У меня есть друг, он художник, и иногда он высказывает точку зрения, с которой я не соглашаюсь. Он возьмет цветок и скажет: «Смотри, какой красивый», – и я соглашусь. Но потом он скажет: «Как художник я способен видеть красоту цветка. Ты же – ученый, ты разберешь его на части, и он увянет». По-моему, он несколько заблуждается.

Прежде всего, красота, которую он видит, доступна другим – и мне, я уверен, тоже. Пусть я не столь эстетически изыскан, как он, но красоту цветка оценить в состоянии. Однако в то же время я вижу в цветке гораздо больше, чем он. Я могу вообразить себе клетки, из которых состоит цветок, – и им тоже свойственна красота. Красота существует не только на уровне сантиметров; в гораздо меньших масштабах тоже есть красота.

Там идет сложная клеточная деятельность и другие процессы. Интересно, что цвета лепестков эволюционировали, чтобы привлекать для опыления насекомых; а значит, насекомые способны различать цвета. Возникает вопрос: обладают ли низшие формы жизни тем же эстетическим чувством, что и мы? Знание естественных наук порождает все самые интересные вопросы и лишь усиливает волнение, ощущение тайны и благоговейный трепет перед цветком. Лишь усиливает! Не понимаю, как оно может это умалять.

В своем увлечении естественными науками я всегда был очень односторонним и в молодости сосредоточивал на них почти все свои усилия. В те дни у меня не было ни времени, ни особого терпения, чтобы изучать так называемые гуманитарные науки. Даже при том, что в университете были курсы гуманитарных наук, которые требовалось прослушать для получения диплома, я старался избегать их изо всех сил. И лишь впоследствии, сделавшись с годами спокойнее, я немного расширил свой круг интересов. Я научился рисовать и кое-что прочитал, но на самом деле я до сих пор человек очень односторонний и многого не знаю. Мои мыслительные способности ограниченны, и я использую их в определенной области.

Еще до того как я родился, мой отец сказал моей матери: «Если это мальчик, он станет ученым»[2]. Я был совсем малышом, эдакая кроха на высоком детском стульчике со столиком для еды, когда отец принес домой много маленьких кафельных плиток – бракованных – самых разных цветов. Мы с ними играли, отец выстраивал их на моем столике стоймя, как костяшки домино, а я толкал с одного конца, и все они падали.

Потом, через какое-то время, я уже помогал их выстраивать. Довольно скоро мы с отцом стали устанавливать их более сложным способом: две белые и голубая, две белые плитки и голубая и так далее. Когда мама это увидела, она сказала: «Оставь несчастного ребенка в покое. Хочет поставить голубую плитку – пускай ставит голубую».

Но отец ответил: «Нет, я хочу показать ему, как выглядят шаблоны и какие они интересные. Это своего рода элементарная математика». Так отец очень рано начал рассказывать мне о мире и о том, какой он интересный.

У нас дома была «Британская энциклопедия». Когда я был маленьким, отец имел обыкновение сажать меня к себе на колени и читать вслух из «Британской энциклопедии». Мы читали, допустим, о динозаврах. Там говорилось о Tyrannosaurus rex, и звучало это примерно так: «Динозавр ростом двадцать пять футов, с головой шести футов в поперечнике».

Отец прекращал читать и говорил: «А теперь давай посмотрим, что это означает. Это означает, что если бы он стоял у нас во дворе, то при таком росте мог бы засунуть голову к нам в окно. (Мы жили на третьем этаже.) Но голова у него слишком широкая, она бы в окно не пролезла». Все, что он мне читал, он старался как мог перевести в некую реальность.

Думать о том, что когда-то существовали такие громадные звери – и что все они вымерли, и никто не знает почему, было очень захватывающе и очень-очень интересно. Зато я мог не бояться, что какой-нибудь динозавр заглянет ко мне в окно. От отца я научился «переводить»: во всем, что я читаю, я пытаюсь разобраться: что это значит на самом деле, о чем там на самом деле говорится.

Мы обычно ездили отдыхать в Катскильские горы – туда отправляются на лето жители Нью-Йорка. Отцы возвращаются в город на работу и приезжают только на выходные. По выходным отец водил меня гулять в лес и рассказывал о тех интересных вещах, которые там происходят. Мамы других детей, увидев это, подумали, что это здорово и что другие отцы тоже должны водить сыновей на прогулки. Они попробовали уговорить своих мужей, но сначала у них ничего не вышло. Они хотели, чтобы мой отец брал с собой всех детей, но ему не хотелось – ведь со мной у него были особые отношения. Кончилось тем, что другим отцам тоже пришлось в следующие выходные идти гулять со своими детьми.

В понедельник, когда все отцы вернулись на работу, мы, дети, играли в поле. Один мальчик говорит мне:

– Видишь вот эту птицу? Что это за птица?

Я сказал:

– Понятия не имею, что это за птица.

Он говорит:

– Это буроголовый дрозд. И ничему тебя твой отец не научил!

Но все было совсем не так. Отец меня учил.

– Видишь эту птицу? – говорит он. – Это славка Спенсера. (Я понимал, что ее настоящего названия он не знает.) Ну вот, по-итальянски она называется «кутто лапиттида». По-португальски – «бом да пейда». По-китайски – «чанг-лонг-та», а по-японски – «катано текеда». Ты можешь выучить, как называется эта птица на всех языках мира, но в результате так ничего и не узнаешь о самой птице. Только о людях в разных местах и о том, как они эту птицу называют. Так что давай-ка понаблюдаем за птицей и посмотрим, что она делает, ведь главное – именно это. (Я очень рано усвоил, что «знать, как это называется» и «знать, что это такое» – разные вещи.)

Он сказал:

– Вот, например, посмотри: птица все время перебирает себе клювом перышки. Видишь, как она выхаживает и перебирает себе клювом перышки?

– Да.

Он говорит:

– А как ты думаешь, почему птицы перебирают себе перышки?

Я сказал:

– Ну, может, когда они летят, перышки у них разлохмачиваются, вот они и перебирают их, чтобы пригладить.

– Ладно, – говорит он. – Если это так, то они должны перебирать перышки сразу после полета. А когда побудут какое-то время на земле, станут перебирать себе перышки реже – понимаешь, о чем я?

– Да.

Он говорит:

– Давай-ка понаблюдаем и посмотрим, чаще ли они перебирают перышки сразу после приземления.

Нетрудно было сказать: между теми птицами, которые уже какое-то время прохаживались по земле, и теми, что только приземлились, особой разницы нет. Ну и я сказал:

– Сдаюсь. А почему птица перебирает себе клювом перышки?

– Потому что ее беспокоят вши, – говорит он. – Вши питаются комочками белка, которые отделяются от ее перьев. – Он продолжил: – У каждой вши на лапках имеется такое вещество вроде воска, и его едят мелкие клещики. Клещики не слишком хорошо его переваривают, и поэтому они испускают у себя из задней части вещество вроде сахара, в котором размножаются бактерии. – Наконец он говорит: – Вот видишь, всюду, где имеется источник пищи, имеется и некая форма жизни, которая ее потребляет.

Сейчас я знаю, что это вовсе не обязательно были именно вши, а слова о том, что на лапках у вшей водятся клещики, возможно, и не соответствуют истине. Очень может быть, что в деталях эта история была неверна, но то, о чем он мне рассказывал, было верным в своей основе.

В другой раз, когда я был постарше, он сорвал с дерева листок. У этого листка имелся один недостаток, который мы обычно не замечаем. Лист был как бы дефектным; на нем виднелась небольшая бурая линия в виде буквы «C», которая начиналась где-то в середине и завитком уходила к краю.

– Посмотри на эту бурую линию, – говорит он. – В самом начале она тоненькая, а ближе к краю делается шире. Почему так? А это муха – синяя муха с желтыми глазами и зелеными крылышками прилетела и отложила на листке яйцо. А потом, когда из яйца вылупляется личинка (такая штука, похожая на гусеницу), она всю свою жизнь только и делает, что поедает этот лист, – здесь она получает пропитание. Она съедает то, что перед ней, и ползет вперед, а позади себя оставляет бурый след – погрызенный листок. Личинка растет, и след становится все шире и шире, а потом, на краю листа, она вырастает полностью и превращается в муху – синюю муху с желтыми глазами и зелеными крылышками, – которая улетает и откладывает яйцо на другом листе.

И опять-таки, я знал, что детали не были совсем уж точными – там вполне мог быть и жук, – но идея, которую отец пытался мне объяснить, была удивительной частью жизни: все это – лишь воспроизведение. Не важно, насколько сложным является действие, главное – повторять его снова и снова!

Мне не с кем было сравнивать своего отца, и я не понимал, насколько он был замечательный. Как он постиг глубинные принципы науки и любовь к тому, что за этим стоит и почему это так важно? На самом деле я никогда его не спрашивал, потому что просто считал, что это те вещи, которые знают отцы.

Отец учил меня замечать. Однажды я играл с «курьерским вагоном» – это такой маленький вагончик с рельсами. Внутри его лежал мячик, и когда я тянул вагон, я кое-что заметил относительно того, как переместился мяч. Я подошел к отцу и сказал:

– Знаешь, пап, я кое-что заметил. Когда я тяну вагон, мячик укатывается в самый его конец. А когда тяну, а потом резко останавливаюсь, мячик перекатывается вперед. Почему так?

– Этого не знает никто, – сказал он. – Основной принцип состоит в том, что предметы, которые движутся, стремятся сохранить движение, а предметы, которые стоят неподвижно, стремятся и дальше стоять неподвижно, пока ты их сильно не подтолкнешь. Это стремление называют словом «инерция», но никто не знает, почему оно так.

Так вот это и есть глубинное понимание. Он не просто сказал мне, как это называется. Он продолжил:

– Если посмотришь сбоку, то увидишь, что ты подталкиваешь мячик задней стенкой вагона, а сам мячик лежит неподвижно. На самом деле он начинает чуточку двигаться вперед благодаря трению. Но назад он не движется.

Я побежал обратно к вагону, снова положил туда мячик и потянул вагон. Глядя на все сбоку, я увидел, что отец действительно прав. Относительно тротуара мячик немного сдвинулся вперед.

Вот так вот отец меня обучал, на подобных примерах и обсуждениях: никакого давления – только приятные, занимательные обсуждения. Это стало для меня движущей силой на всю оставшуюся жизнь, благодаря этому я увлекся вообще всеми естественными науками. (Просто сложилось так, что с физикой у меня получается лучше.)

Я, как говорится, попался – как человек, которому, когда он был ребенком, дали нечто чудесное и он вечно ищет это снова и снова. Я как ребенок вечно ищу чудеса и знаю, что буду находить их – может, и не всякий раз, но время от времени буду.

Когда я был подростком лет тринадцати, я каким-то образом оказался в компании ребят чуть постарше и опытнее меня. У них имелось множество знакомых девочек, и они ходили с ними гулять – чаще всего на пляж.

Как-то раз, когда мы были на пляже, большинство ребят ушли с девочками на какой-то причал. Я слегка интересовался одной девочкой и проговорил вслух свою мысль: «Ну и дела, похоже, мне хочется позвать Барбару в кино…»

Стоило мне это сказать, как парень рядом со мной вошел в азарт. Он бежит на скалы и находит Барбару. Подталкивает ее в спину, то и дело громко повторяя: «Барбара, Фейнман хочет что-то тебе сказать!» Это смутило меня окончательно.

И вот уже все ребята стоят вокруг меня и говорят: «Ну, скажи, Фейнман, скажи!» Вот так я и пригласил ее в кино. Это было мое первое свидание.

Я пошел домой и рассказал обо всем маме. Она дала мне всевозможные советы, как делать то и то. Например, если мы едем в автобусе, я должен выйти первым и подать Барбаре руку. Или, если нам придется идти по улице, я должен идти по внешней стороне. Она даже сказала мне, какие слова надо говорить. Мама передавала мне из рук в руки культурную традицию: женщины учат своих сыновей, как надо себя вести со следующим поколением женщин.

После обеда я надеваю на себя отглаженную одежду и иду к Барбаре домой, чтобы ее пригласить. Я нервничаю. Она, конечно же, не готова (это всегда так бывает), и ее семья приглашает меня подождать в столовой, где они обедают с друзьями – там множество людей. Они говорят что-то вроде: «Ну разве он не симпатяга?» – и прочее в том же духе. Я не чувствовал себя симпатягой. Это было совершенно ужасно!

О том свидании я помню все. Когда мы шли от ее дома к новому маленькому городскому кинотеатру, мы говорили об игре на фортепьяно. Я рассказал ей, что, когда был помладше, меня какое-то время заставляли учиться на фортепьяно, но полгода спустя я все еще играл «Танец маргариток» и не мог больше этого выносить. Понимаете, я боялся показаться неженкой, а потому играть неделями подряд «Танец маргариток» было для меня уже слишком, вот я и бросил. Я так боялся показаться неженкой, что страшно переживал, даже когда мама посылала меня на рынок купить какие-нибудь закуски, называвшиеся «Мятные лепешки» или «Поджаристые вкусности».

Мы посмотрели кино, и я пошел с Барбарой обратно к ее дому. Я сделал ей комплимент – сказал, что у нее красивые перчатки. А потом, уже на пороге, пожелал ей доброй ночи.

Барбара говорит мне:

– Спасибо тебе за такой чудесный вечер.

– Пожалуйста! – ответил я. Я чувствовал себя неподражаемым.

В следующий раз, когда я пошел на свидание – это было с другой девочкой, – я говорю ей: «Доброй ночи», – а она говорит: «Спасибо тебе за такой чудесный вечер».

Я чувствовал себя уже не столь неподражаемым.

Когда я пожелал доброй ночи третьей девочке, она уже было открыла рот, чтобы ответить, и тут я говорю:

– Спасибо тебе за такой чудесный вечер!

Она говорит:

– Спасибо… м-м-м… О!.. да… м-м-м… для меня это тоже был чудесный вечер, спасибо!

Когда я был ребенком и жил в Фар-Рокуэй, у меня был друг по имени Берни Уокер. У нас у обоих были «домашние лаборатории», и мы ставили всякие «эксперименты». Однажды мы что-то обсуждали – нам было тогда, наверное, лет одиннадцать-двенадцать, – и я сказал:

– Но ведь мышление – не что иное, как внутренний разговор с самим собой.

– Да ну? – сказал Берни. – Ты знаешь, какой безумной формы коленвал в автомобиле?

– Да, и что?

– Ладно. А теперь скажи: как ты его описываешь, когда говоришь сам с собой?

Так я узнал от Берни, что мысли могут быть не только вербальными, но и визуальными.

Позже, в институте, я заинтересовался снами. Я задавался вопросом, как образы – при том, что глаза закрыты, – могут казаться столь же реальными, как если бы на сетчатку глаза попадал свет: стимулируются ли нервные клетки сетчатки неким иным способом – возможно, непосредственно мозгом, – или же у мозга есть «отдел трезвых суждений», который во время сновидения напивается в стельку? Хотя меня очень интересовало, как работает мозг, в психологии я удовлетворительных ответов на эти вопросы так и не нашел. Вместо этого там были всякие труды по толкованию сновидений и прочее.

Когда я учился в аспирантуре в Принстоне, вышла некая невразумительная психологическая статья, породившая множество дискуссий. Автор решил, что «чувством времени» в мозгу управляет химическая реакция с участием железа. Я мысленно сказал себе: «Ну и как, черт возьми, он сумел это выяснить?»

А выяснил он это вот как: его жена страдала хронической лихорадкой, при которой температура постоянно то повышалась, то понижалась. У него почему-то возникла идея проанализировать ее чувство времени. Он заставлял жену самостоятельно, не глядя на часы, отсчитывать секунды и проверял, сколько времени у нее уходит на то, чтобы сосчитать до 60. Он заставлял ее – несчастную женщину – считать целыми днями и заметил, что, когда температура у нее повышалась, она считала быстрее; когда температура понижалась, она считала медленнее. А следовательно – подумал он, – то, что управляет в мозгу «чувством времени», должно происходить быстрее, когда у нее есть температура, чем тогда, когда у нее температуры нет.

Будучи парнем весьма «ученым», психолог знал, что скорость химической реакции меняется с температурой окружающей среды и описывается неким уравнением, зависящим от энергии реакции. Он измерил разницу в скорости счета своей жены и определил, как температура влияет на скорость. Затем он попытался найти химическую реакцию, скорость которой менялась бы в зависимости от температуры так же, как скорость счета его жены. Он обнаружил, что лучше всего этой закономерности соответствуют реакции железа. Таким образом он сделал вывод, что «чувством времени» его жены управляет химическая реакция с участием железа, которая протекает у нее в организме.

В общем, мне это показалось полной чепухой – в его длинной цепочке рассуждений было довольно много сомнительных моментов. Но вопрос был интересный: чем в действительности определяется «чувство времени»? Если вы пытаетесь считать с постоянной скоростью, от чего эта скорость зависит? И что должно с вами произойти, чтобы она изменилась?

Я решил это исследовать. Для начала я сосчитал секунды – разумеется, не глядя на часы, – в медленном, ровном ритме: 1, 2, 3, 4, 5… Когда я добрался до 60, прошло всего 48 секунд, но это меня не беспокоило: задача состояла не в том, чтобы отсчитать ровно минуту, а в том, чтобы считать с одной и той же скоростью. В следующий раз, когда я досчитал до 60, прошло 49 секунд. Еще в следующий раз – 48. Затем 47, 48, 49, 48, 48…. Итак, я выяснил, что могу считать почти с одинаковой скоростью.

Далее, если я просто сидел, не считая, и ждал, пока, по моим прикидкам, пройдет минута, результаты были очень нерегулярные, с большим разбросом. Таким образом я обнаружил, что отмерить минуту чисто наугад довольно трудно. Но, считая, я мог получить высокую точность.

Теперь, когда я знал, что могу считать со стандартной скоростью, вставал следующий вопрос – что влияет на скорость?

Возможно, она как-то связана с частотой сердцебиения. Итак, я стал бегать по лестнице вверх и вниз, вверх и вниз, чтобы заставить сердце биться быстрее. Потом я вбежал к себе в комнату, бросился на кровать и сосчитал до 60. Я также попытался бегать вверх и вниз по лестнице и мысленно считать на бегу.

Другие ребята, видя, как я бегаю вверх-вниз по лестнице, смеялись: «Что ты делаешь?»

Я не смог им ответить – и благодаря этому открыл, что не могу говорить, когда считаю про себя, – и продолжал дальше бегать вверх-вниз по лестнице, выглядя как идиот. (Ребята в аспирантуре привыкли, что я выгляжу как идиот. В другой раз, например, парень вошел ко мне в комнату – я забыл запереть дверь во время «эксперимента» – и обнаружил, что я, стоя на стуле в тяжелом овчинном тулупе, высунулся в открытое настежь окно (в разгар зимы), в одной руке держу кастрюльку, а другой размешиваю ее содержимое. «Не отвлекайте меня! Не отвлекайте меня!» – сказал я. Я размешивал «Джелло»[9] и внимательно наблюдал за ним: мне было любопытно, станет ли «Джелло» сгущаться на холоде, если его постоянно размешивать.)

Так или иначе, после того как я проверил все комбинации бега вверх и вниз по лестнице и лежания на кровати – сюрприз! Частота сердечных сокращений не оказывала никакого влияния. И поскольку, бегая вверх-вниз по лестнице, я очень разгорячился, я сделал вывод, что и температура тоже никак с этим не связана (хотя я должен бы был знать, что на самом деле температура при тренировках не повышается). Фактически я не смог обнаружить ничего, что оказало бы влияние на мою скорость счета.

Мне надоело бегать вверх-вниз по лестнице, и я стал считать, делая то, что все равно должен был сделать. Например, когда я сдавал вещи в прачечную, я должен был заполнить квитанцию – сколько там футболок, сколько кальсон и так далее. Я обнаружил, что могу заполнить графу «кальсоны» или «футболки», но не смог сосчитать носки. Их было слишком много: я уже использую свою «счетную машину» – 36, 37, 38, – а тут передо мной лежат все эти носки – 39, 40, 41… Как мне сосчитать носки? Я обнаружил, что могу выстроить их в геометрические фигуры – к примеру, квадрат: пара носков в этом углу, пара в том; пара здесь и пара там – восемь носков.

Я продолжил игру в подсчеты с помощью трафаретов и обнаружил, что могу посчитать строки в газетной статье, объединяя их в трафареты «3, 3, 3 и 1», чтобы получить 10; тогда 3 таких трафарета, 3 таких трафарета, 3 таких трафарета и 1 такой трафарет дают в сумме 100. Этим методом я стал проходить газетную страницу сверху вниз. Когда я досчитал до 60, я знал, где нахожусь по трафаретам, и мог сказать: «Я досчитал до 60, и здесь 113 строк». Я обнаружил, что, считая до 60, могу даже читать статьи, и это не оказывало влияния на скорость! Фактически я мог, считая про себя, делать все, что угодно, – только, конечно, не говорить вслух.

А если печатать на машинке – перепечатывать слова из книги? Я обнаружил, что могу делать и это, но это повлияло на мое время. Я был взволнован: наконец-то я, похоже, нашел нечто, что оказывает влияние на мою скорость счета! Я стал исследовать дальше. Когда я печатал простые слова, то продвигался вперед довольно быстро, считая про себя – 19, 20, 21, – продолжая печатать, считая – 27, 28, 29, – продолжая печатать, пока – «Что, черт возьми, это за слово?» – «Ах, да», – и затем продолжал считать – 30, 31, 32 – и так далее. До 60 я дошел с запозданием.

После некоторого самоанализа и дальнейших наблюдений я понял, что́, по всей вероятности, произошло: добравшись до трудного слова, которое, если можно так выразиться, «требовало больше мозгов», я прервал счет. Моя скорость счета не уменьшилась; скорее сам счет время от времени приостанавливался. Счет до 60 сделался для меня настолько автоматическим, что сначала я даже не заметил, что он прервался.

На следующее утро за завтраком я сообщил о результатах всех этих экспериментов своим соседям по столу. Я перечислил им все, что я смог сделать, пока считал про себя, и сказал, что единственное, чего я во время мысленного счета делать совершенно не могу, – это разговаривать.

Один из парней – его звали Джон Тьюки – сказал:

– Я не верю, что ты можешь читать, и не понимаю, почему ты не можешь говорить. Держу пари, что я могу одновременно говорить и считать про себя, и держу пари, что ты не можешь читать.

Итак, я устроил демонстрацию: мне дали книгу, и я какое-то читал, считая про себя. Дойдя до 60, я сказал: «Стоп!» – 48 секунд, мое среднее время. Затем пересказал им то, что прочитал.

Тьюки был поражен. После того как мы протестировали его несколько раз, чтобы понять, каково его среднее время, он начал говорить: «У Мэри был ягненочек; я могу сказать все, что хочу, и никакой разницы не будет; не понимаю, чего ты беспокоишься, – бла-бла-бла, и наконец: – Всё!» Он уложился в свое время секунда в секунду! Я не мог в это поверить!

Какое-то время мы это обсуждали – и сделали открытие. Оказалось, что Тьюки считал по-другому: он визуализировал проходящую перед глазами ленту с цифрами. Он мог говорить «У Мэри был ягненочек» – и смотреть на ленту! Ну, теперь все стало ясно: он «смотрит» на свою ленту, поэтому не может читать, а я «говорю» про себя, когда считаю, поэтому я не могу говорить!

После этого открытия я попробовал проверить, можно ли, считая мысленно, читать вслух – никто из нас этого сделать не смог. Я предположил, что надо использовать тот участок мозга, который не связан с произнесением слов и восприятием зрительной информации, а потому решил использовать пальцы, поскольку тут участвовало осязание.

Вскоре я преуспел в том, чтобы считать на пальцах и читать вслух. Но я хотел, чтобы весь процесс в целом был умственным и не опирался ни на какую физическую активность. Тогда я попытался, читая вслух, вообразить ощущение от движения пальцев.

Это у меня так ни разу и не получилось. Я предполагал, что так было потому, что я недостаточно практиковался, но, вероятно, это просто невозможно: я ни разу не встречал того, кто может это сделать.

С помощью этого эксперимента мы с Тьюки обнаружили, что то, что происходит в голове у разных людей, когда они думают, будто делают одно и то же – что-нибудь столь же простое, как счет, – для разных людей различно. И мы обнаружили, что можно извне объективно протестировать, как работает мозг: не надо спрашивать человека, как он считает, и полагаться на его собственные наблюдения за собой; вместо этого достаточно пронаблюдать, что он может и чего не может в то время, когда считает. Этот тест является абсолютным. Тут никак не смошенничаешь и не сфальсифицируешь.

Естественно объяснять идею в терминах того, что уже есть у вас в голове. Понятия накладываются друг на друга: эта идея дается в терминах той идеи, а та идея дается в терминах другой идеи, которая возникает из метода счета, который у разных людей может быть столь различным!

Я часто думаю об этом, особенно когда преподаю такую эзотерическую технику, как интегрирование функций Бесселя. Когда я вижу уравнения, я вижу символы в цвете – не знаю почему. Когда я говорю, я вижу размытые картинки Бесселевых функций из книги Янке и Эмде[10], со светло-коричневыми «y», бледно-лилово-голубоватыми «n» и порхающими вокруг темно-коричневыми «x». И мне интересно, как, черт подери, это видят студенты.

Однажды, еще в пятидесятых, когда я возвращался на корабле из Бразилии, мы на сутки остановились на Тринидаде и я решил осмотреть главный город, Порт-оф-Спейн. В те дни, когда я посещал какой-нибудь город, мне было интереснее всего осматривать самые бедные районы – чтобы увидеть, как течет жизнь на самом дне.

Я побродил немного пешком по негритянскому району на холмах. Когда я шел обратно, рядом остановилось такси и водитель сказал:

– Эй, привет! Город посмотреть хотите? Всего за пятерку.

Я сказал:

– О’кей, – и сел в такси.

И со словами:

– Я покажу вам все шикарные места, – водитель тут же повез меня наверх к какому-то дворцу.

Я сказал:

– Нет, спасибо; это то же самое, что и в любом другом городе. Я хочу увидеть городское дно, где живут нищие. Холмы я уже посмотрел.

– О! – с уважением сказал он. – С удовольствием вам это покажу. А когда закончим, у меня будет к вам вопрос, так что смотрите как следует.

Итак, он привез меня в восточно-индийский квартал – это, должно быть, был какой-то муниципальный жилой комплекс – и остановился перед домиком из бетонных блоков. Внутри фактически ничего не было. На крыльце сидел мужчина.

– Видите этого мужчину? – сказал он. – У него сын – студент-медик в Мэриленде.

Потом он подвез кого-то из местных, и я смог получше рассмотреть, как они выглядят. Это была женщина с гнилыми зубами.

Проехав еще немного, мы остановились, и он представил меня двум женщинам, которыми восхищался:

– Они вместе скопили столько денег, что смогли купить швейную машину, и теперь шьют для своих соседей, – сказал он с гордостью. Представляя им меня, он сказал: – Этот человек – профессор, и что интересно – он хочет посмотреть наш район.

Мы многое посмотрели, и наконец таксист сказал:

– А теперь, профессор, вот мой вопрос: вы видите, что индусы такие бедные, иногда даже беднее негров, но они так или иначе чего-то добиваются – тот мужчина отправил своего сына учиться; эти женщины открыли швейную мастерскую. А вот мой народ не добивается ничего. Почему так?

Я, конечно, сказал ему, что не знаю – так я отвечаю почти на каждый вопрос, – но от профессора он такого ответа не принял. Я попробовал сказать наугад то, что, по моему мнению, было возможно.

– За жизнью в Индии стоит давняя традиция, идущая из религии и философии, которым тысячи лет. И хотя эти люди живут не в Индии, они по-прежнему передают из поколения в поколение вековые традиции, согласно которым главное в жизни – пытаться созидать ради будущего и поддерживать в этих попытках своих детей. – Я продолжал: – Думаю, что у вашего народа, к сожалению, не было шансов создать столь давнюю традицию, а если она и была, то ваш народ утратил ее во времена завоевания и рабства. – Не знаю, верно это или нет, но это было наиболее вероятное предположение.

Таксист счел, что это верно подмечено, и сказал, что тоже планирует созидать ради будущего: он поставил немножко денег на скачках, и если выиграет, то купит собственное такси и по-настоящему преуспеет.

Я чувствовал себя очень виноватым. Я сказал ему, что ставить деньги на скачках – плохая идея, но он настаивал, что для него это единственный способ. У него были такие благие намерения, но его метод базировался лишь на удаче.

