Роман о тех, кто в погоне за «длинным» рублем хищнически истребляет ценных и редких зверей и о тех, кто, рискуя своей жизнью, встает на охрану природы, животного мира.
Стол был накрыт к пяти часам. Из кухни разносились по всему дому соблазнительные запахи запеченной в духовке индейки и пряного чахохбили, обильно сдобренного хмели-сунели и чесноком.
В пять часов должны были заявиться «гвардейцы» Виталия Сергеевича, как он называл своих парней из геологической партии, которую возглавлял не один год.
Но «гвардейцы» не появились ни в пять, ни в шесть.
Ольга Арчиловна Дагурова, еще вчера носившая фамилию Кавтарадзе, пыталась как-то успокоить мужа (они зарегистрировались вчера, в субботу), но Виталий Сергеевич места себе не находил. Дочерна загорелый, с бородой, в ослепительно белой рубашке и светло-сером костюме, он походил на итальянского кинорежиссера, которого Ольга Арчиловна видела как-то по телевизору.
Если вертолет, улетевший на базу еще утром, не вернулся, значит, что-то случилось, считал Дагуров. Значит, там, в партии, беда.
На свадьбу, помимо геологов, была приглашена лишь Мария Акимовна Обретенова, у которой Ольга Арчиловна три года назад начинала свою работу следователем-стажером. Мария Акимовна привезла индейку, а также подарки: невесте — пуховую кофточку, а жениху — пуловер. Все вещи Мария Акимовна связала сама из козьей шерсти.
Эту женщину с добрым полным русским лицом в несколько кричащем желтом кримпленовом платье трудно было представить в форме младшего советника юстиции. А Обретенова работала старшим следователем прокуратуры района на крайнем севере их области.
В семь часов Виталий Сергеевич догадался позвонить в авиаотряд. И там сообщили, что с вертолетом, посланным к геологам, произошла небольшая поломка. Летчики передали по рации, что починку скоро закончат.
Дагуровы вздохнули облегченно. Виталий Сергеевич включил телевизор, чтобы побыстрее пролетело время.
И только около одиннадцати заявились гости. Бородатые, загорелые, в свитерах, штормовках и сапогах, пахнущие тайгой и костром. Они вручили молодоженам огромный букет полевых цветов и у порога спели под гитару поздравление.
Увидев накрытый стол в большой комнате двухкомнатной квартиры своего начальника, ребята издали дружное «ого!» и с шумом расселись на стульях.
Молодожены сели на почетное место, в красный угол. Он — справа, она — слева. Рядом с Ольгой Арчиловной устроилась Мария Акимовна. В качестве посаженой матери.
— Ну, все нормально, Оленька, — тихо пожала она руку Дагуровой, словно хотела погасить волнение всего дня. — Сегодня твой день!.. И выпьем, и попоем, и потанцуем.
Потянулись руки к запотевшим бутылкам шампанского. Их серебряные головки выстроились строго в ряд посередине стола.
В потолок полетели пробки, пенистое вино с шипением наполняло бокалы. Пока разливали шампанское, Ольга Арчиловна успела почувствовать на себе пристальный взгляд двух пар глаз. Одни — сверкающие любопытством и нескрываемой радостью глазенки Антошки, семилетнего сына Виталия. Антошка, которому разрешили посидеть со взрослыми самую малость, подмигнул Ольге Арчиловне. Она ответила мальчику веселой улыбкой.
Другой взгляд принадлежал Анастасии Родионовне, бабушке Антошки. Глаза эти были грустные и, как показалось Ольге Арчиловне, смотрели на нее настороженно, даже враждебно. А может быть, ей просто так показалось…
— Дорогие друзья! — прозвучало среди всеобщего шума, и в комнате стало тихо. Это встал один из прибывших бородачей, видимо старший по возрасту. Хотя Виталий торжественно представил каждого из гостей, Ольга сразу не запомнила, кто есть кто.
— Генацвале! — повторил парень, явно желая сделать приятное молодой хозяйке дома. — Разрешите провозгласить тост за дорогих Ольгу Арчиловну и Виталия Сергеевича…
— Ура-а! — не выдержал коренастый блондин. Но на него шикнули: тост явно не был закончен.
— Я желаю, чтобы в маршруте, который им определила судьба, было много настоящих открытий! Вот почему я предлагаю…
В это время раздался громкий, властно зовущий к себе телефонный звонок. Аппарат стоял сзади Виталия Сергеевича на тумбочке. Он взял трубку, но буквально через секунду, сказав «пожалуйста», передал ее жене.
— Добрый вечер, — послышался в трубке низкий мужской голос.
— Здравствуйте, Вячеслав Борисович, — сказала Ольга Арчиловна, узнав начальника следственного отдела областной прокуратуры Бударина. — Рада, что вы позвонили…
— Рады? — удивился Бударин. И замолчал.
Ольга Арчиловна машинально отдала бокал с вином Марии Акимовне и прикрыла микрофон рукой, чтобы не доносился шум застолья. В первое мгновение она подумала, что Бударин решил поздравить ее со свадьбой. Но вспомнила, что в областной прокуратуре никто ничего не знает об этом. Во всяком случае, она никому не говорила… Работала всего ничего. Друзей не было, а приглашать начальство не хотела — сочтут за подхалимаж…
— Ну, если рады, — продолжил Бударин, — значит, в боевом настроении. — И стало ясно: звонок служебный.
Гости невольно притихли, так и не осушив первого бокала.
— В общем, да, — ответила Дагурова.
У нее чуть не сорвалось с языка, что идет свадьба. И наверное, скажи она это Бударину, он поздравил бы и положил трубку.
— Придется вам, Ольга Арчиловна, лететь в Шамаюнский район. Заповедник Кедровый знаете?
— Да, — ответила Ольга Арчиловна, вспоминая, где этот самый заповедник. Прилично: километров четыреста отсюда.
— Убийство, — говорил Бударин в трубку. И в его голосе Ольга Арчиловна уловила озабоченность. — Больше послать некого.
Она хотела спросить, почему этим занимается областная прокуратура, а не районная. Но Вячеслав Борисович опередил вопрос:
— Понимаете, убит московский ученый… Получено указание сверху: расследование надо вести нам…
— Когда?… — Ольга Арчиловна умышленно не произнесла слово «выезжать», чтобы не услышали гости.
— Вылетать? Созваниваемся с аэропортом, с вертолетчиками… Час у вас на сборы будет. Машину пришлю.
— Хорошо, — сказала Ольга Арчиловна.
— Дело, я думаю, несложное, — ободряюще произнес Бударин. — Но надо его провести тщательно и аккуратно… За неделю-полторы можно управиться. Убийство на почве ревности. Он факт не отрицает…
«Он», поняла Дагурова, — преступник — признается в убийстве. Значит, будет легче. Ольга Арчиловна положила трубку на рычаг…
Гости вновь оживились, встали, продолжая с бокалами в руках слушать прерванный тост, а Ольга Арчиловна тем временем решала сложную задачу, не зная, как поступить: не выпить — значит омрачить всю свадьбу, а выпить, потом отправиться на место происшествия — и того хуже, можно омрачить всю дальнейшую жизнь.
Почувствовав смятение невесты, Мария Акимовна незаметно для других дернула ее за платье и, мягко улыбнувшись, тихо прошептала:
— Пей, не бойся…
Дагурова пригубила фужер с играющим напитком и… выпила до дна. Конечно, это был «Грушевый дюшес». Она с благодарностью посмотрела на Обретенову. Мария Акимовна, видимо, сразу догадалась, зачем на ночь глядя звонит начальник следственного отдела…
Застучали ложки, вилки, ножи — гости дружно навалились на угощение.
— Надо поговорить, — шепнула мужу Ольга Арчиловна.
На кухню они вышли втроем: Виталий Сергеевич, Ольга Арчиловна и Обретенова.
— Не сердись, Виталий, — сказала Ольга Арчиловна, обняв за плечи мужа. — Так уж получилось: нужно лететь в Шамаюнский район. Срочно, сейчас.
Он было вспыхнул: как это, мол, со свадьбы…
— Раньше надо было думать, кого берешь, — с улыбкой произнесла Мария Акимовна.
— Прости, Оленька, — обнял жену Дагуров. — Сам ведь я тоже…
— Вот-вот, — обрадовалась Обретенова, что Виталий Сергеевич понял положение жены. — Два сапога— пара.
Когда Ольга Арчиловна села в присланную машину, сомнения оставались: почему она не сказала Бударину, что у нее такое событие? Да и по традиции имела право на три дня отдыха. По традиции… А по совести? Дагурова вспомнила: действительно некого было послать в Шамаюн. В отделе сейчас очень туго с людьми. Один из следователей только что ушел на пенсию, другая — в декрет. Еще один уехал в отпуск. У тех, кто функционировал, своих срочных и сверхсрочных дел хоть отбавляй.
По пути на аэродром Ольга Арчиловна заехала в прокуратуру, чтобы взять следственный портфель, в котором находились фотоаппарат, рулетка, лупа и многие другие предметы: они могут понадобиться следователю при осмотре места происшествия.
В комнате милиции аэропорта ее уже ждали те, кого закон именует специалистами, призванными оказывать следователю содействие в обнаружении, закреплении и изъятии доказательств: судебно-медицинский эксперт Кабашкин Иван Иванович и криминалист — специалист по оружию Артем Корнеевич Веселых.
Вскоре подошел летчик и сказал, что машина готова и можно лететь.
Через десять минут они сидели в вертолете, а еще через пять уже летели над тайгой.
«Столько лет ждали этого дня, — вздохнула Ольга Арчиловна. — И нате вам…»
Она вдруг ясно представила себе, как впервые увидела Виталия. Ленинград, их старинная квартира на Васильевском острове. Знакомый отца, ученый-геофизик, представляет высокого молодого мужчину с начинающими серебриться висками.
Виталий Сергеевич был, как ей показалось, весь вечер смущен и просидел в уголке, говорил мало, больше слушал.
«Арчиловские пятницы». Так называли друзья отца те необыкновенные, полные неизъяснимой прелести вечера в их доме. Оля любила эти длившиеся частенько до рассвета сидения за особую значимость и эмоциональность разговоров и споров, за ту легкость понимания вдруг неожиданно открывающихся истин.
Люди у них бывали разные, и каждый по-своему интересен.
На «арчиловских пятницах» царил «сухой закон». Из спиртного пили только сухие вина, кофе или же безалкогольные коктейли, молочные и фруктовые, на которые мать Оли, Аполлинария Модестовна, была большая выдумщица.
Зато темы для разговора любые, на выбор. Споры о том, где находятся последние работы великого русского художника Карла Брюллова (он умер в Италии, и многие из его полотен не найдены по сей день), перемежались с разговорами о загадке так называемых пульсаров, не дающих покоя астрономам всех стран. Немало копий сломано вокруг вопроса о парапсихологии, волнующего в настоящее время многих. И видимо, не только в настоящее время. Оля была, например, удивлена, узнав на одной из «арчиловских пятниц», что отцом парапсихологии был не кто иной, как автор знаменитых рассказов о Шерлоке Холмсе Артур Конан-Дойль. Так, во всяком случае, считают некоторые исследователи.
Когда Оля была маленькой, ее с трудом отправляли спать. Повзрослев, она уже могла присутствовать на «арчиловских пятницах» до конца. И кто знает, может быть, эти вечера и определили ее выбор профессии.
Как-то разговор зашел о выдающемся русском судебном деятеле, великолепном ораторе, большом знатоке литературы Анатолии Федоровиче Кони. Том самом, который, будучи председателем Петербургского окружного суда, вел процесс по делу Веры Засулич, стрелявшей в столичного генерал-губернатора Трепова. Как известно, Засулич оправдали, что навлекло на Кони немилость царского двора.
