торжественную клятву никогда больше не приносить старых друзей в жертву романтическим отношениям и настроилась провести вечер — нет, не вечер даже, а все выходные — у телевизора. Я постаралась убедить себя в том, что это будет своего рода исследование, необходимое для моей будущей работы.
Но мне всегда трудно давалось одиночество. Уже через полчаса я места себе не находила. Господи, какое жалкое зрелище! Вот, сижу перед ящиком, грызу ногти, как какая-нибудь Бриджет Джонс, и то и дело поглядываю на телефон: а ну как кто-то позвонит — ну конечно же, Пит, — вот возьмет и позвонит, и пригласит меня куда-нибудь на вечеринку, все равно куда, я даже готова терпеть его противных друзей. А может, самой позвонить Питу и напомнить, что он хотел встретиться в выходные и поговорить? Уже через час рука моя, сама не знаю как, потянулась к телефону, указательный палец нацелился на клавишу под номером «1» (нужно ли объяснять, чей номер значился первым в моем аппарате). Пришлось провести двухминутную воспитательную беседу с самой собой, и только тогда я, наконец, убрала палец с этой проклятой кнопки и нажала на «двойку».
— Алло.
— Это Лора. Что ты делаешь в выходные?
— Ничего, бездельничаю в основном.
— Можно, я приеду в гости?
— Конечно, деточка, я всегда рада тебя видеть.
Через сорок пять минут я сидела в абердинском ночном поезде. Мысль провести выходные где-нибудь в провинции, в глуши показалась мне вдруг чрезвычайно заманчивой. О чем я раньше думала? Когда человек несчастен и одинок, ему порой хочется укрыться там, где его любят не за что-то особенное, а просто за то, что он есть, любят таким, каков он есть. Для меня это всегда был дом моей бабушки. У нее находила я прибежище и слова утешения и когда я была первоклашкой и учитель наказал меня за болтовню на уроке; и когда я курила в ванной, пуская дым в окно, а мать застукала меня на месте преступления; и даже когда я напилась пьяной на пятидесятилетие отца и наблевала прямо на ботинки директору школы. Всякий раз, когда родители поднимали крик, что я — позор всей семьи, бабушка только смеялась: «Эх, люблю! Огонь-девка, куда вам до нее!»
Звали мою бабушку Мэгги, и она нисколько не походила на типичную английскую бабушку с аккуратным узлом седых волос на голове и очками на носу, которая сидит себе, уютно устроившись кресле-качалке, и вяжет с утра до вечера. Она казалась моложе (по крайней мере, душой) моего отца — собственного сына, послушного и привыкшего во всем соблюдать порядок; она, как и я, не понимала стремления соответствовать навязанным извне, ограниченным представлениям о том, что хорошо, а что плохо. Она постоянно курила ментоловые сигареты, вставляя их в старинный серебряный мундштук с изысканной гравировкой. О да, она была весьма «продвинутой» бабушкой.
Мы встретились на вокзале; на ней был алый плащ, туфли на шпильках, в руках сигарета.
— Ты хорошо выглядишь, поправилась, молодец! — сказала она и поцеловала меня в щеку, оставив ярко-красный отпечаток помады. Известно: если бабушка говорит, что ты «поправилась», можно не сомневаться, что у тебя щеки из-за ушей торчат. И я мысленно поклялась ни разу не притронуться к ее аппетитным домашним лепешкам.
— Итак, — начала бабушка, садясь за руль двухместного спортивного автомобиля «триумф» (я же говорила: она не похожа на обычную бабушку) — выкладывай, что у тебя стряслось… то от тебя ни слуху ни духу аж с мая месяца, а то вдруг свалилась как снег на голову.
— Да нет, ничего особенного… просто соскучилась по любимой бабуленьке, вот и все.
— У тебя джинсы рваные. — Бабушка ткнула пальцем в сторону моих коленок.
— Это специально, бабушка. Сейчас так носят, — объяснила я.
— Боже мой, этого только не хватало!
В машине было холодно. Я продрогла и все куталась в тоненькое пальто. Не сразу поняла, откуда шел холод: бабушкино окно было полностью открыто.
— Бабушка, я замерзаю. Закрой окно, пожалуйста.
— Совсем ты, милая моя, неженкой стала там на юге, — ответила она, смеясь, но стекло все-таки подняла. — Мать сообщила, что ты устроилась на телевидение. Рада за тебя! Говоришь, ничего особенного? А все-таки, что стряслось?
— Да так, мелкие неприятности, — ответила я, глядя в окно.
На северо-востоке Шотландии солнце светит почти каждый день. Абердин можно считать самым солнечным городом Британии, но холодно так, что девчонки могут напрочь отморозить все свои прелести. И вот город остался позади, мы ехали вдоль побережья. На небе ни облачка. Солнце озаряло Грэнайт-сити, и все вокруг сверкало в морозном ноябрьском воздухе. Серо-голубое море переливалось, как сапфир, и белые барашки, дружно подпрыгивали в своем ритуальном танце, наступая на берег бесконечными рядами. Бабушка уверенно вела машину, и улыбка не сходила с ее лица. Она наслаждалась нашей безмолвной близостью, она была счастлива: день выдался прекрасный, и внучка — с ней рядом. Машина неслась со скоростью девяносто миль в час, бабушка мурлыкала гимн «Шотландия отважная» и вовсю дымила сигаретой. Теплая волна покоя охватила и убаюкала меня. Что и говорить, с бабушкой мне всегда было хорошо. Так хорошо я не чувствовала себя даже дома.
— Пит порвал со мной, — проговорила наконец я.
— Вот оно что, — откликнулась бабушка, приподняв подкрашенную бровь. — Ну и что скажешь по этому поводу?
Кто-кто, а она умела заставить меня говорить всю правду, ей стоило только взглянуть на меня вопрошающим взглядом своих светло-голубых глаз.
— Я просто ничего не понимаю. — То есть я хочу сказать, что вовсе не собиралась выходить за него замуж. И в каком-то смысле он даже не нравился мне. Но понимаешь, в то же время я… ну, не знаю… Я думала, он любит меня! Мне и в голову не приходило, что он способен уйти. У меня теперь такое чувство, будто…
— Удар по самолюбию? — подсказала бабушка, улыбаясь.
— Да нет, не в том дело. Хотя… может, так оно и есть.
Мы посмотрели друг на друга и рассмеялись. Бабушка похлопала меня по колену.
— Лора, ты красивая, умная, веселая девушка, но это не значит, что ты само совершенство. Во всяком случае для Пита. Ты останешься навсегда только с тем мужчиной, который будет считать, что ты совершенство. Твой дед, например, говорил, что у меня исходит сияние из… в общем, сама знаешь, откуда. Все это глупости, конечно. Все другие мужчины в моей жизни считали меня слишком эксцентричной. А вот в глазах Блэра я была безупречна. Конечно, порой он ужасно меня раздражал. Он, например, не любил бриться и колол меня своей щетиной, когда целовался. Как и твой отец, он не выносил брани. Как только я начинала ругаться, Блэр умолкал и просто со мной не разговаривал, а ругалась я частенько, ведь у нас было трое детей. Я думаю, он был чересчур строг с детьми, как и твой отец. Яблочко от яблоньки недалеко падает. И младший Блэр, дай бог ему здоровья, тоже много взял от отца. Представляешь, я только что получила от него письмо, а в нем фотографию. Там он сфотографировался со своим гуру. Это просто какой-то ужас. Оба в таких длинных белых мантиях. Блэр отрастил огромную бороду и выглядит полным идиотом.
Мы понимающе улыбнулись друг другу. Блэр был моим любимым дядей и любимым бабушкиным сыном, если она, конечно, не кривила душой.
Свернув с шоссе, мы покатили через прелестный портовый городок Стоунхевэн, расположенный к югу от Абердина Затем дорога, петляя вдоль побережья, привела нас к месту, где трасса сначала упирается в море, а потом делает резкий поворот влево; машина затряслась по узенькой и грязной проселочной дороге. Наконец показался Дорик-Коттидж. Открытый всем ветрам дом ютился на склоне холма, цепляясь за скалу, словно чайка во время шторма.
Мэгги Макнотон родилась и выросла в Дорике. Она всегда была своенравна, как северный ветер, гуляющий, где ему вздумается. Иногда мне кажется, что она — неотъемлемая часть этих мест, подобно бакланам, обитающим внизу на скалах. Но так было не всегда. Много лет назад у бабушки был брат-близнец, Нейл. В четырнадцать лет они вместе закончили школу и стали зарабатывать на жизнь. Нейл рыбачил, а Мэгги потрошила пойманную братом рыбу и продавала ее на рынке. Однажды случился сильный шторм, и Нейл не вернулся; тело его так и не нашли. Ему едва исполнилось шестнадцать лет. После гибели брата Мэгги решила уехать из этих мест. В то время она была помолвлена с соседом, которого звали Вилли Макай. «Хороший парень, но не очень башковитый», — вспоминает Мэгги. Когда Вилли послали на войну с немцами, бабушка решила воспользоваться случаем. Однажды утром она вышла из дома с небольшим чемоданом, где лежали самые необходимые вещи, доехала на попутке до Абердина, а затем поездом до Эдинбурга. Бедный Вилли погиб пару недель спустя, к счастью, так и не узнав о случившемся.
В городе бабушка сошлась с компанией студентов, большинство из которых были детьми состоятельных, образованных родителей. Хотя после четырнадцати она нигде не училась и делать, собственно, ничего не умела, бабушка быстро стала своим человеком в художественном колледже; она ходила на лекции, подрабатывала натурщицей, когда будущим гениям нужно было рисовать обнаженку, и вообще была украшением каждого бала, где пила, курила и лихо отплясывала с красавцами-солдатами, приходившими на побывку с фронтов Второй мировой войны. На ее пианино всегда стояло несколько старинных, пожелтевших, черно-белых фотографий, с которых на вас смотрела юная девушка, вылитая Мерилин Монро в молодости: такие же пухлые губки и соблазнительные формы. Она и теперь, когда ей уже за семьдесят, выглядит классно: туфли на высоких каблуках, к которым всегда тщательно подобрана сумка; губы ярко накрашены, пальто сшито по фигуре у хорошего портного; волосы хотя и несколько поредели, но в полном порядке, без седины.
В молодости бабушка и дедушка имели довольно скандальную репутацию. Блэр Макнотон, так звали деда, познакомился с Мэгги в 1943 году, когда учился на втором курсе Эдинбургского университета. Он тогда готовился к экзамену в парке на Принсес-стрит, а она, раздевшись чуть ли не догола, то есть в одном купальном костюме, загорала себе на травке. А надо сказать, в те времена, тем более в Эдинбурге, девушки, способные загорать в одних купальниках, встречались очень редко. Когда они год спустя поженились, моя бабка была уже на шестом месяце. Семья Мэгги была потрясена случившимся и не пускала ее на порог собственного дома до тех пор, пока не родился ребенок. Родители Блэра, люди богобоязненные и добропорядочные, были столь огорчены распущенностью своего сына и его неудачным браком, что лишили его, а также его жену и еще не родившегося ребенка какой-либо поддержки и отказали в наследстве. Без родительской помощи Блэр не смог закончить университет. Как и большинство мужчин в Лотиане, он пошел работать на шахту. Вскоре родились еще два сына. Семья ютилась в крохотной квартирке в доме у пивоваренного завода; потом этот дом снесли, а взамен дали квартиру в железобетонной муниципальной многоэтажке, построенной на окраине разраставшегося города; позже этот район стал известен как героиновая столица Шотландии. Понятно, что апартаменты, в которых им пришлось жить, шикарными не назовешь.
Мой дед, как это нередко случается со многими шахтерами, умер от рака легких, едва ему исполнилось сорок четыре года. Но он успел-таки послать моего отца учиться в университет. Вероятно, больше всего ему хотелось, чтобы и он, и его братья Майкл, и Блэр-младший получили образование и вели достойный образ жизни людей среднего класса. Мне кажется, воплощая эту мечту в жизнь, мой отец несколько переусердствовал, как, впрочем, и его брат Майкл, который скоро превратился в толстого лысеющего бухгалтера. В отличие от них, дядя Блэр в шестидесятые серьезно подсел на кислоту, был изгнан из приличного эдинбургского общества и теперь жил в коммуне хиппи в Гоа, чем объясняются и его длинная борода, и этот гуру на фотографии.
После тридцатилетнего изгнания, которое бабушка провела в сущем аду многоэтажных железобетонных джунглей, родители сжалились над бедной доченькой, и она получила наследство: загородный коттедж в окрестностях Абердина. Чистенький домик с белоснежными стенами прилепился к огромной скале, и вокруг не было ни души. К дому прилегал роскошный сад, спускавшийся прямо к морю. А там гневно плескались о берег холодные волны, но ярость их не в силах была помешать ленивым тюленям часами безмятежно дремать. О, как я любила и этот дом, и бабушку, которая жила в нем, мою самую лучшую на свете бабушку. Вот и сейчас — на целых двое суток, сорок восемь часов, этот дом с его хозяйкой, этой поистине потрясающей пожилой дамой, стал для меня сущим раем.
— Добро пожаловать, наконец ты дома! — торжественно провозгласила бабушка.
В детстве этот дом мне казался волшебным, потому что снаружи он выглядел совсем крошечным, а внутри был просто громадным. Просторные комнаты, старинные гранитные полы и потрясающе красивые камины. И везде было много широких окон с видом на Северное море. На подоконниках лежали вышитые самой бабушкой маленькие пестренькие подушечки, которые так и манили присесть, полюбоваться красивым видом, помечтать. Сидеть у окна и смотреть на море можно было часами, а если повезет, порой удавалось увидеть из окна и пару тюленей. Главной комнатой была, конечно же, кухня, в центре которой стоял старый дубовый стол. В кухонном очаге никогда не гас огонь. А моя комната располагалась под крышей и занимала весь верхний этаж. Потолок поддерживался толстыми балками, а из двух застекленных эркеров открывался изумительный вид на песчаный берег и океан. Эта комната была раза в четыре больше моей жалкой комнатушки в Кентиш-Таун.
Только мы приехали, я первым делом побежала наверх, бросила сумки, переоделась в удобную, теплую одежду и смыла с лица всю косметику вместе с лондонской копотью и грязью. Когда я спустилась, бабушка уже заварила чай и намазывала толстым слоем масло на домашние лепешки. У меня сразу потекли слюнки. К черту обет воздержания: разве можно отказать себе в этом маленьком и совершенно невинном удовольствии? Мы сели за стол, и бабушка принялась разливать чай.
— Постарайся поменьше думать о Пите, — сказала она протягивая мне горячую кружку, — тут и речи не может быть о настоящей любви. Когда встретишь своего единственного, того самого, ты сразу это почувствуешь. Посмотри на своих родителей. Твой отец с первого взгляда понял, что твоя мать создана для него. Он готов был часами говорить о своей ненаглядной. Она у него была и самая умная, и самая красивая, и самая веселая девушка на свете. Он влюбился по уши, он говорил только о ней, так продолжалось несколько месяцев, а мы ее даже в глаза не видели. Она ведь не сразу ответила ему взаимностью.
— Правда? — спросила я, с удовольствием слушая бабушкин рассказ.
— Да, тут был замешан другой. Какой-то певец.
Я с большим интересом открывала ранее неизвестную мне страницу жизни родителей.
— Какой певец? Из ее ансамбля? — спросила я.
Когда-то моя мама пела в фольклорном ансамбле. Мне всегда было трудно поверить, что эта располневшая женщина с химической завивкой на голове в юности была звездой фольклорной сцены в Эдинбурге. Тем не менее это чистая правда. В начале семидесятых она разъезжала по всей Шотландии, выступала в клубах и барах и на сцену выходила в каких-то немыслимых туниках, вся пропитанная китайскими благовониями. Она даже играла на гитаре. К тому времени, как я стала помнить себя, эта часть ее прошлой жизни была уже прочно забыта, замечательные туники тщательно упакованы и отправлены на чердак, а гитара висела в чулане под лестницей. Каждое Рождество мама доставала ее и радовала нас «Маленьким осликом» — эту песенку она всегда исполняла просто потрясающе. Вот, пожалуй, и все, что осталось от неотразимой красотки-хиппи, которой она была когда-то. В начале восьмидесятых она как-то незаметно влилась в сообщество таких же, как все, домохозяек нашего района. Теперь в ее представлении провести прекрасный вечерок означало выпить бокал-другой вина в гольф-клубе, заказать готовый ужин на двоих от Марка и Спенсера, глотнуть немного джина с тоником перед телевизором и поскорее отправиться в кровать с каким-нибудь дурацким историческим романом. Кем она стала? Обыкновенной женой учителя с рабочей окраины. Мы с Фионой называли ее Фиалкой. Она очень заботилась о том, что про нее говорят соседи. Носила идеально выглаженные платья темно-синего цвета. У нее было два плаща фирмы «Барбор» — один на выход, а второй для прогулок с собакой. Когда отец арендовал дом в Альгарве с прекрасной площадкой для игры в гольф, она была на седьмом небе от счастья. Думаю, если бы отец смог купить автомобиль марки «Рэндж Ровер», моя мама могла бы с уверенностью считать, что жизнь удалась. Трудно себе представить, что когда-то она ходила с немытыми волосами, в цветастом пиджаке и в широченных брюках-клеш.
Отношения с родителями приносили мне мало радости. В глубине души я очень уважала отца, и его мнение для меня много значило. Но чем больше я старалась произвести на него впечатление, тем сильнее, казалось, он раздражался. Так было всегда, сколько я себя помню. Он всегда оставался для меня далеким и холодным, я же, не находя в нем отклика, стала много дерзить и умничать. Вот вам и результат: теперь мы с ним вообще не поддерживали никаких отношений. Мама гораздо мягче, она не скрывала своей любви ко мне. Она всегда была рядом, ласкала меня, сокрушенно кудахтала, залечивая мою малейшую царапину, и пичкала шоколадными тортами. Она ведь не работала, всегда была дома, как и полагается добродетельной жене и заботливой матери. Ее безграничную любовь и преданность мы, дети, принимали, как должное. Всю свою жизнь мама посвятила нам. Я не сомневалась, что она пожертвовала карьерой, независимостью, а может, даже своим истинным «я» ради того, чтобы просто быть хорошей женой своего любимого мужчины. Меня возмущало, что отец заставил ее пойти на это, но еще больше бесило, что мама безропотно согласилась. Мне было всего десять лет, когда я поклялась, что никогда не стану такой, как она. Ни за какие коврижки не поступлюсь ради мужчины своими амбициями, своими заветными желаниями. Я буду сильной там, где моя мать допустила слабость. Так или примерно так мне думалось тогда. Пожалуй, именно в то время мы и стали постепенно отдаляться друг от друга.
— Так какой все-таки певец? — снова спросила я. — Представить не могу мою маму с другим мужчиной. Кто это?
— Ты никогда не понимала свою мать, Лора, — сказала бабушка. — Если уж говорить об ее отношениях с твоим отцом, то в них все всегда решала она. Говорю тебе, до него у нее был роман с одним музыкантом.
— Расскажи об этом! — Я была совершенно заинтригована.
— Его звали Дилан Джеймс, и у него было несколько контрактов со студиями звукозаписи, и все такое…
— Невероятно! — У меня глаза на лоб полезли от удивления.
— Почему же? — Бабушка сделала глубокую затяжку. — Твоя мать была очень интересной девушкой, с тонким вкусом, а, кроме того, еще и своенравной! Курила «травку», носила такие короткие шорты, что едва попу прикрывали. У твоего отца не было ни малейшего шанса: всего лишь один из поклонников! Он таскался за ней повсюду, и если ему удавалось угостить ее сидром, считал, что день прожит не зря. Ведь твоя мать была помолвлена с этим Диланом, самым красивым парнем, которого я когда-либо видела. Твой отец тоже был ничего себе, но он всегда слишком благоразумен, как и все простые обыватели.
— Он и сейчас такой же, — пробормотала я сквозь зубы.
— Твой дядя Блэр тоже волочился за ней, — продолжила бабушка, словно не слыша меня.
— Не может быть! — воскликнула я. Трудно представить более странную пару.
— И разумеется, Блэр подходил ей больше, но твой отец оказался чертовски упрямый малый, — покачала головой бабушка.
Я радостно закивала: ну вот мы с бабушкой и сошлись во мнении насчет упрямства моего отца.
— Нет, Лора, — возразила бабушка, — он оказался упрямым в самом хорошем смысле слова. Уж если что решил, не отступится. У него мертвая хватка. И ты должна быть ему благодарна за это. Ведь если бы он не боролся за твою маму, не было бы и Лоры Макнотон.
— Ну да, конечно, — согласилась я. — Но как же ему удалось ее добиться?
— Ему повезло, он оказался рядом в тот момент, когда после одного из концертов твоя мать и Дилан крупно поругались. Блэра тоже рядом не оказалось, и твоей матери пришлось рыдать на плече у твоего будущего отца. Он проявил себя настоящим джентльменом, а все остальное, как говорится, принадлежит истории. Она бросила своего певца и ушла к твоему отцу, а спустя полтора года они поженились. А бедный Блэр еще лет пять все надеялся соблазнить твою мать за спиной собственного брата.
— Ушам своим не верю. Оказывается, моя мать — роковая женщина.
— О, да, поверь мне, такой она и была, — сказала бабушка, гася окурок, — съешь еще лепешку?
— Как ты думаешь, мать жалеет, что бросила сцену из-за отца? — спросила я с набитым ртом, — ведь она могла бы стать такой же знаменитой, как Джэнис Джоплин.
— Конечно. И умереть от передозировки, — с улыбкой заметила бабушка. — Нет, моя дорогая, она слишком любит твоего отца.
— Но разве этого достаточно? — спросила я в полном недоумении. — Ведь у нее впереди были будущее, карьера, может, даже слава и деньги.
— Любовь дороже денег.
— Но она ведь теперь никто, — настаивала я. — А могла бы стать большим человеком!
— Она и так большой человек, Лора. Она — твоя и Фионина мать, а также — жена твоего отца, а это, поверь мне, очень даже немало, — ответила бабушка, строго взглянув на меня и слегка нахмурившись.
— Конечно, — я пожала плечами и потянулась за очередной лепешкой.
Бабушка ушла ненадолго и вернулась с фотоальбомом; она еще не разу мне его не показывала.
— Вот, — просто сказала она, положив альбом передо мной. — Я на днях обнаружила его на чердаке. Спрятали, наверное, от детей давным-давно. Здесь есть фотографии той поры, когда твоя мама еще пела.
С потускневших цветных фотографий на меня смотрели мать и отец, какими они были много лет назад. Я и представить себе не могла, что они когда-то были такими молодыми. На всех домашних фотографиях мы обычно — все вместе, всем семейством. А тут я видела свою мать юной, с золотыми волосами до пояса, с гитарой в руках и с каким-то загадочным задумчивым взглядом.
— Ты очень похожа на нее, — сказала бабушка.
А вот и отец, темноволосый красавец в безупречно сидящем костюме. Он с обожанием смотрел на девушку, стоящую рядом.
— Они такие…
— Молодые? — спросила бабушка.
— И энергичные, — кивнула я.
Бабушка засмеялась. Я продолжала листать альбом. Вот мама в каком-то окутанном облаками табачного дыма баре в окружении молодых парней. Все они в коричневых вельветовых брюках и узорчатых свитерах. У всех на щеках баки. Она улыбается и машет рукой куда-то в сторону камеры (вероятно, отцу, который их снимает), не замечая своих поклонников. На следующей фотографии мать и отец стоят возле дерева, оба в широченных брюках-клеш. А вот мама в крохотной мини-юбке сидит на капоте красного автомобиля. Наконец, свадебные фотографии.
— Господи, какое ужасное платье, — говорю я, глядя на шедевр модельерного искусства семидесятых годов: воланчики, воланчики из нейлона кремового цвета, воротник-стойка и коротенькие рукавчики-фонарики. Бабушка, посмеиваясь, соглашается.
Вот мама на последнем месяце беременности, загорает на пляже недалеко от дома. И, наконец, последняя фотография: мама вся так и светится от радости, держа в руках крохотный комочек с красным личиком, и отец — рот до ушей, обнимает жену, со счастливой улыбкой разглядывая новорожденную.
— Это я, — вырвалось у меня еле слышно. Впервые в жизни я видела себя такой маленькой.
— Когда ты родилась, они чуть с ума не сошли от радости, — сказала бабушка.
— Как ты думаешь, мама ни о чем не жалеет? Ведь ради папы она бросила знаменитого певца.
— Не говори глупостей, — ответила бабушка. — Она всем довольна и вполне счастлива. Единственное ее желание — это, чтобы вы с отцом забыли разногласия и помирились.
— Хм, — это зависит от него! Единственное, в чем я виновата, — что написала статью о своей сексуальной жизни. Но мне уже двадцать пять лет! А когда они поженились, моей матери было на четыре меньше! И вообще, статья — это работа, не более того.
— Понимаю, детка, но твой отец…
— Отсталый и ограниченный обыватель, — перебила я.
— Верно, а еще он такой человек, который очень не любит, когда кто-то вторгается в его частную жизнь. И в частную жизнь его близких. К тому же он учитель, и люди должны его уважать и почитать. Он чуть не сгорел от стыда, когда его ученикам стало известно, в какой позе его дочери больше всего нравится заниматься сексом. Они дразнили его, Лора! Можешь представить, что они говорили.
— Да, догадываюсь, — ответила я, сдерживая смех.
— Лора, честное слово, ты ничем не лучше его! Ты абсолютно такая же. Уперлась на своем и не желаешь шага сделать навстречу… Но ведь кто-то из вас первым должен сделать этот шаг, иначе конфликт перерастет в бесконечную вражду. Твой отец обожает тебя, Лора. И ты тоже очень любишь его. Ведь вся эта история не стоит выеденного яйца.
Я вздохнула и еще раз посмотрела на фотографию, где я была запечатлена младенцем. А ведь верно, папа на ней просто вне себя от радости.
— Хорошо, бабушка, я постараюсь все уладить, — ответила я.
— Молодец. — Лицо ее просветлело. — А теперь давай посмотрим телевизор. Уже началась передача «Свидание вслепую».
Вечером, лежа в постели, я слушала шум моря и думала о своих родителях. Я никогда их не спрашивала, как они познакомились. Впервые за много месяцев я крепко заснула, и мне приснились отец и мать, совсем юные, гораздо моложе меня.
В воскресенье утром я гуляла по берегу моря. Дул порывистый ветер, и пришлось застегнуть свою теплую куртку на все пуговицы. Я собирала ракушки, любовалась тюленями, которые то появлялись, то исчезали в волнах. Интересно, что сказала бы Натали, если бы узнала, что я провожу выходные как простая деревенская девушка. Возвращаясь с прогулки, я заметила, что возле дома остановился фургон с надписью: «Нокс и сыновья, строим надежно и качественно». В окно кухни было видно, как бабушка разговаривает с каким-то незнакомым молодым человеком, кстати, весьма симпатичным. Я пригладила растрепанные ветром волосы, облизала соленые губы и вошла в дом.
— Знакомься, Лора, это Адам, — бабушка широко улыбалась, раскрасневшись, как школьница, которую застали, когда она целовалась с мальчиком, — мастер на все руки, без него я пропала бы в этой глуши.
Рост — метр девяносто, черные кудрявые волосы до плеч и голубые глаза. Он слегка смахивал на цыгана — загорелый и крепкий, в поношенных джинсах и грязной белой футболке; в целом, вид довольно неряшливый. Огромные, выпачканные в грязи ботинки, каких мне еще не разу не доводилось видеть, — а уж если у мужика большие ноги, значит, и большой… понятно что. Когда он пожимал руку, мне сразу бросилось в глаза, как перекатываются его бицепсы.
— Здравствуйте, — сказал он застенчиво; глаза его встретились с моими, и он перевел взгляд на свои грязные ботинки.
— Я тут, извините, занимался туалетом вашей бабушки, — пробормотал он.
— Очень мило, — ответила я, вырвав руку и старательно обтерев ее о джинсы.
«Вот деревенщина — никакого воспитания», — подумала я.
Бабушка достала из кошелька десять фунтов и, незаметно подмигнув мне, протянула их Адаму.
— Ну что вы, Мэгги, — ответил бабушкин работник, — какие могут быть деньги, я не возьму!
— Тогда возьми лепешек, твой отец их любит. — Бабушка уложила лепешки в пластиковый контейнер и отдала Адаму.
— Спасибо, Мэгги, я пойду, мне уже пора. Мне еще нужно поспеть на стройку — мы там строим новое общежитие для университета, — пробормотал он. Потом повернулся и, старательно избегая моего взгляда, добавил: — Было приятно познакомиться, Лора. Надеюсь, еще увидимся.
Я кивнула головой и постаралась улыбнуться. Он повесил сумку с инструментами через плечо и направился к выходу, как вдруг, спускаясь по ступенькам, оступился, и ключи с отвертками так и посыпались по всему двору. От смущения он покраснел, как вареный рак.
«Что за идиот», — подумала я.
— Адам собирается перебраться в Лондон и начать там свое дело, — с гордостью заметила бабушка, когда мы смотрели вслед буксующему в грязи фургону.
— Этот деревенщина не продержится в Лондоне и десяти минут, — презрительно фыркнула я.
— Я бы не торопилась делать выводы, — возразила бабушка. — Ноксы — прекрасная семья, они во всем помогают мне, ведь я живу далеко от всех вас. И потом, Адам — умный парень.
— Не сомневаюсь, — ответила я с сарказмом в голосе, — строители всегда славились блестящим интеллектом.
Бабушка нахмурилась и покачала головой.
— Мне кажется, ты много о себе воображаешь, Лора. Ну ничего, придет время, поумнеешь. Нелегкий путь, конечно, но все его проходят.
Бабушка отвернулась к раковине и принялась мыть посуду. Я не видела ее лица, но чувствовала, что она очень огорчилась, даже, может быть, рассердилась. Она так свирепо скребла противень, что хлопья пены летели по всей кухне. Бабушка предана всей душой и своей семье, и своим друзьям; мне следовало помнить об этом и не осуждать людей, которых она уважает. Горько было сознавать, что я ее обидела, еще горше было думать, что она меня осуждает, и я поднялась к себе зализывать раны. Я сидела на подоконнике, смотрела на море до тех пор, пока постепенно небо не стало темнеть. Должно быть, я задремала, наблюдая как спускаются сумерки и наступает вечер. Меня разбудил бабушкин голос. Она стояла внизу, у самой лестницы:
— Лора, ужин на столе!
Слава богу, я была прощена. Мы съели по огромному куску домашнего пирога с рыбой, сели у очага и принялись уплетать горячие лепешки с маслом. Я заговорила о своей новой работе.
— Как думаешь, что скажет папа?
— Вряд ли он будет в восторге, — вздохнула бабушка. — Он очень переживает за тебя. Для него ты навсегда останешься маленькой девочкой с синяками и ссадинами на коленях. А про телевидение он говорит, что оно безнравственно: высасывает из людей все соки, а потом выбрасывает их за ненадобностью. Он боится, что когда-нибудь оно принесет тебе несчастье и ты будешь очень страдать. Боюсь и подумать, что он скажет, когда увидит тебя по ящику.
— А что ты сама думаешь об этом? — спросила я. Мне всегда нравилось, когда она меня хвалит.
— Думаю, для тебя это будет настоящее приключение, — с теплотой отозвалась бабушка. — Возможно, это будет не совсем то, что ты ожидаешь, но для чего жизнь, как не для того, чтобы жить. Мы с тобой похожи, ты тоже любишь риск, иначе тебе становится скучно. У тебя все будет хорошо. Что суждено, того не миновать. Ты сильная, Лора. Гораздо сильнее, чем думаешь. Ты выживешь в любую непогоду. Так же, как и я…
Бабушка не отрываясь, смотрела на огонь; тень пробежала по ее лицу, и светлые глаза повлажнели от слез.
— Бабушка, что с тобой? — спросила я.
— Ничего, — ответила она рассеянно, — все в порядке, милая.
Кого она вспомнила? Деда, а может, брата Нейла? Сегодня штормило, и в такие ночи она, должно быть, часто вспоминала его, погребенного под волнами. Отец как-то рассказывал мне, что вода в Северном море настолько холодная, что тела погибших не разлагаются, а всплывают на поверхность и волны прибивают их к берегу, а через несколько дней трупы снова уносит в море. Они остаются навсегда в темноте на дне моря, куда не проникает дневной свет. Может, бабушка как раз и перебралась сюда, чтобы быть поближе к морской могиле Нейла.
В понедельник мы съездили в Стоунхевен, купили рыбы с чипсами и отправились на пирс. Мы стояли и лакомились, и вокруг нас с криками кружили огромные чайки, требуя своей доли. Приходилось время от времени отгонять их, кидая в воду чипсы. Потом мы поехали к руинам замка Дуноттер, где когда-то снимали «Гамлета» с Мелом Гибсоном в главкой роли. Лежали на скале и смотрели на горизонт, где небо исчезает в волнах, и от этого зрелища у меня даже закружилась голова. Нам было так хорошо, что ни я, ни она не обратили внимания на серое облачко на горизонте; внезапно небо заволокло, хлынул ливень, и мы промокли до нитки, пока бежали к машине. Бабушка отвезла меня в Абердин и посадила на четырехчасовой поезд до Кинг-Кросс. Мне предстояло провести в поезде целых семь часов в мокрых джинсах — моя мать ни за что не допустила бы этого. Она непременно заявила бы: «Ты получишь воспаление придатков и умрешь» и никуда бы меня не отпустила.
— Я так рада, что ты меня навестила, Лора, — сказала бабушка, когда мы обнялись на прощание, — мне так хотелось увидеться с тобой еще раз до того, как…
— До того как… что?
— До того, как ты выйдешь на новую работу, что же еще. Береги себя и будь счастлива. И не переживай из-за отца. Он обязательно поймет, что твоя жизнь — это твоя жизнь. Вы помиритесь, вот увидишь.
— Мама тоже так думает, — ответила я.
— Твоя мать — мудрая женщина, — улыбнувшись, ответила бабушка, — а теперь залезай в вагон, помашу тебе на прощанье и пойду.
Поезд медленно отползал от станции, а я, высунувшись в окно, махала рукой и улыбалась, и думала: какая все-таки у меня чудесная бабушка! И вдруг сердце мое сжалось. Она оставалась одна на платформе, такая хрупкая, такая старенькая… Не знаю, почему, но мне вдруг стало тревожно. Я вытерла ее помаду со щеки, села в кресло и закурила подаренную бабушкой ментоловую сигарету.
Во вторник утром под дверью у меня лежало пять конвертов, и на этот раз ни в одном из них я не нашла счетов. Вики прислала мне красочную поздравительную открытку, на которой было написано: «Дорогая, ты — настоящая звезда. Я в этом никогда не сомневалась, а теперь об этом узнает весь мир. Горячо тебя обнимаю. Вики.
Р. S. Чтоб ты не забыла, напоминаю свой телефон…». Другая открытка от мамы. Она поставила и папину подпись, но было видно невооруженным глазом, что это грубая подделка. Фиона сделала открытку своими руками — в виде амулета на счастье; она вырезала ее из толстой бумаги и раскрасила золотой краской. А бабушка прислала открытку с изображением замка Дуноттер с загадочной надписью: «У удачи много отцов, а неудача — сирота. С любовью, бабушка». Прислали смешную открытку и с работы. Грэм приклеил мою голову к «пышным» телесам Люси Ллойд и подписал: «Суперзвезда грядущего». Все сотрудники поставили свои подписи, в том числе и Труди. Бекки приготовила на завтрак фруктовый салат и круассаны и написала послание на старой газете, заляпанной пятнами от кофе до такой степени, что я едва разобрала: «Задай им жару, красотка!». Я сидела, уплетала фруктовый салат и перебирала открытки. Надо же, никто не забыл, какой важный у меня сегодня день… Я совсем расчувствовалась и чуть было не пустила слезу.
На студию я заявилась на сорок пять минут раньше. Что ж тут удивительного, я проснулась в пять утра, а меня там ждали к часу дня. Зашла в какую-то кафешку напротив студии, не спеша попивала кофе и наблюдала, как люди входят в студию и выходят обратно. Можно было подумать, что лицам старше тридцати пяти вход на студию воспрещен. Почти на всех парнях — мешковатые джинсы, а волосы взъерошены. Девушки — гладко причесаны, и джинсы на них в обтяжку. Причем невозможно было отличить, кто из них продюсер или ведущий программы, а кто на побегушках и готов работать за гроши, лишь бы прорваться на телевидение, — все выглядели одинаково крутыми. Чашка задрожала у меня в руках, а кофе в желудке почему-то запросился наверх. Наверное, от страха и волнения.
Оставалось ждать еще двадцать минут, но у меня не хватало на это сил. Я перешла дорогу, сделала глубокий вдох и вошла в здание. За столом в приемной болтала по телефону такая красотка, будто она сошла со страниц эротического журнала.
— Да, я знаю, — вещала она голосом какой-нибудь сибиллы из третьеразрядного отеля. — Ничего себе! Ему еще швы не сняли! Грязный пидор!
Она лениво взглянула на меня и продолжила разговор:
— И самое ужасное, Дениз, что его жена даже и не подозревает обо мне. Чтобы ты стала делать, окажись в моей шкуре, я спрашиваю, а?
Я раскрыла было рот, но она предупредила меня, сделав выразительный жест ручкой с безупречно наманикюренными пальчиками.
— Минутку, я занята.
— Извини, Ден, — продолжала она в трубку. — Ну да, я знаю, это вечная проблема со старыми мужиками, они все такие нестойкие…
Я нетерпеливо вздохнула.
— Послушай, дорогая, подожди минутку, — перешла она вдруг на громкий шепот, — у меня тут человек, — и обмерила меня взглядом с ног до головы. — Опять какая-нибудь курьерша. Сейчас избавлюсь от нее и перезвоню. Пока.
— Слушаю вас. — Она положила трубку и уставилась на меня, широко и неискренне улыбаясь.
— Мне нужно видеть Джасмин Браун, — сказала я без улыбки, — меня зовут Лора Макнотон, и сегодня я приступаю к работе. Я ведущая нового шоу.
Пожалуй, не стоило мне так много говорить, но очень уж мне хотелось поставить ее на место и дать понять, что я вовсе не «какая-нибудь курьерша».
— A-а… ах, Лора, ну да, Лора, — заикаясь, забормотала секретарша, и лицо ее приобрело лиловый оттенок, — мы ожидали вас в час. Вы приехали раньше. Прошу прощения. Я …я…
— Вы разговаривали с Дениз, — подсказала я.
— М-м-м, да… Прошу вас, простите меня, пожалуйста. Я сейчас же сообщу Джасмин, что вы уже пришли.
— Джаз? — обратилась она, набрав номер. — Пришла Лора, раньше, чем было назначено.
— Меня зовут Джулия, — сказала девушка, смущенно улыбаясь, — мы, наверно, будем с вами часто видеться.
— Очень приятно, — ответила я, хотя ничего приятного в этом знакомстве не видела.
Через секунду из-за угла вынырнула Джаз, как и в прошлый раз, босиком.
— Лора, ты что-то рано, — воскликнула она, целуя меня в щеку, — ты уже познакомилась с Джули?
Мы с Джули одновременно кивнули головами.
— Прекрасно, тогда пойдем, я хочу тебя еще кое с кем познакомить. — Джаз взяла меня под руку. — Правда, Джули смешная? Боюсь, от нее мало толку, но она забавная. Наша офисная шлюшка — острое ушко. У нее роман с управляющим, поэтому она здесь и работает. Трепло ужасное. Ему недавно удалили одно яичко, так на следующий день вся контора знала. Зато теперь вызывает он тебя на ковер, орет на тебя, а ты знаешь, что у него всего одно яйцо, и тебе легче. Ей просто цены нет!
Я не знала, как реагировать на все эти сплетни, молчала и только улыбалась.
— Волнуешься?
— Да, конечно, — искренне ответила я, — мне вообще кажется, что все это какой-то сон.
— Нет, это не сон, Лора. Добро пожаловать, теперь это и твоя жизнь! Зайдем-ка сюда. И она распахнула передо мной дверь в кабинет.
Тина изящно полулежала на подушке и ослепительно улыбалась. За ней стоял какой-то человек, очень похожий на третьего брата Митчелла из сериала «Восточные окраины»: невысокий, коренастый, с лысым, как колено, черепом и нависающими над глазами кустистыми бровями; на нем были велосипедки, лайкровая майка, а под ней — гора мускулов. Зачем-то руки он вытянул над головой. На экране телевизора я увидела собственное изображение и мигающую надпись «Пауза».
— Знакомься, это Тревор, — сообщила Джаз, — твой врач.
— Кто-кто? — переспросила я совершенно растерявшись. — Зачем мне врач? Я вроде ничем не болею!
Джасмин и Тина молчали и смотрели на меня выжидающе. Тревор продолжал как-то странно потягиваться. Может, я что-то не поняла? И тут до меня дошло. Но позвольте, разве я толстая?
— Дорогая, пойми меня правильно. Ты выглядишь великолепно, и это одна из причин, по которой мы выбрали именно тебя, — сказала Джаз. — Но на телевидении свои законы. Лично я бы выпустила тебя в эфир такой, какая ты есть, но наверху заявили, что позволят тебе вести передачу только при одном условии: если ты сбросишь вес.
Вот оно что. Значит, и вправду Тревора пригласили, чтобы он привел меня в форму. Наверно, «там наверху» посмотрели мою пробу и решили, что у меня жидкие мускулы и толстые бедра. Какая же я дура — я-то думала, мне сегодня будут рассказывать, как проходят съемки и что такое телесуфлер. А оказалось, начать надо с того, чтобы по возможности быстро превратиться в человека, про которого говорят «кожа да кости».
У меня возникло такое ощущение, будто я получила удар под дых. Да, знаю, что я не Кейт Мосс. Но ведь при росте метр семьдесят пять я ношу двенадцатый размер! Никому никогда и в голову не приходило, что я толстая. Можно, конечно, сказать, что у меня пышные формы, что я женственна, но лишний вес?! Какая чушь! Лицо мое пылало, на глаза навернулись слезы негодования и обиды. Какая чудовищная несправедливость! Одно дело сознавать, что твои бедра не могут соперничать с бедрами знаменитых красавиц, и совсем другое, когда полная комната едва знакомых людей приказывает тебе сесть на диету. Джаз и Тина поглядывали друг на друга и кусали губы.
— Послушай, Лора. Я понимаю, тебе это кажется полным абсурдом, но постарайся и ты понять и не обижайся, пожалуйста. Все красивые девушки, мелькающие на телеэкране, проходят через это. Ты как журналистка должна это знать.
Конечно же, я все это знала теоретически, но сама оказалась не готова к такому повороту событий. А следовало его предвидеть. Ведь я брала интервью у стольких известных женщин и понимала, что лишь немногие из них, со своим восьмым размером, стройны от природы. И тут нервное напряжение, накопившееся за неделю, наполненную бурными событиями, плюс беспокойство из-за того, что я недостаточно хороша для телевидения, вырвались наружу, и я разразилась слезами. Тревор перестал потягиваться и вышел из комнаты.
— Извините, — всхлипывала я. — Мне очень стыдно. Я вообще-то не впечатлительная, просто у меня была ужасная неделя.
Я плюхнулась на подушку и закрыла лицо руками. Мне хотелось сквозь землю провалиться: трудно было найти более неподходящий момент для слез. Я была уверена, что теперь меня уволят, и я побью рекорд по самой короткой карьере в истории телевидения. Ну почему я такая клуша? Вдруг вспомнила, что через два дня у меня должны начаться месячные. Вот они — симптомы предменструального синдрома! Мать-природа всегда жестоко отыгрывалась на мне в эти дни, и, очевидно, мне вообще не стоило выходить сегодня из дома, а уж тем более ступать на зыбкую почву телевизионного мира. Уже одиннадцать лет, регулярно, три дня в месяц я становлюсь совершенной истеричкой. В эти дни от меня можно ожидать только слез, криков и приступов бешенства — так я реагирую на самые пустяковые происшествия. А после того, как я однажды в субботу устроила истерику в магазине из-за того, что у них не нашлось брюк моего размера, Бекки вообще запретила мне в течение трех дней до наступления менструации появляться в общественных местах. Помню, я так кричала и по-ребячьи стучала ногами об пол, что позвали менеджера и он настоятельно попросил меня покинуть магазин.
Джасмин протянула мне носовой платок и похлопала по плечу.
— Конечно, привыкать к новым правилам всегда нелегко, — сказала она сочувственно.
— На прошлой неделе меня бросил мой парень, — пропищала я, стараясь хоть чем-то оправдать свою выходку.
— Знаю, миленькая, — ответила она. — Натали мне все рассказала. Очень жаль, что так получилось, и чувствую, что здесь есть и наша вина. Ему не очень понравилось все это, верно?
— Вы тут ни при чем, — ответила я, сморкаясь в платок, — просто он — козел, вот и все, — фыркнула я.
Она легко засмеялась, потом вздохнула.
— Ну, тогда вернемся к нашему Тревору. Так ты ничего не имеешь против?
— Я даже ела салат на днях, — запинаясь ответила я, неуверенно кивая.
Тина робко наклонилась ко мне, словно опасаясь, не дам ли я ей пощечину за то, что у нее фигура четвертого размера.
— С этого дня он твой личный тренер, диетолог и психолог. Он поможет тебе определиться с тем, что можно есть, а чего избегать, поможет справиться с проблемами переедания и малоподвижности при помощи гипноза.
— Видишь, как тебе повезло, — оживилась Джаз, — ты только подумай, сколько девушек готовы пойти на что угодно, лишь бы у них был личный тренер.
— А сколько мне надо сбросить?
— Думаю, немного. Сколько ты весишь? Килограмм шестьдесят?
— Около того, — ответила я, мысленно высчитывая, насколько она ошиблась в мою пользу.
— Килограммов шесть, — подумав, определила Джаз. — В общем ты должна выглядеть, как настоящая модель.
— Почему бы вам сразу не пригласить какую-нибудь модель на роль ведущей? — спросила я недовольным голосом.
— Потому что нам нужна девушка с огоньком, девушка, которая не страшилась бы непростых вопросов. Девушка с мозгами и с опытом работы, — объяснила она. — Возможно, тебе станет легче, когда узнаешь, что и с твоим напарником тоже работает врач.
— Ему тоже нужно сбавить вес? — с надеждой в голосе спросила я.
— Нет, он слишком худой, — рассмеялась Тина, — ему придется нарастить мускулы, чтобы девушки, глядя на него, ахали.
Мои слезы высохли, и я смогла посмеяться над нелепостью ситуации. Может, мы станем новой парой комиков типа Коротышки и Кубышки?
— Тебе, наверно, смешно выслушивать все это от меня. — Джаз окинула взглядом свое роскошное тело, которое было гораздо пышней моего: она носила платья четырнадцатого-шестнадцатого размера при гораздо меньшем, чем мой, росте. — Но я ведь не стою перед камерой. Я пробовала, и меня тоже заставляли сбросить вес. Но моя мать родилась на Ямайке, она так готовит цыплят и прочие деликатесы, что у меня просто не хватило силы воли от них отказаться. И я решила, что лично мне лучше и не лезть в камеру, но зато питаться, как все нормальные люди. То есть как на убой.
Я неуверенно улыбнулась.
Раздался стук в дверь, и, смущенно улыбаясь, вошел Тревор. Выглядел он очень внушительно, мышцы так и перекатывались у него под майкой, и когда он открыл рот, я подумала: сейчас как рявкнет — стены задрожат.
— Все в порядке? — вдруг пропищал он тоненьком голоском. Я даже подумала: не прячется ли за его спиной какая-нибудь девчонка? И мне стоило некоторых усилий, чтоб не рассмеяться, когда до меня дошло, что писк раздается из этой горы мускулов. Пьяный он, что ли?
— Нормально, — откликнулась Джаз, не обращая внимания на его забавный щебет.
— Прекрасно. Тогда, Лора, пошли со мной, — снова пропищал он.
Как послушная собака, я поплелась за ним; мы вышли из кабинета, прошли по коридору и вошли в кабину лифта, и все это время я едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться. Хотя на самом деле мне было не до веселья. Слишком расшатались нервы, да еще надвигающиеся месячные, а скорей всего и то, и другое.
— Куда мы идем? — спросила я, желая поддержать разговор, и тут же пожалела об этом.
— В столовую, — пискнул он, — надо посмотреть, что ты любишь, а что нет.
В лифте нас было только двое. Я больше не могла сдерживаться и неожиданно расхохоталась. Я даже не хохотала, а как-то совершенно диким образом гоготала, оглушительно громко и долго, и раскаты этого гогота, должно быть, были слышны в самых дальних закоулках студии.
— Чего смеешься? — завизжал, он как поросенок.
— Не знаю, наверно у меня истерика, — выпалила я, и тут же на меня напал такой приступ истерического смеха, что я не могла устоять на ногах и села на корточки.
Тревор смотрел на меня, как на сумасшедшую. Я щипала себя за щеки, старалась глубоко и медленно дышать, чтобы прекратить истерику, но по-прежнему продолжала содрогаться от приступов дикого смеха. Вспомнила, что, когда со мной случалось такое в школе, а в подростковые годы это бывало нередко, я заставляла себя думать о своем любимом коте Смоки, погибшем под колесами мотоцикла, и это всегда помогало. А теперь я стала думать про Пита, про то, как гнусно он поступил со мной. Постепенно я успокоилась, и когда мы подъехали к шестому этажу, уже почти пришла в себя и лишь время от времени похрюкивала. Состояние мое было просто ужасным. Я настолько не сомневалась, что Тревор меня возненавидел, а ведь он еще не видел, какой у меня целлюлит.
Тревор быстро вошел в столовую, поздоровался с работниками в белых халатах; каждый здесь был занят своим делом: кто мыл посуду, кто загружал в кастрюли картошку в мундире, кто готовил какое-то мясное блюдо со жгучим перцем.
Врач отворил тяжелую дверь и зашел в холодильную кладовую. Я последовала за ним, вся дрожа от охватившего меня холода.
— Ну, показывай, что любишь есть? — спросил он, широким жестом мускулистой руки указав на полки, где ждали своего часа деликатесы.
— Вот это — отметила я огромную коробку со сливочным сыром, — и еще это… — Я тыкала поочередно пальцем в коробки с конфетами пралине, со сливочным мороженым. — А еще чипсы и, конечно, миссисипский пирог, о, и вот это, — указала я на коробку с цыплятами по-киевски. — О, а вот это — моя любимая недиетическая кока-кола. А еще бифштекс, пивной пирог и меренги, а еще…
— Так я и думал, — перебил Тревор. — А что ты скажешь об этом? — Он указал на салат-латук.
— Не-е, — замотала я головой.
— А вот это? — Указал он на брюссельскую капусту.
— Этого вообще никто не ест, — ответила я.
— А рыбу любишь? — с надеждой в голосе спросил он.
— С жареной картошкой! — радостно согласилась я.
Тревор нахмурился.
— Тебе придется полностью изменить свое отношение к еде, — предупредил он. — Сколько ложек сахара ты кладешь в чай и кофе?
— Три.
— А лимонада сколько пьешь в день?
— Ну, банки четыре-пять, — призналась я, прекрасно понимая, что такой ответ вряд ли понравится Тревору.
— А просто воду пьешь? Сколько литров?
— Литров? — Мне стало смешно. — Ни одного. Правда, если пьяная ложусь спать, то выпиваю кружку воды на ночь. Пол-литра.
— С сегодняшнего дня придется ограничить себя и в спиртном, — сурово изрек Тревор.
Я совсем сникла.
— Будешь выпивать как минимум два литра воды в день и не более восьми единиц алкоголя в неделю.
«Ничего себе веселье!» — подумала я.
Мы спустились на первый этаж и вернулись в кабинет Джаз.
— Не обращайте на меня внимания, — быстро проговорила она, сидя у окна за своим комфортабельным столом.
Тревор протянул мне папку и пачку каких-то бумаг.
— Вот это ты можешь есть, — твердо сказал он, указывая на список овощей, которые я терпеть не могла. Мы стараемся избегать углеводов и практически полностью исключаем из питания жиры.
— А разве это не вредно для здоровья?
— Нет, если сидеть на диете недолго. Достигнешь нужного веса, снова включим их в рацион.
Несмотря на писклявый девичий голосок, этот странный мужик вел себя так властно, что мне и в голову не приходило ему перечить.
— Тут ты найдешь рекомендуемую диету и рецепты приготовления, а кроме того — разные комплексы физических упражнений. А сейчас пойдем в спортзал. Джаз, где ее спортивный костюм?
Джаз вручила мне темно-голубую футболку с логотипом «Скорпион ТВ», велосипедки и прекрасные кроссовки фирмы «Найки».
Надо же, у них даже собственный спортзал есть. И остаток дня мы с Тревором провели в этом спортзале.
Я скоро привыкла к его писклявому голосу, и мне было уже совсем не до смеха, особенно когда он подвел меня к весам. Я целый год не взвешивалась, страшно было смотреть на шкалу.
— Та-ак, шестьдесят шесть килограммов, — провозгласил Тревор, внося результат в карманный электронный органайзер.
— Какой у тебя рост?
— Метр семьдесят пять.
— По моим подсчетам, — сказал он, колдуя с клавишами под крохотным экраном, — тебе нужно сбросить не меньше шестнадцати килограммов.
— У меня был такой вес, когда мне было пятнадцать лет, — ответила я, совершенно потрясенная. — И потом, ведь в любой поликлинике висит таблица, где написано, что при моем росте я должна весить не меньше пятидесяти восьми.
— Эта таблица для простых людей, — хмыкнул Тревор, — а ты, если хочешь смотреться на экране, не должна быть такой, как все. Не забывай, в камере всегда кажешься толще.
Потом он стал подвергать меня разным тестам, чтобы проверить мою физическую форму. Особенно унизительно было, когда он зажимал мои мышцы в какие-то тиски и вычислял соотношение жира к мускульной ткани. Не трудно догадаться, что пропорция оказалась не в пользу мышц.
Потом он заставил меня бежать по движущейся дорожке, нацепив мне по всему телу каких-то проводов; я бежала, бежала, пока не начала задыхаться, а Тревор все никак не мог определить мощность моей сердечно-сосудистой системы. И опять результат оказался малоутешительным: мне явно грозят скорые и преждевременные коронарные болячки. Пообщавшись с Тревором пару часов, я уже нисколько не сомневалась, что он послан самим небом, чтобы спасти мою пропащую жизнь. Отлежавшись в ду́ше — стоять после всего этого не было сил — я кое-как оделась и, волоча ноги, поплелась к кабинету Джаз. Они с Тревором меня уже ждали и встретили лучезарными улыбками до ушей.
— Лора просто молодчина, — заявил мой личный истязатель. — Старательная, послушная и трудяга, каких поискать. Я думаю, мы успеем к сроку привести ее в форму.
— Отлично! — сияя, воскликнула Джаз, — в таком случае надо за это выпить!
Вот так, вся красная после спортзала и ровным счетом ничего не узнав о свой будущей работе, я завершила свой первый рабочий день на «Скорпион ТВ»: мы всей компанией, то есть Джасмин, Тина, Тревор и я, отправились прямиком в ближайший бар.
— Что будешь пить?
— Я сейчас умру на месте, если не выпью кружку пива, — сказала я, с трудом владея пересохшим горлом.
— Думаю, не стоит. Выпей лучше водки с низкокалорийным тоником. Но только одну порцию!
Боже мой, если плата за право попасть на телеэкран столь высока, то я уж не уверена, что хочу здесь работать.
На следующее утро я была настолько разбита, что если бы ровно в восемь тридцать за мной не приехала машина, сама бы до офиса не добралась. Душа-то на работу рвалась, да тело не пускало. Все мои мышцы болели после вчерашнего. Чтобы поскорее проснуться, Тревор предложил мне сделать зарядку, но я рухнула на подушку и застонала.
— Если хочешь, чтоб не болели мышцы, помаши руками, как следует, поприседай, понагибайся, — с каким-то поистине демоническим энтузиазмом верещал тренер, протягивая мне руку.
Я снова оказалась на бегущей дорожке — небольшая пробежка теперь мне предписывалась на каждый день. И к тому времени, когда нормальные люди с аппетитом уписывают высококалорийные завтраки, я свои кровные калории уже успела сжечь, восполнив их всего одним кусочком дыни.
На ланч Джасмин пригласила меня в шикарный французский ресторан, где мне предстояло познакомиться с Джеком. Я нервно потягивала минеральную водичку и не спускала глаз с двери, ожидая появления своего напарника. А что если мы не понравимся друг другу? Это напоминало встречу, организованную брачным агентством. Джасмин-сваха почему-то решила, что мы сработаемся, но что если нет?
Я узнала Джека, едва он вошел в ресторан. Что он работает на телевидении, было написано у него на лбу. Для парня он был невысок ростом, мог бы вполне поместиться в телевизоре средних размеров. Однако потрясающая уверенность в себе компенсировала этот недостаток. Все в парне говорило о том, что он — теле- или какая-нибудь другая звезда: и внешность, и манера двигаться, и широкая, сияющая улыбка, хотя за пределами Уэльса его вряд ли кто знал. Одно его появление заставило меня почувствовать себя полной дилетанткой. И публика в ресторане забыла про еду, и все разглядывали Джека, стараясь вспомнить, где могли его видеть.
— Джаз, дорогая, — громко воскликнул он, подходя к столу, — ты все цветешь! — Он говорил без валлийского акцента; его можно было вполне принять за уроженца Потни.
Поцеловал Джасмин в губы и повернулся ко мне.
— А вы, значит, Лора. Мне говорили, что вы красавица, но я не ожидал встретить богиню! — воскликнул он.
Его раскрытые в широкой улыбке губы потянулись было к моим, но я увернулась и щекой почувствовала, какие они у него полные, теплые и чуть влажные. Что и говорить, Джек был очень обаятельным парнем. Он полностью соответствовал традиционным представлениям о красоте: высокие скулы, квадратная челюсть, холеная кожа и безупречно осветленные волосы. То есть идеально подходил для своей роли. Школьницы будут пищать от восторга, глядя на него. Но хотите знать мое первое впечатление? Меня чуть не стошнило!
— Гарсон, прими-ка вот это, — крикнул Джек. — Он швырнул плащ бедному официанту-французу в черной жилетке и уселся между мной и Джаз, размахивая салфеткой и потряхивая своими мягкими светлыми волосами. Я сконфуженно улыбнулась официанту в надежде, что моя улыбка смягчит его и он не станет плевать в наши тарелки. Джек схватил нас с Джасмин за руки, поочередно заглядывая нам в глаза и ослепительно улыбаясь.
— Итак, наше приключение начинается, — прошептал он заговорщическим тоном. — Просто невероятно, я чертовски волнуюсь!..
Я недоуменно посмотрела на Джаз, но валлиец, казалось, околдовал ее взглядом своих зеленых глаз. Я никак не могла понять: он что, и в самом деле дурак или прикидывается? Я всегда гордилась своей интуицией, позволявшей мне за считанные секунды распознать жлоба в любом его обличье. И как только эта телезвезда, мой будущий напарник, засияла на пороге ресторана, с ним все стало ясно. Но, похоже, один только официант разделял мою точку зрения. Джасмин как будто ослепла. Я даже забеспокоилась о рейтинге передачи, ведь нормальный человек не пустил бы этого типа даже на порог своей гостиной!
Джек заказал бифштекс: Тревор велел ему «нарастить бицепсы». Джаз с нетерпением ждала, когда ей принесут цыпленка под горячим сметанным соусом. Я же грустным голосом попросила принести салат с обезжиренным тунцом и без какой-либо приправы — как рекомендовала Джаз.
— Ну что, достала для меня билет на сегодня, о несравненная? — спросил Джек.
— Ну разве я могу тебя огорчить, красавчик ты мой? — кокетливо ответила она.
— Значит, мы все вместе идем на вечеринку к Люси Ллойд? — спросила я.
— Конечно, — улыбаясь ответила Джаз, — подожди, ты еще не видела, что у меня лежит для тебя в кабинете: там целая гора платьев от самых модных дизайнеров. Выберешь, что понравится.
— Уж живот-то сегодня точно торчать не будет, — сказала я, жуя петрушку.
— Не сомневаюсь, глядя на тебя, все упадут, о божественная, — сказал Джек, кладя руку мне на бедро.
«Вот подвезло! — подумала я. — Придется светиться на экране вместе с этим провинциальным кобелем».
После ланча Тревор увел Джека в спортзал, а мы с Джаз пошли в ее кабинет смотреть мои наряды. В чем в чем, а в нарядах толк я знала. Впрочем, что могут значить платья, которые я сотнями примеряла в «Топшопе», по сравнению с этими! Ничего подобного я еще в жизни не видела. Каждый бантик, каждая ленточка поистине бесценны, каждая складочка сделана вручную, а длина каждого из них выверена каким-нибудь знаменитым дизайнером. Для начала я примерила черное, длинное и прямое, с бирюзовыми птицами и оранжевыми бабочками, вышитыми в самой Японии. На манекене оно сидело прекрасно, но я в нем стала похожа на пугало — оно не было рассчитано на округлые формы.
— Хм, — сказала Джаз, задумчиво разглядывая меня. — Думаю, с этим платьем тебе придется подождать, пока не сбросишь несколько килограммов.
Понравилось мне и ярко-розовое, облегающее, в кукольном стиле.
— Какое красивое!
— Ну-ка примерь, — поддержала меня Джаз.
Но оно оказалось таким воздушным, таким маленьким, что я с трудом влезла в него. Влезть-то влезла, но когда дело дошло до груди — опять осечка! Как Джаз ни изощрялась, молния не застегивалась.
— Ничего страшного, — утешала меня Джаз, — здесь еще много.
Наконец я выбрала то, что надо, и с восхищением разглядывала свое отражение в большом зеркале. На мне были белая блузка с открытой спиной и брюки с заниженной талией.
— Как тебе Джек? — прервала Джаз мое самолюбование. Выжидающе подняв брови, она смотрела на меня, не отрываясь. Мне казалось, она догадывается, что я ей отвечу.
— Ты знаешь, он, мм, вообще-то вполне… — я лихорадочно пыталась найти какое-нибудь приличное прилагательное, — ну, такой… слишком самоуверенный, что ли… — наконец пробормотала я, и это был, скорее, вопрос, чем ответ.
— Ты считаешь, что он полный идиот, — уточнила Джаз. — Можешь говорить прямо. Так все думают при первом с ним знакомстве: самовлюбленный придурок. Поверь, он тебе еще понравится. Вот увидишь. Кстати, я думаю, у тебя бледненькое лицо, и белое тебе не пойдет.
— Правда? — огорчилась я. А мне-то казалось, что в этом наряде я неотразима. — Так ты думаешь, он мне в конце концов понравится? — вернулась я опять к Джеку. — Но он же приторный до смерти.
— Поверь мне, детка, — ответила Джаз, протягивая мне еще целую груду платьев, — Джек — парень что надо. А эти его слюни… «божественная, несравненная» — это не показуха. Он действительно всех любит. Я ни разу не слышала от него про других дурного слова. Я понимаю, порой он ведет себя действительно как полный мудак — с официантом, например, — но он делает это ненамеренно. Это его натура. А ты заметила, какие чаевые он оставил?
Нет, этого я не заметила.
— Поверь мне, Лора, — продолжала Джаз, — Джек — настоящая звезда. У него немного странные отношения с матерью. Отец их бросил, и она воспитывала его сама, как своего маленького рыцаря. Он с детства ведет себя как настоящий принц. Для него это так естественно. У него образ такой, и он в нем живет, понимаешь? И камера его любит, а значит, и зрители тоже. Вот это платье — потрясающее, — Джаз указала на алое декольтированное платье, которое я держала в руках.
— Да, — согласилась я, — слушай, а если он мне так и не понравится?
— Понравится, не беспокойся, детка, обязательно понравится. Ну-ка примерь. Кажется, где-то здесь были туфли от Джины, с этим платьем они будут в самый раз. — Джасмин наклонилась над чемоданом, набитым босоножками и туфлями всевозможных фасонов, и извлекла пару туфель на высоченных каблуках, инкрустированных драгоценными камешками.
— Вуаля!
Платье сидело на мне безукоризненно, так могут сидеть только очень дорогие вещи. Оно плотно облегало грудь, мягко скользило по бедрам и доходило ровно до середины колена. И туфли были потрясающие, вот только ходить я в них не могла, особенно с моими замордованными упражнениями икрами.
— Не сможешь ходить — и не надо, будешь стоять на месте и всех очаровывать. А это у тебя получится, ты — вылитая Джессика Рэбит.
Я с сомнением посмотрела на себя в зеркало. Ни разу в жизни я не надевала такого роскошного платья, и у меня дух захватывало при мысли, что я буду блистать в нем на великосветском приеме.
— О, когда же наступит вечер, — лепетала я, кружась по кабинету.
— Ты их всех сразишь наповал, — сказала Джаз, улыбаясь. — Ч-черт, уже пол-четвертого. Через пятнадцать минут тебе надо быть у парикмахера.
— Джулия, — подняв телефонную трубку говорила Джаз, — машина для Лоры уже подошла? Прекрасно, она сейчас выйдет.
— Итак, план дальнейших действий. — Джаз уже расстегивала мне молнию на платье. — Ты едешь в парикмахерскую. Часа три уйдет на окраску и стрижку, а потом еще какое-то время на укладку: волосы надо будет распрямить. Парикмахера зовут Даниэль, он знает, что делать, ему уже даны все указания. Около семи тебя привезут обратно на студию, здесь уже будет ждать визажист. Пока он приводит твое лицо в порядок, мы глотнем шампанского, чтоб взбодриться, потом вы с Джеком прыгаете в лимузин, который мы специально заказали, и едете на тусовку. Я кое-что шепнула своим людям из прессы — так что всем будет известно, кто вы такие.