Я не собирался продолжать философскую беседу, он отвез меня туда, где стил-бэнд громко играл калипсо, и я приятно провел послеполуденные часы.

Как-то раз, когда я был в Женеве, в Швейцарии, на заседании Физического общества, я прогуливался, и случилось, что проходил мимо зданий Организации Объединенных Наций. Я сказал себе: «Ух ты! Зайду-ка я посмотрю, как там внутри». Одет я был не особо подобающе случаю – грязные брюки, старенький пиджак, – но оказалось, что там можно пойти на экскурсию, где некий парень вам все покажет.

Экскурсия была довольно интересная, но самым потрясающим оказался огромный главный зал. Знаете, у этих крупных международных деятелей все настолько утрировано, что то, что в другом месте было бы трибуной или кафедрой, здесь состояло из нескольких уровней: вам приходится взбираться по нескольким рядам ступеней на ту помпезную, огромную, монструозную деревянную штуку, за которой вы стоите, а позади вас – огромный экран. Перед вами скамьи. Изысканные ковры, роскошные большие двери с бронзовыми ручками. По обе стороны огромной аудитории, наверху, застекленные кабинки для переводчиков с разных языков. Фантастическое место – и я продолжил мысленный разговор с самим собой: «Ух ты! Каково оно, делать доклад в таком месте!»

Прямо после этого мы шли по коридору вдоль зала, и тут гид показал на окно и сказал:

– Видите эти здания, которые еще не достроены? Впервые они будут использованы для конференции по Мирному атому, примерно через шесть недель.

Я вдруг вспомнил, что мы с Мюрреем Гелл-Маном должны на этой конференции делать доклады по текущей ситуации в физике высоких энергий. Мой доклад поставили на пленарное заседание, поэтому я спросил гида:

– Сэр, а где будут читаться доклады на пленарном заседании этой конференции?

– В том самом зале, из которого мы только что вышли.

– О! – с восторгом сказал я. – Значит, я буду произносить речь в том самом зале!

Гид посмотрел на мои грязные брюки и несвежую рубашку. До меня дошло, каким дурацким ему должно было показаться мое замечание, но я произнес эти слова с неподдельными удивлением и восторгом.

Мы прошли чуть дальше, и гид сказал:

– Это комната отдыха для разных делегатов, они часто проводят здесь неофициальные обсуждения.

В дверях были такие маленькие квадратные окошки, через которые можно заглянуть, и все туда заглянули. Там сидели и разговаривали несколько человек.

Я заглянул в окошко и увидел Игоря Тамма, физика из России, моего знакомого.

– О! – сказал я. – Этот парень – мой знакомый! – и шагнул в дверь.

– Нет-нет! – возопил гид. – Не ходите туда! – К этому моменту он был уверен, что ему достался маньяк, но не мог за мной погнаться, потому что ему самому не дозволялось входить в эту дверь!

Когда Тамм узнал меня, лицо его просияло, и мы немного поговорили. Гид успокоился и продолжил экскурсию без меня, и мне пришлось догонять их бегом.

Однажды мне позвонила по межгороду старая добрая знакомая из Лос-Аламоса и говорит очень серьезным голосом:

– Ричард, у меня для тебя печальная новость. Герман погиб.

Я постоянно испытываю неловкость из-за того, что не запоминаю имен, а еще чувствую себя виноватым, что недостаточно внимателен к людям. Поэтому я произнес только:

– О? – стараясь быть серьезным и сохранять спокойствие (так я мог получить больше информации), но мысленно сказал себе: «Кто такой Герман, черт возьми?»

Она говорит:

– Герман вместе с матерью погиб в автокатастрофе недалеко от Лос-Анджелеса. Мама у него из Лос-Анджелеса, поэтому похороны состоятся там, в морге на Роуз-Хилз, третьего мая, в три часа дня. – И продолжает: – Герману было бы очень, очень приятно, если б он знал, что ты будешь среди тех, кто понесет его гроб.

Я по-прежнему никак не могу его вспомнить и говорю:

– Конечно, я был бы счастлив. – По крайней мере так я узнаю, кто такой этот Герман.

И тут мне приходит в голову мысль позвонить в морг.

– У вас состоятся похороны третьего мая в три часа…

– Какие именно вы имеете в виду: похороны Голдшмидта или похороны Парнелла?

– Ну, м-м, я не знаю. – У меня по-прежнему никаких ассоциаций, не похоже, чтобы это был кто-то из них. Наконец я говорю: – Это, вероятно, двойные похороны. Его мать тоже умерла.

– Ах, да. Значит, это похороны Голдшмидта.

– Герман Голдшмидт?

– Именно так; Герман Голдшмидт и миссис Голдшмидт.

Ладно. Это Герман Голдшмидт. Но я по-прежнему не могу вспомнить Германа Голдшмидта. И никаких догадок, что именно я забыл; судя по словам моей знакомой, она была уверена, что мы с Германом прекрасно друг друга знали.

У меня остается последний шанс – пойти на похороны и заглянуть в гроб. Я иду на похороны, и ко мне подходит женщина, которая ими распоряжаться, вся в черном, и со скорбью в голосе говорит:

– Как я рада, что ты пришел. Если б Герман это знал, он был бы так счастлив, – и так далее, в том же духе. Все оплакивают Германа, а я по-прежнему не знаю, кто он такой – хотя я уверен, что если б знал, то страшно расстроился бы, что он мертв!

Похороны продолжались, и когда настало время подойти к гробу, я подошел. Я заглянул в первый гроб – там была мама Германа. Я заглянул во второй гроб – там был Герман, и, клянусь вам, я видел его впервые!

Настало время нести гроб, и я занял свое место. Я очень заботливо опустил Германа покоиться в могиле, потому что знал: он это оценит. Но я до сих пор понятия не имею, кто это был.

Спустя несколько лет после того, как я прочитал курс лекций для начинающих в Калифорнийском технологическом институте (впоследствии они были изданы под названием «Фейнмановские лекции по физике»), мне пришло длинное письмо от группы феминисток. Меня обвиняли в женоненавистничестве из-за двух эпизодов: первый – обсуждение тонкостей определения скорости, где рассказывалось о женщине-водителе, которую остановил полицейский. Там приводится дискуссия о том, насколько быстро она ехала, и женщина-водитель у меня выдвигает серьезные возражения против того определения скорости, которое дает полицейский[11]. В письме говорилось, что я выставил женщину дурой.

Другая история, против которой они выступали, была рассказана великим астрономом Артуром Эддингтоном, который только что открыл, что звезды получают свою энергию из ядерной реакции по превращению водорода в гелий. Он вспоминал, как ночью после своего открытия сидел на скамейке с девушкой. Она сказала: «Взгляни, как чудесно сияют звезды!» На что он ответил: «Да, и в этот миг я единственный человек в мире, который знает, почему они сияют»[12]. Он описывал то самое удивительное одиночество, которое испытываешь, когда совершил открытие.

В письме говорилось, будто я утверждал, что женщина неспособна понять ядерные реакции.

Попытки ответить на их обвинения я счел бессмысленными, потому написал им коротенькое письмо: «Да отцепитесь вы от меня!»

Это, понятное дело, не особо подействовало. Пришло новое письмо: «Ваш ответ на наше письмо от 29 сентября нас не удовлетворяет…» – бла-бла-бла. В этом письме меня предупреждали, что если я не потребую от издателя исправить те фрагменты, против которых они возражают, то будут неприятности.

Письмо я проигнорировал и забыл о нем. Примерно год спустя Американская ассоциация преподавателей физики присудила мне премию за те книги, и меня попросили выступить с докладом на их конференции в Сан-Франциско. Моя сестра Джоан жила в Пало-Альто – в часе езды оттуда, – и я переночевал у нее, а утром мы вместе отправились на конференцию.

Приблизившись к лекционному залу, мы обнаружили, что там стоят люди и всем входящим вручают листовки. Мы с сестрой оба взяли по листовке и пробежали взглядом. Сверху было написано «ПРОТЕСТ». Затем приводились выдержки из писем, которые они мне посылали, и мой ответ (полностью). И завершалось все большими буквами: «ФЕЙНМАН – СЕКСИСТСКАЯ СВИНЬЯ!»

Джоан резко остановилась и помчалась назад.

– Как интересно, – сказала она демонстрантам. – Я хотела бы взять еще несколько!

Потом догнала меня и говорит:

– Ну и ну, Ричард, ты чего такого натворил?

Пока мы шли к залу, я рассказал ей, что произошло.

В зале, у самой кафедры, были две известные дамы из Американской ассоциации преподавателей физики. Одна – ответственная по проблемам женщин, а другая – Фей Айзенберг, профессор физики из Пенсильвании, моя знакомая. Они увидели, как я направляюсь к кафедре в сопровождении женщины с пачкой листовок, которая мне что-то говорит. Фей подошла к ней и сказала:

– А вы знаете, что у профессора Фейнмана есть сестра, которая благодаря ему стала физиком, и что у нее по физике ученая степень?

– Конечно, знаю, – сказала Джоан. – Эта сестра – я!

Фей и ее коллега объяснили мне, что протестующие – группа (возглавляемая, как это ни парадоксально, мужчиной), которая всегда срывала конференции в Беркли.

– Мы сядем по обе стороны от вас, чтобы продемонстрировать солидарность, а прямо перед вашим выступлением я встану и скажу что-нибудь, чтобы их успокоить, – сказала Фей.

Поскольку до меня должны были выступать еще несколько человек, у меня было время продумать свои слова. Я поблагодарил Фей, но отклонил ее предложение.

Как только я поднялся, чтобы начать выступление, с полдюжины протестующих промаршировали через лекционный зал и выстроились у самой сцены, подняв транспаранты и скандируя:

– Фейнман – сексистская свинья! Фейнман – сексистская свинья!

Я начал доклад с обращения к протестующим:

– Мне жаль, что мой короткий ответ на ваше письмо вынудил вас без надобности прийти сюда. Если говорить об улучшении положения женщин в физике, то тут есть более серьезные моменты, чем относительно тривиальные ошибки – если вам угодно их так назвать – в учебнике. Но быть может, в конце концов, это и хорошо, что вы пришли. Ведь женщины в физике действительно страдают от предубеждений и дискриминации, и ваше присутствие здесь должно напомнить нам об этих трудностях и о том, что их необходимо преодолеть.

Протестующие начали переглядываться. Их транспаранты стали медленно опускаться, словно паруса на затихающем ветру.

Я продолжил:

– Хотя Американская ассоциация преподавателей физики и вручила мне награду за преподавательскую деятельность, я, должен признаться, не знаю, как надо преподавать. И о преподавании мне сказать нечего. Вместо этого я хотел бы поговорить о том, что будет особенно интересно присутствующим в аудитории женщинам: я хотел бы поговорить о структуре протона.

Протестующие опустили транспаранты и удалились.

Устроители конференции сказали мне потом, что этот мужчина и его группа протеста никогда еще не сдавались так легко.

(Недавно я обнаружил расшифровку своей речи, и то, что я сказал вначале, звучит отнюдь не столь эффектно, как мне запомнилось. То, что мне запомнилось, было куда как распрекраснее того, что я сказал на самом деле!)

После моего выступления некоторые из протестующих подходили и донимали меня по поводу истории о женщине-водителе.

– Почему этим водителем должна была быть женщина? – говорили они. – Может, вы хотите сказать, что все женщины – плохие водители?

– Но ведь женщина выставляет полицейского дураком, – ответил я. – Почему вас не заботит полицейский?

– Так от полицейских больше и ждать нечего! – сказала одна из протестующих. – Все они свиньи!

– А он должен был бы вас заботить, – сказал я. – В той истории я совсем забыл упомянуть, что полицейский тоже был женщиной!

Несколько лет подряд университет Киото приглашал меня в Японию. Но каждый раз, когда я принимал приглашение, случалось так, что я заболевал и был не в состоянии туда лететь.

Летом 1986 года в Киото намечалась конференция, и университет снова меня пригласил. Я люблю Японию и очень хотел туда поехать, но, когда меня пригласили, испытал неловкость, потому что у меня не было доклада, с которым я мог бы выступить. Из университета ответили, что, если я выступлю с обзорным докладом, это будет нормально, но я сказал, что мне это не нравится. Тогда они сказали, что сочтут за честь, если соглашусь стать председателем на одном из заседаний конференции – это все, что от меня требуется. Итак, я наконец согласился.

Мне повезло, и на сей раз я не заболел[13]. Вот так мы с Гвинет полетели в Киото, и я председательствовал на одном из заседаний.

В обязанности председателя входит следить за тем, чтобы докладчики не превышали лимит отведенного им времени, отнимая его у других докладчиков. Председатель занимает такое почетное положение, что есть еще два сопредседателя, которые ему ассистируют. Мои сопредседатели сказали, что возьмут на себя представление докладчиков и будут сами напоминать им, когда пора остановиться.

Большую часть заседания все шло гладко, пока один докладчик – японец – не превысил лимит своего времени. Я смотрю на часы и обнаруживаю, что ему пора заканчивать. Оглядываюсь на сопредседателей и незаметно даю знак.

Они подходят ко мне и говорят: «Не беспокойтесь, мы за всем следим. Он говорит о Юкаве[14]. Все в порядке».

Вот так я был почетным председателем на одном заседании и, похоже, даже с этим толком не справился. И ради этого университет оплатил мне дорогу в Японию, взял на себя всю организацию моего путешествия, и все со мной были очень любезны.

Как-то днем мы говорили с нашим сопровождающим, который занимался организацией поездки. Он показывает нам карту железных дорог, и Гвинет видит посреди полуострова Исэ кривую линию с большим количеством станций – моря там поблизости нет, и вообще ничего поблизости нет. Она указывает пальцем на конечную станцию этой ветки и говорит:

– Мы хотим поехать сюда.

Сопровождающий смотрит на карту и говорит:

– О! Вы хотите поехать в… Исэ-Окицу?

– Да, – говорит она.

– Но в Исэ-Окицу ничего нет, – говорит он, глядя на меня так, будто моя жена обезумела, и надеясь, что я приведу ее в чувство.

Ну а я говорю:

– Да, все так, мы хотим поехать в Исэ-Окицу.

Гвинет со мной это не обсуждала, но я знал, о чем она думает: мы любим отправляться в богом забытые места, о которых никогда не слышали, в места, где вообще ничего нет.

Наш сопровождающий несколько выбит из колеи: он ни разу еще не бронировал гостиницу в Исэ-Окицу; он даже не знает, есть ли там гостиница.

Он берется за телефон и звонит ради нас в Исэ-Окицу. Выясняется, что в Исэ-Окицу остановиться негде. Но есть другой город – километрах в семи от конечной станции, – в котором имеется гостиница в японском стиле.

Мы говорим:

– Отлично! Гостиница в японском стиле – как раз то, что нам нужно!

Ему дают номер, и он туда звонит.

Хозяин гостиницы пытается отказаться:

– Наша гостиница совсем маленькая. Ее обслуживает только наша семья.

– Это именно то, что им нужно, – заверяет его наш сопровождающий.

– Он говорит «да»? – спрашиваю я.

После дальнейшего обсуждения наш сопровождающий говорит:

– Он согласен.

Но на следующее утро нашему сопровождающему звонят из той самой гостиницы: вчера вечером у них был семейный совет. Они решили, что не сумеют справиться. Они не могут принять иностранцев.

Я говорю:

– В чем проблема?

Наш сопровождающий звонит в гостиницу и спрашивает, в чем проблема. Он поворачивается к нам и говорит:

– В туалете – у них нет туалета в западном стиле.

Я говорю:

– Скажите им, что в прошлый раз, когда мы с женой отправились путешествовать, мы взяли с собой лопатку и туалетную бумагу и выкопали себе ямки прямо в земле. Спросите его, надо ли нам захватить с собой лопатку?

Наш сопровождающий объясняет это по телефону, и ему говорят:

– Хорошо. Вы можете приехать на одну ночь. Лопатку везти с собой не надо.

11 октября 1961

Отель «Амиго», Брюссель

Привет, солнышко!

Мы с Мюрреем не давали друг другу заснуть и спорили до тех пор, пока не кончились силы. Проснулись мы над Гренландией – это было даже лучше, чем в прошлый раз, потому что мы ее уже частично миновали. В Лондоне мы встретились с остальными физиками и вместе отправились в Брюссель. Один из них беспокоился – в его путеводителе отель «Амиго» даже не упоминался. У другого путеводитель был более новый – пять звезд и слывет лучшим отелем в Европе!

И отель действительно очень хорош. Вся мебель из темного полированного красного дерева, в отличном состоянии; огромная ванная и пр. Страшно жаль, что как раз на эту конференцию ты и не поехала.

На следующий день на заседании все проходило неспешно. Я должен был выступать с докладом после обеда. Что я и сделал, но на самом деле мне не хватило времени. Из-за приема, запланированного на тот вечер, нам пришлось закончить в четыре часа. Кажется, несмотря ни на что, мое выступление прошло нормально, – то, что я опустил, все равно есть в печатном варианте.

Итак, в тот вечер мы отправились во дворец на встречу с королем и королевой. Такси ждали нас у отеля – длинные черные лимузины, – и мы отъехали в пять вечера, миновали дворцовые ворота, по обе стороны которых стояли гвардейцы, и въехали под арку, где нам открыли двери служители в красных мундирах и белых чулках с черной тесьмой и золотой кисточкой под коленом. Множество гвардейцев – при входе, в холле, вдоль лестницы и в чем-то вроде бальной залы. Эти гвардейцы – в темно-серых папахах (наподобие русских) с ремешками под подбородком, в темных мундирах, белых брюках и до блеска начищенных черных кожаных сапогах – стоят навытяжку, и каждый сжимает в руке саблю острием вверх.

В «бальной зале» нам пришлось подождать минут двадцать. В ней инкрустированные паркетные полы, и в каждом квадрате выложена буква «L» (первая буква имени Леопольд – нынешнего короля зовут Бодуэн[15] или как-то в этом роде). Позолоченные стены – XVIII век, а на потолке изображения обнаженных женщин, которые мчатся на колесницах среди облаков. На стенах зеркала, вдоль стен – золоченые кресла с красными подушками, – точно так же, как во многих дворцах, которые мы видели, но на сей раз это не музей: здесь живут, все здесь сияет чистотой и в отличном состоянии. Среди нас сновали несколько дворцовых чиновников. У одного из них был список, и он сказал мне, где стоять, но я перепутал и позже оказался не на месте.

Двери в конце зала открываются. Там – король и королева с гвардейцами; все мы медленно вступаем туда и представляемся, один за другим, королю и королеве. У короля молодое, чуть заспанное лицо, руку он пожимает крепко; королева очень хорошенькая. (Кажется, ее зовут Фабриола[16] – она была испанской графиней.) Мы заходим в другую залу, слева, там множество кресел, расставленных, как в театре, и два в первом ряду, тоже лицом вперед, для К&Q[17]. Перед креслами – стол с шестью стульями для прославленных ученых – Нильса Бора, Ж. Перрена (француз), Дж. Р. Оппенгеймера и др. – лицом к залу.

Оказывается, король хочет знать, что мы делаем, и поэтому «старики» читают цикл из шести занудных лекций – все очень торжественно – никаких шуток. Мне было довольно трудно сидеть на месте – после сна в самолете свело спину, и она постоянно давала о себе знать.

Лекции закончились, К&Q проходят через зал, в котором мы с ними знакомились, и идут в зал справа (обозначенный «R»[18]). (Все эти залы – очень большие, золоченые, викторианские, изысканные и пр., и пр.) В «R» множество людей в форменной одежде: в красном – гвардейцы у дверей, в белом – официанты (они разносят напитки и закуски), военные в хаки и с медалями, и черные фраки – как у служащих похоронного бюро (это дворцовые чиновники).

На выходе из «L»[19] в «R» я последний, потому что медленно иду из-за сведенной спины. Я вступаю в беседу с дворцовым чиновником – чудесный человек. Несколько часов в неделю он преподает математику в Лёвенском университете[20], но основная его работа – секретарь королевы. В молодости он обучал К и работает во дворце уже двадцать три года. Теперь по крайней мере мне есть, с кем поговорить.

Кто-то беседует с К и с Q; все стоят. Через некоторое время профессор, возглавляющий конференцию (профессор Брэгг), хватает меня и говорит, что К хочет со мной побеседовать. Брэгг говорит: «K, это Фейнман». Я допускаю промашку № 1, желая еще раз обменяться рукопожатием, – это явно неправильно: рука повисает в воздухе. После неловкой паузы К спасает положение и пожимает мне руку. К отпускает вежливые замечания относительно того, насколько все мы, должно быть, умные и как, должно быть, трудно думать. Я отвечаю, отпуская шутки (меня так проинструктировал Брэгг, но что он знает?) – явная ошибка № 2. Так или иначе, напряжение спадает, когда Брэгг приводит какого-то другого профессора – кажется, Гейзенберга. К забывает про F, и F тихонько ускользает, чтобы возобновить беседу с секретарем Q.

Проходит немало времени – несколько стаканов апельсинового сока и множество прекрасных закусок, – и ко мне подходит военная форма с медалями и говорит: «Побеседуйте с королевой!» Об этом я мог только мечтать (хорошенькая девушка, но не волнуйся, она замужем). F подходит к сцене: Q сидит за столом, вокруг нее три других кресла, и все заняты – места для F нет. Несколько тихоньких покашливаний, легкое замешательство и т. д., и вот! – одно из кресел неохотно освобождают. Другие два кресла вмещают одну даму и одного священника в полном облачении (он тоже физик) по фамилии Леметр[21].

Мы спокойно беседуем (я прислушиваюсь, но покашливаний не слышу и не освобождаю кресло) где-то минут пятнадцать. Пример:

Q: Это, должно быть, очень тяжелая работа – размышлять о таких сложных вопросах.

F: Нет, мы все занимаемся этим ради удовольствия.

Q: Это, должно быть, нелегко – научиться менять все свои представления. (Это она вынесла из тех шести лекций.)

F: Нет, все те ребята, которые читали вам лекции, старые консерваторы – все эти перемены случились в 1926 году, мне тогда было всего восемь лет. Поэтому, когда я изучал физику, мне пришлось всего лишь изучить новые идеи. Сейчас большая проблема в том, следует ли нам снова их изменить.

Q: Вам, должно быть, приятно трудиться во имя мира.

F: Нет, я никогда не задумываюсь, во имя мира это или наоборот. Мы этого не знаем.

Q: Конечно, все так быстро меняется – за последнюю сотню лет многое изменилось.

F: Но не в этом дворце. (Это я подумал, но не сказал – сдержался.) Да. – После чего я приступил к лекции о том, что было известно в 1861 году и что мы с тех пор открыли, – добавив под конец со смехом: «Боюсь, я не могу удержаться от чтения лекций – я ведь преподаватель, видите ли. Ха-ха».

Q в отчаянии оборачивается к даме, сидящей по другую сторону от нее, и начинает беседу с той же самой фразы.

Через пару секунд подходит К и что-то шепчет Q, она встает – они спокойно выходят. F возвращается к секретарю Q, который лично эскортирует его до выхода из дворца мимо гвардейцев и пр.

Мне просто ужасно жаль, что ты это пропустила. Не знаю, когда мы найдем еще одного короля, чтобы тебе с ним познакомиться[22].

Сегодня утром, когда я уже должен был вместе со всеми выходить из отеля, меня вызвали к телефону. Вернувшись к остальным, я объявил: «Господа, мне звонил секретарь королевы. А сейчас я вынужден вас покинуть». Все преисполнились благоговейного страха – ведь F говорил с Q дольше и серьезнее, чем казалось надлежащим, и это не осталось незамеченным. Впрочем, я не сказал им, что секретарь звонил по поводу встречи, о которой мы договорились, – он пригласил меня в гости, чтобы познакомить со своей женой и двумя (из четырех) дочерьми и показать мне свой дом. Я пригласил его навестить нас в Пасадене, когда он будет в Америке, а он в ответ пригласил меня.

Жена и дочери у него очень симпатичные, а его дом положительно прекрасен. Тебе бы это понравилось даже больше, чем визит во дворец. Он спроектировал и построил свой дом в бельгийском стиле, нечто в духе старого сельского дома, но сделано как надо. Там у него множество старинных шкафчиков и столов прямо рядом с более современными предметами мебели, и очень удачно сочетается. В Бельгии куда проще найти антиквариат, чем в Лос-Анджелесе, поскольку здесь очень много старых усадеб и пр. Сам дом чуть больше нашего, а участок – гораздо больше, но еще не благоустроен, если не считать огорода. У него есть скамейка, укрытая деревьями, которую он поставил себе в саду, и там можно сидеть и любоваться окрестными пейзажами. У него есть собака – из Вашингтона, – которую кто-то подарил королю, а К подарил ему. Характер у этой собаки примерно такой же, как у Киви[23], потому что, как я полагаю, любят его точно так же.

Я сказал секретарю, что в небольшом замке в Пасадене у меня есть королева, и я хотел бы, чтобы он ее увидел, и он сказал, что надеется, что сумеет приехать в Америку и повидаться с нами. Он приедет, если Q когда-нибудь снова посетит Америку.

Прилагаю фотографию его дома и его визитку – так я ее не потеряю.

Знаю, ты, должно быть, ужасно расстраиваешься, что на этот раз все пропустила, но как-нибудь когда-нибудь я это восполню. И не забывай, что я тебя очень люблю и горжусь моей семьей – той, какая она сейчас, и той, которой вот-вот будет[24]. Секретарь и его жена передают тебе и нашему будущему малышу свои наилучшие пожелания.

Я хотел бы, чтобы ты была здесь, а еще лучше – чтобы я был там. Поцелуй СНОРКИ[25] и расскажи маме все о моих приключениях, а я буду дома скорее, чем ты думаешь.

Твой муж тебя любит.

Твой муж

«Гранд-отель»

Варшава

Дорогая моя Гвинет!

Для начала – я тебя люблю.

А еще я скучаю без тебя и без малыша[26], и без Киви, и мне правда жаль, что я не дома.

Я сейчас в ресторане «Гранд-отеля». Друзья предупредили меня, что обслуживают тут медленно, поэтому я вернулся за ручками и бумагой, чтобы поработать над моим завтрашним докладом – но что может быть лучше, чем написать вместо этого моей любимой?

Какая она, Польша? Сильнейшее мое впечатление – и то, что преподнесло мне такой сюрприз, – это что она почти точно такая, как я себе ее рисовал (за исключением одной детали), – не только в том, как она выглядит, но и в том, какие здесь люди, что они чувствуют, что говорят и думают о правительстве и пр. Мы в Штатах явно хорошо информированы, и такие журналы, как «Таймс» и «Атлас», не столь уж и плохи. Деталь, которую я забыл, – это насколько сильно была разрушена Варшава во время войны, и, следовательно, за редкими исключениями (которые легко идентифицировать по выщербинам от пуль на стенах), все здания построены после войны. Это действительно весьма значительное достижение – здесь очень много новых зданий: Варшава – большой город, полностью отстроенный заново.

Строительный гений здесь, должно быть, обладает способностью строить старые здания. Здесь есть дома, у которых отваливается облицовка (стены покрыты бетоном, сквозь который проступают пятна старого кирпича), проржавевшие оконные задвижки, от которых по стене идут потеки ржавчины, и пр. К тому же архитектура старая – украшения на домах что-то вроде 1927 года, но более тяжеловесные – ничего интересного, смотреть нечего (кроме одного здания).

Гостиничный номер очень тесный, с дешевой мебелью, очень высокие потолки (15 футов), на стенах застарелые потеки, там, где стоит кровать, стена облупилась и видна штукатурка и пр., и пр. Это напоминает мне старый «Гранд-отель» в Нью-Йорке – вылинявшее хлопчатобумажное покрывало на продавленной кровати и пр. Зато сантехника (краны и т. д.) – полированная и сияющая, что меня смутило: в этом старом отеле она кажется относительно новой. В конце концов я узнал: отелю всего три года – я забыл об их умении строить старое. (Официант по-прежнему не обращает на меня ни малейшего внимания, я сломался и прошу одного, который проходит мимо, меня обслужить. Смущенный взгляд – он зовет другого. Конечный итог: мне говорят, что мой столик не обслуживается, и просят пересесть за другой. Я повышаю голос. Ответ: меня пересадили за другой столик, вручили меню и дали 15 секунд на то, чтобы выбрать. Я заказываю «Sznycel Po Wiedensku» – шницель по-венски.)