Сам факт, что в то тяжелое время нашелся человек, для которого закон и законность оказались превыше всего, превыше монаршей милости и мнения света, потряс воображение молодой девушки. Оля буквально набросилась на сочинения самого Кони и книги о людях, которые были в какой-то степени близки ему по духу и деятельности. Из них она узнала о таких известных дореволюционных адвокатах, как Ф. И. Плевако, В. Д. Спасович, о прокуроре Д. А. Ровинском, о тюремном враче Ф. П. Гаазе, отдавшем свою жизнь и состояние делу помощи заключенным. Простые слова Гааза «спешите делать добро» Оля хотела бы сделать девизом своей жизни.
Потом было увлечение детективами. И когда подошло время поступать в институт, она не колеблясь подала заявление на юрфак университета, где ее отец был профессором кафедры гражданского права.
Мать была огорчена этим выбором. Аполлинария Модестовна мечтала совсем о другом поприще для дочери. Сама она родилась, выросла в Новгороде, закончила в свое время институт иностранных языков и всю жизнь проработала гидом-переводчиком. Ее сокровенная мечта — когда-нибудь заняться переводом французских романов. Но годы уходили, и она хотела, чтобы ее мечту воплотила Оля.
Но Оля подала документы на юридический факультет. Однако на вступительных экзаменах недобрала полтора балла. Это ее не остановило, наоборот — подхлестнуло. Она пошла работать секретарем суда. И через год добилась своего: нужные баллы были набраны.
Смирившись, родители теперь лелеяли надежду, что дочь пойдет в науку, как Арчил Автандилович. Нельзя сказать, чтобы наука ее не интересовала. Юрист, по ее мнению, должен быть подкован, как говорится, на все четыре ноги. Она даже вступила в студенческий научный кружок по истории государства и права. Учась на втором курсе, Оля сделала на заседании этого кружка свой первый доклад — о Дмитрии Ивановиче Курском, который был с 1918 по 1928 год народным комиссаром юстиции и первым Генеральным прокурором республики.
На последнем курсе университета Ольга выступила на общеуниверситетской научной конференции. На этот раз она говорила о деятельности Дмитрия Александровича Ровинского, который в середине прошлого века занимал пост московского губернского прокурора. Ровинский относился к тем людям с чистым и высоким моральным обликом, чей многосторонний и бескорыстный труд служил интересам и развитию самосознания общества. В эпоху взяточничества и темного своекорыстия Дмитрий Александрович Ровинский оставался честным и преданным делу законности прокурором. Вот уж поистине луч света в темном царстве!
Как-то в одной из речей перед вновь назначенными следователями Ровинский сказал: «Будьте людьми, господа, а не чиновниками! Опирайтесь на закон, но объясняйте его разумно, с целью сделать добро и принести пользу. Домогайтесь одной награды: доброго мнения общества, которое всегда отличит и оценит труд и способности. Может быть, через несколько лет служба еще раз соберет нас вместе — дай бог, чтобы тогда вы могли сказать всем и каждому:
Что вы служили делу, а не лицам.
Что вы старались делать правду и приносить пользу.
Что вы были прежде всего людьми, господа, а уж потом чиновниками…»
Чем больше Ольга узнавала о Д. А. Ровинском, тем больше нравился он ей, тем сильнее у нее было желание шире пропагандировать жизнь и деятельность этого замечательного юриста и гражданина прошлого, чьи духовные идеалы не теряют своей актуальности и в наши дни. «В самом деле, — думала Ольга, — почему сейчас, в наше время, когда имеются все условия быть простым, доступным для всех и каждого, быть честными, чистыми, принципиальными, еще нередко попадаются чиновники, высокомерные к подчиненным, но зато пресмыкающиеся перед начальством, для которых понятия «совесть», «гражданский долг» — красивые слова, и не больше». По инициативе государственной экзаменационной комиссии ученый совет факультета рекомендовал Ольгу в аспирантуру. Но она, к удивлению многих, и прежде всего своих родителей, попросила послать ее на следственную работу. Ее желание учли. Направление она получила в прокуратуру города Ленинграда.
И быть бы ей следователем в своем родном городе, но тут появился Виталий Сергеевич.
Он приехал в Ленинград на курсы повышения квалификации геологов и нашей «северной Венеции» совсем не знал. Это признание Ольга услышала от него в первый вечер на «арчиловской пятнице».
Влюбилась ли она с первого взгляда? Пожалуй, этого сказать нельзя. Но чем-то молчаливый геолог с Дальнего Востока заинтересовал ее. Она вызвалась показать ему город.
Стояли белые ночи, когда «одна заря сменить другую спешит, дав ночи полчаса». Ах, эти белые ночи! Они кружат и туманят голову.
У Ольги только что произошел разрыв с Германом Новоспасским, парнем, которого родители считали уже своим зятем. И Оле он нравился. Спортивного типа, остроумный, компанейский. Будущий кораблестроитель. Правда, учился он на курс ниже. Отец его был заместителем директора крупного производственного объединения. Но это не имело для Ольги никакого значения. Сын был вполне самостоятельным человеком. С его слов Ольга знала, что он занимался техническими переводами, на каникулах работал инструктором, на горнолыжной базе и на свои деньги выстроил кооперативную квартиру.
И вот Ольга совершенно случайно узнала, как он на самом деле зарабатывал.
Его сокурсники уехали на стройки Нечерноземья в составе студенческого строительного отряда, а он устроился… в камеру хранения на вокзале. И доход там имел немалый. Метод был прост. Вешалась табличка «мест нет», хотя их было сколько угодно. А куда деться приезжему? Чтобы пристроить свои чемоданы и авоськи, готовь трешку или даже пятерку на «лапу». Так и набегало за день до ста рублей левых…
Об этом Герман проговорился Ольге, «перебрав» в ресторане. После этого Новоспасский звонил, просил о встрече. Ольга сказала, чтобы духу его больше не было в их доме. Она была потрясена, узнав, что этот только что вступающий в жизнь человек уже имеет двойное дно…
А Виталий Сергеевич ей показался совсем другим: чистым, честным, целеустремленным. Хоть и на пятнадцать лет он старше, но ей с ним было интересно. А уж как он любил свой край! И сибиряков! А точнее — их характер, который, по его убеждению, может выработаться только там, за Уралом.
Пробежали дни учебы на курсах. Дагуров позвонил в управление и взял отпуск. Пролетел и отпуск. Расставаясь, Ольга вдруг почувствовала, что уезжать Виталию грустно. И когда она спросила, почему он так ничего и не рассказал о своей личной жизни, Виталий буркнул что-то вроде «это неинтересно» и в подробности вдаваться не стал. Он улетел, и в ее душе как-то сразу стало пусто. А тут зарядили ранние сентябрьские дожди. Долгие и тоскливые.
Виталий обещал писать, но не прислал даже открытки. И если существовала телепатия, то Ольга ощущала ее на себе. Ей казалось, что он что-то недоговорил, не открылся до конца в чем-то самом главном, в самом важном для них обоих. И она решила поехать в далекий город, чтобы быть рядом.
Как гром среди ясного неба явилось для родителей заявление дочери, что она хочет ехать на Дальний Восток. Не выдержав слез жены, Арчил Автандилович «нажал» на знакомых, чтобы ее не отпускали из городской прокуратуры, куда она должна была явиться по распределению.
Тогда Ольга села в «Стрелу» и через два дня вернулась из Москвы, добившись в Прокуратуре СССР нового назначения.
Ольга уехала с двумя чемоданами. В одном — вещи, в другом — книги. Прямо с самолета она заявилась в областную прокуратуру, куда ее направили по новому распределению. Ольге предложили поехать в район. Она растерялась. Приехала, чтобы жить в одном городе с Виталием, а ее посылают куда-то в район. Сказать «нет», а чем объяснишь? Ведь они не муж и жена. Даже не жених и невеста. «Хочу остаться в областном центре» — не довод…
А тут как раз заместитель областного прокурора ехал в район, где ей предложили работу, и взялся подвезти на своей машине, помочь на месте.
Короче, решили в два счета. Так Ольга оказалась стажером у Марии Акимовны Обретеновой. И первое время даже жила в ее доме.
В общении с Обретеновой рухнули у нее привычные представления о том, каким должен быть следователь. Нет, следователем Мария Акимовна была отличным. А вот в быту… Она любила возиться по хозяйству, имела коз, огород. Муж Марии Акимовны жаловался: жена в командировке, а коз доить приходится ему. Несолидно. Но это он ворчал так, скорее для порядка.
Через месяц отец переслал Ольге письмо от Виталия Сергеевича. Он сообщал, что не писал потому, что сразу уехал в экспедицию, а точнее — хотел заставить себя считать их знакомство, встречу случайными, «хотел, но не смог и не смогу…».
Каково же было удивление Виталия, когда вместо ответного письма из Ленинграда к нему в экспедицию нежданно-негаданно явилась Ольга, проделав на самолетах путь чуть ли не в тысячу километров!
Вот тогда она и узнала то, о чем Виталий раньше не решался сказать.
Виталий был вдовец. За пять лет до этого у него погибла жена, тоже геолог. Самое страшное — погибла на его глазах. Это случилось, когда они были на маршруте в районе хребта Черского. А как погибла — Виталий так никогда и не рассказывал. Но, главное, у него был сын Антошка. Семи лет. Мальчик находился на попечении бабушки Анастасии Родионовны, матери погибшей жены Виталия.
Вся беда в том, что чуть ли не с грудного возраста у Антошки болели почки. И то, что разрешалось другим детям и составляло, собственно, радость мальчишек — шалости, лакомства, — для Антошки было запрещено. Анастасия Родионовна, еще крепкая, энергичная женщина, вышла из-за внука на пенсию, как только подошел срок, хотя еще могла и хотела бы работать, потому что была хорошей закройщицей в ателье и специальность свою любила. С мужем она развелась давно, новую семью не завела, и единственным смыслом своей дальнейшей жизни она считала воспитание внука, любимого и дорогого вдвойне от тоски по рано и трагически погибшей дочери.
Потом уже Виталий рассказал Ольге о том, что он передумал и перечувствовал в Ленинграде. Да, она понравилась ему сразу. А ведь после смерти жены он не мог взглянуть ни на одну женщину. Но когда увидел ее, то понял: что-то в нем снова возродилось. Но на что он мог надеяться? Разница в возрасте. И он никогда не покинет свои края, а Ольга — Ленинград. Ну даже если бы он поступился своей привязанностью к Дальнему Востоку, что бы он делал с Антошкой и тещей? Где бы они жили в Ленинграде? Он, сын, теща — не слишком ли много, пускай даже для трехкомнатной квартиры профессора Кавтарадзе?…
Приезд Ольги в их края решил вопрос их любви. Но не больше…
Виталий Сергеевич познакомил Ольгу с сыном. Они быстро нашли общий язык. Однако теще Виталия Сергеевича союз между внуком и женщиной, которая хотела стать ему матерью, показался, видимо, опасным. Ольга поняла это, видя заплаканные глаза Анастасии Родионовны, которая переносила ее появление в доме молча, но всем своим видом показывая тихое отчаяние.