— О господи, — я вся дрожала от возбуждения, — я боюсь, что упаду или сделаю еще какую-нибудь глупость.
— Ничего не бойся, все будет нормально, — успокоила меня Джаз.
— А как же моя подруга Кэти? — вдруг вспомнила я о своем обещании. — Я ведь ее тоже пригласила.
— Это не проблема, — уверенно ответила Джаз, провожая к двери. — Позвони ей и скажи, чтобы подъезжала сюда к половине восьмого, она поедет в моей машине. Мы приедем вслед за тобой. А теперь иди, Даниэль не любит ждать. Ради тебя он отказал одной знаменитости.
По дороге в парикмахерскую я позвонила Кэти. Я так увлеченно рассказывала про красное платье, что чуть не забыла, зачем звоню. Оказалось, что Натали и Грэм где-то раздобыли пригласительные и тоже будут на приеме, так что она поедет с ними, не заезжая на студию.
— Для меня это как гром среди ясного неба, — лепетала Кэти извиняющимся тоном, — но увидимся там часов в восемь, да? Спасибо тебе, Лора, за приглашение. Ради этого случая я даже новый костюм купила.
Даниэль Дюшамп, наверное, родился с серебряными ножницами в руках. Ему было всего двадцать семь, а у него уже имя, и это имя неотделимо от самого знаменитого, по крайней мере в этом сезоне, салона в Лондоне. Он только что победил на конкурсе «Парикмахер года», и именно ему доверяли красить и стричь волосы самые крутые модники и модницы Лондона. Чтобы попасть к Даниэлю, простые смертные ждали месяца по четыре, а потом выкладывали не менее трехсот фунтов за удовольствие быть подстриженными гением парикмахерского искусства. И то, что мне предстояло произнести волшебные слова «Я записана на прием к Даниэлю», ясно говорило о силе и могуществе Джасмин Браун и «Скорпион ТВ». Я с ужасом думала, что мои серо-коричневые кудряшки окажутся недостойными руки мастера.
— Привет, вы, наверно, Лора, — слегка шепелявя, пропел удивительно тоненький, похожий на юного мальчика, человек в черном. — Меня зовут Даниэль. Садитесь, сейчас сделаю из вас суперзвезду.
Фамилия мастера возбуждала ассоциации с французской школой рыцарей расчески и ножниц, но выговор мистера Дюшампа явно выдавал его ливерпульские корни.
— Извините, — пробормотала я, смущенно теребя волосы, — на голове у меня воронье гнездо, боюсь, вам с этим будет трудно что-нибудь сделать.
— Прошу прощения, — ответил Даниэль скептически, забавно искажая слова своим акцентом, — но, если уж я смог справиться с… — Он на секунду замолчал, театрально поигрывая расческой. — По правде говоря, мне нельзя называть имена клиентов. Скажем, если я могу сделать привлекательным толстого, лысеющего певца или композитора, то что говорить о вас, мадмуазель.
Потом он широко улыбнулся, словно желая показать, что нисколечки на меня не обиделся. Ну просто ни капельки.
— Сейчас вы у меня станете белокурой феей, — заявил он, — в ореоле сияющих золотистых локонов. Карен, подай-ка таблицу цветов.
Крохотное, похожее на эльфа, создание с короткими обесцвеченными кудрями мелкими шажками затопотало из комнаты и возникло вновь, держа в руках лакированную картонку. На ней было множество нейлоновых локонов светлых тонов. Каждый локон имел свое название, например: «Восторг Тициана» или «Золотое сияние».
— Мне кажется, вашему цвету кожи больше пойдут теплые тона. — Даниэль откинул с моего лица волосы и бросил быстрый взгляд. — Значит, я возьму вот этот оттенок медового, немного золотистого, а в основу положу вот этот, — и он указал на локон с надписью «Мерилин Монро».
— Но это уж чересчур! Они слишком светлые… — воскликнула я испуганно.
— Сейчас я вам все объясню, — невозмутимо парировал Даниэль. — На телевидении все должно быть ярче и смелее, чем в реальности, в том числе и цвет волос. Вообще-то я никогда не рекомендую клиентам уходить от своего природного цвета более чем на два тона. Но тому, кто часто появляется на телеэкране, — а я работаю и со звездами из Голливуда — требуются яркие краски. Если цвет волос не подходит к оттенку кожи — ничего страшного, для этого и существуют визажисты. Забудьте о своем истинном облике, Лора. Вы попали в мир иллюзий. И если вы хотите оставаться в нем, придется самой стать в некоторой степени иллюзией, милая моя.
С этими словами маг и волшебник парикмахерского дела хлопнул в ладоши, и его маленькие эльфы побежали смешивать перекись и подготавливать краску, а один из них, самый маленький, принялся подбирать лак для моих «коготков».
Через какие-нибудь три часа мы с Даниэлем Дюшампом были лучшими друзьями, но при этом я уже не была Лора Макнотон. Из зеркала на меня смотрела совсем другая женщина, а именно одна из тех, у кого собственная яхта, кто каждый день, перед тем как отправиться в спортзал клуба «Харбор», обедает в ресторане «Ле Каприз». Женщина, которая стоит очень больших денег. Разве с этими золотистыми локонами можно жить в лачуге где-то на северной окраине Лондона? Нет, и еще раз нет! Обитать это неземное существо должно, по крайней мере, в районе Челси.
— Ну как, довольна? — нетерпеливо спросил Даниэль, наблюдая, как я верчусь и прихорашиваюсь перед зеркалами, с восхищением рассматривая себя то со спины, то в профиль.
— В полном восторге, — ответила я. — Что еще можно ответить этому волшебнику?
— Ну, тогда до вечера на балу, Золушка, — усмехнулся Даниэль.
— Ты тоже собираешься на прием к Люси Ллойд? — спросила я.
— Конечно, — ответил он, — она моя клиентка. А сейчас я еду делать ей укладку.
Итак, на приеме я была уже блондинкой в платье стоимостью в две тысячи фунтов и шла под руку с валлийцем в костюме от Прада. Не скрою, Джек выглядел великолепно, разве что казался маловат ростом рядом со мной, вышагивающей в туфлях на неприлично высоких каблуках. Слегка пошатываясь, я поднималась по лестнице и боялась, что вот-вот просто задохнусь от восторга. Всю свою жизнь я ждала этой минуты. К сожалению, мы допустили промашку, приехав сразу вслед за Кайли Миноуг: по сравнению с ней я казалась великаншей. К тому же папарацци нас не заметили, за исключением тех, кого предупредила Джаз. Должно быть, мы органично вписались в обстановку, потому что никто не стал проверять наших имен, нас сразу проводили в толпу знаменитостей, как будто это и была естественная среда нашего обитания.
— Господи, это восхитительно, — прошептала я Джеку, когда мы пробирались позади Кайли к столу с шампанским.
— Держи себя в руках, Лора, — строго предупредил меня Джек, — будь спокойна.
«Какое тут к черту спокойствие», — подумала я, заметив в толпе Натали, Грэма и Кэти и приветственно помахав им рукой, не скрывая немодного в этой обстановке восторга.
— Я хочу познакомиться с тем парнем, — сказал Джек, неспешно потягивая шампанское и кивком головы указывая на группу солидных мужчин лет сорока-пятидесяти. — Его зовут Уоррен Кларк, и он классный агент. Слышала о нем?
— Я сталкивалась с ним по работе, когда брала интервью у его людей, — объяснила я, опрокинув в себя первый стакан шампанского.
— Тогда подойди вместе со мной и поздоровайся, — обрадовался Джек. — И тебе, и мне теперь понадобится крутой агент. У меня есть девушка в Кардифе, но она мелкая сошка. Я хочу, чтобы все было по высшему разряду, а ты?
Я и не думала о том, чтобы искать себе агента. Агенты нужны знаменитостям, а мы еще даже пилот не выпустили.
— Пойдем? — спросил Джек, сверля глазами мистера Кларка.
Кларк оказался огромным мужчиной с жестким и чванливым выражением на красном лице и недобрым взглядом. Я испугалась его, едва увидев. У меня по спине мурашки побежали от одной мысли, что подойду к нему поболтать. А вдруг он смутит меня взглядом или унизит острым замечанием, или просто не заметит? Я отрицательно помотала головой!
— Не-е, я лучше пойду поздороваюсь с друзьями! — И я схватила второй бокал шампанского с подноса проходившей мимо официантки. — Твое здоровье, Джек. За нас! — И опрокинула очередной бокал.
— Лора, мы пришли сюда налаживать связи, а не оттягиваться, — строго сказал Джек. — Смотри не напейся. Падать замертво на мероприятиях такого уровня непрофессионально, а ты и так едва ноги переставляешь в этих туфлях! — С этими словами он растворился в толпе где-то недалеко от Уоррена Кларка.
— Черт подери! — взвизгнула Натали, когда я приковыляла к бару, возле которого расположились мои друзья. — Ты выглядишь потрясающе!
— Детка, я мог бы изменить ориентацию ради тебя, — провозгласил Грэм, никогда не знавший чувства меры. — Кто делал тебе прическу? Она восхитительная!
— Даниэль Дюшамп, — с гордостью ответила я.
— Не может быть! Я обожаю его! — сказал Грэм, демонстрируя, что ничто на свете не могло заставить его «изменить ориентацию». Он — моя мечта. Я как-то даже закосил от работы, чтобы посмотреть его выступление утром по телевидению, я не пропустил бы это ни за что на свете. Он ведь француз? О, боже, обожаю французов.
— Он — с севера Англии, — ответила я, отрицательно покачав головой, — такой же француз, как и «Биттлз».
— Правда? О, обожаю ливерпульцев, — страстно проговорил Грэм.
— Он придет сегодня на вечеринку, я познакомлю тебя с ним, — пообещала я.
Я смотрела по сторонам, облокотившись на стойку бара и попивая третий бокал шампанского. Каменный пол, широкие окна и двухуровневый потолок — все что осталось от бывшей фабрики по упаковке мяса. Всюду были расставлены шезлонги из красного бархата, украшением им служили соперники бывших Биг Бразеров и любимцы тинэйджеров. К стеклянному куполу крыши, клубясь, поднимался дым от тысяч сигарет. В середине зала диджей крутил самые крутые трэки, а вокруг толпились красотки, чтобы заказать свои любимые вещи. Здание сотрясалось от ритма, который смягчался гулом голосов и звоном бокалов. Рядом со мной стоял английский футболист в безвкусной полосатой футболке, ожидая, когда ему нальют пива. Он повернулся и осмотрел меня с ног до головы. Красное облегающее платье пришлось ему по вкусу, и он одобрительно подмигнул мне.
— Хорошо смотришься! — изрек он, одобрительно покачав головой.
Парень, несомненно, был идиотом, причем самой заурядной внешности. Тем не менее я одарила его сияющей улыбкой. А как же иначе: ведь он был моим первым поклонником! Пританцовывая, я закурила сигарету и следила, как дым поднимается все выше и выше. Там, наверху, под потолком через весь зал тянулся балкон. Мужчина с внешностью громилы стоял возле занавеса. Подошли две худенькие особы, занавес отодвинулся, пропуская их, и громила вновь остался на балконе в одиночестве.
— Вон там — VIP-зона, — заявила я без тени сомнения, указав на балкон.
— Но здесь всюду — VIP-зона, — возразила Натали, — весь зал набит знаменитостями. Смотри, вот актер, который играл в «Истэндерах», забыла его имя… А вот этот парень играет за «Ливерпуль», верно? Или за «Мэн Юнайтид»? Впрочем, неважно. А вот эта девушка — из «Поп Старс». Смотрите, там — Антея Тернер…
— Антея Тернер, — повторила я, — это не VIP-зона. А вот где все настоящие знаменитости? Они наверху, поверьте мне. Клянусь, я только что видела как Кэйт Мосс зашла за занавес. И куда исчезла Кайли?
— Попробуем разузнать? — предложил Грэм, глаза его заблестели. — Даниэль Дюшамп, конечно же, наверху с настоящими знаменитостями. Такой парень не станет ошиваться среди плебеев, верно? Пойдем, Нэт, ты как королева контрамарок должна провести нас туда.
— О, не знаю. — Натали была озадачена. — Давайте выпьем еще для смелости. Пьяному море по колено.
Грэм как одержимый не мог оторвать глаз от балкона.
— Я вижу лестницу, — радостно пробубнил он, — вот там! Видите?
В темном углу справа начиналась крохотная винтовая лестница, еле видневшаяся из-за спины второго громилы.
— Нет, — вдруг твердо сказала Кэти, — не надо этого делать, иначе мы опозоримся. Если Антея Тернер не смогла туда попасть, то что говорить о нас?
— Но… — Грэхем только начал доказывать, что мы круче Антеи Тернер, как вдруг по залу пробежала волна восторженных возгласов.
У входа в зал поднялась суматоха, и мы услышали: «Это она! Это Люси Ллойд!»
— Пойдем посмотрим? — предложила Натали, указывая на вход, — может, удастся рассмотреть ее туалеты, пока она тоже не скрылась наверху.
Мы с самым невозмутимым видом стали пробираться сквозь толпу и успели как раз вовремя, чтобы увидеть, как роскошная Люси Ллойд и ее бойфренд, эффектный Билли Джо Джонс, неторопливо идут по алому ковру. Она выглядела бесподобно в золотистом наряде от Версаче, а он был в потрепанных джинсах, белой футболке, грубых ботинках и с трехдневной щетиной. Тем не менее рядом они смотрелись изумительно.
— Какая она худая! — прошептала Натали, — глядя на острые как бритва ключицы Люси.
— Я тебе говорила, — прошептала я в ответ.
Люси и Билли двинулись вдоль зала, причем, как оказалось, в нашу сторону. Натали, Грэм и я, как люди искушенные, отвернулись и сделали вид, что поглощены чрезвычайно увлекательным разговором. Всем своим видом мы демонстрировали отстраненность от происходящего: «Знаменитости? Какие знаменитости? Мы никого не видим». Только потрясенная Кэти стояла разинув рот.
И вдруг произошло нечто из ряда вон выходящее.
— Лора? Ведь это Лора? Не так ли? Билли, познакомься с Лорой.
Люси Ллойд остановилась напротив меня, прикоснулась к моему голому плечу и поцеловала в щеку. А затем она познакомила меня со своим бойфрендом, знаменитым на весь мир актером. Все уставились на нас. Краем глаза я заметила Джека, у которого от изумления челюсть отвалилась. Джаз только что приехала и знаками показывала мне, что в восторге от происходящего. Кэти от такого потрясения уронила на Грэма бокал с шампанским, а Грэм даже не заметил, что на его штанах в самом неприличном месте образовалось мокрое пятно.
— Мне нравится твоя прическа, — сказала Люси, — тебе идут светлые волосы.
Я закрыла рот и постаралась взять себя в руки. Люси Ллойд разговаривала со мной. Не может быть. Это настоящее чудо. Я не верила своим глазам.
— Спасибо, — выговорила я, смущенно поправляя волосы. Весь зал наблюдал за нами.
— Лора брала у меня интервью для… — объясняла Люси, повернувшись к Билли, — как назывался журнал, дорогая? Я забыла… — Она щелкнула пальцами и нахмурилась, припоминая…
— «Глиц», — мягко ответила я.
— Ах, да. Верно. В Лос-Анджелесе его не печатают, — объяснила она Билли Джо. У меня тогда был тяжелый день. Я немного поплакала, а Лора меня пожалела.
— Круто, — заметил Билли Джо и продолжил, по-калифорнийски лениво растягивая слова: — Большинство журналистов — такое дерьмо. Выпить бы чего-нибудь.
Как по мановению волшебной палочки откуда-то появились три официанта. Билли Джо выпил залпом пять бокалов шампанского и рыгнул.
— Нам пора отчаливать, — сказал он.
— То есть? — спросила я, сбитая с толку.
— Пора сматываться, — пояснил он. — Публике показались, сфотографировались, можно и уходить.
— Уходить? Так рано? Но вы ведь только что пришли на свою собственную вечеринку, — воскликнула я.
— Мы не собираемся домой, глупышка, — усмехнулась Люси. Сегодня она выглядела гораздо веселее. Мы пойдем наверх на мою частную вечеринку. Там будут только близкие друзья.
Последние слова она проговорила медленно и отчетливо. Это было похоже на намек, но не издевалась ли она надо мной? Ведь я здесь — никто. Или же просто — сказала, что придется. В любом случае в ее тоне звучали нотки кокетливого соблазна Билли Джо повернулся и пошел к лестнице.
— Пойдем, — Люси рукой поманила меня за собой.
Я не могла двинуться с места от неожиданности. Сердце мое бешено заколотилось. Мне казалось, что Люси тоже слышит его громкое биение.
— Пойдем же, — нетерпеливо повторила она, схватив мою руку.
— Но я здесь с друзьями, — выпалила я, удивляясь своей неожиданной преданности: Натали и Грэм вряд ли проявили бы такое великодушие.
— Где же они?
Я указала на Натали, Грэма и Кэти. Люси пожала плечами.
— Можешь взять их с собой! — И она сделала изящный жест рукой с великолепным маникюром, показывая, что эта проблема выеденного яйца не стоила.
В результате Натали, Грэм, Кэти и я последовали за двумя мировыми знаменитостями. Мы миновали первого вышибалу, поднялись по винтовой лестнице, прошли по балкону, затем мимо второго вышибалы и, наконец, пройдя за красный занавес, оказались в параллельном мире. Там, где считалось вполне естественным столкнуться нос к носу с Миком Джеггером. А именно это со мной и случилось.
У меня возникло чувство, что я нахожусь в музее мадам Тюссо. В одном углу болтали Бекамз и Элтон Джон. В другом — Наоми Кэмбелл весело щебетала с Боно. Дженифер Анистон о чем-то увлеченно спорила с Камерон Диаз, Брэд Пит ел салат. Но самое главное, прямо передо мной на диване сидел Рики Джонс, обнимая костлявые плечи модели, которую я видела на обложке журнала «Воуг». Рики Джонс. Звезда рока. Рики Джонс, объект моих сексуальных фантазий. Тот самый Рики Джонс, которого я облила горячим кофе во время интервью пару недель назад. С тех пор Натали не переставала смеяться над моей страстью.
— Почему ты покрасилась? — спросила Люси.
— М-м… — с трудом отвела я глаза от Рики Джонса, — у меня новая работа. Пришлось поменять имидж. Конечно, это далеко от того, что делаешь ты, я буду всего лишь ведущей на телевидении, но и от меня требуется выглядеть определенным образом. Меня сочли слишком толстой. Так что теперь я сижу на диете и у меня есть личный тренер. Что говорить, все изменилось с тех пор как мы виделись неделю назад.
Я говорила сбивчиво, не зная, как нужно общаться с такой крупной звездой, но, похоже, Люси ничего не замечала. Возможно, она привыкла к тому, что обыкновенные люди терялись перед ней.
— Да, я тоже прошла через это, — ответила она. — В начале. И мне говорили, что я должна сбавить вес, заставили покрасить волосы. А я всего лишь играла роль в мыльной опере. Ты ее видела?
Она не ошиблась, полагая, что я должна была видеть этот один из самых популярных дневных сериалов. Героиня Люси — школьница Лолита, а точнее говоря, сама Люси, пользовалась огромной популярностью, вся бульварная пресса писала об этом. Она была еще подростком, а ее уже знала и любила вся страна. Через год ею заинтересовался Голливуд.
— Да, помню, — ответила я. — Смотрела этот сериал, когда училась в университете. Все парни собирались в студенческой гостиной перед телевизором, чтобы увидеть тебя в школьной форме.
— О, это была всего лишь маленькая роль в мыльной опере, — улыбнулась Люси, всем видом показывая, что хотя ей теперь неловко вспоминать ту маленькую роль, но каждый должен с чего-то начать.
— Немного шампанского? — протянула она мне бокал, — посмотри на Рики и бери пример!
О, я готова была не сводить глаз с Рики! Своей грацией и худобой он чем-то напоминал большую кошку. В то же время пропорциональность фигуры была достойна руки греческого скульптора. Смотреть на него доставляло огромное удовольствие: он был голосом и лицом самой знаменитой британской группы после Роллинг Стоунз. Казалось, этот человек сразу родился секс-символом.
— Помню, я видела «Шуга Риф» на фестивале года четыре назад, — рассказывала Люси. — Тогда они только начали выступать. Я, кажется, если мне не изменяет память, была там вместе с братьями Галахер и их фанами. Единственное, что помню наверняка, это то, что «Шуга Риф» мне ужасно не понравились. Их просто освистали. Я и представить не могла, что они когда-нибудь добьются успеха.
— А Рики хороший друг? — спросила я, как будто мне просто вдруг пришел это вопрос в голову.
— Прекрасный, — улыбнулась Люси. — И он очень плохой мальчик. Красивый парень и отвратительный бойфренд. Ты с ним знакома?
— Я брала у него интервью пару месяцев назад. Хотя вряд ли он вспомнит меня.
— Он непременно вспомнит тебя, — ответила Люси, бросив взгляд на мои округлости, выступавшие из-под дорогого декольте, и позвала: — Рики, иди сюда!
Рики послушно освободился от обвивавших его длинных рук супермодели, встал, потянулся, как только что проснувшаяся кошка, и небрежно откинул жирноватую прядку темных волос, которая скрывала миндалевидные глаза. У меня дух захватило. Он был так сексуален, что словами не передать.
— Ты ведь помнишь Лору? Она — журналистка и брала у тебя интервью.
Люси обняла его стройную талию. Черкая рубашка Рики вылезала из-под джинсов и была застегнута неправильно, как это бывает, когда одеваются второпях или в темноте. Маленькое платьице модели также было помято, и я догадалась, что они занимались сексом где-то здесь, в темном уголке не более как полчаса назад. Меня охватило глубокое чувство зависти.
— А, кофейная девушка, — лениво проговорил Рики, растягивая слова. У него, как и у Люси, в речи смешались два выговора, поэтому трудно было сказать, на какой стороне Атлантики они обитают: в Лос-Анджелесе или в Мокни. — Разве мог я забыть женщину, которая оставила на моих яйцах неизгладимый след?
— В самом деле? — Люси была заинтригована.
— Я пролила ему на колени кофе, — быстро пояснила я, испугавшись, что Люси примет меня за сумасшедшую.
— На колени? — переспросил Рики. — Да нет, на мошонку. Уж лучше бы ты ее поцеловала. Я даже собирался потребовать от тебя компенсацию за ущерб, но передумал. Потому что ты такая хорошенькая и написала обо мне только приятные вещи.
Он улыбался, но, пожалуй, саркастически. Во взгляде его дьявольски темных глаз сквозила жестокость.
Я съежилась, вспомнив, что написала о Рики. В статье было ясно сказано, что я его люблю и хочу от него детей. Если он это прочел, то уверен, что я от него без ума. Мне стало ужасно стыдно.
— А ты… читал статью? — не выдержав, спросила я, не отрывая взгляда от своих туфель.
— Конечно! — И признаться, там много лестного. Жаль, что вы, журналисты, все сочиняете. Если бы ты и в самом деле думала так, как написала, мы бы не разбежались так сразу, верно?
Я неестественно засмеялась, и лицо мое стало краснее платья.
— Мы говорим лишь то, что хотят услышать наши читатели, — запинаясь, пробормотала я.
— Очень жаль, — сказал мой идол.
Он стоял так близко, что я могла чувствовать его запах: пьянящая смесь парфюма и пота. Затем Рики наклонился, положил руку мне на бедро и быстро поцеловал меня в губы, обжигая запахом виски. У меня подогнулись колени.
— Было приятно снова встретиться, — протяжно произнес он, убирая руку и как будто невзначай касаясь моего зада. — Еще увидимся. Вероятно.
К нему уже спешила встревоженная супермодель. Рики извинился и повернулся, чтобы идти.
— Твои соски возбуждены, — шепнул он мне, уходя.
Вероятно, я слишком страстно смотрела ему вслед, потому что Люси повторила, что Рики — «очень,
Не успела я найти подходящий ответ, как кто-то погладил меня по затылку. «Рики», — подумала я. Повернулась и увидела дружески улыбавшегося Даниэля Дюшампа.
— Что скажешь, Люси Лу? Моя работа. Тебе нравится? — Он указывал на мою прическу.
— Восхитительно, — воскликнула Люси, — две трети пути позади! Почти ВСБ. — И они рассмеялись.
— ВСБ? — Я ничего не понимала.
— Высокая Стройная Блондинка, — пропели Даниэль и Люси в унисон.
— Формула успеха, — пояснила Люси со знанием дела.
Вдруг рядом возник Грэм, он нетерпеливо улыбался, поглядывая на Даниэля.
— Даниэль, — познакомься: это Грэм, мой хороший друг и твой давний почитатель, — представила я.
— В самом деле? — Даниэль бросил на него оценивающий взгляд и, похоже, остался доволен. — Я люблю поболтать со своими фанами. Может, выпьем по бокалу шампанского, Грэм?
Грэм медленно, как в трансе, кивнул и последовал за Даниэлем к бару.
— Пойду пообщаюсь с людьми, — неожиданно сказала Люси.
Она проплыла по залу к Билли Джо. Он обнял ее, Люси поцеловала его в губы и шепнула что-то на ухо. Затем взявшись за руки, они направились в сторону туалета.
Я стояла посреди зала, наполненного звездами, и не могла поверить, что действительно оказалась здесь. Подошли Натали и Кэти. Я хотела рассказать им о Рики, но сдержалась, испугавшись, что это вдруг перестанет быть правдой. И потом, он опять куда-то исчез со своей супермоделью. Кто поверил бы, что он флиртовал со мной, после того, как его видели здесь с девушкой, которая снималась обнаженной для прошлогоднего календаря Пирелли.
Мы с Нэт и Кэти потягивали шампанское и купались в атмосфере этого вечера, стараясь не упустить ни малейшей детали, чтобы было потом, что рассказать своим внукам.
В углу на диване Даниэль Дюшамп покусывал Грэхэма за ушко. Люси и Билли вернулись из туалета и присоединились к Рики с его супермоделью. Все они были такими эффектными, красивыми и блестящими, что, несмотря на свое платье и волосы, я вдруг почувствовала себя безнадежно заурядной.
— Давайте напьемся в стельку, — предложила я.
Нэт и Кэти не возражали.
Спустя час нам удалось завладеть диваном, парой распутных режиссеров, огромной бутылкой шампанского и подносом с канапе, которые мы уплетали в пьяном безумии. Мое восхитительное красное платье покрылось пятнами от шампанского и сливочного сыра, мой макияж, искусно выполненный профессионалами, размазался. И, слава богу, Даниэль был слишком увлечен играми с Грэмом, чтобы заметить, во что превратилась моя прическа.
— Смотрите, — взвизгнула я, — Грэм целуется с Даниэлем Дюшампом!
— Ну и молодец, — отреагировала Натали, — за это необходимо выпить…
Мы неуклюже чокнулись бокалами, снова облив друг друга.
— За нашего друга Грэма, который трахает звезд! — провозгласила Натали.
— Который трахает звезд! — радостно прокричала я на весь зал.
— Лора, можно тебя на минуту?
Я подняла голову и сквозь туман увидела Люси Ллойд, парившую прямо передо мной.
— Люс-с-с-и, — с трудом выговорила я ее имя, — садись с нами. Давай перекусим чего-нибудь. — Я попыталась засунуть ей в рот кусочек копченого лосося.
— Нет, спасибо, — ответила она, — пойдем со мной, я хочу показать тебе кое-что.
Я взглянула на Нэт и Кэти. Они одобрительно кивнули мне: «Иди».
— Хорошо, — хихикнула я, запихивая себе в рот рыбу. — Эй, кто-нибудь, помогите мне встать!
Режиссер потолще любезно поддержал мою попу, помогая встать на ноги.
— А что ты собираешься мне показать? — спросила я Люси. — Может, голого Рики Джонса?
— Нет, мы просто пойдем в туалет немного освежиться, — невозмутимо ответила Люси, беря меня под руку, чтобы я держалась на своих высоченных каблуках.
В туалете Люси достала из своей сумочки от Прада расческу и косметичку. Затем заставила меня вымыть лицо холодной водой и причесала мои волосы, вернув им форму.
— Сделай глубокий вдох и постарайся прийти в себя, — мягко сказала она, крася мне губы, — если ты хочешь, чтобы у тебя было все гладко на новой работе, придется усвоить несколько правил.
— Какие правила?
— Во-первых, даже не прикасайся к канапе, ответила она, — ты только что поглотила примерно пять тысяч калорий. Что бы сказал твой тренер, увидев это безобразие?
— Да пошел он!..
— Ты должна следить за своей внешностью, даже когда пьяна, — продолжала Люси таким тоном, будто зачитывала государственный закон. И никогда не выходи из дома без вот этих вещей…
Она помахала перед моим лицом расческой и косметичкой.
— Рядом всегда найдутся люди, только и ожидающие, когда ты допустишь ошибку. А у них в руках может оказаться камера, — предупредила Люси.
— Почему ты заботишься обо мне? — спросила я.
— Ты такая милая, — ответила Люси, пожав плечами.
— Вот оно что!.. — Я попыталась ее обнять, но она мягко меня отодвинула.
— И, наконец… — Она обвела глазами комнату, словно проверяя, нет ли в ней еще кого-нибудь, и, строго взглянув на меня, проговорила тоном, каким раскрывают страшные тайны: — Если ты хочешь действительно вписаться, тебе потребуется вот что.
Она открыла кошелек и вынула маленький бумажный конверт.
— Наркотики? Я их не употребляю! — запротестовала я. То есть не употребляю настоящие наркотики. Курю травку, потому что моя соседка по квартире застряла в шестидесятых.
— А ты когда-нибудь пробовала кокаин? — терпеливо спросила Люси.
— Нет, Мне нравится пропустить иногда стаканчик-другой, но я не собираюсь садиться на сильную наркоту.
— Он совсем не сильный, — рассмеялась Люси, будто разговаривала с наивным ребенком. — Все его принимают. Даже твой приятель, тот, что рядом с Даниэлем. При мне он спрашивал Рики, не найдется ли у него лишнего. Так что на тебя такой наркотик особенно не повлияет. Он не опасен.
— Какой же в нем толк, если не повлияет и ничуть не опасен?
— Ты взбодришься, протрезвеешь и перестанешь есть все подряд. Вот увидишь. Попробуй.
Люси провела меня в кабину и закрыла дверь.
— Люси, я не уверена, что мне стоит это делать, — убеждала я, наблюдая, как она становится на колени на грязный мокрый пол в своем длинном платье от Версаче. Она опустила крышку унитаза, раскрыла конверт, вынула из кошелька платиновую кредитную карту, ловко высыпала немного белого порошка из конверта. Затем краем карты, предварительно лизнув ее языком, она разделила кокаин на две одинаковые полоски.
— Это негигиенично, — предупредила я ее.
Люси не обратила на мои слова внимания. Скрутила пятидесятифунтовую банкноту в трубочку.
— А теперь смотри, — велела она мне.
Она вставила банкноту в правую ноздрю, закрыла левую, склонилась над сиденьем и быстро вдохнула в себя полоску кокаина. На секунду она подняла голову вверх, а затем вдохнула еще раз.
— Отлично, — она улыбалась, пока порошок спускался вниз по ее носоглотке. — А теперь попробуй ты…
Люси протянула мне свернутую банкноту. Вдруг я совершенно протрезвела и серьезно усомнилась, что действительно хочу это сделать. Мне удалось пройти через подростковые годы, так не разу и не попробовав экстази. Я видела, как мои друзья по университету сходят с ума от кислоты, но никогда не испытывала желания присоединиться к ним. И вот теперь, когда мне уже двадцать пять лет, я оказалась в туалетной кабинке, где всемирно известная звезда кино угощает меня кокаином!.. Точно так же я начала курить: крутые девчонки угостили сигаретой и я не посмела отказаться, чтобы не прослыть занудой. Неужели я совсем не повзрослела за последние десять лет? Люси Ллойд смотрела на меня выжидающе.
— Тебе это понравится, — пообещала она.
Я взяла банкноту.
Когда около шести вечера я наконец выволокла из постели свою изможденную чрезмерными развлечениями плоть, Бекки сообщила мне, что сегодня празднуют первый теплый день в году. Первое воскресенье апреля порадовало жителей Лондона солнцем. Оно приласкало унылых, уставших от долгой зимы людей. И они, словно пробудившись от спячки, сменили теплую темную одежду на более легкую, в пастельных тонах, и поспешили из своих комфортных гостиных с центральным отоплением в живительную атмосферу Хампстед-Хиз с его прохладными прудами. По словам моей соседки, уже к полудню на прилавках магазинов в Сэйнсбери не осталось ни одного салата, а на Кентиш-Таун-роуд движение было практически парализовано: это целая армия вагончиков с мороженым пробудилась от спячки. Их дребезжание доносилось даже до Норд-Финкли. Сотни геев сегодня впервые после зимы обнажили свои прекрасные тела на мужском пруду. Некоторые из них, сообщила мне Бекки с восторгом, прикрывались лишь гавайским маслом для загара и крохотными плавками из лайкры. А я все проспала.
— Мы устроили пикник на Парламент-Хилл, — рассказывала Бекки, пока я возилась с чайником. — Если хочешь есть, достань из холодильника остатки еды.
Мой втянутый живот тревожно заурчал, едва я представила себе жирный бутерброд с яйцом и майонезом.
— Нет, спасибо, — ответила я.
Затем я приготовила кофе дрожащими руками и выглянула из низкого окна в надежде увидеть солнечный свет. Окно кухни выходило на стену, так что голубое небо пришлось дорисовывать в воображении. Дневной свет оказался слишком ярок для моих воспаленных глаз. Я заморгала и опустила жалюзи.
— Бекки, у тебя есть сигареты?
— Ты выглядишь, как полное дерьмо, — со всей своей откровенностью заявила Бекки, бросив мне пачку сигарет. — Чем ты вчера занималась?
— Как обычно, сама знаешь, — ответила я.
— Откуда мне знать, — обиженно отреагировала Бекки, — ты ведь никогда не берешь меня с собой.
— Ну, это не в твоем вкусе, — ответила я, понимая, что такой ответ вряд ли устроит Бекки, но на другой у меня сил не было.
— Конечно! Что за удовольствие для меня знакомиться с твоими новыми знаменитыми на весь мир друзьями и торчать на премьерах фильмов? — в ее голосе звучал сарказм. — Ну, ладно, мне пора идти в бар. Я бы пригласила тебя, но это не в твоем вкусе — встречать закат солнца в вонючей пивнушке в саду Холлвэй. И потом, все равно ты не одета.
В последней фразе Бекки слышались нотки материнского неодобрения. Ведь в этой стране пропустить первый и, возможно, единственный погожий день считалось серьезным преступлением. Моя распущенность задела даже такую непревзойденную гулену, как Бекки. Честно, говоря, наши отношения ухудшились в последнее время. С тех пор как я устроилась на новую работу, мы все более отдалялись друг от друга. Частично это происходило потому, что редко виделись: я была полностью увлечена своей новой жизнью: киносъемки, утренние телепередачи, фотографирование для телеафиш, а все свободное время проводила теперь со своей лучшей подругой, Люси Ллойд, актрисой с мировым именем. То нас ждут на открытие какого-нибудь роскошного бара, то пригласят в частный клуб. А Бекки уволили из ресторана, так как ей разонравилось заниматься сексом с сыном владельца. Теперь время от времени она за гроши помогала своей подружке Рут, державшей магазин Секонд Хэнд на рынке Камден. То есть фактически она была безработной и, разумеется, по уши в долгах. Три месяца подряд я оплачивала ее долю за аренду квартиры. Я чувствовала себя обязанной делать это, ведь мы подруги. Но не скрывала, что мне до смерти надоела эта благотворительность. Честно говоря, если бы мои мозги не отупели от вчерашних развлечений, я, пожалуй, напомнила бы Бекки, что она задолжала мне более тысячи фунтов и потому пикники на Хит или вечеринки с пивом на закате солнца — для нее непозволительная роскошь.
Мне не терпелось поскорее выехать из нашей кроличьей клетки в Кентиш-Таун в район, более приемлемый для восходящей телевизионной звезды. С тех пор как я начала работать в телевизионном шоу, я каждый день мечтала о покупке собственного жилья. Но даже тех денег, что мне заплатили за первые выпуски, не хватало для покупки приличной квартиры. Да и мое представление о приличном жилье совершенно изменилось с тех пор, как я стала бывать в роскошном пентхаузе Люси. Единственное, что меня не устраивало в работе телеведущей, это зарплата — нам платили меньше, чем мы того заслуживали. Да, за три месяца я заработала столько денег, сколько раньше зарабатывала за два года, но теперь положение обязывало меня вести совсем иной образ жизни. Не может женщина всю жизнь одеваться в «Топшопе»! Да и необходимость ежемесячно оплачивать квартиру за Бекки не улучшала моего финансового положения. Впрочем, как и мои собственные регулярные походы по магазинам на Бонд-стрит. Люси была постоянно рядом — и в этих магазинах, и в барах отеля «Мэйфэйр», где одна бутылка шампанского стоила восемьдесят фунтов. Когда дружишь с актрисой, получившей двадцать пять миллионов долларов за фильм, особенно невыносимо сидеть на мели. Меня мучило, что Люси, Билли и все остальные жалеют меня. Я чувствовала себя нищенкой. На днях Люси подарила мне настоящую сумку от Луис Вуитон, потому что ей было стыдно появляться в обществе с подругой, которая носит подделку. Это ужасно расстроило Бекки, ведь это она подарила мне пресловутую сумку-подделку. Бекки обиженно заявила, что не может соперничать с моей новой подругой, а у меня не нашлось слов, чтобы успокоить ее.
Но вскоре все изменится. Пару недель назад позвонил мой агент Уоррен Кларк и сообщил, что «Супер-Бра», компания-производитель элитного дамского белья, желает, чтобы я, а точнее говоря, мой бюст рекламировал их новую коллекцию бюстгальтеров. Я провела неделю в Таиланде, снимаясь в рекламных роликах для телевидения. Затем, вернувшись обратно в Лондон, еще пару дней дефилировала по студии, где меня фотографировали для двух- и трехмерной рекламы. Я наконец сбавила вес и, достигнув нужной формы, чувствовала себя как никогда стройной и сексуально привлекательной. Пробные ролики смотрелись великолепно — никогда не перестану изумляться чудесам компьютерной графики.
Но что было действительно невероятно и потрясающе — это мой гонорар в один миллион фунтов! Повторю еще раз не спеша, чтобы дошел смысл сказанного: один — миллион — фунтов. За неделю работы! Представляете, каково это — когда вам предлагают такую сумму? Мне всю жизнь не хватало денег. Как сейчас слышу мамин голос: «Нет, я не могу купить тебе новые туфли. Нам это не по карману». «Деньги на деревьях не растут» — любимая поговорка моего отца Затем наступили студенческие годы, когда для того, чтобы одеться, мне приходилось прочесывать магазины Секонд Хэнд. На первом курсе я жила в родительском доме, потому что было не на что снять мне квартиру в центре города. Все университетские годы я могла себе позволить только теплое пиво в студенческой столовой — там оно стоило копейки. И все эти годы я не переставала мечтать о том, что наступит день, когда я выберусь из этой убогой нищеты, заработаю денег, стану жить в престижном месте и куплю машину. Но по приезде в Лондон ничего не изменилось. Мое финансовое положение даже ухудшилось, так как пришлось платить кучу денег за аренду квартиры в столице и выплачивать ссуду за обучение. Много лет я боялась читать банковские документы. Просто вставляла карту в машину и молила бога, чтобы банкомат выполнил мою просьбу. Каждую вторую половину месяца я получала один и тот же ответ «На вашем счете недостаточно средств для совершения данной операции», даже если просила десятку. Я всегда покупала лотерейные билеты, надеясь на чудо. Если бы я выиграла миллион, все мои проблемы решились бы. И жизнь стала бы прекрасна.
Когда Уоррен сообщил, сколько мне предлагают за рекламную компанию, я лишилась чувств. В буквальном смысле слова. Упала лицом на блестящий паркет офиса. Только неимоверные усилия двух секретарей и ассистентки привели меня в чувство. Я сидела, уткнувшись лицом в колени, и глотками отпивала воду из стакана, а перед глазами у меня все кружилось. При каждой попытке осознать, что вскоре я стану миллионером, лица и предметы начинали кружиться еще быстрее.
— Почему они предложили мне так много денег? — изумленно спросила я Уоррена.
— Это я потребовал в два раза больше того, о чем шла речь вначале, — ответил он, равнодушно пожав своими грузными плечами. — Но на самом деле миллион — обычная сумма для такого рода рекламной компании. Повсюду будут рекламные стенды и телевизионные ролики. Вся страна увидит тебя практически голой — за это девушка может потребовать хорошую компенсацию. И потом, ты для них настоящая находка. Ты только что появилась на публике и уже приобрела большую популярность. Не говоря о том, что у тебя как раз такие, гм, габариты, какие им требуются, — Уоррен смущенно указал глазами на мой бюст.
Его взгляд задержался там дольше, чем следовало, и я заметила, как на его верхней губе появились капельки пота. Уоррен был богатым, влиятельным человеком. Многие трепетали перед ним. Но мне он всегда напоминал Бенни Хилла, и потому я не могла воспринимать его всерьез. Я невольно скрестила руки на груди, ставя барьер между собой и этим старым толстяком с одышкой. Было в его внешности что-то липкое и нездоровое. Мне казалось, что с ним в любой момент может случиться сердечный приступ. Меньше всего мне хотелось, чтобы моя грудь вызвала у него этот припадок, и еще менее были приятны мне его вожделенные взгляды.
Последний месяц каждое утро, просыпаясь, я переживала необыкновенно приятное ощущение: в моей жизни произошло нечто восхитительное! Это немного напоминало радость, испытываемую на следующее утро после покупки новых туфель. Теперь я наслаждалась тем, что вот-вот на мой счет с высоким годовым процентом поступит миллион фунтов (с вычетом пятнадцати процентов комиссионных в пользу агента). Можно заняться поиском нового жилья, как только деньги окажутся на моем счете. По контракту, заключенному между мной и «Супер-Бра», мне следовало хранить в тайне размер выплачиваемого гонорара. Поэтому я никому, даже маме, не торопилась сообщать, сколько получу за работу. Для мамы я готовила это как сюрприз. Тем не менее на прошлой неделе не удержалась и выболтала все Люси. Кокаин развязывает язык, а я совсем распустилась в тот вечер. Люси радостно сообщила, что даже в центре Лондона все еще можно подыскать гнездышко не дороже миллиона фунтов, и даже пообещала помочь обрести уголок, достойный телевизионной дивы. Единственное, что омрачало мое приподнятое настроение, это ситуация с Бекки: я до сих пор не сообщила ей о том, что собираюсь съезжать. У меня было смутное подозрение, что Бекки захочет переехать со мной. Мы жили вместе со второго курса, и я сама привыкла считать ее неотъемлемой частью своего домашнего очага. Но теперь Бекки превратилась в лишний груз, который хотелось поскорее свалить с плеч.
— Ты должна идти вперед, — убеждала меня Люси, — значит, придется оставить кого-то в прошлом. Это — плата за успех. Бекки не понимает твоей жизни, а значит, не может оставаться в ней.
Другие думали иначе.
— Лора, нельзя бросать старых друзей только потому, что ты знаменита, а они нет, — горячо убеждала меня Фиона, когда я позвонила ей, чтобы посоветоваться насчет Бекки. — Ведь Бекки всегда была рада помочь тебе, помнишь, когда тебе бросил Пит. Ты знакома с Люси Ллойд всего пять минут, а с Бекки — семь лет, — она твоя лучшая подруга. Я, конечно, не считаю, что ты должна взять ее с собой в свой новый дом, но, по крайней мере, сообщи ей о своих планах. Не бросай ее лишь потому, что у нее нет пропуска в «Мет-Бар».
Конечно, Фиона была права. И в глубине души я все еще любила Бекки, но когда я видела, как она натягивает свой старый мешковатый пиджак и встряхивает бесчисленными грязно-белыми косичками, отправляясь в бар, я просто не находила ей места в моей новой блестящей жизни. Если бы она хоть немного привела себя в порядок! Ведь она — симпатичная девушка, если не обращать внимание на ее пирсинг и одежду. Ей просто нужен толчок. Я предлагала Бекки принять участие в моей программе о моде и косметике, но она отказалась. Похоже, ее даже оскорбило мое предложение. Чем же еще я могла ей помочь?
— Ах, совсем забыла, утром звонил Джек. Вы должны были встретиться для пробежки в одиннадцать. Я пыталась тебя разбудить, но ты спала как убитая. По-моему, он очень расстроился. Позвони и извинись. Пока.
«С чего это вдруг Бекки принялась за мое воспитание?» — промелькнул в моей голове вопрос, пока захлопывалась дверь. Что же удивительного в том, что я спала в одиннадцать утра, если я вернулась в восемь? Едва волоча ноги, я добралась до гостиной. Каждый шаг тяжело отдавался в моей голове. Изо рта пахло, как из-под подмышки борца сумо. Я задернула занавески и рухнула на прохудившийся диван, пролив кофе на ковер и посыпав его пеплом от сигареты. Черт, я совершенно забыла о встрече с Джеком. Как я могла додуматься назначить нашу пробежку на воскресное утро? Я представила, как бедняжка Джек делает зарядку в чистеньком спортивном костюме и больших темных очках, терпеливо ожидая меня в парке Регент. Я вспомнила, что мне захотелось заняться вместе с Джеком бегом на вечеринке в пятницу после того, как я выпила бокалов десять шампанского. Интересно: как долго ждал меня Джек и сколько автографов раздал он за это время? На полу в гостиной я нашла свою сумку — настоящую, от Луис Вуитон. Пришлось долго рыться в ней, прежде чем, наконец, обнаружила мобильник. Оказывается, пока я спала, мне звонили пять раз. Четыре звонка были от Джека и один — от Бекки с приглашением присоединиться к ней на пикнике. Н-да.
Мучаясь привычным чувством вины, я набрала номер Джека и приготовилась испить свою чашу до дна и выпросить у него прощение во что бы то ни стало. А чаша сия куда менее приятна, чем стакан газировки, освежающий после разгульной ночи. Сработала голосовая почта: «Привет, это Джек. К сожалению, сейчас меня ждут великие дела и я не могу ответить на звонок. Пожалуйста, оставьте сообщение, и я перезвоню, как только закончу развлекаться с этой крошкой. А если это ты, Лора, то пошла к черту. Я тебя ненавижу. Бип».
— Джек, это Лора, — залебезила я, сделав глубокий вдох, — послушай, старина, мне очень жаль, что так вышло. Я вчера встречалась с Люси, и, похоже, наша вечеринка удалась на славу. Я пришла домой часов в… когда уже давно рассвело, и только что проснулась. Понимаю, это не оправдание, и мне следовало лечь спать раньше, но ты ведь знаешь, какая Люси бывает настырная. Прошу тебя, пожалуйста, не сердись на меня, обещаю исправиться. Позвони мне, чтобы я знала, что ты все еще любишь меня. Прости меня, пожалуйста. Пока, Лора.
Джаз оказалась права насчет Джека Благодаря своему заразительному энтузиазму и улыбке, никогда не сходившей с лица, он постепенно завоевал мое расположение. Да, он жил одной работой и целеустремленностью и честолюбием не уступал самой Мадонне. Но где-то внутри, под загаром из солярия и двумя слоями лосьона, Джек был хорошим парнем. В начале нашей совместной работы он не раз прикрывал меня, сглаживая мою неопытность. Например, когда однажды, сидя перед камерами напротив певца из Ирландии Ронана Китинга, никак не могла вспомнить его имя. Правда, Джек редко принимал мои предложения вместе отдохнуть и повеселиться, так как любым развлечениям предпочитал хороший сон. И все же за последние пять месяцев мы с валлийцем прекрасно сработались. А наше шоу удалось. Передача «Уикенд начинается здесь» пользовалась огромным успехом. Три миллиона зрителей смотрели ее каждую пятницу. В эту пятницу вышла последняя программа первого цикла. Теперь Джека Дэвиса и Лору Макнотон знали в каждом доме, мы выступали в «Хэллоу» и многих других передачах.
Слава далась мне сравнительно легко. Но вот за красоту приходилось бороться.
Я ходила в широкой фирменной футболке «Скорпион ТВ», с остатками вчерашнего макияжа на лице и с трудом глотала жареный хлеб, запивая его уже второй по счету кружкой «Нескафе», когда зазвонил телефон.
— Лора, это Люси, — защебетала Люси Ллойд, — ты свободна сегодня вечером?
— Люси, о чем ты говоришь? Мы не успели прийти в себя после вчерашней вечеринки. Я даже не одета. Мне хочется сегодня просто поваляться перед телевизором.
— Давай одевайся и приезжай ко мне, — приказала она. Иначе мне придется приехать самой и вытащить тебя за шкирку. Пожалуйста, не заставляй меня идти на это, ты ведь знаешь, у меня на твою квартиру аллергия. Она такая вонючая. И не забудь надеть что-нибудь поэффектнее.
Услышав в трубке звон бутылки о бокал, я лишний раз поразилась выносливости этой женщины.
— Но… — я еще продолжала сопротивляться, когда услышала следующее:
— Рики вернулся в город, и в девять мы встречаемся в отеле. «Шуга Риф» устраивают вечеринку в честь возвращения домой.
Я почувствовала такой взрыв адреналина, что щеки мои покраснели.
— Он говорит, что ему не терпится поскорее встретиться с тобой, — поддразнила меня Люси и повесила трубку.
Как долго ждала я этой минуты. Последние три месяца Рики Джонс и «Шуга Риф» записывали на Ямайке свой третий альбом. И до меня доходили сообщения об их кутежах. Я видела фотографии Рики, загоравшего на пляже в компании «Мисс Ямайка», а также заметку об обеде вместе со знаменитой моделью. Газета «Новости со всего света» сумела раздобыть фотографии, на которых все «Шуга Риф» отдыхали в джакузи вместе с обнаженными девушками из женской волейбольной команды. Я с жадностью проглатывала любую информацию о Рики Джонсе. Но вот он вернулся, и наступил черед действовать. Я прыгнула в душ, стараясь не намочить волосы — Даниэль их только вчера выпрямил. Через секунду усталость как рукой сняло. Затем я влезла в новые стильные джинсы восьмого размера, надела майку, украшенную стразами, сандалии с заостренными, как пики, носами, накрасилась и вызвала такси.
Трепеща от волнения, я ждала и не могла дождаться того момента, когда снова увижу Рики.
Дело в том, что перед его отъездом у нас возник короткий, но пылкий роман. Расскажу подробнее.
На Рождество я уехала в Эдинбург — это первый перерыв после съемок пробного шоу. Мою радость от приезда домой не смутил даже тот факт, что отец со мной не разговаривал. Я была счастлива снова увидеть маму, Фиону и бабушку, всегда навещавшую моих родителей на праздниках. Они хотели знать все о новой потрясающей работе и буквально забросали меня вопросами. Когда я показала им одежду, которую мне купили на студии для первых передач, казалось, их восторгам не будет конца. Мне хотелось встретить с родными Новый год, но на второй день Рождества позвонила Люси Ллойд и пригласила на какую-то крутую вечеринку, которую устраивали в старинном замке где-то в Бакингемшире. Разве можно отказаться? Фиона без труда все поняла и отнеслась спокойно к тому, что ей придется идти на праздник без меня. Мама же никак не могла оправиться от потрясения, которое пережила, узнав, что только что отвечала на телефонный звонок знаменитой актрисы. Отец тут же ушел в гольф-клуб, на ходу пробормотав, что теперь ему понятно, кто у меня на первом месте. А я на следующий день улетела обратно в Лондон.
Был канун Нового года. Люси встретила меня на железнодорожной станции в небесно-голубом «мерседесе» с откидным верхом. Даже в повседневной жизни она выглядела так, будто снималась в кино. На ней были пальто из белого искусственного меха, кожаные перчатки кремового цвета и большие солнечные очки от Шанель. Я увидела ее сразу, как только выбежала из здания вокзала в своей бесформенной куртке и потасканной вязаной шапке, волоча за собой неудобную сумку. В последний раз мы виделись месяц назад на вечеринке. Но и раньше по инициативе Люси созванивались каждую неделю и обсуждали наши девичьи дела. Я пребывала в полной растерянности от ее внезапного желания дружить со мной. Но моему самолюбию так льстила эта дружба, что я старалась уходить от вопроса, почему эта знаменитая женщина ищет дружбы с такой обыкновенной особой, как я. Порой мне казалось, что кто-то просто решил сыграть со мной злую шутку.
Было около нуля. На мостовой кое-где поблескивал тонкий слой льда. Тем не менее Люси Ллойд откинула верх машины, и ее золотистая грива накладных волос изящно колыхалась на ледяном ветру, обрамляя прекрасное лицо. Недалеко от машины толпилась беспокойная толпа подростков в мешковатых джинсах и со скейтбордами в руках. Они подталкивали друг друга локтями и с любопытством рассматривали Люси. «Спроси ее», «Нет, ты спроси», «Это она!» — слышала я их взволнованный шепот, проходя мимо. Но они слишком долго набирались смелости и опоздали. Как только я забросила свою сумку в салон и шлепнулась на сиденье, Люси надавила на газ, машина сорвалась с места и, обрызгав грязью незадачливых фанов, умчалась.
Играть в кино у Люси получалось гораздо лучше, чем водить машину. Мы неслись с головокружительной скоростью по узкой проселочной дороге. Машины добропорядочных сельских жителей недовольно бибикали нам. Мы чуть не врезались в стадо коров, неспешно возвращавшихся через дорогу в свой коровник, чем привели в ярость фермера, шедшего позади. К счастью, наше путешествие оказалось коротким, и вскоре мы свернули в частный проезд, вдоль которого росли деревья. Эта дорога вывела нас к чудовищной громадине из камней, которая при ближайшем рассмотрении оказалась готическим замком. Казалось, это был обретший трехмерное изображение рисунок из мультфильма. С парапетов на нас смотрели запорошенные снегом горгульи. Люси остановила машину на кольцевой дорожке между красным «феррари» и черным «поршем». Я глазела по сторонам, и мне казалось, что вот-вот из замка выбегут герои «Скуби-ду», преследуя надоедливое привидение.
— Невероятно, правда? — сказала Люси, переводя дыхание. — Настоящий китч.
— А кто здесь живет? — громко спросила я, вдруг вспомнив, что забыла поинтересоваться, на чью вечеринку я еду.
— Мои добрые друзья, достопочтенные лорд и леди Херлингэм-Джонс, — просто ответила Люси.
Я тупо уставилась на нее, и Люси засмеялась.
— Мама и папа Рики. Они уехали утром в Лондон на новогоднюю вечеринку к самому премьер-министру. А господин Ричард Годфри Херлингэм-Джонс устраивает ежегодный пир в родовом гнезде, пока родителей нет дома. Уж здесь мы повеселимся на славу.
Вот как. Значит, Рики Джонс был не только денежным мешком, но еще и помещиком. Понятно. Его акцент звучал слишком уж неубедительно. Я всегда считала, что, как и большинство музыкантов, он стыдился своего скучного детства в семье среднего класса и, чтобы приобрести расположение толпы, выдавал себя за рабочего парня из Ист-Энда. Когда я готовилась к интервью с ним, мне так и не удалось найти ничего интересного о его прошлом. Я переворошила кучу статей, но выяснила лишь то, что он родом из Бакингемшира, его отец офицер, а мать — домохозяйка.
Вот только от прессы ускользнуло, что на самом деле его отец
— Разве ты не знала, что Рики из «золотой» молодежи? — спросила Люси, уловив мое смятение. — Он учился в Итоне. Правда, забавно?
Из-за огромной входной двери появился дряхлый слуга лет семидесяти пяти в светло-серой ливрее. Он торопливо спустился по засыпанным снегом каменным ступеням, ведущим к дорожке. Мне было боязно смотреть, как он переставляет ноги: казалось, вот-вот поскользнется и поломает свои хрупкие кости. Но он благополучно добрался до машины и открыл дверь для Люси.
— Добрый день, мисс Ллойд, — он склонил перед ней голову.
— Фергюсон, это мисс Лора Макнотон, — представила меня Люси. Она остановится в западном крыле, в комнате по соседству с моей.
— Приятно познакомиться, мисс Макнотон. Надеюсь, вы хорошо проведете время в поместье Херлингэм, — проговорил Фергюсон. Затем обошел машину и открыл дверь передо мной.
— Спасибо, мистер Фергюсон. Называйте меня Лорой, — сказала я с улыбкой и потянулась за своей жалкой сумкой.
— Позвольте вам помочь, мисс Лора, — произнес старик, с трудом поднимая битком набитую сумку.
Мне было больно смотреть, как этот старый слуга тащит мой багаж. Но Люси торопила меня.
— Скорее, Лора, — кричала она, энергичными знаками показывая, что лучше поторопиться.
Я зашла в дом. Обшитый деревом холл был больше, чем бунгало моих родителей. От него исходил аромат мастики и роскоши. Часы, принадлежавшие еще деду Рики, пробили половину третьего. Со стен смотрели чучела зверей, имевших несчастье быть подстреленными кем-то из Херлингэмов-Джонсов. Потолки были такими высокими, что, когда Люси, стуча высокими каблуками, взбежала вверх по широкой винтовой лестнице, эхо ее шагов, отразившись от сияющих деревянных ступеней, напомнило звук ударных инструментов в Королевском концертном зале им. Альберта. Я поднялась вслед за Люси на второй этаж. От огромного витражного окна на лестничной площадке мы свернули налево. Открылся бесконечный коридор, стены которого были увешаны портретами предков Рики. Затем — поворот направо и другой коридор. И вновь поворот направо, потом налево, еще раз налево… Тут я поняла, что обратно дороги не найду. Наконец — комната с тяжелой дубовой дверью. Оказалось, это спальня. В жизни не видела столь вычурной обстановки! Поражала великолепием кровать красного дерева с пологом, а из огромного эркера открывался вид на живописные окрестности.
— Ну как тебе апартаменты? — спросила Люси, плюхнувшись на кровать.
Я села на подоконник и обвела взглядом запорошенные снегом аккуратные лужайки и покрытый льдом пруд, служивший украшением имения.
Вид был настолько же неправдоподобно великолепен, насколько сам дом был неправдоподобно нелеп.
— Я впервые в жизни — в таком доме. И у меня такое чувство, будто я — героиня романа Джейн Остин.
— Да, — улыбнулась Люси. — И мы идем на бал.
Минут через пять, тяжело дыша, в комнату вошел Фергюсон с моей сумкой в руках.
— Господин Ричард велел передать, что он ушел повидаться с одним человеком насчет собаки, — коротко сообщил Фергюсон. Мне показалось, что престарелый лакей не любит своего молодого господина. — Он ушел в сопровождении мистера Джонсона. Они обещали вернуться около шести часов, чтобы переодеться. Остальные гости прибудут к половине восьмого. Напитки подадут в восемь часов вечера.
— В восемь? — насмешливо переспросила Люси, бросив взгляд на свои часы от Гучи. — Будь добр, Ферджи, принеси нам бутылку самого лучшего шампанского из погреба лорда Херлингэма-Джонса. Он, кажется, сказал, уезжая сегодня утром, что я могу чувствовать себя как дома. Так ведь?
— Слушаюсь, — ответил невозмутимый Фергюсон. — Немедленно принесу.
С этими словами старик удалился.
— А Рики знает, что я здесь? — спросила я.
— Конечно, ведь это была его затея.
В ожидании вечера мы выпили две бутылки шампанского и совершили набег на комнату Люси, надеясь найти там для меня что-нибудь подходящее. Она уже с презрением ревизировала содержимое моей сумки и заявила, что даже мои самые новые тряпки «скучные». К тому времени я, благодаря усилиям Тревора, сбавила вес и без труда влезала в десятый размер. Но все равно большинство изысканных платьев Люси оказались мне маловаты. Наконец нам удалось запихнуть мое все еще пышное тело в облегающее черное платье, полностью скрывавшее нога. На груди и на кайме его были неприхотливо разбросаны настоящие бриллианты. Платье было ужасно узким, я едва могла вздохнуть в нем, но, надо признаться, выглядела великолепно.
— Не стоит надевать бюстгальтер под это платье, будет легче дышать, — сказала Люси. — И сними трусы, а то они слишком заметны.
Я сделала, как она сказала.
Люси собрала мои волосы на затылке, оставив несколько белокурых локонов на лбу, и подвела мне глаза темно-серыми тенями. Затем она надела на меня свое бриллиантовое ожерелье от Тиффани, которое, похоже, было дороже королевской короны. Даже рядом с Люси, которая ходила в белом мини-платье, едва прикрывавшем ей задницу, я чувствовала себя красавицей.
— Как ты думаешь, я нравлюсь Рики? — застенчиво спросила я.
— Конечно, — ответила она, — тебе ничего не стоит заполучить его. — Люси прищелкнула пальцами. — Но я уже предупреждала: будь осторожна. Если он и переспит с тобой, то не рассчитывай на его постоянство. Он не умеет хранить верность одной женщине. Полигамия его натуре ближе.
Но я не теряла надежды. Возможно, со мной все будет иначе. А вдруг именно я сумею обуздать дикого жеребца? С тех пор как я оказалась в поместье, мое воображение отчаянно работало, и в мечтах я уже праздновала нашу свадьбу. Я продумала в общих чертах свадебный прием — конечно, в большом зале. Решила, что лучше всего устроить торжество напротив пруда, который надо будет украсить фонариками. На пристани, где сейчас стояли гребные шлюпки, разместится струнный квартет… Тут мои мечты были бесцеремонно прерваны: раздался стук в дверь, и в комнату ввалились Рики, Билли и, к моему ужасу, все та же супермодель.
— Девочки! — воскликнул Рики, глаза его блестели дьявольским огнем. — Вы выглядите обалденно. Готовы к вечеринке?
Судя по всему, Рики уже начал свою вечеринку и выглядел не лучшим образом. Но от этого он ничуть не утратил свей сексуальной привлекательности.
— Рики уже успел заправиться несколькими унциями «Коломбин», — гордо сообщил Билли, — и это в диком, глухом Бакингемшире! Подвиг — равный победе в Солт-Лэйк-сити, — объяснял он американке-супермодели, которая понятия не имела о культуре Британии.
Она, эта супермодель, вообще казалась немой. Билли игриво теребил крохотное платье Люси, а Рики сел на французский туалетный столик работы XIX века и принялся раскладывать кокаин в пять дорожек. Супермодель стояла в дверях и, не отрываясь, рассматривала меня в полном недоумении.
— Рики, что здесь делает эта толстуха? — захныкала она, раскрыв, наконец, свой пухлый ротик.
Когда я поняла, что она имела в виду меня, я вся залилась краской от оскорбления.
— Какая толстуха? — беспечно спросил Рики, не отрываясь от своего занятия.
— Вот эта, — ответила супермодель, указав на меня пальцем.
— Ах, ты имеешь в виду Лору. — Рики поднял глаза и стал рассматривать меня в зеркало, улыбаясь одними глазами. — Ну разве она толстая, Венеция? Не стоит огорчаться и переживать из-за того, что у нее есть грудь, а у тебя нет. А теперь войди и закрой за собой дверь, не то Фергюсон все увидит и расскажет моему отцу.
Венеция не двинулась с места.
— Что она здесь делает? — повторила она свой вопрос, в упор глядя на меня. Голос ее дрожал от ярости.
Я сама хотела бы знать ответ на этот вопрос. Я чувствовала себя пешкой в сложной игре, правила которой известны только тем, кто богат и знаменит.
— Сядь и остынь, черт тебя подери, — сказал Рики.
— Я не войду в комнату, пока она здесь. Мне она не нравится. — Венеция не спускала с меня глаз.
Я не могла поверить, что взрослая женщина может так по-ребячески себя вести.
— В чем дело? — спросила Люси.
— Лора — подруга Люси, — возмущенно добавил Билли, поглядывая на супремодель как на надоедливую муху.
Дело принимало интересный оборот. Венеция заметила, что Рики флиртовал со мной на вечеринке, и, очевидно, восприняла меня как потенциальную соперницу.
— Она здесь потому, что ее пригласила Люси, — продолжал объяснять Билли. — Она никакого отношения не имеет к Рики, так что заткнулась бы ты, Венеция. Ты просто сука. Весь день меня достаешь. Рики, почему ты не скажешь этой снежной королеве, чтобы она проваливала?
Рики улыбался, но не проронил ни слова. Эта сцена доставляла ему удовольствие. Я поискала глазами Люси. Ведь она говорила, что это Рики захотел пригласить меня на вечеринку. Но она была так занята чем-то своим, что не обратила внимания на перепалку с Венецией.
— Ты ему даже не нравишься, — продолжал Билли Джо. — Он говорит, что заниматься с тобой сексом, все равно что трахаться с мальчишкой-подростком.
Венеция обиделась и надулась, от чего лицо ее утратило всю привлекательность.
— Рики, неужели ты позволишь этому… — она взглянула на Билли Джо и плюнула в его сторону, — этому ублюдку говорить со мной таким тоном?
— Но раз уж это доставляет ему удовольствие!.. — весело парировал Рики.
— С меня хватит. Я ухожу! — заявила Венеция топнув ногой, как трехлетняя девочка. — Я и не собираюсь оставаться с вами, вы все, — ее взгляд упал на меня, — уроды!
Она задержалась на пару секунд в дверях, выжидательно глядя на Рики. Не обращая на нее внимания, он вдохнул одну порцию кокаина и принялся за вторую.
— Если ты уходишь, я возьму твою долю, — сказал он, пожав плечами, и спросил, держа в руке свернутую в трубочку банкноту: — Кто следующий?
— Вы просто напились до безобразия! — сказала Венеция. Громко хлопнула дверью и ушла.