К вопросу о том, прослушивается ли номер: я ищу заглушки старых технических отверстий (как, например, в потолке душевой). Их пять штук, все под потолком – 15 футов. Без стремянки не обойтись, и я решаю их не обследовать. Но в углу моего номера, внизу, рядом с телефоном, имеется аналогичная большая квадратная пластина. Я чуть-чуть оттягиваю ее (один винтик там закручен не до конца). Мне редко доводилось видеть такое множество проводов – как внутри радиоприемника. Что это? Кто знает! Микрофонов я не видел; концы проводов были замотаны изолентой, как разъемы или выходы, которые уже не используются. Возможно, микрофон спрятан в изоляции. Ладно, отвертки у меня нет, и я не снимаю пластину, чтобы продолжить исследования. Короче, если мой номер не прослушивается, они расходуют попусту массу проводки.

Поляки – люди приятные, бедные, в одежде придерживаются как минимум (приближается суп!) умеренного стиля и т. д. Здесь есть приятные места для танцев с хорошими оркестрами и пр., и пр. Итак, Варшава не столь мрачна и уныла, как, по слухам, Москва. С другой стороны, на каждом шагу здесь сталкиваешься со своего рода бестолковой тупой отсталостью, присущей властям, – знаешь, вроде того, что, когда идешь в американскую иммиграционную службу за продлением документов, в центре невозможно обменять двадцать долларов. Пример: я потерял карандаш и хотел купить здесь в киоске новый.

– Ручка стоит один доллар и десять центов.

– Нет, я хочу карандаш – деревянный, с графитовым стержнем.

– Нет, только ручки за доллар десять центов.

– О’кей, сколько это злотых?

– За злотые вы купить не можете, только за один доллар и десять центов. (Почему? Кто знает!)

Мне приходится подниматься по лестнице за американскими деньгами. Протягиваю доллар и двадцать пять центов.

Киоскер не может дать сдачи – он вынужден идти к кассиру отеля. Чек на мою ручку выписывается в четырех экземплярах: один оставляет у себя киоскер, другой – кассир, а я получаю две копии. Что мне с ними делать? На обороте написано, что я должен сохранить их, чтобы избежать уплаты американской таможенной пошлины. Это ручка «Papermate», сделанная в США. (Тарелку из-под супа уносят.)

Вполне реальная проблема «власти против частного предпринимательства» обсуждается на слишком философской и абстрактной основе. Теоретически планирование может быть хорошим. Но никто никогда не постигнет причины тупости властей – и пока они этого не сделают (и не отыщут лекарство), все идеальные планы будут уходить в зыбучий песок.

Я не угадал, каким окажется дворец, в котором проводятся встречи. Я представлял себе старый, суровый, огромный зал века этак XVI. Я опять забыл, насколько сильно была разрушена Польша. Дворец абсолютно новый: мы заседаем в круглом зале с белыми стенами и позолоченными украшениями на балконе; на потолке роспись – голубое небо и облачка. (Прибывает второе. Я его ем – очень вкусно. Заказываю десерт: пирожное с ананасом, 125 г. Кстати, меню очень точное: «125 г» – это вес, 125 граммов. Там еще есть «филе сельди, 144 г» и пр. Я не видел, чтобы кто-нибудь проверял на весах, нет ли тут мошенничества; сам я не проверил, весил ли шницель по-венски 100 граммов.)

Конференция мне ничего не дает. Я ничему не учусь. Поскольку никаких экспериментов тут не проводится, эта область неактуальна, и в ней работает совсем мало интересных людей. Результат тот, что здесь имеется сборище придурков (126), а это мне вредно для давления: на полном серьезе произносится и обсуждается такая бессмыслица, что я вступаю в дискуссию вне официальных заседаний (скажем, за ленчем) всякий раз, когда кто-нибудь задает мне вопрос или начинает рассказывать о своей «работе». «Работа» всегда: (А) абсолютно невразумительна, (Б) неконкретная и невнятная, (В) нечто бесспорное, тривиальное и само собой разумеющееся, но полученное с помощью долгого и нудного анализа и представленное как важное открытие, или же (Г) утверждение, основанное на глупости автора, о том, что некий очевидный и достоверный факт, принятый и годами подвергавшийся проверке, на самом деле ложен (эти самые худшие: против идиота любые аргументы бессильны), (Д) попытка сделать нечто, по всей вероятности, невозможное, но, несомненно, бесполезное, которая, как в конце концов выясняется, завершается полным крахом (прибыл десерт, я его ем), или (Е) попросту ошибочна. В наши дни «в этой области» ведется «бурная деятельность», но «деятельность» эта состоит главным образом в демонстрации того, что итоги чьей-то предыдущей «деятельности» ошибочны, или бесполезны, или заводят в тупик. Это напоминает клубок червей, которые пытаются выбраться из бутылки, вновь и вновь переползая один через другого. И не потому, что тема сложная, а потому, что нормальные люди заняты другим. Напомни мне, чтобы я больше не ездил на конференции по гравитации!

Как-то вечером я пошел в гости к одному польскому профессору (он молодой, и у него молодая жена). Людям предоставляют квартиру из расчета семь квадратных ярдов[27] на человека, но им с женой повезло: у них двадцать один[28] – гостиная, кухня, ванная. Он слегка нервничал из-за приема гостей (меня, профессора и миссис Уилер и других) и, казалось, чувствует себя виноватым, что у него такая маленькая квартирка. (Я прошу счет. Все это время официант обслуживал два или три столика, с моим включительно.) Но его жена держалась очень непринужденно и целовала свою сиамскую кошку Бубуш точно так же, как ты целуешь Киви. Она потрясающе справилась с задачей приема гостей – стол для еды пришлось принести из кухни, трюк, для выполнения которого потребовалось для начала снять с петель дверь ванной. (Во всем ресторане сейчас занято только четыре столика, и четыре официанта.) Она приготовила прекрасный ужин, и все мы наслаждались едой.

Ах да, я упомянул, что в Варшаве есть одно здание, которое стоит посмотреть. Это самое большое здание в Польше: Дворец культуры и науки, преподнесенный в дар Советским Союзом. Его спроектировали советские архитекторы. Любимая, это невероятно! Я не в состоянии даже пытаться его описать. Это самое потрясающее уродство на свете! (Прибыл чек – его принес другой официант. Жду сдачи.)

На этом мое письмо должно закончиться. Надеюсь, мне не придется ждать сдачи слишком долго. Я отказался от кофе, потому что решил, что это займет слишком много времени. Даже так, смотри, какое длинное письмо я могу написать, пока ем воскресный обед в «Гранд-отеле».

Еще раз говорю: я люблю тебя и хотел бы, чтобы ты была здесь – или лучше, чтобы я был там. Дома хорошо.

(Появилась сдача – они слегка ошиблись (на 0,55 злотых = 15 центов), но я махнул на это рукой.)

До свидания, до встречи.

Ричард

Суббота, 29(?) июня, 15.00

Отель «Ройял олимпик». У бассейна

Дорогие Гвинет и Мишель[29] (и Карл?)!

Это мой третий день в Афинах.

Я пишу, сидя у гостиничного бассейна, положив бумагу на колени, потому что столы слишком высокие, а стулья слишком низкие.

По дороге сюда все было строго по расписанию, но все равно дискомфортно, потому что самолет из Нью-Йорка в Афины был забит под завязку – ни одного свободного места. Меня встретили профессор Илиопулос, какой-то студент и племянник Илиопулоса, ровесник Карла.

Я удивился, обнаружив, что погода здесь совсем как в Пасадене, только градусов на 5 холоднее: растительность очень похожая, холмы кажутся голыми и напоминают пустыню, те же самые растения, те же кактусы, та же низкая влажность и те же прохладные ночи. Но на этом сходство заканчивается. Афины – расползающаяся во все стороны, уродливая, шумная, наполненная выхлопными газами мешанина улочек, забитых машинами, которые, словно кролики, нервозно срываются с места на зеленый свет и застывают, визжа тормозами, на красный – и сигналят вовсю, когда едут на желтый. Очень напоминает Мехико, с той лишь разницей, что люди не выглядят такими бедными – нищие здесь на улицах попадаются лишь изредка. Ты бы, Гвинет, полюбила Афины, потому что здесь очень много магазинов (все маленькие), а Карл полюбил бы бродить по аркадам, с их хитрыми лабиринтами и сюрпризами, особенно в старой части города.

Вчера утром я пошел в археологический музей. Мишель бы понравились все колоссальные статуи лошадей – особенно одна, с маленьким мальчиком на большой лошади, несущейся галопом, все они отлиты в бронзе, и это производит впечатление. Я осмотрел так много всего, что у меня заболели ноги. В голове у меня все перепуталось – экспонаты отмаркированы неудачно. И кроме того, было немного скучно, потому что большую часть этих экспонатов мы уже видели раньше. Кроме одной вещицы: среди всех этих произведений искусства была одна вещица, настолько удивительная и отличная от всего остального, что это почти невероятно. Ее извлекли из моря в 1900 году, это некий механизм с зубчатыми передачами, очень похожий на внутренности современного заводного будильника. Зубчики очень аккуратные, а множество колесиков тщательно подогнаны одно к другому. На ней имеются градуированные круги и греческие надписи. Я задался вопросом, уж не мистификация ли это. В 1959 году об этом была статья в «Сайентифик Америкен».

Вчера после обеда я пошел в Акрополь, он находится прямо посреди города – высокое скальное плато, на котором был построен Парфенон и другие святилища и храмы. Парфенон выглядит довольно красиво, но храм в Сегесте, который мы с Гвинет видели на Сицилии, впечатляет ничуть не меньше, потому что в него разрешают заходить – среди колонн Парфенона ходить не разрешают. Вместе с нами туда пошла сестра профессора Илиопулоса и, сверяясь со своими записями – она профессиональный археолог, – провела для нас подробнейшую экскурсию со всеми датами, цитатами из Плутарха и пр.

Греки, оказывается, очень серьезно относятся к своему прошлому. Они изучают в средней школе древнегреческую археологию шесть лет, и на этот предмет у них отводится еженедельно по десять часов. Это своего рода культ предков, они постоянно подчеркивают, какими замечательными были древние греки – и они были воистину замечательными. Когда ты поддерживаешь их, говоря: «Да, и посмотрите, как далеко продвинулся после древних греков современный человек» – имея в виду экспериментальную науку, развитие математики, искусство Ренессанса, великую глубину и осмысление относительной ограниченности греческой философии и т. д., и т. д., – они отвечают: «О чем это вы? Чем были плохи древние греки?» Они постоянно принижают свою эпоху и возвышают Античность, вплоть до замечаний, что чудеса современности кажутся им несправедливым умалением оценки прошлого.

Они страшно расстроились, когда я сказал, что событием величайшей важности в европейской математике было открытие Тартальи о разрешимости кубического уравнения: хотя само по себе это открытие очень мало что дает, в психологическом аспекте оно наверняка было замечательно, ибо продемонстрировало, что современный человек способен сделать то, что не удалось ни одному из древних греков. И таким образом, это способствовало Ренессансу, который стал освобождением человека от робости перед Античностью. То, что греки изучают в школе, должно быть, их жутко пугает, создавая у них впечатление, что они так низко пали по сравнению со своими потрясными предками.

Я спросил даму-археолога о том механизме в музее – находили ли когда-нибудь другие подобные или более простые механизмы, которые могли привести к этому механизму или произойти от него, – но она о нем не слышала. Поэтому я снова встретился с ней и с ее сыном, ровесником Карла (который смотрит на меня так, будто я героический древний грек, поскольку он изучает физику) в музее, чтобы показать ей этот экспонат. Она попросила меня объяснить, почему я считаю этот механизм интересным и удивительным, ведь – «Разве Эратосфен не измерял расстояние до Солнца, и разве это не требовало создания сложных исследовательских инструментов?» Ах, до чего же невежественны люди с классическим образованием. Неудивительно, что они не ценят свою эпоху. Они – вне ее, и она им непонятна. Но вскоре она поверила, что этот экспонат, пожалуй, и правда экстраординарный, и отвела меня в служебные помещения музея – конечно, были другие примеры, и она получит полную библиографию. Ну что ж, никаких других примеров не было, а полная библиография состояла из трех статей (включая ту, что в «Сайентифик Америкен»), и все они написаны одним и тем же человеком, американцем из Йельского университета!

Видимо, греки считают всех американцев заведомо скучными, ведь их интересуют одни только механизмы, когда вокруг столько замечательных статуй и образов чудесных мифов и историй о богах и богинях. (И действительно, дама – сотрудница музея, – когда ей сказали, что профессор из Америки хотел бы узнать побольше о номере 15 087, заметила: «Почему из всех наших чудесных экспонатов в музее он выбрал именно этот? Что в нем такого особенного?»)

Все здесь жалуются на жару и беспокоятся, можешь ли ты ее выдерживать, притом что погода на самом деле точно такая же, как в Пасадене, но в среднем градусов на 5 попрохладнее. Поэтому все магазины и офисы закрыты где-то с 13.30 до 17.30 («из-за жары»). А это, оказывается, и впрямь неплохая идея (все спят днем), потому что потом они работают допоздна – ужин между 21.30 и 22.00, когда уже прохладно. Сейчас люди здесь всерьез жалуются на новый закон: для экономии энергии все рестораны и таверны должны закрыться в 2.00. Это, говорят они, отравит жизнь в Афинах.

Сейчас как раз «мертвый час» между 13.30 и 17.30, и я пользуюсь этим, чтобы написать вам. Мне вас не хватает, и дома я правда был бы счастливее. Наверное, я и в самом деле утратил жажду странствий. У меня здесь еще полтора дня, и мне вручили всевозможные буклеты: тут прекрасный пляж (галечный), там потрясающие памятники древности (хотя скорее всего это одни руины) и пр., и пр. Но я никуда не поеду, потому что до них до всех, как выяснилось, надо добираться от двух до четырех часов на туристическом автобусе. Нет, я просто останусь здесь и подготовлюсь к своим выступлениям на Крите. (У них я должен прочесть дополнительно три лекции для двадцати с чем-то студентов Греческого университета, которые все приезжают на Крит только для того, чтобы послушать меня. Я прочитаю что-то вроде моих Новозеландских лекций[30], но у меня нет с собой никаких записей! Придется готовить их заново.)

Я без вас без всех скучаю, особенно по вечерам, когда ложусь спать – нет собаки, которая поскреблась бы в дверь и пожелала спокойной ночи!

Люблю,

Ричард

P.S. ЕСЛИ ВЫ НЕ МОЖЕТЕ РАЗОБРАТЬ ПОЧЕРК, НИЧЕГО СТРАШНОГО – ЭТО ПУСТАЯ БОЛТОВНЯ. Я ЗДОРОВ, И Я В АФИНАХ.

Макфэддин-холл

Корнелльский университет

Итака, Нью-Йорк

19 ноября 1947 г.[31]

Дорогая моя семья!

Всего лишь короткое письмо перед тем, как мы уедем в Рочестер. У нас каждую среду бывает семинар, на котором кто-то рассказывает о какой-нибудь теме исследований, и время от времени устраивается объединенный семинар с Рочестерским университетом. Сегодня первый раз за это время мы едем на семинар туда.

Сегодня чудесный день, и поездка должна быть прекрасная; Рочестер находится к северо-западу отсюда, на берегах озера Онтарио, и мы едем через какие-то дикие края. Меня берет в свою машину Фейнман, и если мы выживем, это будет безумно весело. Фейнман – человек, который вызывает у меня огромное восхищение: он – первый встреченный мною образец редкой разновидности «коренной американский ученый». Он разработал частную версию квантовой теории – все считают это блестящей работой, и для ряда задач она может оказаться полезнее традиционной версии; он вообще постоянно бурлит новыми идеями, большинство из которых скорее блистательные, нежели полезные, и стоит любой из них чуть продвинуться, как ее затмевает новый всплеск вдохновения. Самый ценный его вклад в физику – это поддержание боевого духа; когда он врывается в комнату со своим очередным озарением и принимается разъяснять его, не скупясь на восклицания и размахивая руками, жизнь как минимум не скучна.

Вайскопф, главный теоретик в Рочестере, тоже интересный и талантливый человек, но самого обыкновенного европейского типа; он из Мюнхена, друг Бете еще со студенческой скамьи.

Событием прошлой недели был визит Пайерлса, который… перед отлетом домой остановился на две ночи у Бете… в понедельник вечером Бете устроил в его честь вечеринку, на которую были приглашены большинство молодых теоретиков. Когда мы пришли, мы были представлены Генри Бете, которому сейчас пять лет, но это не произвело на него ни малейшего впечатления. На самом деле единственное, что он сказал, было: «Хочу Дика! Вы говорили мне, что придет Дик!» В конце концов его уложили спать, поскольку Дик (он же Фейнман) не материализовался.

Где-то через полчаса Фейнман ворвался в комнату, успел сказать только: «Извините, что опоздал, – мне как раз на выходе из дома пришла в голову одна блестящая мысль», – и тут же помчался по лестнице наверх утешать Генри. Разговор прервался, и все собравшиеся слушали доносившиеся оттуда радостные вопли, иногда принимающие форму дуэта, а иногда шумового оркестра в сольном исполнении….

С любовью

Фримен

Урбана, Иллинойс

9 апреля 1981 г.

Дорогая Сара![32]

Я только что провел три чудесных дня с Диком Фейнманом и жалел, что тебя с нами не было. Ни годы – шестьдесят лет, – ни тяжелая операция по удалению раковой опухоли на нем не сказались. Он по-прежнему все тот же Фейнман, которого мы знали в старые времена в Корнелле.

Мы с ним были на небольшой физической конференции, организованной Джоном Уилером в Техасском университете. Уилер почему-то решил провести встречу в дурацком месте под названием «Мир тенниса», это загородный клуб, куда приезжают отдыхать техасские нефтяные миллионеры. Вот так мы там оказались. Все мы жаловались на высокие цены и экстравагантное уродство наших номеров. Но там больше некуда было идти – или мы так думали. Однако Дик думал иначе: он сказал только: «Пошло оно все к черту. Я не собираюсь здесь спать», подхватил свой чемодан и ушел один в лес.

Утром он появился снова и выглядел после ночи под звездами ничуть не хуже. Он сказал, что спал совсем немного, но оно того стоило.

Мы с ним много говорили о науке и о прошлом, совсем как в былые времена. Но теперь у него появилась новая тема для разговоров: его дети. Он сказал: «Я всегда считал, что буду на редкость хорошим отцом, потому что не стану пытаться подталкивать своих детей ни в одном направлении. Я не стану пытаться сделать из них ученых или интеллектуалов, если им этого не захочется. Я буду так же счастлив с ними, если они решат стать водителями грузовика или гитаристами. На самом деле мне бы даже больше хотелось, чтобы они были не учеными, как я, а вышли в свет и сделали что-то реальное. Но они всегда найдут возможность дать сдачи. К примеру, мой сын Карл. Он сейчас в МТИ, на втором курсе, и единственное, чего он хочет в жизни, – это стать, к чертовой матери, философом!»[33]

Пока мы сидели в аэропорту и ждали посадки, Дик вытащил блокнот и карандаш и стал рисовать лица людей, сидящих в зале. Он схватывал их удивительно точно. Я сказал, что жалею, что напрочь лишен дара рисовальщика. Он сказал: «Я тоже всегда считал, что у меня нет никакого дара. Чтобы рисовать такие штучки, никакого дара не требуется»…

Твой

Фримен

17 февраля 1988 г.

Лондон, Англия[34]

Дорогая миссис Фейнман!

Наверное, мы не так часто встречались и плохо помним друг друга. А потому простите мне, пожалуйста, подобную дерзость, но я не мог позволить, чтобы смерть Ричарда прошла незамеченный и не воспользоваться возможностью присоединить к вашему чувству утраты свое.

Дик был самым лучшим и самым любимым из нескольких «дядюшек», которые окружали меня в детстве. В Корнелле он всегда был частым и желанным гостем у нас в доме, тем, на кого можно было рассчитывать, что он оторвется от разговоров с моими родителями и другими взрослыми, чтобы побаловать детей. Он сразу же стал для нас замечательным партнером в играх и учителем, и даже тем, кто открыл нам глаза на окружающий мир.

Самое мое любимое воспоминание из всех – это как я, восьми- или девятилетний, сижу между Диком и моей мамой в ожидании выдающегося естествоиспытателя Конрада Лоренца, который должен прочесть лекцию. Я вертелся от нетерпения, как любой ребенок, которого просят сидеть спокойно, и тогда Дик повернулся ко мне и сказал:

«А ты знал, что на самом деле чисел в два раза больше?»

«Нет, так не бывает!» – я, как и все дети, защищал свои познания.

«Нет, бывает; я тебе докажу. Назови число».

«Один миллион», – большое число для начала.

«Два миллиона».

«Двадцать семь».

«Пятьдесят четыре».

Я назвал еще где-то с десяток чисел, и каждый раз Дик называл число в два раза больше. До меня дошло.

«Я понял; и значит, чисел в три раза больше, чем чисел».

«Докажи», – сказал дядя Дик. Он назвал число. Я назвал в три раза более большее. Он попробовал другое. Я снова назвал в три раза большее. И снова.

Он назвал число, слишком сложное, чтобы я мог умножить в уме. «Трижды это», – сказал я.

«Итак, существует ли самое большое число?» – спросил он.

«Нет, – ответил я. – Потому что для каждого числа найдется в два раза большее и в три раза большее. И даже в миллион раз большее».

«Верно, и понятие неограниченного возрастания, отсутствия самого большого числа, называется бесконечностью».

В этот момент пришел Лоренц, и мы замолчали, чтобы его послушать.

Я нечасто видел Дика после того, как он уехал из Корнелла. Но он оставил мне яркие воспоминания, бесконечность и новые пути познания мира. Я нежно любил его.

Искренне ваш

Генри Бете

Ричард и Арлин на деревянном променаде в Атлантик-Сити

В день свадьбы

Арлин в больнице

Перерыв на кофе в Студенческом центре, 1964 г. (Калтех)

Жестикуляция на лекции в день выпускников Калтеха, 1978 г. (Калтех)

В Калтеховской постановке «Фьорелло», 1978 г. (Калтех)

Вождь с острова Бали-Хай в «Юге Тихого океана», 1982 г. (Калтех)

С Мишель (3 года) и Карлом (10 лет) в Йоркшире, Англия (Би-би-си, Йоркширское телевидение)

С сыном Карлом в день, когда Ричард стал лауреатом Нобелевской премии, 1965 г. (Калтех)

Ричард и Гвинет в день своей серебряной свадьбы, 1985 г. (Фото Ясуси Онуки)

Ричард Фейнман начал брать уроки рисования в возрасте 44 лет и продолжал рисовать всю оставшуюся жизнь. Эти эскизы включают портреты профессиональных моделей, его друга Боба Сэдлера и его дочери Мишель (в возрасте 14 лет). Фейнман подписывал все свои художественные работы «Офей», чтобы быть уверенным: никто не заподозрит, кто нарисовал их на самом деле

В этой истории я буду много говорить о НАСА[35], но когда я говорю: «НАСА сделало это» или «НАСА сделало то», я не имею в виду всю организацию. Здесь подразумевается только та часть НАСА, которая занималась шаттлом.

Напомню, что такое шаттл: большую центральную часть занимает резервуар, содержащий топливо – жидкий кислород сверху, жидкий водород – в основной части. Двигатели, которые сжигают топливо, находятся в задней части орбитальной ступени (модуля), которая отправляется в космос. Экипаж сидит в передней части; за ними расположен грузовой отсек.

Космический шаттл «Челленджер». Топливный бак, по обе стороны которого расположены твердотопливные ускорители первой ступени, соединен с челноком орбитальным модулем, главные двигатели которого сжигают жидкий водород и жидкий кислород (© NASA)

Во время запуска две ракеты ускорителя на твердом топливе несколько минут разгоняют шаттл, а затем, отделившись, падают в море. Топливный бак отделяется на несколько минут позже – это происходит в более высоких слоях атмосферы – и распадается, падая на землю.

Местоположение и увеличенный вид монтажных соединений твердотопливного ускорителя

Твердотопливные ракетные ускорители состоят из нескольких секций. Есть два типа соединений, которые удерживают секции вместе: постоянные «заводские соединения» заделывают на заводе «Мортон Тиокол» в Юте, а временные «монтажные стыки» заделывают перед каждым полетом – «в поле» – в Космическом центре им. Кеннеди во Флориде.

Возможно, вы знаете, что космический шаттл «Челленджер» потерпел крушение во вторник, 28 января 1986 года. Я видел взрыв по ТВ, и меня потрясла трагическая гибель семи человек, но о технических деталях я не слишком задумывался.

Я читал в газетах о шаттлах, о том, что они поднимаются в космос и возвращаются обратно, однако меня слегка беспокоило, что ни в одном научном журнале я ни разу не видел результатов каких-либо испытаний шаттла, а ведь они наверняка были очень важны. Потому я не уделял шаттлу особого внимания.

И вот через несколько дней после катастрофы мне звонит глава НАСА Уильям Грэм и просит меня войти в комиссию по расследованию того, что произошло с шаттлом! Доктор Грэм сказал, что был моим студентом в Калтехе, а впоследствии работал в «Хьюз эркрафт компани», где я читал лекции по средам.

Я все равно никак не мог его вспомнить.

Когда же я услышал, что расследование будет в Вашингтоне, то моей мгновенной реакцией было отказаться – у меня принцип даже не приближаться к Вашингтону и не иметь никаких дел с правительством, так что я сразу же подумал: «Как бы мне отвертеться?»

Я позвонил своим друзьям, Элу Хиббсу и Дику Дэвису, но они объяснили мне, что расследовать катастрофу «Челленджера» очень важно для страны и что мне следует согласиться на предложение.

У меня оставался последний шанс: убедить жену.

– Послушай, – сказал я, – это может делать кто угодно. Они найдут кого-нибудь еще.

– Нет, – сказала Гвинет. – Если ты откажешься, то там будет двенадцать человек, и так все вместе, группой, они станут расхаживать туда-сюда. Но если ты присоединишься к комиссии, то одиннадцать человек – группой – будут расхаживать туда-сюда, а двенадцатый будет всюду бегать и проверять все, что необычно. Может, ничего необычного и не будет, но если что-то будет, то ты это найдешь. – И добавила: – Никто, кроме тебя, не может сделать это так, как ты.

Поскольку скромностью я не отличаюсь, то я ей поверил.

Что ж, первое, что надо выяснить, – что стряслось с шаттлом. Но есть и второе – выяснить, что не так с самой организацией НАСА. А значит, возникают такие вопросы: «Должны ли мы продолжать затею с шаттлами или лучше перейти на ракеты одноразового использования?» Затем появляются еще более важные вопросы: «А что дальше?», «Какими должны быть наши будущие цели в космосе?»

Ясно было, что комиссия, начавши с попытки выяснить, что произошло с шаттлом, закончит как комиссия, пытающаяся определять национальную политику, и ее деятельность будет длиться вечно!

Я занервничал. И решил уйти из комиссии через полгода, независимо ни от чего.

Но кроме того, я принял и еще одно решение: пока я расследую причины катастрофы, я не должен заниматься ничем другим. До начала работы в комиссии я играл с несколькими физическими проблемами. Имелся и вычислительный курс в Калтехе, который я вел вместе с другим профессором (он предложил завершить курс). И еще я собирался давать консультации «Синкинг машинс компани» в Бостоне (они сказали, что подождут). Моей физике тоже пришлось подождать.

К этому моменту уже наступило воскресенье. Я сказал Гвинет:

– Я собираюсь на полгода покончить с собой, – и поднял телефонную трубку.

Когда я позвонил Грэму и согласился, он еще точно не знал, чем все-таки будет заниматься эта комиссия, под чьим руководством и даже примут ли в комиссию меня. (Надежда все еще оставалась!)

Но на следующий день, в понедельник, в четыре часа дня, зазвонил телефон: «Мистер Фейнман, вы приняты в комиссию», – которая тем временем уже стала «президентской комиссией», возглавляемой Уильямом П. Роджерсом.

Я вспомнил мистера Роджерса. Он вызывал мое сочувствие, когда был госсекретарем: мне казалось, что президент Никсон все больше и больше задействует советника по государственной безопасности (Киссинджера).

Как бы то ни было, первое собрание должно было состояться в среду. Я счел, что во вторник делать там нечего, и собрался лететь в Вашингтон во вторник ночью – я позвонил Элу Хиббсу и попросил его собрать в ЛИРД[36] несколько человек – тех, кто что-нибудь знает о проекте шаттла, чтобы я вошел в курс дела.