И то, что Ольга поехала в район, оказалось на самом деле выходом: Анастасии Родионовне было время привыкнуть, понять…
Встречались Ольга с Виталием почти тайком. Это были радостные, хотя и редкие дни, как куски жаркого томительного лета среди северных холодов. Приходилось скрывать от сослуживцев их нечастые встречи в городе и районе, чтобы не дать поводов для кривотолков. Ведь всего они объяснить не могли, да и не желали. Единственный человек из прокуратуры, кто знал об их отношениях, была Обретенова. Мария Акимовна понимала Ольгу и Виталия. Как мать…
Так прошло три года. Ольга Арчиловна работала уже в должности следователя прокуратуры. На ее счету было немало раскрытых преступлений. Кстати, по одному из последних дел об изнасиловании был замешан сынок одного известного в районе человека. На следователя пытались «нажать», чтобы смягчить участь этого шалопая. Ольгу Арчиловну упрашивали, уговаривали и даже пугали. Сам райпрокурор намекал, что неплохо бы это дело «спустить на тормозах». Но Ольга Арчиловна не поддалась и довела расследование до конца.
В области принципиальность следователя оценили. И даже перевели в областную прокуратуру.
Ольга Арчиловна была повышена в должности (старший следователь облпрокуратуры) и классном чине (юрист первого класса). И только в личной жизни оставалась неопределенность. Но буквально через месяц после переезда Ольги Арчиловны в город Виталий Сергеевич наконец решился на серьезный разговор с тещей… Все стало на свои места.
…Вот так получилось, что только через три года они сыграли наконец свадьбу. Без фаты и легковой машины, украшенной лентами. Не знали о дне свадьбы даже Арчил Автандилович и Аполлинария Модестовна. Виталий хотел, чтобы они прилетели: его родителей уже не было в живых. Но Ольга Арчиловна посчитала, что это не нужно: звать отца — приедет половина Грузии, будет много подарков, пышности, а здесь к этому не привыкли, да и не хотелось привлекать к себе излишнее внимание…
— Кажется, прибыли! — услышала Дагурова и, оторвавшись от своих воспоминаний, глянула в окошечко: там в темноте показались три светящиеся точки. Как на школьной доске — углы равнобедренного треугольника.
Винтокрылая машина зависла в воздухе, потом как бы нехотя, слегка покачиваясь, стала опускаться вниз. А огненные кружки все приближались, постепенно превращаясь в высокие огненные факелы. Вертолет приземлился. Летчик открыл дверцу, и в машину ворвался густой тягучий смолянистый воздух. Ольге Арчиловне вспомнился запах новогодней елки с настоящими стеариновыми свечами, которые так любил зажигать отец.
Кабашкин производил странные движения обеими руками — как мусульманин, проводил ладонями по лицу, шее, лбу.
— Помажьтесь, — протянул он следователю белый тюбик. — А то сожрут до костей.
«Против комаров, — догадалась Дагурова, выдавливая на ладонь червячок мази с горьковатым запахом. — А мы с Виталей об этом не подумали».
К машине, отбрасывая тень, приближался высокий мужчина.
— Разрешите представиться, — подошел он к Артему Корнеевичу, приняв его за старшего по должности. Веселых молча переадресовал подошедшего к следователю.
— Гай, — отрекомендовался Ольге Арчиловне встречающий. — Федор Лукич. Директор заповедника…
Гай был одет в добротный костюм, поверх которого расстегнутая куртка из тонкой кожи. На голове замшевая кепка. Отблески костров размывали черты его лица.
«Лет сорок, сорок пять», — определила следователь. И отметила про себя, что фигура и осанка у директора как у военного.
— Как пройти к месту происшествия? — спросила у Гая следователь.
— Недалеко.
Он подвел Дагурову к краю поляны. Это было метрах в пятнадцати от вертолета. Дальше обрыв, зияющий темнотой.
Следователь посоветовалась с Кабашкиным и Веселых: как быть? В такой темноте работать было невозможно.
— Что-нибудь придумаем, — как всегда, немногословно ответил Артем Корнеевич и направился к летчику
— Спускаться метров пятьдесят, — снова послышался голос Гая. Он стоял рядом и тоже вглядывался в темноту.
— Помилуйте, батенька, — насмешливо произнес Иван Иванович. — Мои старые кости очень плохо срастаются…
— А в обход километра полтора, — как бы извиняясь, произнес директор заповедника. — В принципе, ничего опасного…
Возвратился Веселых с вертолетчиком. В руках у них был не то прожектор, не то фара, от которой к вертолету тянулся тонкий гибкий кабель.
Летчик щелкнул каким-то тумблером. Яркий луч света скользнул по извилистой тропе, перескакивающей с уступа на уступ, и уперся в землю, выхватив круг с курчавыми кустами, рядом с которыми виднелась фигура лежащего человека. Из темноты появилась еще одна фигура и, заслонившись от яркого света одной рукой, другой помахала в их сторону.
Гай оказался прав: спустились в распадок они довольно легко.
— Слава богу, добрались. — Подошел к ним человек в странном одеянии: кирзовых сапогах, спортивных брюках и стеганой ватной фуфайке, из кармана которой, как у опереточного разбойника, торчала рукоятка пистолета. Его полное лицо с улыбчивыми глазами было озабоченно и в то же время светилось доброжелательностью.
«Пенсионер, что ли? — подумала следователь. — Ветеран местной милиции? Надо же, и не побоялся один в такой темноте рядом с трупом…»
— Участковый инспектор, — отрапортовал он следователю. — Капитан Резвых.
— Как же быть с понятыми? — спросила Ольга Арчиловна.
— Я думаю, вот товарищ Гай не откажется, а вторым попросим летчика, — предложил участковый.
Дагурова молча кивнула головой. А сама мучительно вспоминала схемы, правила и наставления, которые предусматривают очередность действий в таких случаях. И никак не могла сообразить, что надо делать сначала — поговорить с участковым или сразу приступить к осмотру места происшествия.
Дело в том, что убийство ей самостоятельно расследовать приходилось впервые. Однажды, будучи стажером у Обретеновой, она участвовала в следствии по делу об убийстве. Но тогда Дагурова была, так сказать, на подхвате. А вот теперь приходится самой…
Капитан ждал.
— Подозреваемый в убийстве задержан? — обратилась к нему Дагурова.
— А как же… — с расстановкой произнес Резвых. — Под охраной.
— В райотделе?
— Нет, у нас в поселке. Жена стережет…
— Как жена? — удивилась Ольга Арчиловна. — Чья жена?
— Да вы не беспокойтесь. Она со мной больше тридцати лет… И не в таких переделках бывала… Я что подумал, товарищ следователь, вы захотите допросить его… Вот и не стал отправлять…
— Хорошо, — кивнула Ольга Арчиловна. — Приступим к осмотру.
Убитый лежал на боку со странно подвернутой ногой. Как будто он старался в последний миг подняться, но не смог.
Ярко сверкнула фотовспышка, одна, вторая… И как рефрен доносились откуда-то рядом тихие вздохи и шептания реки.
Судебно-медицинский эксперт, осматривая труп, то и дело отмахивался от комарья, тучей вьющегося в снопе света, лившегося сверху, с обрыва.
На убитом были резиновые сапоги, плотные спортивные брюки. Штормовка из непромокаемой ткани с надетым на голову капюшоном слегка задралась на спине. Противомоскитная сетка прилипла к лицу, залитому кровью. Карманы куртки были вывернуты. Документов никаких. Впрочем, и других предметов тоже, кроме носового платка. На левой руке японские часы «Сейко» с массивным браслетом. Часы шли и показывали начало третьего.
По предварительному заключению судмедэксперта смерть наступила часов пять назад, между 21 и 22 часами 27 июля.
Справившись с первым волнением, Дагурова теперь действовала спокойнее. Горячность и какая-то внутренняя дрожь (кажется, ей удалось скрыть это от окружающих) сменились другой дрожью — было зябко и сыро, коченели кончики пальцев, державших авторучку.
Врач, заметив, что Дагурова вконец продрогла, накинул ей на плечи свой плащ, оставшись в толстом свитере.
— Смерть наступила сразу? — спросила следователь.
— Наповал… — махнул Кабашкин рукой. — Ранение сквозное, от уха до уха…
— Как вы думаете, положение трупа не изменяли?
— Судя по потекам крови — нет.
Этот вопрос следователь задала неспроста: ее смущали вывернутые карманы штормовки.
Небо начало сереть. И тени людей, колыхающиеся в лучах света, были уже не такими четкими.
Веселых делал какие-то странные проходки вокруг трупа, то приближаясь, то удаляясь от него. Вид у Артема Корнеевича был недовольный. Ольга Арчиловна поняла: при таком свете работать ему нелегко. Кабашкин тоже заметил состояние Веселых и, не обращаясь ни к кому, произнес:
— Ничего, уже светает…
Веселых мельком глянул на небо и попросил у Кабашкина закурить.
— Проклятый гнус. — Затянулся он сигаретой, закашлялся и стал помахивать рукой возле лица. Было видно, что некурящий.
Следователь и его помощники осматривали каждый сантиметр земли в радиусе метров двадцати вокруг трупа. Никаких подозрительных предметов не нашли. И только густая трава хранила следы ног.
Заканчивали осмотр места происшествия, когда светлеющее небо четко обрисовало край распадка, конус далекой сопки и изломанную линию верхушек деревьев.
Вертолетчик улетел с радостью: происходящее явно подействовало на него удручающе, и он постарался поскорее покинуть это место, сделав прощальный круг над распадком. Эхо от шума вертолета прокатилось по ущелью. Гай спросил, останется ли вся группа в заповеднике и нужен ли он еще тут, возле убитого.
Ольга Арчиловна сказала, что в Кедровом им придется пробыть некоторое время, поблагодарила директора за участие в осмотре и отпустила. Он ушел тоже с облегчением. Понятно, занятие невеселое и может подействовать даже на человека с крепкими нервами.
— Если что надо, — сказал на прощание Федор Лукич, — я буду у себя, в Турунгайше.
Турунгайш — центральная усадьба, где размещалась дирекция заповедника и жили его немногочисленные сотрудники. Вскоре следователь и участковый отправились туда же. А Кабашкин и Веселых остались, сославшись на то, что им еще надо поработать. Судмедэксперт попросил капитана связаться с райцентром и обеспечить транспортировку трупа для вскрытия…
— Арсений Николаевич, — обратилась по дороге к капитану следователь, — введите меня, так сказать, в оперативную обстановку.
Резвых помог Дагуровой перебраться через небольшой ручей и только потом начал свой неторопливый обстоятельный рассказ.
— Вчера под вечер, когда уже смеркалось, мы с женой вернулись с рыбалки. Есть тут озеро неподалеку. Замечательное озерцо, Нур-Гоол называется. С островком посередине. Значит, пришли домой. Не успели переодеться, вижу, бежит Нил Осетров, лесник здешний. Молодой парень, лет двадцать пять ему… Забегает он ко мне, сам не свой, и говорит: в тайге в него стрелял какой-то тип. Он, Осетров, тоже выстрелил и, кажется, убил… Я, конечно, прежде всего уточнил: где, когда, какой тип? Нил отвечает, что в распадке, мол, минут двадцать назад. А что за тип, не знает. Темно уже было, да и лицо все в крови… Я в чем был, — он показал Ольге Арчиловне на свое странное одеяние, так удивившее ее при знакомстве, — побежал с Осетровым на место происшествия. Только успел сунуть в один карман пистолет, а в другой фонарик и надеть милицейскую фуражку. Жена схватила со стены охотничий карабин и тоже подалась вместе с нами. Мало ли, вдруг банда какая… Когда прибежали туда, смотрю — и в самом деле лежит человек этот убитый… Посветил я фонариком, да так и ахнул: это же Авдонин, ученый из Москвы. Ну, думаю, дела! Что же ты, говорю, паря, натворил? А Осетров весь дрожит… Еще бы, впервой, видать, в человека стрелял… А тут еще такое — убить своего ни за что ни про что…
Резвых перевел дух. Они одолевали невысокий пригорок, заросший молодыми лиственницами, кудрявившимися в неярком утреннем свете. Подъем капитану давался нелегко.