Люси приняла кокаин и теперь каталась в истерическом припадке по персидскому ковру. Ее короткое платье то и дело задиралось, открывая крохотные белые стринги, под которыми не было ни единого волоска. Ноги ее были такими худыми, что она казалась ребенком.
— Боже, эта девчонка совершенно чокнутая, — сказал Билли, покачав головой. Я не могла понять, кого он имел в виду: Люси или Венецию. — Надеюсь, она ушла. У меня больше нет сил терпеть ее компанию, — продолжил Билли, и я поняла, что он говорил о супермодели.
Билли Джо взял банкноту и привычно вдохнул кокаин.
— Лора, — позвал он меня и передал банкноту.
В этот раз мне и в голову не пришло отказаться. Тогда, на вечеринке у Лоры я была приятно удивлена действием наркотика. Вначале мне казалось, он не произвел никакого эффекта. Затем, когда стал спускаться по гортани, я ощутила горьковатый привкус. Язык и губы странно онемели, и вдруг я почувствовала необыкновенный прилив энергии. Я уже протрезвела и оживленно, но вполне разумно разговаривала с Люси. Мне не терпелось поскорее вернуться на вечеринку, пообщаться с людьми. Я чувствовала себя уверенной, привлекательной и необыкновенно счастливой. Через три часа, приняв две порции, я была уже новообращенной. Не утратила связи с реальностью, как боялась, просто стала привлекательной, остроумной и раскованной.
Сегодня выходка Венеции потрясла меня, но я понимала, что это был первый выигранный мною бой в войне, в которую ввязалась. Чувствуя себя все более и более уверенно, я взяла банкноту. Рики все еще сидел на стуле перед туалетным столиком, распоряжаясь, как церемониймейстер, наркотиками. Я лихорадочно пыталась вспомнить, каким приемам Люси в прошлый раз учила меня. Мне не хотелось прослыть новичком среди моих искушенных приятелей. Чтобы оказаться над зеркальной поверхностью, мне пришлось тянуться через колени Рики. Я изо всех сил вдохнула в себя белую полоску порошка. Но Рики отмерял порции более щедро, чем Люси, и немного порошка осталось.
— Здесь еще осталось, — сказал Рики. Губы его были рядом с моим ухом, и я чувствовала его теплое дыхание на своей шее.
Я взглянула на его красивое лицо, находившееся всего в нескольких сантиметрах от моего. Он собрал пальцем остатки кокаина и предложил его мне. Может, это было действие кокаина, а может, вдохновило, что удалось взять верх над супермоделью. Но внезапно я решила, что время побеждать наступило. Я взяла в рот его палец и слизнула порошок. Рики наблюдал своими темными карими глазами за движением моих губ. Глаза его расширились, когда я немного сдавила губами его палец, не торопясь отпускать. Наконец я медленно выпустила его, и в глазах Рики проскользнуло разочарование. Я поднялась, облизнувшись, как будто только что съела что-то очень вкусное, и приблизилась к нему. Теперь его лицо было напротив и почти касалось моей не скованной бюстгальтером груди. Я подождала секунду, давая ему возможность насладиться зрелищем. Он смотрел прямо, не смущаясь. Опустив глаза, я сразу заметила выпуклость под его джинсами. Рики Джонс был в моих руках.
Рики и Билли решили, что в честь Нового года им следует надеть смокинги. Оба они были со щетиной на щеках и в татуировках и нелепо смотрелись в таком одеянии. Тем не менее, когда они вышли поприветствовать собравшихся в бальном зале Херлингэма гостей, оба были неотразимы.
— Вы выглядите великолепно, господин Ричард, — удивленно произнес Фергюсон. — Я не видел вас в костюме с тех пор, как вы были школьником.
Благодаря одному из новых друзей, «чарли», этим вечером я окунулась в водоворот удовольствий. Раскованно болтала с актерами и певцами, шутила с комедиантами, помогла Люси сделать огромный фонтан из шампанского, которым мы залили весь зал. Каждые полчаса мы поднимались в ее комнату и пудрили наши носики.
— Что происходит между Рики и Венецией? — спросила я, пока Люси возилась с кокаином.
— Она уехала, — ответила Люси. — Ее агентство прислало за ней машину, и она вернулась в Лондон.
— Это мне известно. А до сегодняшнего дня какие у них были отношения? Она была его подружкой?
— Нет, Лора, я ведь говорила тебе, что Рики не завязывает серьезных отношений. Венеция — всего лишь девушка, с которой он трахался в последнее время, — откровенно сказала Люси. — Она даже не в его вкусе. Она месяцами бегала за ним, и, думаю, он сдался ей на моей вечеринке, потому что она была такой настырной.
— А кто в его вкусе?
— Ну, ты сама знаешь, — ответила Люси с улыбкой, — блондинка с большой грудью и голубыми глазами.
Взглянув на меня, и, разыграв удивление: словно бы не ожидала увидеть перед собой голубоглазую, грудастую блондинку.
— У вас все на мази, ты похожа на его идеал. Я видела вас вдвоем. Но, Лора, не относись к этому слишком серьезно. Я провела не одну ночь, вытирая слезы его мимолетным пассиям. Все они были такие же глупые телки, как Венеция. Но ты, Лора, мне нравишься, и я не хочу, чтобы тебе было больно. Если ты готова стать лишь мимолетным увлечением Рики, действуй. Но если ты думаешь, что тебе удастся получить от Рики нечто большее, чем пару бессмысленных перепихончиков, ты глубоко заблуждаешься. Поверь мне.
Отступать было поздно. Мы весь вечер обменивались с ним недвусмысленными взглядами. Заметив, что у Рики эрекция, я не раз испытала волнительные ощущения там, где должны были быть мои трусики. Одна лишь мысль о сексе с Рики Джонсом держала меня в постоянном возбуждении. Так что первая часть началась.
Без четверти двенадцать я наконец увидела, что Рики пробирается ко мне сквозь толпу. Он уже давно потерял где-то свой смокинг. Его галстук-бабочка и первая пуговица белой рубашки были расстегнуты, открывая загорелую грудь. Он закатал рукава рубашки, так что можно было рассмотреть татуировку в виде русалки на правом предплечье. «Шуга Риф» только что выдали небольшую импровизированную программу для гостей. Рики был разгорячен после выступления, а я разгорячилась, наблюдая, как он поет. Темные волосы влажными прядками спадали ему на лоб. Он откинул их рукой со лба.
— Ух, я весь горю, — сказал он. — Нужно остыть. Не хочешь присоединиться?
Вопрос был риторический. Рики даже не стал ждать ответа, уверенный, что я последую за ним, и оказался прав. Я спустилась вместе с ним с танцевальной площадки, вышла из бального зала, затем прошла по коридору и оказалась в очень большой и вычурно украшенной ванной комнате. Стены ее были покрыты венецианскими зеркалами.
— Закрой дверь на замок, — сказал Рики, вынимая пакет с кокаином из заднего кармана брюк. — Самое подходящее место в доме, — провозгласил он с гордостью, расположив две толстые полоски на гладком мраморном столике.
Рики нюхал первым. Когда я наклонилась, чтобы вдохнуть свою порцию, он прижался ко мне и зажал мои груди в своих ладонях. Я почувствовала, как его теплый пенис набухает между моими ягодицами. Мне пришлось перевести дыхание, прежде чем втянуть кокаин. Я выпрямилась и почувствовала, как наркотик приятно расходится по венам. В зеркале я видела, как Рики целует мою шею и ласкает грудь. Говорят, что в основном, мужчины любят смотреть на эротические сцены. Но и я не могла оставаться спокойной, видя, как этот потрясающе сексуальный мужчина ласкает меня. У меня было такое чувство, будто я наблюдала за собой в порнофильме, только все происходило в реальности.
— Ты такая хорошенькая, — шептал он, — я хочу тебя с тех пор, как увидел на интервью. Не знаю, что я наговорил тогда, я только и думал о твоем теле. Я так хочу тебя трахнуть, Лора. Вот уже несколько недель, как я только об этом и думаю.
Рики с жадным нетерпением целовал мою шею, хотя его поцелуи были скорее похожи на укусы. Он стащил с моих плеч бретельки. Мы посмотрели друг на друга в зеркало. Я стояла обнаженная по пояс, а он водил теплыми пальцами по моим соскам.
— Никогда не видел таких роскошных сисек, — сказал он, повернув меня к себе и целуя все ниже: сначала ключицу, а затем — голые груди, беря то один, то другой сосок в рот.
У меня подогнулись колени, когда я проскользнула своей рукой ему под рубашку и коснулась его восхитительной, гладкой, безволосой груди. Затем я опустила руку к его набухшему паху и стала гладить его штуку сквозь натянутые брюки. Он застонал. Я медленно расстегнула молнию. Его влажный пенис высовывался из-под трусов. Я немного подразнила Рики, гладя сквозь одежду, поласкала его яйца ладонью, а затем спустила его брюки и трусы, освободив трепещущий член. Он приподнял меня за талию и посадил на холодный мраморный столик. Я вся горела от нетерпения. Обхватив бедрами его тело, я взяла в руку его пенис и начала тереть о свое тело сквозь тонкое платье, данное мне Люси.
— О, какая ты страстная, — тяжело дыша, проговорил он; я все быстрее и быстрее терла его член о свой клитор.
Я извивалась в экстазе, обращаясь с пенисом Рики, как с вибратором. Он засунул руки мне под платье и задрал его до пояса.
— На тебе нет трусиков, — простонал Рики.
Я расположила его член напротив моего влажного влагалища.
Мне хватило нескольких секунд, чтобы кончить, едва соприкоснувшись с его пенисом. Затем я рукой глубоко ввела его член в себя.
— Я хочу, чтобы было быстро и сильно, — потребовала я, сама удивившись своему голосу. Должно быть, он был из порнофильма, который я смотрела в тот момент.
Я наблюдала, как мы трахаемся, в отражениях мириада зеркал, одновременно ощущая, как он глубоко вонзается в мою плоть. Я взглянула на Рики и, к моему удивлению, он тоже смотрел на меня, в его огромных карих глазах светилась нежность. Моя голова билась о зеркало, но я не чувствовала боли. Единственное, что я ощущала: я и Рики, Рики во мне.
— Я кончаю, — вдруг сказал он, как правило, так делают все мужчины.
— Я тоже, — выкрикнула я, и меня охватила волка еще одного оргазма.
У Рики было несколько удивленное выражение лица, перед тем, как он кончил, как будто все это для него явилось откровением, а затем я почувствовала взрыв его оргазма внутри себя. Лицо его покрылось потом, а влажная рубашка прилипла к груди. Мы лихорадочно засмеялись, и Рики устало уронил свою голову мне на грудь.
— Это мое самое любимое место, — сказал он, отдыхая на моей груди.
Откуда-то издалека донеслись голоса и аплодисменты.
— О, черт, — воскликнула я, — мы пропустили Новый год.
Вернувшись на вечеринку, Рики оставил меня и вернулся к своим гостям, но я ничего не имела против. Никто не мог лишить меня моей радости. Потом, позднее, мы снова занимались любовью на шелковых простынях в кровати с пологом. Лучшего начала нового года я бы не могла себе пожелать. А когда я вновь ускользнула в сон, в моих объятьях отдыхал рок-бог, а с моего лица не сходила улыбка.
Я проснулась и ничего не могла понять: Рики, полностью одетый, выходил из моей комнаты.
— Ты куда? — спросила я.
— На Ямайку, — ответил Рики. — Я позвоню тебе, когда вернусь.
Мы оба прекрасно знали, что у него не было моего телефона. Он тихо прикрыл за собой дверь, а я, обнаженная, осталась лежать одна на нелепой кровати. Вот вам и «С Новым годом».
Я подошла к шикарному многоквартирному дому, в котором жила Люси. Швейцар проводил меня к лифту. Лифт неслышно поднялся на пятнадцатый этаж, дверь раскрылась, и я оказалась в холле пентхауза. Оставив босоножки у дверей, пошла искать Люси. Наконец, нашла ее в необъятной белой гостиной в восточном стиле. Она сидела, скрестив ноги, на мягком пуфике у низкого столика из вишни. На ней было богато вышитое японское кимоно, а на лице — макияж. Я вдруг подумала, что ни разу не видела ее лица без косметики, так же как ни разу ничто более существенное, чем рисовый пудинг, не касалось ее блестящих губок в моем присутствии. Она казалась такой хрупкой в этой огромной комнате. Грустная Златовласка, заключенная в башню из слоновой кости. На столике я увидела бутылку с остатками шампанского и зеркало с легким налетом кокаина. Похоже, она уже давно сидела в одиночестве, предаваясь своим пристрастиям. Я была уверена, что это приносило ее состоянию один вред. Иногда я забывала о том, как мы с ней познакомились. Люси гораздо больше раскрыла мне свою душу в нашу первую встречу, когда я была журналисткой, чем за все то время, что мы дружили.
Каждый раз, когда я пыталась завести с Люси разговор о ее депрессии и потере аппетита, она отшучивалась. У меня появился предлог завести разговор о ее проблемах, когда вышло ее интервью в «Глиц». Я опасалась, что как только Люси прочтет статью, нашим теплым отношениям придет конец. В этой статье я, хотя и не без сочувствия, рассказала о ее нездоровой худобе и рыданиях (мне пришлось это сделать под давлением Труди). Люси, несмотря на мое сопротивление, прочла ее, когда мы ехали в лимузине выбирать туфли. Я сидела рядом и не сводила с нее глаз, боясь, что она начнет недовольно хмуриться. Но подруга невозмутимо прочла всю статью, пряча лицо за солнечными очками. Затем неторопливо положила журнал на сиденье между нами.
— Мне понравилась фотография на обложке.
— А интервью? — допытывалась я. — Тебе не кажется, что я была слишком резкой? Я вовсе не хотела этого.
— Нет, все хорошо, — ответила Люси. — То есть все, что ты написала, — правда.
Осмелев, я раскрыла рот, чтобы поговорить о ее проблемах с питанием, но подруга, словно угадав мои намерения, сменила тему разговора.
— Может, мне стоит купить те сапоги с высокими голенищами от Гучи, ну, те, что на деревянных каблуках? Я видела похожие на Жизели на вечеринке в Лос-Анджелесе. Они прекрасно смотрятся на голых загорелых ногах. А потом давай зайдем в кафе на пятом этаже и выпьем по бокалу шампанского.
Момент был упущен.
В реальной жизни Люси, похоже, не любила выставлять напоказ свои чувства. И это казалось тем более странным, что ее считали актрисой с широким диапазоном эмоций. В своем первом фильме она играла жалкую бездомную девчонку. Это была небольшая роль, но Люси так живо передала переживания обездоленной девушки, что голливудские режиссеры наперебой стали зазывать ее в свои блокбастеры. В списке ее ролей были: проститутка, подсевшая на героин; героическая мать-одиночка, воспитывающая ребенка, больного аутизмом; сексапильная шпионка времен Второй мировой войны и охотница за динозаврами. Актриса умела заставить зрителя разрыдаться одним взглядом своих незабываемых глаз. Одного ее задорного подмигивания было достаточно, чтобы весь зал начал покатываться со смеха. Мужчины теряли головы от одной ее застенчивой улыбки. Но без камеры она умела прятать эмоции.
Иногда я думала, что Люси выбрала меня в свои подруги, потому что выдала себя тогда, на интервью. Я слишком много узнала и стала для нее опасной, и она чувствовала себя спокойнее, когда я была на глазах. Вот почему мы вместе ходили на вечеринки, вместе наряжались и фотографировались на лучших тусовках в городе.
В последнее время Люси все более привязывалась ко мне и требовала, чтобы я сопровождала ее повсюду, не желая отпускать от себя, даже когда мне хотелось отдохнуть от светской жизни. Билли Джо снова уехал на съемки в Лос-Анджелес, и Люси осталась без него, как покинутый ребенок. Мне нравился Билли. Он был действительно хороший парень и любил Люси. Рядом с ним она становилась более уравновешенной. Билли снимался в вестерне в Голливуде, а Люси не могла вырваться из Лондона из-за съемок костюмной драмы XIX века, где играла проститутку.
Кроме меня у нее не было подруг. Мужчины ее обожали, но женщины в ее присутствии чувствовали себя неловко. Конечно, вокруг Люси всегда вились никому не известные актрисы и бывшие певички, которым хотелось попасть в кадр вместе со звездой. Но это были подруги не надолго. Они всего лишь цеплялись за ее шлейф в тщетной надежде упрочить свое шаткое положение. Однако хуже всех были профессионалки-пираньи: ее ассистентка Карен; Марта и Чарман, специалисты по связям с общественностью; агент Сильвия Смит; стилисты, личные тренеры и даже психотерапевт. Все они получали достаточно денег, чтобы хорошо работать, но слишком мало, чтобы любить Люси. Всегда, когда в прессу просачивалась какая-нибудь неприятная история из ее жизни, Люси знала, что это дело рук кого-то из ее окружения. Когда моя карьера только начиналась, Люси взяла меня под свое крыло. Она часто повторяла, что теперь я никому не должна доверять.
Я наклонилась поцеловать ее нежную, как персик, щеку и заметила, что у нее потекла тушь на ресницах.
— Ты плачешь? — мягко спросила я ее.
— Не будь глупышкой, — усмехнулась она, улыбнувшись, как будто только что получила высшую награду кинематографа. Кстати, она и правда всего месяц назад получила «Оскара» как лучшая актриса года.
— Вот тебе бокал шампанского и «чарли». И я хочу, чтобы ты помогла мне подобрать наряд, пока не пришел Сноумэн.
Джим Сноу, или как его называли клиенты, Сноумэн, был одним из самых крутых в Лондоне поставщиков высококачественного кокаина. Его клиентами были поп-звезды, актеры, дальние родственники королевской семьи и многие бизнесмены. Со своими менее значительными клиентами он лично никогда не встречался. Для этой цели у него была сеть агентов. Простым людям — журналистам, телевизионщикам, банкирам — приходилось идти на риск, встречаясь с ними в грязных барах Сохо, и платить вперед. Люси же имела дело только со Сноумэном. Он обслуживал ее по высшему классу, сам доставляя товар на черном «БМВ» с откидным верхом. Она оплачивала его счета раз в месяц. Это было странное партнерство, но оба слишком многим рисковали, раскройся вдруг их деловые связи. Главным для них было соблюдать конфиденциальность, и, похоже, они полностью доверяли друг другу.
Ходили слухи, что на совести Сноумэна был целый ряд убийств, а также что и по сей день он вел кровавую войну с влиятельной бандитской группировкой из западной части Лондона.
Джиму Сноу было за сорок. Рыжеватый жилистый человек невысокого роста с рябым лицом. Нос — плоский, как у боксера, а от левого угла рта до уха — глубокий шрам. Поэтому его улыбка казалась неестественно широкой и зловещей. Я боялась его до смерти, но Люси испытывала к нему глубокое уважение.
— Мне он нравится, — говорила Люси. — Профессионал и работает на совесть.
Когда Сноумэн неслышно появился в дверях, я подпрыгнула от ужаса. На нем был длинный кожаный плащ, а на лице играла неприятная улыбка. Казалось, он загрязнял своим присутствием чистую квартиру Люси. Каждый раз, когда я оказывалась с ним в одном помещении, в голове моей начинала крутиться мелодия из фильма «Заклятие».
— Как дела, милашки? — спросил он, скривив рот. Голос его был низким и резким, как у кокни.
— Рада тебя видеть, Джим, — улыбнулась Люси. — Может, бокал шампанского?
— Нет, спасибо, дорогая, — вежливо отказался он. — Я за рулем, а ты ведь знаешь: я чту законы.
Где-то внутри его горла заклокотал смех. Джим расположился у низкого столика, сев нога на ногу между мной и Люси.
— Это, — произнес он, — мощная штука. Настоящий адский порох. — Он выложил на стол новый полиэтиленовый пакет с белым порошком. — Из нового источника. Очень, очень чистый, так что поаккуратнее, дорогуши. Не увлекайтесь, иначе через неделю ноги протянете. Всего пятьдесят фунтов за грамм. Попробуете перед тем, как купить?
— О, да, пожалуйста. — Глаза Люси лихорадочно заблестели при виде такого количества кокаина. Она всегда боялась, что наркотик закончится, и потому стала покупать побольше, про запас. Но ее запасы истощались так же быстро, как и раньше. Она просто нюхала его чаще и в большем количестве, начиная эту процедуру каждый день все раньше и раньше.
Порошок был сильный. Я чуть не улетела, когда попробовала.
— Неплохое дерьмецо, верно? — улыбался Сноу то Люси, то мне.
— Потрясающе, — восторженно ответила Люси, глаза ее расширились. — О, боже, как хорошо.
Я всегда чувствовала себя немного неуютно из-за того, что Джим сам никогда не пробовал свой товар, повторяя: «Не надо смешивать дело и удовольствие!».
— Так сколько граммов вы желаете купить?
Люси сморщила свои маленький носик, размышляя.
— Думаю, пять, — ты ведь никуда не уезжаешь, Джим? Если мне придется встретиться с тобой еще раз в конце недели?
Сноумэн отрицательно покачал головой, заверив, что он будет тут как тут, стоит набрать номер его мобильника.
— А ты, Лора, сколько купишь? — повернулся он ко мне.
На самом деле я еще ни разу не покупала себе порошок. Я просто пользовалась тем, что мне давала Люси. Поэтому и не чувствовала себя настоящей наркоманкой. Но было бы неплохо иметь и свои запасы. Я всегда смогу немного оттянуться, когда захочется.
— М-м-м… я возьму пару, — ответила я.
— Круто, — одобрил Джим, вынимая из внутреннего кармана маленькие электронные весы и расфасовывая содержимое пакета.
— Я только что виделся с Рики и его ребятами, — сказал он. — Выглядит великолепно, весь шоколадный, так и пышет здоровьем. Не представляю, как ему это удается. Он на Ямайке баловался кое-чем серьезным. Другой на его месте уже давно бы концы отдал, принимая столько, сколько Рики.
— Он здоров как бык, — ответила Люси. — Гены аристократа. Этот высший класс, должно быть, специально вывели для успеха. Они рождены, чтобы побеждать, пить, трахаться и тусоваться.
— Трудно не согласиться, — ответил Джим. — Значит, вы, девочки, сегодня встречаетесь с ребятами?
Мы кивнули, я не скрывала своего энтузиазма.
Джим бросил на стол семь пакетиков кокаина и встал.
— Жаль, но пора расставаться, девочки. Мне надо еще повидаться с кучей народа, побывать в разных местах. Нет злодею покоя.
И уже от дверей:
— Ты можешь рассчитаться в конце месяца, Лора, я пришлю тебе счет, хорошо?
С этими словами он ушел, и в квартире сразу стало светлее.
«Шуга Риф» в лучших традициях рок-н-рола прислали за нами лимузин. Я нервно ерзала на мягком кожаном сиденье, не понимая, было ли вызвано мое беспокойство слишком сильным кокаином или предстоящей встречей с Рики. Пять раз спросила Люси, как я выгляжу, и она пять раз мне ответила, что все в порядке. Мы ехали в отель, где остановились музыканты. Это был один из старейших отелей на Гайд-парк. Был погожий вечер, и в окно машины я видела, что впервые в этом году девушки оголили свои ноги. Но меня слегка лихорадило.
— Как ты? — спросила Люси, когда мы остановились напротив фойе.
— Немного нервничаю, — ответила я.
Величественный швейцар в ярко-красной форме открыл дверцу лимузина.
— Все будет хорошо, — сказала Люси, сжав мою руку и улыбнувшись.
Горстка фотографов поджидала нас за оградой у входа.
— Люси, Лора! Улыбнитесь! — кричали они. — Вы приехали к ребятам из группы?
Люси плавно прошла мимо, одарив их своей знаменитой улыбкой, но не отвечая на вопросы. В таких случаях я все еще чувствовала себя не в своей тарелке, — тень Люси Ллойд. Поэтому и шла, не поднимая головы, пока мы, к великой радости, не оказались за вращающимися дверьми.
— Мы пришли навестить «Шуга Риф», — сказала Люси администратору.
— Разумеется, мисс Ллойд. Они в номере «Уиндсор». Пятый этаж, слева от лифта. Вы сразу увидите. Они на этаже одни.
Рики открыл дверь. Кроме загара и полотенца вокруг бедер на нем ничего не было. Его влажные волосы были взъерошены. Мне показалось, что он никогда еще не был так дьявольски привлекателен.
— Детка, ну наконец ты пришла! — Он протянул руки и сделал шаг навстречу.
Я думала, что он устремился к своей старинной подруге Люси, но он прошел мимо нее и крепко обнял меня, а затем нежно поцеловал в губы.
— Ты выглядишь потрясающе. — Он отступил назад и осмотрел меня с ног до головы. — Ты похудела.
Люси игриво толкнула Рики в плечо, и они обнялись.
— Рад тебя видеть, дорогая, — сказал он. — Жаль, что Билли далеко.
Он, улыбаясь, поглядывал то на меня, то на Люси и качал головой.
— Как здорово вернуться домой. Входите же, входите.
Рики ввел нас в накалившееся от тестостерона логово порока. Четыре участника группы — Льюис, Фил, Люк и Мэл — лениво развалились на покрытых цветной материей диванах, все они были одеты в черную джинсовку и кожу. Комната была темной и дымной, в ней пахло потом и пивом. На полу валялись пивные бутылки, а на журнальном столике виднелись разводы от белого порошка.
Мэл и Люк обнимали хорошеньких девушек, которые довольно хихикали. У бара наливала себе джин с тоником подружка Льюиса, Моника, стройная модель из Техаса с огненно-рыжими волосами. Я познакомилась с ней на вечеринке у Рики. Мы сразу понравились друг другу. Фил, бас-гитарист, равнодушно бренчал на акустической гитаре. Хотя все были под кайфом, выглядели они классно, как будто снимались для видеофильма. Не без удовольствия я шагнула в их параллельную вселенную.
— Ребята, не желаете выпить? — спросила Моника.
Мы с готовностью согласились.
— Лора, я слышала, ты получила заказ от «Супер-Бра», — сказала техасская красавица, щедрой рукой наполнив до краев два стакана, — это хорошая работа. Некоторые модели даже жаждут твоей крови, настолько они тебе завидуют.
— Правда? — Это льстило моему самолюбию.
— Правда, — кивнула Моника. — А Венеция — одна из них, так что будь осторожна. Эта девушка хочет свести с тобой счеты. Постарайся не попасться ей как-нибудь в темном переулке.
Я нервно засмеялась, не понимая, была ли это шутка, или Моника всерьез предупреждала меня об опасности, исходившей от этой злючки двухметрового роста.
— Она ведь не придет сегодня, Рики? — спросила Люси, словно читая мои мысли.
— Конечно нет, — ответил Рики с ангельским выражением лица, — я ее уже сто лет не видел.
— Рики, мы тоже читаем газеты, — строго сказала Люси. — Мы знаем, что ты ужинал с ней на Ямайке.
— Она там снималась в рекламном ролике. Случайное совпадение. Что такого в том, что я поужинал вместе с ней? Все это было вполне невинно.
— Да, конечно, — сказала Моника, протягивая мне крепкий напиток, который оказался так кстати, — а те обнаженные красотки в вашей ванне, это тоже была всего лишь невинная шалость?
— Льюис к этому никакого отношения не имел, — торопливо сказал Фил.
Моника села на колени к Льюису и с наигранной нежностью потрепала его бородку.
— Конечно, нет. Мой Льюис не смотрит на других женщин, правда, дорогой?
Льюис нервно улыбнулся своей подружке, и она медленно вылила ему на голову джин с тоником.
В комнате все стихли, растерявшись. Льюис сидел, не двигаясь, на его мокром лице было написано удивление. Кто-то тихонько хихикнул в углу, Фил перестал играть на гитаре. Вдруг Моника откинула голову и рассмеялась низким, чувственным смехом. Все облегченно вздохнули и рассмеялись.
«Вот как надо обращаться с рок-звездой», — с восхищением подумала я.
Рики по-прежнему был в одном полотенце. Он пробормотал, что ему нужно одеться, взял меня за руку и повел по коридору в свою спальню.
— Между мной и Венецией действительно ничего не было, — с нежностью сказал он мне, закрыв дверь.
— Если что-то и было, меня это не касается. Я ведь тебе не подружка.
Я пыталась рассмеяться, стараясь показать, что не так наивна, чтобы тешить себя мечтами о прочных отношениях с ним, но Рики прижал меня к двери и пристально посмотрел в глаза.
— Но ты могла бы ею стать, — проговорил он, крепко поцеловав меня в губы… если бы захотела.
Его руки оказались у меня под блузкой.
— Мне бы хотелось, — продолжал он, ловко расстегивая бюстгальтер, — чтобы ты была моей подружкой.
Рики стащил с меня блузку через голову и бросил бюстгальтер на пол.
— Ты это говоришь лишь для того, чтобы затащить меня в постель, — пробормотала я сквозь поцелуи, в то время как он расстегнул мои джинсы и спустил их вниз.
— По-моему, мне ничего не нужно говорить, чтобы затащить тебя в постель. — Его рука скользнула под мои трусы, и я невольно издала страстный стон.
Его полотенце упало на пол, полностью обнажив загорелое тело. На темном загаре выделялось белое пятно там, где должны были быть плавки. От этого Рики стал похож на мальчишку, словно спустившись на одну ступеньку со своего пьедестала. Его член был готов к действию, выделяясь белизной на фоне бронзового живота. Не отрываясь друг от друга, мы медленно пробирались к кровати. Я попыталась освободить от джинсов свои ноги в босоножках на высоких каблуках и потеряла равновесие. Не разжимая объятий, мы с хохотом рухнули на ковер. Я села на него верхом, и эта поза показалась мне такой естественной. На мне были одни босоножки. Мы прекратили смеяться, и я ввела его член во влагалище. Ни с кем я не наслаждалась любовью так, как с ним.
После мы лежали на ковре и курили одну сигарету на двоих.
— Лора, я действительно хочу, чтобы ты была моей девушкой, — сказал Рики, с нежностью глядя на меня.
— Но почему? — Я действительно интересовалась этим вопросом, ведь Люси говорила мне, что Рики не любил серьезных отношений.
— Потому что ты мне нравишься, — ответил он. — Ты не такая, как те, с кем я встречался раньше. С тобой мне легко. И потом, у тебя потрясающая грудь, — добавил он с озорной улыбкой.
Рики не догадывался, что на самом деле я отличалась от всех его Венеций не роскошной грудью, а исключительной заурядностью. Но раз человеку захотелось попробовать что-нибудь новенькое, я не собиралась ему мешать. Ведь благодаря этому я заполучила звезду рока в качестве своего бойфренда.
И вот я проснулась на следующее утро в одной постели со своим идолом. В каком-то смысле мое пробуждение ничем не отличалась от подобных пробуждений в обществе обыкновенных мужчин.
Я испытала все то же удивление и даже легкий приступ одиночества, обнаружив, что рядом со мной — фактически незнакомец. Я не привыкла к его запаху, который все же пьянил меня, как и к его шелковой, гладкой коже. В первые дни нового романа всегда чувствуешь себя неуверенно, даже если эти дни впоследствии вспоминаются как самые восхитительные. Найдется ли у нас что сказать друг другу при свете дня? Буду ли я ему по-прежнему нравиться, когда он протрезвеет? А что если Рики выскользнет из постели и улетит куда-нибудь на Карибские острова? Вот какие мысли всегда не давали мне покоя. Только когда просыпаешься со знаменитостью, то же беспокойство оказывается в тысячу раз сильнее. Вчера ночью он сказал, что хочет быть моим бойфрендом. А сегодня вспомнит ли он, как меня зовут? На часах было полдвенадцатого. Я смотрела на спящего Рики и ждала.
Прошел час, а он по-прежнему безмятежно спал. Даже мне уже наскучило любоваться его красотой. Поэтому я тихонечко вылезла из постели и направилась в ванную комнату. Я почистила зубы щеткой Рики и вымылась его мылом. Посмотрела на свое отражение в зеркале: на щеках моих все еще играл румянец от занятий любовью, а на коленях красовались два огромных красных пятна: содрала кожу, предаваясь любви на ковре. Я гордилась собою: кошечка полакомилась сливками общества.
— Лора? Ты где? — раздался сонный голос Рики.
Я завернулась в полотенце и вернулась в спальню.
— Как хорошо, а я испугался, что ты дала стрекача.
Рики медленно потянулся и улыбнулся мне сонными глазами.
— Ну что, красавица, чем ты хочешь сегодня заняться?
Я приоткрыла занавески. Солнце — случайный гость в нашем городе: сегодня дождь хлестал в окно. Гайд-парк выглядел унылым и неприветливым.
— Не знаю, идет дождь, — ответила я.
— Тогда забирайся в постель, — Рики откинул одеяло и жестом пригласил меня ложиться рядом с ним на нагретое местечко. — Закажем еду и переждем дождь.
План пришелся мне по душе.
Дождь шел четыре дня.
«Сегодня мы можем с уверенностью сообщить, что у ветреного Рики Джонса, солиста группы „Шуга Риф“, появилась новая подружка. Джонс, 27 лет, провел
Группа приехала в отель несколькими часами ранее прямо с Ямайки, где они записывали свой новый альбом. Люси Ллойд вместе с „Шуга Риф“ праздновали их возвращение в Лондон, а Джонс и Макнотон удалились в спальню, где и оставались до сегодняшнего утра!
Некто из окружения Джонса сообщил: „Похоже, они пришлись друг другу по вкусу. Судя по звукам, раздававшимся из спальни, времени они зря не теряли. Когда они не вышли из спальни и на четвертый день, мы решили, что они, как Джон Леннон и Йоко, решили заняться любовью напоказ“.
Мисс Ллойд покинула отель рано утром в понедельник, а голубки появились лишь вчера в полдень. Они отказались говорить о своих отношениях, несмотря на то что журналисты буквально не давали им прохода, а сели в лимузин и исчезли. Джонс как всегда, был очарователен и послал собравшихся журналистов к черту. Мисс Макнотон широко улыбалась, как и полагается подружке рок-звезды, она была одета в узкие джинсы, кожаный пиджак и солнечные очки.
Известие о новом увлечении Джонса повергло в шок супермодель Венецию Тиони, ведь ее с Рики вот уже несколько месяцев связывали романтические отношения. „Он ведет себя просто отвратительно. Не понимаю, что он мог найти в этой девчонке, — сообщила нам мисс Тиони по телефону из Милана, — я считала себя его девушкой, и вдруг узнаю, что он спит с какой-то дешевой телеведущей. Конечно, я очень расстроена. Но я не буду убиваться из-за этого. Меня считают самой красивой женщиной в мире, а Лора Макнотон — всего лишь низкопробная толстушка из Шотландии“.
Считаем своим долгом заявить, что в последней серии рекламной компании „Супер-Бра“ Лора Макнотон нисколько не похожа на „толстушку“. Пикантные фотографии шотландки-соблазнительницы вскоре появятся на всех автобусных остановках (см. фото сверху). В „Супер-Бра“ нам сообщили, что мисс Тиони была их фавориткой до тех пор, пока рекламщикам знаменитой фирмы нижнего белья не бросилось в глаза очевидное превосходство новой звезды — мисс Макнотон. „С первого взгляда видно, что Лора наделена гораздо большим талантом к рекламе бюстгальтеров, чем Венеция“, — сказал один из сотрудников компании, просивший не упоминать его имени. Похоже, Джонс разделяет эту точку зрения.
Сердцеед ли Джонс? Всего год назад его имя оказалось замешано в скандальном разводе Роя Вагстафа, главы фирмы „Ваг Рекордс“, записывавшей тогда альбом „Шуга Риф“. Затем, когда распространились слухи о любовной связи между Рики Джонсом и женой Вагстафа, контракт был разорван. Теперь „Шуга Риф“ сотрудничают с американским музыкальным гигантом P&G».
Натали лежала на моей кровати с чашкой чая в руке и читала вслух статью из самой популярной бульварной газеты Британии. Во всю первую страницу газеты красовалась фотография, где мы с Рики стоим возле отеля. Под фотографией имелась подпись: «Рики и Лора провели вместе четыре дня в постели — стр. 4 и 5».
— Вот это круто! — воскликнула Натали, облив чаем мой диван, однако при этом ни одной капельки не попало на ее белоснежную блузку. — Неужели это ты на обложке? Хорошо, что на этом фото ты в одежде. А вот тут тебе не повезло…
Натали показала мне четвертую и пятую страницы. Там три четверти разворота занимало мое фото, где я стояла в бюстгальтере и кружевных черных стрингах.
У меня закружилась голова от противоречивых чувств. С одной стороны, я была в восторге: ведь я попала на первую страницу газеты. Теперь я стала секс-символом, и, самое главное, вся страна узнала, что я подружка Рики Джонса. С другой стороны, меня охватил страх. Я сама была журналисткой и знала, что пресса, увлекшись историей, нередко забывала о том, что выставляет напоказ жизнь живого человека. В данном случае мою жизнь.
— Там на входе никого нет? — спросила я Натали, которая всего пять минут назад ворвалась в мою квартиру, взволнованно размахивая скандальной газетой.
— Один бродяга в инвалидном кресле, который всегда здесь ошивается, — ответила Натали. — А что? Ты ожидала, что там собралась толпа папарацци? Боюсь, что нет. Еще рано.
Натали вновь рассмеялась и еще раз прочла слова Венеции.
— Вот ты и утерла нос этой сучке, верно?
— Я ее боюсь, — ответила я. — Мне кажется, ей не терпится устроить склоку.
Натали широко улыбнулась и автоматически погладила свой растущий животик — она была на четвертом месяце беременности, и это только что стало заметно.
— И что же, Рики Джонс действительно так хорош в постели? Или это всего лишь вымыслы прессы? — спросила она.
— О, да, — восторженно ответила я, — он такой страстный.
— А большой у него?..
— Средний, но он знает, что с ним делать.
— Вы пользовались презервативами?
— Э-м, нет… — Я знала, что этот ответ вряд ли понравится Натали.
— Лора, разве ты не понимаешь, что играешь с огнем, когда не предохраняешься, занимаясь сексом с этим парнем? Он трахнул больше шлюх, чем ты выкурила сигарет!
Натали казалась очень расстроенной.
— Он поклялся, что недавно сдавал анализы на СПИД, — оправдывалась я, запинаясь.
— Ну так моли бога, чтобы это оказалось правдой, потому что ведь он — бабник с мировым именем!
Несколько секунд мы молчали. Натали жевала бисквит, а я курила сигарету, выдыхая дым в открытое окно, чтобы не отравить мою беременную подружку.
— Ну и каково оно, — добиться исполнения давней мечты? — Прервала, наконец, молчание Натали.
— Потрясающе, — неуверенно ответила я. — Я так думаю.
— Ты думаешь? — Натали приподняла аккуратно выщипанные брови.
— Ну, конечно, замечательно, что я встречаюсь с Рики и что получила фантастическую сумму за рекламную компанию. Но знаешь, что меня радует больше всего?
— Что?
— Что Пит прочтет все это!
Натали восторженно закивала головой. Переспать с самым популярным в стране мужчиной лишь для того, чтобы отомстить бывшему бойфренду, — такой ход действительно впечатляет.
— Однако мой отец тоже прочтет статью. Кто-нибудь из его сообразительных учеников непременно покажет ему газету. Мы и так в ссоре, а эта новость сразит его наповал.
Натали снова кивнула, но на этот раз с меньшим энтузиазмом.
— Но рано или поздно это все равно должно было случиться, — мягко сказала она. — Славы без заголовков в газетах не бывает. Уж тебе-то это как журналистке должно быть известно.
— Да, понимаю, — тихо ответила я, больше обращаясь к самой себе, чем к Натали.
— Натали, а почему ты не на работе? — неожиданно дошло до меня. — Сегодня пятница! Что, Труди ввела четырехдневную рабочую неделю?
— Если бы! — рассмеялась Натали. — Я поехала на работу, но когда увидела в метро газету, позвонила туда и сказала, что заболела, а потом помчалась прямо к тебе. У меня же теперь всегда в запасе куча оправданий для прогула, и никто меня не заподозрит во лжи. Правда, сегодня утром меня действительно ужасно тошнило, такое нередко бывает.
На самом деле цветущему виду Натали можно было только позавидовать. Я уныло наблюдала, как она со здоровым аппетитом набросилась на третий шоколадный бисквит.
— Угощайся, — предложила она мне. Я автоматически мотнула головой.
— Ну и дура же я, — усмехнулась Нэт, — забыла, что ты теперь едой не увлекаешься. Кстати, почему ты не на работе?
— Потому что следующий цикл передач выйдет только осенью, — объяснила я, — мне надо будет сходить на пару интервью на следующей неделе перед запуском рекламы, а в остальном я — вольная птица.
— Ты неплохо устроилась.
Мы самодовольно переглянулись. Мы обе получили то, что хотели: Натали ждала ребенка, а я купалась в славе.
Неожиданно мое фото на первой странице принесло мне большую популярность. Этим утром телефон звонил пять раз. Я уже поговорила с Джеком: ему так не терпелось расспросить меня о Рики, что он даже простил меня за то, что потерял по моей вине столько времени в прошлое воскресенье. Затем позвонила Джасмин, она хотела знать все до мельчайших подробностей, я слышала, как Тина тоже нашептывала ей свои вопросы. Позвонила Вики из Эдинбурга. Узнав, что я завладела рок-звездой, она пришла в неописуемый восторг. Грэм воспользовался случаем, чтобы сравнить наши ощущения, ведь и в его, и в мою жизнь вошли знаменитые мужчины — вот уже несколько месяцев как его и Даниэля Дюшампа объединяла нежная дружба. Позвонил и Вацца. В этот раз он, казалось, страдал одышкой сильнее обычного. Не успел он отдохнуть от делового завтрака, как ему показали газету с фото на первой странице. От восторга он чуть не напустил в штаны.
— Лора, это прелестно, — восторгался он. — Ты ведь понимаешь, чего стоит такая слава, ты — умница, просто умница!
Похоже, он был уверен, что в основе моих отношений с Рики лежало одно честолюбие и этот роман был частью тщательно разработанного плана — как сделать карьеру.
— Мне уже поступило несколько заказов об интервью из крупных издательств. — У него потекли слюни при мысли о длинных колонках текста. — Нам нужно срочно встретиться. Давай завтра утром. А пока что делай все возможное, чтобы удержать рок-звезду возле себя. — Он гадко рассмеялся. — Я имею в виду:
Уоррен уже все подсчитал: ему доставался неплохой куш. Я разбиралась в этой арифметике не хуже, чем он. Все очень просто. Я в системе оценки знаменитостей относилась к разряду С. Причем в этот список мне удалось попасть лишь благодаря дружбе с Люси Ллойд, принадлежавшей к разряду А В Британии телеведущим редко удается подняться на более высокую ступень, как бы ни были знамениты их друзья. А вот секс — совсем другое дело. Рики, несомненно, относился к разряду А. У него были деньги, внешность, самолюбие, его концерты собирали стадионы зрителей, и, что самое главное, в отличие от многих британских групп, он семь раз становился номером Один в Америке. Он был мистер Крутой. То, что я делила постель с этим богом, мгновенно переводило меня в разряд В. Если бы наши отношения оказались прочны, я вскоре переместилась бы в список А и стала бы ходовым товаром, а Вацца стал бы еще богаче и толще.
Я уже давно поняла, что для того чтобы получить известность, талант вовсе не нужен. Важно правильно себя вести: посещать нужные вечеринки, соответствующим образом одеваться; поймать момент и переспать с каким-нибудь знаменитым красавцем; подписать контракт с крутой телевизионной компанией. Холодный, циничный расчет — вот что самое главное. Но у нас с Рики все было иначе. Просто меня влекло к нему со страшной силой, а его — ко мне. Мы были молоды, здоровы, и гормоны в нас разгулялись не на шутку. Если бы я была парикмахершей, а он механиком, наши отношения приняли бы такой же оборот. Разве нет?
— Ах, да, совсем забыл, — добавил Вацца. — На твой счет поступили деньги из «Супер-Бра». Поздравляю. Увидимся завтра в девять утра.
Я помчалась обратно в спальню и предложила Натали отправиться вместе со мной за покупками.
— А что ты хочешь купить? — спросила Натали.
— Новый дом, — ответила я, чуть не подпрыгивая от радости.
— Ну, а где бы тебе хотелось жить? — спросила меня Натали, когда мы сели в ее машину и раскрыли карту города.
— Я хочу, чтобы это было какое-нибудь классное место в центре. Ноттинг-Хиллс уже не моден, — ответила я, там живут все, кому не лень. Кенсингтон и Челси я не люблю, они слишком шикарны, да я и не похожа на девушку с запада Лондона. Мне бы хотелось жить возле Хит, но Хэмпстед чересчур уж солиден, понимаешь?
Натали кивнула.
— Сэйнт-Джонс Вуд мне никогда не нравился. По-моему там скучно, правда?
— А как тебе Камден? — спросила Натали. — Ты хорошо знаешь эти места, это совсем рядом, и в большинстве баров ты здесь завсегдатай.
— М-м-м, — задумалась я. — Камден мне нравится, но он грязноват, а по рынку ходят толпы туристов. Мне бы хотелось что-нибудь возле Камдена, но более элегантное.
— Примроуз-Хилл! — воскликнула Натали, ткнув в карту пальцем, — это прекрасное место! Можно дойти пешком до Камдена, справа — Регент-парк, вокруг полно знаменитостей, стильный район с великолепной архитектурой и приличными барами. Решено!
На этом мы и остановились.
Вдруг зазвонил мобильник. Я посмотрела на имя звонившего и отключилась не без чувства вины.
— Кто звонил? — спросила Натали.
— Мама, — ответила я.
— Почему ты не хочешь с ней поговорить?
— Она уже видела газету, и если мама воспримет более или менее спокойно это публичное поругание, то мой отец придет в ужасе. Поговорю с родителями позже. А сейчас мне хочется купить дом.
— Как скажешь, — вздохнула Натали, — но тебе все равно когда-то придется поговорить с ними о происшедшем. Ты ведь никуда не денешься от своей семьи.
Я уставилась на дорогу, бегущую навстречу, и думала, насколько проще было бы жить в ореоле славы, если бы не приходилось волочить за собой багаж прошлого. Не было бы ссор с Бекки, переживаний из-за того, что мама страдает от позора и из-за папиных не оправдавшихся ожиданий. Я не стыдилась своих поступков и, напротив, была довольна своими достижениями. Но тяготило, что все эти удовольствия приносят моим родным одну лишь боль.
Ознакомившись с предложениями агентства недвижимости на Глостер-стрит, я поняла, что на рынке недвижимости Лондона один миллион фунтов был не такой уж большой суммой. Я уже решила, что сто тысяч отдам маме, папе, Фионе, бабушке и Бекки. Они это заслужили. Может, таким образом я смогу загладить свою вину. Проценты Уоррена составляли сто пятьдесят тысяч, и мне надо было еще оставить денег, чтобы прожить до следующего выпуска программы. Итак, на дом остается семьсот тысяч фунтов.
— Взгляни-ка, — сказала Натали, любуясь четырехэтажным особняком в викторианском стиле с зимним садом и прудом, — всего полтора миллиона.
— Мне такой не по карману, — вздохнула я.
— Но ты можешь купить в кредит, — сказала Натали.
— Нет, я хочу вложить деньги. Сразу наличными, — ответила я, внимательно рассматривая фотографии на витрине.
— Какая же ты нетерпеливая! Ладно, я не против: помогу тебе потратить эту кучу денег. — Натали потирала руки. — Интересно, что сказала бы Труди, увидев меня здесь с тобой? Ведь я сейчас должна бы сидеть на собрании и обсуждать приложение на тему секса к следующему номеру.
Она посмотрела на часы и радостно улыбнулась. А у меня, наоборот, вытянулось лицо.
— Ты никому не должна рассказывать обо мне, — строго сказала я, схватив Натали за руку и глядя ей прямо в глаза. — Обещай, что никому, особенно Труди! Ни о том, сколько денег я заработала, ни о том, что именно я собираюсь купить! Хорошо?
— Ты что, думаешь, я на такое способна? Ведь я твоя подруга, черт возьми! — воскликнула Натали, выхватив руку и отступив на шаг. — Господи, Лора, у тебя начинается паранойя. Ты слишком увлеклась кокаином.
— Извини, — пробормотала я. — Просто Люси постоянно говорит, что я теперь никому не должна доверять. И я хотела убедиться, что ты меня не выдашь.
— Что за отношения между тобой и Люси? — Глаза Нэт вспыхнули. — Она смотрит на тебя так, будто ты ее личный проект. Эта женщина — развалина, а для тебя на ней свет клином сошелся! Она решила превратить тебя в свое подобие. Неужели ты и вправду хочешь стать жалкой, несчастной наркоманкой с полной потерей аппетита?
Похоже, Нэт была действительно расстроена, и я даже испугалась ее вспышки гнева. Но о чем она говорит? Никогда в жизни я еще не была так счастлива. Просто на седьмом небе. А у Нэт, возможно, что-то гормональное: я читала, что беременные женщины часто ведут себя неразумно, но не до такой же степени! Я попробовала ее успокоить.
— Натали, пожалуйста, перестань. Мне просто нравится Люси, и я совсем не собираюсь становиться такой, как она. Конечно, у нее есть проблемы. Но она не понаслышке знает, что значит быть знаменитой, и всего лишь хочет мне помочь.
— Но все-таки не забывай, кто твои настоящие друзья. Хорошо? — вздохнула Натали. — Почему-то я беспокоюсь…
— За меня? — Я пришла в полное недоумение. — Но в моей жизни все потрясающе, лучше и быть не может!
— Лора, жизнь никогда не бывает идеальной. Просто люди живут этой иллюзией, пока какая-нибудь неприятность не вернет их на землю. — Она обняла меня, но глаза ее оставались грустными. — А пока что пойдем и купим дом твоей мечты.
На этом тема была закрыта.
Я сразу поняла: это именно то, что мне нужно. Поняла, как только мы подъехали к дому, стоявшему в конце удивительно элегантной улицы из трехэтажных домов, в каждом из которых было по четыре спальни. Окна выходили на Примроуз-Хилл. Мы внимательно рассмотрели этот величавый высокий дом, который явно ждал заботливых хозяйских рук. Все дома по соседству были недавно выкрашены в белый, голубой или розовый цвета. Один он удивлял грязным цветом. Однако его потрепанный фасад обвивала невероятной красоты глициния.
— О, какой прекрасный дом, — вздохнула я, когда мы поднимались по ступенькам к прогнившей входной двери.
Нэт и симпатичный молодой агент обменялись удивленными взглядами.
— Да, этот дом перспективный, — согласился Брайан, — и продается он очень дешево — всего шестьсот тысяч. За такие деньги в Примроуз-Хилл теперь даже двухэтажный дом не купишь. Месяц назад дом по соседству был продан за миллион.
Дверь со скрипом раскрылась, и мы вошли в грязную темную прихожую.
— Но вам придется нанять строителей. Сейчас этот дом мало пригоден для жилья. И все-таки осмотритесь, пофантазируйте, подумайте.
В доме стоял сырой запах плесени. Повсюду были разбросаны кипы газет. Возле камина лежал сырой узкий матрас, а в углу стояла походная плита, единственное свидетельство, что комната могла бы считаться жилой. Краска и обои выцвели, местами побелка осыпалась, и все превратилось в чудовищное месиво неопределенного цвета.
Гостиная соединялась со столовой, из нее разбитая дверь вела на задний двор, превратившийся в джунгли. Если бы не густые заросли ежевики, он казался бы весьма просторным. На первом этаже была лестница, спускавшаяся в подвал. Брайан сказал, что раньше там размещалась большая кухня. Теперь одни трубы, торчащие из стены, наводили на мысль, что здесь действительно когда-то была раковина. Под слоем грязи едва просматривался каменный пол. В углу виднелась дверь, заложенная кирпичом: раньше через нее можно было попасть в сад, поднявшись по винтовой лестнице с коваными перилами.
— А это кладовая. — Брайан открыл дверь в маленькую комнату, и оттуда выбежала мышь. Натали взвизгнула.
— Уфф… Примите мои извинения, — сказал агент, покраснев до ушей. — Тем не менее здесь достаточно просторно для подсобного помещения. А вот здесь — он открыл еще одну дверь — место для второй туалетной комнаты.
— Похоже, его и так уже использовали как туалет, — сообщила Натали, поморщившись. Она заглянула вовнутрь и зажала рот рукой. — Кажется, меня сейчас вырвет. Вряд ли это полезно для ребенка.
— Кто здесь жил? — спросила я, заинтригованная.
— Дом принадлежал одной эксцентричной пожилой даме. Она прожила здесь шестьдесят пять лет. Думаю, когда-то это был ухоженный особняк. Но родители этой дамы умерли, оставив ее одну еще подростком. И она осталась жить здесь. Когда у нее закончились деньги, стала постепенно распродавать все, что можно. И вот во что превратился дом ко времени ее кончины. Это случилось пару недель назад.
— Какая печальная история, — вздохнула я.
— У меня мурашки побежали по коже! — Натали действительно дрожала как осиновый лист. — Только не говорите, что она умерла в этом доме.
— Соседи увидели в окно, как она упала на улице, и доставили ее в Королевский муниципальный госпиталь. Там она и скончалась.
— Слава богу, — облегченно вздохнула Натали.
— Правда, ее родители умерли в хозяйской спальне. Сосед сказал, что вроде как от туберкулеза. Но ведь это случилось так давно, это не должно вас беспокоить, мисс Лора.
Меня и не беспокоило. Наоборот, все в этом доме казалось мне ужасно романтичным. Наверху — хозяйская спальня с симпатичным эркером, из которого открывался прекрасный вид. К сожалению, нам не удалось в этом убедиться, потому что в центре комнаты на полу не было досок. Ванную комнату украшала стоявшая в середине чугунная ванна, — последний раз ее мыли лет шестьдесят назад. Душа не оказалось, а раковина в том месте, где уже шестьдесят пять лет протекал кран, позеленела. Думаю, туалет в описании не нуждается. Вторая и третья спальни были просторными, но невероятно запущенными, а четвертая спальня оказалась чуть больше шкафа. Центрального отопления и воды не было, но электричество кое-где работало. Брайан считал, что не плохо бы заменить проводку во всем доме.
— Я его куплю, — объявила я, если вы предоставите скидку, учитывая, что я плачу наличными. Пятьсот тысяч фунтов — и я покупаю его прямо сейчас.
— Что ж, это справедливо! — согласился Брайан: он был рад поскорее сбыть с рук этот замок ужасов. — Но вначале мне нужно переговорить с директором.
Он отошел на три метра от дома и начал оживленные переговоры по мобильнику, улыбаясь и жестикулируя. Через две минуты он присоединился к нам все с той же улыбкой на лице.
— Ваши условия приняты.
— Еще бы не приняты! — вздохнула Натали. — Ты бы видела, Лора, что можно купить за полмиллиона в Дагенхэме!
Мы вернулись в агентство недвижимости, и Брайан послал все бумаги по факсу в офис Уоррена, где с ними должны были ознакомиться мои юристы. Больше моего участия не требовалось. Несколько дней должно было уйти на бумажную волокиту. Но поскольку на здание распространялось безусловное право собственности, дело было решено. Я пригласила Натали в уютный греческий ресторанчик на ланч, чтобы отпраздновать покупку.
— Вот я и хозяйка дома, — весело проговорила я, быстро опустошая бокал с шампанским.
— Ты чокнутая, — возразила Натали, потягивая апельсиновый сок. — Хоть бы оценщика пригласила перед тем, как принимать решение.
— Зачем? — удивилась я. — И так ясно, что бы он сказал: дом никуда не годится и вот-вот рухнет.
— Зачем ты его в таком случае покупаешь? — Натали пришла в полное недоумение.
— Потому что ничего более приличного я себе позволить не могу. В лучшем случае квартиру с двумя спальнями. А так у меня есть целый особняк и еще двести тысяч на то, чтобы превратить его в дом моей мечты — я сделаю новую кухню, ванную, все, как мне захочется. Через полгода он будет стоить больше миллиона, а я потрачу на него максимум семьсот тысяч фунтов. Ты не знаешь хороших строителей?
— Друг моего отца занимается сносом построек, если хочешь, я ему позвоню, — предложила Натали, набив полный рот оливками.
Этот дом был для меня особенно важен, потому что именно от него зависело мое благополучие в будущем. Да, совсем недавно я и мечтать не могла о том, что стану так богата. Но я понимала, что слава непостоянна, и как бы мне ни хотелось удержаться на гребне волны, однажды люди потеряют ко мне интерес и я стану вчерашней новостью. Дом был моей страховкой, которой я всегда смогу воспользоваться, если вдруг окажусь на свалке знаменитостей. Рики, как и Натали, пришел в недоумение от моей покупки.
— Зачем тебе дом? — спросил он меня, когда я позвонила, чтобы поделиться своей радостью.
— Мне нужно где-то жить, — спокойно объяснила я.
— Разве тебе негде жить? — холодно спросил он.
— Рики, ты не представляешь, какая это дыра. Если бы ты увидел, ты бы глазам своим не поверил. Эта квартирка меньше, чем ванная комната в Херлингэме. К тому же она ужасно вонючая.
— Почему бы тебе не снять хорошую просторную квартиру с горничной, швейцаром и горячей водой? — смеялся он надо мной.
— Может, сейчас там и нет воды, но этот дом станет воплощением моей мечты. Заезжай-ка вечером и оценишь мою покупку.
— Сегодня меня приглашали на вечеринку, — сообщил он.
— Рики, у тебя вечеринки каждый день. Можно ведь сначала заехать ко мне, а потом отправиться туда.
— Ладно, — судя по голосу, большой радости он не испытывал, я даже подумала, уж не наскучила ли я ему. — Но тогда чур мы вместе поедем на вечеринку! — добавил он, и мои опасения рассеялись.
Рики не спрашивал, хочу ли я пойти туда. Я быстро усвоила, что он не задает вопросов. Он отдавал приказы, а я была счастлива исполнять их. Он говорил: «Прыгай!», а я отвечала: «Поставь барьер — возьму любой!»
По своей натуре Рики был бродягой. Несмотря на то что он обладал неприлично огромным состоянием — мне так и не удалось выяснить, сколько именно денег у него было, — он не стремился к оседлости. Рики воспринимал свое богатство как нечто само собой разумеющееся, а страх остаться без денег был ему неведом. Однажды он станет хозяином Херлингэма. А пока его вполне устраивал гараж, в котором он держит свой драгоценный «харлей дэвидсон». Теоретически Рики мог бы купить маленькую страну, но считал, что это всегда можно сделать завтра, если оно наступит. Благодаря этой удивительной беспечности из него вышел прекрасный музыкант. Ему нравилось проводить триста шестьдесят дней в году в гостиницах и автобусах. Он все время носил одну и ту же одежду, а все его личные вещи помещались в потертый кожаный чемоданчик.
Думаю, именно благодаря тому, что родился в очень богатой семье, он умел жить свободно. Немногим из нас доводилось насладиться этим состоянием. Рики не коллекционировал вещи, как мы все, потому что не считал их показателем значимости в обществе. У него не было навороченного ДВД-плейера, виллы на юге, собаки редкой породы или бриллиантовой серьги в ухе. Его успех таился в твердой челюсти и стальном взгляде темных глаз. Ничто не могло пошатнуть его уверенности в себе — или, если хотите, надменности, — эту черту я замечала только у очень богатых людей. Рики не боялся никого и ничего на свете. Рики был убежденным гедонистом. Единственное, чем он дорожил, — возможностью получать удовольствие. Законы, боль, нищета — ничто его не трогало. Он знал, что родился счастливчиком, и потому ему все давалось легко. Похоже, неприятности и сами предпочитали обходить его стороной. Выпив ящик пива, он садился на мотоцикл и без шлема несся куда-нибудь на бешеной скорости. Рики все чаще баловался наркотиками, переходя на все более и более сильные, просто потому что они превосходили те, которыми предпочитали ограничиться другие. Похоже, чувство вины ему было неведомо, и у меня имелось смутное подозрение, что там, где должна была находиться его совесть, зияла большая дыра. Это делало его опасным. Очень опасным. Для того чтобы войти в его жизнь, приходилось рисковать. И хотя я действительно испытывала страх, желание быть с ним оказалось сильнее. Ничто на свете меня не возбуждало так, как этот страх. Рики пьянил меня сильнее, чем кокаин, который я так сильно полюбила в последнее время, или заголовки в газетах, которых я всегда ждала с нетерпением, или восхитительная худоба моего тела, позволяющая, наконец, догадаться о существовании костей под моими крепкими мышцами.
Удивительно, что в общем-то такая правильная девчонка, как я, столь стремительно отошла от скучной жизни среднего класса и всецело предалась излишествам. Но я не воспринимала это как движение вниз, мне казалось, что меня увлек смерч, вскружив мне голову и приподняв на сотни миль от земли. И я с наслаждением переживала каждую секунду, разжигавшую адреналин в моей крови.
Я была искренне счастлива всем своим существом и легкомысленно потакала своим желаниям. Мне казалось, что вот-вот сама судьба подведет меня к некоему потрясающему, важному и прекрасному событию. Словно бы меня несло к ослепительно яркому свету, и от этого путешествия дух захватывало. Я не осознавала цели этого полета, но была уверена, что главное — добраться, а там радость переполнит меня. Все время жила в предвкушении чего-то: ждала следующей вечеринки, новой возможности произвести сенсацию, еще одной дозы кокаина, следующей фотовспышки, ждала, когда снова займусь любовью с Рики…
Я сидела на грязных ступенях моего прекрасного нового дома в брюках от Дольче Габбана. В холле горели свечи. Казалось, я ждала целую вечность. Наконец раздался низкий, сотрясающий землю рев, и несколько секунд спустя у крыльца остановился мотоцикл.
— Ты один? — спросила я Рики, наблюдая, как в сумерках его стройный силуэт отделился от мотоцикла и направился по тропинке ко мне. Я посмотрела по сторонам, проверяя, не увязались ли за ним папарацци.
— Несколько фотографов на мопедах сели мне на хвост у отеля, но где им угнаться за моим зверем.
Он вышел из тени, и теперь мне было хорошо видно его лицо. Я по-прежнему трепетала, когда смотрела на тонкие черты этого прекрасного лица. Он поцеловал меня.
— Итак, — сказал Рики, вырываясь из моих объятий, — посмотрим, на что ты потратила заработанные таким тяжелым трудом деньги. Хм.
Он прошел в холл и сощурился от света свечей, которые пришлось зажечь, потому что не работало электричество.
— Хм, — пробормотал он переходя из гостиной в столовую. Затем зашел в подвал, вновь поднялся по лестнице в спальню, где не было пола, заглянул в грязную ванную комнату, прошел в сад и только после этого поделился своими впечатлениями.
— Ну, в общем-то мне понравилось. — Он стоял в зарослях кустарника, склонив голову набок, и рассматривал дом. — Не знаю почему, но здесь потрясающая атмосфера. Есть в этом доме что-то странное и жутковатое.
Я вся раздулась от гордости. Рики похвалил мой дом. Он увидел в нем то, что только я смогла заметить. Может, он даже захочет жить в нем вместе со мной.
— Надо будет привести ребят сюда, — увлекшись продолжил он. — Мы присматриваем действительно жуткое местечко, чтобы снять новое видео. Дом подходит нам идеально.
Эти слова меня покоробили, но я простила Рики, ведь он — художник, а художники воспринимает мир иначе, чем мы, простые смертные. И все же продолжила на свой лад:
— Ремонт полностью обновит дом, он станет очень удобным. И я уже успела найти строителя.
— М-м, хм, — Рики вернулся в дом и внимательно изучал все углы и трещины. Он не слушал меня, но я не обращала на это внимания и радостно болтала, следуя за ним по пятам.
— Строителя зовут Адам. Это друг моей бабушки. Точнее, его отец — друг моей бабушки. Бабушке не пристало в ее возрасте иметь друзей моложе тридцати. Хотя, знаешь, у меня обалденная бабушка. Я недавно позвонила ей рассказать про дом и, как оказалось, очень кстати. Этот Адам в январе переехал сюда из Абердина и теперь разворачивает в Лондоне свое дело. Похоже, все ребята, которые с ним работают, тоже шотландцы, поэтому он назвал свою фирму «Шотландская армия». По-моему, звучит здорово. У него даже фургон клетчатый и все остальное в том же стиле. Думаю, дела у него пойдут. Адам с детства работает в строительной компании своего отца. Мы виделись мельком, когда я в последний раз ездила в Шотландию. Он — хороший парень. А главное — с понедельника он начинает работать.
— Что? — Рики резко повернулся и посмотрел на меня как на сумасшедшую. Я даже подскочила.
— Я сказала, что Адам, строитель, которого я наняла, начнет работать с понедельника.
— А как же наше видео? — спросил Рики, совершенно оторопев, — я ведь только что сказал, что это место подходит нам идеально. А мы не успеем подготовиться к съемкам к началу недели.
— Рики, я думала, ты пошутил насчет видео. Но ты ведь не думаешь, что я должна отложить строительные работы в моем доме, потому что «Шуга Риф» хотят снять в нем свой клип.
По выражению лица Рики было нетрудно догадаться, что именно на это он и рассчитывал. В глубине души я понимала, что он предъявляет слишком высокие требования, но мне так хотелось доставить ему удовольствие, что я решила пойти на компромисс.
— Хорошо, Рики, скажи, в каких комнатах ты хочешь снимать, и я попрошу Адама их не трогать. Пусть работают только там, где не придется путаться у тебя под ногами. Согласен?
Рики надул губки, как пятилетняя девочка.
— Ну, ладно, — пропел он капризным голосом. — Мне точно понадобятся ванная и кухня. Так что пусть строители держатся подальше от этих мест.
— Хорошо, хорошо! — Я готова была на все, лишь бы на его прелестном лице снова заиграла улыбка. — А где сегодня вечеринка?
Итак, решено: мне придется пожить без санузла и кухни, пока музыканты «Шуга Риф» не снимут свой клип в моем «жутком» доме.