Начало заметок Фейнмана с неофициального брифинга в ЛИРД

Во вторник утром я мчусь в ЛИРД. Эл меня усаживает; входят инженеры – один за другим – и объясняют различные части шаттла. Не знаю уж, откуда они это знали, но о шаттле они знали все. Для меня провели очень основательный, быстрый, интенсивный брифинг. Парни из ЛИРД были столь же полны энтузиазма, как и я. Это и правда было очень волнующим.

Когда я теперь смотрю свои записи, видно, как быстро они дали мне подсказки, где в шаттле могут возникнуть проблемы. Первая строка моих записей: «Препятствует возгоранию. Прокладка». (Чтобы защитить ракетное топливо от возгорания через металлическую стенку каждого ракетного ускорителя, существует изоляционная прокладка, которая не работает как следует.) Вторая строка моих записей: «При проверке хомута выявлены подпалины на О-кольцах». Было замечено, что горячий газ иногда прожигает замазку за изоляционными кольцами в монтажном соединении твердотопливного ускорителя.

Подробная схема монтажного соединения

В той же самой строке говорится: «ZnCrO₂ создает пузырьки». (Цинко-хроматовая уплотнительная замазка, нанесенная за кольцами как изолятор, образует пузырьки, которые могут увеличиться очень быстро при протечке горячего газа и вызвать эрозию уплотнительных колец.)

Инженеры рассказали мне, насколько изменяется давление в твердотопливных ускорителях за время полета; из чего делается ракетное топливо, как топливо заливается и потом отвердевает при различных температурах, дали процентные содержания асбеста, полимеров и прочего в прокладочных материалах и много чего другого. Я узнал об осевых нагрузках и силах в двигателях – самых мощных двигателях такого веса из всех, что когда-либо были созданы. У двигателей этих много проблем, особенно растрескивание лопаток турбины. Инженеры говорили мне, что люди, работающие над двигателями, во время каждого полета скрещивали пальцы, чтоб не сглазить, и в момент взрыва шаттла они были уверены, что это двигатели.

Фотография пузырьков в цинково-хроматовой замазке, которые могли привести к эрозии колец

Если инженеры чего-то не знали, они говорили примерно следующее: «О, это знает Лайфер; надо его позвать». Эл звал Лайфера, и тот тут же приходил. Лучшего брифинга у меня и быть не могло.

Это называлось «брифинг», но коротким он не был: он был очень интенсивным, очень быстрым и очень полным. Это единственный известный мне способ быстро получить техническую информацию: ты не просто сидишь, пока они проходят по всему, что, по их мнению, должно быть интересно, – нет, ты задаешь уйму вопросов, тут же получаешь ответы и скоро уже начинаешь понимать обстановку и понимаешь, что именно спросить, чтобы получить следующую часть информации, которая тебе требуется. В тот день я получил чертовски хорошее образование и впитывал информацию словно губка.

Ночью я полетел в Вашингтон рейсом «ред-ай»[37] и прибыл туда рано утром в среду. (Больше я никогда не полечу этим рейсом – научен уже!)

Я отметился в гостинице «Холидей инн» в деловой части Вашингтона и взял такси, чтобы меня отвезли на первое заседание комиссии.

– Куда? – говорит шофер.

У меня только и было, что бумажка, на которой написано: «1415, Эйтс-стрит».

Мы отправляемся. В Вашингтоне я новичок. Капитолий находится вон тут, памятник Вашингтону вон там, все кажется очень близко. Но такси едет и едет, все дальше и дальше в глубь территории, которая становится все хуже и хуже. Здания делаются все ниже и выглядят все более убогими. Наконец мы оказываемся на этой самой Эйтс-стрит, и пока мы по ней едем, здания вообще начинают исчезать. И вот мы находим нужный адрес – методом интерполяции, ибо это пустой участок между двумя домами!

К этому моменту я понимаю, что что-то тут явно не то. Я не знаю, что мне делать, – у меня есть только этот клочок бумаги, я не знаю, куда ехать.

Я говорю таксисту:

– Собрание, на которое я еду, как-то связано с НАСА. Вы можете отвезти меня в НАСА?

– Конечно, – говорит он. – Вы же знаете, где НАСА, разве нет? Это как раз там, где я вас посадил!

И это действительно было так. До НАСА я мог бы дойти пешком из гостиницы «Холидей инн»: оно находилось прямо через улицу! Я вхожу, миную охрану у входа и начинаю блуждать по зданию.

Нахожу дорогу в офис Грэма и спрашиваю, как насчет собрания по поводу шаттла.

– Да, я знаю, где оно проходит, – говорит кто-то. – Я отведу вас туда.

Меня отводят в комнату, здесь, ясное дело, проходит большое собрание: яркие огни, телевизионные камеры впереди; зал полон, набит людьми под завязку, мне удается только с трудом протолкнуться в задние ряды. Я думаю: «В этом зале только один вход. Как, черт побери, я проберусь отсюда вперед?»

Потом мне что-то удается расслышать – все происходит так далеко, что я с трудом могу разобрать, что именно это такое, но явно это другая тема!

Поэтому я возвращаюсь в офис Грэма и нахожу его секретаря. Она звонит куда-то и выясняет, где проходит заседание комиссии.

– Я тоже не знаю, – говорит она кому-то на другом конце провода. – Он просто забрел сюда!

Собрание проходило в адвокатской конторе мистера Роджерса, на Эйч-стрит, 1415. А на моей бумажке было написано: «Эйтс-стрит, 1415». (Адрес был продиктован по телефону, поэтому я расслышал «Эйтс».)

Наконец я попал в офис мистера Роджерса – я был единственным опоздавшим, – и мистер Роджерс представил меня остальным членам комиссии. Кроме мистера Роджерса я слышал только об одном из них: Ниле Армстронге, лунном человеке, который был вице-председателем. (В комиссию также входила Салли Райд, но до меня только потом дошло, кто она такая[38].) Там был очень приятный парень в военной форме, генерал Кутина (произносится Куу-тии-на). В своем обмундировании он выглядел весьма внушительно, поскольку остальные были в обычных костюмах.

Первое заседание действительно оказалось неофициальной встречей. Это меня беспокоило – после брифинга в ЛИРД я все еще был как заведенная пружина.

Мистер Роджерс сделал объявления. Он зачитал выдержки из постановления, определяющего нашу работу.

Комиссии надлежит:

1. Изучить обстоятельства катастрофы и установить возможную причину или причины катастрофы; и

2. Разработать рекомендации по внесению изменений или другим действиям на основании полученных данных и определений комиссии.

Еще мистер Роджерс сказал, что мы завершим свое расследование за 120 дней.

Это принесло облегчение: масштаб деятельности нашей комиссии будет ограничен расследованием катастрофы и, быть может, с нашей работой будет покончено до того, как я покончу с собой!

К каждому из нас мистер Роджерс обратился с вопросом, сколько времени мы можем посвятить работе в комиссии. Некоторые из членов комиссии уже были на пенсии, а остальные – почти все – сказали, что изменили свое расписание.

– Я готов работать сто процентов своего времени, начиная прямо сейчас! – сказал я.

– Кто будет ответственным за написание отчета? – спросил мистер Роджерс.

Это вызвался сделать мистер Хотц, редактор журнала «Авиэйшн уик».

Затем мистер Роджерс поднял другой вопрос.

– Я уже давно в Вашингтоне, – сказал он, – и есть одна вещь, которую вам следует знать: как бы мы ни старались, утечек в прессу все равно не избежать. Мы можем лишь попытаться их минимизировать. Правильный образ действий – это проводить открытые заседания. У нас, конечно же, будут закрытые заседания, но, если мы обнаружим что-то важное, то сразу устроим открытое заседание, чтобы общественность знала, что происходит.

– Чтобы с прессой все было в порядке, – продолжил мистер Роджерс, – первое же официальное заседание комиссии будет открытым. Мы встретимся завтра в десять часов утра.

Когда мы уже расходились, я услышал как генерал Кутина спрашивает: «Где ближайшая станция метро?»

«Вот это парень, – подумал я, – пожалуй, мы с ним поладим: он, видать, классный мужик, несмотря на этот свой маскарадный костюм. Не из тех генералов, которые ищут своего водителя и свою персональную машину; он возвращается в Пентагон на метро». Он сразу же мне понравился, и за время работы комиссии я обнаружил, что мое суждение в данном случае было абсолютно верным.

На следующее утро за мной приехал лимузин: кто-то организовал наш приезд на лимузинах на первое официальное заседание. Я сел на переднее сиденье рядом с водителем.

Мы едем на заседание, и водитель мне говорит:

– Я так понимаю, в эту комиссию входит много важных людей…

– Да, похоже на то…

– Знаете, я коллекционирую автографы, – говорит он. – Не сделаете ли одолжение?..

– Конечно, – говорю я.

Я лезу за ручкой, а он говорит:

– Когда мы туда приедем, не могли бы вы показать мне Нила Армстронга, чтобы я смог взять у него автограф?

Перед началом собрания нас привели к присяге. Все толпились вокруг; секретарь вручил каждому бейдж с фотографией, чтобы мы могли ходить в НАСА повсюду. Кроме того, нам пришлось подписать какие-то формуляры – там было, что ты согласен делать то и это, чтобы твои расходы были оплачены и т. д.

После приведения к присяге я встретил Билла Грэма. Я узнал его – как мне помнилось, он хороший парень.

Первое открытое заседание должно было быть общим брифингом и презентацией больших шишек НАСА – мистера Мура, мистера Олдрича, мистера Ловингуда и других. Мы сидели на больших кожаных креслах на возвышении, и на нас направлялись софиты и все телекамеры всякий раз, когда мы чесали носы.

Я оказался рядом с генералом Кутиной. Перед самым началом собрания он наклоняется ко мне и говорит:

– Второй пилот первому: причеши волосы.

Я отвечаю:

– Первый пилот второму: не одолжишь свою расческу?

Первое, что нам пришлось выучить, так это безумные аббревиатуры, которые НАСА использует повсюду: ТРД – твердотопливные ракетные двигатели, которыми укомплектовано большинство ТРУ – твердотопливных ракетных ускорителей. ОДКШ – это основные двигатели космического шаттла. Они сжигают ЖВ (жидкий водород) и ЖК (жидкий кислород), которые содержатся в ВР – внешнем резервуаре. На все имелись свои буквы.

И это относилось не только к чему-то большому: практически у каждого клапана был свой акроним, поэтому нам сказали: «Мы дадим вам словарь акронимов – это на самом деле очень просто». Безусловно, просто, но словарь – это большущая толстенная книга, которую постоянно приходится листать, чтобы найти нечто вроде ТТНВД (топливный турбонасос высокого давления) и КТНВД (кислородный турбонасос высокого давления).

Потом мы узнали о «буллитах» – маленьких черных кружочках, стоящих перед предложениями, которые резюмируют, отмечают ключевые моменты. Эти проклятые «буллиты» шли сплошняком в наших брифинговых материалах и на слайдах.

Оказалось, что, кроме мистера Роджерса и мистера Эчесона, которые были юристами, а также мистера Хотца, который был редактором, у всех нас имелись ученые степени: генерал Кутина получил ученую степень в Массачусетском технологическом институте; мистер Армстронг, мистер Коверт, мистер Руммель и мистер Саттер были инженерами по аэронавтике, а мисс Райд, мистер Уолкер, мистер Уилон и я – физиками. Вроде бы большинство из нас провели уже некоторую предварительную работу. Мы то и дело задавали вопросы, куда более технические, чем были готовы услышать некоторые большие шишки.

Пример «буллитов»

Когда кто-то из них не сумел ответить на вопрос, мистер Роджерс заверил его, что мы понимаем: он не ожидал услышать настолько детальные вопросы, и нам будет довольно – во всяком случае, пока – вечного ответа: «Эту информацию мы дадим вам позднее».

Главное, что я узнал на том брифинге, – это насколько неэффективно публичное разбирательство: почти все время другие люди задают вопросы, ответы на которые ты уже знаешь – или они тебе неинтересны, – и это настолько сбивает с толку, что ты едва слушаешь, когда проходят один из важных пунктов.

Какой контраст по сравнению с ЛИРД, где я очень быстро получил всевозможную информацию. В среду мы собирались в офисе мистера Роджерса – на это ушло два часа, – а что нам было делать всю оставшуюся часть дня? Ничего. А вечером? Ничего. На следующий день у нас было открытое заседание: «К этому вопросу мы вернемся позднее», – то есть опять ничего! Хотя в Вашингтоне мы вроде бы ежедневно что-то и делали, но фактически рассиживались без дела, не занимаясь ничем почти все время.

В тот вечер я сам нашел для себя занятие: я выписал ряд вопросов, которые мы будем задавать во время нашего расследования, и какие темы нам следует изучить. Мой план состоял в том, чтобы выяснить, чем хотят заняться остальные члены комиссии, чтобы можно было разделить обязанности и приступить к работе.

На следующий день, в пятницу, у нас состоялось первое настоящее заседание. К этому времени нам уже выделили офис – мы встречались в старом здании администрации, – там даже был парень, который стенографировал каждое наше слово.

Мистер Роджерс по какой-то причине задержался, и, пока мы его ждали, генерал Кутина предложил рассказать нам, что такое, собственно, расследование катастрофы. Мы сочли, что это разумная идея, и тогда он объяснил, как военно-воздушные силы проводили аналогичное расследование по аварии с непилотируемым «Титаном».

Меня очень порадовало, что описанная им система – какие вопросы ставили и как искали на них ответы – весьма походила на ту, что я наметил накануне вечером, но была гораздо более методичной, чем я себе представлял. Генерал Кутина предупредил нас, что иногда кажется, будто причина очевидна, однако при более тщательном исследовании приходится менять мнение. В случае с «Титаном» ключей к разгадке было очень мало, и они трижды приходили к разным выводам.

Я был взволнован. Я хочу провести такого рода расследование и полагаю, что мы можем начать прямо сейчас: все, что нам надо для этого сделать, – это решить, кто чем будет заниматься.

Но мистер Роджерс, который пришел во время презентации генерала Кутины, говорит:

– Да, ваше исследование, генерал, было очень успешным, но здесь мы вашими методами воспользоваться не сумеем – мы не можем получить такое количество информации, какое было у вас.

Вероятно, мистер Роджерс, не будучи техническим специалистом, не понимал, что его слова полностью противоречит истине. «Титан» – непилотируемая ракета – и близко не имел того количества приборов контроля, как у шаттла. У нас имелись телевизионные изображения, показывающие пламя, выходящее сбоку от ракетного ускорителя за несколько секунд до взрыва; а все, что мы можем видеть на фотографиях «Титана» генерала Кутины, – только маленькую, крошечную вспышку, – и он сумел, исходя из этого, что-то понять.

Мистер Роджерс говорит:

– Я организовал нам поездку во Флориду в следующий четверг. Там у нас будет брифинг с официальными лицами НАСА, и они устроят нам экскурсию в Космический центр им. Кеннеди.

Я уже вижу картину визита царицы в потемкинскую деревню: все организовано – нам покажут, как выглядит ракета и как ее собирают. Но так ведь не узнаешь, как оно все обстоит на самом деле.

Тогда мистер Армстронг говорит:

– Мы не можем рассчитывать на проведение такого же технического исследования, как генерал Кутина.

Меня это сильно обеспокоило: как мне представлялось, если я что и смогу сделать, так это как раз техническое исследование! Я не знал точно, что он имеет в виду: возможно, он хотел сказать, что вся техническая работа будет проделана НАСА.

Я начал предлагать то, что мог бы сделать я.

Я добрался до середины своего списка, и тут входит секретарь с письмом на подпись для мистера Роджерса. В промежутке – меня просто заткнули, и я ждал, пока можно будет вернуться к моему списку – разные другие члены комиссии предлагали работать со мной. Потом мистер Роджерс продолжает заседание, но просит выступить кого-то другого – словно по рассеянности запамятовав, что меня прервали. Поэтому я опять вынужден просить слова, но, когда я снова начинаю говорить о своем, происходит другая «случайность».

Фактически мистер Роджерс объявил заседание закрытым, когда я только добрался до середины! Он еще раз высказал свои опасения, что мы так никогда и не выясним, что же на самом деле произошло с шаттлом.

Это было крайне обескураживающим. Сейчас это трудно понять – ведь НАСА потребовалось по крайней мере два года, чтобы вернуть шаттл на трассу. Но в то время мне казалось, что это вопрос нескольких дней.

Я подошел к мистеру Роджерсу и сказал:

– В следующий четверг мы едем во Флориду. Это означает, что мы будем сидеть без дела пять дней: что мне делать эти пять дней?

– Ну, что бы вы делали, если бы не были в комиссии?

– Я собирался поехать в Бостон консультировать, но я это отменил, чтобы работать на сто процентов.

– А почему бы вам не отправиться на пять дней в Бостон?

Этого я принять не мог. Я подумал: «Я уже умер! Вот проклятие, оно неправильно функционирует», – и направился в свой отель, чувствуя себя опустошенным

Потом я подумал о Билле Грэме и позвонил ему.

– Послушайте, Билл, – сказал я, – вы меня в это втянули, теперь вы должны меня спасти: я совершенно подавлен, я этого не вынесу.

Он говорит:

– Что случилось-то?

– Я хочу что-нибудь делать! Я хочу походить, поговорить с инженерами!

Он говорит:

– Конечно! Почему нет? Я устрою для вас поездку. Вы можете поехать куда захотите: в Джонсон, в Маршалл, а можно и в Кеннеди.

Я подумал, что в Кеннеди не поеду, потому что это будет выглядеть так, словно я спешу все узнать вперед других. Салли Райд работала в Джонсоне и предложила поработать вместе со мной, поэтому я сказал:

– Я еду в Джонсон.

– Прекрасно, – говорит он. – Я скажу Дэвиду Эчесону. Он личный друг Роджерса и мой друг. Я уверен, что все будет о’кей.

Через полчаса мне звонит Эчесон.

– На мой взгляд, это блестящая идея, – говорит он, – я так и сказал мистеру Роджерсу, но он говорит «нет». Просто не понимаю, почему мне не удается его убедить.

Тем временем Грэм придумал компромисс: я останусь в Вашингтоне, а он попросит людей прийти в его офис в НАСА, тот самый, который прямо напротив через улицу от моего отеля. Со мной проведут такой брифинг, как мне желательно, и мне не придется бегать туда-сюда.

Потом мне звонит мистер Роджерс: он против компромисса Грэма.

– Мы все едем во Флориду в следующий четверг, – говорит он.

Я на это отвечаю:

– Если идея в том, что мы сидим и слушаем брифинги, то это не для меня. Я могу работать гораздо эффективнее, если напрямую поговорю с инженерами.

– Мы должны действовать организованно.

– На данный момент уже было несколько заседаний, но до сих пор не определено хоть что-то, что нам делать!

Роджерс говорит:

– Так вы хотите, чтобы я побеспокоил всех остальных членов комиссии и созвал специальное заседание в понедельник, чтобы такие задания определить?

– Ну да! – Я полагал, что наше дело работать, и нас как раз нужно беспокоить… ну вы понимаете, о чем я?

И тут он, само собой, меняет тему.

– Я понимаю, вам не нравится ваш отель, – говорит он. – Позвольте мне поселить вас в хорошем отеле.

– Нет, спасибо, с отелем все прекрасно.

Довольно скоро он попытался опять вернуться к теме отеля, поэтому я сказал:

– Мистер Роджерс, меня занимает отнюдь не мой личный комфорт. Я пытаюсь заняться работой. Я хочу делать что-то!

Наконец Роджерс говорит, что ладно, о’кей, я могу пойти в офис Грэма и пообщаться с народом в НАСА.

Понятно, что для мистера Роджерса я был тот еще геморрой. Позже Грэм попытался мне это объяснить:

– Представьте, что вы как технический специалист назначены председателем комиссии по рассмотрению какого-то юридического вопроса. В вашей комиссии в основном юристы, и один из них талдычит: «Я могу работать эффективнее, если буду напрямую общаться с другими юристами». Полагаю, что, прежде чем позволить кому-либо пускаться в собственное расследование, вы для начала захотели бы обрести точку опоры.

Гораздо позже я оценил, что в ведении мистера Роджерса находилось множество вопросов. Например, любая порция информации, полученная кем-либо из нас, должна была быть записана и сделана доступной для других членов комиссии, поэтому необходимо было организовать центральную библиотеку. А такие дела требуют времени.

В субботу утром я отправился в НАСА. Грэм привел парней, чтобы они рассказали мне о шаттле. Хотя они и были довольно крупными фигурами в НАСА, ребята были техническими специалистами.

Первый из них рассказал мне все о твердотопливных ракетных ускорителях – о ракетном топливе, о двигателе, обо всем, кроме герметизации. Он сказал: «Специалист по герметизации подойдет чуть позже».

Следующий парень рассказал мне все о двигателе. Основной принцип действия был более или менее ясен, но, кроме того, там были различные средства управления, которые выдвигались из различных труб и убирались обратно, нагревались от того или этого, и маленький пропеллер, запускаемый водородом под высоким давлением, который поворачивал что-то еще, а оно, в свою очередь, прокачивало кислород через дренажный клапан – все в таком духе.

Это было интересно, и я изо всех сил старался все понять, но через некоторое время сказал этому парню:

– Пока про двигатели достаточно.

– Но с двигателями есть много проблем, с которыми вам следует ознакомиться, – говорит он.

Вообще-то, мне уже было достаточно и твердотопливного ускорителя, поэтому я сказал:

– Мне придется отложить основные двигатели на потом, когда у меня будет больше времени.

А потом вошел еще один парень, чтобы поведать мне об орбитальном модуле. Я чувствовал себя ужасно: он специально пришел сюда в субботу, чтобы встретиться со мной, а это, видимо, не имело никакого отношения к катастрофе. Мне было довольно затруднительно понять все остальное, из чего состоит шаттл, – ведь удержать можно лишь определенное количество информации на кубический дюйм мозга, – поэтому я еще какое-то время не препятствовал ему излагать материал, но затем мне пришлось поставить его в известность, что он слишком уж вдается в детали, и мы с ним просто мило побеседовали.

Днем пришел эксперт по герметизации – его звали мистер Уикс – и выдал то, что было эквивалентно продолжению моего брифинга в ЛИРД, но с еще большим количеством подробностей.

Есть замазка и всякое другое, но окончательная герметизация достигается благодаря применению двух резиновых колец, называемых «О-кольца», толщина которых составляет около четверти дюйма и которые лежат на круге двенадцати футов в диаметре – где-то около 37 футов длиной.

Когда эти уплотнители были первоначально спроектированы «Мортон Тиокол компани», ожидалось, что давление, создаваемое горящим ракетным топливом, будет расплющивать кольца. Но поскольку стык прочнее стенки (так как он в три раза толще), стенка прогибается наружу, из-за чего стык немного смещается – достаточно, чтобы вывести резиновые кольца из зоны уплотнения. Мистер Уикс сказал мне, что это явление называется «вращением стыка», и оно было открыто очень рано, еще до того как они вообще запустили шаттл.

Кусочки резины в стыках называют О-кольцами, но они не используются как обычные стандартные О-кольца. При нормальных условиях – например, в уплотнениях, препятствующих просачиванию масла в моторе автомобиля – существуют скользящие части и вращающиеся шпиндели, но зазоры всегда одни и те же. И уплотнительные кольца остаются в фиксированном положении.

Но в случае с шаттлом зазор увеличивается по мере нарастания давления в ракете. И, чтобы поддерживать уплотнение, резина должна расширяться достаточно быстро для того, чтобы закрыть зазор – во время запуска зазор открывается на долю секунды. Таким образом, эластичность резины становится существенным моментом конструкции.

Когда инженеры «Тиокола» обнаружили эти проблемы, они отправились попросить совета в «Паркер Сил компани», которая производит резину. В «Паркер Сил компани» сказали «Тиоколу», что такие кольца не предполагалось использовать подобным образом, поэтому они ничего посоветовать не могут.

Ротация соединения вызвана давлением изнутри ракеты, толкающим стенки дальше, чем пространство, ограниченное данным узлом. Открывается зазор, и горячий газ проходит одно из колец или оба

Хотя чуть ли не с самого начала было известно, что соединение не работает так, как было спроектировано, «Тиокол» продолжал биться над этим устройством. Они создали несколько временных усовершенствований. Одним из них было поставить регулировочные прокладки для герметизации стыка, но он все равно подтекал. Мистер Уикс показал мне фотографии утечек предыдущих полетов – то, что инженеры называют «просачиванием газа»: почернение за уплотнительным кольцом, там, где просочился горячий газ, и то, что они называют эрозией, где уплотнительное кольцо немного обгорело. Он продемонстрировал мне диаграмму, показывающую все полеты и насколько серьезны были просачивания газа и эрозия на каждом полете. Мы прошли всю историю до этого самого полета 51-L.

Я спросил:

– Где сказано, что эту проблему вообще обсуждали – как идут дела, есть ли какой-то прогресс?

Единственным местом, где это присутствовало, были «смотры готовности полета» – между полетами никаких обсуждений проблемы герметизации не было!

Мы посмотрели выводы отчета. Все было после маленьких жирных точек, как обычно. В верхней строке говорилось:

• Наиболее критическим моментом является отсутствие хорошего вторичного уплотнения в монтажном стыке, способы уменьшения вращения стыка должны быть приняты как можно быстрее для снижения критичности.

А потом, почти в самом низу, сказано:

• Анализ существующих данных показывает, что безопасно продолжать полеты существующей конструкции, если все стыки проверены[39] со стабилизацией давления в 200 фунтов на квадратный дюйм.

Я был потрясен этим противоречием:

– Если это «самый критический момент», то как может быть «безопасно продолжать полеты»? Где тут логика?

«Тиокол» пытался справиться с проблемой сдвига соединения при помощи регулировочных прокладок

Два примера эрозии кольца. Такая эрозия непредсказуемо возникала вдоль двух или трех дюймов 37-футового кольца

Корреляция между температурой и инцидентами с кольцами

Мистер Уикс говорит:

– Да, я понимаю, о чем вы! Что ж, давайте посмотрим – здесь сказано: «Анализ существующих данных…»

Мы снова просмотрели отчет и нашли этот анализ данных. Он представлял собой что-то вроде компьютерной модели с различными допущениями, которые не обязательно были правильными. Вам известна опасность, которую представляют собой компьютеры; она называется МВМВ: мусор ввел, мусор вывел! Из этого анализа данных выводится, что небольшие непредсказуемые утечки здесь и там могут быть допустимы, пусть даже это и не заложено в исходной конструкции.

Если бы все уплотнения давали утечку, то даже для НАСА было бы очевидно, что проблема серьезна. Но утечку давали только немногие уплотнения и только во время некоторых полетов. Так что НАСА выработала весьма своеобразное отношение: если одно из уплотнений дает небольшую утечку и при этом полет проходит успешно, то проблема не так серьезна. Попробуйте сыграть в русскую рулетку подобным образом: спускаешь курок, ружье не стреляет, поэтому должно быть безопасно спустить курок еще раз…

Мистер Уикс сказал, что, по слухам, история этой проблемы с герметизацией просочилась в газеты. Это меня немного обеспокоило, вроде как получалось, что НАСА пытается держать это все в секрете.

Я сказал ему, что вполне доволен беседами с людьми Грэма, которых он пригласил, и что, поскольку я уже слышал о проблемах уплотнений в ЛИРД, больше об этом не надо.

На следующий день, в воскресенье, Билл Грэм отвез меня вместе со своей семьей в Национальный музей аэронавтики и космических исследований. Утром мы вместе позавтракали, а потом пошли через дорогу в музей.

Я ожидал увидеть там толпы народу, но совсем забыл, что Грэм такая большая шишка. Некоторое время все помещения музея были предоставлены нам одним.

Там мы увидели Салли Райд. Она стояла в витрине музея, в костюме астронавта, со шлемом и всем прочим. Восковая модель выглядела в точности как она.

В музее был специальный зал, где крутили фильм о НАСА и ее достижениях. Фильм был замечательный. Я не вполне оценивал, какое огромное количество людей работали над шаттлом и какие усилия потребовались, чтобы его создать. И вы ведь знаете, как оно с фильмами: их могут сделать драматичными. Этот был настолько драматичен, что я чуть не заплакал. Я понял, что катастрофа шаттла – ужасный удар. Только подумать: столько людей так упорно работали, чтобы его запустить, – и вот он разрушен. И я ощутил даже еще большую решимость помочь выяснить, в чем была причина катастрофы, чтобы для всех этих людей все вернулось в привычное русло. После просмотра этого фильма мое отношение к НАСА резко переменилось – с полуантинасавского на очень сильно пронасавское.