— Что, они были не знакомы? — спросила следователь. Ее ходьба разогрела.
— Виделись… Но я же говорил — в тайге было темно… Нил объясняет: заметил, мол, незнакомого человека с мешком и ружьем, окликнул, все, как положено. А тот от него. Нил крикнул: «Стой! Стрелять буду!» Нельзя ведь в заповеднике посторонним с оружием. А незнакомец только шагу прибавил. Осетров в воздух пальнул, для предостережения. Тогда этот, с мешком, повернулся — и в Нила стрельнул…
— Как? Из чего? — уточнила Ольга Арчиловна.
— Уверяет, что из ружья… После этого Осетров с ходу опускает свой карабин и прямо без прицелки бабахает… Упал, говорит, как подкошенный. Нил подбежал, смотрит: тот готов. Ну и сразу ко мне…
— А когда вы прибежали, ружье возле пострадавшего было?
— В том-то и дело: ни ружья, ни мешка. Смекаю, тут что-то не то… Первая, значит, у меня версия такая: с перепугу это вышло у Нила. За браконьера принял Авдонина. Сумерки, что-то померещилось, ну и затомашился[1] парень. Знаете, как бывает…
— У страха глаза велики, — подсказала следователь.
— Вот-вот, велики, да ничего не видят…
— Вы первый прибыли на место происшествия?
— Точно. Никого не было. Это уже потом Гай появился.
— Выходит, ружье и мешок у Авдонина — фантазия Осетрова?
— Испариться же они не могли… — капитан с прищуром посмотрел на Дагурову. — Я сам говорю Нилу: не темни, паря, выкладывай все начистоту. А он клянется, божится, что так все оно и было, как рассказал… Засомневался я, по правде говоря.
Некоторое время Дагурова и Резвых шли молча. Следователь обдумывала сказанное капитаном. А тот ожидал дальнейших вопросов. Чуть дунул ветерок, пахнущий сыростью и прелью.
— А вы как полагаете? — спросила наконец она капитана. — Почему все-таки Нил стрелял?…
— Засомневался я, значит, и решил… нет, тут дело может быть в другом… Ну, посмотрите сами… У Гая дочь Чижик, извините, Маринка. Нил с ней с детства дружил. А кто знает, где кончается дружба и начинается любовь? Никто. А тут Авдонин появляется. Тоже ему девчонка приглянулась. Сами понимаете: где узко, двоим не разойтись… — Капитан развел руками: мол, вопрос ясен и распространяться особенно нечего.
— Взрослая дочь?
— Школу нынче закончила. Собирается в институт. В Москву, насколько мне известно.
«Господи, совсем ребенок! — подумала Ольга Арчиловна. — Какие тут могут быть еще страсти… Да, но ведь шекспировской Джульетте было четырнадцать лет! Хорошо, пусть Шекспир и выдумал. А Нине Чавчавадзе, в которую безумно влюбился великий Грибоедов? Столько же…»
Резвых, словно угадав ее мысли, добавил:
— Не простая девочка. Ой, не простая. С таким-этаким… — Он покрутил в воздухе пальцами, не находя слов для объяснения.
— А мать кто?
— Нету матери. Двое они — Федор Лукич и Чижик…
— Чижик? — переспросила следователь.
— Так ее с детства все зовут… А почему так прозвали Марину, не знаю. — Капитан помолчал и продолжил — Вот и жили они — Гай в Турунгайше, а Чижик в школе-интернате, в Шамаюне, у нас в райцентре… Жена Федора Лукича, говорят, умерла, когда девочке и годика не было… Не любит об этом директор распространяться.
— Значит, Гай не женат?
— Не нашел, видать, подходящей. Или первую забыть не может. И такое бывает…
Дагурова пожалела, что понятым пригласила Гая. Но она ведь даже не предполагала, что его дочь причастна к происшествию…
Как-то сразу вдруг показались дома. Крепкие, рубленные из толстых бревен.
— Пришли, — сказал Резвых. — Турунгайш.
— Как? — удивилась Ольга Арчиловна.
— А вы думали — универмаги, театры, — усмехнулся участковый инспектор.
Турунгайш расположился на сухом, проветриваемом месте. Сырость осталась в тайге, которая тут расступилась, давая место свету и воздуху. Возле изб садики и огороды. А возле одной торчал шест металлической антенны с тросами распорок, будочка на столбе с приставленной лесенкой да еще какое-то сооружение, явно имеющее отношение к метеорологии.
— А что за человек этот Осетров? — поинтересовалась Дагурова.
— Да как вам сказать? Малый с характером. Из армии пришел два года назад. Учится заочно в институте… Браконьеру лучше ему не попадаться — никаких поблажек. Очень суров… На кордоне живет. — Резвых подумал, что еще добавить к такой краткой характеристике. И очень веско произнес: — Непьющий
— А как насчет судимости?
— Имел… Мотоцикл прежнего участкового разбил. А что и как — увы. Я ведь тут без году неделя…
— Мне бы хотелось подробнее об этом.
— Это нетрудно, товарищ следователь. Узнаю…
Поселок еще спал. Высоко в небе чуть зарозовели облака. На горизонте серебрилась вершина сопки, чем-то напоминающая изображение знаменитой Фудзиямы со старинного рисунка Хокусаи. И, словно довершая общий вид, на ее фоне раскорячились изогнутыми ветвями несколько причудливых крон сосен…
Резвых показал свой дом — длинный сруб, словно составленный из двух. Одна половина была оштукатурена, другая — просто покрашенные бревна.
— Арсений Николаевич, — спросила следователь, когда капитан подвел ее к зданию дирекции заповедника, — а вы сами-то выстрелы слышали? Сколько их было, не помните?
Капитан задумался.
— Уж два — это точно… А может быть, три… Честно говоря, не обратил внимания.
Возле служебного домика, где располагалась дирекция заповедника, стоял щит. На нем плакат с нарисованным костром, перечеркнутым крест-накрест, и надписью: «Помни, из одного дерева можно сделать миллион спичек, а одной спичкой сжечь миллион деревьев».
Ольга Арчиловна поднялась по скрипучему крыльцу, вошла в сени, из которых вели две двери. Она наобум толкнула левую. За столом, в утреннем полумраке, сидел Гай.
— Можно? — спросила следователь.
— Заходите, конечно. — Федор Лукич щелкнул выключателем, и над столом вспыхнул желтый конус-света.
Директор сцепил руки, опустил на них подбородок.
— Присаживайтесь, пожалуйста, — сказал он, и Дагурова поняла, как устал и измучен директор событиями этой ночи. — Вот сижу, думаю и до сих пор не могу прийти в себя, — продолжал Гай. — Как в кошмаре…
— Понимаю… — неопределенно ответила следователь.
— Вам, конечно, привычно…
— Мне кажется, к убийствам привыкнуть нельзя…
Директор вскинул на нее утомленные и недоверчивые глаза. А Ольга Арчиловна подумала: если бы он знал, что она впервые по-настоящему столкнулась с гибелью человека, вот так, лицом к лицу, и сколько сама пережила в том распадке под причитание реки.
Сейчас наконец она разглядела Гая как следует. Удлиненное лицо с волевым подбородком и глубокой ямочкой посередине. Волосы густые, прямые, подстрижены коротко, как у подростка, и это молодило Гая. А вот глаза выдавали возраст: сеточка морщин разбегалась к ушам и скулам. Впрочем, волнение, бессонная ночь. Это состарит любого…
— Просто не укладывается в голове, — вздохнул директор. — Какая нелепость, чушь!.. А главное — нет человека… Такого человека!..
— Давно знаете Авдонина? — спросила Дагурова. Честно говоря, она все еще раздумывала, как приступить к разговору: ей казалось не совсем уместным начать с формальностей, предупреждения об ответственности за дачу ложных показаний и прочего. А записывать разговор на магнитофон, пожалуй, и вовсе было бы некстати…
— Эдгара Евгеньевича? Несколько лет. — Федор Лукич задумался. — А точнее — три года. Он вел научную работу, связанную с нашим соболем…
Гай встал, достал из застекленного шкафа книжечку в мягкой обложке и протянул следователю.
«Э. Е. Авдонин. Влияние циклических климатических колебаний на ценность меха промысловых пушных зверей Дальнего Востока». Брошюра небольшая, страниц пятьдесят. Вышла в Москве, в издательстве «Колос». На титульном листе поперек названия размашистая дарственная надпись: «Дорогому Федору Лукичу — одному из тех, кто искренне и плодотворно содействовал появлению этого скромного труда. С глубокой благодарностью автор». И подпись.
— Собирался защищать докторскую, — резюмировал Гай. — И защитил бы, я уверен. Идеи у него интересные… — Директор положил книгу на место. — Были, — добавил он со вздохом.
Следователь окинула взглядом кабинет Гая. Большая, выполненная цветной тушью схема заповедника на стене, портрет, видимо, какого-то ученого в рамке под стеклом, книжный шкаф, а на нем — чучело изящного зверька.
— Куница? — поинтересовалась Ольга Арчиловна.
— Колонок, — пояснил Гай. — Но здесь уместнее был бы соболь. Заповедник создан ради него…
— Простите, я вас перебила…
— Ничего, ничего… Значит, об Авдонине, — глубоко вздохнул Гай. — Я ведь особенно близко его не знал. Приедет на две-три недели. В основном зимой. А у нас в это время самые хлопоты. Подкармливать зверей, птиц… Да еще охотнички забредают. Глаз да глаз нужен… Честно, даже иной раз обижался, что не уделяю ему внимания…
— А как же «с благодарностью»? — кивнула Ольга Арчиловна на книжный шкаф.
— Обычная вежливость, — отмахнулся Федор Лукич.
— А где он работал?
— Преподавал. В институте, в Москве… Первоклассный специалист по пушнине. И даже в столице заметная фигура. Бывал на международных аукционах… Вот только что вернулся из длительной заграничной командировки…
— И все-таки, Федор Лукич, что вы можете сказать о личных качествах Авдонина? — настаивала Ольга Арчиловна. Она искала возможность перейти к главному, к дочери Гая.
— Ну что? Простой, внимательный. Несмотря на свое положение, не отказывал никому в услугах. Мелких. Кому лекарство там из Москвы, кому книгу… Любил фотографировать. Снимки привозить или присылать не забывал. А то знаете, нащелкать — одно, а как до фотокарточки доходит… — Гай махнул рукой.
— Сколько ему было лет?
— Что-то около тридцати пяти.
— Говорите, приезжал только зимой? И часто?
— В основном зимой. Правда, бывал и летом. Но всего два-три дня. Проверить научные наблюдения…
— А когда приехал в этот раз?
— Вчера. Где-то в середине дня. Мы успели перекинуться несколькими словами. Он пошел отдыхать после дороги, устраиваться…
— Куда?
— Где и вы будете жить. В «академгородке»…
— Где? — переспросила следователь.
— Да нет, вы не подумайте… Это наш домик для научных сотрудников и командированных. Метров восемьсот отсюда… Кто-то в шутку назвал «академгородок», так и осталось.
— Покажите, пожалуйста, — встала Дагурова и подошла к карте-схеме заповедника.
Гай ткнул пальцем в кружочек с надписью: «Академгородок».
— Как вы узнали об этом убийстве?
— Дочь прибежала. Сама не своя. Говорит, Осетров какого-то браконьера застрелил.
— Простите, вы где были в это время?
— У себя дома. Смотрел телевизор… Развлечений у нас мало. Вот и сидел, наслаждался футболом. — Он усмехнулся. — Да, наслаждался… И тут нате вам, такой сюрприз… Ну я, конечно, бегом туда. Там уже находились участковый, его жена, Нил Осетров… — Гай провел рукой по лицу, словно хотел смыть, стереть из своей памяти ту страшную картину.