Вскоре я поняла, что за все приходится платить и цена порой не укладывается ни в какие цифры. Мне, например, этот дом обошелся дороже, чем пятьсот тысяч фунтов.
Дверь в комнату Бекки была приоткрыта, и я могла видеть, что там происходит. Она сидела на кровати, сжавшись в комок. Голову она спрятала между коленями, а пальцы ее вцепились в волосы, заплетенные в косички. На ней была фиолетовая пижама. Из-под косичек время от время раздавался тихий, но чрезвычайно беспокоящий меня стон, плечи бедняжки постоянно содрогались. На кровати валялись письмо, которое я оставила для нее на кухне вчера вечером, и чек на десять тысяч долларов. Было раннее утро, и я надеялась выскользнуть из квартиры незамеченной. Мне предстояла встреча с Адамом и его строителями. Я понимала, что с моей стороны трусливо и жестоко расстаться с Бекки таким образом, но оправдывала себя тем, что так лучше и для нее, и для меня. Мы расстаемся. Точка. Я тихонько исчезну и тем самым избегу выяснения отношений. Накануне я сложила одежду и косметику в два чемодана и заказала номер в небольшой, но престижной гостинице у Регент-парка. Оттуда легче присматривать за домом, и там я пережду, пока мое жилище на Примроз-Хилл не станет хоть как-то приспособленным для проживания. И вообще — сколько еще можно жить в этой дыре?
Бекки меня не заметила, и я могла просто на цыпочках уйти из квартиры и из ее жизни. Это было заманчиво, но где-то в глубине я все еще оставалась все той же Лорой, которой больно видеть, как страдает ее лучшая подруга.
— Бекки, — тихо позвала я ее, открывая дверь, — Бекки…
— Пошла вон, Лора, — пробормотала Бекки, не поднимая глаз, — оставь меня в покое.
— Бекки, я не думала, что тебя это так расстроит.
Бекки подняла голову и посмотрела на меня горящими глазами, в которых стояли слезы.
— Расстроит? Да ты обошлась со мной как с последней… — она замолчала, стараясь подыскать слово, — нищенкой! Именно так я себя чувствую — как нищенка! Ты думала, что кинешь мне пачку денег, и я просто уйду. Этого ты хотела? Лора, а я считала тебя своей лучшей подругой.
По ее хорошенькому личику текли слезы, размазывая остатки вчерашней туши.
— Почему ты не сказала, что собираешься съезжать с квартиры? Я бы тебя поняла. Что удивительного в том, что ты переезжаешь в более приличное место, ведь ты теперь можешь себе это позволить. Боже, я даже рада за тебя. Но почему ты решила сбежать, не попрощавшись? Неужели мы не можем каждая жить своей жизнью и при этом оставаться друзьями? Я бы нашла новую соседку, и мы бы по-прежнему встречались. Разве это невозможно? Но вот чего я совсем не понимаю: зачем ты мне его оставила? — Она подняла чек. — Ты что, хочешь таким образом купить мой уход из твоей жизни? Если я возьму деньги, то притворюсь, что не знаю тебя, и заткнусь. Ты решила откупиться от меня? Я права?
У меня на глаза навернулись слезы, и лицо горело от стыда за то, что я натворила.
— Бекки, прости меня. Я вовсе не это имела в виду, честное слово. Я не говорила тебе, что переезжаю, потому что боялась, вдруг ты думаешь, что мы и впредь всегда будем жить вместе, — бормотала я, прекрасно понимая, что веду себя, как грубая скотина.
— Лора, я живу в реальном мире, в отличие от некоторых. — Бекки смерила меня презрительным взглядом. — Мне бы и в голову не пришло жить в твоей шикарной квартире. Я знаю, что задолжала тебе деньги за аренду, но не собиралась быть твоей приживалкой. И зачем этот чек? Я смогу обойтись без твой помощи!
— Я знаю, но думала, что эти деньги помогут тебе встать на ноги, — пробормотала я, запинаясь.
Бекки взяла чек, медленно порвала его на мелкие кусочки и рассыпала их по ковру, как конфетти.
— А теперь убирайся из моей квартиры, — сказала она. На лице ее и следа от слез не осталось, глаза сердито сверкали.
— Бекки, пожалуйста, прости меня. Я вела себя по-свински, но хотела, как лучше. Я думала, что помогаю тебе, — умоляла я, заливаясь слезами.
Она отбросила мою руку со своего плеча, как будто я прокаженная.
— Желаю тебе жить счастливо в своем новом доме! Вместе со своими новыми друзьями, новым бойфрендом и новой блестящей жизнью. Подавись своим счастьем!
— Послушай, Бекки, это просто какое-то нелепое недоразумение. Давай поговорим и разберемся во всем.
— Лора, я все прекрасно поняла, — холодно ответила она. — Ты не хочешь, чтобы я оставалась в твоей жизни. Я тебе больше не подхожу. Я не так выгляжу и недостаточно богата, чтобы быть твоей подругой. Это стало очевидно, как только ты получила свою дурацкую работу на телевидении. Ты отвернулась от всех, кто живет не такой жизнью, как ты. Знаешь, сколько раз звонила тебе Фиона за выходные?
Я печально мотнула головой.
— Шесть раз! — ответила Бекки. — Шесть раз! А ведь она твоя сестра, черт возьми! Не понимаю, что с тобой произошло. Ты была действительно хорошим человеком. У меня никогда не было подруги лучше тебя.
Ее лицо скривилось, и она снова заплакала.
— Послушай, Лора, уходи поскорее. Оставь свой адрес, чтобы я могла переслать твою почту, и пришли кого-нибудь забрать свое барахло. Я больше не хочу тебя видеть никогда.
Она вытолкнула меня, плачущую навзрыд, из комнаты и захлопнула дверь прямо перед носом. Я слышала ее рыдания, когда тащила свои вещи к выходу. Недоумевающий таксист из Сомали положил мои сумки в машину. Я плакала всю дорогу до Примроуз-Хилл, но не забыла спрятать глаза за большими солнечными очками: никто не должен видеть, как телеведущая Лора Макнотон рыдает на заднем сиденье потрепанного такси.
Впервые в жизни я порадовалась тому, что таксист не говорил по-английски; у меня не было настроения с ним болтать. Я даже не взбесилась, когда он в третий раз вернулся на Камденский проезд в поисках поворота к Регент-парк. Мы остановились возле гостиницы, я быстро зарегистрировалась и поднялась в номер, чтобы оставить вещи. Оглядывая большую шикарную комнату, остро ощутила безликий гостиничный дух. И пожалела, что бросила старого друга ради одиночества в роскоши.
Я опоздала на встречу на сорок минут. Водитель отказался взять деньги, вместо этого он протянул бумажку и проговорил: «Нет, нет, ваше имя, пожалуйста». Я расплатилась за такси корявым автографом. Какая чудовищная несправедливость: чем богаче я становилась, тем реже мне приходилось тратить деньги. Все для меня оказывалось бесплатным.
Возле моего дома стоял большой, нелепо разукрашенный фургон: «Шотландская армия» уже на месте. Раскрылась дверь, и передо мной возникла фигура, словно сошедшая с плаката восьмидесятых годов. Рваные «вареные» джинсы, огромные ботинки из коричневой кожи и тесноватая футболка. На правой ягодице сквозь дыру на брюках просматривались трусы. В голове промелькнуло: «Ну и увалень», отвыкла ценить здоровую красоту, которой обладал Адам Нокс. Теперь эталоном для меня стала хрупкая красота моих новых друзей: худых, большеглазых, с такими острыми скулами, что руку можно порезать. Сейчас крепкое, мускулистое тело шокировало меня. Уж очень он большой! Зато такому парню, несомненно, под силу спасти от беды слабую девушку, или на крайний случай — телезвезду, которая только что потратила полмиллиона на развалюху.
— Привет, Лора, — сказал Адам, спрыгнув с подножки своего дурацкого фургона. Он широко улыбнулся, показав ровные белые зубы.
В последнее время я стала настоящим экспертом во всем, что касается зубов. Недавно мне самой поставили виниры на мои глазные зубы, а остальные отбелили. Люси, Билли Джо и Рики прошли через это много лет назад, так что теперь все мы сверкали одинаковой улыбкой, по которой нас, знаменитостей, можно всегда отличить от простых смертных. Но с завистью отметила, что таких прекрасных зубов, как у Адама, я не видела ни у одной звезды. Главное, что они — настоящие, то есть должны были быть настоящими. Ведь этот парень — всего лишь строитель из Абердина.
— Адам, — начала я тоном обычного работодателя. — Благодарю за то, что ты так быстро откликнулся на мою просьбу…
— Нет проблем, — весело ответил он. — Ты ведь — друг семьи, так что идешь вне очереди.
— Спасибо, — коротко ответила я, вовсе не настроенная вспоминать о дружбе наших семей. Я намеревалась ограничить отношения чисто деловыми вопросами. К тому же достаточно наслушалась о том, как необязательны бывают подрядчики, и не хотела, чтобы он работал спустя рукава только потому, что моя бабушка пекла лепешки его отцу.
— Что же, — продолжала я, — заходи осмотреть дом. Как ты уже знаешь, он в ужасном состоянии. Нужно менять пол, трубы, отопительную систему. Возможно, проще будет его снести и построить новый.
Я сдержанно улыбнулась своей глупой шутке.
— Уверен, все не так плохо, — упокоил он меня.
— У меня есть двести тысяч фунтов на ремонт, сюда входит оплата твоей работы. Хватит такой суммы?
Адам просто затрясся от смеха. Сначала у него подогнулись колени, затем все его тело заколыхалось и он чуть не рухнул от хохота. А тут еще какие-то два клоуна вылезли из фургона и направились в нашу сторону, рассчитывая, что мы и их повеселим новым анекдотом.
— У нее… у нее, у нее всего двести тысяч фунтов, — выговорил наконец Адам, захлебываясь от смеха, — и она боится, что этого может оказаться недостаточно.
Клоуны тоже расхохотались. Один из них — толстый, лысеющий мужик лет сорока с лишним невысокого роста с лицом свекольного цвета. Второй — тощий, с рыжими волосами и синевато-бледной кожей. Казалось, ему не больше двенадцати лет. Ничего не понимая, я смотрела на Адама и клоунов.
— В чем дело? — спросила я серьезным голосом, мне было не до шуток.
— Извини, Лора, — Адам отчаянно боролся с приступом смеха. — Просто в Абердине нам никогда не предоставляли бюджет свыше двух тысяч фунтов. Думаю, двухсот тысяч должно хватить.
— Хорошо, тогда приступим.
Я провела их в дом. Оказалось, что толстого клоуна звали Стивом. Он был родом из Ливингстоуна. Худого звали Гогси. Я с ужасом узнала, что его родители жили всего через два дома от моей семьи.
— Я учился в той же школе, что и вы, — тепло сказал он, как будто этот факт делал нас родственными душами. — Когда вы учились в шестом классе, я пошел в первый. Я помню, вы часто были дежурной на нашем этаже. Вы, конечно, вряд ли меня помните, но мы с ребятами вами восхищались.
— Правда, не помню, — ответила я, раздосадованная вторжением серого прошлого в мое блестящее настоящее.
Я стремилась поскорее закончить этот разговор, но Гогси, не обращая внимания, продолжал болтать:
— У вас тогда были каштановые волосы, вы сами — поплотнее.
— Она была поплотнее и с каштановыми волосами всего пару месяцев назад, когда ее бабушка познакомила нас, — пробормотал Адам, поднимаясь наверх.
Уоррен велел своим юристам составить договор, который Адам и его закадычные друзья должны были подписать, чтобы оградить мою частную жизнь и принудить их держать свои языки за зубами, когда они после работы пойдут пить пиво в бар. Им было запрещено обсуждать с кем бы то ни было наши финансовые договоренности, местонахождение дома, а также все, что они увидят, услышат или пронюхают во время работы в моем доме.
— Неужели я даже жене не могу рассказать? — спросил Стив, — ведь она так рада, что я работаю у вас.
— Никому, даже жене, — ответила я сурово, как меня учили.
Время от времени из-за густых облаков проглядывало солнце, и я сидела на ступеньках, спускавшихся в мой запущенный сад. Весна нежно ласкала мое лицо и успокаивала разгоряченную голову. Адам с друзьями обсуждали проблемы логистики, оценивали масштаб повреждений и решали, с чего начать возрождение моего разрушенного жилища Я же думала о Бекки и тоже оценивала масштаб повреждений, решала, с чего начать возрождение нашей разрушенной дружбы. Я позвонила ей домой: автоответчик. Позвонила на мобильник: голосовая почта Я снова позвонила ей домой и оставила покаянное сообщение. Затем еще раз — на мобильник и слезно попросила меня простить. Через минуту послала еще и текстовое сообщение с мольбой о прощении. Потом я позвонила в цветочный магазин и попросила доставить к ее дверям огромный букет лилий с открыткой, на которой должно быть лишь одно слово «прости». После всего этого стала ждать от нее звонка. Но она так и не откликнулась.
Тогда я позвонила Фионе. Я твердо решила немедленно восстановить теплые отношения со всеми моими родными и близкими.
— Лора? Какая Лора? Не знаю никаких Лор, — ответила моя сестра. Так как ей не был свойствен сарказм, я поняла, что она на меня сердилась.
— Извини, что долго не звонила. Я просто совсем голову потеряла…
— Я знаю, — ответила сестра. Читала об этом в газетах. Ты была слишком занята, развлекаясь с молодыми рок-звездами, чтобы подойти к телефону.
Фиона сообщила, что мама очень обижалась на меня за то, что я не звоню, а отец, с тех пор как прочел о моих подвигах, вообще прекратил с ними разговаривать.
— Он сердится на тебя, а достается нам. Мне кажется, тебе пора приехать домой и постараться уладить ваши отношения. Ты могла бы приехать вместе с Рики.
Я представила Рики, сидящего в оранжево-розовой гостиной моих родителей, украшенной льняными салфеточками и фарфоровыми статуэтками. Какая нелепость!
— Нет, думаю, этого делать не стоит, — твердо сказала я.
— Тебе виднее, — ответила Фиона. — Но поторопись, иначе однажды тебе больше будет некуда возвращаться.
— Может, ты немного смягчишь обстановку? Поговори с мамой и папой. Объясни им, что все эти новости — просто чушь. Они тебя послушают, — попросила я.
— Нет уж, уволь, — отрезала Фиона. — Мне бы в своей жизни разобраться, сама знаешь. У меня просто нет времени возиться с тобой. Может быть, ты считаешь, что я живу только для твоего удобства? Ты уехала, Лора, а жизнь продолжается. Я выросла и давно уже не то безотказное дитя, что раньше. Я тебе больше не палочка-выручалочка, понятно?
— Хорошо, хорошо, я все понимаю, — ответила я, совершенно потрясенная. — Извини.
— Ладно, — ответила моя повзрослевшая сестренка.
Ее мягкий голос звучал сухо, видимо, и она раздражена моими выходками. Я попробовала вызвать в ней сочувствие.
— Мы с Бекки разругались в пух и прах, — вздохнула я. — Она теперь ненавидит меня.
— Почему? Что ты сделала?
Я рассказала об утренней ссоре в надежде услышать слова утешения. Но их не последовало.
— Ты — идиотка, если ждала от Бекки другой реакции! Господи, Лора, тебе надо поскорее прийти в себя, иначе ты вообще останешься без друзей.
— Но…
Я осеклась, это была не та Фиона, которую я знала и любила. Не та, что относилась ко мне с таким обожанием. Новая Фиона пугала меня своим холодом и жесткостью.
— Что «но»? Представь, что она обошлась с тобой таким образом. Как бы ты себя чувствовала? Подумай.
— Но…
А что, если инопланетяне похитили мою сестру и заменили ее бессердечным клоном?
— Послушай, мне пора идти, — сказала новая Фиона, — через пятнадцать минут у меня начинается смена.
— Фиона, не бросай меня!
— Лора, ты же знаешь, что я люблю тебя, — сжалилась Фиона, тяжело вздохнув. — Но мне кажется, с тобой что-то неладно. Ты думаешь только о себе. Постарайся сохранять здравый смысл и не забивай себе голову всякой чепухой.
Моя младшая сестренка выросла и теперь учила меня жить. Я снова расплакалась.
— Помни, — продолжала клонированная Фиона, как будто не слыша моих всхлипываний, — для нас ты всегда будешь просто Лорой. Так что не пытайся вести себя как дива. А теперь мне действительно пора идти. Не заставлять же больных детей долго ждать меня только из-за того, что ты сегодня не с той ноги встала. Подумай о том, что я тебе сказала. И советую поскорее приехать домой. Пока.
Я сидела на ступеньках, смотрела, как два подрастающих скворца дрались из-за корочки хлеба, и сердце мое разрывалось от жалости к себе. Никого я не хотела огорчать, просто шла своей дорогой. Почему все на меня так сердятся? И тут перед моим взором возникли грязные ботинки Гогси, что отвлекло меня от размышлений. Парень застенчиво улыбался, боясь встретиться со мной взглядом. Я поняла, что запугала его, и мне стало стыдно: не стоит быть такой чопорной с ребятами. Я ответила ему теплой улыбкой.
— М-м, Лора… Можно называть вас Лорой? — спросил он, покраснев до ушей.
— Конечно, можно.
— Мы собираемся сделать перерыв и выпить чаю. Я заметил, что в доме нет чайника, и хотел предложить вам чашку чая из моего термоса. — Он с серьезным видом держал в руках термос и пластмассовую чашку.
Это был всего лишь простой знак внимания, но я была тронута.
— Спасибо, Гогси, — сказала я, — с удовольствием. — Мне действительно было приятно.
Я зашла вместе с Гогси в дом. Оказывается, строители уже собрали с пола газеты и подмели пол. Адам и Стив сидели в гостиной на полу, покрытом чистой пленкой. Они макали печенье в чашки, капая на каталоги. А увидев нас — подвинулись, и мы с Гогси присоединились к чаепитию.
— Как тебе вот это? — Адам протянул мне брошюру с дорогой кухонной мебелью. — Предлагает одна из лучших фирм: Германия, удобная мебель, округлые линии, вставки из нержавеющей стали. Кухни дорогие, но твой бюджет от этого не пострадает.
— Какая красота! — воскликнула я, просматривая фотографии кухонь, от которых глаз было не оторвать.
— А что касается ванной комнаты — это лишь один из вариантов, — возможно, стоит отреставрировать старую ванну, а не устанавливать новую. Она, конечно, в ужасном состоянии. Но настоящая ванна викторианской эпохи — сейчас большая редкость, а мы могли бы ее покрыть эмалью, и она будет смотреться как новенькая. Можно заказать похожую ванну, но подделка никогда не будет такой стильной, как оригинал. Разумеется, нужны новые унитаз и раковина, а также тебе придется подобрать кафель. Ах, да, думаю, с этой ванной хорошо бы смотрелся один из вот этих огромных хромовых душей. Но самым ярким элементом, конечно, будет ванна.
— Здорово, — согласилась я.
Я подумывала о том, чтобы пригласить дизайнера для оформления, но оказалось, что Адам обладает безупречным вкусом.
— С чего вы начнете? — спросила я, поглядывая на печенье. Стив, заметив мой вожделенный взгляд, предложил мне горстку, но я решительно отказалась.
— Прежде всего нужно соскрести грязь, чтобы было видно, что делать. Вот-вот нам пришлют контейнер для мусора. — Адам помолчал, жуя очередной бисквит. — Надо поскорее отремонтировать пол наверху, чтобы никто не упал. Также имеет смысл вначале наладить электричество, трубы и отопление, а затем уже перейдем к косметике. Ты реши, какие комнаты тебе нужны в первую очередь, мы с них и качнем. Эта комната и столовая не требуют большого ремонта. Штукатурка здесь в порядке, и вся старина сохранилась хорошо. — Он указал на бордюр, плафон в форме розы и камин.
— Когда мы снимем с досок верхний слой и отполируем их, комнаты преобразятся. — Он обвел глазами гостиную, с удовольствием представляя, какой она будет.
— В общем, к октябрю закончим. — Стив и Гогси кивнули головами, соглашаясь с прогнозом Адама.
К октябрю! А было лишь начало апреля. Мне стало страшно, когда я поняла, какой объем работ предстояло здесь выполнить. Я забеспокоилась, что совершила ужасную глупость.
— Когда я смогу въехать в дом? — спросила я, нервно подсчитывая, сколько мне предстоит заплатить за гостиницу, и снова ругая себя за то, что поссорилась с Бекки.
— Это зависит от того, чем ты готова ограничиться, цыпочка, — сказал Стив. — Как только в доме будет электричество, отопление и вода, можно жить с комфортом.
— Я думаю, стоит подождать, когда будут готова кухня, ванная и одна из комнат, — уточнил Адам, — если хочешь, мы сразу займемся спальней.
Я утвердительно кивнула.
— Если ты сегодня выберешь мебель для кухни и ванной, мы ее закажем, и она будет доставлена уже на следующей неделе. Гогси — дипломированный Прометей, так что он прямо сейчас займется электричеством. А мы со Стивом займемся своим любимым делом.
Я тупо смотрела на мужчин.
— Мы можем привести в порядок отопление, цыпочка, — неторопливо объяснил Стив, как будто говорил с ребенком.
— У меня есть приятель Стью, он водопроводчик. Когда только все будет готово, мы пригласим его поменять трубы.
Адам проглотил пятый бисквит. От этого зрелища у меня заурчало в животе.
— Итак? — Я все еще не получила ответа на свой вопрос. — Когда же я смогу переехать?
— Я постараюсь приспособить этот дом для жилья к июню, — Адам проглотил остатки чая и встал. Я тоже быстро расправилась с чаем. Перерыв окончен.
— Просмотри эти журналы. — Адам передал мне стопку красочных изданий. — Выбери кухню и ванную комнату, но не забывай, что мы оставим старую ванну. Тебе также надо подобрать лампы и радиаторы. Если что-то непонятно, зови нас.
Я послушно кивнула головой. Этот парень действительно был мастером своего дела. Он направился к выходу, расправив свои широкие плечи, но в дверях остановился и оглянулся на меня, в его ярко-голубых глазах мелькнул шаловливый огонек.
— Я хотел рассказать о том, какая смешная штука произошла сегодня утром.
— Что же случилось? — полюбопытствовала я.
— Проснулся я сегодня, выглянул из окна, а там ты в одном белье. — Он улыбнулся. — Прямо напротив моих окон установили рекламный щит, а на нем твое фото. Ты — ростом метра четыре и почти голая. Я показал это своей подружке и сообщил, что сегодня начинаю работать у тебя. По-моему, она нисколько не обрадовалась такой новости. Боюсь, она вообразила, что ты все время ходишь в таком виде и станешь соблазнять меня.
Адам усмехнулся, как будто эта мысль показалась ему нелепой.
— Передай своей подружке, чтобы она не беспокоилась, — ответила я, покраснев до корней волос. — Я не забываю одеваться.
— Жаль, крошка, — засмеялся Стив, — насколько веселее было бы работать, превратив дом в нудистскую колонию.
— Только вряд ли это по вкусу Лоре, — заметил Адам. — Представляю тебя в чем мать родила — зрелище не для слабонервных!
— Зато наши сумки с инструментами скрывали бы интимные места, — вставил Гогси, увлекшись идеей.
— И уж поверь, моя сумка хорошо оснащена, — похвастался Стив, помахав молотком.
— Поосторожнее со своими инструментами, — добавила я. — Мне бы хотелось покрасить стены белой краской, а пятна крови испортят весь вид.
Стив выразительно подмигнул и схватился за пах. Мы рассмеялись.
Остаток дня я провела с сигаретой в руках, лениво выбирая мебель для нового дома. После потрясений сегодняшнего дня это занятие оказалось для меня благотворным. Остановилась на фешенебельной кухне в стиле «фабрика», огромном «американском» холодильнике и черно-белом кафеле. На пол и стены ванной комнаты я решила положить белый кафель с мозаичным узором, восстановить старую ванну и добавить к ней большой хромовый душ размером с обеденную тарелку.
Наверху Стив и Гогси пели под аккомпанемент радио. Получалось у них на удивление хорошо, особенно песня Элвиса Пресли. Я захлопала в ладоши и даже пару раз улюлюкнула, выражая одобрение. Мне было легко в обществе этих парней. Все в них казалось таким родным: акцент, юмор и манеры. Они напоминали мальчишек, с которыми я выросла. Вдруг я поняла, что давно уже не чувствовала себя так раскованно в компании таких же, как я, людей. Я с болью подумала, что Бекки они наверняка тоже понравились бы. А я впитала в себя принципы Люси: мы и они. Конечно, она права: имущих и неимущих разделяет залив размером с Глинкоу. Но я-то, несмотря ни на что, по-прежнему оставалась той, что есть! Как сказала Труди: «Можно извлечь девушку из Шотландии…»
Я показала Адаму выбранные мной кухню и ванную, и, похоже, ему понравилось.
— Мебель на кухню доставят в конце недели, — сказал он, — так что если мы сразу примемся за это помещение…
— Нет! Есть небольшая заминка. Мой друг и его группа хотят здесь снять видеоклип, и им нужно, чтобы кухня оставалась «действительно жутким зрелищем», — объяснила я ему, подмигнув.
Адам уставился на меня так, словно я предложила ему поужинать в компании Бен Ладана.
— Ты хозяйка, тебе виднее.
Несомненно, он решил, что я полная дура. Так я себя вела. А ведь собиралась обращаться со своими работниками как подобает суровому работодателю!
— Ребята, кухню пока не трогаем, — прокричал Адам Гогси и Стиву, — сначала там рок-звезды снимут клип, и только потом мы, смертные, приступим к работе.
Как будто по волшебству из радиоприемника зазвучал один из последних хитов «Шуга Риф» «Послана небесами». И тут в гостиной появилась дородная фигура Стива. Он обвязал вокруг головы какую-то тряпку вместо банданы и пританцовывал, покачивая бедрами. Губы надуты, в руках — отвертка ручкой вверх, словно это микрофон.
Так он пел и танцевал, подражая Рики.
— А ведь ты стебешься над моим бойфрендом, — прокричала я, не зная, смеяться мне или обижаться.
— Знаю, знаю, — ухмыльнулся Стив, извиваясь в такт музыке. — И затеял это представление специально для тебя!
И тут этот толстый коротышка, которому было уже давно за сорок, упал на колени и заиграл на воображаемой гитаре…
— Рики не играет на гитаре, — проворчала я, — это Льюис.
Стив, не обращая внимания, продолжил соло на гитаре, томно закрыв глаза.
— Он просто обожает «Шуга Риф», — горячо заступился Гогси, — и совсем не хочет обидеть тебя.
Адам почесал голову, заметив неприличную деталь: у Стива совсем оголилась задница Мы не могли сдержать смех.
— Только не делай этого, когда приедет Рики, — предупредила я, когда Стив, раскрасневшись и тяжело дыша, поднялся с колен. — Боюсь, его это не слишком позабавит.
На следующий день явилась Люси оценить мою покупку.
Я мечтала в саду об интерьерах в стиле Чарли Диммока. Вдруг в дверях дома возник Гогси: он стоял, переминаясь с ноги на ногу и, казалось, вот-вот лопнет от восторга.
— Адам просил передать, что ваша подруга Люси Ллойд только что подъехала к дому на белом лимузине, — сообщил он, вращая глазами и вытирая пот со лба грязной рукой. — Я очень люблю Люси Ллойд, — внезапно признался он, как будто не владел собой. — У меня дома все стены завешаны ее фотографиями. Она просто чудо.
— Верно, — согласилась я, — просто чудо. Хочешь проводить ее ко мне? Пойди и скажи, что я жду ее здесь.
Гогси, ни слова не говоря, побежал обратно в дом и через минуту вернулся вместе с Люси. Взглянул на нее, затрясся, как осиновый лист, и проговорил, показывая на меня пальцем:
— Лора здесь. — Будто иначе Люси ни за что не заметила бы меня. Затем парень со всех ног помчался обратно. По пустому дому эхом разнесся дружный хохот Адама и Стива.
— Вот черт, — сказала Люси, — это, должно быть, мой поклонник. Как насчет чашки чая?
Люси пришла в ужас, когда узнала, что в доме не было продуктов, а пить из термоса строителей ей показалось негигиеничным. Она попросила карандаш у более-чем-всегда-готового-помочь Гогси и написала список прямо на стене в столовой.
— Чай, кофе, молоко, шампанское, «Марльборо Лайтс», чего у тебя еще нет? — спросила она.
— Что-нибудь из еды, — предположил Адам, стоя в углу и вытворяя что-то чрезвычайно сложное с рулеткой.
— Нет, я не голодна. Ты хочешь есть, Лора? — спросила Люси, сморщив нос.
Я отрицательно покачала головой, хотя живот мой заурчал, выражая несогласие. Адам нахмурился.
— Мини-холодильник, чтобы охладить шампанское, — продолжала Люси, — стулья, чайник, виски для Рики. Он ведь придет попозже, верно? И, затем, как ты думаешь, эти — будут пиво? Строители ведь пьют пиво? — Люси указала взглядом в сторону Адама, как будто он не слышал нас.
— Адам, ты хочешь пива? — спросила я.
— Спасибо, мы на работе не пьем, — ответил он. — Но не возражаем против чашки крепкого чая. Я сегодня забыл свой термос, а Гогси отдал тебе все свои запасы. И мы бы не отказались от сахара, если можно.
Он смело улыбнулся Люси.
— Сахар? Неужели люди до сих пор едят эту отраву? — Люси пришла в ужас. — Ведь это так вредно для здоровья!
«Но ведь порошок, которым мы балуемся, гораздо вреднее сахара», — мелькнуло у меня в голове.
— Я позвоню Карен. Она все организует. — И Люси отчетливо проговорила в свой мобильник: — Карен, привет, это я. Мне нужно срочно сделать кое-какие покупки. Записывай…
— Хорошо быть знаменитостью, — сказал Адам. — Не надо самой тащиться в магазин за молоком.
Он улыбался, но и не скрывал, что поведение Люси ему не по душе.
— Пойми, Люси вынуждена жить так, чтобы ей прислуживали, — торопливо объяснила я. — Она ведь не может просто ходить по улице, как все. Вокруг нее сразу соберется толпа и начнется потасовка.
— А ты тоже соберешь вокруг себя толпу, если сбегаешь в магазин, что тут за углом? — Он пристально смотрел на меня своими голубыми глазами.
— Вряд ли, — ответила я, смутившись.
Адам перевел взгляд на Люси.
— Выбери элегантные стулья, Карен, — нервно говорила Люси в трубку, — зайди в магазин «Конран». Кожаные смотрелись бы неплохо. Если ты притащишь что-нибудь из «Икеи», я тебя уволю. И они нам нужны сегодня, понятно?
Люси повернулась ко мне. Взгляд ее говорил: «Эти работники совсем отбились от рук».
— Итак, скоро привезут выпивку, сигареты и стулья, — сообщила она, закрывая тему, — я заказала белые стулья. Светлый, минималистский стиль всегда смотрится выигрышно. Это тебе подарок от меня на новоселье. А теперь, Лора, веди меня на экскурсию.
Сегодня светило солнце, и на Люси все было белое: джинсы, босоножки, майка. Она даже наложила белые тени на веки. Люси осторожно ходила по дому, взвизгивая каждый раз, когда раздавался скрип половицы или перед ее носом возникала паутина. В ванной комнате перед ней предстал голый зад Стива, снимавшего в тот момент старый унитаз.
— Ну как дела, цыпочки? — Он приветственно улыбнулся, повернув свое чумазое лицо.
— Привет, — испуганно ответила Люси и вылетела на лестничную площадку.
— Как твое впечатление? — спросила я.
— Ну, м-м… — Люси не могла подобрать слов. Было понятно, что она в ужасе от всего увиденного. — У дома есть потенциал, — наконец, неопределенно проговорила она. — Теперь мне понятно, почему Рики нашел это место подходящим для съемок.
— Пойдем посидим в саду? — предложила я. — Мне там нравится. — Я как раз думала перед твоим приходом, что можно сделать, чтобы исправить то, что уже сделано. Просматривала журналы по садоводству, и мне понравилась идея с настилом из шпал. А еще мне бы очень хотелось посадить здесь огромную плакучую иву и… — Тут я заметила, что глаза Люси покрылись поволокой: садоводство ее мало интересовало.
Через полчаса нам доставили продукты, еще через полчаса пришел фургон с проводкой и лампами. Затем из магазина «Конран» привезли два прекрасных кресла, обитых белой кожей. Терпение никогда не было добродетелью Люси, но и пороком в ее профессии никогда не считалось. Звезды мировой величины, как правило, получают все, что их душе угодно в удобное для них время. Мы с Люси развалились в новых креслах (я убедила ее не снимать с них целлофан, пока не приведут в порядок гостиную) с бокалами охлажденного шампанского в руках, а Гогси готовил чай для ребят в подвале, который вскоре должен был превратиться в кухню.
— Ты умеешь подбирать рабочих, — сказала Люси, цинично улыбаясь.
— Ты о Гогси? — спросила я.
— Нет, я говорю об их боссе. Высокий темноволосый красавец. Он прекрасен до кончиков ногтей.
Я обернулась и посмотрела на Адама, работавшего в столовой.
— Да, он ничего. Любительницам грубой мужской красоты он, несомненно, придется по вкусу, — ответила я.
— Мне нравятся немного грубоватые мужчины, — продолжала Люси, облизывая свои наполненные коллагеном губы. — Может, как-нибудь займусь им.
Я напряглась, стараясь понять, шутит она или говорит всерьез.
— А как же Билли Джо? — спросила я.
— А Билли Джо никогда не узнает, — хихикнула Люси. — Он уехал на несколько месяцев. Что же мне теперь вечно хранить ему верность?
— Ну да, конечно, если ты любишь его. Разве может быть иначе, если у вас серьезные отношения?
Люси посмотрела на меня и улыбнулась, как обычно улыбаются взрослые, слушая вздор, который лепечет ребенок.
— Ты очень молодая, но у тебя все впереди. — Она погладила меня по голове.
— Я на два года старше тебя, — напомнила я строго.
— Да, но в этой игре ты пока что новичок, — ответила она, — а в ней есть свои правила.
— А что если ты ему не понравишься? — решила я подразнить, понимая, что говорю глупость: все мужчины обожают Люси Ллойд.
— Борьба меня только раззадорит.
— У него есть подружка, — добавила я.
— Когда это подружки могли помешать мужчине снять штаны? — засмеялась Люси.
Адам был порядочный парень, и мне было неприятно, что Люси отнесется к нему как к забаве, но я никогда ей не возражала. Мы были друзьями, но она всегда оставалась лидером. Я вновь услышала, как по радио передают «Послана небесами».
— Иди, посмотри, Люси, — я схватила ее за руку и потащила смотреть пародию Стива.
— В жизни не видела ничего прикольнее, — хохотала она, глядя как Стив изображает танцующего Рики и обливает пол шампанским.
Мы так увлеклись зрелищем, что не заметили, как в окне появился Рики. По словам Адама, выражение его лица было весьма красноречиво.
— Что здесь происходит? — сердито спросил Рики, когда я наконец впустила его в дом.
Стив так и прирос к полу с отверткой в руках и с тряпкой вокруг головы.
— Рики, дружище, — сказал он дрожащим голосом, — я твой самый большой поклонник.
— Ты — жирная задница, — фыркнул Рики, — и мне не друг. — А ты, черт возьми, о чем думаешь, позволяя им вести себя таким образом? — это уже в мой адрес.
Праздник юмора не состоялся.
— Мы просто немного повеселились, — робко ответила я.
— Им платят не за то, что бы они веселились, — указал он на строителей.
Я поймала взгляд Адама. У него был такой вид, будто он проглотил какую-то гадость.
— Возвращайтесь к работе, — приказал Рики, — или все будете уволены.
Краем глазом я заметила, что Стив слегка вилял бедрами, поднимаясь по лестнице, и едва сдержала смех.
— Скажи на милость, где ты нашла этих ковбоев? — отчитывал меня Рики, отпив шампанского из моего бокала и шагая взад-вперед по гостиной. — Ты должна относиться к ним как к своим рабочим. Они потеряют к тебе всякое уважение, если ты начнешь обращаться с ними как с друзьями. Эти люди работают хорошо, только когда боятся. Я приведу их в чувство. Кто у них главный?
— Да тот красавчик, — ответила Люси, сладко улыбаясь. Она прекрасно понимала, что эти слова мгновенно заведут Рики. — Его зовут Адам.
Рики был уверен, что во всем мире он — единственный красивый мужчина. Он не мог спокойно относиться к попыткам умалить его превосходство, особенно если угроза исходила от какого-то строителя. Рики повернулся и посмотрел в коридор, по которому шел Адам, неся доски. Адам снял футболку и можно было видеть, как перекатываются его мускулы.
— Вот, смотри, какой красавчик, — сообщила Люси.
Рики вышел в коридор и встал прямо перед Адамом, загородив тому путь на лестницу. Они были одного роста. Их взгляды скрестились. Адам стоял прямо, держа на плече свою ношу. Какое-то время они пристально смотрели друг на друга, как ковбои из итальянского вестерна.
— Похоже на порно для девушек, — прошептала мне Люси. — Сейчас они будут драться на полу обнаженными.
— Значит, ты отвечаешь за эту обезьяну? — заговорил Рики свысока, как господин со слугой.
— Я начальник Стива, если ты это имеешь в виду, — ответил Адам, не проявив ни малейшего страха или уважения.
— И ты собираешься спустить ему с рук эту выходку? — резко спросил Рики.
— Извини, приятель, — ответил Адам, — но я не понимаю, причем здесь ты. Мы работаем на Лору, а не на тебя.
«Вот черт, зачем мне этот конфликт?» — подумала я.
Оба повернулись ко мне и ждали моей реакции. Атмосфера накалилась. В воздухе витал стойкий запах тестостерона. Нужно было что-то срочно сказать, чтобы разрядить обстановку. Мне совсем не хотелось, чтобы мой коридор превратился в ринг для боев без правил. В этом случае мне пришлось бы поставить на Адама. Он был гораздо шире Рики в плечах, да к тому же вооружен шестью длиннющими досками.
— Послушай, Рики, я разберусь с ними попозже. Я поговорю со Стивом и попрошу его больше этого не делать, хорошо? А теперь позволь Адаму заниматься своим делом, и пойдем в сад и выпьем. — Я потянула его за рукав, но он не двинулся с места.
— Я не сойду с этого места, пока у меня не попросят извинения, — заявил Рики.
Я думала, он добавит: «Разве вам неизвестно, кто я такой?», но, к его чести, он остановился.
— Извини, приятель, — крикнул Стив сверху. Он и Гогси, похоже, все это время стояли на лестнице и не пропустили ни слова.
— Доволен? — прямо спросил Адам.
— Вне себя от восторга, — ответил Рики с сарказмом.
— Извини, но эти штуки очень тяжелые, а мне их надо поднять наверх. — Адам ждал, когда Рики отойдет с дороги, но тот стоял как столб.
— Рики, не будь козлом, пропусти человека, — вдруг сказала Люси, которой, очевидно, наскучила эта сцена.
Она направилась в сад, взмахнув своей золотой гривой. Бросив на Адама еще один ненавидящий взгляд, Рики, как послушный щенок, торопливо пошел за Люси. Меня раздражало, что он всегда слушался ее. Адам сочувственно улыбнулся мне, поднимаясь по лестнице со своим грузом. Он не сказал ни слова, но от этой улыбки хотелось провалиться сквозь землю. В саду Люси показала Рики хитроумное приспособление, подаренное ей Сноумэном. Эта штука аккуратно укладывала кокаин в тонкие полоски, так что не нужно было возиться с кредитными картами и банкнотами. Они оба подзарядились, а потом передали эту вещицу мне. Я обрадовалась возможности воспрянуть духом таким легким способом.
— Пойдем отсюда, — предложил Рики. — У меня в отеле небольшое сборище. Машина ждет на улице.
Я с ужасом обнаружила, что у дверей нас поджидали несколько журналистов.
— Лора, это ваш новый дом? — спросил тупица-репортер из желтой газетенки.
— Сколько вы за него заплатили? — задал вопрос корреспондент финансового издания.
— Вы любите украшать дом своими руками? — поинтересовалась девушка из журнала по дизайну и интерьеру.
Люси нацепила свою восхитительную улыбку. Рики принялся рычать, ворчать и хмуриться, как обычно. Я не поднимала глаз от земли и делала вид, что меня здесь вообще нет.
Мы проложили себе дорогу к машине и запрыгнули в черный «мерседес» с тонированными стеклами.
— Как, черт побери, им удалось так быстро найти тебя? — сердито спросил Рики, как только мы сели в машину.
— Не знаю, — ответила я, совершенно растерявшись. — Строители подписали договор о неразглашении, а кто еще остается? Только ты, Люси и Натали…
— Натали? — перебила меня Люси. — А она не могла рассказать?
— Что ты! — Я была уверена, что могу доверять Натали после нашего разговора в день покупки дома.
— Кто же еще знал? — спросила Люси.
Вдруг меня осенило.
— Может, Бекки, — грустно сказала я, — я оставила ей адрес, чтобы она пересылала мне почту.
— А потом ты с ней рассорилась, верно? — Люси покачала головой, ей все стало понятно.
— Думаю, виновник найден, — сказал Рики.
— А ведь я предупреждала тебя, Лора, — добавила Люси, — ты теперь никому не можешь доверять. Особенно старым друзьям: в конце концов они тебя и продадут.
Я с тоской смотрела в окно. Неужели Бекки могла так поступить со мной? Жаждала ли она отомстить мне? Кого еще я могла подозревать? Другого объяснения было не найти.
В отеле у Рики вечеринка, как всегда, была в полном разгаре. Ребята из группы были пьяны в стельку и вели себя как идиоты, а постоянно меняющаяся толпа поклонниц, едва достигших половой зрелости, смотрела на них с восторгом. Я выпила пару «Кровавых Мэри», еще нюхнула кокаина и стала ждать привычного кайфа, от которого у меня всегда поднималось настроение. Рики и Льюис возбужденно спорили о том, кто лучший гитарист всех времен и народов, а Люси и Моника оживленно беседовали о благотворном воздействии инъекций ботокса. Я равнодушно слушала оба разговора, не участвуя ни в одном из них. Как правило, после кокаина у меня рот не закрывался, но прошел час, а я по-прежнему была вялой.
— Ты сегодня что-то тихая, детка, — наконец заметил Рики, — все в порядке?
Я объяснила, что ссора с Бекки меня очень огорчила и я переживала из-за того, что она связалась с прессой. Более того, в моей семье все на меня сердились, даже младшая сестра разочаровалась во мне.
— Я хочу поехать домой, — проговорилась я, — в Эдинбург.
— Классно, — ответил Рики, — съездим как-нибудь.
— Ты это серьезно? — Я была потрясена тем, что Рики готов поехать со мной.
— А что? Посетим Шотландию. Что в этом плохого? — пожал он плечами.
Лето было длинное, жаркое и разгульное. Уже к концу июля я побывала в таких местах и встретилась с такими людьми, о каких совсем недавно и мечтать не могла. Тем не менее мой мир стал более замкнутым. Где бы я ни оказалась — в Каннах, Лос-Анджелесе, Нью-Йорке или в VIP-зоне в Гластонбери — всюду меня окружали одни и те же люди. Все они говорили об одном и том же и развлекались одинаково. Неделя сменяла другую, и только лишь названия городов менялись. И хотя эта жизнь не была однообразной, порой мне казалось, что я, как герой «Дня сурка», застряла в одном дне. Я постоянно ловила себя на мысли, что все это уже когда-то было. Иногда я не могла понять, на каком континенте я оказалась, ведь все гостиничные номера на одно лицо. Я давно спутала день и ночь, рабочие дни и выходные слились в один поток удовольствий, и каждое утро солнце начинало отсчет еще одному жаркому, липкому дню. Каждый день я просыпалась в зловонном похмелье, чувствуя признаки начинающейся ломки.
Моя карьера на телевидении была на взлете. Все меня хвалили. Мне это ужасно льстило, но в глубине души я считала себя обманщицей. Я не видела ничего трудного в своей работе. За что мне так много платили? И почему люди твердили, что у меня талант? Моя работа не требовала никаких особых умений. В июне Джаз сообщила, что «Скорпион ТВ» предложило мне вести летом свою собственную программу. Мне нужно было ходить на фестивали, брать интервью у музыкантов, болтать с диджеями и, конечно, летать в Лос-Анджелес и Нью-Йорк, чтобы не пропустить последних новостей из жизни звезд по другую сторону Атлантики. Конечно, я была в восторге.
Само собой, торчать на работе с девяти до пяти вечера не требовалось. Я никогда не знала, увижу ли восход солнца, потому что или оставалась до утра на вечеринке, или же снимала в пять утра свою утреннюю программу, которая называлась просто — «Лора с вами». Честно говоря, порой мне так не хотелось пропускать вечеринку, что после бессонной ночи я шла прямо в студию и, взвинченная алкоголем и наркотиком, представала перед пробуждающейся страной. Оказывается, мне было достаточно чашки кофе и порции кокаина, чтобы прийти в себя и начать работать перед камерой. Никто не обвинял меня в непрофессиональном поведении. Я бойко тараторила, улыбалась и выглядела безупречно — этого было достаточно, чтобы каждый раз после программы Джаз, сияя, радостно восклицала: «Молодец, Лора!». Все было просто. Теперь я знала, как удается звездам сохранять блеск в глазах даже после бессонной ночи. Лучше всего маскирует последствия ночного разгула косметика фирмы «Ив Сен Лоран». Гример закрашивал мне мешки под глазами и накладывал псевдо-натуральный румянец, оттеняя щеки бронзовым тоном. И вуаля: я — красавица. Нервная дрожь, нападавшая во времена первых выступлений, больше меня не беспокоила: перешла, очевидно, к менее ярким звездам. Теперь я раскованно кокетничала и хихикала на протяжении часовой программы. Камера меня ни капельки не смущала — почему-то на экране я всегда выглядела привлекательнее, чем в реальной жизни, — и даже мои одурманенные мозги были способны справиться с телесуфлером. Обычно я приглашала на интервью своих друзей и потому никогда не волновалась. Конечно, среди моих гостей были Люси, Рики и Билли Джо. Нередко мы приезжали вместе на лимузине с очередной вечеринки, тепленькие или же вполне трезвые. А бедняжке Джеку, который всегда рано ложился спать, постоянно штудировал книги о тонкостях работы в средствах массовой информации и не пил ничего, кроме пяти литров минеральной воды в день, так и не предложили сделать свою программу. Время от времени он появлялся в моей программе с информацией о второстепенных событиях и знаменитостях. Он, наверно, ненавидел меня, но никогда этого не показывал. Джек всегда был тут как тут со своей улыбкой в миллион ватт и вызубренным текстом, так что автосуфлер ему был ни к чему. Случалось, что мне нужно было обязательно поспать, но из-за сильного возбуждения я не могла заснуть. И здесь мне помог Сноумэн, снабдив меня еще одним волшебным снадобьем. Он называл его «желе». Наверно, это был темазепам, но я так никогда не удосужилась расспросить Джима об этом. Благодаря таблеткам я могла перехватить несколько часов сна. Этого было достаточно, чтобы набраться сил для следующей вечеринки, а остальное не имело значения.
Уоррен по-прежнему высылал мне чеки с потрясающими суммами: это были мои гонорары за ведение передач на телевидении, газетные статьи, озвучивание рекламы каш для завтрака, работу моделью, специальные выступления. Мне, похоже, готовы были платить уже за то, что я вставала с кровати. Иногда скомканные чеки неделями валялись на дне моих роскошных сумок, пока я их наконец не обнаруживала и не передавала Кэти. Я переманила Кэти от Труди и сделала ее своим личным помощником. Кэти прилагала все силы к тому, чтобы каждое пенни поступало на мой счет, который с каждым днем становился все более солидным. А для этого ей приходилось копаться в моих карманах и сумках, и одному богу известно, что она еще там находила. Не сомневаюсь, что какой-нибудь небольшой чек на одну-две тысячи так и остался где-нибудь лежать в скрученном состоянии, после того как я засунула его себе в нос. Но меня это не расстраивало, у меня не было недостатка в наличных. А Уоррен и Кэти стали моими суррогатными родителями. Я становилась все более и более безответственной, и им приходилось следовать за мной повсюду и устранять бардак. Не знаю, кто из них чем занимался, но счета были всегда оплачены, одежда принесена из химчистки, строители получали свой заработок, а у меня в кошельке всегда имелись деньги, причем для этого мне не требовалось идти в банк. А значит, я могла сосредоточиться на том, что у меня лучше всего получалось: на развлечениях.
Я не общалась со своими настоящими родителями с тех пор, как история о моей ссоре с отцом прокатилась по желтой прессе. Даже бабушка, которая раньше всегда меня защищала, была потрясена таким поведением. Как-то ей удалось дозвониться до меня (у меня появилась скверная привычка — я забывала прослушивать автоответчик). Мэгги призналась, что сильно огорчена моим поведением. «Лора, — сказала она, — я всегда горой за тебя стояла, но теперь ты просто сорвалась с катушек, и я больше не могу тебя защищать. Я люблю тебя. И ты это знаешь. Но мне не нравится та девушка, в которую ты превращаешься».
Мне было нелегко услышать эти суровые слова от человека, которого я любила больше всех на свете. Причем эта критика была несправедлива. Ведь в том, что случилось, моей вины не было. Я сама оказалась жертвой коварного предательства. Удивительно, что всего один майский день смог так бесповоротно изменить мою жизнь.
Я проснулась рано утром с ясной головой. Сердце мое то и дело уходило в пятки. Вчера я ушла с вечеринки пораньше, и мне удалось поспать несколько часов в постели Рики, в то время как на всем этаже продолжалась гулянка. Когда уже светало, пришел Рики, и мы сонно и нежно занялись любовью. Сейчас мне казалось, что все это мне приснилось, потому что я тут же вновь погрузилась в сон, счастливая тем, что скоро буду дома.
Я попросила принести крепкий кофе, приняла душ и оделась. Затем я начала трясти Рики, который спал как убитый.
— Что? Что? — застонал он, пытаясь оторвать голову от подушки.
Сейчас Рики Джонса вряд ли можно было назвать красавчиком. На его щеке белели полоски от скомканного белья, а на подушке, там, где только что лежал его рот, виднелось мокрое пятнышко от слюны. От Рики ужасно несло перегаром. Со временем я все меньше и меньше робела перед Рики и его статусом рок-звезды. Я поняла, что все мужчины — забавные существа, неважно, сколько у них денег на счете или поклонниц.
— Мы едем в Эдинбург, — медленно проговорила я, чтобы каждое слово проникло в его одурманенные мозги.
— Ах, да. — Рики осторожно сел и поморщился, словно у него что-то болело.
— Я заказала кофе, — сказала я.
Затем я раздвинула занавески, и яркое весеннее солнце наполнило комнату.
— О боже! — При первых лучах света Рики с воплем забрался под одеяло, как вампир (кем он и был на самом деле). — Каких таблеток ты наглоталась, что такая бодрая?
— Я рада, что еду домой, — объяснила я.
Рики выпил три чашки черного кофе, затем целый час отмокал в душе и наконец появился свежий, как огурчик. Он позвонил администратору и попросил подогнать его мотоцикл к выходу. Я почувствовала себя настоящей рок-красоткой, когда надела мотоциклистскую куртку Рики.
— Готов? — прощебетала я, протягивая ему шлем.
— Почти, — ответил он, приготовив себе кокаиновую полоску на дорогу.
Я отказалась присоединиться к нему. Была половина десятого утра.
Рики, как правило, вставал после полудня, так что мы огорошили папарацци. Они увлеченно болтали и пили кофе, когда мы прошли сквозь вращающиеся двери. Молодой служащий завел мотоцикл, и к тому моменту, когда господа из прессы сообразили, что происходит, мы уехали, оставив за собой хвост выхлопных газов, пыли и журналистов, рвущих на себе волосы из-за упущенных кадров. На бешеной скорости Рики врезался в поток машин, медленно передвигавшихся по улицам Лондона, и вскоре мы выехали на трассу M1. Мы мчались на ревущем металлическом звере со скоростью 110 миль в час, а между своими бедрами я сжимала звезду рока. Я была на вершине счастья. На секунду мы остановились на заправке где-то в Мидлэнде. Нас развеселил автобус с пенсионерами, которые ели шоколадное мороженое и толкали друг друга локтями, узнав молодого красавца-певца и его подружку-телеведущую. Рики сказал, что если тебя узнают те, кому за шестьдесят, значит, ты действительно знаменит. Я позвонила домой и была рада, что трубку сняла мама.
— Мама, это я, — сказала я, — я еду домой. Со мной Рики. Мы приедем во второй половине дня.
В первый момент она была ошарашена этой новостью, но затем ее потрясение растворилось в радости.
— Не могу дождаться тебя, дорогая, — воскликнула она, — я скажу Фионе и отцу, чтобы они тоже были дома. Надолго вы приедете?
— Мы уедем завтра рано утром, — ответила я. — «Шуга Риф» будут завтра снимать клип в моем новом доме.
Мы поехали дальше. Я крепко держалась за Рики, откинувшись назад, и смотрела вперед, наблюдая, как равнины Средней Англии сменяются холмами. Когда мы промчались мимо поворота на Гретна-Грин, я поняла, что почти дома.
— О боже, какая красота! — прокричала я, когда мы свернули на север и понеслись вдоль побережья. Оттуда было видно, как Северное море переходит в залив. Рики не слышал меня из-за рева мотоцикла, впрочем, я обращалась не к нему. Напротив в апрельском солнце переливался залив. Мы сделали крутой поворот, и перед нами на холме возник прекрасный город. Это был Эдинбург. Я гордилась его скалистыми окрестностями и волшебной архитектурой, словно это благодаря мне возвышались в центре города Трон Артура и замок, поражавший своим великолепием, хотя единственным моим достоинством было то, что я здесь родилась. Я кричала, колотила Рики по плечу, указывая то на одну, то на другую достопримечательность, пока мы не углубились в южную окраину. Наконец после недолгого блуждания мы оказались перед вереницей одинаковых бунгало 1930-х годов. Рики снял шлем и с изумлением осмотрелся по сторонам.
— В чем дело? — спросила я. — Да, это непохоже на Херлингэм, но это и не трущобы.
— Здесь все… — он заметил гномов в саду мистера Бакстера, жившего напротив моих родителей, и усмехнулся, — настолько провинциально!
— Не забудь, я здесь выросла, сноб, — ответила я, ударив его по плечу. — Не все же рождаются в особняках.
— Да нет, я понимаю, — засмеялся он. — Мне просто трудно представить, что ты когда-то жила в таком месте. Это комплимент, — быстро добавил он, стараясь увильнуть от моего очередного тумака.
Я порадовалась, что он никогда не бывал в моей квартире в Кентиш-Таун. Если ухоженный домик моих родителей с тремя спальнями казался слишком убогим для его персоны, то что бы он подумал о той дыре?
— И все предместье состоит из одинаковых домов? — спросил он.
— Да, и в этом нет ничего удивительного, — спокойно ответила я.
— И все должны ездить только на «форд мондео»? — продолжал он.
Действительно, у соседних домов в ряд выстроились три «мондео».
— Напротив, мой отец, например, очень гордится своим «ровером», — ответила я, показывая на участок Макнотонов, — это наш дом.
— О, я вижу, ваш дом гораздо круче остальных. У вас даже двойные рамы, — посмеивался он.
— Рики, — я старалась говорить как можно строже, — пожалуйста, веди себя прилично. Моя мама гордится своим домом, так что, пожалуйста, не издевайся над ним, иначе ты ее расстроишь. И ты прекрасно знаешь о моих отношениях с отцом. Я хочу помириться с ним и не давать ему больше повода для осуждения.
— Обещаю быть паинькой, — согласился Рики, но меня тревожил дьявольский огонек, горевший в его глазах.
Только мы подошли к дому, как дверь раскрылась и мама бросилась обнимать меня.
— Какая же ты худенькая, девочка. — Она даже испугалась. — Ты мало ешь.
Вышла Фиона, и мы поцеловались. Мне было приятно прикосновение ее гладкой щеки.
— Я так рада, что ты приехала, как же я скучала по тебе! — Мы крепко обнялись с сестрой.
Отец встретил нас в холле.
— Здравствуй, Лора. — Он холодно кивнул, не обняв и не поцеловав меня.
Мама провела нас в гостиную, и я познакомила свою семью с Рики. Мама надела свое самое нарядное платье из M&S. На папе был самый приличный джемпер. Даже собака выглядела такой ухоженной, будто ее недавно вымыли. Только Фиона, к моему ужасу, оделась совсем не так, как полагалось, когда тебя знакомят с другом твоей старшей сестры. Короткая джинсовая юбка и крохотная маечка — без бюстгальтера! Она не прогадала — Рики с наслаждением любовался ее выставленным напоказ юным телом. Отец, который и так сильно нервничал, напрягся еще сильнее. Мама не замечала напряженной атмосферы, а может, она, как женщина, искушенная в семейной дипломатии, делала вид, что все в порядке, торопясь угостить нас чаем с тортом. Отец молча стоял возле окна, заложив руки за спину, переступая с пяток на носки. А Фиона развалилась в кресле, закинув свои голые ноги на подлокотник. Мы с Рики сидели, выпрямив спины, на обитом серо-белым бархатом диване, а мама беспрерывно тараторила, старясь разрядить обстановку.
— Как вы добрались? — задала она вопрос и, не дождавшись ответа, продолжила: — Какой прекрасный мотоцикл! Аластар, ты уже видел машину Ричарда?
Отец равнодушно кивнул головой.
— Где вы работаете, мистер Макнотон? — смело спросил Рики.
— Я — учитель истории, — резко ответил отец.
— О, вы — образованный человек, это вызывает уважение, — ответил Рики.
— А, вы, насколько я понимаю, музыкант в некотором роде, — сказал отец, отлично зная, кто такой Рики.
— Да, я певец и у меня есть своя группа, — ответил Рики.
— Должно быть, ваши родители гордятся вами, — ответил отец.
— Вообще-то они были бы рады, если бы я выбрал академическую карьеру, — объяснил Рики, — но меня всегда больше интересовало искусство.
— Искусство? — скептически переспросил отец, изумленно подняв свои кустистые брови. — Вы это так называете?
Черт, отец задел его больное место. Я заметила, что Рики покраснел. Пожалуй, единственное, к чему Рики относился в жизни серьезно, — это его музыка.
— Да, искусство, — жестко ответил Рики, — а разве вы не считаете музыку искусством?
— Несомненно. — Отец явно наслаждался спором. — Бах, Вагнер, Моцарт, шотландская скрипичная музыка, пожалуй, ранние вещи «Битлз» — вот это можно назвать искусством. Но бо́льшая часть современного рока, попсы и всего прочего — просто бессмысленный шум.
— Вообще-то меня считают одним из самых одаренных музыкантов нашего поколения, — похвастался Рики.
— Позвольте поинтересоваться, кто именно так считает?
— СМИ, — с гордостью ответил Рики.
Отец недоуменно пожал плечами.
Фиона глупо улыбнулась, мама принялась резать торт, а я бросила на папу многозначительный взгляд.
— А чем ты занимаешься, Фиона? — обратился Рики к более доброжелательному члену моей семьи.
— Я медсестра в детской больнице, — ответила Фиона ласковым голоском, — я ухаживаю за больными детьми.
— Прелестно! — Глаза Рики вспыхнули, но не от восхищения ее подвижнической деятельностью, скорее, он представил мою сестренку в белом халате.
— Да, мы гордимся Фионой, — сказал папа, подразумевая «Нам стыдно за Лору».
— Как твой новый дом? — сменила тему мама.
— Там сейчас полный разгром, но когда закончится ремонт, будет очень хорошо. Приезжай и посмотри, как только все будет сделано. Мы могли бы сходить за покупками в «Хародс», посмотреть Вест-Эндское шоу. Думаю, мы хорошо проведем время.
— С удовольствием, доченька, — ответила мама.
— Ты тоже приезжай, папа, — добавила я робко.
— Вряд ли, Лора, я не люблю Лондон, там слишком много англичан, — ответил папа.
Он уставился на Рики, а Рики на него. Это было невыносимо. Папа вел себя как тринадцатилетний мальчишка, наверняка он перенял это у своих учеников.
— Откуда вы родом, Ричард? — спрашивал он. — Я обычно могу определить это по акценту, но вы почему-то порой говорите, как американец.
— Я из Бакингемшира, — ответил Рики, — это в Англии. Но из-за своей музыки — своего искусства — я постоянно путешествую и провожу много времени в Штатах.
— Вы получили образование в частной школе?
— Папа, какая тебе разница? — Я не могла поверить, что отец мог вести себя так неприлично.
— Ничего страшного, Лора, — улыбнулся Рики, — я могу ответить. М-м, да, я учился в частной школе, господин Макнотон.
Отец оседлал своего конька. Так как он преподавал в государственной школе, то испытывал глубокое отвращение ко всем, кто получил образование не там. Я решила не тянуть кота за хвост.
— Рики учился в Итоне, — сказала я.
— О, неужели? — На лице отца заиграла притворная улыбка. — Тогда я вам сочувствую. Теперь понятно, откуда в вас такое самомнение. Должно быть, вам столько раз повторяли, что вы — элита нашего общества, что в конце концов вы в это поверили. Проблема всех частных школ в том, что они слишком оторваны от реальности.
— Может, займемся тортом? — прервала мама их разговор, сунув тарелку с десертом Рики прямо под нос. Он даже не успел ничего сказать.
Мы молча ели торт и пили чай. Я давно прекратила есть высококалорийную еду. Но я знала, что если откажусь от маминой выпечки, она прочитает мне целую лекцию о нарушении питания. Меня тошнило от приторно-сладкого вкуса, так же как и от поведения Фионы (а ведь она всегда была такой скромной девушкой!). Сейчас я наблюдала за представлением, которое сестричка, вероятно, устроила специально для Рики. Она намеренно уронила кусок крема себе на колено, затем подобрала крем на палец и соблазнительно облизала его. Зрители были в восторге. Не знаю, что произошло с ней за те несколько месяцев, что мы не виделись, но в ней пробудилось неукротимое сексуальное животное. Мысленно я пообещала открутить Фионе голову, как только мне такая возможность предоставится. На каминной полке громко тикали золотые часы в форме кареты, но стрелки, казалось, совсем не двигались.
Не успела я справиться с тошнотой от только что съеденного торта, как мама сообщила, что ужин готов. Мы с Рики в ужасе посмотрели друг на друга: неужели нам еще раз придется заталкивать в себя еду? Но протестовать было бесполезно. Моя мама считала, что гостей надо кормить до полного изнеможения, так, чтобы единственное, на что они оставались способны, — это развалиться на диване и, превратившись в тушу, неподвижно лежать до отъезда. Отказаться от маминой трапезы из трех блюд означало оскорбить ее гостеприимство. Тот же, кто не хотел есть добавку, демонстрировал равнодушие к ее кулинарному таланту. Оставалось только страдать от несварения желудка.
Несмотря на то что у нее была всего пара часов, чтобы подготовиться к встрече, мама сумела сервировать праздничный стол. Она постелила красную клетчатую скатерть, достала лучшие столовые приборы и поставила вазу с розовыми тюльпанами. Мамино лицо раскраснелось от жара, идущего из духовки. Она металась по кухне, разливая по тарелкам домашний суп из бычьих хвостов, накладывая двойные порции жареного цыпленка с гарниром и рисовый пудинг со сладким кремом на десерт. Она, скрывая смущение, болтала о праздниках в гольф-клубе, о прибавлениях в семействах моих школьных друзей, а также о том, в какой цвет покрасили соседи свою мансарду. Мне казалось, она вообразила себя мамашей Уолтон, вот только папа не хотел играть роль папаши Уолтона, а Рики совсем не был похож на Джона Боя.
— А как Адам устроился в Лондоне? — спросила мама, подкладывая пудинг Рики.
— Нормально, — ответила я, потихоньку скармливая собаке свою порцию. — На него работают два человека, похоже, он хорошо знает свое дело.
— Говорят, он живет в Шеферд-Буш вместе со своей девушкой, она студентка из Италии. Мама Адама говорит, что она настоящая красавица. Они познакомились, когда она путешествовала по Шотландии. Это такая романтическая история: она и ее друзья ели рыбу с чипсами на набережной в Стоунхэвене, и к ним привязалась огромная чайка. Они испугались, стали кричать, побросали еду, но тут появился Адам, прогнал чайку и похитил сердце итальянской девушки. Вы уже виделись с ней?
Краем глаза я видела, что Рики ухмыляется.
— Мама, он наемный работник, — терпеливо объяснила я. — Мы люди разного круга.
Рики хмыкнул при мысли о дружбе со строителем, особенно с Адамом. Отец рассердился.
— Адам — прекрасный парень. Он навещал мою мать каждую неделю. Теперь она сильно скучает по нему. Тебе бы не повредило поближе познакомиться с этим молодым человеком. Может, он оказал бы на тебя хорошее влияние, в отличие от этих снобов, с которыми ты общаешься в последнее время.
Он посмотрел на Рики.
— Аластар! — Мама пришла в ужас от такой выходки мужа.
— Все в порядке, миссис Макнотон, — сказал Рики спокойно, — я понимаю, что любой отец беспокоился бы из-за того, что его дочь проводит время со мной. Ведь пресса отзывается обо мне не очень хорошо. Но, сэр, не стоит верить всему, что пишут в газетах.
— Я не читаю желтую прессу, — зашипел папа, — и понятию не имею, что там про вас пишут. Мне нет никакого дела до этого. Я лишь знаю, что с тех пор как Лора переехала в Лондон и стала общаться с богатыми молодыми выскочками типа вас, она превратилась в испорченную эгоистку, неблагодарную, безответственную шлюху!