Днем мне позвонил генерал Кутина.

– Профессор Фейнман? – говорит он. – У меня для вас срочные новости. О, минутку…

Слышу в трубке звуки чего-то вроде военного оркестра. Музыка прекращается, и генерал Кутина говорит:

– Прошу прощения, профессор, я нахожусь на концерте оркестра военно-воздушных сил, и они только что играли государственный гимн.

Так и вижу, как он в своей военной форме, стоя по стойке «смирно», пока оркестр играет «Звездно-полосатый флаг», одной рукой отдает честь, а в другой держит телефонную трубку.

– Что за новости, генерал?

– Ну во-первых, Роджерс сказал мне, чтобы я сказал вам не ходить в НАСА.

Я не обратил на это никакого внимания, потому что уже побывал НАСА на день раньше.

Он продолжил:

– И еще одно: завтра днем будет специальное заседание, чтобы послушать того парня, чей материал вышел в сегодняшнем номере «Нью-Йорк таймс».

Я мысленно посмеялся: специальное заседание в понедельник так или иначе состоится!

Потом он говорит:

– Я сегодня утром возился с карбюратором и вот что подумал: шаттл взлетел, когда температура была 28 или 29 градусов[40]. Самая низкая температура до этого была 53 градуса[41]. Вы – профессор; так как, сэр, холод воздействует на уплотнительные кольца?

– О! – сказал я. – Из-за холода кольца затвердевают. Да, конечно!

Вот и все, что он хотел мне сказать. В этом была разгадка, за которую мне потом многое зачлось, но это было именно его наблюдение. Профессору теоретической физики всегда нужно говорить, что искать. Он просто использует свои знания, чтобы объяснять наблюдения экспериментаторов!

В понедельник утром мы с генералом Кутиной отправились в офис к Грэму и спросили, есть ли у него какие-либо данные о влиянии температуры на кольца. На руках у него таких данных не оказалось, но он предоставит их в кратчайшие сроки.

У Грэма, впрочем, нашлось что нам показать: довольно интересные фотографии. На них было видно пламя, поднимающееся из правого твердотопливного ускорителя за считанные секунды до взрыва. Было сложно точно сказать, откуда выходит пламя, но прямо в офисе имелась модель шаттла. Я поставил модель на пол и стал ходить вокруг нее, пока не нашел место, откуда она выглядела точно как на изображении – по размеру и ориентации.

Я заметил, что на каждом ракетном ускорителе имеется небольшое отверстие, которое называется портом проверки на наличие утечки, где прикладывают давление, чтобы протестировать уплотнения. Это отверстие находится между уплотнительными кольцами, так что, если оно не закрыто как положено и если первое кольцо выйдет из строя, то газ будет выходить через отверстие, и это будет катастрофа. Отверстие было почти в том самом месте, где появилось пламя. Конечно, все еще оставался вопрос, выходило ли пламя из порта проверки утечки или же гораздо больший сноп пламени выходил откуда-то дальше, а нам была видна лишь его верхушка.

В тот день состоялось наше экстренное закрытое заседание, на котором выступал тот самой парень, чья история была в «Нью-Йорк таймс». Его звали мистер Кук. Он работал в финансовом отделе НАСА, когда его попросили заняться возможной проблемой уплотнений и оценить, во сколько обойдется устранение этой проблемы.

Поговорив с инженерами, он выяснил, что с уплотнениями уже долгое время большие проблемы. Тогда он доложил, что для исправления ситуации потребуется столько-то – куча денег. С точки зрения прессы и некоторых членов комиссии, история мистера Кука звучала как крупное разоблачение – будто бы НАСА скрывала от нас проблему уплотнений.

Мне пришлось переждать весь этот ненужный шквал эмоций, недоумевая, неужели из-за каждой статьи в газете у нас будет специальное заседание? Так мы никогда ни к чему не придем!

Но позднее, на этом же заседании, произошло нечто очень интересное. Сначала нам показали фотографии, на которых были клубы дыма, выходящие из монтажного стыка сразу после зажигания, когда шаттл еще даже не оторвался от стартового стола. Дым выходил из того же самого места – возможно, из порта проверки утечки, – откуда позднее появилось пламя. Теперь это больше был не вопрос. Все состыковалось друг с другом.

Затем то, чего совершенно никто не ожидал. Инженер из «Тиокол компани», мистер Мак-Дональд, пожелал кое-что нам рассказать. Он пришел на наше заседание сам, без приглашения. Мистер Мак-Дональд сказал, что инженеры компании «Тиокол» пришли к заключению, что низкие температуры имеют некоторое отношение к проблеме уплотнений и что они очень, очень этим обеспокоены. Вечером накануне предполагаемого запуска, во время смотра готовности полета, они сказали НАСА, что шаттлу не следует лететь, если температура ниже 53 градусов (предыдущая самая низкая температура), а в то утро было 29.

Мистер Мак-Дональд сказал, что НАСА «ужаснуло» подобное заявление. Человек, ответственный за проведение этого заседания, мистер Маллой, возразил, что данные «неполные» – некоторые полеты с эрозией и просачиванием газа имели место при температуре выше 53 градусов, – поэтому «Тиокол» должен пересмотреть свое противодействие полету.

«Тиокол» не стал настаивать на своем, но мистер Мак-Дональд отказался соглашаться, сказав: «Если с этим полетом что-то пойдет не так, я не хочу стоять перед следственной коллегией и говорить, что я не остановился и сказал другим продолжать запуск этой штуки вне рамок того, что было аттестовано».

Это было так ошеломляюще, что мистеру Роджерсу пришлось спросить:

– Правильно ли я вас понял, вы сказали… – И он повторил весь рассказ.

Мак-Дональд ответил:

– Да, сэр.

Вся комиссия была шокирована, потому что никто из нас раньше такого не слышал: тут неисправность не только в герметизации, но еще и неисправность в руководстве.

Мистер Роджерс решил, что нам следует получше вникнуть в историю, рассказанную мистером Мак-Дональдом, и узнать больше подробностей, прежде чем ее обнародовать. Но для того чтобы публика была в курсе дела, на следующий день, во вторник, должно было состояться открытое заседание, во время которого мистер Кук даст свои показания.

Я подумал: «Это будет что-то вроде спектакля: завтра мы будем говорить то же, что и сегодня, и не узнаем ничего нового».

Пламя могло прорваться именно через неправильно уплотненный порт проверки утечки, так могли возникнуть следы огня за изоляционными кольцами

Когда мы уходили, подошел Билл Грэм с пачкой бумаг для меня.

– Вот это да! Быстро! – сказал я. – Я ведь только утром попросил дать информацию! – Грэм всегда был готов сотрудничать.

На верхнем листе бумаги было следующее: «Профессор Фейнман из президентской комиссии желает знать о влиянии температуры на эластичность уплотнительных колец в зависимости от времени…» – это служебная записка, адресованная подчиненному.

Клубы черного «дыма» (мелкие несгоревшие частицы). Видно, что они появляются из того же самого места, где наблюдалось пламя (©NASA)

Под этой служебкой лежит другая: «Профессор Фейнман из президентской комиссии желает знать…» – от того подчиненного к его подчиненному, и так далее вниз по цепочке.

А вот бумага с какими-то цифрами от бедолаги в самом низу; затем следует череда документов, объясняющих, что ответ передан на следующий уровень.

Итак, вот стопка бумаг, что-то вроде сандвича, и в середине ответ – совсем не на тот вопрос! Ответ: «Сжимаете резину в течение двух часов при определенной температуре и давлении, а потом смотрите, сколько времени резина будет возвращаться к исходной форме» – часами. Я же хотел знать, насколько быстро резина реагирует за миллисекунды при запуске. Так что информация оказалась бесполезной.

Я вернулся в отель. В паршивом настроении сажусь обедать; смотрю на стол, а там стакан воды со льдом. Я говорю себе: «Черт, да я сам могу узнать про эту резину, и для этого не требуется, чтобы НАСА посылала все эти записки туда-сюда: я просто должен испытать это! Понадобится только образец резины».

Я думаю: «Я мог бы сделать это завтра, пока мы все будем сидеть на заседании и слушать этого Кука, который несет чушь собачью, как мы слышали сегодня. Нам всегда приносят воду со льдом на таких заседаниях; я кое-что смогу сделать, чтобы попусту не терять время».

Потом я думаю: «Нет, выйдет неловко».

Но потом я вспоминаю о Луисе Альваресе, физике. В этом человеке меня восхищают бесстрашие и чувство юмора, и я думаю: «Если бы Альварес был в этой комиссии, он бы это сделал, а значит, для меня это тоже подойдет».

И все эти истории о физиках – великих героях, – раз, два, три и готово – они уже получили информацию, и это там, где все остальные делали бы все очень сложным способом. Например, после того как были открыты ультрафиолетовые и рентгеновские лучи, были еще другие лучи, так называемые N-лучи, открытые Андре Блонделем во Франции. Эти лучи было очень трудно регистрировать: у других ученых не получалось повторить эксперименты Блонделя, поэтому кто-то попросил великого американского физика Р.У. Вуда поехать к Блонделю в лабораторию.

Блондель провел публичную лекцию и продемонстрировал свой эксперимент. N-лучи преломлялись алюминием, поэтому Блондель поместил друг за другом разного типа линзы, а в конце стоял большой диск с алюминиевой призмой посередине. Алюминиевая призма медленно поворачивалась, N-луч менял направление, а ассистент Блонделя сообщал его интенсивность – разные числа под разными углами.

Свет воздействовал на N-лучи, и Блондель выключил лампы, чтобы показания были более точными. Его ассистент продолжал сообщать об интенсивности N-лучей при выключенном свете.

Когда освещение опять включили, в переднем ряду Р.У. Вуд держал призму, подняв ее высоко в воздух, балансируя ею на кончиках пальцев, чтобы все видели! И это был конец N-лучей.

Я думаю: «Точно! Мне нужен образец резины». Я звоню Биллу Грэму.

Образец невозможно достать: он хранится где-то в Кеннеди. Но потом Грэм вспоминает, что в модели монтажного стыка, которую мы собираемся использовать на завтрашнем заседании, есть два образца резины. Он говорит: «Мы можем встретиться в моем офисе перед заседанием и посмотреть, получится ли вытащить резину».

На следующее утро я поднимаюсь рано и выхожу на улицу. Восемь часов утра, идет снег. Я ловлю такси и говорю шоферу:

– Поехали в магазин металлических изделий.

– Металлических изделий, сэр?

– Да. Мне нужно купить инструменты.

– Но, сэр, поблизости таких магазинов нет; вон там Капитолий, вон там Белый дом – подождите минутку: помнится, я как-то уже проезжал мимо одного такого магазинчика.

Он нашел этот магазин, и оказалось, что он открывается только в 8.30, – а было около 8.15, – поэтому мне пришлось ждать снаружи, в пиджаке и галстуке – одежда, принятая мной по приезде в Вашингтон, с тем чтобы вращаться в среде аборигенов, не слишком выделяясь.

Пиджаки, которые носят вашингтонцы в зданиях (хорошо отапливаемых), вполне подходят для того, чтобы перейти из одного здания в другое – или дойти от здания до такси, если здания находятся слишком далеко друг от друга (все такси обогреваются). Но, судя по всему, горожане испытывают какой-то странный ужас перед холодом: они надевают поверх пиджаков пальто, как только хотят высунуть нос наружу. Пальто я еще не приобрел, так что все равно отличался от всех остальных, стоя перед магазином под снегом в одном костюме.

В 8.30 я зашел в магазин и купил пару отверток, несколько плоскогубцев и самую маленькую С-образную струбцину, какую нашел. Потом я отправился в НАСА.

По пути в офис Грэма я подумал, что, быть может, струбцина великовата. Времени было в обрез, поэтому я побежал в медицинский департамент НАСА (я знал, где он находится, потому что ходил туда сдавать анализ крови, затребованный моим кардиологом, который пытался лечить меня по телефону).

Я попросил медицинский зажим вроде того, который для трубок.

Зажима у них не оказалось. Но парень говорит:

– Давайте посмотрим, поместится ли ваша струбцина в стакан! – Поместилась очень легко.

Я поднялся в офис Грэма.

Резину я извлек из модели без особого труда плоскогубцами. Теперь у меня в руках был образец резины. Хотя я знал, что более эффектно и более честно будет впервые провести этот эксперимент на открытом заседании, я сделал то, от чего мне немного стыдно. Я сжульничал. Не мог устоять. Я попробовал. Поступив, как в аналогичном случае, когда прежде чем проводить открытое заседание, проводят закрытое, я выяснил, что это работает, а после уже сделал это на открытом заседании. Потом я вернул резину обратно в модель, чтобы Грэм мог отнести ее на заседание.

Модель монтажного соединения, с которой Фейнман взял образец кольца

Я иду на заседание, полностью подготовившись, с плоскогубцами в одном кармане и струбциной в другом. Сажусь рядом с генералом Кутиной.

На предыдущем заседании вода со льдом была у каждого. На этот раз вообще никакой воды со льдом. Я встаю, подхожу к кому-то – предположительно организатору – и говорю:

– Будьте любезны, я хотел бы стакан воды со льдом.

Он говорит:

– Конечно! Конечно!

Через минут охрана закрывает двери, заседание начинается, а я так и не получил свою воду со льдом.

Я знаками пытаюсь привлечь внимание парня, с которым только что говорил. Он подходит и говорит:

– Не беспокойтесь, уже несут!

Заседание продолжается, и теперь мистер Маллой начинает рассказывать нам об уплотнениях. (Видимо, НАСА хочет рассказать нам об уплотнениях до того, как это сделает мистер Кук.) Модель начинает обходить всех присутствующих, и каждый из комиссии сколько-то на нее смотрит.

Между тем воды со льдом нет!

Мистер Маллой объясняет, как должны работать уплотнения, причем делает это так, как принято в НАСА: использует забавные слова и акронимы, так что всем другим понять его весьма затруднительно.

Чтобы все было подготовлено, пока я ожидаю воды со льдом, я начинаю:

– При запуске шаттла возникают вибрации, из-за которых стыки на месте соединения частей ракеты чуть-чуть смещаются, – это так?

– Это так, сэр.

– А внутри этих стыков эти так называемые О-кольца должны растягиваться, чтобы создать герметичное уплотнение, – это правильно?

– Да, сэр. В статическом режиме они должны быть в прямом контакте с хвостовиком и хомутом[42] и сдавливаться на двадцать тысячных дюйма.

– А почему мы не вынимаем кольца?

– Потому что тогда горячий газ распространялся бы через соединение…

– Хорошо. Тогда, чтобы уплотнение работало правильно, кольца нужно делать из резины – а не из чего-то вроде свинца, который после сжатия таким и остается.

– Да, сэр.

– Так вот, что, если кольцо не будет эластичным секунду или две, – этого хватит, чтобы ситуация стала очень опасной?

– Да, сэр.

Это привело нас прямо к вопросу о низкой температуре и эластичности резины. Я хотел доказать, что мистер Маллой должен был знать, что температура влияет на резину, хотя – по словам мистера Мак-Дональда – он заявил, что данные «неполные». Но воды со льдом все еще не было! Поэтому мне пришлось остановиться, и вопросы начал задавать кто-то другой.

Модель доходит до генерала Кутины, а потом попадает ко мне. Я достаю из кармана зажим и плоскогубцы и разбираю модель, кольца у меня в руке, но воды со льдом у меня все еще нет! Я озираюсь по сторонам и сигналю тому парню, у которого просил воды, он в ответ знаками показывает: «Не беспокойтесь, вода будет!»

Очень скоро я вижу у входа молодую женщину, она спускается к нам, у нее поднос со стаканами. Она подает стакан воды со льдом мистеру Роджерсу, мистеру Армстронгу; она ходит взад-вперед вдоль рядов на возвышении, подавая воду со льдом всем! Бедной женщине пришлось принести все вместе – кувшин, стаканы, лед, поднос, – все, чтобы вода со льдом была у всех.

Итак, когда я наконец получаю свою воду со льдом, я ее не пью! Я зажимаю резину струбциной и опускаю в стакан воды со льдом.

Через несколько минут я готов показать результаты моего маленького эксперимента. Я тянусь к маленькой кнопочке, включающей мой микрофон.

Генерал Кутина, который понял, что я делаю, быстро наклоняется ко мне и говорит:

– Второй пилот первому: не сейчас.

Очень скоро я опять тянусь к микрофону.

– Не сейчас! – Он открывает нашу книгу для брифинга – со всеми схемами и слайдами, которые собирается показать мистер Маллой, – и говорит: – Когда он дойдет вот до этого слайда, будет самое время.

Наконец мистер Маллой доходит до этого места, я нажимаю кнопочку своего микрофона и говорю:

– Я вынул эту резину из модели, зажал струбциной и на некоторое время опустил в воду со льдом.

Я достаю зажим из стакана, поднимаю его вверх и разжимаю со словами:

– Я выяснил, что, когда вы снимаете зажим, резина не спружинивает обратно. Другими словами, более чем несколько секунд нет эластичности в данном конкретном материале, находящемся при температуре 32 градуса[43]. Я полагаю, что это немаловажно для нашей проблемы.

Прежде чем мистер Маллой смог что-то сказать, мистер Роджерс заявил:

– Это мы рассмотрим, конечно, в ходе сессии, которую мы проведем на тему погодных условий, – полагаю, это важный момент, значимость которого, я уверен, мистер Маллой признает и прокомментирует в дальнейшем.

Во время обеденного перерыва меня окружили репортеры с вопросами типа: «Вы говорили об О-кольце или о замазке?» и «Не могли бы вы объяснить нам поточнее, что такое О-кольцо?» В общем, я несколько расстроился, что мне не дали возможности сделать то, что я хотел. Но в тот вечер мой эксперимент был во всех новостных программах, и все отмечали его значимость.

Относительно прессы меня просветила моя кузина Фрэнсис. Она была корреспондентом «Ассошиэйтед пресс» в Белом доме при администрации Никсона и Форда, а сейчас работает на Си-эн-эн. От нее я наслушался историй про тех, кто, испугавшись газетчиков, удирал через черный ход. И именно она внушила мне мысль, что пресса ничего дурного не делает. Репортеры всего лишь пытаются помочь людям узнать, что происходит, и вовсе не вредно обходиться с ними полюбезнее.

Я обнаружил, что они и впрямь довольно доброжелательны, надо только дать им шанс. Поэтому я не боялся прессы и всегда отвечал на вопросы.

Репортеры мне объяснили, что я могу заявить: «Без цитирования». Но я не хотел никаких фокусов-покусов. Не хотел, чтобы создавалось впечатление, будто я сливаю какую-то информацию. Поэтому, общаясь с репортерами, я всегда действовал напрямую. В результате мое имя появлялось в газетах на каждом шагу чуть ли не ежедневно!

Как будто я вообще один-единственный, кто отвечает на вопросы газетчиков. Зачастую, когда остальные члены комиссии торопились уйти на перерыв, я все еще оставался на месте, отвечая на вопросы. Но я считал так: «Зачем вообще эти заседания, если ты удираешь, стоит только репортерам спросить, что значит какое-нибудь слово?»

А когда мы наконец собирались на ленч, мистер Роджерс напоминал, что нам следует соблюдать осторожность и не болтать с репортерами. Я же говорил примерно следующее: «Ну, я ведь только рассказал им об уплотнительных кольцах».

А он говорил: «О’кей. Вы поступили правильно, доктор Фейнман, с этим без проблем». Так я никогда и не уяснил, что он имел в виду: «не болтать с репортерами».

Участие в заседаниях комиссии оказалось довольно напряженной работой, и иногда я позволял себе удовольствие пообедать с Фрэнсис и Чаком, сыном моей сестры, который работал в «Вашингтон пост». Поскольку мистер Роджерс неустанно напоминал об утечках, мы ни разу ни словом не обмолвились о моей работе. Если Си-эн-эн нужно получить от меня какую-либо информацию, то пусть присылают другого репортера. То же самое касалось и «Пост».

Я сказал мистеру Роджерсу о своих родственниках, которые работают в прессе:

– Мы договорились не обсуждать мою работу. Как по-вашему, тут есть какие-то проблемы?

Он улыбнулся:

– Все в полном порядке. У меня тоже кузина работает в прессе. Никаких проблем.

Наконец в четверг рано утром мы добрались до Флориды. Сначала планировалась экскурсия по Космическому центру им. Кеннеди на мысе Канаверал, мы там походим и все посмотрим. Но так как в газетах информация появлялась очень быстро, то сначала у нас было открытое заседание.

Во-первых, нам показали детальные снимки дыма, который повалил из шаттла, когда он еще стоял на стартовом столе. Там повсюду были камеры для наблюдения за запуском шаттла – штук сто, наверное. Прямо на то место, откуда появился дым, были направлены две камеры – но обе почему-то не сработали. Тем не менее на фотографиях с других камер виднелись четыре или пять клубов черного дыма, идущего от монтажного соединения. Этот дым был не от горения материала; по составу это были просто уголь и всякая гадость, которая выталкивались из-за давления внутри ракеты.

Подробное изображение «дыма», взятое со стартового стола (© NASA)

Клубы эти прекратились через несколько секунд, изоляция каким-то образом закупорилась, но только временно, чтобы опять прорваться минуту спустя.

Последовало обсуждение того, сколько вещества вышло с дымом. Клубы дыма были примерно шесть футов в длину и несколько футов в толщину. Количество вещества зависит от того, насколько тонкие частицы, и внутри облака дыма всегда мог оказаться большой кусок какой-то дряни, так что судить было сложно. А так как снимки делались со стороны, то вполне возможно, что был и еще дым дальше вокруг ракеты.

Чтобы установить минимум, я прикинул гранулометрический состав, который даст столько дыма, сколько возможно, исходя из данного количества материала. Получилось на удивление мало – примерно один кубический дюйм: если у вас есть кубический дюйм вещества, то у вас будет такое количество дыма.

Мы запросили снимки с других запусков. Позже мы выяснили, что ни в одном из предыдущих полетов никаких клубов дыма ни разу не было.

Мы также услышали о низких температурах перед запуском от человека по имени Чарли Стивенсон, ответственного за «ледовую команду». Он сказал, что за ночь температура опустилась до 22 градусов[44], но на некоторых участках стартового стола его команда зарегистрировала очень низкие показатели – всего 8 градусов[45], и они не могли понять почему.

Во время перерыва на ленч репортер местного телевидения спросил меня, что я думаю о низких температурных показателях. Я сказал, что, как мне кажется, жидкие водород и кислород охладили воздух еще больше, когда стекали в большой топливный бак на ракетном ускорителе. По какой-то причине репортер решил, будто я только что выдал ему важную секретную информацию, поэтому в своем вечернем отчете не упомянул мое имя. Вместо этого он сказал: «Такое объяснение дал нобелевский лауреат, а значит, оно должно быть правильным».

Днем телеметристы предоставили нам всевозможную информацию о последних мгновениях шаттла. Были замерены сотни разных параметров, все они показывали, что все работает настолько хорошо, насколько возможно в данных условиях: давление в резервуаре с водородом резко упало спустя несколько секунд после того, как наблюдалось пламя; гироскопы, направляющие шаттл, работали отлично до тех пор, пока один из них не стал работать с большей нагрузкой, чем другой, вследствие боковых нагрузок из-за пламени, вырвавшегося со стороны твердотопливного ускорителя; даже заглохли маршевые двигатели, когда взорвался резервуар с водородом, так как упало давление в топливопроводах.

Это заседание продолжалось до 7.30 вечера, поэтому мы отложили экскурсию до пятницы и отправились прямо на обед, устроенный мистером Роджерсом.

Во время обеда я сидел рядом с Элом Килом – он был введен в состав комиссии в понедельник как должностное лицо в помощь мистеру Роджерсу, чтобы организовывать и налаживать нашу работу. Он прибыл к нам из Белого дома – что-то там такое, называемое АБУ[46], – и пользовался репутацией прекрасного исполнителя того и этого. Мистер Роджерс все твердил, как нам повезло заполучить человека столь высокой квалификации.

Впрочем, на меня произвело впечатление, что у доктора Кила ученая степень в аэрокосмической области, и после защиты диссертации он стажировался в Беркли. Когда доктор Кил представлялся нам в понедельник, он пошутил, что его последняя «честная работа» для заработка – это кое-какая работа по аэродинамике в рамках программы шаттла. Так что с ним я почувствовал себя очень комфортно.

Ну и не проговорил я с ним и пяти минут, как он вдруг ни с того ни с сего заявляет, что его еще ни разу в жизни так не оскорбляли, что он взялся за эту работу не для того, чтобы его так оскорбляли, и что он больше не желает со мной разговаривать!

Ну вот, я ведь как-то никогда не мог упомнить, что я такое сказанул дурацкое или неприятное, так что я и на этот раз забыл то, что вывело его из себя. Чем бы оно ни было, наверное, я пошутил, поэтому меня очень удивила его реакция. Явно я сказал что-то грубое, наглое и до чертиков дурацкое, потому-то и вспомнить не могу!

Затем последовали весьма напряженные пять – десять минут, я извинялся и старался снова завязать беседу. В итоге мы как-то все же поговорили. Большими друзьями мы не стали, но, во всяком случае, мир был восстановлен.

* * *

В пятницу утром у нас состоялось еще одно открытое заседание, на этот раз заслушивали сообщения людей из «Тиокола» и НАСА про ночь перед запуском. Все получается так медленно: ведь на самом-то деле свидетель не хочет говорить всего, и, чтобы получить ответы, приходится задавать четко сформулированные вопросы.

Другие люди в комиссии проявляли бдительность – мистер Саттер, к примеру. «Какими именно критериями вы руководствовались при одобрении, такими-то и такими-то при условии того и этого?» Он задавал конкретные вопросы, и выяснялось, что таких критериев у них нет. Мистер Коверт и мистер Уолкер придерживались той же линии. Все задавали хорошие вопросы, но я бо́льшую часть времени воспринимал происходящее не слишком отчетливо и ощущал себя несколько отстающим.

Далее в этом деле наступил такой момент, когда «Тиокол» изменил свою позицию. Мистер Роджерс и доктор Райд спрашивали двух менеджеров «Тиокола», мистера Мэсона и мистера Ланда, сколько человек было против запуска шаттла, даже в последний момент.

– Мы не производили подсчет голосов, – говорит мистер Мэсон.

– А солидное количество было против или только один – может, два человека?

– Я бы сказал, что, возможно, нашлись бы пять или шесть из консультантов по инжинирингу, которые в тот момент сказали бы, что запускать шаттл при такой температуре неосторожно.

– Так значит, мнения разделились примерно пополам? Я правильно понимаю?

– Это очень приблизительная оценка.

Меня поразило, что менеджеры «Тиокола» болтали вздор. Но что я умел, так это задавать дурацкие вопросы. Поэтому я сказал:

– Господа, не могли бы вы назвать мне имена четырех ваших лучших экспертов по герметизации в порядке их квалификации?

– Роджер Бойсджоли и Арни Томпсон – это первый и второй. Потом Джек Кэпп и… э-э… Джерри Бернс.

Я повернулся к мистеру Бойсджоли, который был прямо здесь, на заседании.

– Мистер Бойсджоли, вы были согласны с тем, что все о’кей для полета?

Он говорит:

– Нет, не был.

Я спрашиваю то же самое у мистера Томпсона, который тоже здесь находится, и получаю ответ:

– Нет.

Я говорю:

– Мистер Кэпп?

– Его здесь нет, – отвечает мистер Ланд. – Я разговаривал с ним после заседания, и он сказал: «Я бы принял такое же решение при той информации, которая у нас тогда была».

– А как насчет четвертого?

– Джерри Бернс. Его позиция мне неизвестна.

– Итак, – сказал я, – из четырех мы имеем одно «я не знаю», одно «скорее всего – да»; и двое, кого вы сразу назвали как лучших экспертов в данном вопросе, оба сказали «нет». Так что это «поровну “за” и “против”» – полная чушь. Те парни, которые лучше других знают об изоляции, они что говорят?