— А где произошло убийство? — глянула на схему следователь.
— Вот здесь, — показал директор. — Приблизительно на середине между Турунгайшем и «академгородком».
— У Авдонина ружье было? — спросила Ольга Арчиловна.
— Когда?
— Когда вы днем виделись.
— А как же. У Эдгара Евгеньевича отличный заграничный карабин. У нас без ружья не ходят. Тайга. Зверье…
Они вернулись к столу.
— Что вы можете сказать об Осетрове, — спросила Дагурова.
— Как о работнике? — уточнил Гай.
— Хорошо, сначала как о работнике.
— Ну, во-первых, Осетров — потомственный охотник, — подумав, сказал Федор Лукич. — Учится на охотоведческом факультете. Заочно. И надо признать, что в последнее время особых замечаний его поведение не вызывает. Как будто все шло теперь нормально…
Ольга Арчиловна обратила внимание на то, что Гай не пытается очернить, охаять Осетрова, как это бывает нередко в тех случаях, когда человек что-то натворит. Тут не так. Правда, Дагуровой показалось, что директор заповедника, стараясь быть объективным в оценке своего подчиненного, акцентировал на словах «в последнее время», «теперь» — видно, в прошлом служебное поведение молодого лесника имело свои сучки и задоринки. Интуиция не подвела следователя. Когда Дагурова решила уточнить обстоятельства, характеризующие Осетрова, Гай рассказал, что несколько лет назад он вынужден был наказать Нила: один раз за разбазаривание корма, а другой — за срыв телевизионной съемки у них в заповеднике.
— Но это было давно, Нил, видно, после этого выводы сделал, да и я стал чаще пряником пользоваться, чем кнутом… Жизнь убедила… А так, в общем, Осетров — работник толковый, грамотный, непьющий. Правда, любит пререкаться. Горячий… — подытожил Гай.
— А как человек? — спросила Дагурова.
Гай медлил.
— Откровенно? Не хотелось бы высказывать свое мнение.
— Почему?
— Возможно, я буду не очень объективен…
— Есть основания?
— Имеются, — кивнул директор.
— Связано с вашей дочерью?
Гай щелкнул выключателем. Настольная лампа погасла.
— Извините, ничего? — спросил он у следователя. — Двойной свет… Что-то на глаза действует. Может, оттого, что не спал…
— Да, уже светло, — согласилась Дагурова и внимательно посмотрела на Гая.
— Связано, — наконец ответил директор. — Но никакого отношения не имеет к сегодняшнему… То есть к вчерашнему событию.
— А я слышала, Авдонин и Осетров не смогли разойтись на узкой дорожке из-за вашей дочери.
— Как это — на узкой дорожке? — повысил голос Гай.
— Ревность…
— Интересно, — усмехнулся Федор Лукич. — Кто успел… От кого вы могли услышать такое? Лезть в личные дела…
— Простите, Федор Лукич, может быть, вам это не очень приятно, но, увы, следователь иной раз вынужден касаться личной жизни людей. В интересах дела… Скажите, какие отношения были между Мариной, Осетровым и Авдониным?
— Я считаю, что есть область, куда не имеют право вторгаться даже родители, — ответил Гай, глядя прямо в глаза следователю.
— Она с вами не делилась?
— Нет. Но если бы это было и так… Я бы выслушал, но не дал никакого совета… Что, парадоксально?
— Но совет отца! — возразила Ольга Арчиловна. — Добрый, чуткий…
— Поверьте, дорогая! — воскликнул Гай и, спохватившись, стал извиняться: — Ради бога, извините, Ольга Арчиловна… Вы же для меня по возрасту… Так вот, мое правило: в личную жизнь дочери не вмешиваться…
Он замолчал, словно давал понять: на эту тему распространяться больше не намерен.
«Ну что ж, — подумала Дагурова, — наверное, у него есть основания так говорить. Или пытается что-то скрыть?»
Она решила пока не слишком нажимать. Человек не камень. А пережить Гаю за какие-то последние десять часов пришлось немало.
— Я хочу поговорить с вашей дочерью, — сказала следователь.
— Пожалейте ее, — умоляюще сложил руки Гай. — Представьте ее состояние… Совсем ведь ребенок…
— Федор Лукич, поймите и вы меня. Дыма без огня не бывает. И мое любопытство не праздное…
— Ну хотя бы не сегодня. Пусть придет в себя. Я готов давать вам любые показания… Не мальчик ведь, вижу, это не просто разговор, это допрос…
— Да, и мы оформим его протоколом. А насчет вашей дочери… Хорошо, постараюсь ее сегодня не беспокоить. Если в этом не будет крайней необходимости… Но вернемся к Авдонину и Осетрову.
Федор Лукич посмотрел на Дагурову с благодарностью.
— Ревность… Ревность, — повторил он. — А ведь, знаете, ни тот, ни другой внешне это не проявляли. Во всяком случае, при мне.
— А любовь?
Гай виновато улыбнулся.
— Нил дружил с Мариной с детства. Возможно, это чувство переросло в любовь. У них какие-то свои темы для разговоров, точки соприкосновения. Какой девочке не нравится покровительство юноши? Но последнее время я их вместе почти не видел.
— А раньше?
— Раньше? Раньше он мог проделать двадцать километров на лыжах, в пургу, чтобы повидать ее в Шамаюне. А вывод делайте сами.
— Понятно. Теперь об Авдонине.
— Тут ответить будет посложнее. Эдгар Евгеньевич почти вдвое старше Марины…
— Что же, разве не бывает?
— Разумеется, бывает. Сколько хотите. И в жизни, и в литературе. Только я хочу сказать, что мужчина в таком возрасте проявляет свои чувства более сдержанно.
— А по-моему, наоборот, — возразила следователь.
— Да? — удивился Гай.
— Возраст раскрепощает. Это в молодости мы стеснительные…
— Эдгар Евгеньевич оказывал Марине знаки внимания, — сказал Гай.
— В чем это выражалось?
— Привозил из Москвы различные безделушки…
— Они переписывались?
— Не знаю. Дочь ведь здесь со мной бывала только во время каникул. А выспрашивать у воспитателей в интернате… Нет, это недостойно.
— Когда они познакомились?
— Три года назад. Я почувствовал — что-то в ней заинтересовало Эдгара Евгеньевича. Но тогда она была и вовсе ребенок… Потом в каждый приезд вечерами у нас пропадал. Уже темно, поневоле начинаешь беспокоиться, как он доберется до «академгородка», мало ли — волки, медведь-шатун… А он ей все о Москве, о знакомых артистах. О Париже… За полночь засиживался. — Гай вздохнул.
— Значит, она ему нравилась?
— Если бы не нравилась, не вел бы себя так. Как вы думаете?
Гай вдруг прислушался. И Дагурова различила звук автомобиля. Как только улетел вертолет, ей все время казалось, что они теперь оторваны от привычного механизированного мира и в него можно добраться лишь звериными тропами. Напротив окна резко притормозил автофургон «Москвич» с надписью: «Почта». Из кабины выскочил молоденький шофер и направился прямехонько к дверям дирекции.
Гай недоуменно посмотрел на часы, на следователя. Такая ранняя весть тревожила…
— Можно? — заглянул в дверь водитель.
— Да, Гриша. Что это спозаранку? — поднялся ему навстречу Гай.
— Здрасьте. — Шофер зачем-то снял кепку и вручил директору заповедника вчетверо сложенную бумажку. — Распишитесь, Федор Лукич. И минуты поставьте точно. Мчал на всех парах…
Гай расписался. И когда шофер удалился, распечатал телеграмму, пробежал ее глазами и протянул следователю.
Телеграмма была правительственная. «Срочно сообщите подробности гибели Авдонина тчк обеспечьте доставку тела Москву за счет министерства тчк замминистра Пятаков».
— А что сообщать? Что? — Федор Лукич растерянно вертел в руках телеграмму.
За окном проурчал мотор, «Москвич» лихо развернулся, снова нарушив тишину утра.
— Надо ехать в район. Отсюда сразу не дозвониться до Москвы. Такая морока… Попрошу помочь в райкоме.
Дагурова глянула на часы.
— В столице уже обедают, — сказал Гай, перехватив ее взгляд.
«Ну да, расстояние… — вспомнила следователь разницу во времени. — У нас раннее утро, а там далеко за полдень».
— Мне хотелось бы оформить нашу беседу, — сказала она.
— Я же не навсегда уезжаю…
— Хорошо, Федор Лукич, — поднялась Ольга Арчиловна. — Когда вернетесь, оформим протокол.
— Работайте спокойно. Я сейчас дам команду, чтобы постель, еду — все-все обеспечили… А можно и так: я поставлю подпись, а протокол вы запишите сами.
— Нет, порядок есть порядок.
…С чего начать допрос Осетрова, Ольга Арчиловна пока себе не представляла. Еще со студенческих лет она помнила, что поведение преступников делится на три категории. Первая — преступник говорит правду. Это проще всего и бывает в случаях неумышленного преступления, искреннего раскаяния или оттого, что он застигнут врасплох. Вторая — преступление умышленное, тщательно подготовленное. Тогда заранее разрабатывают версию о своей непричастности, алиби и так далее. Этот случай самый серьезный. Третья — когда преступник не допускает даже и мысли о разоблачении. Но, почуяв, что у следователя есть улики, врет напропалую, что и помогает припереть его к стенке…
Так или иначе, первый допрос очень важен. И для следователя и для преступника. У Дагуровой были в руках кое-какие козыри. Но как поведет себя Осетров? Шагая к дому участкового инспектора, Ольга Арчиловна вдруг явственно ощутила на себе чей-то взгляд. Остановилась. Оглянулась. Никого.
«Что за чушь? Неужели нервы?» — подумала она и зашагала дальше.
Однако тревожное состояние осталось. Усилием воли она заставила себя не смотреть по сторонам — нечего поддаваться слабостям. И все же какая-то сила подтолкнула повернуть голову и глянуть в окно небольшой избенки. Пожалуй, самой неказистой в поселке. И сначала увидела глаза. Неестественно раскрытые, жгуче-черные, на неподвижном, как маска, лице вписались в рамку окна, наискось перекрытого занавеской.
Это была женщина.
Занавеска быстро опустилась, лицо исчезло.
«И что я так испугалась? — удивилась Ольга Арчиловна. — Просто человек. Просто женщина. Местная… Нет, наверное, моя психика получила слишком большую нагрузку… И неудивительно… Ну и ночка была!..»
К дому Резвых Дагурова подошла в довольно скверном расположении духа. У калитки сидел пес. Роскошная немецкая овчарка. Собака проводила Ольгу Арчиловну тяжелым, грустным взглядом.
Следователь прошла во двор и легонько постучала в дверь той половины дома, что была оштукатурена снаружи. За ней послышались тяжелые шаги. Отворил капитан. При форме, с колодкой орденских ленточек на груди и значком «Отличник милиции».
— Да проходите, проходите… И зачем стучать? Ведь не в гости идете.
Она хотела сказать, что дом есть дом, но увидела, что это служебное помещение. На окнах — решетки (вот почему Дагурова инстинктивно прошла именно на эту половину), письменный стол, плакаты на стенах. На деревянной скамье со спинкой, обычной для отделений милиции, притулился в уголке спящий человек с русой копной волос. Спал он, положив под голову обе руки, как ребенок. На обнаженной шее под ухом темнело несколько родинок.
— Нил, вставай… Вставай, паря! — бесцеремонно тряхнул его за плечо капитан.
Осетров повернул голову, разлепил глаза, повел вокруг удивленным взглядом, все еще находясь где-то там, в своих сновидениях.