Я оторопело уставилась на отца. Его лицо побагровело, а на лбу запульсировала жилка.
— Папа, как ты можешь такое говорить! — воскликнула я.
— Это просто немыслимо! — поддержала меня Фиона.
— Аластар, немедленно попроси извинения, — приказала мама. Казалось, она готова была выколоть папе глаз десертной вилкой за то, что он испортил прекрасную атмосферу праздничного ужина.
— Не буду я просить извинения, — раздраженно ответил отец, — я сказал то, что думаю, и мне давно уже хотелось высказаться. А теперь, если позволите, я пойду смотреть вечерние новости.
Он встал и вышел из-за стола, собака послушно последовала за ним.
— Он совсем разбушевался, — сказала Фиона, медленно покачав головой.
— Ричард, мне так неудобно, — сказала расстроенная мама, взяв мою руку, — не понимаю, что на него нашло. Лора, дорогая, на самом деле он так не думает!
— Конечно думает, — печально ответила я. — Но мне очень стыдно за все, что он наговорил Рики, прости, пожалуйста. Может, ты хочешь уехать?
— Нет, — в отчаянии воскликнула мама, — пожалуйста, не уезжайте! — И добавила тихо: — Позвони Вики, она будет рада встретиться с тобой. Пойдите прогуляйтесь, а к тому времени, когда вы вернетесь, отец уже успокоится.
— Да, — обрадовалась Фиона. — Мы могли бы выпить в «Хаммере».
На лице Рики было написано, что он был бы рад пойти куда угодно, лишь бы не оставаться в доме моих родителей. Я вытерла единственную слезинку гнева бумажной салфеткой, которую мне дала мама, и пошла в холл звонить своей школьной подруге.
— Вики, угадай, кто это? — сказала я.
— Лора! Где ты? — раздался вопль на другом конце линии.
— У мамы. Все ужасно. Отец ведет себя отвратительно, и нам надо сбежать. Я думала, может мы встретимся в «Хаммере», вместе с Фионой и моим другом Рики.
— С Рики Джонсом? — переспросила Вики, не веря своим ушам. — С тем самым?
— С тем самым.
— Боже, я читала о тебе и Рики в газетах, но и подумать не могла, что однажды увижу Рики Джонса своими глазами. Этого я не пропущу ни за что на свете. Черт, значит, Кевин тоже захочет пойти. Он убьет меня, если я не дам ему познакомиться с Рики. Он обожает «Шуга Риф». Мама сейчас у меня, подожди, я спрошу, сможет ли она взять детей к себе.
— Мама! Мама! — Я слышала, как Вики зовет свою мать. — Это Лора. Она приехала домой и собирается в бар. Ты можешь взять детей? Пожалуйста! Она вместе с тем красивым певцом. Ну ты знаешь, тот, что был в газете.
Я ждала.
— Все в порядке, я договорилась, — Вики снова взяла трубку, — только дай мне час привести себя в порядок — у меня в волосах детская отрыжка, и я в штанах Кевина, так что я не могу в таком виде тусоваться с вами, шикарными людьми. Увидимся в баре! О, я не могу дождаться, когда наконец увижу тебя.
— Я тоже, Вики.
Я вернулась на кухню, изложила план наших действий и закурила долгожданную сигарету.
— О, Лора, — удивилась и расстроилась мама. — Неужели ты куришь? Как бы я хотела, чтобы ты бросила. Открой черный вход, а то ты весь дом прокуришь. Только кури потихоньку.
Я заметила, что Фиона — заботливая двадцатилетняя дочка — никогда не курила в присутствии родителей. Я начала понимать, что моя сестренка не такой уж невинный младенец, каким я ее привыкла считать.
Рики попросил показать, где находится туалет. Я знала, что он собирался «напудрить нос». Кто бы стал его осуждать за то, что ему захотелось таким образом расслабиться после вечера в семействе Макнотонов? Мама удалилась, чтобы поговорить с отцом или, может, устроить ему взбучку, а мы с Фионой мыли посуду.
— Господи, иногда папа ведет себя как идиот, — сказала Фиона, протягивая мне вафельное полотенце.
— Да, и не только он! Отойди: я буду мыть, а ты вытирай.
Я кинула ей обратно полотенце и локтем отодвинула ее от раковины.
— Что ты имеешь в виду? — Она невинно надула губки.
— Что за игру ты затеяла, а? — сердито шептала я. — Зачем ты кокетничаешь с Рики?
— Я никогда в жизни не встречалась со звездами. — Фиона пожала голыми плечами. — Мне просто хотелось быть любезной. Разве ты не хочешь, чтобы я ему понравилась?
— Ну что же, ты ему
— Извини, — ответила она, посмотрев на меня как на чокнутую. — Но вряд ли ты можешь беспокоиться из-за меня. Во-первых, я твоя сестра, так что вряд ли я стану пытаться увести твоего друга. И потом, ты выглядишь потрясающе. Ты настоящая красавица. Вряд ли он обратит внимание на кого-то другого.
На кухню зашел Рики.
— Все в порядке? — спросил он.
— Просто великолепно, — ответила я.
Мама вернулась из гостиной. Глаза ее были заплаканы. Она велела мне проводить Рики, точнее, Ричарда в его комнату. На самом деле это была моя комната и там остался отпечаток моих девчоночьих увлечений. А мне пришлось ютиться в гардеробной напротив. В моей комнате уже лет десять ничего не трогали. Там повсюду были развешаны плакаты «Нирваны», мои фотографии и фотографии моих друзей в стиле «грандж», а у кровати все еще стояли мои старые ботинки, как будто мне все еще было шестнадцать и я в любой момент могла надеть их и застучать толстыми подошвами, стремительно спускаясь по лестнице.
— О, черт, — простонала я, содрогаясь от мысли, что Рики все это увидит.
Он бродил по комнате, рассматривая фотографии и ухмыляясь, когда узнавал среди девчонок меня.
— Классно, — сказал он, — тебе идет эта прическа, хотя ты здесь скорее похожа на отличницу.
— Чушь! — фыркнула я. — Я была одной из самых гранджевых девушек в нашем городе. Я бы вышла замуж за Курта Кобейна, если бы злой рок не разлучил нас.
— Вот как, — проговорил Рики, разглядывая плакат с написанным детским почерком заголовком «Я люблю Курта Кобейна», — подумать только, если бы он не умер, ты бы сейчас была с ним, а не со мной.
— Это точно, — дразнила я его. — Ты всего лишь второй в списке моих рок-богов. Я бы тебя и не заметила, если бы он был рядом.
— В самом деле? — Рики поцеловал меня в губы и повалил на узкую кровать.
— М-м-м, — мычала я.
— Значит, я тебе совсем не нравлюсь? — спросил он, прекрасно зная, что как и оставшиеся девяносто девять процентов женского населения, я его обожала.
— Нет, — соврала я, — ты меня ни капельки не заводишь.
Рики вытащил мою футболку из джинсов и задрал ее.
— А может, ты меня разыгрываешь? — продолжал он, лаская мой левый сосок и заставляя тихонько стонать от удовольствия. Он взял мою руку и положил ее на свой член. — Почему-то мне кажется, тебе не терпится завладеть им.
Конечно, он был прав.
— Здесь нельзя, — попыталась я протестовать, — дом очень маленький. Они услышат.
Рики приложил палец к моим губам и продолжал снимать с меня одежду. Раздев меня, он спустил свои джинсы до лодыжек и посадил меня к себе на колени. Он вошел в меня, я прикусила губу, чтобы не застонать, и начала медленно приподниматься и опускаться. Кровать поскрипывала при каждом толчке, а мы, смеясь и шикая друг на друга, целовались и старались трахаться как можно тише. Как будто мне — шестнадцать, а Рики — капитан футбольной команды. Наш подростковый перепихончик закончился очень быстро. Прелюдии не было, но я была сильно возбуждена от одного того, что почувствовала себя беспутной девчонкой, которая боится, что ее поймают на месте преступления, совсем как десять лет назад. Это было восхитительно.
Мы оделись, хихикая, как озорные школьники. Рики достал свой порошок и приготовил несколько полосок на подоконнике, а я стояла возле двери и караулила, чтобы никто не вошел. Скачала секс, потом наркотики, это был настоящий рок-н-ролл. Чтобы сказал мой отец, если бы знал, что происходит в его доме? Что же, наше безобразное поведение в его собственном доме было неплохой местью.
— Вы готовы? — крикнула Фиона из холла.
— Спускаемся, — крикнула я в ответ.
Вне себя от радости мы выбежали из дома. Наконец-то можно снова вдохнуть сладкий воздух свободы!
— Милый семейный ужин, — смеялась Фиона.
— Все прошло замечательно, — шутил Рики. — Мне кажется, я понравился твоему отцу.
— Он уже пишет приглашения на свадьбу, как у нас говорят в таких случаях, — добавила я и тут же пожалела, боясь, как бы Рики не подумал, что я хочу выйти за него замуж. На самом деле я действительно желала этого, но мне бы хотелось сохранить это в тайне.
Мы свернули на центральную улицу и оказались перед «Хаммером». Рики не привык к такого рода питейным заведениям. Там не было ни представительного швейцара в черном костюме, ни списка гостей, ни металлического ограждения от всякого сброда, не было там и неоновой рекламы или лимузинов. Зато на автобусной остановке стояла обгорелая «фиеста», вероятно угнанная и брошенная здесь подвыпившими подростками. «Хаммер» был всего лишь захудалой забегаловкой на окраине города. Вряд ли этот бар когда-то видал лучшие дни, так как весь район всегда пребывал в запущенном состоянии. «Хаммер» был построен не для красоты, а для того, чтобы здесь его измученные жизнью завсегдатаи могли выпить холодного пива и расслабиться.
— Ну и ну! — воскликнул Рики, когда мы подошли к бару, — ты уверена, что здесь безопасно?
Об этом я не подумала. Я вспомнила, как Рики вел себя со Стивом, Гогси и Адамом, и поняла, что у него есть повод для беспокойства.
В «Хаммере», как и всегда, будет полно любящих выпить работяг, и вряд ли они проникнутся уважением к славе Рики. А вот их подружки и жены, напротив, придут в восторг — в «Хаммере» редко можно встретить по-настоящему выдающегося парня. И это лишь озлобит мужчин. Если Рики будет на всех смотреть с высоты своего положения рок-звезды, он наверняка нарвется на неприятности. Я бросила на Фиону обеспокоенный взгляд.
— Все будет хорошо, — сказала она, но, пожалуй, тоже начала нервничать, видя, как мы в нерешительности топчемся у входа.
— Я пошутил, — засмеялся Рики и направился к двери. — Я знаю, как надо вести себя с народом.
Мы с Фионой перемигнулись и последовали за ним.
И опять мне показалось, что я смотрю плохой вестерн. Рики распахнул дверь и вошел, откинув волосы. Мы с Фионой отстали на несколько шагов, прячась за его спиной. Как только рок-бог появился на пороге, человек пятьдесят повернули головы и уставились на него. Несколько минут в баре стояла полная тишина. Я боялась двинуться с места. Затем зал загудел. Гул начался за столом девчонок-подростков, сидевших у окна, затем быстро распространился среди группы взрослых мужчин, толкавшихся у стойки бара, и затух возле бильярдного стола, где постоянно играли местные психи. После этого весь бар снова затих. Все в упор смотрели на нас. Яркий свет освещал убогое убранство «Хаммера». Магнитофон играл так тихо, что невозможно было разобрать мелодию. Я подошла к стойке бара, громко стуча по блестящим красным плиткам своими высокими каблуками и покраснев до корней волос.
— Привет, Лора, — сказала девушка за стойкой. Она мне не улыбнулась.
— Привет, Хейли, — ответила я и расплылась в улыбке, обнаружив за стойкой свою одноклассницу. Она стала шире как в плечах, так и в талии. На ее лице было слишком много морщин для двадцати пяти лет. Мы с ней никогда не были подружками, но все-таки были знакомы, и это успокаивало.
— Как дела? — весело спросила я.
— Нормально, — она равнодушно пожала плечами. Жизнь идет.
— Да, у меня тоже, — улыбаясь, ответила я.
Коротышка у стойки бара прошептала что-то своей подружке на ухо, и они ехидно рассмеялись. Фиона бросила на них испепеляющий взгляд, и те заткнулись. Моя сестренка пользовалась в школе популярностью, и ее до сих пор уважали.
— Что будете пить? — спросила Хейли.
— Кружку пива, пожалуйста, — сказал Рики, откинув волосы со лба. Он обвел глазами комнату, задерживая свой взгляд на каждом человеке, смотревшем на него.
Я вдруг поняла, насколько чужд он был этим местам.
— Мне водку с тоником, — тихо сказала я.
— Бутылку пива, — сказала Фиона.
Пока Хейли не спеша разливала наши напитки, я нетерпеливо обвела глазами собравшихся, надеясь увидеть Вики и Кевина. Их еще не было, но я узнала нескольких одноклассников.
Все они выглядели старше своих лет, их лица огрубели. Я улыбнулась каждому, давая понять, что узнала их, но они взирали на меня безучастно. Как будто никогда не сидели рядом со мной на уроках математики, не смотрели мою программу по телевизору на прошлой неделе, а также не видели меня полуобнаженную на рекламном щите у остановки, когда шли сегодня вечером в бар.
— Шесть шестьдесят четыре, — наконец сказала Хейли, расплескав напитки, когда ставила их на стойку бара.
— Шесть шестьдесят четыре — совсем недорого, — громко сказал Рики. — В Лондоне за такие деньги водку с мартини не купишь.
Хейли тупо уставилась на него. По бару пронесся недовольный гул, и слово «мудак» эхом отразилось о деревянные стены бара. Я заметила, как крепкий парень в татуировках, игравший в бильярд, переложил кий из руки в руку с таким видом, будто это было орудие массового уничтожения. Я молила господа, чтобы этот сияющий красный пол проглотил меня.
— Давайте сядем за стол, — сказала Фиона, и я была рада спрятаться в самом темном уголке бара возле мужского туалета, в который Рики тут же проскользнул.
— О, нет, только не здесь, — простонала я ему вслед.
— Что «не здесь»? — заинтересовалась Фиона.
Я сидела спиной к залу, облокотившись о шатающийся стол.
— Кокс, — прошептала я, внимательно посмотрев на сестру.
Фиона недоуменно пожала плечами. Пришлось разъяснить.
— «Чарли», веселящий порошок, десерт для носа.
— А, вот что — кокаин!
— Ш-ш-ш! — сердито прошипела я и оглянулась, не слышат ли нас мужики за соседним столиком.
— А у него много с собой? — спросила Фиона. — Я бы тоже не прочь попробовать.
— Фиона! — в ужасе воскликнула я, — ты ведь медсестра!
— Ну и что? Разве это означает, что мне нельзя повеселиться?
— Но только не кокс! Не смей его пробовать. Я тебе не позволю.
Я понимала, что выгляжу лицемеркой. Но мне было действительно страшно представить, что младшая сестренка переймет мои порочные привычки.
— Неужели ты сама никогда его не пробуешь? — спросила она, приподняв светлые брови.
— Сейчас нет, но в Лондоне, в моей тусовке все это делают. В этом нет ничего такого.
— В Лондоне, в моей тусовке… — передразнила она меня. — Так знай: люди и здесь употребляют наркотики. Просто дорогие мне не по карману. Но Рики богат и может поделиться со мной своим лакомством, правда? А вот и он, легок на помине…
— Что? — Рики сел за стол, громко хлюпнув носом.
— Рики, позволь мне попробовать твоего кокаина, пожалуйста, — попросила Фиона милым голоском, как пятилетняя девочка, выпрашивающая жевательную резинку.
Я замотала головой, запрещая Рики это делать.
К счастью, в этот момент подошли Вики и Кевин. Их вид меня вверг в отчаяние.
Вики — запомнилась мне прелестным созданием с черными волосами до пояса, смуглой кожей и экзотическими глазами цвета пива. Одежда всегда соблазнительно облегала ее пышное тело. Сейчас одежда по-прежнему облегала ее, только Вики потолстела на несколько размеров. Ее не поддающиеся описанию волосы безжизненно свисали до плеч, нисколько не украшая бледного и одутловатого лица. Под глазами (единственное, что нисколько не изменилось в ее внешности) залегли черные круги. Я изобразила на лице радостную улыбку, надеясь, что она не заметила моего испуга За те два года, что мы не виделись, она состарилась на целую жизнь. Ее младший сын Джэмми болел лейкемией, и на лице Вики отразились переживания и страдания из-за болезни ребенка. А Кевин, симпатичный парень, закончивший школу на три года раньше нас, полностью поседел и высох. Я чуть не разрыдалась, глядя на них.
— Лора, в жизни ты еще красивее, чем по телевизору! — воскликнула Вики. — Как тебе удается оставаться такой худенькой? Ах ты стервочка!
Она рассмеялась и, обняв меня, поцеловала мои только что выпрямленные волосы.
— Как же я рада тебя видеть! — Она не отрываясь смотрела на меня, тряся головой, как будто боялась, что перед ней мираж.
Все взоры были обращены на нас.
— Чего уставились? Любопытные ублюдки! — крикнула она зрителям. Пятьдесят человек мгновенно уставились в пол.
— Джимми, у тебя ширинка расстегнулась и всем виден твой заморыш, — прикрикнула Вики на устрашающего вида парня с кием в руках, и он тут же отвернулся.
С Вики никто не хотел связываться.
Я познакомила Рики с моими друзьями. К их чести, они вели себя так, будто он был всего лишь обыкновенным парнем, которого я привела с собой. Фиона хорошо знала Вики и Кевина, потому что маленький Джэмми часто бывал в их больнице. Как только пришли Кевин и Вики, я почувствовала себя гораздо свободнее, как будто тот факт, что они пользовались уважением среди местных жителей, оправдывало наше присутствие в этом месте. Я тут же принялась рассказывать им о ссоре с отцом, о моей жизни в Лондоне и о последней покупке — безумно дорогом доме, в котором даже нет воды. Вики рассказала, что они тоже купили муниципальный дом недалеко от бассейна.
— Это превосходный дом, — убеждала она меня, но я-то знала, что это не так.
Ей пришлось уволиться из медицинского центра, где она работала администратором, потому что Джэмми слишком часто болел, и теперь они жили на зарплату Кевина. Кевин работал монтажником и часто уезжал в командировки. Больше всего им хотелось поехать в отпуск в Диснейленд, потому что Джэмми мечтал об этом. Рики не помешал бы переводчик, но в общих чертах он понимал, что говорили Кевин и Вики.
— Они — прекрасная пара, жаль, что на них свалилось столько проблем. Мне даже стало неловко за самого себя, — поделился со мной позднее Рики.
Я понимала его чувства.
Водка лилась рекой, стоила она копейки по нашим меркам. Вечер продолжался, и атмосфера в баре становилась все более оживленной, мне тоже становилось все веселей.
Пришел «девичник», девушки едва держались на ногах. Они запросто подошли к Рики и принялись обнимать и целовать его. Рики совершенно растерялся, оказавшись в лапах эдинбургских красоток. Глядя на его испуганное лицо, трудно было поверить, что он побывал в объятиях самых знаменитых женщин на земле. Я заметила вспышку фотокамеры, но вовремя сообразила, что это жених решил запечатлеть последние минуты свободы своей невесты.
Спустя довольно долгое время Рики передал мне под столом пакетик с «чарли», и я проскользнула в туалет, чтобы взбодриться. Фиона увязалась за мной. Я была слишком пьяна, чтобы не поддаться на ее уговоры. И вот на грязной крышке унитаза я учила Фиону нюхать кокаин, так же как Люси когда-то учила меня. Только, в отличие от меня, сестра совсем не нервничала.
В полпервого ночи Хейли наконец-то удалось выставить нас из бара, и мы побрели по центральной улице, взявшись за руки: я, Рики, Фиона, Кейв и Вики — такая разношерстная компания. Фиона поймала такси и поехала ночевать в свою медсестринскую каморку в Лейте.
— Я буду скучать, — сказала я с пьяной сентиментальностью, когда мы обнялись на прощание, — приезжай ко мне в Лондон, как только сможешь.
— Ты от меня никуда не денешься, — ответила она, — я тоже хочу побывать на крутой вечеринке и познакомиться со знаменитыми парнями.
Я засунула чек на десять тысяч долларов в карман ее мини-юбки, и Фиона неуклюже шлепнулась на сиденье машины.
— Это за то, что ты самая луч-шая с-сестренка в мире, — невнятно проговорила я.
Кейв и Вики проводили нас до поворота к дому моих родителей.
— Здорово, что мы с тобой снова встретились, — сказала я со слезами на глазах, — я хочу тебе кое-что дать, и не смей отказываться. Съезди в Диснейленд с Кейвом и детьми, купи гарнитур в гостиную, построй оранжерею на зависть соседям. Мне все равно, что ты с ними сделаешь, только, пожалуйста, возьми.
— Лора, я не могу, это слишком большая сумма, — сказала Вики, взглянув на чек в пять тысяч долларов.
Кевин и Рики пели дуэтом «Ноторити» (эта песня группы «Шуга Риф» стала уже классикой) и не обращали внимания на наше перешептывание.
— Кейву это не понравится. Для него это все равно, что получить милостыню, он очень гордый, — настаивала Вики, пытаясь вернуть мне чек.
После отказа Бекки мне хотелось во что бы то ни стало дать денег хотя бы одной подруге.
— Вики, это не милостыня, прошу тебя! Я хочу, чтобы ты их взяла в память о былых временах.
Вики нерешительно посмотрела на Кевина.
— Он поймет, — продолжала я убеждать, — ведь ты моя школьная подруга, и мне действительно хочется это сделать. Возьми ради Джэмми.
— Хорошо, Лора, — она осторожно взяла чек, аккуратно свернула его пополам и виновато положила в сумочку. — Но я чувствую себя неловко.
— Не надо, — умоляла я, — поверь, наступит день, когда мне понадобится твоя помощь.
— Чем я смогу тебе помочь? — спросила Вики улыбаясь, но глаза ее были печальны. — Ведь у тебя все есть!
Мы обнялись на прощание, и я, как всегда, пообещала почаще звонить и не теряться.
— Мы пришлем тебе открытку из Диснейленда! — крикнула Вики, и они растаяли в темноте.
Мы с Рики хотели войти в дом незаметно, но что может быть сложнее для пьяного человека, чем вставить ключ в замочную скважину? Мы хихикали, толкались и боролись с дверью; наконец, залаяла собака и в комнате родителей зажегся свет. Мама открыла нам дверь. На ней был розовый халат, а на лице — толстый слой крема.
— Ш-ш… — прошептала она, — вы разбудите отца.
Под бдительным оком мамы было бессмысленно пытаться спать вместе. Я полночи лежала с открытыми глазами на расшатанной старой кровати, домовой не давал мне заснуть. Я думала о Вики и ее больном ребенке, об отце, который на меня рассердился. Я вспоминала, с какой любовью он ко мне раньше относился. Удивлялась тому, как изменилась Фиона со времени моего отъезда, превратившись в вольную девушку, а ведь когда я уезжала, она была таким послушным ребенком. Мне казалось, что пока я в Лондоне занималась устройством своей жизни, дома все оставалось на своих местах, ожидая моего возвращения. Но я ошибалась: все изменилось.
Когда мы проснулись, отец уже ушел на работу, хотя вряд ли у него были иные причины прийти в школу к половине восьмого, кроме желания избежать встречи со мной. Мама приготовила нам сытный горячий завтрак. Рики ел с удовольствием, пока я по привычке подкармливала собаку под столом.
— Я, наверно, мог бы к этому привыкнуть, — сказал он, подбирая кусочки, словно на тарелке перед ним — неизведанный наркотик.
Когда мы собрались уходить, мама горько заплакала.
— Мне страшно за тебя, — всхлипывала она, — ведь вокруг так много плохих людей.
— Папа считает, что я — одна из них.
— Он вчера говорил все сгоряча, в глубине души он так не считает, — ответила мама, но мы обе знали, что это неправда.
Мы подъехали к повороту, и я оглянулась на наш дом: мама стояла на дороге и заливалась слезами. Я надеялась, что ее порадует чек в десять тысяч фунтов, оставленный на моей кровати.
— Давай сделаем одну вещь перед отъездом, — попросила я Рики, когда мы выехали на центральную улицу. — Это не займет много времени.
Мы поехали по направлению к Трону Артура. Я велела Рики оставить мотоцикл возле озера Даддингстон.
— Куда мы пойдем? — спросил он.
— Вот туда, — ответила я, указав на вершину Трона Артура. Это была огромная скала вулканического происхождения, расположенная прямо в центре парка Холируд, сразу за дворцом Холируд и Шотландским парламентом.
День выдался холодным, ясным и ветреным. Чем выше мы поднимались, тем сильнее дул ветер. Но даже под шквалом урагана Рики оставался настоящей рок-звездой. Ветер разворошил его волосы, как будто над ними поработал сам Даниэль, его байкерская куртка распахнулась, открыв черную футболку, облегающую сухощавое упругое тело, а глаза по-прежнему скрывались за темными очками. Мы обогнали двух японских туристок Они чуть не сорвались со скалы, когда узнали Рики, — на Троне Артура не так-то часто встретишь звезду мировой величины. Рики поставил свой автограф на рюкзаках девушек (они дали ему для этого серебряную ручку), поцеловал их в щечки, и мы пошли дальше, оставив их восторженно хихикать на вершине скалы. Вряд ли Рики прежде доводилось давать автограф в столь необычном месте. Наконец, едва переводя дух, измученные порывами ветра, мы добрались до вершины и сели, прижавшись друг другу. Перед нами раскинулась панорама города.
— Прекрасный вид, — сказал Рики, глядя на замок, — ты, наверно, скучаешь по всему этому…
Я впитывала в себя свой родной город, любовалась видом за мостом Форт, стараясь запечатлеть в своем сознании панораму Эдинбурга, спускающегося к воде, и сияющий на солнце залив. Почему-то мне вдруг подумалось, что я не скоро приеду сюда вновь.
— Я часто приходила сюда с отцом, — объяснила я Рики. — Только я, он и собака. Мы часами сидели здесь, отец рассказывал мне о прошлом Эдинбурга. Я любила приходить с ним сюда.
— Здорово, — ответил Рики, но, конечно, меня не слушал. — Классное место для концерта, как ты думаешь?
— Потрясающее, — ответила я без энтузиазма. — Пора идти. Через пять с половиной часов мы должны быть в Лондоне.
Я в последний раз задержала взгляд на панораме Эдинбурга и спустилась вниз к мотоциклу.
Мы свернули на мою улицу, и я поняла, что съемки клипа «Шуга Риф» не пройдут незамеченными. За время моего отсутствия дом и его окрестности превратились в съемочную площадку Голливуда. Напротив дома стояла грузовая машина размером с небольшой офис, а рядом пристроились две машины поменьше, полностью закрыв проезд. В саду кто-то устроил гримерную. Горстка папарацци, встретившая нас у входа два дня назад, превратилась в целую армию телевизионных репортеров с микрофонами и камерами в руках. Сотрудники безопасности в черных армейских штанах оцепили дом. Они сдерживали напор прессы и с важным видом переговаривались по рациям.
— Надеюсь, меня не выпроводят за ворота, посчитав любопытной соседкой, — сказала я Рики.
Мы слезли с мотоцикла и с трудом пробрались сквозь толпу ко входу.
В гостиной обосновались музыканты группы со своей свитой. Все они дымили сигаретами и беспечно бросали окурки на деревянный пол, подготовленный для реставрации. Они приветствовали Рики, лихо хлопая друг друга, как будто выросли в Кэмптоне, а вовсе не были воспитанниками частных английских школ. Антенна моего недовольства начала вибрировать, и я решила поскорее удалиться.
Я поднялась наверх к строителям. Адам менял доски в полу, не обращая внимания на суматоху внизу. Гогси и Стива как магнитом постоянно тянуло на лестницу, им не терпелось узнать, что затевают музыканты. Я тепло поздоровалась с ребятами, стрельнула сигарету у Стива и заняла вместе с ними наблюдательную позицию, откуда хорошо были видны вход и все происходившее в холле. Там я была бы такой же чужой, как мои работники. Вдруг я увидела, как открылась дверь и крепкий охранник провел в дом высокую, худую женщину в белом купальном халате. Девушка сбросила с себя халат и обнажила свое загорелое, костлявое тело, едва прикрытое облачком белого капрона.
— Это Венеция! — Я чуть не упала с лестницы. — Какого черта она явилась в мой дом?
— Не знаю, цыпочка, — ответил Стив, хотя я и не ожидала получить от него ответ на мой вопрос. — Я лично не вижу в ней ничего привлекательного. По-моему, она похожа на инопланетянку. — Его слова оказались весьма кстати.
Венеция подняла голову и заметила меня.
— Лора, дорогуша, какую оригинальную покупку ты сделала!
— Я рада, что тебе понравилось, — ответила я, сбрасывая пепел ей на голову.
— Это как раз то, что нам нужно, — продолжила она. — Когда Рики попросил меня принять участие в съемках, я не смогла ему отказать. Он искал кого-нибудь на роль бесплотной неприкаянной красавицы-привидения. И лучше меня никого не нашел!..
Я поклялась отрезать Рики яйца, как только представится случай. На свете столько моделей, ну почему ему обязательно надо было пригласить Венецию?
— Очень жаль, что у тебя так вышло с отцом, — сказала гадюка.
— Что ты имеешь в виду? — спросила я растерявшись. Откуда Венеция могла знать о моем разрыве с отцом?
— Ваш семейный раздор. — Она невинно улыбнулась. — Об этом пишут все газеты.
У меня пересохло во рту и перехватило дыхание. Как это могло случиться? От удивления я уронила сигарету, и она прожгла дыру на платье Венеции, которое при более внимательном рассмотрении оказалось шедевром от Дольче Габбана, а вовсе не куском тюля, как я сначала подумала.
— У Адама есть газета. — Гогси указал в направлении спальни. — Он велел нам не расстраивать тебя и не болтать про это. Мы думали, ты уже все знаешь.
Мои ноги вдруг стали ватным, и я едва добралась до спальни.
— Адам, дай мне газету, — потребовала я.
Он протянул мне свернутую в трубочку газету. Я положила ее на пол и развернула. На первой странице мы с Рики обнимались в «Хаммере». Очевидно, кто-то из девушек заснял нас. Со второй фотографии на меня сурово смотрел отец. По его внешности можно было сразу догадаться, что он учитель. Я вспомнила, что видела это фото в прошлогоднем школьном альбоме. Над фотографиями красовался заголовок «Лора и ее отец крупно поссорились: отец телеведущей ненавидит друга своей дочери — рок-звезду Рики». Далее шел подробный пересказ того, что отец сказал мне накануне за ужином. Статья была напечатана на первой странице. У меня кровь застыла в жилах и перед глазами все поплыло.
— Адам, что происходит? — воскликнула я. — Почему со мной так поступили?
Он печально покачал головой и обхватил меня, едва держащуюся на ногах, своими могучими руками. Я разрыдалась, уткнувшись в его широкую грудь, не обращая внимания на то, что его футболка пропахла химикатами и вся была в опилках.
— Позвать Рики? — мягко спросил Адам, когда у меня просохли слезы.
— Не знаю, — ответила я, смутившись. — Он занят. Пожалуй, не стоит его сейчас отвлекать от работы.
— А ты не думаешь, что ему-то как раз лучше других известно, как эта история появилась в прессе?
— Не говори глупостей, — отрезала я. — На что ты намекаешь? Зачем Рики публиковать статью про меня и отца?
— Скандалы тоже работают на популярность, — ответил Адам, пожав плечами.
Я оттолкнула Адама и смахнула опилки с мокрых от слез щек. Как он мог говорить такое? Ведь он ничего не знал! Ясно, где искать виновных. О ссоре знали только мама, папа, Фиона, Рики и Вики. Я вспомнила слова Люси «Ты больше не можешь доверять никому» и сделала вывод — меня предала Вики. Ей понадобились деньги, их предложили и… она больше не была моей подругой. Я набрала номер ее мобильника, она сняла трубку.
— Вики, ты хитрая сучка, — закричала я, не дав ей и слова сказать, — я тебя ненавижу! Как ты могла со мной так поступить? Я как своей подруге рассказала тебе про отца, а ты решила продать меня подороже! Я была о тебе лучшего мнения, а ты всего лишь дешевая гадкая шлюха! Я не хочу тебя больше видеть!
Я повесила трубку, и тут же раздался звонок. Вики перезвонила мне. Но я отключила телефон. Адам, который присутствовал при моей вспышке, делал вид, что занят делом, но исподтишка бросал на меня беспокойные взгляды, когда я, разгневанная, курила у окна.
— Что? — спросила я наконец, выведенная из себя его преданными собачьими глазами.
— Ничего. — Он отвернулся и стал приколачивать доску.
— Ты думаешь, я с катушек слетела? — громко прокричала я, стараясь заглушить стук молотка.
— Я думаю, ты поступила жестоко, наговорив такое своей подруге, ведь у тебя нет доказательств ее вины, — ответил Адам, прекратив стучать молотком.
— Нет доказательств? — воскликнула я. — А кто еще мог это сделать? Моя мама? Моя сестра? Мой друг? И не смей мне говорить, что это Рики. Ты обвиняешь его, потому что ревнуешь.
Мои щеки пылали от гнева.
— Что бы ты ни внушила себе, Лора, — сказал Адам, снова пожав плечами, — но я думаю, не стоит бросаться на людей, пока не узнаешь правду.
— Ты не понимаешь, что я переживаю, — кричала я. — Представь, что все газеты рассказывают подробности твоей личной жизни, что твой лучший друг продал тебя какому-то писаке. Поверь, быть знаменитостью совсем не просто.
Я впервые вышла из себя под гнетом собственной славы. Адам смотрел на меня с нескрываемой жалостью.
— И вообще, никому нет дела до того, что ты думаешь, — не успокаивалась я. — Ты всего лишь строитель…
— Именно строителем я всегда и хотел быть, — решительно ответил Адам и продолжил свою работу.
— Ну и хорошо! — злорадно заявила я.
— Хорошо, — спокойно повторил он.
А внизу, похоже, вечеринка была в полном разгаре.
Я обратила внимание, что Вики так и не воспользовалась моим чеком. Я решила, что причиной этому стало чувство вины, и пополнила ее именем список предателей, в котором под первым номером стояла Бекки.
Да, я вела себя странно, но это было ничто по сравнению с тем, что вытворяла Люси. Я начала подозревать, что у нее были серьезные проблемы с психикой. Все началось в июне на моей вечеринке. Уоррен и Кэти приготовили для меня сюрприз — вечеринку в закрытом клубе в Холланд-Парк. Рики заманил меня туда обманом — пообещав романтический ужин для двоих. Мне показалось это странным, так как никто из нас не был любителем хорошо поесть, точнее говоря, еда нас вообще не интересовала. Когда мы приехали, красный ковер был уже расстелен, а журналисты безудержно вопили: «Сюрприз! С днем рождения, Лора! Улыбнись нам!» К этому времени я научилась вести себя перед камерами и, как Люси, уверенно дарила сияющие улыбки.
Уоррен пригласил всех, кто имел вес в звездной тусовке, именно поэтому на мою вечеринку проскользнула Венеция. А Кэти должна была проследить за тем, чтобы мои настоящие друзья тоже попали на вечеринку. Она даже строителей пригласила, потому что они работали, опережая график и расходуя меньше денег, чем было в бюджете. Стив и Гогси стояли у бара. Они наслаждались бесплатным пивом и провожали жадными глазами каждую знаменитую красотку. Адам пришел со своей подружкой Софи. Эта темноволосая экзотическая красавица ни в чем не уступала собравшимся здесь дивам, разве что была пышнее их. До сих пор не знаю, каким образом удалось Труди проскочить мимо охранников, но она тоже оказалась в зале, лебезя перед всеми, в ком была заинтересована Когда я приехала, она зажала в угол бедную Джасмин, вероятно, выпрашивая у нее работу. Зато я обрадовалась, заметив танцующих Натали и Роба. Грэхем и Даниэль были неразлучны. Они прогуливались рука об руку, как семейная пара со стажем, и рассказывали всем, что они ожидали нового щенка, ведь Джордж произвел благородное потомство. Они собирались назвать щенка Элтоном. Джек был рад продемонстрировать всем свою новую подружку Марину, она являлась предметом его особой гордости. Эта супермодель из Бразилии, к моему огромному удовольствию, только что стала самой высокооплачиваемой моделью, столкнув с пьедестала Венецию. Джек и Марина были странной парой: она сантиметров на двадцать выше его. Зато у Джека была возможность постоянно созерцать ее не поддающийся закону тяготения бюст, и, похоже, они оба были довольны. Сноумэн, конечно, также был приглашен на вечеринку. В черном костюме и с блестящими волосами, уложенными гелем, он сновал между гостями, обсыпая их своим волшебным порошком.
Ребята из «Шуга Риф», которые всегда находились в горизонтальном положении, если только не стояли на сцене, заняли самую выгодную позицию, сексуально разлегшись со своими длинными ногами и волосами на кожаных диванах, расставленных в центре зала. Музыкантами можно было любоваться из любой точки зала, так что они могли спокойно лежать, не утруждая себя хождением. Моника, как статуя, стояла за Льюисом, наблюдая за происходящим и потягивая ром с кока-колой. В ее облике было что-то величественное. Она всегда держалась обособленно, как бы выше всяких вычурных кривляний, и это меня в ней восхищало. В отличие от нее, Люси беспокойно порхала вокруг музыкантов в своем бирюзовом платье из крохотных лоскутков, а взгляд ее казался безумным. Она была под сильным кайфом и едва стояла на ногах — этакое балованное дитя, накачанное амфитаминами. Она заметила нас и бросилась обнимать и целовать в губы.
— С днем рождения, детка, — кричала она, — у меня есть для тебя изумительный подарок, только он не поместился в сумку. Рики тебе о нем уже рассказал?
Я отрицательно покачала головой. Мне показалось нелепым делать подарки на словах.
— Ты еще не говорил ей, Рики?
Рики мотнул головой. Как бы сумасбродно ни вела себя Люси, он был с ней безупречен.
— О, можно я расскажу? Пож-ж-алста, — умоляла она.
— Если хочешь, — равнодушно пожал плечами Рики.
— Значит так, — восторженно начала Люси. — Завтра вы с Рики летите в Канны. Вы проведете неделю на яхте моего друга Ахмеда. Точнее говоря, его отца. Так чем занимается отец Ахмеда? — спросила она и, не дожидаясь ответа, продолжила: — У него есть своя маленькая арабская страна или что-то в этом роде. В общем, они богачи. Рики и Ахмед учились вместе в Итоне. Они оба просто прелесть!
— Как это мило с твой стороны, — я благодарно улыбнулась Рики, вся сияя от переполнявшей меня любви к нему. — Это просто здорово — побыть вдвоем перед тем, как ты отправишься в турне!
На следующей неделе «Шуга Риф» уезжали в турне по Европе. Если не считать короткой встречи в Гластонбери, где я должна была снимать программу, а музыканты выступать, мы расставались до конца июля. Я была в восторге от мысли провести неделю на яхте, где будем только я, Рики и крем для загара.
— Да нет, глупышка, — не только ты и Рики, — рассмеялась Люси. — Мы все там будем.
Ребята закивали с дивана, а Моника пожала своими элегантными плечами, показывая, что ей очень жаль, что так вышло. Мое лицо вытянулось.
— Но у меня есть еще кое-что для тебя, — быстро вставил Рики.
Он достал из кармана кожаного пиджака маленькую изысканно упакованную коробочку от Картье. Там лежало платиновое колье с крупным брильянтом. Оно было потрясающе красиво и стоило целое состояние, но я, не моргнув глазом, променяла бы его на несколько дней наедине с моим любимым. Лишь несколько месяцев спустя я узнала, что колье было тщательно выбрано для меня Моникой.
— А где твой прелестный работник? — спросила Люси, оглядывая гостей безумными глазами.
— Он в баре вместе со своей подружкой, — ответила я. — Люси, оставь Адама в покое. Он тебя боится.
Люси по-прежнему была одержима мыслью завлечь Адама в постель. Она нередко заглядывала ко мне после съемок, чтобы пофлиртовать с Адамом. Тот лишь односложно отвечал и краснел, стараясь не замечать ее намеков. Гогси и Стиви с трепетом наблюдали, как их босс отвергал знаки внимания, даримые ему самой знаменитой в мире секс-дивой. Но Люси не привыкла к отказам. Ей еще ни один мужчина не сказал «нет». Поэтому она воспринимала нежелание Адама как своего рода прелюдию.
— О нет, — возразила Люси, — я его не оставлю в покое! Я уже несколько недель не занималась сексом и вся горю. Сегодня хочу оттянуться, и он не сможет мне отказать.
Она приподняла и без того короткую юбку и продемонстрировала нам свой голый зад.
— Я без трусиков! — сообщила она и побежала к бару.
— Он со своей подружкой! — крикнула я ей вслед, но Люси уже исчезла.
Рики расхохотался сатанинским смехом. Он ненавидел Адама, но желание Люси поиграть с ним развеселило его. Мне Адам нравился. Он хорошо работал. Благодаря ему в моем доме стояла атмосфера покоя даже тогда, когда весь дом наполнялся визгом пилы и стуком молотков. Мне была очень неприятна задумка Люси: могущественная принцесса заигрывает со скромным строителем. Она не искала серьезных отношений, — ей было более чем достаточно своего знаменитого друга. Адам был для нее всего лишь небольшим развлечением, пока актер Билли Джо находился в Америке. Меня беспокоило, что Адам в конце концов сдастся и станет ее жертвой. Наверно, Моника заметила отвращение на моем лице, потому что она взяла меня сочувственно за руку и отвела подальше от ребят, где мы могли пообщаться наедине.
— Я говорила Люси, чтобы она купила себе, как и все, вибратор, — сказала Моника с иронией в голосе. — Ведь все равно ей твой строитель нужен лишь как инструмент.
Она взяла для меня какой-то коктейль с подноса проходившего мимо официанта.
— Люси слишком долго общалась с этими парнями, — она указала на Рики, Льюиса и остальных музыкантов. — Они относятся к женщинам, как к наложницам, и Люси решила, что и она так должна относиться к мужчинам.
— А что, разве все относятся к женщинам, как к наложницам? — спросила я. — Получив официальный статус подружки Рики, я стала панически бояться его сексуальных похождений на стороне.
— Не будь наивной, Лора! — Моника, нахмурилась. — Неужели ты в самом деле думаешь, что эти ребята хранят нам верность?
— Такое возможно, — ответила я. — Надеюсь, что Рики мне не лжет.
— Нет, нет, нет! — Она погрозила мне пальцем с длинным ногтем. — Лора, ты должна выбросить из головы эти девичьи грезы. Очнись. Посмотри на них.
Я задержала взгляд на Рики и Льюисе, развалившихся на диване. Вокруг них резвились участницы новой группы «Пневматические собачки», состоящей из одних танцующих и поющих девиц.
— Девочка, эти ребята — звезды мировой величины. Им каждый день женщины сами отдаются, не задавая никаких вопросов: молодые, красивые, знаменитые женщины.
Глаза Моники сузились, когда она заметила, что Льюис полез под крохотную юбку певички, обожаемой подростками.
— И пока мы вкалываем здесь, в Лондоне, — продолжила она, подавив гнев, — они катаются по Японии, Штатам или Германии. Куда бы они ни приехали — везде полно молодых привлекательных женщин.
— Ублюдки, — вырвалось у меня.
Я приготовилась испепелить взглядом Рики, но не смогла его рассмотреть из-за симпатичной попки второй певички.
— Приходится быть снисходительными, детка, — сказала Моника с сарказмом, отвернувшись от Льюиса. — Ведь они всего лишь мужчины, черт их подери! И не хотят трахаться со всеми подряд. Они вовсе не стремятся к этому и были бы не прочь хранить верность. Просто женщины так и падают на них, раздвинув ноги. Что остается парню делать, а?
— Но я не могу оставаться с Рики, если он трахается со всеми подряд! — строптиво заявила я. — Мне придется порвать с ним.
— Не будь дурой, — усмехнулась Моника.
— Ладно. А почему ты не уходишь от Льюиса?
Моника — очень волевая женщина, и я не понимала, как она могла мириться с такой чудовищной неверностью.
— Мы с Льюисом вместе уже пять лет, — объяснила она, глубоко вздохнув. — Я знаю, что он любит меня. Без меня не представляет своей жизни. Да, мы не расстанемся до седой старости. Но сейчас его черед повеселиться. И пока он не приносит домой венерической болезни, пока не обрюхатил какую-нибудь шлюху, я не буду приставать к нему с допросами. Я могу смириться с небольшой неверностью. У каждой звезды есть свой «срок годности». Через пару лет «Шуга Риф» устареют, их поклонники переметнутся к кому-нибудь другому, а я получу своего парня назад. Это не значит, что я сама Белоснежка. У меня была пара актеров до того, как я встретилась с Льюисом. Когда мы с ним познакомились, мое фото красовалось на обложке «Воуг», а он играл в какой-то дерьмовой группе, у него не было ни записей, ни гроша за душой. Тогда считалось, что это я оказала ему честь. А теперь он — звезда, а у меня все в прошлом. Такова жизнь!
Моника была моей ровесницей, для модели это — глубокая старость. На нее обратили внимание во время какой-то презентации в Техасе, когда ей было четырнадцать. Она продержалась в этой среде лет десять, так что имела полное право читать лекции о поведении суперзвезд. К тому же она была с «Шуга Риф» с самого начала Не думаю, что когда-нибудь узнаю Рики так же хорошо, как она Льюиса.
— Вряд ли я смогу так жить, — печально сказала я.
— Тебе решать, детка, — сказала Моника. — Я просто думала, ты должна знать, во что вляпалась.
Мне стало очень плохо. И надо же было мне узнать о том, что мой друг постоянно ходит налево, как раз в день рождения. Я почувствовала, что моя нижняя губа задрожала и горячие слезы уже готовы были хлынуть из глаз и размазать тушь, придававшую моим глазам блеск.
— Дорогая, извини, если я сделала тебе больно, — мягко сказала Моника. — Но если ты хочешь оставаться с Рики, ты должна знать правду и уметь справиться с этим. Или ты изведешь себя.
Я громко всхлипнула и начала сильно моргать, чтобы не позволить слезам хлынуть на щеки и разрушить безупречный макияж.
— Дыши ровно, Лора. Сделай глубокий вдох. Молодец. Я не сказала тебе ничего такого, чего бы ты не знала сама в глубине души, — шепнула Моника.
Я старалась взять себя в руки.
— Я читала в газетах, — пролепетала я. — Но мне хотелось верить, что это неправда.
— Послушай, Рики обожает тебя. Я никогда не видела его таким с другими девушками. Поверь мне, более серьезно Рики не мог бы к тебе относиться. Но никто из этих ребят не станет прятать свои штуки в штанах. Они думают членом, а разве может эта штука отказаться от Люси Ллойд на блюдечке с золотой каемочкой?
Лицо Моники вытянулось, когда она поняла, что слишком увлеклась.
Как только слова Моники достигли моего сознания, у меня все поплыло перед глазами.
— Что ты хочешь сказать о Люси? — спросила я в отчаянии.
— О, нет, ничего. — Моника попыталась сгладить последнюю фразу.
— Нет, — настаивала я, — ты сказала, что ни один мужчина не смог бы отказать Люси, — что ты этим хотела сказать?
— Хорошо, — вздохнула Моника, — Рики и Люси когда-то спали вместе. Подумаешь! Между ними никогда не было ничего серьезного, всего лишь секс. Насколько мне известно, это уже в прошлом. Иначе зачем бы она бегала за твоим строителем? Рики был ее партнером каждый раз, когда Билли Джо уезжал из города. А потом появилась ты и нарушила их идиллию, и вот теперь Люси мечется, как сумасшедшая.
— Она мне об этом не рассказывала, — произнесла я, совершенно оцепенев от неожиданности.
— Конечно. Люси никогда не станет тебе говорить ничего, что могло бы разрушить вашу с ней дружбу. У этой мадам не так много друзей, чтобы ими швыряться. Смотри сама у нее есть, во-первых, ты, — Моника сделала вид, что считает в уме, — во-вторых, всегда только ты! Ты — ее единственная подружка, черт возьми, Лора! Ты ей нужна гораздо больше, чем Рики. Люси может заняться сексом с кем угодно, а вот еще одну подружку, которая станет терпеть ее безумства, она вряд ли найдет.
— Я их убью, — пробормотала я, залпом выпив коктейль, чтобы взбодриться перед дракой.
— Нет, ты возьмешь себя в руки, — сказала Моника, приподняв свою изящную бровь. — Ты ни слова им не скажешь. Знание — это сила. Используй его себе на пользу, девочка.
Я пробиралась к туалету, и каждый старался удержать меня, поздороваться с именинницей, а я вежливо улыбалась в ответ и прорывалась дальше. Я села на сиденье унитаза и долго думала о том, что Моника мне рассказала, пытаясь понять, что мне теперь делать. Наконец я поняла, что она была права. Я могла или принять мое положение и жить с ним дальше, или уйти. А уходить было поздно, я полюбила Рики. Я приготовила себе толстую полоску кокаина, чтобы набраться сил вновь предстать перед публикой. Когда я накладывала помаду на губы, дверь распахнулась, и в туалет влетела девушка Адама, Софи. Она заливалась слезами и ругалась по-итальянски. Мне сразу стало ясно, что произошло.
— Все хорошо? — спросила я ее. Ну и глупый вопрос.
— Это все твоя ублюдочная подружка, — в бешенстве выкрикнула Софи. — Эта женщина, Люси Ллойд, хочет соблазнить моего Адама. Она целует его и трогает его там, — указала она на свой пах. — Она — шлюха!
Я только что узнала о том, что было между Люси и Рики, и потому мысленно согласилась с Софи.
— Но ему не нравится Люси, — возразила я вслух.
— Не нравится? — В глазах Софи вспыхнула ярость. — А почему они тогда куда-то исчезли? Я нигде не могу их найти! Только что он был рядом, я отошла на минуту к бару взять напиток, обернулась, а его уже нет. И она тоже ушла. Я спросила его придурочных друзей, где Адам, а они рассмеялись.
— Они пьяны, — сказала я, — и сами не понимают, что говорят и делают.
— Люси Ллойд прекрасно понимает, что она делает, — кричала Софи. — А сейчас она это делает с моим парнем. Что ж, она может забрать его себе. Мне он больше не нужен. Между нами все кончено!
Софи вытерла слезы, тряхнула своими длинными черными волосами и бросилась вон из туалета. Я побежала следом за ней.
— Где Адам? — спросила я у пьяного в стельку Стива.
— Почему все ищут Адама? — ответил он, тупо глядя на меня мутными глазами. — Софи тоже спрашивала о нем. А откуда мне знать, где он, я ему не нянька.
Я заметила, что Венеция прогнала от Рики одну из «Пневматических собачек» и теперь сама распласталась на нем. Она что-то шептала ему на ухо, а Рики все время смеялся. Как только он заметил, что я иду в его сторону, он сел прямо и смахнул с себя Венецию.
— Детка, — он обнял меня за талию.
— Где Люси? — резко спросила я.
— Понятия не имею, — ответил, он пожимая плечами, — наверно, где-то с этим безмозглым строителем. Не хочешь выпить?
Он протянул мне коктейль, но я отказалась и ушла, оставив его Венеции.
Я бродила по клубу, казалось, уже несколько часов, безуспешно пытаясь найти Люси и Адама. Я была намерена разогнать их, даже если застану в самый неподходящий момент, но их нигде не было. Затем ко мне привязалась Труди.
— Лора, дорогуша, — воскликнула она, дважды послав мне воздушный поцелуй. — Как давно мы не виделись. Нам так тебя не хватает в редакции. Послушай, милая, не окажешь ли ты мне одну ма-лю-ю-сенькую услугу. Мне бы так хотелось поместить твое фото на обложке «Глиц». Может, ты как-нибудь уделишь нам несколько минут и дашь маленькое интервью? Мы тебя не задержим, я знаю, ты ведь теперь занятая девушка.
Я с трудом сдержалась, чтобы не послать ее подальше.
— Поговори с Кэти, — ответила я, изобразив улыбку. — Она сортирует предложения из прессы и назначает время. Я полностью полагаюсь на нее. Если она считает, что предложение неинтересное и будет лишь пустой тратой времени, она даже не сообщает мне об этом. Так что, соглашусь я или нет — зависит от Кэти. Она прекрасная помощница, правда? Я рада, что похитила ее у тебя. Пока.
Я не могла сдержать победной улыбки, когда отошла от Труди, которая так и осталась стоять с раскрытым ртом, в ужасе от мысли, что ей придется пресмыкаться перед своей бывшей секретаршей. Зато для меня это незабываемая минута.
Вдруг я увидела, что ко мне торопливо направляется явно встревоженная Натали.
— Лора, пойдем скорее. Люси в ужасном состоянии, — схватив за руку, она потащила меня к запасному выходу.
Люси сидела в канаве у дороги за клубом. Люси, которая всегда выглядела так безупречно! Но сейчас все ее лицо было измазано тушью, волосы свалялись в воронье гнездо, платье в пыли, а туфли неизвестно куда пропали. Я испугалась, не нападение ли…
— Лора, все потеряно. Меня больше никто не любит! — Люси рыдала, у нее начинался приступ отчаянной жалости к себе.
— Я пойду, — сказала Натали, поцеловав меня в щеку. — Хочу домой, у меня ноги болят.
— Спасибо, Натали, — ответила я, тоже поцеловав ее. — Скоро увидимся.
— Она чокнутая, — шепнула Натали за спиной у Люси и пошла к такси, ожидавшему в конце аллеи. Я помахала рукой Робу, который наблюдал за нами из окна машины.
Люси не сводила с меня своих огромных глаз с размазанной тушью.
— Адам отказал мне, — воскликнула она, сама не веря своим словам. — Он сказал, что я не в его вкусе и ничего для него не значу.
Я едва сдержала улыбку.
— Ну и что, — ответила я, садясь рядом с ней в грязь. — Зато все другие мужчины на свете от тебя без ума.
«Даже мой друг», — мысленно закончила я фразу.
— Но, знаешь, Лора, как унизительно получить отказ от какого-то работяги? У меня были актеры, певцы, политики, и вдруг какой-то тупой строитель заявляет, что не находит меня привлекательной. Ты представляешь?
— У каждого свой вкус, — ответила я, пожав плечами. В глубине души я наслаждалась зрелищем ее страданий. — А где сейчас Адам? — спросила в надежде, что он уже помирился с Софи.
— Не знаю, он побежал за своей подружкой, — ответила Люси. — Но вряд ли она поверит, что между нами ничего не было.
— Тебе лучше поехать домой, — сказала я, вставая и протягивая Люси руку.
— Я не хочу домой, — захныкала она.
— Помнишь, ты как-то говорила мне, что я всегда должна выглядеть великолепно?
Она кивнула головой.
— Взгляни на себя. — Я вынула из сумки маленькое зеркало.
— О, черт! — Люси недоуменно разглядывала свое отражение. Она попыталась пальцем стереть расплывшуюся тушь.
— Вот видишь. Я попрошу охранников вызвать для тебя такси. Машина подъедет прямо к запасному выходу, и никто из прессы тебя не увидит.
Люси грустно улыбнулась и взяла меня за руку.
— Спасибо, Лора, — сказала она. — Знаешь, ты мой лучший друг.
Я помогла ей, босоногой, подняться. Конечно, Люси поступила безобразно, но не могла я долго сердиться на нее, и глядя на эту жалкую истощенную бедняжку, которая стояла на грязной лондонской улице, без туфель и друзей, я испытывала к ней жалость. Она обхватила меня за шею и заплакала, как ребенок, и я погладила ее спутанные волосы.
Благополучно усадив Люси в такси, я вернулась к гостям. Но мое праздничное настроение испарилось. Вдруг стало ясно, что моя жизнь не так уж безоблачна: мой друг не мог удержать свой член в штанах, а лучшая подруга оказалась нимфоманкой и, похоже, невменяемой. Более того, оказывается, они были любовниками, а возможно, и сейчас продолжали трахаться. Когда клуб закрылся, гости перебрались в отель музыкантов. Я тоже поехала туда, но скорее по инерции.
— Ты сегодня какая-то тихая, — сказала Моника, когда мы ехали в отель на такси, — может, это из-за того, что я тебе рассказала?
— Да нет, — ответила я. — Просто порой мне кажется, что мир, в котором я живу, какой-то искаженный.
— Здесь все нереально, — ответила Моника, задумчиво затянувшись сигаретой, — и недолговечно. Все это временно. Так что наслаждайся, пока есть возможность.
Хотя я ни слова не поняла из того, что она сказала, я кивнула головой в знак согласия, просто, чтобы она не подумала, что я тупая.
А в «Виндзор Суит» музыканты продолжали веселиться. Группа, развлекавшая Льюиса и Рики, была тут как тут. Теперь девочки соблазнительно танцевали, наполовину раздевшись.
— Сегодня эти глупышки впервые попробовали наркотики, — весело пояснил Мэл.
— Их звукозаписывающая компания будет вам очень благодарна, — ответила Моника с сарказмом. Она оттолкнула восемнадцатилетнюю поп-шлюшку, чтобы сесть.
— Где Рики? — спросила я Льюиса.
Он сделал вид, что не расслышал моего вопроса.
— Лора спрашивает, где Рики, — громко повторила Моника, демонстрируя свой американский выговор.
Льюис, похоже, утратил слух, он сидел и внимательно рассматривал что-то на своих кроссовках.
— Он с Венецией? — спросила я, внезапно почувствовав, как вся закипаю от гнева.
Почему все шло наперекосяк? Ведь это мой день рождения!
— Он с Венецией, — наконец ответил Льюис. — Но это не то, что ты думаешь.
Моника закатила глаза.
— Сегодня у девушки день рождения, черт побери, — закричала она на Льюиса, как будто он был виноват в том, что Рики исчез с этой уродиной.
— Где они? — я пошла по коридору в комнату Рики. Льюис увязался за мной, а Моника побежала вслед за Льюисом.
— Не ходи туда, Лора, не надо, — умолял меня Льюис.
— Да заткнись, Льюис, какой же ты козел! — выкрикнула Моника.
Я распахнула дверь. Льюис оказался прав, этого я действительно не ожидала. Рики валялся на полу, головой опираясь о стену и вытянув ноги. Правый рукав его рубашки был закатан, а рука над локтем перевязана черной резинкой. Рики должен был видеть меня — он смотрел прямо на меня, но никакой реакции не последовало. Его темные глаза казались совершенно безжизненными. Рядом на ковре сидела Венеция с босыми ногами. Она держала в руках шприц, приготовившись впрыснуть себе героин в ступню между пальцами. Она презрительно усмехнулась мне и вставила иглу в вену. Я видела, как ее глаза закатились и на лице появилась широкая, болезненная улыбка.
— Ну и ну! — сказала Моника.
— Вот это да! — воскликнул Льюис.
— Чертов ублюдок! Идиот! — выкрикнула я.
Я почувствовала, что меня сейчас вырвет, и побежала в туалет.
Моника ринулась следом. Я наклонилась над унитазом, и Моника отвела назад мои волосы. Потом она села рядом со мной на холодный кафельный пол.
— Что это значит? — спросила я, все еще находясь в шоке.
— Не знаю. — Она покачала головой. — Я никогда не видела, чтобы Рики или Венеция кололись героином. Известно, что некоторые модели сидят на героине — они колют его между пальцами на стопе, чтобы спрятать следы, — но мне и в голову не приходило, что Венеция может этим заниматься.
Внезапно меня охватил ужас.
— Моника, я с этим парнем столько раз занималась сексом, не предохраняясь, а он колется вместе с другими одной иглой!
— Дорогая, если бы только это! — пробормотала Моника.
— Черт, черт, черт, — повторяла я, медленно качая головой.
— Сдай кровь на ВИЧ, — сказала она, закурив сигарету и протянув ее мне. — Думаю, все будет в порядке, но, ради бога, впредь пользуйся презервативами. Я никуда не отпускаю Льюиса без презерватива. И я не рискнула бы прикоснуться к Рики после Венеции.
Мы затихли, и я пыталась прийти в себя.
— Не могу поверить, что Рики колется героином, — наконец проговорила я. — Ну кокаин, это понятно. Это наркотик для вечеринок. Он бодрит и совершенно безвреден, с ним все просто веселятся, но…
— В самом деле? — Моника посмотрела на меня, снова приподняв брови.
— Ну да, — продолжила я. — Мы все его нюхаем, верно? Значит, в нем нет ничего плохого.
— Я не нюхаю кокаин, — сказала Моника.
— Нет? — Я была потрясена. Сколько раз мы вместе нюхали кокаин, и я не разу не замечала, чтобы Моника отказалась. — А я была уверена, что ты, как все, баловалась им.
— Я ненавижу наркотики, — ответила она, покачав головой. — Я могу выпить немного, выкурить косячок, если предложат, но остальное — увольте. Это дерьмо погубит тебя в конце концов.
Ее слова с трудом проникали в мое сознание. Впервые за очень долгое время я встретила человека, который просто сказал «нет».
— Что ты теперь будешь делать? — спросила она меня через некоторое время.
— Поеду домой, — ответила я, — пусть его светлость проспится, увижу его утром. Разве мы все не едем завтра в Канны?
Моника кивнула головой, поднялась и оправила платье.
— Что же, поеду паковать купальники, а завтра просто буду наслаждаться поездкой, — сказала я.
— Молодец. — Моника дала мне руку и помогла подняться на ноги.
Я вышла из такси и, к своему изумлению, обнаружила, что возле моего дома стоял фургон «Шотландской армии». Даже Адам, при всем своем пресвитерианском отношении к труду, вряд ли стал работать в полчетвертого утра. Из щелей фургона просачивался тусклый свет. Я громко постучала в стену фургона и крикнула Адама.
Раздался скрип, дверь медленно отворилась и оттуда появился Адам. Вид у него был виноватый. Я заметила, что он собирался спать на утеплительном материале.
— Извини, Лора, — сказал он, — Софи выгнала меня, и мне больше некуда было пойти. Я думал, ты останешься у Рики и не будешь против, если я переночую в фургоне возле твоего дома.
Он был весь какой-то помятый и жалкий. Этому огромному парню было нелегко оказаться изгнанным в крохотный фургон со всеми своими пожитками в черных пакетах.
— Зайди в дом, Адам, — сказала я. — Давай пить чай.
Мы сидели на стульях в стиле закусочной за столом с перекрытиями из нержавеющей стали в моей продвинутой кухне и пили горячий чай из огромных кружек. Вечер Адама оказался так же наполнен событиями, как и мой. Сначала Джасмин предложила ему играть роль мастера-на-все-руки в ее новой программе на тему «сделай сам». Похоже, она была очень настойчива, стараясь убедить Адама, что видит в нем будущее «Скорпион ТВ». Но Адам вежливо отказался.
— Почему? — спросила я, не веря, что можно отказаться от такой прибыльной сделки. Ведь я тоже зарабатывала таким образом деньги.
— Потому что мне кажется, что быть знаменитым — не такое уж большое удовольствие.
Не успел он прийти в себя от предложения Джасмин, как к нему пристала Люси с еще более оригинальной идеей. Она заявила, что хочет нанять его в качестве жиголо на то время, пока Билли находится за границей. Вряд ли я поверила бы любому другому мужчине, за исключением, пожалуй, папы, что он отказался от оплачиваемого секса с Люси Ллойд. Но Адам был настолько искренен и так глубоко потрясен этим событием, что я не могла не поверить ему. К сожалению, Софи оказалось более недоверчивой.
— Она решила, что я ушел с Люси, — сказал Адам раздраженно. — Я всего лишь вышел в туалет, а когда вернулся, она уже всем рассказала, что я переспал с твоей чокнутой подругой.
— Извини, пожалуйста, — сказала я.
— Что ты, это не твоя вина, — ответил Адам. — Причем тут ты, если твоя подруга впала в безумие?
Бедняга помчался домой к Софи, но она вышвырнула его пожитки на улицу.
— Я сложил сумки в фургон и приехал сюда, — ответил он, пожав плечами. — Мне больше некуда было ехать.
— Она остынет, — сказала я. — Поговори с ней завтра, и все уладится. Переночуешь у меня. Только тебе придется спать на диване в гостиной, ведь у меня нет второй спальни. И это твоя вина, так как ты все еще не сделал ее.
— Я не вернусь к Софи, — сказал задумчиво Адам. — Она ужасная собственница и слишком ревнивая. Вначале мне нравилась ее итальянская страстность, но, честно говоря, теперь для меня это одна головная боль. Софи не поверила, что я не спал с Люси, и она даже думала, что я спал с тобой, когда я начал работать на тебя.
Я подняла глаза и встретила взгляд его проницательных голубых глаз. На долю секунды я попробовала представить, каким может быть секс с Адамом. Я быстро отвела глаза, испугавшись, что он прочтет мои мысли.
— Где же ты будешь жить? — спросила я.
— О, посмотрю завтра объявления в газете. Что-нибудь подвернется. Мне нужно жилье на короткий срок, потому что я решил вернуться домой в Абердин, как только закончу твой дом.
— В самом деле? — Я очень удивилась. — А я думала, у тебя здесь хорошо идут дела.
— В финансовом плане — да, — ответил Адам, — но мне здесь не нравится. Я не люблю Лондон. Люди здесь холодные и недружелюбные, и слишком далеко от моря. И потом, я скучаю по друзьям.
— Да, я тоже! — И я вспомнила Бекки, которая была гораздо ближе, чем Абердин.
— А еще мне так не хватает лепешек твоей бабушки, — улыбаясь добавил Адам.
— Фу, — скорчила я гримасу. У меня рот онемел от кокаина и пересох от выпитого шампанского. К сладкому больше не тянуло. И хотя постоянно было пусто в желудке, я не могла есть много: меня просто тошнило от еды.