Позже в тот же день нам показали Космический центр им. Кеннеди. Это оказалось интересно и вовсе не так плохо, как я предсказывал. Другие члены комиссии задавали множество важных вопросов. У нас не было времени, чтобы посмотреть сборку твердотопливного ракетного ускорителя первой ступени, но ближе к концу экскурсии мы собирались посмотреть на останки, которые к настоящему времени были восстановлены. Я изрядно устал от этого совместного мероприятия, а потому извинился и не стал оставаться до конца.

Вместо этого я отправился к Чарли Стивенсону, чтобы посмотреть еще снимки запуска шаттла. Кроме того, я разузнал побольше о тех необычно низких температурных показателях. Люди охотно сотрудничали и хотели, чтобы я работал с ними. Я целых десять дней ждал, пока появится возможность очутиться в подобном месте, и вот я здесь наконец-то!

В тот вечер на обеде я сказал мистеру Роджерсу:

– Я подумываю остаться здесь на выходные.

– Что ж, доктор Фейнман, – ответил он, – я бы предпочел, чтобы вы вернулись вместе с нами в Вашингтон сегодня вечером. Но конечно, вы вольны делать все, что пожелаете.

– Что ж, – сказал я, – тогда я останусь.

* * *

В субботу я поговорил с парнем, который делал измерения температуры в утро запуска, – это был славный малый по имени Б.К. Дэвис. Рядом с каждым значением температуры он записывал точное время, когда ее измерил, а затем это фотографировал. Было видно, что промежутки времени между измерениями большие – он поднимался вверх и спускался по большой пусковой башне. Дэвис измерял температуру воздуха, ракеты, земли, льда и даже грязной лужи с антифризом. Он досконально проделал свою работу.

У НАСА имелись теоретические расчеты того, как будут меняться температуры вокруг стартового стола: должно быть меньше расхождений в значениях температуры и они должны быть выше. Кто-то предположил, что ясное небо сыграло какую-то роль при оттоке тепла. Кто-то заметил, что записанная температура лужи гораздо ниже, чем показывала фотография: при 8 градусах[47] лужа – пусть даже и с антифризом – должна была замерзнуть.

Потом мы посмотрели на прибор, с помощью которого «ледовая команда» измеряла температуры. Я взял инструкцию и прочитал, что перед использованием прибор должен находиться на открытом воздухе не менее 20 минут. Мистер Дэвис сказал, что достал его из футляра – при 70 градусах[48] – и сразу начал делать измерения. Следовательно, мы должны были выяснить, воспроизводимы ли ошибки. Другим словами, можно ли дублировать условия?

В понедельник я позвонил в компанию, изготовившую этот прибор, и поговорил с одним их техников.

– Привет, меня зовут Дик Фейнман, – сказал я. – Я вхожу в комиссию, которая расследует причины катастрофы, произошедшей с «Челленджером», и у меня есть несколько вопросов по поводу вашего инфракрасного сканирующего устройства…

– Могу я вам перезвонить?

– Конечно.

Через некоторое время он мне звонит:

– Извините, но информация является собственностью фирмы. Я не могу это с вами обсуждать.

К этому моменту я уже понял, в чем на самом деле сложность: компания жутко перепугалась, что всю вину за катастрофу возложат на их прибор. Я сказал:

– Сэр, ваше сканирующее устройство не имеет никакого отношения к катастрофе. Его здесь использовали не так, как указано в вашей инструкции, и я лишь пытаюсь понять, не можем ли мы воспроизвести ошибки и определить, какой на самом деле была температура в то утро. Чтобы это сделать, мне нужно побольше узнать о вашем приборе.

Наконец парень изменил отношение ко мне и сделался довольно сговорчивым. С его помощью я посоветовал ребятам из «ледовой команды» провести эксперимент. Они охладили комнату примерно до 40 градусов[49], поместили в нее большую глыбу льда – имея лед, можно быть уверенным, что температура поверхности равна 32 градусам[50]. Затем они внесли сканирующее устройство из комнаты, температура в которой была 70 градусов, и каждые 30 секунд измеряли температуру ледяной глыбы. Им удалось измерить, в какой степени показания инструмента являются функцией времени.

Мистер Дэвис записал свои измерения столь аккуратно, что установить все числа было очень просто. А потом – что удивительно – пересчитанные температуры оказались близки к ожидаемым значениям согласно теоретической модели. Они выглядели вполне здраво.

В следующий раз в разговоре с репортером я рассказал все о температурах и информировал его, что более ранняя теория, выдвинутая нобелевским лауреатом, была ошибочна.

Я написал отчет по проблеме температур для других членов комиссии и послал его доктору Килу.

Затем я исследовал нечто такое, что, как мы считали, могло стать обстоятельством, способствующим аварии: когда ракетные ускорители падают в океан, от столкновения с поверхностью их круглая форма (в поперечном сечении) несколько искажается. В Космическом центре им. Кеннеди ускорители разбирают на секции – четыре для каждой ракеты – и по железной дороге отправляют в «Тиокол», расположенный в штате Юта, где заправляют новым топливом. Затем их отправляют поездом обратно во Флориду. Во время транспортировки секции (которые везут на боку) несколько сплющиваются, потому что так называемое «твердое» топливо (на самом деле довольно «мягкое») очень тяжелое. Общая величина этой деформации составляет лишь доли дюйма, но когда секции ракеты опять собирают вместе, то и малюсенького зазора достаточно, чтобы через него просочились горячие газы: толщина уплотнительных колец всего-то четверть дюйма, а сжимаются они только на две сотых дюйма!

Я подумал о том, чтобы произвести кое-какие расчеты. НАСА предоставила мне все цифры относительно того, каких значений может достигать отклонение от круглого сечения ракеты, и я попробовал вычислить результирующее сдавливание и его локализацию – может быть, минимальное сжатие было именно там, где произошла утечка. Данные НАСА представляли собой измерения, проводившиеся по трем диаметрам, через каждые 60 градусов. Но сопоставление диаметров не гарантирует, что все подогнано, – не важно, будь их три, шесть или любое другое количество.

Возьмем, к примеру, фигуру – что-то вроде треугольника со скругленными углами, – в которой три диаметра, измеренные через 60 градусов, имеют равную длину.

Я вспомнил, что, когда был маленьким, видел подобный трюк в музее. Там была зубчатая рейка, которая двигалась назад и вперед абсолютно ровно, и при этом под ней находились некруглые, смешные зубчатые шестерни причудливой формы, поворачивающихся на валах, которые качались. Это выглядело невозможным, но работало, потому что шестеренки имели такую форму, при которой диаметры были всегда одни и те же.

Таким образом, цифры, предоставленные мне НАСА, не пригодились.

Все те выходные, как я и предвидел в письме домой, я постоянно получал бумаги из штаб-квартиры комиссии в Вашингтоне: «Проверить показатели температуры, проверить изображения, поверить то, проверить это…» – целый список. Но когда приходили указания, оказывалось, что бо́льшую часть я уже сделал.

Одна записка была связана с таинственным листиком бумаги. Есть данные, что в центре им. Кеннеди кто-то написал «гоним дальше», собирая один из твердотопливных ракетных ускорителей. Подобное словоупотребление вроде бы демонстрирует определенную неосмотрительность. Моя задача: найти этот листик бумаги.

Ну ладно, к тому времени я уже понимал, сколько в НАСА бумаг. Я был уверен: это трюк для того, чтобы я погряз в бумагах, а потому не стал этим заниматься.

Вместо этого я кое-что тайком искал.

Поговаривали, будто причина, по которой НАСА, несмотря на холод, попыталась осуществить запуск шаттла 28 января, состояла в том, что в тот вечер президент собирался обратиться к конгрессу. По этой теории, Белый дом состряпал все так, чтобы во время обращения президента к конгрессу учительница миссис Мак-Олифф говорила с президентом и конгрессом из космоса. Это должно было быть просто потрясающе – президент сказал бы: «Привет! Как вы?» А она ответила бы: «Прекрасно», – что-то очень эффектное.

У этой фигуры все диаметры равной длины – но при этом очевидно, что она не круглая!

Поскольку все звучало логично, я начал с того, что допустил: да, это очень даже возможно. Но имелись ли какие-то подтверждения? Я не знал, как такое расследовать. Я мог только размышлять: пробиться к президенту очень сложно; точно так же я не могу позвонить астронавту и поговорить с ней – если она в космосе. Следовательно, посылать сигналы с шаттла к президенту, пока он говорит с конгрессом, дело наверняка непростое.

Чтобы выяснить, не намеревался ли кто-то это сделать, я отправился на самый низкий уровень и стал задавать простым исполнителям кое-какие технические вопросы.

Они показали мне антенны, рассказали о частотах, продемонстрировали большую радиосистему и компьютерную систему; все, как они это делают.

Я спросил:

– Если бы вам надо было передать сообщение куда-то еще – скажем, в Маршалл, – как бы вы это сделали?

– Мы лишь передающая релейная станция, – сказали они. – Все автоматически отправляется в Хьюстон и транслируется оттуда. Здесь у нас нет никакой трансляции.

Итак, никаких подтверждений я не нашел – по крайней мере в Кеннеди. Но парни, работавшие там, отнеслись ко мне так хорошо, и все было настолько замечательно, что я почувствовал себя неуютно. Я не люблю заниматься надувательством. А то, чем я занимался, было немного подло. Тем не менее я подумал, что, когда попаду в Хьюстон, мне лучше проделать то же самое.

В понедельник во Флориду прибыл мистер Хотц, чтобы поработать вместе со мной. (Позже он мне сказал, что его прислали с определенными инструкциями: смотреть, что я делаю, и удерживать меня от «сумасбродств».) Мистер Хотц привез список того, что нужно изучать. «Там много всего в этом списке, – сказал он, – так что я буду рад разделить с вами работу». Некоторые вещи, по его словам, было проще сделать ему, а остальное я уже сделал – кроме того листика бумаги, на котором было написано «гоним дальше». Мистер Хотц намекал, что этот листик мог быть вырван из ежедневника кого-то на сборке твердотопливного ускорителя. Это никак не могло стать для меня ключом; я просто не собирался этим заниматься. Вместо этого я отправился к мистеру Ламберту, который сказал, что хочет со мной поговорить.

Мистер Ламберт был важной персоной: он отвечал за сборку твердотопливных ускорителей. Он хотел рассказать мне о каких-то своих проблемах. «Раньше рабочие были более дисциплинированными, – объяснил он, – но сейчас все изменилось». Он привел пару примеров.

Первый инцидент был связан с разборкой твердотопливных ускорителей после того, как их достали из моря. Секции ракеты скреплены с помощью 180 штифтов – каждый в диаметре примерно полтора дюйма и около двух дюймов в длину, – и эти штифты по всей окружности.

Существовала некая процедура разборки ракеты на секции, при которой предполагалось, что рабочие должны растянуть ракету до определенного предела. Рабочие же следили только за величиной прикладываемой силы – около 11 000 фунтов. Такой метод был лучше с точки зрения физики, так как идея тут – снять нагрузку со штифтов.

Однажды динамометр оказался неисправным. Рабочие все увеличивали и увеличивали силу, недоумевая, почему им не удается достичь 11 000 фунтов, и тут вдруг один штифт сломался.

Мистер Ламберт объявил рабочим выговор за то, что они не следовали инструкциям. Это напомнило мне, как я когда-то пытался вводить усовершенствования в отеле моей тети: мой способ делать что-то – лучше, чем обычный, но потом случается небольшая авария…[51]

Вторая история, которую мне рассказал мистер Ламберт, была связана со сборкой секций ракеты. Обычная процедура состояла в том, чтобы ставить одну секцию на верхушку другой и подгонять верхнюю секцию к нижней.

Если требуется чуть-чуть подправить форму секции, то по инструкции секцию сначала надо поднять краном и оставить на несколько дней в подвешенном состоянии. Немудреная процедура.

Если после применения метода подвешивания секция по-прежнему оставалась не такой круглой в сечении, как надо, то тогда применяли «круглильный станок» – стержень с гидравлическим прессом на одном конце и гайкой на другом – и увеличивали давление.

Мистер Ламберт сказал мне, что давление не должно превышать 1200 фунтов на квадратный дюйм. Однажды при давлении 1200 фунтов на квадратный дюйм секция все еще не приобрела нужную форму, поэтому рабочие взяли гаечный ключ и начали закручивать гайку на другом конце. И когда у них наконец получилась достаточно круглая секция, то оказалось, что давление достигло 1350 фунтов на квадратный дюйм. «Это еще один пример того, что у рабочих нет дисциплины», – сказал мистер Ламберт.

Я в любом случае хотел поговорить с рабочими по сборке (я люблю такие вещи), поэтому условился о встрече с ними на следующий день в 2.30.

В 2.30 я вхожу в комнату, там длинный стол, за ним сидят человек тридцать – сорок, вид у них мрачный и очень серьезный – они готовы к разговору с членом комиссии.

Я пришел в ужас. Я не осознавал своей ужасающей власти. Я видел, что они обеспокоены. Им, должно быть, сказали, что я расследую ошибки, которые они совершили!

Поэтому я сразу сказал:

– Мне нечем было заняться, вот я и надумал прийти сюда и поболтать с парнями, которые собирают ракеты. Я не хочу, чтобы все прекращали свою работу только потому, что мне хочется кое-что узнать просто из любопытства; я просто хотел поговорить с рабочими…

Большинство встали и ушли. Остались всего шесть или семь парней – команда, которая действительно собирала ракету, их мастер и какой-то начальник, повыше рангом в этой системе.

Вот и ладно, но эти парни все еще были немного напуганы. Они на самом деле не хотели открытости. Первое, что я надумал сказать, было:

– У меня такой вопрос: когда вы измеряете три диаметра и все диаметры совпадают, значит ли это, что секции ракеты хорошо подогнаны? Сдается мне, что может быть и такое: с одной стороны будут выступающие участки, а прямо напротив окажутся ровные, так что три диаметра будут совпадать, но секции при этом не подойдут друг к другу.

– Да, да! – говорят они. – Мы получаем такие вздутия. Мы называем их соска́ми.

Единственная женщина сказала:

– Я тут ни при чем! – И все засмеялись.

– Мы все время получаем такие соски́, – продолжили они. – Мы пытались рассказать об этом контролеру, но это ни к чему не приводит!

Мы обговаривали именно детали, а такое творит чудеса. Я задавал вопросы на основании того, что теоретически могло произойти, но для них это выглядело так, будто я просто славный малый, который знает их технические проблемы. Они очень быстро разговорились и поделились со мной множеством разного рода идей, какие улучшения они могли бы сделать.

Например, при работе круглильного станка стержень надо проводить через отверстия, которые находятся точно друг напротив друга. Всего отверстий 180, и рабочие должны убедиться, что другой конец стержня проходит через дырку, отстоящую на 90 выходных отверстий. Сейчас получается так, что приходится забираться в неудобное место, чтобы сосчитать отверстия. Это очень медленно и очень трудно.

Они думали, что сильно бы помогло, если нанести краской четыре метки, через каждые 90 градусов, еще на заводе. Тогда им пришлось бы отсчитывать только 22 отверстия до ближайшей метки. Например, если они проталкивают стержень через отверстие, которое находится в девяти отверстиях по часовой стрелке от метки, тогда другой конец стержня пройдет через отверстие, расположенное в девяти отверстиях по часовой стрелке от противоположной метки.

Бригадир, мистер Фичтел, сказал, что он написал докладную записку с этим предложением вышестоящим лицам два года назад, но ничего так и не изменилось. Когда он спросил почему, ему сказали, что это будет слишком дорого.

– Слишком дорого нарисовать четыре маленьких линии? – недоверчиво переспросил я.

Все засмеялись.

– Дело не в краске, а в работе с документами, – сказал мистер Фичтел. – Им пришлось бы переработать все руководства.

У рабочих по сборке были и другие наблюдения и предложения. Их беспокоило и то, что если две секции ракеты поцарапаются при сборке, то металлические опилки могут попасть в резиновые изоляционные прокладки. У них нашлось даже несколько предложений по изменению конструкции прокладок. Эти предложения были не слишком хороши, но главное, что рабочие думали! У меня сложилось впечатление, что они не были недисциплинированными; они были очень заинтересованы в том, что делают, но их не слишком поощряли. Никто особо не обращал на них внимания. Примечательно, что при таких условиях они не утратили боевой настрой. Потом рабочие стали разговаривать с начальником, который остался на нашей встрече.

– Мы кое-чем разочарованы, – сказал один из них. – Когда комиссия решила посмотреть, как собирают твердотопливный ускоритель, демонстрацию поручили провести менеджерам. Почему вы не позволили это сделать нам?

– Мы боялись, что вы испугаетесь членов комиссии и не захотите этим заниматься.

– Нет-нет, – сказали рабочие, – мы считаем, что хорошо делаем свое дело, и хотели показать, что мы делаем.

После этой встречи начальник пригласил меня в кафетерий. Пока мы обедали – рабочих с нами уже не было, – он сказал:

– Меня удивило, как их все это волнует.

Позднее я разговаривал с мистером Фичтелом об инциденте, связанном с увеличением давления свыше показателя 1200. Он показал мне записи, которые вел по ходу дела: это не были официальные бумаги, на которые ставят печать; скорее что-то вроде неофициального, но тщательно заполненного дневника.

Я сказал:

– Я слышал, что давление поднялось до 1350.

– Да, – сказал он, – мы затянули гайку на другом конце.

– Это обычная процедура?

– О да, – ответил он. – Это есть в книжке.

Он открывает руководство и показывает мне инструкцию. Там написано: «Создайте давление на гидравлический домкрат. Если этого недостаточно, чтобы получить желаемую круглость, то очень осторожно затяните гайку на другом конце, чтобы получить желаемую круглость», – все это было написано черным по белому! Там ничего не говорилось о том, что затягивание гайки поднимет давление свыше 1200 фунтов на квадратный дюйм; люди, написавшие руководство, возможно, этого даже не осознавали.

Мистер Фичтел записал в своем дневнике: «Мы очень осторожно затянули гайку», – точно то же самое написано в инструкции.

Я сказал:

– Мистер Ламберт говорил, что предупреждал вас о превышении 1200.

– Он никогда меня об этом не предупреждал – зачем бы ему это делать?

Мы догадались, как такое могло произойти. Предупреждение мистера Ламберта спускалось вниз от уровня к уровню, пока кто-то из среднего звена менеджеров не сообразил, что мистер Фичтел следует тому, что написано в книге и что в руководстве ошибка. Однако вместо того чтобы сообщить мистеру Ламберту об ошибке, они просто выбросили это предупреждение и промолчали.

За ленчем мистер Фичтел рассказал мне о процедурах проверки:

– На каждую операцию существует отдельный лист, вроде вот этого для круглильной операции. На нем есть места для печатей: инспектора, контроля качества, завода производителя, печати более высоких должностных лиц и печати НАСА. – И продолжил: – Мы делаем измерения, проходим один цикл кругления и снова делаем измерения. Если полученные размеры не очень хорошо соответствуют, мы повторяем все шаги. Наконец, когда различие диаметров достаточно мало, мы гоним дальше.

Я проснулся.

– Что вы имеете в виду: «гоним дальше»? – спросил я. – Это звучит несколько развязно…

– Нет-нет, – говорит он, – всего лишь наш профессиональный жаргон. Мы так говорим, когда хотим сказать, что все условия выполнены и что мы готовы перейти к следующему этапу процесса.

– Вы когда-нибудь записываете это «гоним дальше»?

– Да, иногда.

– Давайте посмотрим, может, мы найдем то место, где вы это написали.

Мистер Фичтел пролистал свой дневник и нашел пример. Это выражение было для него абсолютно естественным – оно не было ни опрометчивым, ни развязным; он просто так говорил.

В понедельник и вторник, пока я бегал по центру Кеннеди, мистер Роджерс выступал в комитете сената в Вашингтоне. Конгресс рассматривал вопрос о собственном расследовании.

Сенатор Холлингс из южной Калифорнии несколько обескуражил мистера Роджерса.

– Секретарь Роджерс, – говорит он, – меня беспокоит вопрос компетентности вашего состава. Сколько именно следователей в вашей комиссии по расследованию?

Мистер Роджерс говорит:

– У нас нет следователей в том смысле, как это понимают в полиции. Мы читаем документы, изучаем их смысл, организуем слушания, беседуем со свидетелями – и все в таком роде. У нас вполне компетентный состав комиссии, уверяю вас.

– Вот в этом-то все и дело, – говорит сенатор Холлингс. – По моему опыту в расследованиях некоторых случаев, мне хотелось бы, чтобы четверо или пятеро следователей, погруженных в науку и космические технологии, побродили по Канавералу, поговорили с каждым, вместе с ними пообедали. Вы сами удивитесь тому, что выясните, если в течение двух или трех недель будете обедать вместе с людьми, которые там работают. Нельзя же просто сидеть и читать то, что вам дают.

– Мы не собираемся просто сидеть и читать, – говорит мистер Роджерс, защищаясь. – Мы собирали множество людей в одной комнате и задавали им вопросы, всем вместе, в одно и то же время, а не отправляли сыщика разгуливать повсюду, задавая вопросы каждому по отдельности.

– Я понимаю, – говорит сенатор Холлингс. – И все же меня волнует качество вашего продукта, если у вас нет этих самых сыщиков. В том-то и беда с президентскими комиссиями; был я в одной такой: они довольствуются тем, что им подсовывают. В итоге мы имеем пронырливых репортеров, люди пишут книги, и все такое прочее. Есть тут некоторые, которые все еще расследуют отчет Комиссии Уоррена[52].

Мистер Роджерс спокойно говорит:

– Я очень ценю ваши замечания, сенатор. Вам будет интересно узнать, что один из членов нашей комиссии – он лауреат Нобелевской премии – сегодня находится как раз там, во Флориде, расследуя именно так, как вы бы хотели, чтобы он расследовал.

(Мистер Роджерс этого не знал, но я действительно обедал с инженерами, когда он говорил об этом!)

Сенатор Холлингс говорит:

– Я не ставлю под вопрос компетентность лауреата Нобелевской премии; я с огромным интересом читал все, что он говорил. Вопрос о компетентности самой комиссии также не стоит. Вот только когда вы расследуете дело, то нужны следователи. Но вы уже представили вниманию общественности множество очень интересных фактов, так что я не считаю, что вы проявили небрежность в какой-либо форме.

Вот так я немного помог мистеру Роджерсу. Он понял, что у него нашелся ответ для мистера Холлингса только потому, что ему повезло и я все-таки остался во Флориде вопреки его желанию!

Во вторник днем я прилетел обратно в Вашингтон и пошел на очередное заседание комиссии в среду. Это было еще одно публичное заседание. Показания давал менеджер компании «Тиокол» мистер Ланд. В ночь перед запуском шаттла мистер Маллой велел ему надеть «шляпу менеджера» вместо «шляпы инженера», и если раньше он был против запуска, то теперь изменил свою позицию и пренебрег мнением собственных инженеров. Я задавал ему малоприятные вопросы, и вдруг возникло такое чувство, что здесь инквизиция.

Мистер Роджерс уже обращал наше внимание на то, что мы должны быть осторожнее с этими людьми, чья карьера зависит от нас. Он сказал: «Все преимущества за нами: мы сидим здесь, вверху, а они – там, внизу. Они должны отвечать на наши вопросы, а мы на их – нет». Внезапно мне все это вспомнилось, я почувствовал себя ужасно и уже не смог на следующий день продолжать задавать вопросы. Чтобы прийти в себя, я на несколько дней вернулся в Калифорнию.

Пока я был в Пасадене, я отправился в ЛИРД и встретился с Джерри Соломоном и Мимонгом Ли. Они изучали пламя, которое появилось за несколько секунд до взрыва основного топливного бака и смогли выявить разного рода детали. (В ЛИРД есть хорошие усилители ТВ-картинок, на которых отображена вся история полетов в космос.) Позднее я отвез усиленные изображения Чарли Стивенсону и его команде в центре Кеннеди, чтобы ускорить дело.

Все это время у меня было такое впечатление, что где-то по ходу дела комиссия опять должна собраться вместе в полном составе и у нас будет возможность поговорить о том, что нам удалось выяснить.

И именно для того, чтобы помочь обсуждению в подобном случае, я все это время и писал небольшие отчеты: я написал о своей работе с «ледовой командой» (анализируя снимки и неправильные температурные показатели); я написал о своих беседах с мистером Ламбертом и теми, кто работал на сборке; и я даже написал про листочек бумаги со словами «гоним дальше». Все эти мини-отчеты я отправил Элу Килу, администратору, чтобы он передал их остальным членам комиссии.

А теперь вот и это особенное приключение – расследование того, что не происходит передачи информации между менеджерами и инженерами, которые работают с двигателями, – и об этом я тоже написал: на своем маленьком IBM PC дома. Уже давало себя знать утомление, и, видимо, мне не удалось сконцентрироваться должным образом – но этот отчет не был составлен столь же корректно, как остальные. Однако поскольку я писал его только для других членов комиссии, я не стал перед отправкой доктору Килу править стилистику, а ограничился тем, что приложил к отчету записку следующего содержания: «Полагаю, это заинтересует других членов комиссии, но поступайте на ваше усмотрение – в конце доклада я не очень выбирал выражения».

Он поблагодарил и сказал, что отправил мой отчет всем членам комиссии.

Потом я отправился в Джонсоновский космический центр в Хьюстоне для изучения авиакосмического электронного оборудования. Там была группа Салли Райд, они занимались вопросами безопасности в связи с опытом астронавтов. Салли представила меня инженерам по программному обеспечению, и они показали мне средства обучения астронавтов.

Это и в самом деле поразительно. Там имеются разнообразные имитаторы (тренажеры) с изменяющейся степенью сложности, на которых астронавты тренируются. Один из них был совсем как настоящий: поднимаешься, входишь внутрь; в иллюминаторах видишь картинки, которые дают компьютеры. Когда пилот имитирует управление аппаратом, вид за окнами меняется.

Этот конкретный тренажер имел двойную цель – обучение астронавтов и проверка компьютеров. За зоной экипажа были желобы, набитые кабелями, уходящими через грузовой отсек куда-то назад, где специальные приборы моделировали сигналы, идущие от двигателей, – давление, скорость подачи топлива и т. п. (Кабели были доступны, потому что техники проверяли «перекрестные наводки» – это когда возникают помехи при прохождении сигнала туда и обратно.)

Сам шаттл управляется в основном компьютером. Как только он включается и начинает работать, никто внутри больше ничего не делает из-за чудовищного ускорения. Когда шаттл достигает определенной высоты, компьютеры регулируют тягу двигателя, снижая ее на какое-то время, а когда входит в верхние слои атмосферы, снова усиливают тягу. Примерно минутой позже отделяются два твердотопливных ускорителя; еще через несколько минут сбрасывается основной топливный резервуар, причем все операции управляются компьютерами. Шаттл автоматически выводится на орбиту – астронавты просто сидят на своих местах.

У компьютеров шаттла недостаточно памяти, чтобы хранить все программы на протяжении всего полета. Когда шаттл уже выведен на орбиту, астронавты вынимают некоторые кассеты и загружают программу для следующей фазы полета – всего таких фаз шесть. Ближе к концу полета астронавты загружают программу для снижения.

На борту шаттла находятся четыре компьютера, прогоняющие одни и те же программы. Все четыре, если все идет нормально, работают согласованно. Если один компьютер начинает работать несогласованно с остальными, то полет может продолжаться по-прежнему. Но если согласованно работают только два компьютера, полет должен быть сокращен и шаттл незамедлительно возвращен обратно.

Для еще большей безопасности на борту имеется пятый компьютер, расположенный отдельно от других четырех, с проводами, идущими по другим каналам, – на этом компьютере только программа подъема и программа спуска. (Обе программы только и могут поместиться в его памяти.) Если что-то случится с остальными компьютерами, то этот пятый компьютер сможет вернуть шаттл обратно. Он никогда не должен использоваться.

Но самое впечатляющее – это посадка. Как только астронавты узнают, где предполагается приземление, они нажимают одну из трех кнопок – обозначенных как Эдвардс, Белые Пески[56] и Кеннеди, – сообщающих компьютеру, где шаттл собирается приземляться. Затем несколько маленьких ракет его немного тормозят и вводят в атмосферу под почти прямым углом. Это опасный этап, во время которого вся обшивка нагревается.

В течение этого времени астронавты ничего не видят, и все изменяется так быстро, что снижение должно выполняться автоматически. На высоте около 35 000 футов шаттл замедляется до скорости меньше скорости звука и может при необходимости перейти на ручное управление. Но на высоте 4 000 футов происходит нечто такое, чего компьютер сделать не может: пилот нажимает на кнопку, чтобы выпустить шасси.