— Давай, давай, — подстегивал его словами Арсений Николаевич.
— Что? Зачем? Куда ехать? — встрепенулся Нил, поправляя сбившуюся одежду. Он тяжело расставался со сном.
— Ехать еще успеешь, — сердито проворчал Резвых, хотя повода к этому вроде и не было. Наверное, так, для порядка. — Да пригладь вихры… Следователь пришел.
Голубые глаза парня сразу потухли. Он медленно пригладил пятерней непокорные волосы, жесткие и чуть вьющиеся.
— Уф, — выдохнул он. И зачем-то застегнул доверху «молнию» на куртке. Она была легкая, из блестящего синтетического материала.
— Следователь прокуратуры Ольга Арчиловна Дагурова, — показала она свое удостоверение.
Осетров привстал.
— Нил… Нил Мокеевич Осетров, — машинально произнес он.
— А тебя, паря, пока не спрашивают, — назидательно произнес участковый инспектор. — Когда надо, тогда и отрапортуешься… Уж такой порядок… Привыкай.
— Извините, гражданин следователь, — смутился Осетров.
Резвых недовольно покачал головой, правильно, мол, твое дело лучше помалкивать. И обратился к Да-гуровой:
— Здесь будете допрашивать или?… — А что такое «или», он и сам вряд ли знал.
— Если вы не возражаете…
— Располагайтесь, — показал на место за столом участковый.
Но тут отворилась дверь, и в комнату вошла женщина. Высокая, широкая в кости, с продолговатым загорелым лицом и темными гладкими волосами, стянутыми на затылке узлом. Она была в длинном байковом платье в мелкий цветочек.
— Здравствуйте, — приветливо поздоровалась она и протянула следователю руку лопаточкой. — Олимпиада Егоровна. Жена, — кивнула она на капитана.
Следователь пожала ее крепкую ладонь, назвала себя.
— А я поесть спроворила, — сказала она скорее мужу. — Намаялись за ночь-то… Подкрепитесь, а уж потом…
Резвых растерялся. Посмотрел на следователя. Осетров безучастно глядел в окно.
— Арсений, приглашай гостью, — нетерпеливо произнесла Олимпиада Егоровна. — Могу и сюда подать…
— А что, заправиться и впрямь не мешает, — сказал капитан.
— Точно. Всем не мешает, — сказала Дагурова намеренно громко. — Мы вот так и сделаем: мужчины пусть здесь, а мы с вами посидим.
— Тоже верно, — с облегчением сказал Резвых. Сам он, видимо, тоже решал эту трудную задачу: как все сделать без ущерба уставу и субординации, но в то же время по-человечески.
— Спасибо, — обернулся ко всем Нил. — Я не хочу есть.
— А тебя никто не спрашивает, — благодушно усмехнулся Арсений Николаевич.
Дагурова вышла вслед за хозяйкой. Они прошли двором на другую половину.
— Мы в горнице посидим. Проходите. Вот только снесу мужикам…
— Я помогу, — предложила Ольга Арчиловна.
— Добро, — просто кивнула Олимпиада Егоровна.
Она положила в эмалированную миску жареной рыбы, свежих огурцов и хлеба. Дагуровой были вручены тарелки и вилки.
Когда обе женщины вошли на «службу» — так назвала вторую половину дома жена участкового, — Осетров сидел в своем углу на скамье и все так же смотрел в окно.
— Ты, паря, нос не вороти, — услышала сзади себя Дагурова, когда они уходили. — Там тебе такое не подадут… А день предстоит ой тяжелый…
Что ответил Осетров, Ольга Арчиловна не услышала.
— Жалко парня, — вздохнула Олимпиада Егоровна. — Как матери сообщить? Она-то, сердешная, при чем?
— Что, еще не знает?
— На БАМе… Поварихой заделалась, — покачала головой жена участкового.
Они прошли в горницу. Посреди комнаты был накрыт стол. Тарелки, блюдо, чашки — все было сервизное, но недорогое. Хозяйка сняла с блюда перевернутую тарелку. От жареной рыбы повалил аппетитный запах.
— Берите, какая на вас смотрит, — сказала Олимпиада Егоровна. И, видя нерешительность гостьи, положила ей на тарелку самую крупную рыбину.
— Что вы, мне этого не съесть…
— Еще попросите, — улыбнулась хозяйка. Она положила ей разрезанный вдоль огурец, сочившийся прозрачными каплями, несколько ложек маринованных грибов.
Ольга Арчиловна развалила вилкой рыбу и… Она вспомнила мертвое тело, залитое кровью лицо убитого. Что-то сдавило горло, и Дагурова поняла, что не сможет проглотить ни кусочка. Видимо, она побледнела.
— Может, молочка? — засуетилась хозяйка. — Вчерашнее, правда. Аделька еще сегодня не приносила.
— Благодарю… Ничего не надо.
— Чего так? — спросила Олимпиада Егоровна.
— Не могу есть… Понимаете, в первый раз такое дело… — виновато произнесла Дагурова.
— Смотри-ка… А Арсений говорит: хоть и росточком не очень, — Олимпиада Егоровна спохватилась. — Ой, простите, Ольга Арчиловна, не обижайтесь.
— Что есть, то и есть, — улыбнулась следователь. Ей почему-то стало легко и просто сидеть и говорить с Олимпиадой Егоровной.
— А все мужики, говорит, у нее работают, любого может на место поставить…
«Интересно, — стала вспоминать Дагурова, — кого это я поставила на место? А, кажется, летчика. Ворчал, что ему надо поскорее возвращаться… Значит, рано еще на мне ставить крест…»
В стенку что-то стукнуло.
— Чаю требуют, — поднялась хозяйка. — Посидите, я мигом.
Она ушла, позвенела на кухне посудой, хлопнула входной дверью. А Ольга Арчиловна сидела одна за столом, с любопытством осматривая комнату.
На столике возле кресла лежали журналы «Здоровье» и «Техника — молодежи», стопка газет. На стене красовался большой портрет молодого капитана милиции. Дагурова подумала: Арсений Николаевич в молодости. Но тот, на фотографии, походил лицом скорее на Олимпиаду Егоровну. Впрочем, говорят, если супруги долго живут, становятся похожими…
— Николай, сын, — сказала хозяйка с порога. Зашла она бесшумно. И заметила, что гостья смотрит на портрет. — В Москве учится, в Академии МВД… Тридцать лет, а уже капитанские погоны… Мой-то их получил под пятьдесят… А ведь Сеня районным угрозыском командовал, — сказала она с гордостью. Видя, что Дагурову это заинтересовало, она продолжала: — А годика четыре назад попал в переделку. Участвовал в задержании. Он же у меня горячий, все сам да сам… Даром, что ли, фамилия такая?… Уже простилась с ним: продырявили, что твое решето… Пятнадцать месяцев как один день по больницам валялся. Вышел вот такой, — она показала палец. — Списать хотели… Кому такой нужен… Да и выслуга уже подошла. А Сеня не хочет в пенсионерах небо коптить… Едва оклемался, поехал в область. Генерал его всегда привечал… И вот, добился сюда, участковым… Моему-то без милиции — никуда…
— Но как же он после такого ранения? — удивилась Ольга Арчиловна.
— Так у него лекарство — ого! — Олимпиада Егоровна показала рукой в окно. — Лучший доктор. Спаситель, это я вам говорю…
Дагурова глянула в окно и ничего не поняла. Ягодные кусты, деревья, сарайчик, наверное…
— Облепиха? — спросила она уверенно.
— Банька, — улыбнулась Олимпиада Егоровна. — Она родимая. Простая русская банька… Будет у нас сегодня время, я спроворю. Венички у нас березовые, настоящие. Есть и наши, здешние, из кедра… А полок Арсений чин по чину соорудил — липовый. У меня и травка насушена. Для духовитости. Ромашка, шалфей, мята. И свой особый рецепт имею — из листьев лимонника…
— Сегодня вряд ли, — уклончиво ответила следователь. Ей не хотелось отказом обижать хозяйку. Но и обещать не могла, не знала, как сложится день.
— Ну что же, — не настаивала Олимпиада Егоровна. — Надумаете, дайте знать. В городе такой радости вы ни за какие деньги не получите.
В стенку снова стукнули.
— Ага, — поднялась хозяйка, — позавтракали.
Ольга Арчиловна встала.
— Красивая овчарка, — кивнула следователь на собаку, когда они вышли во двор. Та все еще сидела по ту сторону калитки и так же грустно и внимательно посмотрела на людей.
— Рекс — умнющий пес, — уважительно произнесла Олимпиада Егоровна.
— Чей?
— Нила Осетрова. Из армии с собой привез. Он на границе служил… Есть давала, не берет ни в какую. Пока сам хозяин не разрешил…
По дороге проехал «уазик». За рулем сидел Гай. Где-то пропел запоздавший петух, промычала корова. Ворона лениво спланировала в чей-то огород…
Осетров сидел на своем месте, в уголке скамейки. Теперь он был умыт, влажные волосы тщательно причесаны. Резвых прохаживался по комнате. Олимпиада Егоровна собрала посуду, смахнула со стола и вышла.
— Если понадоблюсь, стукните в стенку, — показал Арсений Николаевич на скалку, лежащую на подоконнике. И тоже удалился.
Дагурова осталась с лесником с глазу на глаз.
— Садитесь поближе, — сказала она Осетрову.
Тот пересел на стул, заранее приготовленный капитаном. Следователь записала на бланке протокола допроса его данные.
— Ну рассказывайте, Нил Мокеевич, — попросила она, отложив ручку.
— О чем? — Лесник не знал, куда девать руки: то сцепит пальцы, то положит на колени. Потом зачем-то сунул в карман куртки. Волновался…
— О себе.
— С рождения, что ли?
— Давайте со вчерашнего дня…
— С воскресенья?
— Да, — кивнула следователь. — Чем вы занимались с утра?
— Как и в обычные дни. Объезжал свой обход… Выходные дни как раз больше внимания требуют. Туристы. Да и браконьеры могут объявиться.
— Обход — это что?
— Мой участок.
— Большой?
— Тысяч пять гектаров будет.
— И рано приступили к своим обязанностям?
— Вчера немного припозднился. Пока из Заречного добрался…
— Откуда?
— Поселок тут недалеко. Километров тридцать… На свадьбе у друга был. Вместе служили в армии. Всю ночь гуляли…
— А потом в дорогу? Рискованно, — заметила следователь.
— Какое у нас тут движение, — махнул рукой лесник.
— Аварии что, только в городе бывают?
— Я аккуратно… Не превышал…
Все сказанное отразилось в протоколе в одной строке: «В ночь на 27 июля находился на свадьбе у приятеля…»
Дальше Осетров рассказал, что, приехав домой, оставил мотоцикл у себя дома на кордоне, пересел на лошадь и до обеда находился на своем обходе. В середине дня посетил Турунгайш. Передал Гаю карточки наблюдений, скопившиеся за неделю…
— А что это за карточки? — поинтересовалась следователь.
— Какие звери встречаются, птицы. Их следы. Наша основная работа. Где встретил, в каком количестве… Так учитываются обитатели заповедника…
— С кем встречались еще? — спросила Дагурова. — Я имею в виду здесь, в Турунгайше?
— С Юрием Васильевичем.
— Кто он?
— Сократов… Научный сотрудник.
— Еще с кем? — продолжала следователь.
— С Чижиком… То есть с Мариной… Дочерью Федора Лукича.
— О чем вы с ней беседовали?
— О разном… Завтра она в Москву уезжает…
«Завтра? Странно, — подумала Ольга Арчиловна. — Почему же Гай ничего об этом не сказал? Да-а, директор заповедника очень не хотел, чтобы я увиделась с его дочерью… Но почему?»