— Есть нужно больше. Ты слишком худенькая. — Адам покраснел и тут же извинился. — Прости, это не мое дело.
Но я слишком устала, чтобы обижаться.
— Я стараюсь быть в форме, чтобы работать на телевидении, — объяснила я. — Тебе для работы нужны мускулы, а мне — именно такая комплекция.
— Пожалуй, справедливо, — согласился Адам.
Адам взял пустые кружки со стола и сполоснул их в раковине. Он был прекрасно воспитан.
— Дело вкуса. Мне, наверное, нравятся более полные женщины, — сказал он, ставя чашки на место.
Я вспомнила округлости Софи и неожиданно испытала ностальгию по своим прежним формам. Конечно, для Адама я была не более привлекательна, чем Люси. Он старомодный деревенский парень и любит, чтобы у женщины были мясо на костях и румянец на щеках. А мы, лондонские девушки, не производим на него никакого впечатления. Опасения насчет секса улетучились, и мне пришла в голову идея.
— Адам, а почему бы тебе не пожить здесь, пока ты не закончишь работу? — предложила я. — Просто, знаешь, мне страшновато жить одной в доме, а Рики уезжает в турне почти что на все лето. Мне вчера ночью показалось, что в саду прятался вооруженный грабитель. А потом оказалось, что это журналист рылся в моем мусорном бачке — ну и подонок! В общем, я хочу сказать, что мне было бы спокойнее, если бы в доме жил мужчина. Я не стала бы брать с тебя ренту, и тебе не пришлось бы тратить время на дорогу. Что скажешь?
— Даже не знаю. — Адам колебался. Он стоял возле раковины, которую сам же и установил, аккуратно складывая кухонное полотенце. Со стороны выглядело так, будто он давно живет в этом доме.
— Я бы стал платить тебе ренту, — задумчиво сказал он.
— Чепуха, — фыркнула я, — как я могу брать с тебя плату за проживание в доме, который ты сам построил? И потом, я не нуждаюсь в деньгах.
— Это не имеет значения, — ответил Адам. — Вычти сотню фунтов в неделю из моего жалованья.
— Пятьдесят, — предложила я компромисс. Он был гордым человеком.
— Договорились, — согласился Адам.
Мы пожали друг другу руки, хотя его рука была запачкана гелем для мытья посуды.
— Так что поторопись привести в порядок одну из спален, иначе тебе придется неделями спать на диване, — заметила я.
— Рики не понравится, что я здесь буду жить, — заметил Адам.
— Мне нет дела до того, что подумает Рики, — фыркнула я, вспомнив, как он валялся на полу, когда я уходила. — Рики Джонс тоже делает много такого, что мне не нравится.
Вот каким образом строитель стал моим жильцом. Когда я вернулась из Канн, вторая спальня была уже готова и Адам поселился в ней.
— Ты — бесстыдница, — смеялась Натали, держа перед собой газету.
Было воскресенье, и мы бездельничали, прячась от дождя в моей только что отремонтированной гостиной. Установившаяся жара переросла в адскую духоту, и лондонцы изнывали без свежего воздуха. Этой ночью я проснулась от раскатов грома и шелестевшего по крыше дождя — что за радость! Натали развалилась в моем белом кожаном кресле посреди сияющей чистотой гостиной, пролистывая стопку газет и журналов. Ноги ее лежали на розовом замшевом пуфике, а я покрывала алым лаком ее ногти на ногах. Наступил конец июля, и Натали была уже на восьмом месяце беременности. Животик ее вырос настолько, что она уже не доставала кончиков своих пальцев на ногах, и мне пришлось выступить в роли педикюрши. Это было даже приятно, потому что мы не виделись несколько недель и мне хотелось узнать, что творится в реальном мире. Натали и Роб сняли дом на побережье в Эссэксе и надеялись переехать туда до рождения ребенка. Она не собиралась возвращаться в «Глиц» после родов. Мысль о том, что она скоро станет мамой, доставляла ей необыкновенную радость, и я никогда еще не видела Натали такой мягкой и счастливой.
— Почему это бесстыдница? — спросила я, занятая ее мизинцем.
— Потому что ты — одна из «невероятных усыхающих звезд Британии». — Она с хохотом повернула ко мне газетную страницу, чтобы я сама могла увидеть.
На снимке я стояла на яхте Ахмеда в одних белых плавках. За последние несколько недель я видела это фото раз сто, и вид моей обнаженной груди меня больше уже не расстраивал. В этот раз они напечатали напротив одну из первых фотографий для «Скорпион ТВ», сделанную в ноябре, когда я носила здоровенный двенадцатый размер. Разница была потрясающая. Эта газета возлагала на меня, Люси и еще нескольких моделей вину за то, что теперь все девчонки-подростки Великобритании страдают от потери аппетита.
— Круто! Надеюсь, мой тренер увидит эти снимки.
— Круто? — Натали хлопнула меня сложенной газетой по голове. — Я так не думаю. По-моему, у тебя истощение.
— Вот еще, — усмехнулась я, — просто ты утратила чувство меры, потому что носишь тот же размер, что и борец сумо.
Натали нахмурилась, и я поняла, что моя шутка не пришлась ей по вкусу.
— Это не я утратила чувство меры, — с угрозой в голосе сказала она. — Никогда не говори беременной женщине, что она толстая. Ведь она может сесть на тебя.
— Извини, — пробормотала я.
Натали уткнулась в газету, а я в полной тишине наносила второй слой лака на ее ногти. Она сильно изменилась, с тех пор как узнала, что станет мамой. Отказалась от вина, перестала стрелять сигареты и рано уходила с вечеринок. Натали даже пыталась отучить себя крепко выражаться. Она боялась, что первым словом ее малыша окажется какое-нибудь бранное слово, если она как и раньше будет без конца чертыхаться. В то время как я расхаживала по вечеринкам и премьерам, она проводила выходные в магазинах для матери и ребенка. Мне казалось, я теряю подругу, и это меня ужасно пугало, ведь она была моим единственным другом из прошлой жизни, когда меня еще не охватило безумие. С Натали я могла быть самой собой, а не изображать телезвезду.
— Ты мне так толком ничего и не рассказала о Каннах, — наконец сказала она.
— О, это было потрясающе, — выпалила я, — похоже на порнофильм восьмидесятых годов. Яхта была обалденно огромная и роскошная до неприличия. Очень вульгарная, честно говоря. Там все было настолько хорошо, что просто тошнило, понимаешь? Куча денег и никакого вкуса. Вокруг все в золоте и фамильных гербах — отец Ахмеда купил себе титул — герцог Илингский или что-то в этом роде. В общем я ни разу не видела таких богачей, а ведь я дружу с Люси Ллойд! Там было столько прислуги — Ахмед даже нанял моделей, чтобы они ходили с голой грудью с подносами из чистого золота и предлагали всем кокаин. Ты представляешь? Они ходили в одних стрингах на высоченных шпильках и говорили: «Мисс, не желаете ли доставить себе удовольствие?» Это было круто.
— Да, это действительно круто, Лора, — с сарказмом ответила Натали. — Ты можешь гордиться.
— Ну, я наслаждалась жизнью. — Мне хотелось защититься от ее иронии. — Конечно, если не считать прессу. Боже, они ни на минуту не оставляли нас в покое.
— Да, я знаю, «журналисты — это мусор»! — передразнила меня Натали.
— Послушай, ты сама журналистка, да и я тоже… Была во всяком случае… Но все воспринимается иначе, когда оказываешься на противоположной стороне. И потом, я говорю о папарацци. Они мчались за нами на скоростных катерах. Именно так им и удалось сделать это фото, — кивнула я головой на снимок в газете.
— И, конечно, тебе была невыносима каждая секунда их пристального внимания.
— Думаю, мне это немного льстило, — хихикнула я.
— Вот и я так думаю.
Натали бросила газету на сияющий деревянный пол и взяла глянцевое воскресное приложение к какому-то дорогому изданию.
— А теперь поищем что-нибудь более интеллектуальное, — сказала она. — Надеюсь, здесь не будет фотографий твоих сисек.
Я подула на ногти Натали, чтобы они поскорее подсохли. Она рассеяно переворачивала страницы. Вдруг остановилась, выпрямила спину и выдернула свою ногу из моих рук, смазав лак на ногтях.
— Тьфу ты, черт, — прошипела она, забыв, что обещала себе больше никогда не ругаться. — Вот дерьмо!..
— В чем дело? — По ее взгляду я догадалась, что мне вряд ли понравится ее находка.
— Тебя это не порадует, — предупредила Натали, прижимая газету к груди.
— Что-то про Рики? — спросила я, и мое сердце сжалось. — Пожалуйста, только не это… опять.
— Нет, на этот раз кое-что другое. — Натали глубоко вздохнула. — Это твой бывший друг напакостил: написал прощальные мемуары о вашем романе.
— Что? Пит? — Я была поражена. — Но он терпеть не может, когда перемывают косточки знаменитостям.
— Вот его статья с претензией на психологический анализ ситуации, когда твоя «бывшая» становится знаменитой. Хоть это и написано с большой помпой, но все равно от статьи разит бульварной сплетней.
Рядом со статьей поместили фото Пита. На нем были очки; я была уверена, что он надел их лишь для того, чтобы произвести должное впечатление — когда мы виделись в последний раз, с его зрением было все в порядке. Сурово нахмурившись, он чванливо взирал на меня со страницы журнала. Статья называлась «Жизнь без Лоры». В ней от первого лица подробно рассказывалось о наших отношениях. Я нашла там очень мало общего с тем, что было действительно между мной и Питом. По его словам, я была «необработанным бриллиантом», девушкой чрезвычайно честолюбивой и в то же время наивной. Он, истинный интеллектуал и преуспевающий журналист, вытащил меня из грязи. Совсем как профессор Хиггинс, Пит отмыл и облагородил покорную бродяжку, сделав из нее «конфетку». Затем поступило предложение с телевидения, и бессердечная негодяйка — якобы — цинично бросила доброго профессора и сбежала с шельмецом рок-звездой. Конечно же, в конце концов зло было наказано. Рок-звезда оказался бабником, подсевшим на героин, — откуда это известно Питу? — а прекрасная леди заработала себе анорексию, — почему все думают, что я голодаю? — и им ничего не оставалось, как влачить жалкое существование. За исключением милашки профессора-журналиста, который заработал хороший куш, продав эту историю.
— Подай на него в суд, — предложила Натали. — Здесь нет ни слова правды.
— Знаешь что? — ответила я. — Не хочу доставлять ему такое удовольствие! Я просто проигнорирую его опус.
Я стала уже привыкать к статьям о себе. Порой даже веселилась. Например, прочитав, что какой-то журналист якобы составил мою родословную и обнаружил, что моим далеким предком являлся сам Ричард Львиное Сердце. Иногда статьи приятно щекотали мое самолюбие: однажды какой-то мужской журнал признал меня самой сексуальной женщиной Великобритании, поставив выше Люси и Венеции. Правда, сладкие минуты блаженства были испорчены, когда я случайно услышала, как Рики хвастался Льюису, что он переспал с восемью из десяти красавиц, представленных в списке. Случалось, что пресса не приносила вообще никакого вреда: я была не против, когда газеты сообщили о подарке, голубом «мерседесе» с откидным верхом, который Люси сделала мне на день рождения в июне. Машина была копией той, на которой ездила Люси. Но меня ранили статьи о моей личной жизни. Мне было невыносимо узнавать, что информацию выдавали друзья или что журналисты преследовали мою семью.
За бедной Фионой как-то увязался журналист, когда она возвращалась с работы в свою конуру в Лите. Он написал, что Фиона живет в трущобах, в то время как ее старшая сестра восстановила особняк в лучшем районе Лондона. Мне стало настолько стыдно, что я купила ей квартиру с двумя спальнями в доме георгианского стиля в Эдинбурге. А теперь Пит, этот жалкий подонок, решил попить моей крови.
— Но ему вряд ли сойдет с рук то, что он написал про героин. Рики призовет его к ответу, правда? — спросила Натали. — Это клевета. Хочешь, я позвоню Робу? Зачем быть замужем за адвокатом, если нельзя получить бесплатную юридическую консультацию?
Она протянула руку к мобильнику, а я, онемев, безжизненно сидела на стуле.
— Лора? — Натали с беспокойством посмотрела на меня. — Ведь это неправда?
Я не могла сказать: «Ну конечно!» и потому молчала.
— Лора, мне позвонить Робу, или ты можешь мне что-то сообщить?
Значит, Рики выдал себя.
— Он иногда колется, — повторила я то, что Рики говорил мне, объясняя свое поведение, — но он просто балуется. Конечно же, он не наркоман. У него не тот тип личности, поэтому он не может впасть в зависимость от наркотика и ему нечего беспокоиться на этот счет.
— Лора, может, тебя похитили инопланетяне и вынули твои мозги? — Натали явно не поверила ни одному моему слову.
— Мне об этом не известно, — ответила я.
— Зачем же ты несешь эту чушь? — спросила она. — Я этому не верю, и ты тоже. А если Рики Джонс может всерьез говорить такие вещи, значит, у него осталось меньше мозгов, чем в твоей посредственной прококаиненной башке. Думаю, это достопочтенный лорд Ричард вбил тебе в голову весь этот бред.
Я кивнула. К моей чести, я еще умела краснеть.
— М-м, ну да, он наркоман, — пробормотала я. — Он сам себе хозяин и может делать с собой все, что пожелает.
— Но ты ведь никогда… ты бы никогда… — забеспокоилась Натали.
— Нет, — крикнула я, — не говори глупостей! Я бы ни за что в жизни не прикоснулась к героину.
— Ты тоже самое говорила и про кокаин, — тихо сказала она и надела туфли, хотя лак на ногтях еще не высох. Мне пора домой.
Я не хотела, чтобы она уезжала. Мне так необходимо было поделиться с ней всем, что наболело за последнее время. Рассказать не только про героин, но и про волокитство Рики, его странные отношения с Люси, Венецией и бог его знает с кем еще. Затем о Люси. Она ведь на грани срыва. И если остается еще вменяемой, то лишь благодаря Сноумэну: он искусственно поддерживал ее на стимулянтах и депрессантах. Так поддерживают горячий воздух в воздушном шаре. Ее сумочка постоянно гремела от таблеток. Среди них только одни были настоящим лекарством — прозах, прописанные ей врачом от депрессии. Я хотела рассказать Натали, о том, что сдала анализ на СПИД (к счастью, результат отрицательный) и как я волновалась, пока ждала ответ.
И про то, как трудно мне было связаться с Рики, когда он уезжал на гастроли. У него было чудовищно напряженное расписание, и я нигде не могла его найти. Его никогда не оказывалось там, где он обещал быть, — ни в номере, ни в гостинице, ни в городе, ни даже в стране. Но смешно жаловаться на жизнь, сидя в гостиной собственного великолепного дома, с кучей денег в банке и в ореоле славы, которая позволит мне еще долго оставаться героиней дня в газетах. И я сдержалась, и проводила Натали к двери.
— У тебя ведь все хорошо, Лора? — мягко спросила она меня на пороге. — Ты счастлива, правда?
— Еще как! — ответила я, возможно, с большим энтузиазмом, чем следовало.
— Хм, — отреагировала Натали, нахмурившись.
Переваливаясь, она пошла по тропинке мимо кучки журналистов и двух моих постоянных преследователей, которые как всегда торчали возле моего дома. Я видела из окна, как она столкнулась в воротах с Адамом, возвращавшимся домой. Он широко улыбнулся и наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку. Потом нежно положил ей руку на живот, и хотя я не могла расслышать, о чем они говорили, по тому, как он склонил голову набок, догадалась, что речь идет о ее ребенке. Я вспомнила, что даже не поинтересовалась здоровьем Натали. Адам держал в руках пакет чипсов, а из кармана его джинсовой куртки виднелась бутылка пива. Он попрощался с Натали и теперь остановился поболтать с писаками из желтой прессы. Даже предложил им чипсов. Оказалось, он играл в бильярд в баре где-то в Камден-Таун со своими шотландскими приятелями и, судя по его глупой улыбке, выпил там пару кружек пива.
— Привет, золотце, я дома, — крикнул он, пародируя американский акцент.
— Ты пьян, — сказала я неодобрительным тоном.
— А ты трезвая, — ответил он, послушно снимая у дверей свои грязные кроссовки. — Хоть какое-то разнообразие. Открывай поскорее шампанское, до-рога-й-а. Нельзя допускать, чтобы работники были пьянее, чем хозяйка.
Честно говоря, я была рада, что Адам пришел навеселе. Мне нравилось, что он жил в моем доме, потому что с ним я чувствовала себя в безопасности. Но порой он был слишком уж паинькой. Он был таким славным парнем, что по сравнению с ним я казалась себе испорченной девчонкой.
Порой кружка пива и крайне редко самокрутка, которую он медленно выкуривал, сидя на черной лестнице, — вот и все проявления пороков, которые я заметила в Адаме. Еще у него была привычка задавать мне настырные вопросы, на которые я не хотела отвечать.
— Натали — хорошая девушка, — сказал он, сидя по-турецки на деревянном полу, положив чипсы перед собой. Он открыл бутылку пива, не пролив ни капли.
— Да, она милая, — согласилась я.
— Раньше у тебя было много таких друзей, как она?
— Когда? — Я прекрасно понимала, куда он клонит, но меня задел его намек.
— До того, как началось все это. — Адам обвел рукой мою безупречно стильную гостиную, которую сам же и создал.
— У меня по-прежнему много хороших друзей, — выступила я в свою защиту.
— Нет, это неправда, — ответил Адам с откровенностью пьяного человека. — Они — отвратительные.
— Мне они нравятся, — ответила я.
Я громко протопала на кухню и вынула бутылку шампанского из холодильника, как предлагал Адам. Действительно, я не любила, когда люди рядом получали больше удовольствия, чем я. Когда вернулась, Адам продолжил обсуждение моих друзей.
— Что скажешь о Люси? — спросил он.
— А что я должна сказать о ней?
— Она тебе нравится? Я хочу сказать, она тебе
— Конечно.
— Просто я не понимаю, что в ней может нравиться! — Адам поднял пакет с чипсами: — Хочешь?
Я отрицательно помотала головой.
— У меня есть теория, — сообщил Адам.
— Неужели? Значит, рабочий решил попробовать себя в психологии!
— Да, — продолжил Адам, — мне кажется, ты не любишь Люси. Просто тебе нравится, что Люси выделяет тебя среди других и даже, возможно, любит.
— Не говори глупостей, Адам, — фыркнула я и потянулась за моей заветной коробочкой с запасами кокаина.
— Потому, что ты — нормальная, — продолжал он.
— Даже сейчас? — спросила я, укладывая себе полоску порошка.
— Да, все еще, в какой-то степени, конечно. И ты считаешь, что это так круто, когда тебя любит звезда. И то же самое с Рики.
— Пусть так! — Я вдохнула в себя жирную полоску. — Адам видел это уже тысячу раз и, похоже, перестал обращать внимание.
— Ты думаешь, что влюблена в него, — не унимался он, — но тебе всего лишь нравится думать, что он любит тебя. И мне тебя действительно жаль, потому что он любит только себя. И никогда не полюбит кого-то другого.
— Адам, заткнись, или я тебя выселю. — Я чувствовала, как кокаин ударил в голову, и вдруг мне стало весело.
— Ты не можешь этого сделать. Я еще не закончил туалет на первом этаже. И потом, я тебе нужен в качестве секретаря. Кто еще будет отвечать на бесконечные сообщения на автоответчике? Между прочим, я недавно говорил с твоей бабушкой. Она была бы очень рада, если бы ты перезвонила ей. Она скучает по тебе.
— Я позвоню ей завтра, — пообещала я, но мы оба знали, что не позвоню. Меньше всего мне сейчас хотелось выслушать еще одну нотацию.
Как всегда, я предложила Адаму кокаина, и он, как всегда, вежливо отказался.
— Этого я тоже не понимаю, — сказал он.
— Этот делает меня более интересной, — объяснила я.
— Нисколько, — ответил Адам. Глаза его стали вдруг серьезными. — Ты гораздо интереснее, когда остаешься самой собой.
Люси ослабела от истощения — такова была официальная информация. По крайней мере, с таким диагнозом она была срочно доставлена в престижную реабилитационную клинику в Сарей. Я приехала к ней домой, как мы договаривались. Мы собирались вместе отправиться в Хэмпшир посмотреть выступление «Шуга Риф» на последнем летнем фестивале. Куча времени и денег ушла у меня на подготовку к встрече с Рики после долгой разлуки. Я была в восторге от моей новой прически — слегка взъерошенные, в стиле только-что-встала-с-постели волосы. За это, конечно, спасибо Даниэлю с его щипцами для завивки волос и визажистам из Харвей Никс. Мне казалось, я выгляжу вполне непритязательно в брюках с ручной вышивкой, сшитых японским дизайнером, обещавшим стать новой звездой, в шлепанцах от Шанель и белоснежной майке от Армани. Я уже не в первый раз ездила на фестивали. Сколько их было на моей памяти! Я побывала во многих VIP-зонах и заметила, что знаменитости, появляющиеся на уличных мероприятиях на высоких каблуках и в вечерних платьях, выглядят нелепо, когда обливают свои изумительные наряды теплым пивом, а их высокие шпильки запутываются в траве. Мы с Бекки посетили все фестивали прошлым летом. Я тогда ужасно гордилась контрамарками, которые мне удавалось выуживать у организаторов репортажей в «Глиц». Каждый раз мы спали в палатке, писали где придется и не мылись все выходные. Самыми ценными вещами в моем рюкзачке были дождевик и запасные кроссовки. Не было смысла краситься — пот или дождь все смыли бы — а волосы удобнее всего было завязывать назад в хвост. Каждый раз, возвращаясь домой, я себе напоминала Маленького Оборвыша. Как-то раз мы семь часов вытаскивали арендованную машину из грязи, в которой мы ее припарковали. В Лондон мы вернулись только в понедельник утром. Я прибежала на работу, не заходя домой, как была, в грязных джинсах и пропитанной потом футболке. Труди отчитала меня за мой неряшливый вид и объяснила, что всегда, когда бы и где бы я ни представляла журнал, мне следовало сохранять привлекательность. Помню, тогда я заснула в курилке после ланча и проснулась без пяти пять благодаря тому, что меня разыскал Грэхем. Но теперь намечалось нечто иное. На лимузине Люси с шофером и кондиционером нас должны были привезти в Хэмпшир, а там вертолет доставил бы нас прямо в VIP-зону. А оттуда в сопровождении охраны мы сможем подойти к автобусу «Шуга Риф». У нас с Рики окажется в распоряжении пара часов, чтобы вспомнить друг друга, а затем группа выйдет на сцену. Стоял солнечный день, будущее обещало быть таким блестящим, что пришлось надеть черные очки — от Гучи. Мне не терпелось поскорее отправиться в путешествие, и я надеялась, что Люси уже готова.
Когда я вышла из лифта, первое, что увидела, — это ассистентка Люси, развалившаяся на восточных подушках в гостиной. Она беспрестанно прикладывалась к бутылке с «Болинжером» и почему-то была одета в лучший брючный костюм от Шанель розового цвета, принадлежавший ее хозяйке. Карен оживленно болтала по телефону. Люси же нигде не было видно. Карен не сразу меня заметила, я некоторое время стояла в дверях и слушала.
— Мам, ты не поверишь, что только что случилось! Ее отвезли в дурдом! — Секретарша сообщила это ликующим тоном, каким обычно люди передают самые вкусные сплетни. — Эта глупая сучка на этот раз совсем чокнулась. Ее мозг распадается от «чарли»… мама, от кокаина, сколько можно повторять… Из-за этого у нее так же разваливается нос… Да, вообще-то это было жуткое зрелище. Я пришла утром и не смогла ее разбудить. Мне даже показалось вначале, что Люси умерла. То есть я видела, что она все еще дышала, но изо рта у нее шла пена, а лицо стало серого цвета. Нет, она уже не такая хорошенькая, как раньше. Если бы зрители увидели ее без косметики и одежды, они пришли бы в ужас, поверь мне. Она похожа на узницу из концлагеря. В общем я испугалась и вызвала врача… Да я знаю, что должна была вызвать «Скорую», но ее агент Сильвия Смит — настоящий ротвейлер. Она меня хорошенько проинструктировала, как себя вести в таких случаях. Она бы меня убила, если бы я вызвала обыкновенную «Скорую», потому что тогда все газеты кричали бы об этом на следующий день.
Приехал врач и сказал, что Люси выпила столько снотворного, что им можно было бы свалить слона. Он сделал ей какой-то укол, и она пришла в себя. А когда Люси пришла в сознание, то начала кричать и бредить. Она все говорила про какого-то ребенка… Нет, у нее нет детей… Может, не хорошо так говорить, но поделом ей. Ведь ей все дано, мама, а она сама отказалась от этого. Она такая испорченная, и денег у нее гораздо больше, чем ума. Люси за неделю тратит на наркотики больше, чем платит мне в месяц… В общем ее отправили в клинику на две недели. А затем в клинике пластической хирургии на Харлей-Стрит ей вставят в нос металлическую пластину, чтобы удержать его от полного разрушения… Все это печально, но, по крайней мере, я немного отдохну, пока она сидит взаперти от беды подальше… М-м, верно, пора искать новую работу, мама… Я знаю, ты ведь не для того растила меня, чтобы я прислуживала зарвавшейся наркоманке…
Когда я осознала, что произошло, у меня все похолодело внутри.
— Как мисс Ллойд себя чувствует? — спросила я.
Карен подпрыгнула от неожиданности, услышав мой голос. Она смотрела на меня, раскрыв от ужаса рот.
— Мам, мне нужно идти, пока! — быстро буркнула она и положила трубку.
— Лора, извини пожалуйста, — забормотала она, испуганно переводя взгляд с бокала с шампанским на дорогую одежду, которую нацепила на себя. Я остановила ее движением руки и лишь чуть прищурилась, стараясь выразить свое отвращение к ней. В глубине души я не осуждала ее за то, что она разболтала эту скандальную историю. На ее месте я поступила бы также. Вряд ли Люси могла рассчитывать на преданность своей секретарши, которой она платила гроши и называла не иначе как «эта девчонка». И совсем недавно мне тоже приходилось зависеть от чертовки-начальницы.
— Как она себя чувствует? — повторила я свой вопрос.
— Вы не расскажете Люси обо мне? Пожалуйста, — умоляла Карен дрожащим голосом. — Понимаете, это будет катастрофа, если она меня уволит. А я не успею подыскать себе новую работу. Я рассказала только маме. Она никому и слова не скажет, обещаю вам!
— Нет, я не стану ей рассказывать, — успокоила я девушку и села рядом. — Но я хочу знать, что происходит. Есть ли кто-то около нее? Куда ее отвезли?
Машинально я взяла бутылку шампанского и сделала несколько крупных глотков прямо из горлышка. Карен посмотрела на меня так, как будто я, как и Люси, сошла с ума.
Она рассказала, что Люси лежит в клинике, где день стоит тысячу фунтов, и потому это заведение больше похоже на роскошный дом отдыха, чем на больницу. Там она не сможет нюхать кокаин, и ее заставят регулярно питаться. К ней будут ходить психотерапевты, психологи, врачи и косметологи.
— Это должно пойти ей на пользу, — размышляла я вслух.
— Надеюсь, — согласилась Карен. — В последние месяцы работать на нее стало сущим кошмаром.
— Знаешь, Люси не такая уж плохая, — объясняла я ее смущенной секретарше, когда та убрала со стола пустую бутылку из-под шампанского. — В глубине души Люси не такая плохая. Она как ребенок, правда Просто она потеряла голову от такой жизни.
— Да, наверно, — сказала Карен. — Я пойду сниму этот костюм.
Люси отправили в клинику, и теперь я оказалась перед серьезной проблемой: кто поедет со мной на фестиваль и как мы туда доберемся без лимузина Люси? Меня вновь пронзила мысль, что я осталась совсем без друзей. Растроганная размышлениями о зависимом положении секретарши, я решила пригласить Кэти. Мы могли поехать на моем «мерседесе» — я совсем не пользовалась им, так как редко была достаточно трезва, чтобы сесть за руль — а затем пересесть в вертолет, как мы и намеревались. Кэти договаривалась с ассистентом Рики об этой поездке, так что она знала, куда ехать. Я была несколько удивлена, когда Кэти заявила, что не сможет поехать со мной, так как у ее друга Гарета день рождения. Пришлось злоупотребить служебным положением, слегка выйти из себя и пригласить также ее друга. Тогда она, наконец, согласилась.
Никогда раньше я не летала на вертолете. Гарет, похоже, был рад новым планам на день его рождения. Я видела его впервые и нисколько не удивилась, что Кэти нашла себе такого прекрасного парня, ведь она — красавица. Стильный, обаятельный парень, хотя и очкарик. Он носил очки с черной оправой во вкусе продажной прессы, читал «Фэйс» и знал все про компьютерные игры и танцевальную музыку. Он сел рядом с пилотом и впитывал в себя новые впечатления, а мы с Кэти на заднем сидении любовались в окно красотами Хэмпшира.
— Теперь ты знаешь, что подарить Гарету на Рождество! — прокричала я Кэти.
— Что? — крикнула она в ответ.
— Учебное пособие для пилотов вертолета.
Она одобрительно кивнула головой.
Вертолет подлетал к фестивальной площадке, и теперь я могла различить поля с палаточными городками, сотни тентов с танцевальными площадками, цирковые шатры и бары, фургоны, где продавали горячие бутерброды с мясом, торговые автоматы и спортивную площадку, где недавно проходил футбольный матч между командами звезд, и Рики играл в одной из них. Мы снижались, и теперь я видела крохотных людей, сновавших между тремя сценами. День выдался знойный, для фестиваля лучше некуда, и толпы приготовились к празднеству.
Вертолет приземлился на площадке между приемной зоной для знаменитостей — журналистов, телевизионщиков, технического персонала, спонсоров и разного рода VIP — и парковочной площадкой для гостей. Мы помахали на прощанье пилоту и спрыгнули на землю. Нам пришлось прорываться через десятибальный ураган, образовавшийся от вращения лопастей вертолета, и я порадовалась, что так предусмотрительно остановилась на взъерошенной прическе. Нас встретил охранник и отвез к гостевой автостоянке. Он остановил машину как раз за автобусом «Шуга Риф». Это был самый большой, самый яркий, самый крикливый, в общем «самый-самый» автобус на стоянке — огромная золотистая махина с тонированными стеклами. Его привезли из Америки. Он был примерно с междугородный автобус. Я всегда удивлялась, как это чудище изо дня в день передвигается, к тому же довольно быстро, по дорогам Великобритании? Наверно, в нем могли спокойно спать человек двадцать пять. Хотя в автобусе «Шуга Риф» столько людей никогда не бывало. Зато были две ванны, бар со всевозможными напитками, пять отдельных спальных кабин, кухня и большая зона отдыха со встроенными диванами и огромным телевизионным экраном, какие можно увидеть лишь в кинотеатрах, с антенной спутникового телевидения. У них двадцать четыре часа в сутки работало МТБ, и ребята всегда шумно радовались, когда видели там себя. Как говорит мой отец, «тем, у кого мало ума, для радости много не надо».
Охранник постучал в дверь, а мы ждали в машине. Откликнулся другой охранник, находившийся в автобусе. Они профессионально оглядели стоянку, затем начали переговариваться по рациям, указывая в направлении нашей машины. Наконец мы смогли спокойно выйти.
— Лора, я думаю, мы сразу пойдем к главной сцене, — сказала Кэти, когда мы оказались на свежем воздухе.
— Разве ты, Гарет, не хочешь зайти и познакомиться с группой?
— Нет, нет, не беспокойтесь, — ответил Гарет, очаровательно улыбаясь. — Кэти сказала, что вы не виделись с Рики уже целый месяц. Думаю, вам хотелось бы остаться вдвоем.
— Позвони мне на мобильный, если захочешь позвать нас, — сказала Кэти. — Но вообще у нас есть билеты, а в рюкзаке — палатка. Так что не беспокойся, с нами будет все в порядке. К тому же мы не хотим опоздать на «Стереофоникс». Они выступают через полчаса. Пока.
— Пока, — ответила я, глядя как эти двое с энтузиазмом заспешили в сторону сцены.
Рики сидел по-турецки на диване и сворачивал сигарету с марихуаной на обложке журнала. На нем не было ни футболки, ни обуви. Его волосы сильно отросли, и теперь челка полностью скрывала лицо. Всегда, после долгой разлуки, его сексуальность воспринималась мною как впервые. И когда он лениво поднял на меня свои темные улыбающиеся глаза, у меня задрожали колени.
— Принцесса, — медленно проговорил он, — вот ты и приехала. Что же, отпразднуем это. Иди сюда и обними своего старого дружка. — Говоря это, он продолжал скручивать косяк.
Я залезла к нему на диван, обхватила его прекрасную голову руками и поцеловала так сильно, что ему пришлось отложить журнал. Я старалась не думать, кого знали эти сладкие чувственные губы за месяц, что мы не виделись.
— А где же малышка Люси Лу? — спросил он, заглядывая мне за спину, как будто Люси стала бы тихонько ждать, прячась за мной.
— Она в клинике, — сказала я, — в Рэйнбоу. Съела слишком много желеек вчера, а утром Карен не смогла ее разбудить.
— Вот дьявол, — сказал Рики, — закуривая косячок, — плохие новости. Ты слышал, Льюис?
Льюис лежал на соседнем диване, закрыв лицо футболкой, мягко перебирая струны гитары. Он убрал футболку с лица и, жмурясь от света, посмотрел на нас.
— Привет, Лора, я и не слышал, что ты приехала. Я медитирую — готовлюсь к концерту. — Льюис потер глаза. — А что случилось с Люси?
— Загремела в клинику, — ответил Рики, — опять.
— Круто, — откликнулся Льюис, а затем снова положил футболку на лицо и вернулся к медитации.
— А она уже была там? — спросила я.
— Конечно, — сказал Рики, — пару раз. Она не любит там лежать, потому что там ей не дают наркотиков. Но у нее ни разу не было передозировки. Бедная глупышка. А Билли Джо знает?
— Вряд ли, — ответила я.
Рики приказал одному из своих помощников связаться с Билли Джо, и следующие полчаса он говорил о Люси со своим приятелем, находившимся на другой стороне Атлантики, а я смотрела МТВ. Я не могла отделаться от злых мыслей, что, даже запертая в клинику, Люси продолжает оставаться в центре внимания и портит долгожданную встречу с Рики. Когда он закончил свой разговор, пора было готовиться к выходу на сцену.
Его сборы состояли в том, что он сменил одни джинсы на другие. Все его штаны выглядели одинаково: поношенные, в стиле семидесятых, джинсы с низким поясом, облегавшие его худые бедра и слегка расширявшиеся книзу. Он надел футболку с «Роллинг Стоунз» и улыбнулся, рассматривая свое отражение в большом зеркале.
— Мой подарок Мику, — гордо пояснил он.
В довершение образа он надел крепкие, хоть и старые байкерские ботинки и мазнул волосы гелем. На сборы ушло меньше пяти минут, а он выглядел на все сто рок-идолом. У дверей автобуса группу ждали пять охранников. Они должны были проводить их на сцену. Музыканты опаздывали уже минут на пять, но никто не торопился. Парни не спеша нюхнули кокаина и вышли, не забыв надеть солнечные очки, хотя был уже вечер.
Выйдя из автобуса, я услышала скандирование «Рики! Рики!». Сначала шум был приглушенный, но он становился все сильнее и сильнее по мере того, как мы приближались к сцене. Наконец, стало казаться, что воздух сотрясается от воплей десяти тысяч взвинченных фанов. Клянусь, сам воздух был наполнен ожиданием, я это чувствовала, когда поднималась вместе с группой за кулисы.
Я схватила Рики за руку и воскликнула: «Ух! Это круче любого наркотика».
Его глаза горели, как у тигра, который приготовился прыгнуть на свою жертву. Он поцеловал меня в лоб, без нежности, как будто клюнул.
— Это полный кайф. Лучше наркотиков, лучше, чем секс, ничто в этом чертовом мире не сравнится с этим!
И тогда я поняла, что никогда не буду у Рики на первом месте. Но виной тому были не другие женщины, а музыка. С ней я не могла соперничать.
— Готовы, ребята? — прокричал он.
Музыканты кивнули головами.
— Тогда вперед!
И четверо музыкантов выбежали на сцену под бешеные завывания толпы.
— Ри-ки! Ри-ки! Ри-ки! — Крики становились все сильнее и сильнее.
— Детка, — обратился ко мне Рики, пятясь назад от своих фанов, — я уйду со сцены после «Ноторити» на пару минут, приготовь, пожалуйста, парочку порций кокаина для меня, хорошо?
Развязной походкой надменно он взошел на свой пьедестал и, нахмурившись, стал разглядывать колышущийся океан лиц, на которых было написано обожание. А за людской толпой садилось солнце, освещая сцену и людей.
Я стояла за кулисами и наблюдала с благоговейным ужасом, как сотни парней, все как один, старавшиеся быть похожими на длинноволосого Рики, прыгали вверх и вниз, выкрикивая слова его песен. Девушки взбирались на плечи своих парней. На них были футболки «Шуга Риф», и они кричали «Я люблю тебя, Рики!». Одна юная красотка с длинными светлыми косичками сняла футболку. Она пританцовывала, а ее голые груди тряслись в такт музыке. Само собой, кинооператоры вскоре это заметили, и ее голый бюст тут же занял огромный экран за спиной у группы. Рики тоже обратил внимание на изображение.
— Так держать, девчонки! Раздевайтесь! — кричал он.
Пять тысяч футболок с «Шуга Риф» полетели на землю. Десять тысяч обнаженных грудей запрыгали перед музыкантами. На лице Рики заиграла порочная улыбка. Он обладал властью. И я это видела. Теперь мне стало понятно, о чем говорила Моника: никогда этот мужчина не будет верен, и я должна научиться жить с этим. Рики надменно передвигался по сцене, раскачивая бедрами, как Элвис XXI века. Его полные губы касались микрофона, а скрипучий голос вырывался, задевая за живое. Стоило ли удивляться, что у этого парня было такое непомерно раздутое самолюбие. Разве можно купаться в обожании тысяч людей и не поверить в то, что ты бог? В тот момент я и сама верила в это.
Я положила голову на голый живот Рики и сквозь листву дерева, под которым мы отдыхали, смотрела на сине-голубое небо. Рики одной рукой держал сигарету, а другой рассеянно накручивал себе на палец мой локон. Он напевал себе под нос какую-то мелодию, которая непременно должна была стать мировым хитом, как только он придумает к ней слова. Сквозь дым сигареты я видела, как шмель кружился над моей головой, и мягким движением отогнала его, когда мне показалось, что он собрался усесться мне на нос. Мы нежились в полуденном солнце на вершине Примроуз-Хилл. Мы уже слопали две коробки клубники и выпили три бутылки шампанского. Моника и Льюис дремали неподалеку на кашемировом покрывале, которое я им любезно предоставила. Они лежали прямо как две ложки в ящике стола: один касался грудью спины другого. Рука Льюиса свободно повисла на талии Моники. Они были похожи на людей, проживших вместе бок о бок долгое время. День был восхитительный, и моя голова кружилась от шампанского и счастья.
— Люси выписывают завтра, — произнес Рики, нарушив блаженное молчание.
— Верно, — подтвердила я.
— Думаю, надо как-то это отпраздновать, — предложил Рики.
— Например? — поинтересовалась я.
— Устроим вечеринку, — решил Рики, — ужасную, долгую, шумную ночь гедонизма. Что скажете?
— Прекрасная идея, Рики, — ответила Моника, которая, казалось, спала. — Из Люси две недели выводили яд, а ты намерен накачать ее наркотиками и алкоголем, едва она выйдет из больницы. Ты настоящий друг. Ты знаешь, что я отнюдь не поклонница Люси, но даже мне не хочется, чтобы ей вышибло остатки мозгов.
— Послушай, но Люси захочется именно этого, — возразил Рики.
— Он прав, — пробормотал сонный Льюис. — Ей не терпится поразвлечься. Уж вечеринку-то мы можем ей устроить.
— Что ж, как хотите, — ответила Моника. — Но если ваша подружка отправится тут же обратно в клинику, виноваты в этом будете вы.
— Знаешь, Моника, — сказал Льюис, — ты такая правильная, что порой я не понимаю, чего ради я связался с тобой.
— Да, ты — как старая беспокойная бабка, — добавил Рики.
— Боже, если я не буду беспокоиться о вас, то никто другой этого делать не станет, и вы все умрете к тридцати годам. — Моника улыбалась, но глаза ее были печальны.
— Где мы устроим вечеринку? — спросила я в надежде, что никому не придет в голову загадить мой новый чудесный дом.
— У меня, — сказал Рики.
— Где? — спросила я. — В гостинице?
— Нет, — фыркнул он, — в поместье Херлингэм. Старики уехали. Так что устроим все в воскресенье. Правда, в воскресной вечеринке всегда есть нечто декадентское?
— Неплохая идея, — сказал Льюис, — значит, будем кутить весь день?
— А то! — Я сообщу старине Фарги, что мы приедем. Лора, мне нужно достать телефон из кармана, приподнимись, пожалуйста.
Я неохотно встала. Наступил вечер.
— У тебя гостья, — сообщил Адам, как только Рики, Льюис, Моника и я ввалились в дом.
— Неужели? — я никого не ждала.
— И она немного не в себе. Она в ванной, — добавил Адам, покраснев.
Я сразу подумала, что Люси сбежала из клиники и теперь домогается Адама. Было жарко, и он ходил без рубашки. Уж она-то не смогла бы удержаться. На лестнице раздались шаги. Мы все подняли головы, — я, Рики, Льюис и Моника. И перед нами предстали прекрасные длинные ноги, затем появились белое полотенце и кудрявые светлые волосы до пояса. Вне всякого сомнения, это не Люси, ведь на ее теле не было округлостей.
— Фиона! — крикнула я, искренне обрадованная. — Что ты здесь делаешь?
При виде симпатичной юной красавицы Рики и Льюис переменились в лице. Мне уже не раз доводилось видеть их такими. От Моники это также не укрылось, и она закатила глаза к небу.
— Это моя младшая сестра, — извиняющимся тоном объяснила я ей, — ей двадцать один год.
— Я уже заметила, — ответила Моника.
— Я приехала на неделю, — сообщила Фиона, чмокнув Рики в щеку, как будто он был ее давний друг, с которым она сто лет не виделась. Он нежно похлопал ее по попке.
— Мама с папой думают, что я в Марбелле. Мне не разрешают видеться с тобой. Якобы ты оказываешь на меня плохое влияние. Только бы погода стояла хорошая, а то они удивятся, что я совсем не загорела.
Сестра так крепко обняла меня, что полотенце соскользнуло с нее, и когда она отодвинулась, все смогли полюбоваться ее голой грудью.
— Уфф, — захихикала она, — можно я надену что-нибудь из твоей одежды, Лора? Все мои шмотки такие неинтересные.
— Фиона, ты не представляешь, как рада я тебя видеть, но нужно было позвонить! Ведь я могла быть на работе, или в отъезде, или…
— Ну тогда Адам открыл бы мне дверь, — ответила она, бесстыдно улыбнувшись Адаму, отчего он снова покраснел.
— Хорошо, что мы оказались здесь, — встрял Рики, — иначе тебе пришлось бы поскучать! Не со строителем же наслаждаться светской жизнью, верно?
— Ну, не знаю, — ответила Фиона, — я уже успела увидеть кое-что интересное.
Адам пробормотал что-то про беседку, которую он строил в саду, и ушел — вероятно, чтобы ненароком не прибить Рики лопатой.
— Симпатяга, — сказала Моника, — и что за задница!
Фиона кивнула головой, соглашаясь, а Рики и Льюис чуть не задохнулись от возмущения.
— Итак, какая программа на сегодняшний вечер? — спросила Фиона. Ее глаза горели в предвкушении удовольствия.
— Ступай одеваться, — сказала я, взяв сестренку за плечи и провожая обратно к лестнице.
Все остальные простились и ушли, договорившись встретиться на вечеринке в Челси.
Я нашла сестренку в своей спальне. Мне всегда казалось, что Фиона стройная, и я поразилась, что она не смогла влезть ни в одно из моих платьев.
— Здесь все восьмого размера! — недовольно проговорила она, бросая красные брюки на кровать — в кучу тряпок от самых модных дизайнеров, — ты что, вообще не ешь?
— Стараюсь, — ответила я.
— Медики считают, что это вредно для здоровья. У тебя есть что-нибудь десятого размера? — спросила она, забравшись в мой огромный шкаф.
— Там подальше есть одежда, которую я носила весной. Думаю, тебе она подойдет.
Я пошла в душ, оставив мой бедный гардероб на растерзание Фионы. Когда я вернулась, Фиона крутилась перед зеркалом в маленьком черном платье без лямок. Сидело оно на ней хорошо до неприличия. Фиона скорее двенадцатого размера, чем десятого, поэтому ее пышная грудь была на виду, швы юбки на бедрах грозили лопнуть. Но тем не менее общее впечатление было приятное.
— Классно смотришься, — сказала я. — Немного похожа на порнозвезду, но все равно очень мило.
Фиона замерла, уставившись в окно, выходившее в сад.
— Что такого интересного ты там увидела?
— Адам, — ответила она. — Он работает без рубашки, просто глаз не оторвать от его мускулов. Неплохой экземпляр. Верно?
— Адам всем нравится, — рассмеялась я, — и тебе, и Люси, и Монике, и бабушке.
— А тебе? — спросила Фиона.
— Не-а, — фыркнула я, — на мой вкус он слишком мускулист. И потом, он чересчур правильный. Мне нравятся более рисковые парни.
— Можно это назвать и так, — ответила Фиона, не сводя глаз с Адама. — Рики, конечно, совсем не безопасен.
— Что ты имеешь в виду? Я думала, он тебе нравится.
— Нравится, но он не тот парень, с которым можно остепениться и жить счастливо всю оставшуюся жизнь.
— А с чего ты взяла, что я к этому стремлюсь?
— Большинство людей хотят именно этого, даже такие крутые женщины, как ты. Но Рики этого дать не может. Это сразу видно.
— Ты хочешь сказать, что я дура, раз встречаюсь с ним?
— Нет, я считаю, что только раз в жизни может повезти оказаться в постели с самым сексуальным мужчиной на свете, и надо быть дурой, чтобы упустить свой шанс.
— Спасибо, я тоже так считаю.
— Но, пожалуйста, не принимай это близко к сердцу, Лора, иначе тебе будет очень больно, — продолжила Фиона.
— Да нет, я просто приятно провожу время, — старалась я убедить Фиону, но в глубине души знала, что если Рики меня бросит, я буду в отчаянии.
— Адам сейчас один?
— Наверно.
— Что это значит? Ты живешь с ним в одном доме и должна была заметить, есть у него подружка или нет.
— Он никогда сюда никого не приводил, так что скорее всего у него нет серьезной привязанности.
— Хорошо. Как ты думаешь, у меня есть шанс?
Я взглянула на сестренку. Она стояла у окна, и солнце озаряло ее силуэт Мягкие золотистые кудри окружали ангельское личико. Неужели есть на свете такой мужчина, который устоял бы против нее? У меня было смутное подозрение, что Рики вряд ли стал бы сопротивляться.
— Тебе ничего не стоит его получить, — сказала я. — Он любит пухленьких девушек, так что ты, несомненно, в его вкусе. Он скучает по дому, и тот факт, что ты тоже шотландка, — плюс для тебя. Но порой он становится слишком застенчивым, пусть тебя это не смущает. Он терпеть не может женщин, которые выставляют себя напоказ. Люси Ллойд приводит его в ужас, и он постоянно твердит мне, что я веду себя, как претенциозная идиотка. Он действительно — типа «парень по соседству с нами», понимаешь?
— У нас по соседству таких парней не было, — усмехнулась Фиона. Мы переглянулись и дружно расхохотались, потому что наш сосед мистер Малколм из дома номер шесть меньше всего походил на Адама.
— Как ты думаешь, он поедет с нами сегодня в Челси?
— Кто? Мистер Малком?
— Да нет, Адам.
— Спроси его сама. Но он не очень ладит с Рики, так что вряд ли ему эта идея покажется привлекательной.
— Как это «не ладит»? — спросила Фиона.
— В общем, они ненавидят друг друга, — объяснила я. — И постоянно цапаются.
— Может, он просто завидует.
— Да, возможно. Простому строителю нелегко находиться в обществе рок-звезды.
— Да нет, глупая, — фыркнула Фиона. — Я хотела сказать, что, возможно, Рики завидует Адаму. Куда бы Рики ни пришел, он всегда самый красивый. Ему неприятно соперничество.
Я была приятно удивлена, что Адам принял приглашение Фионы пойти с нами на вечеринку. Вряд ли для него было привычным посещать яркие вечеринки модельных агентств на Кинг-роуд. Я решила, что он согласился только потому, что ему понравилась Фиона. Мне хотелось, чтобы они сошлись поближе, поэтому я решила сделать все, что в моих силах, чтобы помочь им сблизиться. Мне нравилась роль свахи. Адам — хороший парень, а у Фионы уже давно нет друга. Я усадила их в угол, а сама села так, чтобы загородить им дорогу в бар или туалеты. К моей несказанной радости они провели весь вечер, хихикая и попивая пиво.
— Не понимаю, что она в нем нашла, — презрительно фыркнул Рики, возмущенный этой идиллией.
— Я ревную, — проворковала Моника.
После полуночи Рики, Моника, Льюис и я решили зайти в бар закрытого клуба в Сохо. Фиона сказала, что она валится с ног от усталости и хочет поскорее добраться до дома и лечь спать. Адам предложил отвезти ее домой.
— По-моему, он положил на нее глаз, — улыбнулась Моника, провожая взглядом уходивших Фиону и Адама.
— Миссия выполнена, — согласилась я, и мы чокнулись бокалами.
Я проснулась в полдень и спустилась на кухню. Фиона наливала себе свежий апельсиновый сок. На ней было мое бикини, а кожа блестела от крема для загара. День снова выдался жаркий, и она загорала в саду.
— Ну? — многозначительно поинтересовалась я.
— Что? — спросила Фиона.
— У тебя было что-нибудь с Адамом?
— Нет, — вздохнув, ответила она. — Вел себя как настоящий джентльмен. Приготовил мне чай и пошел спать. Один.
— Вот досада, но ничего. У тебя впереди еще целая неделя, чтобы заняться им как следует.
— Надеюсь. Он сейчас работает в саду. Я подумала, может, это произведет на него впечатление? — Фиона показала на крохотные бикини.
— Это должно сработать, — согласилась я.
Мне так хотелось, чтобы Адам пошел с нами на вечеринку, но Рики дал ясно понять, что работники физического труда могут присутствовать в Херлингэме только в качестве в штатной прислуги.
— Послушай, постой здесь минутку, — сказала я Фионе, — а я подойду и постараюсь разведать, какие у тебя шансы.
— Хорошо, только не показывай, что мы этим так сильно интересуемся, Лора.
— Коварство — моя вторая натура, не забывай: я зарабатываю на жизнь тем, что задаю людям вопросы. Так что доверься профессионалу.
Фиона скрестила два пальца, а я взяла стакан воды и понесла его Адаму. Он занимался благоустройством места для отдыха.
— Спасибо, Лора, — сказал он, взяв стакан из моих рук.
— Почему ты работаешь в выходной? — спросила я.
— Просто хочу как можно скорее закончить работу, — ответил он, пожав плечами. Он вытер пот со лба ладонью и залпом выпил огромный стакан воды.
— Не терпится поскорее уехать? — Я немного разозлилась.
— Ты ведь знаешь, время — деньги. Кстати, не можешь ли мне немного помочь?
Мой наряд не совсем подходил для садовых работ. На мне была лишь одна шелковая рубашка.
— Хм, — почесала я голову, — а что нужно делать? Вряд ли я смогу поднять эти штуки. — Я указала на железные жерди.
— Нет, нет, нет. Совсем не это. Я всего лишь хочу посадить магнолию, и мне нужно, чтобы кто-нибудь подержал ее, а я проверил бы, стоит ли она в центре.
Босоногая, я осторожно ступала на цыпочках следом за Адамом.
— Присядь здесь, — указал он на кучу грязи возле ямы, — я опущу магнолию в яму, ты ее подержишь, а я отойду и посмотрю, как она стоит.
Я сделала, как он сказал.
— Какое красивое дерево, — сказала я. Лицо мое утопало в листве.
— Да, прекрасное дерево — магнолия, — ответил Адам, щуря глаза от солнца, — подвинь его чуть-чуть вправо. Вот так. Нет, это слишком далеко, назад немного. Ага, вот так. Великолепно. А теперь давай посадим ее.
Адам присел на корточки возле меня и взялся за ствол дерева.
— Ну давай, — сказал он, — закапывай корни в яму.
— Как? — спросила я.
— Руками, чудо, — ухмыльнулся он.
— Что, вот этой грязью? — спросила я.
— Да, компостом. — Адам рассмеялся и дерево задрожало.
Я послушно сделала, как он велел. Солнце нежно припекало в спину, и было так приятно опустить руки в землю.
— Давай, не ленись, прижимай посильнее, — учил меня Адам.
— Почему я должна делать эту черную работу? — возмутилась я.
— Потому что это твой сад, а у меня сегодня выходной, — дразнил меня Адам.
Моя белая рубашка оказалась вымазанной в земле, а ногти, приведенные в порядок всего лишь вчера, превратились в кошмар. Но, несмотря на это, мне было так весело!
— Помоги мне, Адам, — взмолилась я. — Дерево и так стоит прочно, я почти закопала яму.
Адам начал бросать компост своими огромными, как лопаты, руками. Каждый раз он как бы нечаянно осыпал меня землей и говорил невинным голосом: «Уфф». Дерево было наконец посажено, мы легли возле него прямо в грязь и с гордостью любовались нашим деревом.
— Мы неплохо вместе работаем, — сказал Адам.
Тут я вспомнила о Фионе и о том, зачем пришла в сад.
— Как тебе моя сестра? — спросила я с ловкостью участницы игры «Свидание вслепую».
— Она чудный ребенок, — ответил он, разглядывая магнолию.
— Послушай, она давно уже не ребенок, — фыркнула я, — Фиона — женщина.
— Да, Она похожа на тебя. Ты была такой до того, как увлеклась этой нелепой игрой в прятки с собственной индивидуальностью. — Глаза его на секунду встретились с моими и вспыхнули гневом. Не знаю, что так сильно могло его задеть.
Фиона подошла к нам сзади на цыпочках, старясь не ступать на разбросанные гвозди.
— О чем это вы разговариваете? — спросила она с надеждой в голосе.
— О Виктории Бекхам, — ответил Адам и снова принялся за работу.
— А, — разочарованно протянула Фиона.
— Извини, — промямлила я.
— Почему ты вся в грязи, Лора? — спросила Фиона.
— Я сажала дерево, — гордо ответила я.
Люси выглядела обворожительно. Ферги открыл дверцу, она элегантно вышла из своего лимузина и оказалась на дорожке Херлингэма. Глаза ее сияли, как полуденное солнце, кожа светилась здоровьем, а улыбка была не менее ослепительной, чем брильянты в двадцать четыре карата на ее колье. Прошло всего две недели с тех пор, как я видела ее в последний раз, но за это короткое время она заметно набрала вес. Неужели тот самый мешочек с костями, который так спешно доставили клинику Рэйнбоу, теперь стоял перед нами, украшенный платьем цвета розовой фуксии? Я не верила своим глазам — так сильно она преобразилась. Теперь мне стало понятно, почему день в этой клинике стоил тысячу фунтов, ведь результат был поистине потрясающим. Я подумала, не поговорить ли мне с Уорреном, чтобы тоже подлечиться там.
— Вот вы где, мои великолепные! — воскликнула Люси, обращаясь к своим ближайшим друзьям, которых собралось человек двадцать, чтобы поздравить ее с возвращением. — У меня сердце разрывалось от тоски по вам. Люблю вас всех до смерти.
Почему-то мы все дружно зааплодировали.
— Начнем праздник! — воскликнула она и взмахнула рукой, одарив нас улыбкой в тысячу ватт.
Итак, праздник начался. Двадцать самых великолепных созданий города Лондона оттягивались в вылизанном Херлингэме. Дорогие вина и шампанское рекой лились из бутылей и кувшинов, постоянно подносимых официантами и официантками, которых в сжатые сроки сумел нанять несколько ошарашенный Фергюсон. Изысканные фигуры красоток в одежде от дизайнеров лениво расположились на красно-белых полосатых шезлонгах и лежаках. Они нюхали кокаин и обнимались с равными себе звездами. В сцене, представшей перед нашими глазами, таилась притягательность роскошного декаданса. Белоснежные улыбки, безупречная загорелая кожа, искрящиеся на солнце блестки и на каждом суперэлегантные очки. Фиона на мгновение оторопела. В моих туфлях на высоких каблуках, неуклюже переминаясь с ноги на ногу и нервно сжимая бокал с шампанским, она выглядывала из-за куста рододендрона, с благоговейным трепетом рассматривая знаменитостей, собравшихся здесь. Я не отходила от нее, стараясь поддержать морально. Наконец, Люси взяла ее под свое крыло. Она представила ее роскошному собранию актеров, певцов, моделей и спортсменов. Постепенно улыбка оживила лицо Фионы. Я с гордостью наблюдала, как она болтала с актрисой, удостоенной приза Британской академии кино и телевидения, и дерзко флиртовала с симпатичным футболистом из Италии. Она более не нуждалась в моей поддержке. Теперь можно расслабиться и повеселиться. Я нашла в толпе Сноумэна. Он был занят с гонщиком из «Формулы-1».
Рики и Льюис сидели на крокетной лужайке и, качая в такт музыке своими длинноволосыми головами, бренчали на гитарах и пели «Солнечный день».
Мы с Моникой радостно заулюлюкали. Это мгновение было так восхитительно, что мне казалось, я лопну от восторга.
Я постоянно держала в поле зрения Фиону. Роскошная Люси, взяв Фиону под руку, переводила ее от одной компании знаменитостей к другой. Люси любила повозиться с нами, простыми девушками. Восхищенная Фиона смотрела на всех широко открытыми глазами. Мне хотелось надеяться, что ее возбуждение было естественным, и Люси не применила к ней никаких химических ухищрений. Но я понимала, что не могла этому противостоять. Ведь я сама предложила ей кокаин в «Хаммере». Было бы лицемерием запрещать сестре прикасаться к наркотику, когда я сама наслаждаюсь тем, как кокаин бурлит в моих венах. Но все-таки я продолжала присматривать за ней.
— Все будет в порядке, — сказал Рики, заметив мое беспокойство, — Люси позаботится о ней.
— Именно это меня и беспокоит, — ответила я.
— Как Люси? — спросила Моника. — Надеюсь, она еще не переусердствовал?
— Конечно, она отрывается, — засмеялся Льюис. — Ты ведь не думала, что она весь вечер будет пить апельсиновый сок?
— Послушайте, ребята, — ответила Моника, нахмурившись, — мало будет хорошего, если она сегодня сорвется с катушек. Люси только что прошла через ломку. Она не выдержит.
— Какая же ты клуша! — расхохотались Рики и Льюис.
Моника пожала плечами и, отвернувшись от них, стала смотреть на закат солнца. Но ее брови оставались нахмуренными.
Когда стемнело, миллионы китайских фонариков осветили поместье. Они слегка колыхались между кедровыми деревьями. Я задрожала от холода.
— Пойдем в дом, — сказал Рики.
Он взял меня за руку и повел через веранду в дом. Мы зашли в библиотеку, и Рики закрыл на ключ тяжелую дубовую дверь. Несмотря на то что было всего лишь начало августа, в камине пылал настоящий огонь. Мы легли на медвежью шкуру напротив очага и не спеша раздели друг друга, наши голые тела нежно утопали в мягком теплом ворсе. Мы занимались любовью, свет от огня озарял лицо Рики, и я видела, как оно смягчилось, и, честное слово, он смотрел на меня с такой нежностью, что в те мгновения я чувствовала, что он меня действительно обожает.
— Я люблю тебя, Рики, — прошептала я ему эти слова в полумраке.
— Я знаю, крошка, — ответил он.
Потом мы закутались в шкуру и закурили косячок.
— Моя Марианна, — сказал Рики, поцеловав меня в лоб.
— Что?
— Марианна Фэйтфул, — объяснил он. — Я — Мик, а ты — Марианна. Особняк, шкура дикого зверя, ну ты ведь знаешь эту историю.
— Ах, да, — ответила я. В голове моей всплыли слухи о Мике Джаггере и его очаровательной подружке. — Говорят, что когда в их дом нагрянула полиция, на ней не было ничего кроме звериной шкуры.
— Совершенно верно, — рассмеялся Рики.
Должно быть, было уже давно за полночь, хотя я до сих пор не знаю, когда именно все случилось. Я лежала в объятиях Рики, а он напевал мне песню, которую недавно сочинил. Медленно в мое сознание просочилась какая-то тревога, как будто там, снаружи, произошло что-то ужасное.
— Ты слышал сейчас какой-то звук? — спросила я Рики.
Я резко села, отчего перед глазами поплыли круги.
— Нет. — Он попробовал уложить мою голову обратно к нему на грудь, но мне не давал покоя тот шум, что я слышала.
Я встала и торопливо оделась.
— Рики, я действительно что-то слышала. Вот. Слышишь? Где-то там.
— Что? — Ему не хотелось просыпаться. — У тебя паранойя, ты сегодня слишком много нанюхалась кокаина.
Я засомневалась: может, он действительно прав? Но вдруг снова раздался шум, и на этот раз более отчетливо, откуда-то издалека донесся крик. Рики тоже его услышал.
— Хорошо, пойдем узнаем, что происходит.
Он натянул джинсы, оставив рубашку и кроссовки валяться на полу. Мы выбежали из дома на веранду. Теперь крики были громче и продолжались непрерывно. Я вся похолодела, когда узнала этот голос.
— Я уверена, это Фиона, — сказала я, трясясь от ужаса.
Рики стремительно помчался в сторону, откуда раздавался крик. Для босого человека такая скорость была удивительна. Следом ковыляла я на дрожащих ногах. Каблуки на моих туфлях отвалились и остались лежать на лужайке. Кричали у пруда. Когда мы подбежали ближе и наши глаза привыкли к темноте, мы различили на пристани женскую фигуру. Девушка была вся мокрая. Она в отчаянии обхватила руками свою голову со свисавшими до пояса светлыми волосами.
— Фиона! — закричала я. — Я здесь. Что случилось?
Мы подбежали, Фиона не двигалась, как пригвожденная к одному месту. На ней все еще было легкое открытое платье, но оно было насквозь мокрым и прилипло к ее телу. В лунном свете ее лицо казалось гипсовым. С него не сходило выражение ужаса Молча сестра указала пальцем на пруд. Метрах в десяти от пристани, как лист кувшинки, мягко колыхалось на воде тело девушки. Она лежала лицом вниз, ее золотистые волосы обволакивали ее голову. А вокруг ее неподвижной фигурки ласково плескалось платье цвета розовой фуксии.
— О боже! — воскликнула я, приложив руки к губам. — Боже! Боже!
Рики бросился в воду и отчаянно поплыл. Даже насквозь промокшая, Люси весила очень мало, и Рики обхватил ее рукой и легко поплыл назад, как будто это любимая тряпичная кукла, уроненная маленькой девочкой в пруд. Фиона не двинулась с места, пока я помогала Рики вытащить бездыханное тело Люси на парапет. Ее лицо было синим.
— Она дышит? — рыдая, спросила я.
— Нет, черт побери, — сурово ответил он.
Рики потеребил ее крохотный носик и начал делать искусственное дыхание.
— Фиона, вызови врача! — крикнула я. Но она не двинулась с места. — Фиона, иди за помощью! Сию же минуту! — Но она не пошевелилась. — Я сама схожу, — сказала я самой себе и пошла обратно к дому, где остался мой мобильник.
Херлингэм весь переливался огнями, как ярмарочная площадь. Я видела, как в комнатах веселились люди, ничего не знавшие о только что разыгравшейся трагедии. Когда через пятнадцать минут к пруду подъехали врачи, Рики все еще безуспешно пытался оживить Люси. Фиона все также стояла без движения.
— Я займусь ею, приятель, — мягко обратился к Рики один из врачей «Скорой помощи». Но тот его как будто не слышал.
— Рики, «скорая» приехала, — мягко попыталась внушить ему я. — Пропусти врачей.
Он оставил ее тело и, бросившись рядом на землю, прокричал: «Не-е-е-т!». Мы все прекрасно понимали, что Люси уже нельзя было помочь.
Фиону завернули в простыни и отвели в машину, чтобы вывести из шока. Рики сидел на пристани, опустив голову на руки, и выл, как смертельно раненный зверь. Я совершенно оцепенела. Происшествие казалось мне фантастически нереальным. Я не могла поверить, что все это действительно случилось, даже когда тело Люси уложили на носилки, завернув в зеленую простыню.
К тому времени, когда прибыла полиция, Сноумэн испарился, а всех нас полицейские заперли в бальной комнате. Они обыскали нас и дом и обнаружили столько наркоты, что какому-нибудь наркобарону в Колумбии хватило бы на месяц работы. Фиону допросили первой, так как она была единственным свидетелем происшествия.
Рики стоял вдали от всех, тупо глядя в окно. Я положила ему руку на плечо. Мне показалось, что я прикоснулась к статуе, так холодно и жестко было его тело. Он обернулся и посмотрел куда-то сквозь меня, как будто увидел привидение.
— Ее больше нет, — проговорил он, разговаривая сам с собой. — Моей Люси больше нет.
Его темные глаза потухли. Из них навсегда исчез прежний огонь.