Мне это показалось очень странным – какая-то дурь, учитывающая психологию пилотов: в глазах публики они герои; у всех создается представление, будто они-то и управляли полетом шаттла, тогда как на самом деле им вовсе не нужно ничего делать до того момента, когда они нажимают кнопку, чтобы выпустить шасси. Им невыносима мысль, что фактически им нечего делать.

Я полагал, что было бы безопаснее, если бы компьютер выпускал шасси, учитывая возможность, что по какой-либо причине астронавты могут оказаться без сознания. Инженеры по программному обеспечению согласились и добавили, что выпускать шасси не вовремя очень опасно.

Инженеры рассказали мне, что наземное управление может послать сигнал выпустить шасси, такое резервное управление включается в определенный момент времени, если пилот, находясь в полубессознательном состоянии, не выпустил шасси до этого момента. Было бы гораздо лучше, если бы все это полностью делал компьютер.

Обычно пилоты также управляли и тормозами. Но это создавало множество проблем: если тормозить слишком интенсивно вначале, то тормозная колодка сотрется полностью, когда вы достигнете конца посадочной полосы, – а вы все еще двигаетесь! Поэтому программистов и попросили создать компьютерную программу управления торможением. Поначалу астронавты бурно возражали против этих перемен, но сейчас они очень довольны, что автоматическое торможение так хорошо работает.

Хотя в Джонсоне пишут много хороших программных продуктов, компьютеры на шаттле настолько устарели, что их больше не производят. Память на них старого типа, она сделана из маленьких ферритовых сердечников, через которые проходят провода. А ведь за это время мы разработали намного лучшее «железо»: кристаллы памяти, которые есть сейчас, намного меньше; емкость памяти у них несоизмеримо больше и они намного более надежны. У них имеются встроенные коды исправления ошибок, что обеспечивает хорошую сохранность блока памяти. С помощью современных компьютеров мы можем создавать такие отдельные программные модули, что внесение изменений в выполняемые функции не потребует столь уж значительного переписывания всей программы.

Из-за громадных инвестиций в имитаторы полета и все остальное техническое обеспечение начинать все заново и заменять миллионы строк программы, которая уже скомпонована, было бы очень дорогостоящим.

Я узнал, как специалисты по программному обеспечению разрабатывали авиакосмическую электронику для шаттла. Одна группа создавала программное обеспечение, разбивая на отдельные части. После этого части объединялись в гигантские программы и тестировались независимой группой.

Когда обе группы считали, что все баги отработаны, они проводили полную имитацию полета, тестируя каждую часть системы шаттла. В подобных случаях они применяли такой принцип: эта имитация – не только упражнение для проверки, все ли в порядке с программой; это реальный полет – если сейчас что-то откажет, это чрезвычайно серьезно, как оно и было бы, если бы астронавты реально находились на борту и попали в беду. Речь идет о вашей репутации.

За многие годы у них только шесть раз произошел сбой на уровне имитации полета – и ни разу в реальном полете.

То есть похоже было на то, что компьютерщики знают что делают: знают, что работа компьютеров жизненно важна для шаттла, но потенциально опасна, а потому они были чрезвычайно дотошны. Они писали программы, которые приводили в действие очень сложные механизмы, функционирующие в такой среде, где условия меняются радикально, – программы, измеряющие эти изменения, гибко реагирующие, поддерживающие высокий уровень безопасности и точности. Я бы сказал, что в некотором смысле они когда-то были на переднем крае в том, как обеспечить качество в роботизированных или интерактивных компьютерных системах, но из-за устаревшего технического обеспечения теперь это уже не так.

Я не исследовал электронику столь же всесторонне, как двигатели, поэтому, быть может, мне мало есть что сказать в расхваливании товара, однако сам я так не считаю. Инженеры и руководители хорошо контактировали друг с другом, и они тщательно следили за тем, чтобы не менять критерии безопасности.

Я сказал программистам, что считаю их систему и их отношение очень хорошими.

Один парень пробурчал что-то насчет начальников из НАСА, которые хотят из экономии сократить тестирование: «Они постоянно твердят, что мы всегда проходим тесты, так зачем проводить их так много?»

До отъезда из Хьюстона я продолжил свое тайное расследование слухов о том, что Белый дом надавил на НАСА с запуском шаттла. Хьюстон – коммутационный центр, поэтому я отправился к тем, кто занимается телеметрией, и спросил их о системе коммутации. Я проделал те же штучки, что и во Флориде, – ко мне отнеслись так же хорошо, – но на этот раз я выяснил, что, если бы на шаттле захотели связаться с конгрессом, Белым домом или с чем угодно, то им нужно было бы предупредить за три минуты: не за три месяца, не за три дня, не за три часа – за три минуты. А потому они могут это сделать, когда захотят, и ничего не нужно заранее записывать. Так что это был тупик.

Как-то я имел беседу об этих слухах с репортером «Нью-Йорк таймс». Я спросил его:

– Как вы выясняете, что такого рода вещи – правда?

Он говорит:

– Полагаю, что тут можно сделать – так это поговорить с теми, кто управляет системой коммутации. Я попробовал, но у меня ничего не вышло.

За первую половину апреля группа генерала Кутины получила окончательные результаты испытаний, проводившихся НАСА в Маршалле. НАСА включила туда и свою собственную интерпретацию этих результатов, но мы сочли, что напишем все заново, по-своему (кроме тех случаев, когда тест ничего не показал).

Генерал Кутина установил в Маршалле целую систему для написания отчета нашей группы. Это длилось дня два. Но прежде чем мы к чему-то пришли, мы получили от мистера Роджерса сообщение: «Возвращайтесь в Вашингтон. Вы не должны делать записи там».

Так мы отправились в Вашингтон, и генерал Кутина предоставил мне кабинет в Пентагоне. Кабинет был хороший, вот только не было секретаря, и у меня не получалось работать быстро.

Билл Грэм всегда был очень отзывчив, поэтому я ему позвонил. Он устроил все так, что я смог воспользоваться кабинетом одного сотрудника – тот был в отъезде – и услугами его секретарши. Она оказалось очень и очень полезной: она могла записывать с той же скоростью, с какой я говорил, а потом правила это, корректируя мои ошибки. Мы очень упорно работали – так были написаны большие куски отчета. Все получалось прекрасно.

Нил Армстронг, который был в нашей группе, оказался потрясающе хорош в такого рода писанине. Он мог только глянуть на мою работу и незамедлительно обнаружить все слабые места, вот так вот запросто – и всегда оказывался прав, – на меня это производило очень сильное впечатление.

Каждая группа писала главу или две основного отчета. Наша группа писала какую-то часть «Главы 3. Катастрофа», но основной нашей задачей была «Глава 4. Причина катастрофы». Однако такая система, в частности, привела к тому, что мы так ни разу и не встретились, чтобы обсудить, что выяснила каждая группа, – прокомментировать открытия друг друга с наших разных ракурсов. Вместо этого мы занимались тем, что называют «оттачиванием слов» – или тем, что мистер Хотц позднее назвал «гравированием на надгробной плите», – корректировкой пунктуации, шлифовкой фраз и т. п. У нас так никогда и не было настоящего обсуждения идей, разве что случайно, в ходе этого «оттачивания слов».

Например, возникал вопрос: «Эта фраза о двигателях должно быть сформулирована так или эдак?»

Я пытался начать дискуссию: «У меня лично создалось впечатление, что двигатели не так хороши, как вы здесь говорите…»

Тогда они говорили: «Значит, мы применим здесь более консервативную формулировку», – и переходили к следующей фразе. Возможно, это очень эффективный способ быстро выдать отчет, но мы так и проводили одно заседание за другим, шлифуя фразы.

А если мы и прерывали это занятие, то для того, чтобы обсудить оформление и цвет обложки. И после каждого обсуждения нас просили голосовать. Я считал наиболее эффективным голосовать за тот же цвет, который мы выбрали на прошлом заседании, но оказывалось, что я всегда в меньшинстве! В итоге мы выбрали красный. (Был напечатан в синей.)

Как-то я заговорил с Салли Райд о чем-то, что я упоминал в своем отчете о двигателях, но, судя по всему, она об этом не знала. Я сказал:

– Разве вы не видели мой отчет?

Она говорит:

– Нет, я не получала копию.

Я направляюсь в кабинет Кила и говорю:

– Салли мне сказала, что она не получала экземпляр моего отчета.

Он вроде как удивлен и, обращаясь к секретарю, говорит:

– Сделайте, пожалуйста, копию отчета доктора Фейнмана для доктора Райд.

Потом я обнаружил, что и мистер Эчесон тоже не видел моего отчета.

– Сделайте копию и отдайте ее мистеру Эчесону.

Наконец-то до меня дошло, и я сказал:

– Доктор Кил, не думаю, что мой отчет хоть кто-то видел.

Тогда он говорит своему секретарю:

– Сделайте, пожалуйста, копии для всех членов комиссии и раздайте им.

Тогда я сказал ему:

– Я ценю то, какую большую работу вы ведете, ведь трудно держать все в голове. Но мне казалось, вы упоминали, что показали всем мой отчет?

Он говорит:

– А, да, я имел в виду всему персоналу.

Позднее я выяснил из разговоров со здешним персоналом, что они тоже не видели моего отчета.

Когда остальные члены комиссии наконец увидели мой отчет, большинство из них сочли, что он очень хорош и должен быть где-то в отчете комиссии.

При такой поддержке я то и дело поднимал вопрос о своем отчете.

– Мне бы хотелось устроить заседание, чтобы обсудить, что нам с ним делать, – повторял я.

– Мы устроим заседание где-то на той неделе, – следовал стандартный ответ. (Мы были слишком заняты корректурой и голосованием по поводу цвета обложки.)

Постепенно я осознал, что в том виде, как он был написан, мой отчет требует большой правки – и мы не уложимся в сроки. Потом кто-то предложил, что мой отчет может пойти как приложение. Таким образом его не потребуется подгонять подо что-либо другое.

Но некоторые члены комиссии были твердо убеждены, что мой отчет должен каким-то образом пойти в основном докладе: «Приложения выйдут только через несколько месяцев, поэтому, если ваш отчет выйдет в качестве приложения, его никто не будет читать», – сказали они.

Однако я подумал пойти на компромисс – пусть выходит как приложение.

Но теперь возникла новая проблема: мой отчет, который я написал дома на своем текстовом процессоре, нужно конвертировать из формата IBM в большую систему документации, которую использовала комиссия. Это можно было сделать с помощью оптического сканирующего прибора.

Оказалось не так-то просто найти человека, который за это возьмется. Но и когда нашли, возникли какие-то задержки. Когда я спросил, что случилось, парень сказал, что не может найти копию, которую я ему дал. Так что мне пришлось дать ему другую копию.

Через несколько дней я закончил писать отчет по авиакосмической электронике и решил объединить его со своим отчетом по двигателям. Я взял отчет по электронике, принес его тому парню и сказал:

– Я хочу объединить этот отчет с предыдущим.

Потом мне по каким-то причинам понадобилось посмотреть копию своего нового отчета, но парень дал мне старую копию, до того как была добавлена электроника.

– А новый, с электроникой? – спросил я.

– Я не могу его найти, – и т. д.

Я не помню всех подробностей, но, кажется, он всегда был либо потерян, либо в полуготовности. Это вполне могли быть какие-то ошибки, только их было чересчур много. Пришлось чуть ли не сражаться за то, чтобы он появился на свет.

Потом, в последнюю пару дней, когда основной отчет уже был готов к отправке в печать, доктор Кил захотел, чтобы мой отчет тоже был поправлен, несмотря на то что он идет в качестве приложения. Поэтому я отнес его к штатному редактору, способному человеку по фамилии Хансен, и он подправил мой отчет, не изменяя смысла. Потом его вернули в машину как «Версию № 23» – он корректировался и корректировался много раз.

(Кстати всего имелось 23 варианта. Было замечено, что компьютеры, которые должны бы увеличить скорость наших действий, не увеличили скорость, с которой мы писали отчеты: обычно мы делали только три варианта – потому что их так тяжело печатать, – теперь же мы делаем 23 варианта!)

На следующий день я увидел, что Кил работает над моим отчетом: он обводил целые разделы в круг и рисовал в каждом круге X, таким образом выкидывая из отчета разнообразные мысли.

Он сказал:

– Эта часть не пойдет, потому что здесь более или менее говорится о том, что мы сказали в основном отчете.

Я попытался объяснить, что гораздо проще проследить за логикой, когда все идеи собраны вместе, а не тогда, когда все распределено по маленьким кусочкам по всему основному отчету.

– В конце концов, – сказал я, – это пойдет всего лишь как приложение. Так что какая разница, если там будет немного повторов.

Доктор Кил вернул кое-что обратно, когда я его об этом просил, но там все равно оставалось так много пропусков, что мой отчет не имел ничего общего с тем, чем был раньше.

Как-то в мае на одном из последних наших заседаний мы наконец удосужились составить список возможных рекомендаций. Допустим, кто-то говорит:

– Может, нам бы следовало, в частности, обсудить учреждение совета безопасности.

– Хорошо, мы это внесем.

Я думаю: «Наконец-то! У нас все-таки намечается обсуждение!»

Но тут обнаруживается, что это просто преобразуется в рекомендации: чтобы был совет безопасности, чтобы было то, чтобы было это. Обсуждали только, какая рекомендация должна стоять первой, какая второй и так далее.

Я хотел обсудить еще множество всяких вещей. Например, что касается совета безопасности, можно бы спросить: «А не добавит ли такая комиссия только еще один пласт к уже и без того чрезмерной бюрократии?»

Советы безопасности создавались и раньше. В 1967 году после аварии с «Аполлоном» комиссия по расследованию в свое время выдумала специальную группу по безопасности. Какое-то время она функционировала, но долго не протянула.

Мы не обсуждали, почему предыдущие советы по безопасности уже неэффективны; мы лишь пополнили количество этих самых советов и назвали их «Независимая комиссия по контролю конструкций твердотопливных ракетных двигателей», «Консультативная группа по безопасности транспортной системы шаттл» и «Служба безопасности, надежности и обеспечения качества». Мы решали, кто будет курировать каждый совет по безопасности, но не обсуждали при этом, какова вероятность, что созданные нашей комиссией советы будут работать лучше других, – или, может, нам стоит как-то отладить уже существующие советы, чтобы те заработали, или же они не нужны вообще.

Я не столь уж уверен во множестве вещей, как все остальные. Многое ведь надо хоть чуточку обдумать, а вот как раз совместным обдумыванием мы и не занимались в должной мере. В важных делах быстрые решения не очень-то хороши – а при той скорости, с которой мы двигались, мы неизбежно должны были выдать какое-то количество непрактичных рекомендаций.

Закончив перестановку в списке возможных рекомендаций, мы немного их подправили, а потом голосовали «да» или «нет». Это был странный метод, к такому я не привык. На самом деле у меня возникло ощущение, что на нас оказывается давление, что все уже каким-то образом решено и мы этим не вполне управляем.

Я поставил свое имя на основном отчете, мой собственный отчет пошел как приложение к основному, и все было в порядке. В начале июня мы вернулись в Вашингтон и вручили свой отчет президенту на церемонии в Роуз-Гарден. Это было в четверг. Отчет не был представлен публике до следующего понедельника, так что президент мог его изучить.

Тем временем газетные репортеры трудились как черти: они знали, что наш отчет закончен, и норовили обскакать друг друга, чтобы выяснить, что в нем. Я знал, что они будут звонить мне день и ночь напролет, и боялся, что скажу что-то по техническим вопросам, что даст им подсказку.

Репортеры – народ умный и настойчивый. Они скажут: «Мы слышали то-то и то-то – это правда?» И очень скоро в газетах появляется то, что, как вы считаете, вы им не говорили!

Я твердо решил не говорить им ни слова об отчете пока он не будет опубликован в понедельник. Мой друг убедил меня пойти на «Час новостей Мак-Нила/Лерера», поэтому я согласился на вечернее шоу, которое должно было состояться в понедельник.

Кроме того, я попросил своего секретаря назначить пресс-конференцию на вторник в Калтехе. Я сказал: «Сообщите репортерам, тем, кто хочет поговорить со мной, что сейчас у меня никаких комментариев ни на что нет: я с удовольствием отвечу на любые их вопросы на своей пресс-конференции, которая состоится во вторник».

За время уик-энда, который я провел в Вашингтоне, как-то просочилось, что я угрожал снять свое имя с отчета. Начала какая-то газета в Майами, и очень скоро уже все газеты проходились по истории моего спора с Роджерсом. Когда репортеры, привыкшие к утаиваниям в Вашингтоне, услышали: «Мистеру Фейнману нечего сказать; он ответит на все ваши вопросы на своей пресс-конференции во вторник», – им это показалось подозрительным: как будто спор все еще продолжается, а эту пресс-конференцию я устраиваю, чтобы объяснить, почему снял свое имя с отчета.

Но я ничего об этом не знал. Я настолько изолировал себя от прессы, что даже не читал газет.

Сейчас, когда у меня было больше времени подумать об этом, мне по-прежнему нравится мистер Роджерс и по-прежнему остается ощущение, что все о’кей. По моему мнению, он прекрасный человек. За время работы комиссии я сумел оценить его способности и его квалификацию и очень его уважаю. Мистер Роджерс производил очень хорошее, приятное впечатление, так что я зарезервировал в голове возможность – не как подозрение, но как неизвестное, – что нравится он мне потому, что он знал, как сделать так, чтобы мне понравиться. Я предпочитаю считать, что он и в самом деле прекрасный человек, именно такой, каким кажется. Однако я пробыл в Вашингтоне достаточно долго и знаю, что утверждать этого я не могу.

Я абсолютно не представляю, что мистер Роджерс думает обо мне. У меня сложилось впечатление, что, хотя вначале я и был для него как заноза в заднице, он относится ко мне прекрасно. Быть может, я ошибаюсь, но если он относится ко мне так же, как отношусь к нему я, то это хорошо.

Оказалось, что существует колоссальная разница во мнениях относительно вероятности катастрофы с потерей шаттла и человеческих жизней[59]. Диапазон оценок приблизительно от 1 к 100 до 1 к 100 000. Более высокие цифры исходят от инженеров по эксплуатации шаттла, а минимальные – от менеджеров. Так каковы же причины и следствия такого отсутствия согласия? Если учесть, что вероятность 1 к 100 000 означает, что можно запускать шаттл каждый день 300 лет подряд в расчете, что потеряют только один шаттл, то стоит спросить: «В чем же причина фантастической веры руководства в эту конструкцию?»

Мы также выявили, что сертификационные критерии, применяемые при экспертизах готовности к полету, часто претерпевают постепенные изменения в сторону уменьшения строгости этих критериев. То, что раньше при запусках была та же самая степень риска, и это не приводило к аварии, часто дается в качестве аргумента, что и теперь безопасность должным образом обеспечена при тех же условиях. Поэтому и недостатки принимаются снова и снова – иногда без достаточно серьезной попытки их устранить, и эти недостатки так и остаются, и полет из-за этого иногда не откладывают.

Есть несколько источников информации: опубликованные критерии сертификации, включающие историю модификаций в виде разрешений на отступления от требований технических условий и одобренных отклонений от этих условий; в дополнение – записи экспертиз готовности перед каждым полетом, документирующие те аргументы, которые приводились для принятия рисков данного полета. Информация получена из прямых свидетельских показаний и отчетов сотрудника службы безопасности дальних полетов Луиса Дж. Уллиана в том, что касается истории успешного использования твердотопливных ракетных ускорителей. Им было предпринято дальнейшее изучение (в качестве председателя Совета безопасности аварийного прекращения запуска, СБАПЗ) при попытке определить риски, влекущие за собой возможные катастрофы, при которых может иметь место радиоактивное загрязнение, при возможном запуске летательных аппаратов с плутониевым источником питания (который называют радиоактивным термогенератором, РТГ) в будущих космических полетах. В распоряжении также имеется исследование НАСА по этому вопросу. По вопросам истории использования основных (маршевых) двигателей шаттла были проведены опросы руководителей и инженеров Маршалла, а с инженерами «Рокетдайна» проведены неофициальные собеседования. С независимым инженером-механиком (из Калтеха), который консультировал НАСА по двигателям, тоже было проведено неофициальное собеседование. Посещение Джонсона было устроено для сбора информации по надежности бортовой электроники (компьютеры, сенсоры, датчики). Наконец, имеется отчет «Обзор аттестационных инструкций, которые могут применяться для ракетных двигателей многоразового использования на пилотируемых летательных аппаратах», подготовленный в лаборатории реактивного движения по двигателям Н. Муром и другими в феврале 1986 года для штаб-квартиры НАСА, Управление космических полетов. В этом отчете рассматриваются методы, которые используются ФУГА и военными для аттестации своих турбореактивных и ракетных двигателей. С авторами также проводились неофициальные собеседования.

Оценка надежности твердотопливных ракетных ускорителей (ТРУ) была проведена служащими по обеспечению безопасности на основании изучения опыта всех предшествующих полетов ракет. Из общего числа полетов – примерно 2900 – неудачных 121 (1 из 25). Однако это число включает так называемые «ранние ошибки» – это касается тех ракет, в которых конструкционные ошибки были обнаружены и устранены на первых нескольких запусках. Более разумной цифрой для готовых ракет можно назвать 1 к 50. При особенно тщательном отборе деталей ракет и их проверке может быть достигнут показатель ниже чем 1 к 100, но цифра 1 к 1000, возможно, вообще недостижима при современной технологии. (Поскольку на каждом шаттле имеются два твердотопливных ускорителя, показатели отказов нужно удваивать, чтобы получить показатели отказов шаттла по причине отказа ТРУ.)

Официальные лица НАСА утверждают, что эта цифра намного ниже. Они указывают, что «поскольку шаттл – пилотируемый аппарат, то вероятность успешного выполнения задания непременно очень близка к 1,0». Не очень, впрочем, ясно, что значит эта фраза. То ли вероятность близка к 1, то ли она должна быть близка к 1? Далее они объясняют: «Исторически, именно эта чрезвычайно высокая степень успешности выполнения задания и вызвала разницу в стратегическом подходе между пилотируемыми программами полета в космос и непилотируемыми программами; то есть использование численной вероятности против суждения инженеров». (Эти цитаты взяты из отчета «Данные по космическому шаттлу для анализа безопасности использования РТГ для полетов в космос», страницы 3–1 и 3–2, 15 февраля, 1985, НАСА, Космический центр им. Линдона Джонсона.) Правда, если бы вероятность отказа была такой низкой, как в соотношении 1 к 100 000, то потребовалось бы неимоверное число испытаний, чтобы эту вероятность определить: вы бы не получили ничего, кроме последовательности безукоризненных полетов без какой бы то ни было точной цифры, – можно только сказать, что пока вероятность, похоже, меньше, чем количество таких полетов в последовательности. Но если реальная вероятность не так мала, то полеты выявляли бы проблемы, близкие к аварийным – а возможно, и фактические аварии, – при приемлемом числе испытаний, так что стандартные статистические методы могли бы дать корректную оценку. На самом деле предыдущий опыт НАСА иногда показывал почти такие затруднения, близкие к аварийным, и даже аварии, это все предупреждение, что вероятность аварийного полета не так уж мала.

Еще одна непоследовательность в аргументах в пользу того, что не следует определять надежность через исторический опыт (как это делал сотрудник по безопасности полетов), – это обращение НАСА к истории: «Исторически именно эта чрезвычайно высокая степень успешности выполнения задания…» Наконец, если мы должны заменить стандартно используемую численную вероятность суждением инженеров, почему мы обнаруживаем такое чудовищное несоответствие между оценками руководства и суждением инженеров? Вроде получается, что с той или иной целью – может, для внутреннего, может, для внешнего пользования – руководство НАСА настолько преувеличивает надежность своего продукта, что это уже из области фантастики.

Я не буду повторять здесь историю аттестации и осмотров полетной готовности (см. другие части отчета комиссии), но то, что изоляционные прокладки были все-таки признаны годными к эксплуатации, притом что при предыдущих полетах проявилась эрозия и просачивание газа, – совершенно ясно. Полет «Челленджера» – прекрасный пример: есть несколько ссылок на предыдущие полеты; приемка и успех этих полетов берется как доказательство безопасности. Но ведь эрозия и просачивание газа – это не то, что предусмотрено конструкцией.

Они предупреждают о том, что что-то неисправно. Оборудование работает не так, как ожидалось, а потому существует опасность того, что оно начнет работать с еще большими отклонениями неожиданным и не совсем понятым образом. То, что это раньше не привело к катастрофе, не гарантирует, что такое не произойдет в следующий раз, пока это не будет полностью понятным. При игре в русскую рулетку то, что первый выстрел оказался безопасным, вряд ли утешит на следующем. Происхождение и последствия эрозии и просачивания газа не были поняты. Эрозия и просачивание газа не происходили одинаково во всех полетах и во всех соединениях: иногда они были больше, иногда меньше. И почему – в какой-то момент, когда возникнут подходящие условия, – эрозия и просачивание газа не станут еще больше – что и приведет к катастрофе?

Несмотря на эти то и дело возникающие изменения, официальные лица вели себя так, словно они эти изменения понимают, приводя друг другу вроде бы логичные аргументы – зачастую ссылаясь на «успех» предыдущих полетов. Например, при определении, безопасен ли полет рейса 51-L ввиду эрозии кольца во время рейса 51-С, было замечено, что глубина эрозии была равна лишь одной трети радиуса изоляционного кольца. Было отмечено, что при эксперименте по разрезанию, для того чтобы кольцо вышло из строя, его понадобилось разрезать на глубину в один радиус этого кольца. Вместо того чтобы всерьез обеспокоиться из-за того, что изменения плохо понятых условий могут на этот раз создать более глубокую эрозию, было заявлено, что «коэффициент безопасности (запас прочности) равен трем».

Это весьма странный метод использования инженерного термина «коэффициент безопасности». Если мост строят для того, чтобы он выдерживал определенную нагрузку и чтобы его балки при этом не испытывали постоянную деформацию, не трескались и не ломались, то его могут спроектировать так, чтобы используемые материалы выдерживали тройную нагрузку. Этот «коэффициент безопасности» необходим, чтобы учесть неопределенные превышения нагрузки, неизвестные дополнительные нагрузки или слабые места материала, который может иметь непредвиденные дефекты и так далее. Но если новый мост подвергается предусмотренной нагрузке и на балке при этом появляется трещина, то это недостаток конструкции. И у этого моста вообще нет никакого запаса прочности, даже если он и не обрушится, потому что трещина прошла только на одну треть диаметра. Изоляционные кольца твердотопливных ускорителей по конструкции не должны эродировать. Эрозия указывает, что что-то не так. Эрозия – это не то, что подразумевает безопасность.

Без полного понимания никак невозможно быть уверенным, что в следующий раз не возникнет эрозия в три раза серьезней, чем та, что была в прошлый раз. Тем не менее официальные лица дурачат сами себя, считая, что у них есть такое понимание и уверенность, несмотря на специфические изменения время от времени. Для вычисления эрозии была построена математическая модель. Эта модель основывалась не на физическом понимании, а на подборе эмпирической кривой. В частности, предполагалось, что струя горячего газа ударяется о материал кольца, а тепло определяется в точке покоя (согласно рациональным физическим законам термодинамики). Но чтобы определить, насколько глубоко эродировала резина, допускалось, что эрозия изменяется как 0,58 тепловой мощности, причем число 0,58 определяется ближайшей точкой кривой. Как бы то ни было, подгонкой некоторых других чисел было определено, что модель согласуется с эрозией (на глубину одной трети радиуса кольца). В этом анализе самое неправильное – это полагаться на ответ! Неопределенности появляются в этой модели повсюду. Насколько сильной будет струя газа – непредсказуемо; это зависело от размера отверстий, образовавшихся в замазке. Просачивание газа показало, что кольцо могло отказать даже при частичной эрозии. Всем была известна неопределенность эмпирической формулы, так как кривая проходила не прямо через точки экспериментальных данных, которыми она определялась. Точек была туча: некоторые располагались в два раза выше, другие в два раза ниже сглаженной кривой, так что только по этой причине эрозия могла вдвое превосходить предсказанную. Подобные неопределенности существовали и в отношении других констант в формуле и т. д., и т. п. При использовании математической модели следует обращать особое внимание на неопределенности.