— Авдонина встречали в тот день?
— Нет, — отрицательно покачал головой Осетров.
— А знали, что он приехал?
— Откуда?
— Может, Марина сказала? Или этот… Юрий Васильевич?
— Нет, мне никто ничего не говорил, — угрюмо повторил лесник.
— А в котором часу вы были тут?
— Около двух…
«Уточнить у Гая, когда 27 июля появился в Турунгайше Осетров и когда приехал Авдонин», — записала в блокнот Дагурова и снова обратилась с вопросом к леснику:
— А дальше?
— Я поехал домой… Вздремнуть хотел немного. Ведь всю ночь не спал… Да не удалось.
— Почему?
— Шишкарей засек.
— Кого? — не поняла следователь.
— Ну людей, которые шишку бьют. Кедровую. Орехи промышляют… А у нас запрещено. На то и заповедник…
— Вы их остановили?
— А как же! Человек шесть прятки со мной затеяли… Но одного я схватил… В руках байдон[2]— кувалда пуда в полтора… Чуть меня не задел. Провозился с ним больше часа… Все умолял отпустить, не составлять акт… Спустишь раз — повадно будет, — покачал возмущенно головой Осетров. — Ведь знают же, подлецы, что нельзя! Нет, лезут… Главное — орехи только-только созревать начали. Представляете, с какой силой надо бить по стволу этим самым байдоном, чтобы несколько шишек упало? Так и уродуют кедр! — горячился лесник. — А им все до фонаря…
— Ну вы составили акт. Л потом?
— Какой уж там сон. Разозлился я… Думаете, приятно задерживать? Честное слово, за людей стыдно! — Осетров провел ладонью по лицу. — А с другой стороны — как тайгу уберечь? Зверье и прочее? Вот и приходится… — Лесник вздохнул, помолчал. Затем продолжил — Потом с Мариной встретились…
— Где?
— У Монаха, — показал он рукой в окно. — Километра два отсюда… Камень такой большой, на человека в хламиде похож. Черный весь…
— Заранее условились?
— Да, — кивнул Осетров.
— В котором часу?
— В шесть… Ну, поговорили. Я пошел ее провожать… — Об этом Осетров выпалил скороговоркой. Было видно, не хотел выдавать подробности. Ольга Арчиловна решила пока на их встрече не заострять внимания.
— Мы уже почти расстались. Дальше Чижик одна хотела идти… До Турунгайша недалеко… Вдруг вижу, Рекс забеспокоился…
— Собака была с вами?
— Рекс всегда со мной… А если он что-то учуял — неспроста. Да и мне показалось: кто-то крадется по тайге… Я сказал, чтобы Чижик шла домой, а я посмотрю, что за шум. Рексу я приказал, чтобы сопровождал Марину.
Осетров замолчал. Следователь не торопила: воспоминания не из легких.
— Значит, двинулся я на шорох. Сначала думал — медведь. Прислушиваюсь, непохоже. Скорее человек. На границе ведь как? Лежишь в дозоре и по звукам должен определить, кто идет: кабарга или кабан, сохатый или человек. Зря тревогу поднимешь, ребята засмеют… Двинулся я, значит, бесшумно за ним. Смотрю: человек. В капюшоне. На одном плече не то мешок, не то рюкзак, на другом — ружье… И оглядывается, словно прячется от кого-то. Подозрительно… Я дважды крикнул: «Стой!» А он как припустил — только сучья трещат. Я опять: «Стой, стрелять буду!» Он еще быстрее. Ну я выстрелил вверх. Тогда он останавливается, поворачивается — и в меня. Наверное, у него осечка вышла: я только щелчок услышал. Правда, в тот самый момент что-то над самым ухом просвистело. Как пуля… Я даже присел. Тогда он из другого ствола — шарах! Я тоже выстрелил…
Осетров замолчал, сглотнул слюну.
— Значит, Авдонин стрелял дважды? — уточнила следователь. — Один раз была осечка, а во второй раз — выстрел?
— Так и было, — кивнул лесник.
— Вы сразу подошли к нему?
— Какой там… Ноги к земле приросли, двинуться не мог… Зверя приходилось, а тут… Хотел Чижику крикнуть — горло перехватило. — Осетров вытер со лба испарину. — Как пересилил себя, не знаю… Лежит на богу. Я попятился… Дальше как в тумане… Не то я побежал, не то Марина с Рексом вернулись…
— А может, он был только ранен? — осторожно спросила Дагурова.
— Да что вы… Столько кровищи… — Лесник судорожно вздохнул. — Ну, Чижик к отцу побежала, а я к участковому…
— Погодите, Нил, — остановила его следователь. — Когда вы приблизились к лежащему Авдонину, ружье и мешок где находились?
— Не помню… Честное слово, не до того было…
Ольга Арчиловна настойчиво спросила:
— Так все-таки они были?
— А из чего же он стрелял? — хмуро спросил лесник. — Из палки?
Ольга Арчиловна снова и снова возвращалась к тому, как Осетров увидел пробирающегося по лесу человека, как произошла перестрелка. Лесник твердо стоял на своих показаниях.
Следователь сопоставила время. Выходило, что капитан Резвых прибыл на место происшествия не позже чем через 30 минут. И возле трупа ничего не обнаружил. Участковый не покидал своего поста до прилета следователя. Ни мешка, о котором толкует Осетров, ни ружья Авдонина он так и не видел…
— Вы мне не верите? — спросил Осетров у следователя напрямик.
— Понимаете, Нил, — ответила она, — факты против вас… Нет ружья. Нет мешка. И вот что странно: зачем Авдонину было стрелять в вас?
— Может, принял меня за бандита?… — неуверенно сказал Осетров.
— Вы были знакомы с Авдониным?
— Мы ни разу не говорили.
— Но виделись?
— Издали… Признаться, даже хорошо его в лицо не разглядел. А когда в распадке заметил человека с мешком, честное слово, и в голову не пришло, что это Авдонин.
Последнее заявление насторожило следователя: лесник упорно хочет убедить ее, что не узнал Эдгара Евгеньевича. Не слишком ли? И Авдонин, выходит, перепугался ни с того ни с сего…
Как ни крути, история выглядела весьма запутанно. Если Осетров намеренно не запутывал ее сам.
— Нил, — задала еще один вопрос Дагурова, — распадок, то есть место, где был убит Авдонин, относится к вашему обходу?
— Нет. А что?
— Выходит, вы стреляли в человека, который показался вам подозрительным, на чужом обходе? — уточнила Ольга Арчиловна.
— Вы хотите сказать, что я только у себя, на своей территории лесник? — хмуро произнес Осетров. — А перешел на метр границу своего обхода — уже посторонний, так? — Он усмехнулся. — Хорош был бы, допустим, милиционер, который сдал дежурство в восемь часов и уже через пару минут не считал бы себя блюстителем порядка. Значит, хоть убивай на его глазах? — Осетров тряхнул головой. — Нет, всегда и везде я прежде всего лесник! Защитник природы! И не только на моем шестом обходе, а во всем заповеднике. Да что в заповеднике? Где бы ни встретил браконьера, пусть за тысячу километров отсюда, я должен, обязан его задержать!..
Затем Дагурова попыталась заговорить о Марине Гай, об их отношениях. Но почувствовала, что Нил об этом говорит неохотно. Своей дружбы с дочерью директора заповедника не отрицал, но подробностей сообщать не желал.
Когда нет доверия — контакта не получается. Ольга Арчиловна решила на этом закончить первый допрос. И выйти с Осетровым на место происшествия. Фотографировать она попросила Веселых. Понятыми на этот раз были Олимпиада Егоровна и тот самый Сократов — научный сотрудник заповедника, о котором упоминал лесник.
Юрию Васильевичу Сократову было лет сорок. Сначала он наотрез отказался, но, узнав, что трупа уже нет (машина из морга увезла его в Шамаюн, районный центр, где Кабашкин должен был произвести вскрытие), все-таки согласился. Он производил впечатление стеснительного, малоразговорчивого человека. Высокий, худой, он боязливо поглядывал на то место, где недавно еще лежал убитый (оно было обложено сучьями по контуру тела Авдонина). Юрий Васильевич не произнес за все время, пока следователь выясняла подробности у Осетрова, и двух слов.
Ольга Арчиловна скрупулезно уточняла, где Нил расстался с Мариной, где увидел идущего Авдонина, откуда якобы стрелял в него. Расстояние между ними в этот момент равнялось метрам тридцати…
Потом была осмотрена комната в «академгородке», где остановился Авдонин. Дом из пяти просторных комнат стоял на возвышении. Вид из окон открывался живописный: с одной стороны сопка, над которой кучерявились в светлом летнем небе легкие облака, а у подножия теснились заросли деревьев; с другой — величественно уходил по распадку строй могучих кедров с темными кронами.
В каждой комнате стояло по две-три кровати, стол, стулья и шкаф для одежды.
В комнате Авдонина кровать была не тронута. В шкафу висел новый финский костюм светло-серой шерсти. Тут же на вешалке — пара тонких хлопчатобумажных рубашек в крупную красную и синюю полоску. Югославские. На этой же вешалке болтался яркий цветастый галстук. Гонконгский. А туфли остроносые, с медной полоской на носке и с высоким каблуком. Австрийские.
В большом мягком чемодане из темно-коричневой кожи лежал только магнитофон, еще в фабричной упаковке. Вещь редкая и дорогая: «Сони» с двумя выносными колонками. Кроме этой техники — ничего.
Даже если предположить, что Авдонин сложил бы в чемодан всю одежду, которая была на нем, когда он вышел из дому, а также то, что висело в шкафу, чемодан наполнился бы едва на четверть.
В тумбочке рядом с кроватью лежала электробритва «Ремингтон».
В карманах костюма обнаружили авторучку (самая дешевая, за 35 копеек), смятый автобусный билет (московский), денежную мелочь и пластинку мятной жевательной резинки.
Ни денег, ни документов, ни записной книжки в комнате не было. При убитом их тоже не оказалось.
Авдонин прилетел в командировку. Значит, у него должны были быть авиабилеты и командировочное удостоверение. Но и их не нашли. И еще Гай упоминал о том, что у Авдонина какой-то очень хороший карабин. Где же он?
Все это ставило перед следствием новые и новые вопросы. И не давало никаких ответов.
Капитан Резвых присутствовал при осмотре авдонинской комнаты. Он посоветовал Дагуровой хотя бы немного отдохнуть: как-никак ночь без сна. Да еще без завтрака.
Ольга Арчиловна чувствовала усталость. Острота ощущений и мыслей притупилась. Но отдых, как она считала, был сейчас непозволительной роскошью. Посидеть, прикинуть, как двигаться в расследовании дальше, — вот что она могла себе позволить. И только…
Участковый инспектор ушел, а Ольга Арчиловна зашла в отведенную для нее комнату, уселась у стола напротив окна, выходившего в сторону распадка, и вынула свои записи. Набросала план самых ближайших следственно-оперативных мероприятий.
В дверь постучали. Зашел Веселых.
— Ольга Арчиловна, есть будете? Обед принесли.
— Откуда? — удивилась Дагурова.
— Не то повариха, не то уборщица приходила. Жаркое принесла. Разогреваю…
— Спасибо, Артем Корнеевич. Что-то не хочется.
Она вспомнила завтрак у Резвых.
Эксперт-криминалист нерешительно потоптался у порога.
— Проходите, садитесь, — предложила Дагурова. — Там у вас не подгорит?
— Нет, газ еле-еле… — Он сел, смахнул с коленей несуществующие пылинки. — Ну, как у вас продвигается?
— Туго, — призналась Ольга Арчиловна. — Непонятная петрушка с этим мешком и ружьем… А у вас что? Предварительно, конечно…
Веселых провел несколько раз по усам.