Нас допрашивали по очереди, предъявляли обвинение за хранение найденных у каждого из нас наркотиков, задерживали, а потом отпускали до последующего уведомления. Только у одной Моники не нашли наркотиков. Мне повезло, так как у меня нашли только полграмма кокаина, который я спрятала в бюстгальтер. Молодой полицейский, допрашивавший меня, сообщил, что я, возможно, отделаюсь одним предупреждением. Полиции Бакингемшира предстояло разобраться в причинах странной смерти, так что уголовный процесс против собравшихся двадцати знаменитостей откладывался. Фиону отвезли в ближайшее отделение полиции для дальнейшего допроса. Я смотрела, как ее торжественно посадили в заднее отделение полицейской машины. Мне было так горько от сознания своей вины, что самой захотелось умереть. Полицейский, отвозивший меня в участок, откуда я должна была забрать Фиону, вел себя довольно доброжелательно, но мне показалось, что он считает нас безмозглыми шалопаями, которые сами виноваты в происшедшей трагедии. Конечно, он был прав.
Рики отказался поехать со мной.
— Разве ты не хочешь узнать, что произошло? — спросила я.
— Я и так знаю, что случилось, — отрезал он, — она умерла.
Когда я прибыла в полицейский участок, на часах в приемной было четыре утра. Я сидела на ярко-оранжевом пластмассовом стуле, уставившись на плакат с предупреждением об опасностях злоупотребления наркотиками и ждала. Я не позволяла себе думать о том, что Люси мертва. Мне была невыносима эта мысль, потому что в глубине души я понимала, что виноваты были все мы. Рассвело, и снаружи собралась толпа репортеров, фотографов и съемочных бригад с телевидения.
— Мы поможем вам уйти потихоньку с черного входа, как только отпустим Фиону, — пообещала женщина-полицейский средних лет, сидевшая за столом в приемной. — Вам и так пришлось сегодня многое испытать.
— Я уже привыкла.
— Я знаю, — добродушно улыбнулась она. — Но не ваша сестра, а она все еще не пришла в себя после потрясения.
— Я договорюсь, чтобы нас отвезли обратно в Лондон, — сказала я, роясь в карманах в поисках мобильника.
— В этом нет необходимости, — ответила женщина, — нам позвонили и предупредили, что приедут за вами.
Я подумала, что Уоррена бесцеремонно разбудили и ему пришлось организовывать наше бегство. Он будет в бешенстве. Он не приветствовал такого рода славу для своих клиентов.
В половине седьмого приехал Адам. Как только я увидела его озабоченное лицо, то вскочила со стула и бросилась ему на грудь. Только теперь я смогла заплакать.
— Откуда ты узнал, что мы здесь? — всхлипывая, спросила я.
— Я не мог заснуть и смотрел телевизор. В новостях сообщили о происшествии. Но, Лора, как ты могла вляпаться в такую историю? — говорил Адам, глядя на меня без злости, но с тревогой. — И Фиона, бедняжка Фиона! Как ей все это пережить? Про нее тоже говорили в новостях.
— Не знаю, Адам, — ответила я. — Просто ничего не понимаю.
Фиону отпустили. Ей не предъявили обвинения. Она ведь виновна лишь в том, что поддалась очарованию Люси Ллойд.
— Как ты себя чувствуешь? — с нежностью спросил Адам, обняв ее за плечи.
Фиона была совершенно потрясена.
— Люси захотела пойти ночью купаться на пруд, — тихим голосом заговорила она. — Сказала мне, что это будет здорово. Я пошла тоже, потому что она позвала меня с собой. Не знаю, почему она выбрала именно меня. Вода была очень холодная, очень темно было и страшно. Поэтому я быстро вышла из пруда. Она смеялась и доплыла до середины пруда. Я не могла ее рассмотреть, потому что она заплыла слишком далеко. И вдруг стало очень тихо.
Фиона дрожала в объятиях Адама. Я зарыдала. Мне было жаль мою умершую подругу и несчастную сестренку.
— Я ждала, когда она вернется, — продолжала рассказывать Фиона. — Мне кажется, я там простояла целую вечность. Думала, она вернется. Но вдруг я увидела, как что-то розовое плавает в воде. И тогда я начала кричать.
Мы возвращались в Лондон в фургоне Адама. Всю дорогу молчали. Фиона дрожала и бессмысленно смотрела на дорогу. Я сидела рядом и тихонько плакала. Теперь, когда я наконец смогла заплакать, остановиться было невозможно. Каждый раз, когда Адам поворачивался посмотреть на нас, лицо его выражало заботу и тревогу. На подходе к дому нам пришлось прорываться сквозь огромную толпу поджидавших нас журналистов.
— Я хочу домой, — сказала Фиона, едва мы закрыли за собой дверь. — Ни минуты не могу больше здесь оставаться.
Я понимала, что она сейчас переживала. Мне тоже хотелось куда-нибудь спрятаться.
— Фиона, — сказала я, — прости меня. Ты не должна была все это видеть. — Я прижала ее продрогшее тело к себе.
— Ты ни в чем не виновата.
Мы крепко обнялись.
— Бедная Люси, — прошептала Фиона.
— Бедная Люси, — повторила я, начиная осознавать реальность ситуации.
Конечно же, мои родители пришли в неописуемый ужас, узнав, что пришлось Фионе пережить, оказавшись в моей разгульной компании. Я слышала, как она пыталась защищать меня перед мамой, когда та позвонила ей на мобильник. Но мне показалось, и я была права, что на этот раз я зашла слишком далеко, и мама больше не захочет разговаривать со мной. Может, даже бабушка отказалась от меня после всего, что случилось. Я заказала Фионе частную машину с водителем, чтобы отправить ее прямой дорогой в Эдинбург — сейчас было не время путешествовать общественным транспортом — и предупредила ее, что машина подойдет в полдень. Фиона сидела на диване рядом с Адамом. Я вдруг понадеялась — а не принесет ли этот трагический день хороших плодов? Я решила оставить их одних. Тем более, что мне действительно было необходимо позвонить Уоррену и Джасмин и решить, что нам делать со скандальными новостями, которые заполонят прессу и телевидение. Одна звезда мировой величины погибла, а еще двадцать обвиняются в употреблении и хранении наркотиков. После истории Мика и Марианны это был самый крупный скандал, потрясший страну.
Перед отъездом Фиона призналась мне, что между ней и Адамом ничего не может быть.
— Он влюблен в другую, — объяснила она, — он только что мне сказал.
Но я не обратила внимания на эти слова. В тот момент у меня голова шла кругом от других проблем.
Похороны Люси превратились в цирк. Она была мертва уже две недели, а ее несчастная мать должна была ждать результатов судебно-медицинской экспертизы и завершения следствия. Только после этого тело разрешалось похоронить. Выяснилось, что в тот день она в пять раз превысила норму алкоголя, допустимого для вождения, и приняла, по подсчетам патологоанатомов, четыре-пять граммов кокаина. Если бы она не утонула, то наверняка умерла бы от сердечного приступа.
Но Люси понравились бы ее похороны. В Стокон-Трент давно не собиралось такое роскошное общество. Приехали голливудские знаменитости, каждый хотел перещеголять других своими изысканными черными туалетами. В церкви собрались друзья Люси, в том числе я, Моника, Льюис, Рики, безутешный Билли Джо и Сноумэн в элегантном костюме. Он был так любезен, что даже пустил слезу, вот только неизвестно, была ли это слеза раскаяния: именно он снабдил ее последней дозой, или он сожалел о том, что потерял такую выгодную клиентку. Поклонники заполонили улицы, провожая ее в последний путь. Слезы лились рекой.
А я не могла оторвать глаз от мамы Люси. Самая обыкновенная женщина. Она рано состарилась, хотя ей было чуть за сорок. Одна из тех, кого мы каждый день встречаем в продуктовых магазинах. Ничто в ней не говорило об особом предназначении — подарить жизнь такому восхитительному созданию, а затем потерять свою красавицу-дочку. После службы все про нее забыли. Я не увидела рядом с ней мистера Ллойда, ее сопровождала только девочка лет восьми. Я решила, что это сестренка звезды, вдруг с опозданием осознав, что Люси никогда не рассказывала о своей семье, а я никогда этим не интересовалась.
После церемонии мать Люси с маленькой девочкой остались на кладбище. Лицо ее было истерзано страданием. Я нерешительно подошла к ним.
— Миссис Ллойд?
По выражению ее лица я поняла, что она меня узнала.
— Лора, — сказала она тепло, — приятно наконец-то познакомиться с тобой. Люси очень любила тебя. Она постоянно рассказывала о тебе. Мне кажется, она мало доверяла людям. Но тебя она считала настоящим другом.
Меня охватило чувство вины. Я не была ей настоящим другом. Иначе бы не позволила ей, наркоманке, погубить себя. А я просто отошла в сторону и наблюдала. Но миссис Ллойд не нужно было этого знать.
— А ты сестренка Люси? — спросила я девочку.
Она отрицательно покачала головой.
— Нет, — ответила миссис Ллойд, — это Розмари, дочь Люси.
У меня отвисла челюсть.
— Я… я… я не знала, — едва выговорила я.
— Никто про это не знал, — ответила миссис Ллойд. — Люси родила ребенка в пятнадцать лет. Когда она стала знаменитой, мы решили, что будет лучше скрыть, что она родила, когда сама была еще подростком. Но теперь это неважно, правда?
Я пожала руку миссис Ллойд и еще раз выразила ей свое соболезнование. Потом медленно пошла обратно к Рики и остальным друзьям, а девочка глазами Люси смотрела мне вслед.
Только после того, как Люси ушла, я поняла, насколько сильно ее любил Рики. Я понимаю, что это клише, но, действительно, часть его умерла вместе с ней. И это была не худшая его часть. Мы больше никогда не занимались любовью с Рики. Между нами был секс, но без эмоций, и его глаза всегда были при этом закрыты.
Понедельник выдался унылым и пасмурным. Уоррен срочно вызвал на встречу представителей от «Супер-Бра». Хозяева самой знаменитой в мире фирмы по производству женского белья «серьезно задумались о необходимости отказаться от Лоры Макнотон в качестве лица их фирмы. Причиной тому послужила ее чрезмерная потеря веса, в результате чего ее бюст утратил необходимые пропорции». Иными словами, мои пышущие здоровьем прелести ссохлись, превратившись в жалкие сиськи, и не могли более украшать рекламные стенды. Когда-то раньше, казалось, в другой жизни, эта новость сразила бы меня наповал. С подросткового возраста меня все знали как «девчонку с красивой грудью», и постепенно в моем сознании это стало моей неотъемлемой чертой. Я мгновенно узнавала геев в толпе на улице: их взгляд никогда не останавливался на моей груди. Все остальные мужчины пожирали глазами мой бюст. Так было всегда. И вот теперь я перешла в разряд тех, кто прячет под бюстгальтером жалкие тряпочки. Я утратила свое царственное достояние и должна была бы убиваться из-за этого. Но я всей душой горевала из-за смерти Люси, и у меня не хватало сил на то, чтобы оплакивать утрату своей груди.
Уоррен был уверен, что для «Супер-Бра» моя худоба явилась лишь поводом, чтобы разорвать со мной отношения.
Ведь сегодня талантливый дизайнер может творить чудеса на своем компьютере. К чему настоящие округлости, когда нарисованные могут прекрасно их заменить, и не раз заменяли. Вацца считал, что эта буря в совете директоров была вызвана скорее преображением моей репутации, чем груди. После скандала, вызванного смертью Люси, мой образ в прессе изменился. Никто меня больше не называл любимицей публики или милашкой. Я стала «нарушительницей покоя», «плохой девочкой». А как-то в одной воскресной газете меня даже назвали наркоманкой — по поводу возможного иска за оскорбление Уоррен консультировался сейчас с юристами. Издания с ориентацией на здоровый образ жизни и подростковые журналы теперь обходили меня стороной — я подавала дурной пример. В то же время редакторы некоторых бульварных газет готовы были заплатить большие деньги за снимки, на которых я выгляжу особенно худой, пьяной или с обвисшей грудью. Молодые остроумные журналисты затем часами ломали себе голову, какую бы особенную гадость написать под этими снимками. Забавно, что именно теперь мною заинтересовались действительно дорогие глянцевые журналы и слишком крутые для школьниц издания. Получалось, что моя новая репутация «плохой девочки» — в стиле Кэйт Мосс или Наоми Кэмпбелл — придавала мне особый лоск. Именно эта волна и привела все мои дела в полный беспорядок.
Итак, в этот дождливый понедельник Уоррен вызвал меня в свою берлогу, расположенную в мрачных дебрях Ковент-Гардена. Огромная туша Ваццы скалой нависла над его огромным столом. Вид у него был злой и решительный, а лицо краснее обычного.
— Лора, — хрипло проговорил он, дымя сигарой, — ты выглядишь ужасно.
Забавно было услышать эти слова от мужчины, который будто только что встал с операционного стола в кардиологическом отделении. Только вместо зеленого балахона на нем красовался костюм от Савиль Роу, что очень шло к его увесистому заду. В общем этот толстяк назвал меня уродиной.
— Спасибо, — мрачно ответила я и плюхнулась на стул. Через пятнадцать минут должны были приехать представители от «Супер-Бра» решить мою участь.
— Надеюсь, ты не под кайфом? — Но это был не вопрос, а инструкция. На самом деле Уоррена меньше всего на свете волновало, употребляла я наркотики или нет. Он всего лишь сообщил мне тему встречи.
Я послушно кивнула головой, хотя только что приняла дозу в туалете. Кокаин давно перестал быть для меня тонизирующим средством на вечеринках, я вряд ли получала теперь от него удовольствие. Он стал мне необходим, чтобы продержаться еще один день. Теперь, встав утром и налив себе чашку кофе, я нюхала кокаин, а потом закуривала сигарету. Без кокаина я не смогла бы перенести эту встречу. Я вытерла нос на случай, если на нем остались следы белого порошка, и чихнула.
Уоррен неодобрительно посмотрел на меня поверх своих очков в тонкой оправе. На его голове, круглой, как у бегемота, они казались до нелепости маленькими.
— Возраст также работает против тебя, — сообщил он.
— Мне двадцать шесть, а не шестьдесят шесть, — напомнила я ему.
Он нетерпеливо махнул рукой, давая понять, что эти подробности никому неинтересны.
— Может, так оно и есть, — ответил он, — но телевидению нужны совсем юные люди. Вечная молодость — вот требование сегодняшнего дня. Я даже думал сохранить тебе двадцать пять лет на следующий год или два.
Можно бы и посмеяться, если бы Уоррен пытался таким образом сострить. Но выражение его лица не допускало и следа юмора; он говорил совершенно серьезно.
— Единственное, что нужно для телевидения, — это хорошенькое личико, бойкость и умение пользоваться автосуфлером. Сотни девушек готовы были бы убить тебя, чтобы занять твое место. Лора, я хочу, чтобы ты поняла: ты не
Мы одновременно посмотрели на мои ноги. Похоже, Уоррен огорчился, увидев потрепанные кроссовки вместо изящных туфель от Маноло Бланикс.
— И тебе нужно работать над своим внешним видом, — добавил он раздраженно. — Ты всегда была эффектной женщиной. Приведи себя в порядок. Я в шоке от того, что ты явилась в таком виде на важную для тебя встречу.
— Спасибо, Уоррен, — пробормотала я, еще глубже зарывшись в мягкую куртку с капюшоном. Это была куртка Адама, и в последние дни она мне особенно полюбилась. Сегодня был промозглый, необычно холодный для октября день. А я в последнее время совсем не выносила холода. — Ты умеешь помочь женщине почувствовать себя особенной. Ах да, забыла, во мне нет ничего особенного. Так ведь?
— Я говорю это для твоей же пользы, — холодно ответил он. — Ты пережила стремительный взлет, и я понимаю, как нелегко удержать славу. Но ведь за это ты мне платишь, чтобы я помогал тебе справляться с затруднениями. И я тебе даю совет: возьми себя в руки, иначе к Рождеству с тобой будет покончено. Сегодня утром я говорил со своей новой клиенткой, которой едва исполнилось восемнадцать. Она будет передавать прогноз погоды в «С добрым утром, Британия». Ее ждет блестящее будущее. Так что, как видишь, Лора, тебе нетрудно найти замену.
Я села с ногами на стул и, обхватив руками худые голени, положила подбородок на колени. Уоррен продолжал недоуменно рассматривать меня.
— Что случилось с твоей кожей? — спросил он.
Я провела рукой по щеке, холодной, как лед. Пожала плечами, делая вид, что не понимаю, что имел в виду Уоррен.
— Куда девалась ее эластичность? — Он перегнулся через стол, чтобы рассмотреть меня поближе, и мне в нос ударил противный запах из его рта. — Смотри, да ты совсем одрябла!
— Не правда, — запротестовала я, — я всего лишь немного простудилась.
На самом деле у меня была неизлечимая простуда. Так действовал кокаин: из-за него не прекращался насморк и я постоянно чихала. Вацца работал со звездами лет двадцать пять, и за это время узнал основные симптомы. Так что спорить бесполезно.
— Визажистка со «Скорпион ТВ» говорит, что у тебя постоянный насморк. Она жаловалась Джасмин на тебя неделю назад. И, по ее словам, пришлось потратить целый тюбик, чтобы замаскировать красноту у тебя под носом и черные круги под глазами.
— Вы что, обсуждаете меня с Джасмин? — Я почувствовала себя обиженной.
— Да, — резко ответил он, — и чаще, чем мне того хотелось бы. Ведь у меня кроме тебя есть и другие клиенты. Так что забот и так хватает.
Я смотрела в окно на залитые дождем улицы Конвент-Гардена. Возможно, я заплакала. Не помню. В те дня у меня все время были глаза на мокром месте. По этой или какой-то другой причине, но Уоррен подобрел.
— Послушай, — мягко сказал он, — иди домой. А я сам переговорю с представителями фирмы. Я скажу, что ты заболела. Будет лучше, если они не увидят тебя в таком виде.
Ему не терпелось поскорее выпроводить меня. Он подошел и положил руки на спинку стула.
— И вот еще что. Мы поговорили с Джасмин и решили отправить тебя подлечиться перед началом нового цикла «Выходные на носу». У тебя на это — всего четыре недели, имей в виду.
— Подлечиться? — Я оторопела: неужели меня тоже отправят в клинику Рэйнбоу?
— У косметолога, — объяснил он, осклабившись и показав свои слишком крупные и белые зубы. Надо смягчить ботоксом твой лоб и добавить коллагена в губы. Ты сразу помолодеешь на несколько лет.
— Ладно, — ответила я. У меня не было сил спорить. Все уже решено без меня.
— А теперь иди домой, отдыхай и отсыпайся, чтобы вернуть себе лицо. — Он приподнял меня со стула.
— Можно, я попрошу твоего ассистента вызвать мне машину, как обычно? — спросила я, направившись к двери.
— Нет, Лора, — нахмурился Уоррен. — Остановишь такси на улице, как все нормальные люди. Вижу, я слишком нянчился с тобой и совсем тебя избаловал. А что я сегодня пытался донести до тебя?
— «Во мне нет ничего особенного», — нараспев проговорила я. — И, черт возьми, мне совсем нетрудно в это поверить.
— Молодец, — сказал мой агент и взмахом своей пухлой руки с «Роллексом» показал, что разговор окончен. — А теперь убирайся поскорее, пока представители фирмы не увидели, во что ты превратилась. Мы ведь не хотим, чтобы они тут же разорвали с тобой контракт. Я позвоню тебе потом и расскажу, о чем мы договорились.
Я еще раз зашла в туалет перед тем как оказаться в толпе обыкновенных людей, ловивших такси под дождем на Лонг-Акр. Все прятались под зонтами, так что на меня никто не обратил внимания. Я не взяла с собой зонт, на мне даже плаща не было. Я настолько привыкла к тому, что меня всюду встречают и провожают на машине, что совершенно утратила навыки бытовой практичности. Моя мягкая кофта тут же намокла под дождем. Мои ноги, обтянутые сырыми джинсами, заледенели, а кроссовки громко хлюпали всякий раз, когда я делала шаг вперед, тщетно пытаясь остановить проезжавшее мимо такси.
«Сезон моросящих дождей и спелых фруктов, черт побери», — думала я, сидя насквозь промокшая на заднем сиденье такси, застрявшего в пробке на Черинг-Кросс-роуд. Все вокруг было таким серым и промозглым, что казалось — Лондон утратил весь свой блеск. Он упустил сентябрьское солнце, и тут же пришли проливные дожди октября. Этот город лишился Люси Ллойд, позволив ей скрыться в сырой могиле. Рики Джонс покинул его, чтобы выступать на стадионах Америки, а Натали, Роб и их младенец Дилан укрылись в идиллическом коттедже на лоне природы. И моя душа охладела к Лондону. Былое восхищение его необъятностью сменилось клаустрофобией. Мне казалось, что дома обступили меня, как гигантские прутья железобетонной клетки. Я больше не испытывала кайфа от того, что дышала одним воздухом с еще десятью миллионами людей. Сейчас мне не хватало воздуха. Попробовала дышать размеренно, но сердце билось учащенно, и меня бросило в холодный пот. Впервые в жизни я испытала приступ паники.
Такси неподвижно стояло в пробке позади автобуса номер 38, который непрерывно выплевывал выхлопные газы в сырой лондонский воздух. Какая-то бродяжка проковыляла мимо машины, волоча ногу. Вместо туфель она приспособила себе две картонные коробки. Лицо ее ничего не выражало. Можно было дать ей лет девяносто, хотя, я уверена, она — не старше моей мамы. «Что сделал с ней Лондон? — в ужасе думала я. — Как она здесь оказалась? И куда в этот октябрьский промозглый день шла по Черинг-Кросс-роуд, неся с собой все свои пожитки в одном пакете?» Меня вдруг пронзила мысль, что тех денег, что я продула через свой нос, хватило бы, чтобы спасти ее. Я чувствовала себя дрянной эгоисткой, которая сама навлекла на свою голову несчастья. Я попыталась дышать спокойнее, но ничего не получилось — не хватало воздуха. Окна такси запотели.
Водитель наблюдал за мной в зеркало заднего обзора. По выражению его лица я поняла, что он меня узнал и что ему меня жаль. Я представила, как водитель наблюдает за моими мучениями, а в голове его всплывают газетные заголовки «Звезда попала в беду», «Дрянная девчонка», «Наркоманка». К его чести, он ничего не сказал, но я больше не могла этого вынести. Мне нужно было вырваться отсюда.
— Выпустите меня, — закричала я не своим голосом.
Я выскочила из машины, швырнула водителю купюру в двадцать фунтов, хотя по счетчику набежало всего пять двадцать, и не стала ждать сдачи.
Кажется, таксист крикнул мне вслед что-то вроде: «Ты в порядке, деточка?», но я не ответила.
Укрывшись от дождя под козырьком подъезда, я дрожащими руками прикурила сигарету. Спрятала от прохожих лицо под капюшоном куртки Адама и неторопливо ждала, пока пройдет приступ паники и можно будет дышать спокойно. Я поняла, что стою на грани безумия, и решила, что мне нужно занять себя чем-нибудь самым обыкновенным. Может, это приведет мой бедный рассудок в норму. Я решила поехать домой на метро.
Люди на станции «Лестер», должно быть, узнали меня, пока я вновь училась покупать билет и затем спускалась по эскалатору в сторону поездов, идущих на север. Но это — Лондон, и каждый делал вид, что смотрит сквозь меня. Слава богу, никто не попытался заговорить. В метро было мало народа, и сразу нашлось свободное место. Я села напротив молодой пары. Девушка и ее парень выглядели стильно в своих интересно сочетающихся кроссовках и куртках. Оба — с темными волосами до плеч. Девушка незаметно подтолкнула локтем своего спутника, и они быстро взглянули на меня. Не один раз я ловила их внимательные взгляды из-под длинных челок, пока мы проезжали мимо «Тоттенхам-роуд», «Корт-роуд», «Гудж-стрит» и «Уоррен-стрит». Они вышли на «Морнингтон-Крезент». Девушка обернулась и посмотрела на меня сквозь закрывавшиеся двери, и я улыбнулась ей, а она мне. А поезд поехал дальше в «Камден-Таун», где я вышла.
Дождь поутих, но продолжал нудно накрапывать. На Чок-Фарм-роуд в лужах плавал мусор с Камденского рынка, оставленный вчера студентами и туристами. Размякшие картонные коробки, окурки, пластмассовые упаковки с недоеденным ассортиментом из китайских кафешек валялись в канавах на обочине. Мне раньше так нравились Камден и его разношерстные обитатели: люди с кольцами в ушах, бровях и носу, торговцы марихуаной, стареющая богема, молодые журналисты и телевизионщики, молодожены. Сегодня эти места казались мне мрачными, грязными и неприветливыми. Каждый прохожий таращился на меня жадными глазами. И от этого мне стало казаться, что я — рыба в ресторанном аквариуме, в страхе ожидающая клиента, который захочет именно ею полакомиться на ужин. Я торопливо шла к переходу через железную дорогу, чтобы сесть в электричку и вернуться в зеленый Примроуз-Хилл. Шла и не отрывала глаз от своих насквозь промокших кроссовок, быстро передвигавшихся по тротуару. И вдруг я буквально столкнулась с Бекки Хэдфирст. Мы стояли, глядя друг на друга, оторопев от этой неожиданной встречи и потирая лбы, которыми только что въехали друг в друга.
— Лора, — наконец недоуменно проговорила Бекки.
— Бекки! — воскликнула я, распахнув свои объятия.
Меня охватила такая светлая радость, когда я увидела вновь ее милое, родное лицо! Я давно уже забыла о ее маленьком проступке. В конце концов журналисты все равно узнали бы, где я живу, с помощью Бекки или без нее. Я обняла свою бывшую подругу, которая стояла, не двигаясь, с опущенными руками.
— Ты в порядке? — спросила она сдержанно.
— Я так рада тебе! — Я не знала, что ответить. — Бекки, ты выглядишь просто прекрасно.
И правда, она выглядела великолепно — цветущая, румяная, полная сил женщина. Она подстригла косички, и теперь короткие белокурые волосы пушистыми беспорядочными локонами обрамляли ее круглое симпатичное личико.
— А на тебя смотреть страшно, — повторила она то, что я только что слышала от Уоррена.
Не зная, как реагировать, я просто пожала плечами.
— Хочешь… — запинаясь проговорила я, — хочешь, зайдем куда-нибудь? Может, выпьем кофе или…
— Нет, не стоит, — отказалась Бекки, покачав головой. Лицо ее было серьезно.
Несколько секунд мы стояли и молча смотрели друг на друга.
— Мне пора. Еще увидимся, — сказала она.
— Возьми мою визитку! — Я была в отчаянии. Принялась лихорадочно рыться в сумке в поисках визитки. Наконец, я вытащила одну и вложила в руку Бекки: — Позвони мне как-нибудь. Я тебя простила.
Она презрительно взглянула, подалась в сторону от меня, а затем пошла своей дорогой.
— Бекки, — крикнула я ей вслед.
Она бросила мою скомканную визитку в канаву, к коробкам и недоеденной лапше. Я провожала ее взглядом до тех пор, пока она не свернула за угол к Камден-Лок. Затем я не спеша направилась к своему дому.
Адам стоял на верхней ступеньке винтовой лестницы у входа в мансарду. Он только что закончил там ремонт. На его лице играла широкая улыбка.
— Ура! — крикнул он. — Вот и все сделано! Ну, что ты об этом думаешь?
Я обвела взглядом просторную уютную комнату. Стены — темно-голубые, а на полу — циновки цвета морских водорослей. Из двух мансардных окон на скошенных стенах — панорамный вид на окрестности. Если высунуться из правого окна, можно даже увидеть жирафов в Лондонском зоопарке. В центре стоял огромный диван, обитый коричневой кожей. По нему разбросаны монгольские подушки из овечьих шкур. Под крышей Адам встроил невысокие прочные полки из махогонового дерева для моих книжек и дисков. На тибетском старинном столике, который он отыскал в Ислингтоне, гордо возвышалась моя только что купленная наисовременнейшая стереосистема. У остроконечной стены стоял огромный телевизор с плоским экраном. Изящный индонезийский кофейный столик, на который небрежно брошен журнал «Воуг», обрамляли три высокие свечи. Эта комната как будто сошла со страницы интерьерного журнала.
— Вот комната отдыха твоей мечты. Ведь именно такую ты хотела?
— Адам, она великолепна, она просто потрясающая, — сказала я.
Мне и правда все очень понравилось. Эта была действительно изысканная комната. Но я не ожидала, что он закончит ее так быстро, и не была готова к тому, что он меня покинет. Я вдруг осознала: как только Адам уедет, я останусь совсем одна в этом огромном доме и совсем одна в огромном городе. Люси не стало, Рики был на гастролях, Натали уехала из города, а Бекки дала мне ясно понять, что не собирается вешаться мне на шею с поцелуями, позабыв все обиды. Теперь даже мой жилец покидал меня. А я так привыкла к тому, что он всегда рядом. Я буду скучать по нему.
— Почему у тебя такой несчастный вид? — спросил он недоуменно.
— Потому что это последняя комната, — сказала я со вздохом и села на диван, — а значит, ты выполнил всю работу.
— Гм. И ты будешь скучать по мне? — Он плюхнулся рядом со мной в своей грязной строительной робе. В его ярко-голубых глазах плясали озорные чертенята. Ему нравилось дразнить меня.
— Да, черт возьми, — ответила я, уютно устроившись у него под мышкой, несмотря на то что она слегка пахла потом. — Я привыкла жить вместе с соседом…
— В собственном большом доме, — продолжил он. — Ну, а как тебе дом?
— Дом получился великолепный, поверь, — сказала я. — Спасибо тебе, ты настоящий мастер своего дела. — И я благодарно поцеловала его в щеку, а он застенчиво улыбнулся.
— Знаешь, я тоже буду скучать по тебе, — тихо проговорил он.
— Спасибо, Адам. — Мне было приятно думать, что есть еще на свете люди, которым я нравлюсь. — Надо отпраздновать окончание работ. Спущусь за шампанским!
— Я бы просто выпил пива, — крикнул вслед Адам, когда я спускалась по лестнице.
— Некоторые люди не умеют жить с шиком, — прокричала и я в ответ. Все-таки он заставил меня улыбнуться.
Мы выпили за дом. Я налила себе шампанского «Вдова Клико», а Адам наслаждался баночным пивом «Стелла Артос». Я достала новый диск «Шуга Риф», чтобы опробовать суперкрутые низкочастотные колонки.
— Неужели нельзя обойтись без этого? — застонал Адам.
— Ну что ты, ведь это любовь всей моей жизни. Прекрати издеваться. — Я хлопнула его по голове пушистой подушкой.
— Неужели тебе не надоедает постоянно слушать его голос?
— Нет, — ответила я, неожиданно вспомнив, что вот уже три дня как я не слышала его голос, несмотря на кучу сообщений, которые оставила Рики в самых разных отелях Среднего Запада. — Он звонил сегодня? Оставил сообщение? — с надеждой спросила я.
Адам отрицательно покачал головой и отвернулся. Его вдруг очень заинтересовала черно-белая фотография меня и Люси, украшавшая заднюю стену. Он понимал, что я огорчусь, узнав, что Рики не ответил на мои звонки, и не хотел видеть моего страдальческого лица.
— Но зато звонил Уоррен и сообщил, что все улажено, надеюсь, тебе понятно, что он этим хотел сказать. Также звонила Моника, — он явно хотел меня утешить, — спрашивала, не хочешь ли ты пойти на вечеринку в Фулхам. Какой-то Том что-то выпустил… извини, но я так и не понял, о чем она говорила.
Я равнодушно махнула рукой, давая понять, что мне это неинтересно.
— Мне сегодня что-то не хочется никуда идти, — объяснила я.
— Как? Лора Макнотон хандрит и желает сидеть дома? — хмыкнул он, удивленно подняв брови.
— Да, мне хочется насладиться моим образцово-показательным домом, — улыбнулась я, — а также обществом моего соседа, который вскоре уедет из города.
— В самом деле? — спросил Адам. Он не скрывал своей радости.
— Правда, и все равно мне вовсе не до веселья в эти выходные. Наверно, я перебрала в течение недели на вечеринках. Знаешь, у меня такое чувство, будто все эти «крутышки» слоняются в поисках чего-то интересного, но ничего интересного не происходит из-за того, что все слишком заняты поисками, вместо того, чтобы сделать хоть что-нибудь… Понимаешь, о чем я говорю?
— Пытаюсь. — Адам казался озадаченным. — Думаю, да. Наверно. Нет, честно говоря, не понимаю. Что ты имеешь в виду?
— Я думаю, это потому, что все сидят на кокаине. Никто из них не может сосредоточиться на чем-то одном более пяти минут. Ты разговариваешь с человеком, но на самом деле никто из вас другого не слушает. И вы оба все время глядите по сторонам, боясь пропустить что-то действительно интересное где-то, где вас нет. Потому что все вертится вокруг одной задачи: общаться с нужными людьми, правильно одеваться и знать, в какой момент тебе следует сфотографироваться. К тому же приходится постоянно выходить в туалет, чтобы оставаться в форме. Такое времяпрепровождение быстро приедается.
— Какое же ты в нем находишь удовольствие? — спросил Адам, глядя на меня как на сумасшедшую.
Хороший вопрос. Я пожала плечами, не зная, что ответить.
— Разве ты не так же проводишь время, когда не работаешь?
— Нет, совсем не так, — ответил Адам. — Я иду в бар, встречаюсь там со своими приятелями, пью пиво, мы болтаем о жизни, о футболе, еще я играю в бильярд, изредка хожу на концерт.
— Я тоже раньше так жила. — Внезапно меня охватила ностальгия по моей прежней жизни.
Я потянулась к коробке с кокаином, но Адам перехватил мою руку, обхватив своей большой ладонью мое запястье.
— Адам, ты что? — спросила я изумленно.
— Извини. Просто мне так хотелось, чтобы ты этого не делала. Хотя бы один вечер продержись без кокаина, — ответил он, отпустив меня.
— Иди к черту, — резко ответила я. — Ты мне папа, что ли?
— Нет… мне казалось… я твой друг.
— Конечно, ты мой друг. Но это не значит, что имеешь право командовать, — огрызнулась я.
— Просто мне кажется, ты совсем запуталась из-за этой гадости. — Он сердито ударил рукой по коробке. Я не могла понять, чего это он так разошелся. — Посмотри на себя. Ты совсем испортила свое здоровье. Когда я увидел тебя в первый раз, я подумал: «Вот это да! Какая красивая девушка». В тебе чувствовалось что-то особенное. Ты не была похожа на других. А теперь ты столько засунула себе в нос этого дерьма, что превратилась в очумелую зомби. А твои так называемые друзья и этот придурок Рики только потворствуют в этом. Они все глубже и глубже затягивают тебя вместе с собой в бездну. Лора, если ты не выберешься оттуда, ты пропала. Ты кончишь так же, как и Люси, а я не могу с этим смириться и спокойно ждать, когда ты погубишь себя.
Я вся покраснела от гнева. Да как этот строитель смеет лезть в мою жизнь и говорить о таких личных вещах! Все оно, конечно, так и было, но тем возмутительнее казалось его поведение. Когда в глубине души знаешь правду, но боишься признаться в этом даже самой себе, нет ничего хуже, чем услышать ее от другого человека. Ведь если произнести вслух эту невыносимую правду, то от нее уже нельзя будет отвернуться. Ее уже не заткнуть на задворки сознания, и она постоянно будет преследовать тебя, не давая ни минуты покоя. Дернул же черт Адама сказать это!
— Не суй нос не в свое дело! — выпалила я. Затем взяла щедрую дозу кокаина и принялась сердито раскладывать ее на индонезийском столике.
И тут, к моему ужасу, Адам стряхнул рукой со стола на пол свежую белую полоску, а заодно и все мои запасы.
— Ты что, совсем сдурел? Что ты делаешь?!
Я ползала по полу на коленях, тщетно пытаясь собрать руками порошок, но ничего не получалось. Целый грамм мгновенно впитался в ковер.
— Что ты наделал! — стенала я. — Ведь у меня больше ничего не осталось.
— Вот и хорошо, — сказал Адам.
Я подтянула коленки к подбородку и, сжавшись в комок на полу, разрыдалась, как ребенок.
— Зачем ты это сделал, Адам, зачем? — раскачиваясь всем телом, причитала я.
Адам стоял и смотрел на меня. Лицо его потемнело, и трудно было понять, что он переживал в эту минуту.
— Потому что я забочусь о тебе, глупая ты женщина! — ответил он, присев на колени рядом со мной и взяв мое мокрое лицо в свои большие ладони. — Почему, ты думаешь, я так быстро закончил работу? Почему я решил, что должен вернуться в Шотландию?
— Не знаю, — ответила я, всхлипывая. — Ты говорил, что ненавидишь этот город.
— Я ненавижу его лишь потому, что не могу спокойно наблюдать, как ты разрушаешь себя. Мне невыносимо видеть тебя вместе с этим ублюдком Рики. Я не могу больше спать в соседней комнате, когда больше всего на свете мне хочется лечь с тобой в постель, и я не могу больше скрывать свои чувства из-за того, что ты богатая знаменитая женщина, а я всего лишь строитель. Как называет меня твой Рики? Наемная сила, так кажется?
— Адам, о чем ты говоришь?
— Неужели ты не можешь понять, Лора? — На лице его было написано отчаяние.
— Нет, — я покачала головой, которую он по-прежнему продолжал держать своими мягкими руками.
— Я полюбил тебя, — тихо проговорил он, а затем поднялся и отошел от меня.
Я не сразу осознала, что он сказал, но когда его слова, наконец, проникли в мое сознание, я пережила настоящее потрясение. Он любит меня! Мне это и в голову не приходило. Я и подумать не могла, что он испытывает ко мне что-то сильнее дружеской симпатии. Какое-то время мы молча смотрели друг на друга. Я должна была что-то ответить ему, но не могла вымолвить ни слова. Дело в том, что я его не любила. Я никогда не испытывала к нему романтических чувств. Адам был просто ремонтником, который вначале работал в моем доме, а затем стал в нем жить и я даже подружилась с ним. Мне он очень нравился, но любила я Рики.
— Не беспокойся, — тихо сказал он, покраснев от смущения. — Не нужно никаких слов. И так ясно, что ты не отвечаешь мне взаимностью и между нами ничего не может быть. Я просто хотел, чтобы ты знала. Ты не выходишь у меня из головы, я мучаюсь уже много недель, месяцев — с тех пор, как впервые увидел тебя у твоей бабушки. Я и работу эту взял только потому, что был без ума от тебя.
Я мысленно вернулась к тому дню, когда познакомилась с Адамом в Дорик-Коттидже. Это было около года назад, он тогда показался мне симпатичным. Но даже тогда, сразу после разрыва с Питом, я не отнеслась к Адаму как к потенциальному партнеру. Голова моя была забита новой работой на телевидении, и я не могла опуститься до какого-то строителя. Теперь, правда, многое изменилось. В последние несколько месяцев я даже стала чувствовать какой-то комплекс неполноценности рядом с Адамом — такие от него исходили спокойствие и такая уверенность, что жизнь, в сущности, проста и понятна. Я прожила с ним рядом достаточно долго, и, мне казалось, хорошо его узнала. Я была уверена, что хотя он и обожал свою «чокнутую бедняжку Лору», но все во мне противоречит тому, что он считает привлекательным в женщине. Сколько раз он говорил, что я «слишком худая», «слишком испорченная» и «слишком взрослая, чтобы носить эти нелепые сапоги от Прада».
— Знаешь, я хотел остаться здесь до воскресенья, чтобы разобраться со своим барахлом. Но лучше мне уехать прямо сейчас, — пробормотал он, вертя в руках пустую банку из-под пива и самокрутку. — Извини, я вел себя как дурак. Вот… — Он вынул пятьдесят фунтов из бумажника и бросил на ковер рядом со мной, — это за рассыпанный кокаин. Извини, мне не нужно было лезть не в свое дело, и я не имел никакого права выбрасывать твой наркотик.
— Адам! — Я с трудом поднялась на ноги и пыталась сунуть ему обратно деньги. — Останься, прошу тебя. Нам нужно поговорить.
— О чем? — Его голубые глаза вспыхнули. — Может, ты собираешься признаться, что все это время тоже тайно испытывала ко мне страсть?
— Нет, но…
— Но тогда о чем говорить? — Он покачал головой. — Послушай, я парень гордый, и мне стыдно, что я только что сам выставил себя полным идиотом. Так уж, пожалуйста, позволь мне спокойно уйти, чтобы я сохранил хоть капельку достоинства, хорошо?
Я кивнула головой, глотая слезы, и Адам начал спускаться по винтовой лестнице. Он остановился на полпути, голова его оказалась наравне с моими лодыжками.
— Я сказал тебе правду о наркотиках, да и о Рики тоже. Они погубят тебя, Лора. И я рад, что не увижу этого.
Моя психика все более и более становилась неуправляемой. Без наркотиков мне было трудно с этим справиться. Так что пока Адам гремел и шумел, упаковывая свои пожитки в комнате на нижнем этаже, я позвонила Сноумэну и попросила его навестить меня. Он пообещал, что заедет через час. Следующие сорок пять минут я провела в метаниях по гостиной. Я без устали грызла свои ногти (накладные, так что я жевала пластик) и каждые десять секунд кидалась к окну в надежде увидеть приближавшегося наркоторговца. Адам слишком растревожил мою бедную голову, и мне необходимо было срочно расслабиться и забыться.
— Лора, — раздался наконец голос Адама. — Я уезжаю. Спасибо тебе за все — за работу, за комнату и остальное. Гогси зайдет завтра починить трубу в нижнем туалете, и на этом наша работа закончена Я перешлю счет Кэти. Счастливо.
Похоже, он отрепетировал свою прощальную речь, пока собирал вещи, и решил держаться подчеркнуто по-деловому. После той бурной сцены, которая только что разыгралась между нами, это выглядело нелепо. Я не могла позволить ему уйти таким образом. Я стремительно сбежала с лестницы и успела схватить его за руку как раз в тот момент, когда Адам собирался закрыть за собой дверь. Он не повернулся ко мне, чтобы я не видела его лица, и лишь пробормотал: «Пусти меня, Лора», вырывая свою руку. Я, наконец, поняла, что он уходил навсегда, и мне отчаянно захотелось, чтобы он остался, но не как возлюбленный, а как единственный преданный мне друг.
— Пожалуйста, не уходи, — умоляла я его. — Адам, вернись, пожалуйста.
Он стоял в дверях, повернувшись ко мне спиной. Снаружи было темно и сыро. Разгулявшийся ветер ворвался в дом, и сразу стало холодно.
— Я не могу отпустить тебя, — в отчаянии бормотала я. — Кроме тебя у меня никого не осталось. Не оставляй меня одну в этом огромном дурацком доме. Адам, пожалуйста, мне страшно…
Медленно, очень медленно он повернулся ко мне. Сердце мое сжалось. У этого большого, крепкого и всегда жизнерадостного парня ручьем текли слезы, в глазах застыло такое невыносимое страдание, что я с болью отвела глаза. Всем своим видом Адам будто говорил: «Посмотри, что ты со мной сделала, Лора». Я отпустила его руку, чувствуя себя испорченной, гадкой эгоисткой.
— Извини, Адам, — тихо проговорила я, — мне действительно очень жаль, что так все получилось. Но я не заставляла тебя влюбляться в меня.
Он молча ушел. Я стояла в дверях и слушала, как фургон «Шотландской армии» закашлялся, потом бодро загудел, пробудившись, и исчез в темноте ночи. Тогда я закрыла дверь и села на пол, прислонившись к ней спиной. Я беспрерывно рыдала до тех пор, пока не приехал Сноумэн. Карманы его были полны пакетиков с химической радостью.
В ту субботу Грэхем и Даниэль поженились. Они пригласили всех на свадебную церемонию, которую провел нелепо выряженный «викарий» (он нацепил ярко-розовый собачий ошейник). Действо проходило на небольшом катере, медленно поднимавшемся по Темзе. На женихах были белые костюмы в стиле Траволты, из эпохи «оставшихся в живых», черные рубашки с расстегнутыми воротничками, огромные лацканы и до нелепости узкие брюки с широкими клешами. Джордж, Майкл и Элтон играли роль друзей жениха, а может, подружек невесты, в общем предполагалось, что это смешно. На каждой дворняжке красовался ярко-розовый ошейник из гофрированной кожи. Они очаровывали всех своими пушистыми безупречными прическами. Я ждала этого мероприятия с таким же радостным нетерпением, как шестилетняя девочка ждет Рождества. С тех пор как умерла Люси, все стало для меня унылым и серым. Больше чем кому бы то ни было мне требовалось окунуться в эту нелепую веселость, так что праздник пришелся как нельзя кстати.
— Лора! — закричала Натали, находившаяся здесь же. — Черт знает сколько лет тебя не видела. Уфф, я ведь теперь мама. Как у тебя дела, солнышко?
— Как бы это сказать… так себе. — Я улыбнулась и обняла ее. Натали стала еще полнее, чем до беременности, и объятия ее стали такими теплыми, мягкими, как у настоящей мамочки.
Она отошла на шаг и осмотрела меня с головы до ног. По лицу ее было видно, что она неприятно удивлена.
— Какой странный у тебя вид! Что ты с собой сделала? Кажется, у тебя что-то случилось с губами.
Я смущенно потерла свои недавно набухшие губы.
— Это коллаген, — робко объяснила я. — Уоррену показалось, что я старо выгляжу.
— И еще что-то изменилось. — Она продолжала разглядывать. — Твой лоб стал похож на вареное яйцо.
— Мне ввели ботокс. — Показала я пальцем на мой неподвижный лоб. — Вкололи эту штуку, и теперь я больше не могу хмуриться. Зато у меня теперь и морщинок не будет, видишь?
— То есть у тебя больше не будет выражения на лице, — заметила Натали с некоторым отвращением. — Надеюсь, это не навсегда?
Я помотала головой.
— Слава богу, — с облегчением вздохнула Натали. — Пожалуйста, никогда больше этого не делай. А то напугаешь младенца, а он и так не может угомониться.
Дилан вопил во все свое крошечное горло, а Роб пытался его успокоить. Бедное дитя только что познакомили с Труди, и, конечно, эта встреча оставила неизгладимый след в его сердце.
— Чш-чш-чш, золотко, чш-чш-чш, — шептал Роб в очаровательное ушко.
Натали подошла к своему восхитительному младенцу и принялась целовать его вспотевший лобик, поглаживая пушистые каштановые волосики. Роб обнял свободной рукой жену, и все трое слились на мгновение в одно целое. У меня подступил ком к горлу — частично потому, что я была рада за Натали, но также еще и потому, что я еще раз ощутила свое отчаянное одиночество в этом мире. Грэхем и Даниэль, как подростки, целовались в углу. Даже Труди таскала за собой от одной VIP к другой не вылезавшего из-под ее каблука Денниса. Только я болталась одна и наблюдала за чужим счастьем.
— Лора, иди поздоровайся с Диланом, — позвала меня Натали, — он хочет попросить тебя кое о чем.
— Он спрашивает, не пожелаешь ли ты стать его крестной матерью? — официальным тоном заявил Роб.
— Как? Я? — Я не могла поверить, что они сочли меня достойной. — С огромным удовольствием! Это такая честь!
Нэт и Роб с гордостью переглянулись.
— Но почему вы выбрали меня? Ведь я, наверно, самый неблагонадежный человек из всех ваших знакомых.
— Ну, думаю, если ты не станешь потчевать его лекарствами в своем вкусе, то большого вреда ему не принесешь, — поддразнивала меня Натали. — И потом, мы решили, что немного ответственности пойдет тебе на пользу. К тому же ты самая богатая женщина в нашем кругу, а значит, ты сможешь дарить ему великолепные подарки. А теперь возьми и подержи на руках своего крестника. Не бойся, он не сломается.
Она протянула мне крохотный сверток. Надо же — всего четыре недели от роду, а уже заметно, что он — полная копия своей матери. Сначала я боялась, что неправильно держу его и могу причинить ему боль, но постепенно расслабилась, чувствуя приятную теплоту его тельца.
— Ты прекрасен, — ворковала я над ним, — мой крестный сыночек. — А он и вправду был сущий красавец.
Я поцеловала его носик-кнопочку, и он уставился на меня удивленными глазками. Натали и Роб самодовольно улыбались друг другу, а я думала, смогу ли когда-нибудь достичь их благополучия? Я не могла поверить, что в моей жизни тоже когда-нибудь появится такое прекрасное существо. Дилан был таким свежим и чистым — великолепный комочек потенциальной жизни — что я казалась себе грязной. А ведь когда-то моя мама тоже вот так держала меня, целовала мое крохотное личико и мечтала о моем будущем. Как же она должна быть разочарована!
За ужином, на котором гостей угощали коктейлем из креветок, окороком в ананасовом соусе и фруктовым тортом, пропитанным хересом (вероятно, устроители постарались восстановить кулинарные традиции семидесятых годов), я рассказала Натали, что произошло между мной и Адамом.
— Не сошла ли ты с ума? — едва выговорила она, чуть не подавившись окороком. — Адам — просто прелесть. Кстати, ты будешь есть вот это?
Я отрицательно качнула головой, и она с удовольствием принялась за мою порцию мяса.
— Я кормлю грудью, — объяснила она, — и потому мне все время хочется есть. Как же тебе повезло, негоднице, если Адам бегает за тобой.
— Натали, я встречаюсь с Рики Джонсом. И я не вижу ничего лестного в том, что мой работник возжелал меня. Я знаю, что Адам — симпатичный парень, но Рики — это звезда мировой величины и секс-символ!
— Я бы сказала, бабник мировой величины, — фыркнула Натали. Она уже выпила пару бокалов шампанского, и, очевидно, градусы ударили ей в голову. После девяти месяцев полного воздержания от спиртного она могла захмелеть от одного лишь винного запаха. Я сразу вспомнила, какой бестактной становилась Натали, когда выпивала.
— Деточка, неужели у тебя нет ни капельки чувства собственного достоинства? Ведь ты превратилась в посмешище.
— Натали, по-моему, ты слишком много себе позволяешь. — Злость закипала во мне от мысли, что все вокруг не упускают случая посплетничать обо мне и моем друге.
— Неужели? — Она глядела на меня широко открытыми глазами. — А ты не смотрела вчера «С добрым утром, Британия»?
— Конечно, нет, — ответила я. — Только студенты и скучающие домохозяйки со своими крикливыми засранцами смотрят эту чушь.
И только после этой тирады я опомнилась: Натали недавно родила и является сейчас представителем именно этой группы телезрителей.
— Уфф, прости, — повинилась я под угрожающим взглядом Натали.
— Я прощаю тебя, потому что материнство смягчило мое сердце, — сказала она, опрокидывая третий бокал шампанского. — Нет, мне больше не надо пить. Дилан будет плеваться от моего молока. Но это шампанское такое вкусное. — И Натали рассмеялась.
— Так что ты хотела рассказать о «С добрым утром, Британия»? — спросила я.
— Ах, да. Ну, в общем, там шла речь о женщинах, которые остаются с мужчинами, несмотря на то, что те постоянно им изменяют. И в качестве примера они привели тебя. Они как бы поставили вопрос: «Что заставляет такую привлекательную женщину, как Лора Макнотон, оставаться с Рики Джонсом, несмотря на то что он на глазах у всего мира снова и снова изменяет ей?» Лора, представляешь, они попросили психолога проанализировать ваши отношения, а затем приняли звонок от некой Салли из Солихула, которая высказала свое мнение относительно твоей личной жизни.
— И что эта Салли думает по поводу моих отношений с Рики? — робко спросила я, чувствуя себя такой жалкой.
— В двух словах: она считает, что ты дура и корчишь из себя образец для подражания, хотя на самом деле ты совсем не отвечаешь духу свободы, свойственному женщинам второго тысячелетия. Хотя, конечно, у нее не получилось выразить эту мысль столь красноречиво.
— Я вовсе не стремлюсь стать образцом для подражания.
— Я знаю, но на деле все выглядит иначе. Ты появляешься в новом платье на премьере, а на следующей неделе такие платья оказываются в продаже в «Топ-шопе», потому что там знают, что каждая девчонка в Великобритании уже мечтает о таком платье. Ты не успела уложить волосы и забираешь их в хвост, и тут же все лондонские модные журналы объявляют хвост прической сезона, причем он должен быть именно такой же формы, как у Лоры Мак. Ты встречаешься с бабником-наркоманом, и все тут же хотят переспать с ним. На этом заканчиваю обвинительную речь! — И Натали ударила по столу длинным французским батоном. От удара он разломился пополам, и один кусок пролетел над столом и попал матери Грэхема прямо в голову.
— Уфф, — захихикала Натали.
Я тоже невольно улыбнулась. Мне нравилось общаться с Натали даже тогда, когда она начинала меня ругать. Как бы высоко я ни взлетала в звездные выси, она всегда успевала ухватить меня за подол и вернуть назад, в реальный мир. Нередко это случалось как раз в самый нужный момент.
— О боже, я удивляюсь, как это ты сразу же не легла в постель с Адамом, я бы не устояла, — продолжала она мечтательно.
— Натали, не забывай, что ты замужняя женщина и счастливая мать семейства.
— Конечно, но разве грешно немного помечтать? — Она помахала рукой Робу, который стоял на противоположном конце катера и хвастался перед девушками из отдела моды журнала «Глид» своим ненаглядным Диланом и его модными джинсовыми штанами. — Адам не может тебе не нравиться. Ведь все от него без ума.
Это правда. Натали, Люси, Моника, Фиона, моя бабушка — список можно было продолжать до бесконечности. Почему же в нем нет меня? Я представила Адама с оголенным торсом, его переливающиеся мускулы, гладкое, загорелое тело, блестящее от пота, и озорные искорки, играющие в его сияющих голубых глазах.
— Он — красавец, согласна. — Но мне и в голову никогда не приходило, что между нами может что-то быть.
— Потому что ты — сноб, — заявила Натали.
— Нет, не правда, все что угодно, но не это.
— Готова представить доказательство, — заявила Натали, надев воображаемый головной убор судьи (вероятно, они не раз играли в эту игру с мужем). — Твой друг — не просто аристократ, а даже дважды аристократ!
— Как это? — спросила я в недоумении.
— Ну, во-первых, он самый настоящий потомственный дворянин.
— Да, — кивнула я, — это чистая правда.
— Во-вторых, он король рока, а в наши дни это ценится в социальной иерархии гораздо выше, чем многое другое.
Я смотрела на нее, удивленно улыбаясь.
— Кому поклоняется сегодня наше общество?
Я пожала плечами.
— Нет, не Богу, не Чарльзу и Камилле, а Пош и Бекс! — Натали хотела опереться локтем о край стола, но промахнулась и чуть не свалилась со стула.
— Натали, но я не поклоняюсь Пош и Бекс, — убеждала я, помогая ей снова занять устойчивое положение. — То есть мне, конечно, говорили, что они милые люди, но не моего круга.
— Но ты радостно бросила себя на алтарь славы, потому что считаешь, что это самое главное в жизни! И, наконец, я приближаюсь к основной мысли: ты думаешь, что влюблена в Рики лишь потому, что он так знаменит. И наоборот, — она с силой ткнула вилкой в стол, — ты не влюблена в Адама только потому, что он находится на нижней ступени иерархии. На самом деле на твоей шкале вообще нет места для рабочих-строителей, ведь так?
— У меня нет никакой шкалы, — ответила я, стараясь сохранять спокойствие.
— А вот и есть, смотри…
Натали составила на столе подобие шкалы при помощи ножа и нескольких кусочков сахара.
— Вот это Рики. — Положила она кусочек сахара на вершину, к острию ножа. — А вот это ты. — Второй кусочек лег на пару сантиметров пониже. — Именно здесь, потому что ты всего лишь всеми восхваляемая телеведущая. А Адам где-то здесь. — Положила она третий кусок у самого основания ручки ножа.
— А где тогда ты, Натали?
— Ну, раньше я была где-то посередине, а теперь вот-вот упаду со стула, потому что превратилась в мамашу-домоседку. А таких, как я, вообще не берут в расчет в обществе.
— Вот как. — Я покачала головой, глядя на ее «шкалу».
— Конечно, надо быть очень смелой женщиной, чтобы, занимая твое положение в обществе, рискнуть завязать отношения с таким человеком как Адам. Это все равно, как если бы благородная дама взяла себе в любовники конюха. Совсем как леди Чатерлей, понимаешь?
— Нет, потому что ты несешь вздор, Натали. Ты пьяна.
— Только пьяные люди и говорят стоящие вещи, — ответила она, — и потом, я еще не закончила.
— Этого-то я больше всего и боюсь, — ответила я, притворяясь, что изнываю от скуки. Честно говоря, я наслаждалась ее добродушным подшучиванием. Впервые после смерти Люси меня согрел лучик радости.
— Итак, — продолжила Натали, выуживая ручку из моей сумочки, — сейчас я составлю сравнительный список достоинств Адама и Рики. Моя мысль состоит в том, что если бы ты осталась самой собой, а не превратилась в знаменитую Лору Мак, а Рики Фиги не был бы звездой, то ты без малейшего сомнения остановила бы свой выбор на Адаме, потому что он несравнимо более достойный человек во всех отношениях. Начнем.
Она взяла бумажную салфетку и написала сверху имена Адам и Рики. Затем она стерла Рики и написала вместо него Фиги. Стало ясно, что Натали собралась подыгрывать одной стороне.
— Начнем с Фиги.
— Сексуален, — назвала я его первое достоинство.
— Ну, возможно, если тебе нравятся тощие немытые мужчины.
— Миллионы девушек сходят с ума от Рики, не могут же все они заблуждаться.
— Хорошо, раз ты так хочешь, давай запишем. — И она неохотно нацарапала «сексуальный» в колонке под его именем.
— Талантливый, — добавила я, чувствуя, что мне все больше нравится эта игра.
— Не спорю, слух у парня есть, — кивнула, соглашаясь, Натали. — Видишь, у меня нет никакой предвзятости.
— Почти никакой, — засмеялась я.
— Обожает героин, — пропела она, невинно улыбаясь, — обманщик, ублюдок, переспавший со всеми супермоделями.
— Натали, — строго сказала я, бросив угрожающий взгляд.
— Самодовольный тип. — Она продолжала составлять список, не обращая на протест никакого внимания. — Бессердечный эгоист, испорченный…
— Это нечестно, — встряла я. — У него есть и хорошие черты!
— Так назови их, — потребовала Натали.
— Ну… — Я напрягла свои мозги. За что я любила Рики? — Он интересный человек и щедрый — ведь он купил мне вот это брильянтовое колье. Заботливый…
— О ком он заботится? — спросила Натали с усмешкой. — Уж не о тебе — это точно.
— Он заботился о Люси, — тихо проговорила я.
С этим Натали не могла спорить и без лишних слов написала «заботливый».
— А теперь вернемся к Адаму, — провозгласила она. — Он также сексуально привлекателен — запишем это в его колонку.
— У него умелые руки, — добавила я, имея в виду его профессию.
— Ну, этого я знать не могу, — мечтательно ответила Натали, — хотя была бы не прочь проверить.
— Практичный, — продолжила я.
— Добрый, — вставила Натали. — Дружелюбный, внимательный, работящий, а какое у него тело…
— Почему тебя все время заносит в эту сторону? Пиши: аккуратный, всегда прибирает за собой и за мной тоже. Мне теперь придется нанять домработницу…
— Честный, — добавила Натали, — он не стал скрывать от тебя своих чувств.
— Гордый, — добавила я задумчиво, вспомнив, как он прятал от меня страдание, которое я ему причинила. — Очень гордый.
— Преданный, — продолжала Натали, — не поддался на уговоры Люси, когда был вместе с той итальянской птичкой.
— Своего зверя он держит на цепи, это точно, — согласилась я. — Он даже моей сестре отказал. Да, но ведь он говорил, что я ему понравилась еще в нашу первую с ним встречу! А значит, он думал обо мне, когда уже был со своей итальянкой, и не был с ней вполне откровенен.
— Это другое дело, — не согласилась со мной Натали.
— Почему?
— Потому что ты для него — та самая, единственная в жизни, и с этим он ничего не мог поделать, — ответила она, томно глядя куда-то вдаль.
— Натали, ты несешь чушь. Тоже мне роковые страсти. Через пару недель он и имя мое забудет.
— Ну конечно, — фыркнула Натали. — Она налила себе четвертый бокал шампанского, залив при этом всю скатерть.
— Вот увидишь, он забудет меня, — настаивала я, стараясь убедить в этом себя не меньше, чем ее. Мне совсем не хотелось чувствовать ответственность за его страдания. Я и сама была несчастлива, так что меньше всего мне хотелось быть причиной чьих-то еще несчастий.
— Тебе виднее, золотце! — Натали залпом выпила свой бокал, затем аккуратно сложила салфетку, на которой писала и положила ее в мою сумочку.
— Мне это не нужно, — сказала я.
— Еще как нужно. — Сохрани это ради своего благополучия.
— Скорее уж для потомства.
— Ну, как знаешь. — Она махнула рукой и пошатнулась. — Лора, мне нужно подышать свежим воздухом, выведи меня отсюда, пожалуйста.
Натали тошнило. Поблевав через борт, она испытала, наконец, облегчение. Мы стояли, прижавшись и защищая друг друга от прохлады осеннего вечера. Перед нами переливался огнями Лондон, перед нашим взором медленно проплыли Ватерлоо и Лондонский Глаз с одной стороны, а с другой — Вестминстер и Биг Бен.
— Мне кажется, я больше не люблю Лондон, — тихо проговорила я.
— «В этом городе огромное число душ, а души нет», — изрекла Натали, печально глядя на воду.
— Ты сегодня красноречива, — похвалила я, мысленно соглашаясь.
— Джерри Рафферти, — пояснила она, — из песни «Бэйкер Стрит».
Я смеялась до слез. Но потом вдруг вспомнила Люси, и мне стало стыдно за то, что я сегодня так счастлива, стыдно за то, что я жива.
— Обязательно приезжай к нам на пару дней в новый дом, — предложила Натали. — У нас там так хорошо. Тебе пойдет на пользу выбраться хоть ненадолго из этого вонючего города. На следующей неделе мы поедем к родителям Грэга в Дублин, а недели через две вернемся. Сразу приезжай к нам, договорились?
— Съемки возобновятся в начале ноября, — согласилась я. — Может, мне и удастся приехать перед работой на недельку.
— Было бы здорово, — сказала Натали. — Я беспокоюсь о тебе. Жаль, что мы теперь нечасто будем видеться.
— Мне тоже очень жаль, — ответила я.
Она посмотрела на меня своими большими карими, как у славного щенка, глазами.
— Ты должна пообещать мне одну вещь, Лора, — сказала она, внезапно посерьезнев.
— О чем ты?
— Пообещай, что если тебе когда-нибудь понадобится помощь, ты обязательно придешь ко мне.
Я пообещала.
На палубе показался Роб, держа на руках хнычущего Дилана.
— Его пора кормить, дорогая, — сказал он.
— О боже, пора этой пьянице вспомнить и о младенце, — рассмеялась Натали. — Но не станем шокировать голубую идиллию голой женской грудью!
Натали и Роб пошли искать укромное местечко, чтобы покормить ребенка вдали от разгулявшихся гостей, а я отправилась на поиски туалета. Мне нужно было тоже подкрепиться.
Я вернулась в свой дом, и оказалась наедине с его леденящей пустотой. Как и каждый день после отъезда Адама. Он уехал в понедельник. Сегодня была всего лишь суббота. Раньше, когда я возвращалась домой, он всегда меня встречал, наливал чашку чая, сидел со мной на кухне и развлекал разговорами. Даже если я возвращалась в четыре часа утра, он все равно сидел на ступеньках черного входа, курил самокрутку и поджидал меня. Ему было важно знать, что со мной все в порядке.
— Надо же, вот и ты пришла. А я решил подышать свежим воздухом перед сном. — Он всегда делал вид, будто случайно засиделся допоздна и не лег еще спать. Но я понимала, что он ждал моего возвращения.
Я принимала его заботу как должное, мне казалось вполне естественным, что меня ждут. Даже тогда, когда я не торопилась возвращаться домой и тусовалась на вечеринках до утра. И даже тогда, когда я оставалась ночевать у Рики в гостинице. А вдруг и сейчас где-нибудь в Абердине Адам сидит на ступеньках и думает обо мне? Я зашла в темную кухню, где меня никто не ждал.
На автоответчике не было ни одного сообщения от Рики, зато было один приятный, но странный звонок от бабушки: «Я просто хотела сказать, что люблю тебя, Лора. Будь счастлива».
Перезванивать было уде слишком поздно. Но я дала слово себе позвонить бабушке завтра утром. Мы не разговаривали с ней уже пару месяцев. Затем я позвонила Рики в Чикаго.
— Будьте добры, соедините меня, пожалуйста, с номером Майка Ханта, — самым вежливым тоном попросила я. Рики вечно регистрировался в гостиницах под какой-нибудь школьной кличкой, поэтому дозваниваться было не особенно приятно. А он, наверно, именно на это и рассчитывал.
— Как вас представить? — спросил вежливый женский голос на другом конце провода.
— Это его подружка, — ответила я и, помолчав, добавила: — Лора. — На всякий случай, чтобы меня не спутали с какой-нибудь другой подружкой.
— Одну минуточку…
Пару минут я слушала песню «Лестница в небо», а затем мягкий женский голос сообщил: «Извините, но мистер Хант не может сейчас подойти к телефону. Всего доброго».
Я старалась не думать о том, что могло помешать Рики ответить на звонок, успокаивая себя тем, что, возможно, у музыкантов сейчас важный разговор. Пить чай в одиночестве совсем не хотелось, поэтому я проглотила пару таблеток от бессонницы (снабдил все тот же Сноумэн) и легла спать. Мне снилось, что звонит телефон, потом сработал автоответчик, и я услышала отца. Откуда-то издалека раздавался его печальный, испуганный голос.