Во время полета 51-L все три главных двигателя шаттла работали прекрасно, даже на этапе останова в последние мгновения, уже после прекращения подачи топлива. Впрочем, встает вопрос: допустим, если бы отказали двигатели и мы провели бы столь же детальное расследование, как и для твердотопливного ускорителя, то было ли выявлено бы подобное отсутствие внимания к недостаткам и снижение критериев безопасности? Другими словами, ограничивались те самые организационные недостатки, которые внесли свой вклад в катастрофу, только сектором твердотопливного ускорителя или же эти недостатки вообще присущи НАСА как таковой? С этой целью были исследованы и главные двигатели космического шаттла, и бортовая электроника. Но не орбитальный модуль или внешний топливный резервуар.

Двигатель – это конструкция гораздо более сложная, чем твердотопливный ускоритель, и в нем используются более детализированные инженерные разработки. В общем, эти разработки, похоже, высокого качества, и недостаткам и дефектам, обнаруженным в работе двигателя, уделяется должное внимание.

Как правило, такие двигатели конструируются (для военного или гражданского летательного аппарата) по так называемой составной системе, то есть как составная конструкция, проектируемая «снизу вверх». Прежде всего необходимо полностью понять свойства и ограничения материалов, которые будут использоваться (для лопаток турбины, к примеру), что выявляется в ходе испытаний на экспериментальных установках. Уже имея эти знания, проектируют и тестируют – каждую в отдельности – те составные части конструкции, в которых большее число деталей (такие как подшипники). По мере обнаружения недостатков и ошибок проектирования их исправляют и проверяют последующим тестированием. Так как за раз тестируются только детали конструкции, проведение испытаний и требуемые модификации не обходятся чрезмерно дорого. Наконец, дело доходит до окончательной конструкции всего двигателя согласно заданным техническим условиям. К этому времени уже высока вероятность того, что двигатель, в общем, получился удачно или что любые неполадки можно легко устранить и проанализировать, потому что виды отказа, ограничения материалов и так далее были хорошо поняты. Таким образом, с большой долей вероятности можно утверждать, что модификации по устранению трудностей на окончательном этапе не очень сложно сделать, поскольку бо́льшая часть серьезных проблем уже была обнаружена и рассмотрена ранее, на менее затратных этапах процесса.

Основной же двигатель космического шаттла сконструирован иначе – «сверху вниз», так сказать. Все детали двигателя проектировались и составлялись в одно целое сразу, при относительно небольшом детальном предварительном изучении материалов и компонентов конструкции. И теперь, когда обнаруживаются неполадки в подшипниках, лопатках турбины, охлаждающих трубах и т. п., гораздо дороже и сложнее отыскать причины и внести изменения. Например, обнаружены трещины на лопатках турбины кислородного турбонасоса высокого давления. Вызваны ли они дефектами материала, влиянием кислородной атмосферы на свойства материала, температурными нагрузками при запуске или остановке, вибрациями и напряжением в стационарном рабочем режиме или же трещины образуются главным образом из-за резонанса на определенных скоростях или из-за чего-то еще? Сколько времени проработает насос от появления трещины до поломки из-за этой трещины и как это зависит от уровня мощности? Использовать укомплектованный двигатель как испытательный стенд для разрешения подобных вопросов чрезвычайно дорого. Никто не хочет терять целые двигатели, чтобы узнать, где и как может произойти поломка. Тем не менее точное знание этой информации является существенным для того, чтобы быть уверенным, что двигатель надежен в эксплуатации. А без детального понимания такая уверенность не может быть достигнута.

Следующий недостаток метода проектирования «сверху вниз» состоит в том, что если и достигнуто понимание, в чем именно неисправность, то может получиться так, что для ее устранения надо изменить форму корпуса турбины – а это может оказаться невозможно осуществить, если не переконструировать весь двигатель.

Основной двигатель шаттла – это поразительный механизм. У этого двигателя соотношение силы тяги к весу больше, чем у любого ранее созданного двигателя. Он построен на грани – а иногда и за гранью – всего имеющегося инженерного опыта. А потому, как и ожидалось, в нем оказалось множество различных изъянов и сложностей. К сожалению, из-за того, что двигатель спроектирован по методу «сверху вниз», трудно найти и устранить эти недостатки. Цель проекта – двигатель со сроком службы на 55 заданий, что эквивалентно 27 000 секундам работы (500 секунд на каждом задании, или то же время на испытательном стенде), – так и не была достигнута. Двигатель теперь требует очень частого ремонта и замены важных деталей, таких как турбонасосы, подшипники, корпуса из листового металла и так далее. Топливный турбонасос высокого давления требуется заменять через каждые три или четыре эквивалента задания (хотя и можно устранить неполадки), а кислородный турбонасос высокого давления – через каждые пять или шесть. Это самое большее 10 процентов изначальных проектных характеристик. Но здесь главная проблема – определение надежности.

В общей сложности за 250 000 секунд работы серьезные неисправности двигателей случались, наверное, 16 раз. Инженеры уделяют пристальное внимание этим неисправностям и стараются устранить их в кратчайшие сроки, изучая результаты испытаний на специальных установках, спроектированных опытным путем для недостатка, о котором идет речь; они проводят тщательную проверку двигателя в поисках того, что может дать подсказку (например, трещин), и дальнейшего значительного исследования и анализа. Таким образом, упорным трудом многие проблемы были, видимо, решены, несмотря на сложности конструкции «сверху вниз».

Вот перечень некоторых из этих проблем (и их статус):

Здесь под авионикой подразумевается компьютерная система орбитального модуля, как входные датчики, так и выходные силовые приводы. Сначала мы ограничимся собственно компьютерами и не станем заниматься надежностью входной информации, поступающей от датчиков температуры, давления и т. п., а также тем, насколько точно силовые приводы на выходе – как то́: запуск ракет, механическое управление, дисплеи астронавтов и т. п. – следуют командам компьютера.

Вычислительная система очень детально разработана и содержит свыше 250 000 строк программы. Помимо многого другого программа отвечает за автоматическое управление на всех этапах выведения шаттла на орбиту и за его снижение, пока шаттл не войдет в атмосферу (ниже 1 Маха[60]) и не будет нажата кнопка для выполнения решения о желательном месте посадки. Можно было бы и всю посадку сначала и до конца проводить в автоматическом режиме. (Сигнал выпустить шасси намеренно выведен из-под управления компьютера, это действие должно выполняться пилотом предположительно по соображениям безопасности.) Во время орбитального полета вычислительная система используется для контроля полезной нагрузки, выведения нужной информации на дисплеи астронавтов и обмена информацией с Землей. Очевидно, что безопасность полета требует гарантированной точности этой сложнейшей системы аппаратного и программного обеспечения компьютеров.

Вкратце, надежность аппаратных средств обеспечивается наличием четырех, по сути, независимых идентичных компьютерных систем. Где это возможно, каждый датчик также имеет многократное дублирование – как правило, четырехкратное, – и каждый датчик передает информацию на все четыре линии связи с компьютерами. Если же есть рассогласование в поступающих от датчиков сигналах, то в качестве действующего входного сигнала либо используется определенная средняя величина, либо делается отбор тех значений, которые чаще встречаются в зависимости от обстоятельств. Так как каждый компьютер видит все дублирующие датчики, то все входные данные одинаковы для каждого компьютера, и поскольку алгоритмы, используемые каждым из четырех компьютеров, одинаковы, то результаты на каждом компьютере должны быть идентичными на каждом шаге. Время от времени их сравнивают, но поскольку компьютеры могут работать со слегка отличимыми скоростями, то установлена система приостановок и ждущего режима на определенное время, пока каждое сравнение не будет сделано. Если один из компьютеров не согласуется или запаздывает с готовым ответом, то три других, работающие согласованно, считаются правильными, и компьютер, который ошибся, полностью исключается из системы. Теперь, если из строя выйдет другой компьютер по суждению двух оставшихся, то и он исключается из системы, в этом случае полет не продолжается: начинается снижение к месту посадки и управление берут на себя два оставшихся компьютера. То есть это и есть система с резервированием, так как выход из строя одного компьютера не влияет на выполнение задания. И наконец, в качестве дополнительной гарантии безопасности имеется пятый независимый компьютер, в память которого загружены только программы подъема и снижения и который способен управлять возвращением аппарата на Землю, даже если из строя выйдут более чем два из четырех основных компьютера.

В памяти основных компьютеров не хватает места для всех программ подъема, спуска и полезной нагрузки на весь полет, поэтому астронавты четыре раза загружают нужные программы в память компьютера с кассет.

Требуются гигантские усилия для замены программного обеспечения для столь сложной системы и для проверки новой системы, поэтому аппаратное обеспечение не изменялось с момента разработки транспортной системы шаттла 15 лет назад. Действующее аппаратное обеспечение устарело – например, память старого типа на ферритовых сердечниках. Все сложнее и сложнее найти производителей для поставок таких компьютеров старого образца – надежных и достаточно высокого качества. Современные компьютеры намного более надежны и работают намного быстрее. Это упрощает схемы и позволяет больше сделать. Теперь компьютерам не требуется так много загрузки с кассет, так как их память намного большего объема.

Программное обеспечение проверяется очень тщательно по принципу «снизу вверх». Прежде всего проверяется каждая новая строка программы; затем уже верифицируются разделы программы (модули) со специальными функциями. Область рассмотрения постепенно увеличивается, пока все новые изменения не будут включены в состав всей системы и проверены. Этот полный выход считается конечным продуктом, заново выпущенным. Но группа, занимающаяся верификацией, которая является оппонентом по отношению к группе разработчиков программного обеспечения, работает полностью независимо и тестирует программы так, как это делал бы покупатель выпущенного готового продукта. Существует дополнительная верификация при использовании новых программ в имитаторах полета и т. п. Ошибка на этой стадии верификационного тестирования считается очень серьезной, и ее происхождение изучается очень тщательно, дабы в дальнейшем избегать подобных ошибок. Подобные ошибки, не выявленные на предыдущем этапе опытным путем, были обнаружены раз шесть за все время программирования и изменения программ (для новых или измененных полезных нагрузок). Принцип был такой: вся эта верификация не имеет никакого отношения к программе безопасности; это тест на безопасность в некатастрофической верификации (без учета сценария катастрофы). О безопасности полета можно судить исключительно по тому, насколько хорошо программы ведут себя во время контрольных тестов. Если здесь произойдет отказ, то это будет означать наличие серьезной проблемы и не пройдет незамеченным.

То есть, подводя итог: система проверки программного обеспечения – высочайшего качества. Ничто не указывает на наличие того исподволь происходящего процесса самообмана в пренебрежении стандартами, процесса, столь характерного для систем безопасности твердотопливных ускорителей и маршевых двигателей космического шаттла. И вдобавок как раз недавно имели место предложения руководства урезать такие сложные и дорогостоящие испытания за ненадобностью. Подобным предложениям следует противодействовать, потому что они не оценивают едва заметные взаимные влияния первопричины ошибки, вызванной даже незначительными изменениями программы в той или иной ее части. Но в тех случаях, когда вводится новое значение полезной нагрузки или когда это обусловлено новыми требованиями и модификациями, предложенными пользователями, – в программу вносятся необходимые изменения. Любые изменения обходятся дорого, так как они требуют исчерпывающего тестирования. Правильный способ сэкономить – сократить количество требуемых изменений, но никак не качество тестирования каждого из вносимых изменений.

Можно добавить, что эта сложная система тестирования может быть значительно улучшена на новом аппаратном обеспечении и с новыми способами программирования. Любая конкуренция выявила бы все преимущества опережения. Если новое аппаратное обеспечение – это хорошая идея, то НАСА следовало бы обстоятельно рассмотреть этот вопрос.

И наконец, возвращаясь к датчикам и системам бортовой электроники, мы обнаруживаем, что отношение к системному отказу и надежности далеко не столь хорошее, как для компьютерных системам. Например, трудности возникали с определенными датчиками температуры, которые иногда выходят из строя. И все же спустя восемнадцать месяцев использовались те же самые датчики, по-прежнему иногда отказывающие, пока не пришлось отменить запуск шаттла, потому что два датчика сломались одновременно. И даже в следующем полете этот ненадежный датчик был использован снова. И системы регулирования обратной связи, ракетные сопла, используемые для переориентации и управления в полете, все еще как-то ненадежны. Есть значительная избыточность, но есть также и долгая история отказов, ни один из которых не был достаточно серьезным, чтобы оказать существенное влияние на полет. Действие маневровых сопел контролируется датчиками: если сопло не сработает, то компьютеры выберут другое. Но конструкцией не предусмотрены эти отказы, а потому проблему нужно решать.

При соблюдении установленного графика полетов часто бывает так, что техническую подготовку шаттла не удается провести достаточно быстро с соблюдением соответствия ожидаемым значениям первоначальных консервативных сертификационных критериев, созданных для того, чтобы гарантировать очень высокую надежность летательного аппарата. В подобных ситуациях критерии безопасности несколько изменяются – и зачастую приводятся, по всей видимости, логичные аргументы, – и делается это для того, чтобы полеты по-прежнему аттестовывались вовремя. Таким образом, шаттл летает в относительно небезопасном состоянии, с вероятностью аварии порядка одного процента. (Более точную цифру назвать сложно.)

Официальное руководство, с другой стороны, заявляет, что, по их мнению, вероятность отказа в тысячу раз меньше. Одной из причин этого может быть попытка убедить правительство в совершенстве и успешности НАСА, чтобы обеспечить поддержку фондов. Другая причина, быть может, в том, что они искренне верят, что все это так на самом деле, демонстрируя почти немыслимое отсутствие передачи информации между менеджерами и работающими у них инженерами.

Как бы то ни было, все это имело весьма печальные последствия, самое серьезное из которых состоит в поощрении обычных граждан к полету в столь опасной машине, – так, словно здесь достигнута такая же безопасность, как и на обычном авиалайнере. Астронавты, как и летчики-испытатели, знают, насколько рискуют, и мы воздаем им почести за их бесстрашие. Кто может сомневаться, что Мак-Олифф[61] тоже была невероятно отважным человеком, который гораздо в большей степени осознавал риск, на который идет, чем НАСА показывало это нам?

Так давайте дадим рекомендации, гарантирующие, что официальное руководство НАСА ведет дела в реальном мире, понимая технологические слабости и недостатки в достаточной мере для того, чтобы активно пытаться устранить их. Они должны жить в реальном мире при сопоставлении затрат и полезности шаттла с другими методами покорения космоса. И они должны быть реалистами в составлении контрактов и оценке стоимости и сложностей каждого проекта. Следует предлагать только реалистичные графики выполнения полетов, – графики, имеющие разумную вероятность быть реализованными. Если при этом правительство не поддержит НАСА, значит так тому и быть. НАСА обязана быть откровенной, прямой и честной с гражданами, у которых она просит поддержки, чтобы эти самые граждане могли принимать самые мудрые решения, как именно им использовать свои ограниченные ресурсы.

Для успешной технологии реальность должна иметь приоритет над общественным мнением, ведь Природу не обманешь.

Когда я был моложе, я считал, что наука для всех творит добро. Наука, несомненно, приносила пользу; она была хорошая. Во время войны я работал над атомной бомбой. Результат этих научных исследований, безусловно, был делом очень серьезным: он означал истребление людей.

После войны я сильно беспокоился из-за бомбы. Я не знал, каким станет будущее, и, конечно, ни в малейшей степени не был уверен, что мы продержимся до сих пор. Поэтому одним из вопросов было – несет ли в себе наука некое зло?

Иначе говоря – какова ценность науки, которой я себя посвятил, которую я любил, – если я видел, какие ужасные вещи она способна творить? На этот вопрос я должен был ответить.

«Ценность науки» – это, если хотите, своего рода отчет о многих из тех мыслей, что приходили мне в голову, когда я пытался ответить на этот вопрос.

Время от времени люди намекают мне, что ученые должны больше внимания уделять социальным проблемам – в частности, что они должны быть более ответственными, рассматривая воздействие науки на общество. Похоже, общепринятое мнение состоит в том, что если бы ученые занимались только этими весьма сложными социальными проблемами и не проводили бы так много времени в забавах, решая не столь жизненно важные научные проблемы, то тем самым достигли бы гигантских успехов.

Мне кажется, что мы действительно размышляем время от времени об этих проблемах, но не посвящаем этому все свое время и энергию – потому что знаем: у нас нет никакой магической формулы для решения социальных проблем, социальные проблемы намного сложнее естественно-научных, и размышления о них обычно так ни к чему и не приводят.

Я полагаю, что ученый, рассматривая ненаучные проблемы, разбирается в этом не лучше любого другого, – и, говоря о ненаучных материях, выглядит столь же наивным, как и всякий непрофессионал. Вопрос ценности науки не является научным предметом, а потому эта речь посвящена подтверждению моей точки зрения – на примерах.

Первое, в чем состоит ценность науки, знакомо каждому. Это те научные знания, благодаря которым мы можем совершать всевозможные действия и создавать всевозможные вещи. Конечно, если мы создаем что-то хорошее, это не только заслуга науки, но и нравственный выбор, следствием которого стала хорошая работа. Научные знания дают нам силу делать либо хорошее, либо дурное, но не содержат инструкции, как их использовать. Такая сила имеет безусловную ценность – даже при том, что может свестись на нет чьими-либо действиями с этой силой.

Я понял, как выразить эту общечеловеческую проблему, во время путешествия в Гонолулу. Там, в буддийском храме, экскурсовод немного объяснил туристам, что такое буддизм, и в самом конце добавил, что скажет сейчас то, что они никогда не забудут, – и я запомнил это навсегда. Это была буддистская притча:

В чем же тогда ценность ключа к небесам? В самом деле – если нет четких инструкций, как нам определить, какие врата ведут на небеса, а какие в ад, то использовать ключ может быть опасно.

Но ключ явно обладает ценностью: как мы можем войти без него на небеса?

Без ключа инструкции не представляли бы никакой ценности. Таким образом, очевидно, что хотя наука и может сотворить в мире невообразимые ужасы, она обладает ценностью, потому что она может что-то сотворить.

Другая ценность науки – забава, называемая интеллектуальным удовольствием, которое одни люди получают от чтения, изучения и размышления о ней и которое другие получают, работая в науке. Это важный момент, и те, кто говорит нам, что размышлять над воздействием науки на общество – наша социальная ответственность, не уделяют ему должного внимания.

Важно ли это сугубо личное удовольствие для общества в целом? Нет! Но нам следует рассмотреть и цель общества как такового. Должно ли оно устроить все так, чтобы люди могли чему-то радоваться? Если да, то наслаждение наукой не менее важно, чем что-то другое.

Однако мне не хотелось бы недооценивать значение того мировоззрения, которое является результатом научных трудов. Мы пришли к тому, что представляем себе все на свете бесконечно более изумительным, чем грезы поэтов и мечтателей прошлого. Это показывает, что воображение природы весьма и весьма значительно превосходит воображение человека. К примеру, что может быть невообразимее: все мы – вместо того чтобы покоиться на спине слона, который опирается на панцирь черепахи, плавающей в безбрежном море, – «приклеены» загадочным притяжением (причем половина из нас вверх тормашками) к вращающемуся шару, который болтался в космосе миллиарды лет.

Я так много размышлял в одиночестве об этих вещах, что надеюсь, вы извините мне напоминание о том образе мышления, который, не сомневаюсь, присущ многим из вас и которого ни у кого и никогда не могло быть в прошлом, потому что люди тогда не имели той информации о мире, которая есть у нас сегодня.

Вот, например, я стою на берегу моря, один, и начинаю размышлять.

Тот же трепет, те же благоговение и ощущение таинства возвращаются вновь и вновь, стоит только глубоко рассмотреть любой вопрос. С бо́льшим знанием приходит более глубокое, более чудесное таинство и манит проникнуть еще глубже. Никогда не заботясь о том, что ответ может вызвать разочарование, с наслаждением и уверенностью мы переворачиваем каждый новый камень, чтобы обнаружить невообразимое, странное, влекущее к еще более удивительным вопросам и тайнам, – конечно же, это великое приключение!

И в самом деле, немногие из тех, кто не является ученым, переживают этот особый вид религиозного опыта. Наши поэты об этом не пишут; наши художники не пытаются изобразить это чудо. Я не знаю почему. Неужели никого не вдохновляет наша нынешняя картина Вселенной? Эту ценность науки не замечают певцы: вам об этом приходится слушать не песню и не поэму, а всего лишь вечернюю лекцию. Это еще не научная эпоха.

Возможно, одна из причин такого безмолвия – то, что вы должны знать, как истолковать музыку. Например, в научной статье может быть сказано: «Содержание радиоактивного фосфора в головном мозге крысы уменьшается наполовину в течение двух недель». Итак, что это означает?

Это означает, что фосфор, который находится в мозге крысы – а также в моем, и вашем, – не тот же самый фосфор, который был две недели назад. Это означает, что атомы, которые находятся в мозге, сменяются: те, что были там прежде, ушли.

И тогда – что же такое наш мозг: что это за мыслящие атомы? Картофель за прошлую неделю! Теперь они могут помнить то, что делалось у меня в мозге год назад, – в мозге, который давно уже весь сменился.

Следует отметить, что то, что я называю своей личностью, – лишь шаблон, или танец, именно это оно означает, когда обнаруживаешь, сколько времени требуется на то, чтобы одни атомы мозга заместились другими. Атомы приходят в мой мозг, танцуют свой танец, а затем уходят, – атомы в нем всегда новые, но всегда исполняют тот же самый танец, помня, какой танец был вчера.

Когда мы читаем об этом в газете, там говорится: «Ученые утверждают, что это открытие может оказаться важным для поиска лекарства от рака». Статья придает значение лишь применению идеи, но не самой идее. Вряд ли кто-то может понять важность идеи, так это необычно. Разве только некоторые, быть может, улавливают смысл. И когда ребенок улавливает смысл подобной идеи, мы имеем ученого. Когда люди учатся в университетах, уже слишком поздно[63], чтобы они могли проникнуться духом, поэтому мы должны пытаться объяснить эти идеи детям.

А сейчас я хотел бы перейти к третьей ценности, которая есть у науки. Она чуть менее непосредственная, но не совсем. Ученый обладает огромным опытом неведения, сомнений и неуверенности, и этот опыт, по-моему, имеет очень большое значение. Когда ученый не знает ответа на задачу, он пребывает в неведении. Когда у него есть догадка относительно того, каков результат, он не уверен. И когда он уже практически уверен в том, каким должен быть результат, он по-прежнему пребывает в некотором сомнении. Мы придаем этому первостепенную важность, ведь, чтобы двигаться вперед, мы должны признать наше невежество и оставить место сомнениям. Научные знания – набор утверждений различной степени достоверности: одни более зыбкие, другие почти надежные, но нет ни одного абсолютно достоверного.

Так вот, мы, ученые, привыкли к этому, и мы принимаем как данность, что быть неуверенным – абсолютно нормально, что жить и не знать – возможно. Но я не знаю, все ли понимают, что это действительно так. Наша свобода сомневаться родилась из борьбы с авторитетами на заре науки. Это была очень серьезная и суровая борьба: позволить себе задаться вопросом – усомниться – не быть уверенным. Я думаю, важно, чтобы мы не забыли об этой борьбе, и тогда мы, возможно, не потеряем то, чего добились. И в этом – наша ответственность перед обществом.

Мы все расстраиваемся, когда думаем о тех поразительных потенциальных возможностях, которыми, судя по всему, наделен человек, в сравнении с тем, сколь мало они реализуются. Снова и снова люди думали о том, что́ мы могли бы сделать гораздо лучше. Люди прошлого сквозь кошмары своего времени видели мечту о будущем. Мы, из их будущего, видим, что их мечты, в каком-то отношении превзойденные, во многих отношениях так и остались мечтами. Надежды на будущее сегодня в значительной степени те же, что и вчера.

Когда-то считалось, что возможности, которыми обладают люди, не развиваются, потому что большинство людей невежественны. Могут ли все люди быть вольтерами при всеобщем образовании? Дурному научить можно по крайней мере с не меньшим успехом, чем хорошему. Образование – великая сила, но как во благо, так и во зло.

Коммуникация между народами должна способствовать пониманию – так возникла еще одна мечта. Но механизмами коммуникации можно манипулировать. Сообщение может быть истинным или ложным. Коммуникация – великая сила, но и она тоже – как во благо, так и во зло.

Прикладные науки должны избавить людей по крайней мере от материальных проблем. Медицина властвует над заболеваниями. И результаты здесь на первый взгляд все во благо. Однако сегодня кто-то кропотливо работает над тем, чтобы создать страшные вирусы и яды для применения в завтрашней войне.

Войну не любит почти никто. Наша мечта сегодня – мир. В мирное время человек способен лучше всего развить те великие возможности, которыми он, вероятно, обладает. Но быть может, люди будущего сочтут, что и мир тоже может оказаться как во благо, так и во зло. Возможно, мирные люди запьют с тоски. Тогда, возможно, спиртное станет огромной проблемой, которая воспрепятствует человеку реализовать те свои способности, которые, по его мнению, он должен реализовать.

Очевидно, что мир – великая сила, как и трезвость, материальное производство, коммуникации, образование, честность и идеалы множества мечтателей. Мы вынуждены держать под контролем больше сил, чем приходилось людям в древности. И быть может, мы делаем это чуть лучше, чем могли сделать большинство из них. Но то, что мы должны еще суметь сделать, выглядит гигантским в сравнении с нашими сумбурными достижениями.

Почему так? Почему мы не можем преодолеть самих себя?

Потому что мы обнаруживаем, что даже к великим силам и возможностям, похоже, не прилагаются четкие инструкции о том, как ими пользоваться. Например, огромная база знаний о том, как ведет себя материальный мир, лишь убеждает, что этому поведению, похоже, свойственно своего рода отсутствие смысла. Естественные науки не изучают непосредственно добро и зло как таковые.

Во все эпохи нашего прошлого люди пытались постичь смысл жизни. Они пришли к выводу, что, если нашим действиям можно было бы придать некую направленность или смысл, высвободились бы великие человеческие силы. Таким образом, на вопрос о смысле всего этого давалось очень много ответов. Но ответы были все самые разные, и приверженцы одного ответа с ужасом смотрели на деяния приверженцев другого – с ужасом, потому что, с несовпадающей точки зрения, весь огромный потенциал гонки направлен в ошибочный глухой тупик. Фактически именно из истории жутких чудовищ, сотворенных ложными убеждениями, философы поняли бесконечные и поразительные, по всей видимости, способности человечества. Мечта должна найти открытый канал.

Каков тогда смысл всего этого? Что мы можем сказать, чтобы снять покров с тайны бытия?

Если мы учтем всё – не только то, что знали древние, но и всё то, что знаем сегодня мы и чего они не знали тогда, – то, полагаю, мы должны признаться честно: мы не знаем.

Но в этом признании мы, вероятно, и нашли открытый канал.

Эта идея не нова; это идея века разума. Это философия, которой руководствовались люди, создавшие демократию, при которой мы живем. Идея, что никто на самом деле не знает, как руководить правительством, привела к идее, что мы должны организовать систему, с помощью которой новые идеи можно разработать, испытать и в случае необходимости отбросить с появлением более новых идей, – система проб и ошибок. Этот метод стал результатом того, что в конце восемнадцатого столетия наука уже проявила себя как процветающее предприятие. Даже тогда людям с активной социальной позицией было ясно, что открытые возможности – благо и что сомнение и дискуссии необходимы для движения вперед, в неведомое. Если мы хотим решить задачу, которую никогда прежде не решали, нам следует оставить дверь в неведомое приоткрытой.

Мы находимся в самом начале эпохи рода человеческого. Нет ничего иррационального в том, что мы пытаемся решать проблемы. Но впереди десятки тысячелетий. Наша обязанность – делать то, что мы можем, изучать то, что мы можем, улучшать решения и передавать их дальше. Наша обязанность – оставить людям будущего свободу действий. В бурной молодости человечества мы можем совершить серьезные ошибки, которые способны надолго остановить наш рост. Именно это мы и сделаем, если скажем, что у нас уже есть ответы, – у нас, таких юных и невежественных. Если мы подавим все дискуссии, всю критику, объявив: «Вот ответ, друзья мои; человек спасен!» – то мы надолго обречем человечество на цепи авторитета, ограниченного пределами нашего нынешнего воображения. Такое делали уже и прежде, слишком много раз.

Наша ответственность – ответственность ученых, знающих, что великий прогресс рождается из соответствующей философии невежества, что великий прогресс является плодом свободы мысли, – провозглашать ценность этой свободы; учить тому, что сомнений нельзя бояться, их надо приветствовать и обсуждать; и требовать эту свободу – наш долг перед всеми грядущими поколениями.