— Лора, ты дома? Мне нужно срочно поговорить с тобой. Пожалуйста, сними трубку.
Какой странный сон. Отец не разговаривал со мной с июля. А вдруг это происходит на самом деле? Наконец сон развеялся, и я поняла, что в комнате действительно звучит голос отца. Я лихорадочно старалась нащупать телефон возле кровати. Взглянув на часы, увидела, что уже половина первого, середина дня.
— Папа, папа, я здесь, — хрипло проговорила я. — Что случилось?
— Бабушка умерла, — мрачно произнес он. Я решил, что ты должна знать об этом.
Я зажала рот рукой, у меня непроизвольно вырвался длинный стон: «Н-е-е-е-т!». Я залилась слезами.
Разговор не затянулся. Я услышала, что отец Адама нашел ее утром, когда пришел косить лужайку. Бабушкино золотое сердце оказалось не таким уж прочным. Оно так много отдало, что у него не осталось больше сил биться. Мне казалось, что и мое сердце сейчас разорвется на тысячи кусочков, не желая смириться с тем, что бабушки больше нет. Отец сказал, что похороны назначены на среду.
— Думаю, ей было бы приятно знать, что и ты пришла ее проводить, — добавил он, давая мне понять, что его мой приезд вряд ли порадует.
Затем папа положил трубку, и я осталась один на один со своим непосильным горем. Я не знала, что делать. Неужели бабушка могла вот так взять и умереть? Почему именно самые дорогие мне люди оставляют меня? Я схватила горшок с розовой орхидеей и со всей силы швырнула в стенку. Горшок пролетел через всю комнату и разбился, налетев на встроенный шкаф, над которым так усердно трудился Адам. Деревянная дверца покрылась царапинами, а на пол посыпались лепестки, земля и осколки фарфора.
Я дозвонилась Рики и попросила его поехать со мной на похороны. Мне хотелось испытать его. Я знала, что между выступлением в Чикаго и концертами в Нью-Йорке у группы был недельный перерыв. Ребята хотели несколько дней потусоваться в Бит Эппл, и, насколько мне было известно, Рики ждал с радостью этих вечеринок. Но мне он был нужен здесь. Ему хватило бы времени, чтобы прилететь в Лондон и снова вернуться в Америку к началу выступления в Мэдисон Сквэа-Гарденз. Я попросила его посвятить эту неделю мне.
— Послушай, детка. — Он чуть не расхохотался. — Ты не шутишь? Я ведь даже не знал старушку…
— Рики, это очень серьезно, — настойчиво объясняла я. — Никогда тебя ни о чем не просила, но теперь мне действительно нужно, чтобы ты был со мной. Не смогу я справиться с этим одна. И потом, тебе известно, какая обстановка у меня в семье. Рики, пожалуйста, умоляю тебя.
— Детка, это невозможно, — весело ответил он. — У нас уже все распланировано. Не могу же я своим отъездом всех огорчить, верно?
— Но ты можешь огорчить меня, верно? — со слезами в голосе проговорила я.
— Лора, ты требуешь от меня слишком много. Почему ты думаешь, что я все брошу и прилечу к тебе из-за того, что твоя бабушка умерла? Ты не моя жена, черт побери. — В его голосе появились нотки раздражения. — И потом у тебя есть твой друг Адам, пусть он и поддерживает тебя. — Рики сделал особое ударение на слове «друг». — Ведь он тоже, кажется, оттуда же, с каких-то там островов, верно?
— Из Абердина, — поправила я его, удивившись, как непрочно хваленое частное образование. — Это совсем в другой стороне и на большой земле.
— Какая разница, — ответил он небрежно.
— Мы с Адамом больше не общаемся, — поделилась я с ним.
— Неужели? — Рики эта новость заинтересовала. — Он что, уронил молоток тебе на ногу?
— Нет, — ответила я. — Все вышло немного странно, честно говоря. Он признался мне в любви.
Я слышала, как Рики загибался от смеха на другом конце провода.
— Давно так не веселился, — гоготал он. — Этот парень — полный дебил. Эй, Льюис, иди сюда! Представляешь, этот шабашник, что работал у Лоры, уехал, а перед отъездом признался ей в любви до гроба. Ну, и я тоже говорю, мудак. Да, это потрясающе смешно, детка.
— На самом деле ничего смешного не вижу, — сердито ответила я. — Чего смеяться, если человеку плохо?
— Ну, а на что он мог рассчитывать? — парировал Рики. — Неужели он и в самом деле думал, что ты бросишь меня ради него? Как бы не так!
— Значит, ты не поедешь со мной на похороны? — вернулась я к основной теме. — Несмотря на то, что я тебя умоляю? — Я особенно нежно выговорила слово «умоляю».
— Ну, дай я попробую прикинуть, — с сарказмом проговорил Рики. — Вечеринка в Нью-Йорке или похороны в… где ты сказала?
— Под Абердином.
— Нет. Я не приеду. Ты прекрасно справишься без меня. Плесни винца от моего имени и изящно проводи старушку в последний путь.
— Рики, ну пожалуйста, — не сдавалась я.
— Лора, не превращайся в слезливую корову. Я терпеть не могу назойливых женщин. Ты ведь не хочешь надоесть мне, верно?
— Нет, — вздохнула я, признав свое поражение, — не хочу.
— Ну тогда заткнись, ладно?
— Ладно, прости меня.
— Вот так-то лучше. А теперь я намерен пойти и немного поразвлечься. Поговорим попозже, детка.
Раздались короткие гудки. Я тупо смотрела на телефонную трубку, не в силах поверить в происходящее. И не пролила ни одной слезинки. Я оплакивала себя без слез.
Небольшая церковь из гранита была наполнена нарядно одетыми местными жителями. Лица их были торжественны. Все они пришли отдать дань уважения Мэгги Макнотон. Я стояла прямо перед кафедрой рядом с Фионой, которая все время крепко сжимала мою руку. Бабушке вряд ли понравились бы наши рыдания, поэтому мы изо всех сил старались держать себя в руках. Наши плечи вздрагивали, когда мы слушали, как священник говорил о ее сострадании, сильном духе и жажде жизни. Тихие слезы капали с наших носов на холодный каменный пол. Фиона приехала вместе со своим новым другом — австралийским доктором по имени Куртис. Бабушка одобрила бы ее выбор. Наступила очередь отца сказать прощальное слово. Лицо его посерело, он за последние три дня состарился лет на десять. Он говорил, что даже в его годы потерять мать — значит расстаться с детством навсегда. Мама тихонечко шмыгала носом, закрывая лицо носовым платком. Сердце ее обливалось кровью, когда она видела, как страдает муж.
Бабушку похоронили рядом с ее родителями и другими членами семьи. С этого участка кладбища открывался вид на суровое Северное море, в котором покоилось тело ее брата Нейла. Среди могил родственников была плита с его именем, но самого его там не было. Кладбище ютилось на вершине скалы. Это — одно из самых открытых ветру мест на побережье. Там не росли деревья, а ветер вырывал из поддонов цветы, оставленные живыми в память об умершей, и они кружились над кладбищем в странном танце. Тяжелое черное пальто священника развевалось, и его голос был едва различим среди порывов ветра и шума разбивавшихся о скалу волн. Я стояла у могилы и никак не могла сдержать дрожи. Клянусь, я слышала, как сотни мертвецов дышат мне в спину. Из меня вырывались тяжелые всхлипывания, и ветер тут же уносил их в сторону. Гроб опустили в могилу, и больше всего в тот момент мне хотелось броситься вниз и остаться навеки с моей бабушкой. Но вместо этого я бросила цветок — белую лилию. Это были любимые бабушкины цветы. Ее свадебный букет состоял из одних белых лилий. Папа легко и всего лишь на мгновение прикоснулся к моей спине, изобразив грустное подобие улыбки. Даже после смерти бабушка заботилась обо мне, старясь облегчить возвращение в семью.
Я не могла видеть, как земля с глухими ударами падает на гроб. Слишком бесповоротным становилось все происшедшее. Вместо этого я стала смотреть вдаль, туда, где возникали белые барашки, беспрерывно устремлявшиеся к берегу. Воспоминания унесли меня далеко отсюда: я окунулась в солнечные дни, проведенные вместе с бабушкой. Вдруг я почувствовала на себе чей-то взгляд. На другой стороне могилы вместе со своими родителями стоял Адам. Он был великолепен в черном траурном костюме и с развевающимися на ветру темными волосами. Сердце мое затрепетало, только я не могла понять, что именно в нем сейчас на первом месте: боль от утраты, радость видеть Адама или чувство вины перед ним? Мы долго стояли и не отрывали глаз друг от друга.
Когда все вернулись домой, мама уже разложила на подносах бутерброды, торт и лепешки, которые, правда, не шли ни в какое сравнение с бабушкиными. Мама была на кухне, прием гостей отвлекал ее от страданий — сейчас она была занята тем, что заваривала чай и разливала его в чашки. Я подошла к ней, она поставила на стол чайник, вытерла руки о фартук и крепко прижала меня к груди, как будто я была четырехлетним ребенком, разбившим коленку.
— Жизнь так коротка, — прошептала она мне на ухо. Мы обе знали, что она этим хотела сказать. Никогда я еще не переживала такой светлой грусти.
Потом мы с Фионой скрылись от всех в саду, где, спрятавшись в кусты, закурили. А бедный Куртис остался вместе с отцом, слушать про его третий диплом.
— Думаю, у них там все будет в порядке, — беспечно сказала Фиона. — Он порядочный работящий парень из простой семьи. Папе должен понравиться. А где Рики?
— В Нью-Йорке, — ответила я, стараясь скрыть свое огорчение.
— А, ну, может, так даже лучше, — пожала плечами Фиона. — Папа разбит горем, только Рики здесь и не хватало. Кстати, ты видела Адама?
Я кивнула. Фиона ничего не знала о том, что произошло между нами, и я решила оставить это в тайне. Надо же, у нее появился новый друг, а ведь всего пару недель назад она с ума сходила по Адаму.
— Боже, какой он красивый в этом черном костюме! Я чуть в могилу не хлопнулась с отвисшей челюстью, когда его увидела.
— Фиона, прояви хоть капельку уважения к происходящему, — нахмурившись, сказала я.
— А что такого? — Она смотрела на меня своими большими невинными глазами. — Бабушка выступила бы так же, окажись она на моем месте.
— Это правда, — согласилась я.
— На самом деле, если бы она увидела эту слезливую компанию, — Фиона указала на скорбные лица родственников, — она попросила бы их не унывать.
Я грустно улыбнулась словам младшей сестренки.
— Не представляю, как я буду жить без нее, — вздохнула я.
— Я тоже, — откликнулась Фиона, сделав глубокую затяжку.
Когда мы вернулись в дом, я нерешительно подошла к отцу.
— Папа, — набравшись смелости, обратилась я к нему. — Я подумала, что, может, теперь, после всего, что случилось, мы могли бы забыть старое и снова стать друзьями.
Он выглядел постаревшим и сокрушенным. Мне казалось, что его враждебность рассеялась под гнетом свалившегося на него горя.
— Лора, — мягко сказал он, положив руку мне на плечо, — ты — моя дочь. Даже если я не принимаю ту дорогу, которую ты выбрала для себя, ты все равно останешься моей дочерью. И с этим я ничего не могу поделать, да и не стал бы, даже если бы мне дали такую возможность.
— Спасибо, папа, — улыбнулась я, но он приподнял палец, давая понять, что еще не все сказал.
— Дело в том, — продолжил отец, — что я не могу быть близок с тобой, пока ты связана с этим… — он старался подобрать слово, — с этим грязным миром. Но если ты когда-нибудь расстанешься с ним и захочешь вернуться, дверь для тебя всегда открыта. Я хочу, чтобы ты знала это. Выбор за тобой, Лора.
Он слегка похлопал меня по плечу и пошел к дяде Блейру. Все-таки наши отношения хоть немного улучшились.
Я принялась искать Адама. Мне нужно было многое ему сказать, чтобы хоть частично загладить вину. И потом, мне его так не хватало. Я толкалась в гостиной, надеясь заметить его высокую фигуру среди седовласых родственников и соседей.
— Он ушел, — раздался знакомый голос у меня за спиной.
Я чуть не подпрыгнула от неожиданности.
— Фиона, откуда тебе известно, кого я ищу? — изумленно спросила я.
— Это же проще простого, — ответила она.
— Но…
— Я видела, как вы смотрели друг на друга. Надо быть полной идиоткой, чтобы не догадаться. Так что, давай выкладывай. Что там между вами происходит?
— Ничего, — солгала я.
— А почему же он ушел домой сразу после похорон? И почему ты так упорно хочешь его отыскать? От меня ничего не скроешь.
— Мы немного поссорились, — ответила я.
— Ну а дальше что?.. — спросила Фиона. Она смотрела так, будто видела меня всю насквозь.
— Ну а дальше ничего не было, — отрезала я.
Похоже, Фиона отнеслась к этой новости спокойно. Я не заметила и намека ревности.
— А жаль, не стоило бы его упускать, — подначивала она. — Если верить сегодняшним газетам, Рики опять вместе с Венецией.
Бабушка оставила для меня большой конверт из жесткой коричневой бумаги, запечатанный скотчем. На следующий день после похорон я пошла на берег моря и распечатала его. Внутри были ключи и письмо. Как это похоже на бабушку! Вот что она написала:
Я обернулась и посмотрела на вершину скалы, где приютился бабушкин дом. Моя жизнь протекала в Лондоне. Что я буду делать с этим домом в Абердине?
Когда у меня вдруг не появились месячные, я отнесла это на счет моих переживаний из-за смерти Люси. Но они не пришли и в следующий раз. И это уже стало беспокоить. Я давно бросила пить таблетки, считая, что из-за них толстеют. Но не могла же я и в самом деле залететь?
С тех пор, как обнаружились проделки Рики с героином и поклонницами, я всегда требовала, чтобы он пользовался презервативами. Конечно, он жаловался, что с резинкой секс совсем не тот: ощущения не столь яркие, а наслаждение не столь сильное — в общем, нес вздор, к которому обычно прибегают мужчины, не желающие брать на себя ответственность за контрацепцию. Но я оставалась непреклонной, по крайней мере, до того момента, пока не погибла Люси. Рики в то время был сильно подавлен и собирался на гастроли в Америку. В нашу последнюю ночь перед его отъездом в Лос-Анджелес я поддалась на его уговоры, и мы не предохранялись. Честно говоря, мне хотелось ощутить близость с ним в полной мере, насколько это возможно между мужчиной и женщиной. Ведь потом долгое время он будет далеко от меня, и я не смогу наслаждаться его прикосновениями и тем волнующим ощущением, когда он находится внутри меня. Я меньше всего думала о риске. Жизнь казалась такой короткой и бессмысленной. Этому меня научили Люси и Рики.
Спустя неделю после похорон я сидела дома на унитазе. В руках я держала тест на беременность и страстно желала, чтобы на нем не появилась вторая синяя полоска, которая подтвердила бы, что я залетела. Но тест был глух к моим мольбам: на нем нарисовалась вторая четкая полоса. Я сделала второй тест, надеясь, что произошла ошибка, но результат был тот же.
— Черт, черт, черт!
Я отшвырнула эту пластиковую штуку. Вот уж чего не ожидала. «Супер-Бра» дали мне всего две недели, чтобы набрать вес перед следующими съемками, но потолстеть при помощи беременности — это уж слишком. И все же материнский инстинкт заговорил во мне, и я бы не сказала, что вовсе не рада ребенку. Просто я не представляла, как смогу справиться с такой ответственностью. Боже, я еще не разобралась с самой собой, разве хватило бы меня на малыша? И потом, что скажет Рики? Меньше всего он был похож на заботливого домоседа-папашу. Не известно, как он отреагирует на эту новость.
Я набрала полную ванну теплой воды, добавив туда побольше пены. Теплая ванна всегда выручала меня во времена кризисов. Здесь я могла спокойно поразмышлять о будущем. Я расслабилась в воде и лежала, поглаживая живот, проверяя, не вырос ли он хоть немножко. Вместо живота у меня, как всегда, была впадина. Тем не менее где-то глубоко во мне проклюнулось семечко. Эта мысль постепенно захватила мое сознание, и теперь я уже не могла отделаться от ощущения своей связи с этим крохотным росточком новой жизни. А может, этот ребенок мне послан свыше, чтобы я наконец пришла в себя? Слишком многих потеряла я за последнее время. Кого-то сама бездумно оттолкнула, а кого-то отобрала смерть. Но вот во мне начинается новая жизнь. Может, эту крошку послали спасти меня. Ребенок изменил бы все. У меня снова появился бы смысл в жизни. Я любила бы его таким, какой он есть, а он дарил бы мне свою любовь в ответ. В какой-то миг мне даже подумалось, что, может, в ребенка переселилась душа моей бабушки.
Да, придется нелегко. Но ведь каждый день в Британии сотни девчонок, которым еще и двадцати лет не исполнилось, рожают детей. Если верить прессе. Уж если другим это по силам…
У меня были деньги, куча денег. Я могла дать этому ребенку все. Он был бы счастливчиком, рожденным в богатстве и с положением в обществе. Однажды он наследует титул и роскошный особняк. Чем больше предавалась я мечтам, тем более привлекательным казалось мне внезапно свалившееся на меня материнство. Конечно, Рики сначала будет шокирован, но постепенно он привыкнет к этой мысли, так же, как и я. Все крутые знаменитости заводили детей. Практически без исключения. Кэйт и Джефферсон, Лэйм и Николь, Джонни Дэпп и Ванесса Парадиз. У всех у них в один прекрасный момент появлялись на свет дети, и все они благополучно пережили это испытание. А одежда для будущих мам бывает потрясающе стильной в наши дни. Более того, ребенок соединил бы меня с Рики навеки. Разве сможет он не любить меня, если я произведу на свет маленького Херлингэма-Джонса? Отцовство преобразит его, в этом я не сомневалась. К тому времени, когда вода остыла и мне захотелось поскорее вылезти из ванны, я уже продумала, какими у нас будут свадьба, крестины младенца и вечеринка в честь совершеннолетия наследника.
Я быстро оделась и первым делом выбросила в туалет три грамма кокаина. Я молила бога, чтобы все те наркота и спиртное, что я приняла за последнюю пару недель, не навредили младенцу, и поклялась больше не предаваться этим порокам ради моего ребенка. Затем я записалась на утренний прием к лучшему гинекологу на Харли-стрит и заказала билет первого класса на самолет, улетавший в Нью-Йорк завтра днем. После этого я позвонила в службу доставки и попросила привезти ветчину, пиццу с грибами и двойной порцией сыра, хлеб с чесноком и коку. Если я должна потолстеть, то к чему откладывать это в долгий ящик. Впервые за долгое время мне удалось заснуть без снотворного. Я предавалась своим сладким грезам, в которых младенцы решают взрослые проблемы, а плохие парни вмиг превращаются в хороших папаш.
Великолепно вышколенная стюардесса предложила мне шампанского, но я отказалась и попросила принести минеральной воды. Доктор сделал мне УЗИ и подтвердил, что я была на девятой неделе беременности, плюс-минус пара дней. Он даже показал мне ребеночка на экране: этакое крохотное существо, похожее на головастика, с бьющимся сердечком. И вот я наконец в самолете. По персональному телевизору, прикрепленному к ручке кресла, шел фильм, но я постоянно теряла нить событий — в голове моей вновь и вновь прокручивалась речь, которую я заготовила для Рики. Он не знал о моем приезде, так что его ждал большой сюрприз.
Это началось еще в Нью-Йоркском аэропорту: с каждого газетного стенда на меня смотрел Рики. Его фото красовалось на обложке журнала «Роллинг Стоун» — голый торс, длинные волосы, а на голове корона. Заголовок гласил «Ричард первый — король рока». Я сразу вспомнила, что Натали назвала Рики дважды аристократом. Если родится мальчик — он будет принцем, а если девочка — она станет маленькой папиной принцессой.
Нью-Йорк показался мне особенно привлекательным. Яркое солнце отражалось на блестящих желтых крышах такси. Сюда осень пришла позднее, чем в Лондон. В отличие от Хитроу, солнце здесь припекало, и я с удовольствием сняла белое замшевое пальто. Таксист бросил мою кожаную сумку от Луис Вуитон в багажник, а я надела дорогие очки и улыбнулась. Такси медленно продвигалось по направлению к Манхэттену, на дороге всюду были пробки. Я нетерпеливо ерзала на заднем сиденье в предвкушении чего-то необыкновенного. Мне казалось, что это путешествие ведет меня в новую жизнь и мой мир никогда уже не будет прежним.
Швейцары в престижном отеле «Гудзон» красотой ничем не уступали моделям.
— Добрый вечер, мисс, — вежливо поздоровался со мной молодой человек в форме. У него были точеные черты лица, безупречной формы челюсти и мягкие светлые волосы. — Разрешите взять вашу сумку?
Мы поднялись по эскалатору в элегантное фойе с сияющим чистотой деревянным паркетом. Весь обслуживающий персонал был опрятен и вежлив. В баре по соседству сидела Гвинет Пэлтроу.
— Что вам угодно, мисс? — обратилась ко мне девушка необыкновенной красоты из бюро обслуживания. Я подумала, что она, должно быть, актриса «на отдыхе».
— Мне нужно видеть Рики Джонса. Я — его подружка. Он не знает о моем приезде. Это — сюрприз для него.
— К сожалению, у нас никто не зарегистрирован под таким именем, — сказала девушка, любезно улыбаясь.
— Ах, да, извините. — Я почувствовала, как кровь прилила к лицу. — Он никогда не регистрируется под своим именем. — М-м, что же он придумал на этот раз?
Выражение лица девушки оставалось непроницаемым. Наверняка она знала, что Рики находится где-то здесь. Но вела себя профессионально и ничем не выдала своей осведомленности. Ведь я могла оказаться всего лишь одной из его поклонниц, которая вырядилась в дорогие тряпки.
— Они всегда неприличные, эти его прозвища. Минуточку. Сейчас я угадаю. М-м, Криспи Кок, верно. Мистер Крис Пикок.
Не представляю, как этой девушке удалось сохранить серьезный вид.
— Секунду, я только узнаю, на месте ли сейчас мистер Пикок, — ответила она, награждая меня ослепительной улыбкой. — Как вас представить мистеру Пикоку?
— Лора Макнотон, — ответила я.
— Мистер Пикок? — Девушка сразу же связалась с Рики. — Вас ожидает посетительница. Это мисс Макнотон.
Последовала пауза.
— Да, она здесь, в фойе, сэр.
Снова пауза.
— Блондинка, рост примерно метр семьдесят пять, очень хорошенькая…
Девушка застенчиво улыбнулась мне, отвечая на вопросы Рики.
— Да, конечно, передаю ей трубку.
— Он хочет поговорить с вами. Кажется, он не может поверить, что вы и в самом деле находитесь здесь.
Я взяла трубку.
— Лора? — проговорил Рики хриплым голосом, как будто он только что проснулся или принял дозу.
— Привет, красавчик, — прощебетала я, — как тебе мой сюрприз?
— Что ты здесь делаешь? — Похоже, он совсем не обрадовался. Но я списала холодную реакцию на то, что его пришлось разбудить.
— У меня есть для тебя новости, с которыми мне хотелось бы поделиться с глазу на глаз, Я поднимусь к тебе, хорошо?
— Нет. — В его голосе по-прежнему ни капельки радости. — Я спущусь через пару минут. Подожди меня в баре. Ах, и еще, ты слышишь, Лора? Закажи мне «Кровавую Мэри».
Мне показалось несколько странным, что Рики не пригласил меня к себе в номер. Но тон его не допускал ни малейшего возражения, а мне не хотелось начинать нашу встречу с ссоры. Так что я сделала, как он велел… и выбрала столик, сидя за которым можно было наблюдать за людьми, выходящими из лифта. Я ждала Рики, неторопливо потягивала минеральную воду, боролась с желанием закурить сигарету и старалась делать вид, что не замечаю присутствия Гвинет Пэлтроу. Прошло десять минут, потом двадцать. Я заказала еще один бокал воды. Вот уже и полчаса истекли. Мне ужасно хотелось в туалет, но я боялась упустить Рики, если выйду из бара. Сорок пять минут томительного ожидания. Наконец, почти через час после моего появления в гостинице двери лифта раскрылись и выпустили Рики Джонса. Его волосы были еще мокрыми после душа. Он шел ко мне расслабленной походкой. По пути остановился, чтобы послать воздушный поцелуй парочке холеных девиц.
— Привет. — Махнула я ему рукой, широко улыбаясь.
— Лора, я не ждал тебя, — сказал Рики. В его движениях сквозило напряжение.
Он поцеловал меня мимо губ, и обвел глазами бар, проверяя, кто там находился.
— Вот твой коктейль. — Я протянула ему бокал. — Только он, наверно, успел стать теплым за это время.
— Твое здоровье, — сказал Рики с натянутой улыбкой. Его глаза не улыбались. Он нервно высматривал кого-то в фойе.
— Ты кого-то ждешь? — спросила я.
— Нет, — мотнул он головой.
Пару минут мы сидели молча. Я внимательно наблюдала за Рики, стараясь угадать, когда наступит подходящий момент приступить к разговору о ребенке. Но все слова вылетели у меня из головы, и подходящая минута так и не наступала. Он казался ужасно растерянным.
— Итак, — произнесла я, чтобы хоть что-то сказать.
— Итак, — повторил он, — зачем ты приехала?
— Чтобы увидеться с тобой, — ответила я.
Тут я заметила, как по коридору, покачиваясь, прошла высокая худая девушка. Ее неестественная, чеканная походка выдавала в ней модель.
— Это Венеция? — спросила я.
Рики подпрыгнул и обернулся, словно ему воткнули в задницу раскаленную вилку.
— Нет, — слишком поспешно ответил он. — Послушай, пойдем прогуляемся. Хочу подышать свежим воздухом.
Он проглотил коктейль, схватил свой кожаный пиджак и надел темные очки. Пожалуй, он один мог носить темные очки в помещении и выглядеть стильно. Рики быстро сбежал по эскалатору и вышел на улицу, я едва поспевала за ним. Я не сомневалась, что там в коридоре была Венеция. Не настолько же я идиотка, чтобы поверить Рики. Но теперь у меня был козырный туз в руках, и вот-вот эта особа останется в дураках. Я скоро стану матерью ребенка Рики! Вот тебе, уродина!
— Куда пойдем? — Рики схватил меня за руку и потащил по 58-й Западной улице, стараясь как можно скорее уйти подальше от отеля «Гудзон».
— Мне все равно, это ведь ты хотел прогуляться, — ответила я на бегу, едва переводя дыхание. Он ринулся переходить 8-ю авеню, по-прежнему волоча меня за руку, так что я чуть не попала под автомобиль. — Сегодня хорошая погода, может, сходим в Центральный парк?
— Здорово, — согласился Рики.
Мы свернули на 7-ю авеню и пошли к входу в парк. Место как нельзя лучше подходило для моей задачи — осчастливить Рики известием о скором появлении на свет Херлингэма-Джонса-младшего. По мере того, как расстояние между мной и Венецией увеличивалось, Рики все больше успокаивался.
— Рики, не сжимай так сильно мое запястье, почему бы тебе просто не взять меня за руку, — вежливо попросила я. — Люди подумают, что ты решил мня похитить, а ты ведь не хочешь, чтобы тебя арестовали как насильника.
Мы шли по парку. Мимо нас проносились ребята на роликах, владельцы собак медленно прогуливались со своими питомцами, обнимались влюбленные парочки. Наконец, зайдя в глубь парка, мы опустились на скамейку.
— Итак? — вновь задал свой вопрос Рики. Мы вернулись к тому, с чего начали в гостинице.
Я сделала глубокий вдох и приступила к речи.
— Рики, дело в том, что… я не хочу тебя пугать, но дело в том, что я… я…
— Ты беременна, верно? — закончил он мою фразу весьма небрежно, если принять во внимание значительность данного события.
— Да, но откуда ты узнал? — спросила я, облегченно вздохнув.
— Ну, ты раньше никогда не пересекала Атлантику лишь для того, чтобы поговорить со мной. Обычно ты просто оставляешь штук пятьсот сообщений на моем автоответчике.
— И ты ничего не имеешь против? — спросила я, ошарашенная тем, насколько гладко получилось у меня донести эту новость.
— Разве это такое уж большое событие? — пожал он плечами.
— Рики, я беременна. У меня будет ребенок. По-моему, это очень большое событие, разве нет? — объясняла я, совсем сбитая с толку.
— Но ведь это улаживается очень просто. — Он щелкнул пальцами. — Моя студия за все заплатит. Они всегда в таких случаях платят. — Рики закурил сигарету и, откинувшись на спинку скамейки, лениво обнял меня за плечи. — Не беспокойся, детка, мне говорили, что это простейшая операция.
— Я не буду делать аборт, — ответила я, стряхнув его руку со своих плеч.
— Придется, куда ты денешься, — усмехнулся Рики. — И я не хочу слышать всякую чушь типа «Это мое дело», и так далее. Я все это уже слышал не раз. Это моя сперма, и я не хочу, чтобы ею оплодотворяли всякие яйцеклетки, покорно благодарю. Я ведь могу подать на тебя в суд за кражу спермы, учти.
Я оторопела и какое-то время, раскрыв рот, молча смотрела на него.
— Ты говоришь так, будто это всего лишь досадное недоразумение, — произнесла я, не в силах поверить происходящему.
— Конечно, детка, — спокойно ответил он. — И не воображай, что ты — единственная, кто «случайно» забеременел от Джонстера.
Я была потрясена его бессердечием.
— Рики, это действительно произошло случайно. Но избавляться от ребенка я не стану.
— Станешь. — Он сильно затянулся сигаретой, так что на его верхней губе образовались складочки. — И не надо выводить меня из себя, Лора.
Глаза Рики сузились. Его злое выражение лица настолько испугало меня, что внутри все похолодело.
— Но ты не можешь просто отшвырнуть меня, как девочку на одну ночь. Все-таки я — твоя подруга.
— Что-то вроде, — с сомнением пожал он плечами.
Я чувствовала, как в моей груди заклокотала ярость. Но сдержалась, сосчитав до десяти, и проглотила этот комок. Я решительно настроилась держать себя в руках и не предаваться эмоциям. Возможно, мной просто овладел шок. Или надеялась его переубедить?
— Что ты собираешься делать? Бросить меня, потому что я залетела? Тебе двадцать семь лет. Ты взрослый мужчина, а не школьник, который не может придумать ничего лучшего, — горячо убеждала его я. — Подумай, Рики. Мы с тобой взрослые люди, у нас есть деньги и все необходимые качества, чтобы стать родителями.
Рики откинул голову и расхохотался жестоким, злым смехом.
— Похоже, ты гораздо глупее, чем я думал, дорогая. Ты что же, вообразила, что это и в самом деле возможно? Ты так говоришь, будто у нас с тобой есть будущее. Может, ты ждешь, что я встану на колени и предложу тебе руку и сердце?
Он внимательно, с усмешкой наблюдал за моей реакцией. Теперь я понимала, что для него наши отношения — лишь игра. Игра, в которой он, не задумываясь, готов был сломать мою жизнь. Силы меня оставили. Губы отчаянно задрожали, не внемля моим командам вести себя прилично. Я залилась слезами, а из груди моей непроизвольно вырывались громкие всхлипывания.
— Я-я-я думала, мы с тобой были счастливы, — заикаясь, проговорила я.
— Да, пожалуй, — согласился он, бросив на меня безучастный взгляд, — мы неплохо проводили время. Но, пожалуй, пора поставить точку, пока ты не втемяшишь себе в твою прелестную головку еще какую-нибудь нелепую идею. Я думал, ты знаешь правила, детка. Обязательства, моногамия, женитьба и дети — не для меня. По крайней мере, не сейчас.
Я сняла темные очки, чтобы вытереть слезы.
— Надень очки, — нетерпеливо приказал Рики. — У тебя все лицо в туши. На тебя смотреть страшно. Нас могли заметить, а я не хочу вписываться в подобные сцены.
Кроме рыжей белки, сидевшей напротив на суку дерева, больше нас никто не мог увидеть. Я вдруг подумала, совсем не к месту: как здорово, что она рыжая, ведь у нас в Лондоне теперь можно встретить только серых белок.
— Значит, вот и все. И это конец? — спросила я.
— Молодец, какая же ты сообразительная, — фыркнул Рики и швырнул окурок в траву.
— Почему ты так груб со мной? — сквозь рыдания спросила я.
— Послушай, мне жаль, что так вышло, честное слово. — Он немного смягчился. — Мне было хорошо с тобой. Ты хорошая, веселая девчонка, в постели тебе нет равных, не скрою. Но у нас с тобой не может быть будущего. Даже если бы я не был музыкантом и не пропадал все время на гастролях. Все предрешено по факту рождения. Ты не та невеста, которую родители хотели бы для меня. Господи, ты ведь такая же отвязная, как и я. Ты совершенно без царя в голове. А я Херлингэм-Джонс. Если я когда-нибудь женюсь, то на приличной, здравомыслящей девушке, дочери друзей моих родителей. Тебе ясно? На той, что сможет управлять прислугой, а не на какой-то чокнутой телезвезде из Шотландии.
— А как же ребенок? — в отчаянии спросила я. — Наш ребенок?
— Ребенка не будет, — сказал он тоном, не допускающим возражений.
— Ты не сможешь заставить меня избавиться от него, — упрямо проговорила я.
— Ошибаешься, — холодно ответил он, — если ты будешь стоять на своем, я превращу твою жизнь в ад. Поверь, Лора, вряд ли тебе это понравится.
Его глаза сверкнули такой злобой, что я содрогнулась. Я боялась думать о том, что произойдет дальше. Рики торопливо привел меня обратно в отель. Мы поднялись в его комнату. У кровати стояло два пустых бокала. На одном из них остались следы яркой губной помады.
— Садись и жди, — приказал он мне, толкнув на неприбранную постель, — а я позвоню и разберусь со всей этой ерундой.
— Я не стану делать аборт, — всхлипнула я.
Рики не обращал внимания на мои слова. Он взял телефон и, чтобы я не слышала его, пошел в ванную переговорить с директором студии насчет меня. Я сидела и ждала, когда решится моя участь. На душе было тяжело. Я чувствовала, что у меня не хватит сил выиграть эту битву. Слишком много пришлось пережить за последнюю пару месяцев. Эти потрясения совсем лишили меня сил. Голова моя шла кругом, а нервы оцепенели.
Наконец Рики вернулся в комнату.
— Я обо всем договорился. Через пять минут за тобой подъедет такси и отвезет в аэропорт. Ночью полетишь обратно в Лондон. Там тебя встретят, отвезут в частную клинику и сделают операцию. Много времени это не займет, уже во второй половине дня ты сможешь вернуться домой.
— А как же мы с тобой? — едва слышно проговорила я, — мы еще увидимся?
— Ну, я уверен, что очень скоро мы с тобой пересечемся на одной из вечеринок, — беспечно ответил он. — Может, мы даже перепихнемся в память о прошлом.
Он повалил меня на кровать, сжал мне кисти рук над головой и крепко поцеловал в губы. Я пыталась вырваться и отвернуть голову. Должно быть, он чувствовал мои соленые слезы.
Когда я спустилась в фойе, то увидела Венецию, сидевшую в баре. Она приподняла свой бокал с шампанским, показывая, что пьет за мой уход.
Я была совершенно сломлена. Казалось, часть мозга, отвечавшего за эмоции, закрылась, перегруженная муками, которые мне пришлось испытать из-за Рики. Я была всего лишь пешкой в его жестокой игре, и у меня не нашлось сил спастись. Я сдалась на милость победителю, и он теперь играл мною, переставляя с одного квадрата на другой. Я вернулась в Англию. Едва вошла в зал прибытия аэропорта, как сразу заметила человека в фуражке таксиста. В руках у него была табличка с моим именем. Пара фотографов, снимавших прилетавших знаменитостей, не упустили случая щелкнуть меня. Но мне было все равно. Как зомби, я подошла к шоферу, отдала ему свою сумку и последовала за ним к черному «мерседесу», ожидавшему на улице. Остальные события сохранились в моем сознании как обрывки страшного сна, который хочется поскорее забыть. Я смутно помню, как приехала в Лондон, как меня провели через черный вход в престижную женскую клинику, делавшую звездам кесаревы сечения со скрытыми швами. Меня проводили в отдельную палату, велели надеть халат и лечь на каталку, на которой меня повезли в операционную. Все это было, как во сне. Я запомнила отчетливо лишь одну сцену: ко мне приближается анестезиолог со шприцем. Я внезапно пробуждаюсь и говорю громко и отчетливо: «Нет. Я не хочу это делать». Я уверена, что говорила это. Следующий эпизод, который помню, — пробуждение на жесткой кровати в комнате с розовыми стенами и с розами на подоконнике. В голове у меня туман, а в низу живота не прекращается какая-то странная ноющая боль. Я провела рукой там, где болело, и увидела кровь. Значит, они сделали аборт, несмотря на мой протест. Они украли ребенка прямо из моей матки.
С этим было слишком трудно смириться, и я, должно быть, опять отключилась. Когда я снова открыла глаза, в палату осмотреть меня зашла врач в светло-голубом халате. Помню, я сообщила ей, что они меня покалечили, что я передумала перед самой операцией. Но она ответила, что после анестезии пациенты часто путают реальность и сон. Сказала, что со мной все в порядке, и я могу идти домой. Я оделась и стала ждать шофера, который должен был подняться за мной и отвести к машине. Когда мы подошли к задней двери клиники, он накрыл мне голову замшевым пальто и провел сквозь толпу собравшихся папарацци. Сквозь пальто я видела вспышки фотокамер и ощущала тепло обступивших меня тел. Чьи-то руки тянулись ко мне со всех сторон, пытаясь схватить. Наконец шофер захлопнул дверь. Я сидела на холодном кожаном сиденье, а множество рук стучало в тонированные окна машины, и от этих ударов ее качало. Я легла на сиденье и уставилась в одну точку невидящим взглядом. Я даже не заинтересовалась, откуда прессе стало известно, что я была в клинике. Наверно, нас преследовали от Прим Роуз, потому что когда мы подъехали к моему дому, там собралась шумная толпа журналистов и фотографов. Совершенно оторопев от ужаса, я с трудом пробивала себе дорогу к двери. Они пихались, толкались и кричали беспрерывно: «Почему ты сделала аборт, Лора?», «Это был ребенок Рики?», «Рики известно об этом?». У меня так сильно дрожали руки, что я уронила ключ на ступеньках, и мне пришлось ползать и искать его под вспышками фотокамер. Им повезло — фотографии вышли потрясающие. Они запечатлели мое зареванное лицо и глаза, обезумевшие от ужаса. У меня был совершенно потерянный вид — я потерялась в шоу-бизнесе. Каким неуютным и пугающим теперь казался он мне.
Я ворвалась в дом и побежала наверх в мансарду, чтобы спрятаться от этого мира, оказавшегося таким жутким. Больше всего мне сейчас хотелось оказаться как можно дальше от этих палачей, шумевших на улице. Я забралась с ногами на кожаный диван. Но они продолжали стучать в окна первого этажа и выкрикивать свои вопросы. Я сидела, боясь пошевелиться. Так прошло много времени. Стемнело, потом снова наступил день. А они все шумели на улице. Телефон звонил беспрерывно. Автоответчик все время записывал сообщения. Я слышала, что звонили Натали, Фиона, мама. Они казались встревоженными. Они постоянно перезванивали, спрашивали, в порядке ли я, правда ли то, что пишут в газетах. Только я и понятия не имела, о чем писали в газетах. Уоррен спрашивал, в какую игру, черт возьми, я впуталась, и понимаю ли, насколько оскорбительны сообщения в прессе. Я ни с кем не хотела говорить и не снимала трубку.
Но все-таки я призадумалась. Мне показался очень странным тот факт, что пресса уже ждала меня у ворот клиники, когда я прилетела из Нью-Йорка. Я никому не рассказывала о своей беременности. Я даже с Натали не стала делиться этой новостью. Один Рики знал все. Рики и его люди со студии.
Снова позвонила Натали.
— Я знаю, ты дома, Лора. Сними трубку. Не знаю, что с тобой происходит, я только понимаю, что случилось что-то плохое. Помнишь, ты обещала, что придешь ко мне, если попадешь в беду. Пожалуйста, Лора! — Последовало молчание, затем она продолжала: — Хорошо, хотя бы включи телевизор. Послушай, что он говорит о тебе. А потом перезвони, пожалуйста.
Я нашла пульт, включила телевизор. И не поверила своим глазам. Возле моей двери стоял репортер с пышной прической и в нелепом костюме. Он говорил, что вот уже сутки как я не выхожу из дома и никак не ответила на обвинения, брошенные Рики в мой адрес.
Затем появилось изображение Нью-Йорка. Возле отеля стоял Рики. На лице его блестели под лучами солнца фальшивые слезинки. Вокруг собрались журналисты и фотографы с камерами.
— Не знаю, почему она так поступила со мной, — говорил Рики. — Для меня, как и для всех, явилось полной неожиданностью то, что она без моего ведома сделала аборт и погубила нашего ребенка. Мне нужно время, чтобы прийти в себя после этого. Буду вам благодарен, если вы поймете мои чувства и позволите мне пройти. Прошу больше не задавать вопросов. Спасибо.
Затем на экране снова появился мой дом.
— Вы только что видели интервью из Нью-Йорка, — вновь затараторил мерзкий репортер. — Слышали, что Рики Джонс говорит о событиях, происшедших здесь, в Лондоне? Нам не удалось услышать точку зрения Лоры Макнотон, но мистер Джонс, вне сомнения, убит тем, что произошло. А теперь вернемся в студию…
Я выключила телевизор. Сознание мое заработало. Внезапно я все поняла — истории, пикантные подробности из личной жизни, личные фотографии, таинственным образом попадавшие в прессу, — за всем этим стоял Рики. Это мог быть только он. И никто другой. И так каждый раз. Но зачем ему было причинять мне вред? И тут я вспомнила, что во мне нет
На третий день на восходе солнца я услышала, как в дверях повернулся ключ. Я испугалась, вообразив, что это пресса проникла в мой дом. Внизу раздались тяжелые шаги. Я залезла под карниз, выступавший в мансарде, свернулась в клубок, как будто спряталась в шар, и в ужасе закрыла лицо руками. «Господи, пожалуйста, пусть они не придут сюда. Пожалуйста, только бы они не нашли меня», — молила я. Я услышала, что теперь шаги раздавались на лестнице, потом на втором этаже… Кто-то звал меня. Я заткнула уши и закричала так, что ничего не могла уже слышать, кроме своих пронзительных воплей. Затем я почувствовала, как чьи-то руки протянулись ко мне и вот-вот коснутся. Я оцепенела. Чьи-то сильные пальцы пытались оторвать мои ладони от лица. Я слышала, как кто-то говорил: «Лора! Лора! Лора!», но оставалась в своем шаре, спрятавшись от всего мира. Прошло еще какое-то время, прежде чем голос достиг моего сознания и я поняла, что это был Адам.
— Адам, они украли моего ребенка, — едва слышно проговорила я.
Два дня спустя я проснулась в Дорик-Коттидж. Надо мной склонился мистер Робертсон, местный врач. Жмурясь от солнца, я обвела глазами комнату и увидела, что в ногах у меня сидели с обеспокоенными лицами Фиона и мама. Адам и отец ходили из угла в угол, брови их были нахмурены. В комнате стояло несколько букетов свежих цветов.
— Привет! — сказала я.
Кажется, они были рады, что я вернулась к ним.
Оказалось, у меня произошел психический и физический срыв. Как говорят в мире звезд, наступило «истощение». А в терминах реального мира — мои силы были подорваны наркотиками, недоеданием, послеоперационной инфекцией и сильным стрессом. К тому моменту, когда меня нашел Адам, я на самом деле была на грани безумия. Он поднял меня на руки, точнее — оставшиеся от меня сорок килограммов, — спустился со мной вниз и вышел из дома. Он прошел со мной на руках мимо дам и джентльменов из прессы, которые не упустили случая и сделали прекрасные снимки, и осторожно положил меня на спальное место своего строительного фургона. Там я и спала беспробудно всю дорогу до Шотландии. Потребовались несколько дней полного отдыха, мощная доза антибиотиков и пара ведер маминого бульона, чтобы поднять меня на ноги. Мне не терпелось подышать свежим воздухом после столь долгого времени, проведенного в постели, поэтому я сразу пошла на берег моря. Я сидела, смотрела на море и думала, что мне теперь делать. Ко мне подошел Адам и сел рядом.
— Здорово, что ты окрепла и уже на ногах, — улыбнулся он, — чем занимаешься?
— Просто сижу, думаю.
— О чем?
— О том, что надо возвращаться обратно в Лондон. Приводить дела в порядок, найти возможность удержаться на работе и спасать репутацию.
— Ты в самом деле хочешь этого? — Адам набрал горсть песка, затем разжал пальцы и смотрел, как он медленно высыпается.
— Нет, ответила я, — я бы предпочла навсегда остаться здесь и никогда больше не вспоминать о происшедшем. Но это невозможно. Мне все равно придется вернуться.
— Почему?
— На следующей неделе начинаются съемки очередного цикла передачи, а через неделю мне нужно сниматься в рекламе. У меня есть дом в Лондоне и мои друзья… — Тут я умолкла, вспомнив, что на самом деле у меня не осталось друзей в Лондоне. — Просто потому, что я должна вернуться.
— Ты можешь поступать так, как пожелаешь, — внушал мне Адам. — Но если ты не хочешь возвращаться к прежней жизни, так и не возвращайся. Это проще простого.
— Но я много трудилась, чтобы добиться своего положения. Я не могу просто взять и все это бросить.
— Разве это принесло тебе счастье? — спросил Адам.
— Когда ты нашел меня в тот день, я была похожа на счастливого человека?
— В таком случае, оставь все в прошлом, — ответил Адам, отрицательно покачав головой, — и не оборачивайся. Для того чтобы жить по-настоящему, надо идти вперед.
Он поднялся.
— Ты куда? — спросила я его.
— Домой, — ответил Адам, стряхивая песок с брюк, — я просто хотел узнать, в порядке ли ты.
Я смотрела, как Адам медленно шел по берегу, и мне казалось, что он уносил с собой весь солнечный свет, и на меня наваливается холодная тень. Чем дальше уходил он, тем более одиноко мне становилось. И вдруг я поняла, что мне действительно нужно делать. Пришло время сделать шаг вперед. Я побежала по песку так быстро, как только позволяли мои еще неокрепшие ноги.
— Адам, — крикнула я, — Адам, постой!
Он обернулся и прищурился, пряча глаза от яркого закатного солнца.
— Лора?
— Поцелуй меня, — потребовала я, едва дыша.
— Что? — переспросил он, сбитый с толку.
— Поцелуй же меня, — повторила я, смеясь.
Он застыл на месте, на лице его было написано недоумение.
— Хорошо, тогда я сама поцелую тебя.
Я привстала на цыпочки и, обхватив руками его шею, наклонила его милое, несколько смущенное лицо к себе и поцеловала. Я поцеловала Адама с любовью, которую мне долго приходилось сдерживать в поисках кого-то достойного ее. Я поцеловала его так жадно, до боли в губах, и, когда растворилась в его темно-голубых глазах, почувствовала, что это и есть мой дом.
Джасмин продемонстрировала удивительное понимание и не стала препятствовать моему желанию оставить «Скорпион ТВ», несмотря на то что до начала съемок осталось так мало времени. Хотя на самом деле найти мне замену не составляло большого труда. Как однажды заметил Уоррен, на свете полно хорошеньких блондинок, которые что угодно готовы отдать, чтобы оказаться в моих модных туфельках. Она тут же нашла новую ведущую для «Уикенд начинается здесь». Агент же был вне себя от ярости из-за того, что потерял пятнадцать процентов от сделки с «Супер-Бра». Но разве не он же сам говорил, что во мне нет
Последнее задание, которое Кэти пришлось выполнить в качестве моей ассистентки, состояло в упаковке и отправке в Дорик-Коттидж огромной коллекции фирменных туфель, платьев и сумок, которая образовалась у меня за прошедший год. Скоро эти вещи стали мне малы, но меня это мало беспокоило. К чему блестки и туфли на шпильках, когда в пятницу вечером ты идешь на причал есть рыбу с чипсами? Кое-что я оставила себе на память, чтобы иногда вспоминать о той девушке, которой я когда-то была, а остальное раздарила. Порой я открывала шкаф и прикасалась к этим восхитительным тканям, но через какое-то время я забыла ту, что носила когда-то эти платья.
Как-то вечером, когда у моей калитки забибикал фургон с рыбой, я вдруг вспомнила, что у меня не осталось в кармане денег, чтобы купить пикши на вечер. Подошла к шкафу и заглянула в сумку от Фенди, надеясь найти там свернутую в трубочку банкноту, оставшуюся от прежней жизни. На дне сумки я нашла аккуратно сложенную салфетку, исписанную неразборчивым почерком Натали. Я прочла ее «сравнительный» список и улыбнулась.
Первые полгода в Дорик-Коттидж я в основном провела в постели, словно отсыпаясь после тяжелейшего похмелья. Нередко Адам приходил с работы, а я все еще была в пижаме. Он готовил мне что-нибудь горячее, питательное и вкусненькое, затем относил в ванную и снова укладывал спать. Он был моим настоящим спасителем. Наконец однажды в апреле я проснулась со светлой головой и объявила, что мне надоело спать.
— Займись тем, что тебе по душе, — предложил Адам.
Я пошла на курсы садового дизайна во взрослую группу и вскоре мы с Адамом открыли семейное дело: он ремонтирует дома, а я занимаюсь садами. Почти каждый день я копаюсь в земле, так что у меня руки по локоть в компосте, но никогда я еще не чувствовала такого удовлетворения от работы.
Вернувшись в лоно семьи, я начала понимать, какие замечательные люди мои родители. Едва не потеряв их, я теперь понимала, как они мне дороги. Во мне пробудилось уважение к маме за то, что она отказалась от своей карьеры ради семьи, и, конечно, мне стало понятно, почему отец настороженно относился к тому безумному образу жизни, к которому я с такой страстью приобщалась в Лондоне.
Но мне надо было наводить и другие мосты. Не проходило и дня, чтобы я не вспомнила о том, как обошлась с Вики и Бекки. Эти воспоминания не давали мне покоя. Целый год я набиралась мужества, прежде чем смогла увидеться с Вики. Мы приехали в Эдинбург провести выходные с мамой, папой и Фионой. Адам предложил зайти к Вики. Я три раза подходила к ее дверям и поворачивала назад. В конце концов Адаму пришлось подталкивать меня в спину.
— Звони сейчас же! — велел Адам таким строгим голосом, что я не решилась более отступать.
Дверь открыл Джэмми, и, как только узнал меня, тотчас же расплылся в улыбке.
— Мама, тетя Лора пришла! — крикнул он.
Вики подошла и уставилась на меня своими огромными карими глазами.
— Ну, такое разве что в книжках бывает. Что тебе надо? — резко спросила она.
— Помнишь, я как-то раз сказала, что, может, наступит такой день, когда мне понадобится твоя помощь, — сбивчиво проговорила я, чувствуя себя ужасно неловко.
— И что? — Вики холодно смотрела на меня.
— И вот теперь хочу попросить тебя об огромной услуге: я прошу тебя простить меня.
Несколько секунд она молчала и не сводила с меня глаз. Затем лицо ее расплылось в улыбке, и она рассмеялась.
— Извини, но я просто не могла удержаться. У тебя такой испуганный вид. Разве я такая страшная? Заходи же, дурочка.
У Вики всегда была добрая душа. И вот мы уже пьем чай и сплетничаем обо все понемножку. Адам помогает Джэмми построить госпиталь из конструктора «Лего». И я понимаю, что мне ужасно повезло: у меня есть великодушная подруга, умеющая прощать!
— Жизнь слишком коротка, чтобы ее разбазаривать на мелкие ссоры, — объяснила Вики, кивнув в сторону своего сына, которого она едва не потеряла.
Вернуть Бекки оказалось труднее. Я оставила сорок три сообщения на разных автоответчиках, а также связывалась с ее родственниками и друзьями в Лондоне и Глазго. Наконец я получила от нее открытку из Нью-Йорка.
Вот что она написала:
«Не думай, что я простила тебя. Я все еще очень, очень сержусь. Просто хотела тебе сообщить, что живу сейчас здесь вместе со своим другом — художником из Пуэрто-Рико, которого зовут Рауль. Я работаю в ресторане азиатской кухни в Ист-Виллидж. Короче, угадай, кто у нас был вчера? Венеция! В память о прошлом я плюнула ей в тарелку с рыбой. Надеюсь, тебе будет приятно. Бекки».
Хотя она не оставила ни телефона, ни адреса и не написала на прощание, что целует и обнимает меня, я знала: это было начало нашего воссоединения. Через три месяца она позвонила из Глазго — рассказать, что рассталась с Раулем и вернулась домой в Шотландию. Это мама, которой надоело передавать мои сообщения, заставила ее позвонить. Бекки спросила, нельзя ли ей приехать ко мне, потому что она хотела получить извинения из первых рук. Она также добавила, что с нетерпением ждет, когда наконец сможет увидеть, как я буду перед ней прогибаться.
— О господи, ты поправилась! — вот что она сказала мне, как только сошла с поезда в Абердине.
Теперь мы поменялись ролями. Я приехала с работы. На мне были резиновые сапоги, грязные джинсы и старый дырявый свитер Адама. Бекки же вернулась из Нью-Йорка совершенно другой женщиной. Она была вся такая холеная, с женственной шаловливой стрижкой и маникюром. Одета она была так, что даже героини сериала «Секс в большом городе» могли бы гордиться таким нарядом. В общем, выглядела она классно и действительно шикарно. Но я не стала завидовать: это была минута ее торжества. Она в прямом смысле заставила меня целовать ее холеные ноги — прямо на вокзале, что было довольно унизительно, но все же едва искупало мою вину.
— Повторяй за мной, — потребовала она. — Я плохая подруга и буду вечно благодарна, если моя бывшая лучшая подруга Ребекка любезно согласится простить меня за совершенные мною гнусные преступления против человечности.
Я послушно сделала, как она сказала, и повторяла эту мантру до тех пор, пока мы обе не начали глупо хихикать, стоя на платформе, и в конце концов я уже не могла вымолвить ни слова. Затем мы обнялись, и смех застрял у меня в горле, превратившись в громкие рыдания.
— Прости меня, Бекки, — ревела я, — я была такой дурой.
— Да, это чистая правда, но теперь у нас с тобой все прекрасно.
Действительно, с той минуты все было просто великолепно. Впрочем, и сейчас тоже. Мы с Бекки лучшие подруги на все времена.
В прекрасный июльский день мы с Адамом поженились. На свадьбу собрались все наши друзья и родственники. Приехали из Эссекса Натали, Роб и Дилан. Грэхем и Даниэль прилетели из Нью-Йорка, где они только что открыли новый салон. Приехала и Бекки. Она работала в своей лавке вегетарианских сэндвичей на западе Глазго. Джасмин не смогла приехать, но, по крайней мере, она отпустила свою незаменимую ассистентку Кэти ко мне на денек. Была здесь и Вики с мужем и детьми. Они были в приподнятом настроении: им только что сообщили в больнице, что Джэмми полностью поправился. Джек прислал телеграмму из Лос-Анджелеса — он пытался покорить Голливуд, дай бог ему удачи. Даже Моника и Льюис не забыли о нас — прислали видеооткрытку из Мексики. Они жили в доме на берегу океана. Льюис оставил шоу-бизнес после того, как «Шуга Риф» распались. Теперь Льюис гордился своим отцовством — у них родилась двойня.
Отец признался, что ни разу в своей жизни не был так горд, как в тот момент, когда вел меня к алтарю. После свадебной церемонии мама сказала, что я совершила самый важный в своей жизни поступок — вышла замуж за любимого человека. Подружки невесты были великолепны. Ну разве что у Фионы юбка могла бы быть подлиннее сантиметров на десять, а у Бекки, надевшей платье с открытой спиной, была видна татуировка. Адам подарил мне на свадьбу хорошенького щенка, беленькую сучку, которую я назвала Люси. Само собой, мне с собакой приходится нелегко и она прирожденная актриса, но душа у нее открытая.
Три месяца назад я родила девочку Мэгги. Я думала, сердце мое не выдержит совершенного счастья, обрушившегося на меня. Иногда мне кажется, что всего того ужаса никогда не было. Сознание мое замуровало болезненные воспоминания. Порой я возвращаюсь мысленно к тем черным дням, но как к событиям, происшедшим не со мной, а как если бы я увидела все это в кино. Единственное, что черной тенью омрачает мою жизнь, это страх быть обнаруженной прессой. Теперь я знаю, кому могу доверять, и знаю, что мои настоящие друзья не продадут меня, они жизни не пожалеют, чтобы сохранить мою тайну. Но я всегда знала, что однажды прошлое настигнет меня. Я чувствовала, как оно дышит мне в спину. Этого звонка я ждала давно, очень давно.
Уже несколько часов подряд я говорю беспрерывно, позволив этому потоку свободно изливаться. Наконец, я испытала облегчение и почувствовала, что пора перевести дыхание. Телефонная трубка дрожит у меня в руке. На другом конце провода мертвая тишина. Неужели Рэйчел наскучило слушать историю моей жизни, и она, повесив трубку, вернулась к своей собственной жизни? Нет, наконец, она заговорила:
— Вы ведь знаете, что Рики просил у вас прощения? — спрашивает она.
Нет, я этого не знала, но почему-то вдруг мне стало трудно подобрать слова, чтобы сказать об этом.
— Вы читали его самое последнее интервью? — продолжает она. — Незадолго до смерти он говорил с одним журналистом. Это интервью было опубликовано уже после того, как он умер от… передозировки.
— Нет, нет, — едва прошептала я, — не видела, теперь я не читаю журналов.
— Ну, тогда я сама прочту вам, — ответила она, обрадовавшись, — итак, цитирую…
Ее слова достигли моего сознания, и прошлое промелькнуло перед моими глазами. Вот Люси, такая прекрасная и хрупкая. Она лежит в гробу, крохотная и трогательная. Потом я чувствую, как из моей матки вырывают ребенка, и вдруг, непонятно почему, на секунду мне становится больно за человека, чуть не разрушившего мою жизнь. Крошка Мэгги кажется мне непосильной ношей, оттягивая руки, хотя ей едва исполнилось три месяца. Я по-прежнему сижу на холодном полу на кухне. Ноги мои онемели.
Девушка читает:
«Рики Джонс слишком стар для двадцати семи лет, слишком сед, чтобы оставаться молодым. Его репутация постоянного завсегдатая вечеринок неоспорима, а вот будущее вызывает сомнение. Похоже, парень болен. Черты его лица по-прежнему изящны и привлекательны, но на них печать болезни. Он не скрывает, что последнее время жизнь его катится по наклонной плоскости. В рок-тусовке ходят слухи о его пристрастии к героину. Когда я поинтересовался, какому наркотику он отдает теперь предпочтение, Рики лишь пожал плечами и ответил, что ему безразлично, что принимать.
Смерть близкого друга — актрисы Люси Ллойд, а также громкий разрыв в прошлом году со звездой телеэкрана красоткой Лорой Макнотон не прошли для него бесследно.
— Ах, Лора, — говорит он устало, когда я упоминаю ее имя, — Лора ни на кого не была похожа. Она ворвалась в мою жизнь, перевернув все вверх дном, все изменилось с ее приходом, и я стал другим, а потом она исчезла так же внезапно, как и появилась.
Я напоминаю ему, что она не просто исчезла, она ушла на гребне славы, прервав беременность и погубив неродившегося ребенка Рики.
Рики Джонс тушуется и смотрит на меня налитыми кровью глазами.
— Послушай, приятель, я расскажу тебе кое-что, потому что меня это постоянно гложет, и я чувствую себя полным дерьмом из-за того, что раньше молчал. Лора не хотела делать аборт. Это я заставил ее. Я не был готов стать отцом, понимаешь? — Он закуривает энную по счету сигарету и смотрит в окно на Гайд-парк.
— То есть я хотел попросить у нее прощения, но к тому времени Лора уже исчезла. Испарилась. Я пытался найти ее, но, наверно, она не хотела, чтобы ее нашли. Я расспрашивал о ней ее старых друзей. Они говорят, что у нее все хорошо, но, думаю, она ненавидит меня. Господи, как же Лора, наверно, ненавидит меня! То, как про нее писали в прессе, будто она настоящая сучка, было несправедливо. Лора — милая девушка И, знаешь, она смелая. Она совсем не похожа на тех, остальных телок. В одном ее мизинце больше жизни, чем у некоторых во всех мускулах. Это меня пугало. Она была слишком хороша для меня, и я не мог с этим смириться, поэтому стал калечить ее. О боже, я просто измучил ее. Надеюсь, что у нее все хорошо.
Где бы ни была Лора Макнотон, не сомневаюсь, она пережила разрыв лучше, чем Рики Джонс».
— Продолжать? — спрашивает Рэйчел.
— Нет, не надо, говорю я, мне известно, что случилось дальше.
Могла ли я не знать этого: Рики Джонса нашли мертвым в его любимом отеле в Лондоне. Возле трупа валялся шприц, а на подбородке остались следы засохшей рвоты. Человек, боготворимый тысячами, умер в полном одиночестве.
Слезы текут у меня по лицу. Я смотрю на дочь, безмятежно спящую у меня на руках. Как странно все получилось. А ведь она могла бы быть дочерью Рики, а я — его женой. Стала бы я его вдовой? Или он остался бы жив, если бы мы не расстались? Я знала, что Рики искал меня. Об этом мне говорили Натали, Джасмин, Джек. Но я не хотела, чтобы он нашел.
Мне кажется, у меня вот-вот треснет голова от этих беспокойных вопросов. Насколько проще было бы упаковать Рики в коробку с надписью «Зло» и оставить его там пылиться навеки. Но все же перед тем как умереть, он решил искупить свою вину! Он попросил прощения у всех на виду, а я-то думала, такой поступок ему не по плечу. Может, он сделал это для себя? Чтобы хоть немного очиститься от того дерьма, что носил в себе? Или он сделал это для меня? Надеялся ли он, что я прочту эту статью? Может, хотел попросить у меня прощения, потому что знал, что скоро умрет? Какая разница. Все это уже не имеет никакого значения. Какое-то удивительное спокойствие обволакивает меня, и я чувствую, что последнее привидение, оставшееся от тех неистовых, жутких дней, изгнано. Рики не был ни плохим, ни хорошим. Просто он жил в очень странном мире, где людям для того чтобы выжить, приходится делать мерзости. Мысленно я смастерила новую коробку и поставила на ней надпись «Человек». Пусть Рики там покоится. Вместе с Люси.
Мэгги открывает свои голубые глаза и вопрошающе смотрит на меня. Наверно, ей передается мое волнение, и она начинает плакать.
— Я не буду больше вас задерживать, — говорит Рэйчел. Голос ее кажется мягким и спокойным, но от меня не укрылась его взволнованная дрожь. Я понимаю, что ей не терпится поскорее положить трубку и поделиться лакомыми кусочками, которыми я ее угостила. Моя жизнь — в ее тарелке. — Я слышу, что вам пора заняться ребенком. Впрочем, думаю, у меня есть все, что нужно.
— У меня тоже, — отвечаю я.
Рэйчел благодарит меня, и в телефонной трубке раздаются короткие гудки. Представляю, как она возвращается в свой журнальный мирок, мчится стремглав, стуча своими низкими каблучками, в кабинет к редактору, чтобы с удовольствием поболтать о моих страданиях, обмусолить отвратительные подробности, погадать, почему и как все случилось. Я знаю, что она сейчас чувствует. Она настолько опьянена своей журналистской победой, что забыла про то, что за всем этим стоит живой человек. Мне знакомы ее чувства, ведь я сама прошла через это. Однажды я взяла интервью у актрисы по имени Люси Ллойд… Интересно, куда жизнь приведет Рэйчел? Принесет ли ей это интервью счастье? Мне бы хотелось, чтобы то, о чем я ей сегодня поведала, послужило своего рода предупреждением. Но что-то мне подсказывает: ей суждено учиться на собственных ошибках, так же как и мне. Может, эта дорога приведет и ее к счастью?
А что же я? Я останусь здесь, в своем мире. Здесь я ощущаю свою плоть, тепло ребенка на груди и объятия любимого мужчины.
По утрам я просыпаюсь и вдыхаю соленый воздух моря. От него мои каштановые волосы завиваются упругими кудряшками. Я дышу, смеюсь, люблю, живу, потому что знаю, кто я такая. Я — Лора — жена, мать, возлюбленная, дочь, садовод и подруга. Я всего лишь одна из многих: обыкновенная женщина, занятая обычными делами и живущая в обыкновенном мире. Но я — живая, и я осталась сама собой.
Жизнь Лоры Макнотон вроде бы складывается на радость удачно: она молода, сногсшибательно красива, да вдобавок ее еще пригласили стать ведущей модной телепрограммы.
Позабыв обо всем, чему ее учили строгие родители, расставшись с любовником-интеллектуалом и подругой детства, она сближается со знаменитой на весь мир актрисой Люси Ллойд и рок-музыкантом Рики Джонсом, имеющим весьма дурную репутацию. Эти люди знакомят ее с миром бесконечных вечеринок и удовольствий, где ценятся только слава, секс и наркотики.
Но когда подробности ее личной жизни попадают на страницы желтой прессы, Лора перестает доверять самым близким людям, а жизнь ее принимает непредсказуемый оборот.
РОМАНТИЧЕСКАЯ КОМЕДИЯ
Иллюстрация на обложке Олега Кривенцова
Внимание!
Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.
После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.
Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.
Шотландская деревня на границе с Англией.