— У меня вроде идет все путем, без противоречий. Как вы помните, судя по характеру раны, Авдонин убит из нарезного оружия. Одним словом, пулей. Из винтовки или охотничьего карабина. Так? — Веселых посмотрел на следователя.
— Допустим, — согласилась Дагурова. — Дальше?
— У Осетрова изъят карабин марки ТОЗ-17[3]. Калибр 5,6 миллиметра. Пятизарядный… Обычный у здешних лесников. Я осмотрел карабин Осетрова. Из него сделано два выстрела.
— Откуда это известно? — решила уточнить следователь.
— Как откуда? — удивился криминалист. — В магазине карабина помещается всего пять патронов. Сейчас в магазине ружья Осетрова осталось три патрона. И в патроннике стреляная гильза. А пятую, тоже стреляную, как вы помните, мы нашли на том месте, откуда Осетров стрелял в Авдонина.
Веселых замолчал.
— Но ведь самих пуль мы не нашли, — развела руками Дагурова.
— Вы имеете в виду и ту, которой убит Авдонин, и ту, первую, что полетела бог знает куда после предупредительного выстрела вверх?
— Точно. И ту, и другую, и третью тоже.
— Третью? Вы что имеете в виду? — спросил криминалист.
— Стрелял ведь не только Осетров два раза, но и Авдонин, если верить леснику. И все эти пули нам нужны. Да еще как нужны, — вздохнула Дагурова, осознавая, что найти первую пулю — задача еще более нереальная, чем искать, как говорят в народе, иголку в стоге сена… А тут не стог, а тайга… Что же касается пули, которой убит Авдонин, — другое дело. Здесь и направление известно, улететь она далеко не могла… Да и та, из ружья Авдонина, что предназначалась Осетрову, тоже могла врезаться в ствол… Об этом она и сказала криминалисту, давая понять, что они должны продолжать поиск.
— Для этого надо знаете как прочесать местность? А я один… — Веселых пожал плечами. — Да и нужно ли при таких обстоятельствах?
Не желая дальше дискутировать на эту тему, Дагурова спросила Веселых:
— Скажите, а какие пули в патронах осетровского карабина?
— Экспансивные, — ответил криминалист. — Кстати, знаете, как устроена эта пуля?
— Нет.
— Сердечник свинцовый, оболочка — сталь, покрытая медно-цинковым сплавом… Чуть розоватый цвет… При попадании в преграду пуля разворачивается. Свинец проникает в преграду, а оболочка разлетается… Следовательно, в волосах и на коже убитого должны быть обнаружены частички оболочки… Уверен, что наша медицина подтвердит…
Ольга Арчиловна попыталась вернуться к своим размышлениям. Но что-то не думалось. Устала…
«Наверное, капитан был прав, — решила Дагурова. — Мне просто необходимо отдохнуть. — Она усмехнулась. — Вот если бы можно было, как Штирлиц, дать себе слово спать всего двадцать минут».
Ольга Арчиловна прилегла на кровать, намеренно не раздеваясь, чтобы не заснуть. Но уснула. А когда проснулась, на нее смотрела та же женщина, чей взгляд в окне так испугал ее утром в Турунгайше.
Она была чуть выше среднего роста, в свободно свисающем красном платье, в мягких не то тапочках, не то домашних туфлях. На голове затянутая узлом на затылке белая косынка, которая резко подчеркивала смуглоту ее круглого, как луна, лица с необыкновенно раскосыми глазами. Еще более темная рука с тонкими красивыми пальцами протягивала следователю квадратик бумажки.
Это была записка от директора заповедника. «Уважаемая Ольга Арчиловна! Я уже вернулся. Вы можете в любое время видеть меня в конторе или дома. С уважением, Гай».
Женщина спокойно и выжидающе смотрела на Дагурову.
— Хорошо, — сказала Ольга Арчиловна. И та, ни слова не говоря, вышла.
Ольга Арчиловна посмотрела на часы: она спала всего пятнадцать минут. Меньше, чем Штирлиц…
Надо было заниматься делами. И Ольга Арчиловна, прихватив портфель пока с немногочисленными бумагами, решила направиться в Турунгайш.
Дорога весело бежала вниз, обрамленная ильмами, перевитыми лианами актинидий. Ольга Арчиловна почувствовала прилив сил. Словно проспала несколько часов кряду. Мысли работали четко и ясно: есть один непреложный факт — отсутствие ружья приезжего ученого. Если Эдгар Евгеньевич шел по распадку без оружия, то стрелять в лесника он, естественно, не мог. Тогда Осетров или выдумал, или…
Ольга Арчиловна остановилась от неожиданной догадки.
— Э-е-ей! — крикнула она во весь голос.
Уж больно ей хотелось проверить то, что пришло в голову.
«Э-ей! Э-ей! Ей! Ей!» — полетело по лесу. И отзвук голоса еще долго плутал по распадку.
Переждав, пока успокоится в распадке эхо, Дагурова зашагала дальше. «Черт возьми, неужели виновато эхо?» — в каком-то возбуждении думала она. Неожиданно она вышла на поляну. Недалеко впереди опять зашумела речка. Ольга Арчиловна уже знала, что называется она Апрельковая.
А вот и место, где убит Авдонин. Дагурова захотела испробовать, как звучит эхо тут. Открыла было рот и вдруг увидела женскую фигурку в черном.
Это была девушка. Высокая, стройная, как стебелек. Длинное черное платье почти до земли подчеркивало ее хрупкость и изящество. А то, что следователь приняла за платок, оказалось длинными прямыми черными волосами, спускающимися ниже плеч. Девушка стояла, прижавшись к стволу молоденькой липы. И смотрела туда, где лежали сучья, составляющие контур убитого.
Следователю показалось, что девушка плачет. Она остановилась: всегда неловко вторгаться в человеческое горе. Но, прислушавшись, Ольга Арчиловна различила отдельные слова. Вернее, стихи. Грустные, трагические, звучащие как молитва.
Под ногой следователя хрустнула сухая ветка. Девушка посмотрела в ее сторону. Их глаза встретились.
— Вы… Вы Марина? — сказала Ольга Арчиловна. Она почему-то была уверена, что перед ней дочь Гая.
— Марина, — кивнула девушка, не то протягивая, не то просто поднимая руку в неожиданном и каком-то царственном жесте.
Дагурова невольно сделала несколько шагов и пожала протянутую руку.
— Ольга Арчиловна… Следователь…
Чижик… Боже мой, кто мог придумать ей такое прозвище? Перед Дагуровой стояла молодая гордая испанка, величественная в своем траурном наряде. Неприступная юная донна!
— Скажите, зачем ружья? Зачем смерть, кровь? — печально произнесла девушка.
Ольга Арчиловна растерялась. Что она могла сказать этой девочке? Что жизнь состоит из смертей и рождений? Во всяком случае, вот здесь, среди обыкновенных деревьев и простого, по-детски непосредственного горя.
«Да, прав был Федор Лукич, — подумала Ольга Арчиловна. — Марина потрясена случившимся. И кажется, очень впечатлительна… Какой уж допрос в таком состоянии…»
Дагуровой почему-то захотелось непременно увести девушку домой. Подальше от этого места.
— Мариночка, — осторожно сказала она, так и не ответив на заданный вопрос, — проводите меня в Турунгайш… Пожалуйста.
— Хорошо, — покорно сказала девушка.
Они шли молча. Хоть это и тяготило Дагурову, но молчание казалось более естественным и человечным, нежели любые утешения. Дочь Гая шла по тайге легко, грациозно. Словно газель, рожденная среди природы.
— Вы москвичка? — спросила вдруг Марина.
— Нет, родилась в Ленинграде. — Ольга Арчиловна была рада, что можно поговорить на отвлекающую тему.
— В Ленинграде красиво… Но я больше люблю Москву, — призналась девушка и виновато посмотрела на свою спутницу. — А он потомственный москвич, — сказала Марина, делая акцент на слове «он». Имея, конечно, в виду Авдонина.
— Эдгар Евгеньевич был хороший человек? — не удержалась Дагурова.
Марина восприняла вопрос совершенно спокойно.
— Я не задумывалась… С ним очень и очень интересно. — Она посмотрела на верхушки деревьев и произнесла, как будто размышляя вслух. — Если хочется видеться с человеком, если мысли его волнуют… Тогда хороший, наверное. Для тебя. И для других… — Она замолчала.
«Для других… Не Осетрова ли она имеет в виду?»— подумала следователь. Ее так и подмывало спросить, как Марина относится к Нилу. Однако не стала. Раз обещала отцу, надо держаться. Но Чижик, словно разгадав ее мысли, сказала:
— Нил тоже интересный. По-своему… И странный. Как все мальчишки… Для них красота — это обязательно иметь. Чтобы мое… Но разве красота — она чья-нибудь? Ведь дружба тоже…
Марина замолчала. Но то, что она сказала об Осетрове, как раз и было важно следователю: все-таки соперничество существовало!
— А вчера — трагическая случайность. Никогда не поверю, чтобы Нил сделал это специально, — вдруг заговорила девушка страстно. — Да, Нил жестокий. Но… — Марина покачала головой. — Нет. Нет. Нет, я не так выразилась… Просто, он такой…
— Какой?
— Всегда хочет что-то сделать доброе… А получается… — Она тяжело вздохнула. — Вот и с мотоциклом так же… — Марина остановилась. — Понимаете, он ослеп. Было яркое солнце. Лед сверкал как сумасшедший… Нил потом два дня ничего не видел… И я тоже.
— Погодите, вы о чем? — спросила Ольга Арчиловна.
— Об аварии… Знаете, как болят глаза, когда ослепнешь зимой от солнца! Словно их сильно натерли луком… Честное слово, иначе ничего бы не случилось.
— Значит, вы тоже… — начала было Дагурова.
— Ну да! Он повез меня покататься на озеро. Я была тогда маленькая. И врач сказал — хорошо, что маленькая, у детей все срастается быстрей. И нога тоже…
— Сильно разбились?
— Было очень больно…
«Вот почему ее отец не любит Осетрова, — поняла следователь. — Но надо отдать должное Федору Лукичу. Честно признался».
— Я только через год узнала, что Нила за это судили…
Они подошли к центральной усадьбе.
— Когда вы уезжаете? — спросила Ольга Арчиловна.
— Завтра вечером… Господи, неужели ему опять предстоит суд? — воскликнула девушка. — И тюрьма?! — Она посмотрела на следователя. — Скажите, Нилу много дадут?
— Не знаю, девочка, — мягко ответила Ольга Арчиловна. — Это решает не следователь.
— Да, да… Я учила в школе. Это решает суд…
— Марина, я хотела бы с вами побеседовать подробней… Что, если завтра с утра?
— Хорошо, — кивнула Марина. — Куда мне прийти?
— Если можно, я сама приду к вам. Домой.
— Милости прошу, — чуть наклонила голову девушка. — До свидания.
— Всего хорошего…
Чижик уже отошла от нее. Ольга Арчиловна не удержалась:
— Марина…
Та грациозно повернулась.
— Вы не помните, сколько было выстрелов? Вчера?…
— О, много. Шесть или семь… А может быть, восемь.
«Все-таки я, видимо, права, — удовлетворенно подумала Дагурова. — Виновато эхо… Вот все и называют разное число…»
…Гай встретил ее озабоченный.
— Из Москвы звонили. Из института, где работал Эдгар Евгеньевич… Конечно, такой ученый!.. Да еще не представляете, сколько дел, — сказал он, показывая на кипу бумаг на своем столе. — Кручусь за себя, за главного лесничего…
— Он в отпуске?
— Просто нету… То пьяница попадется, то склочник. То пришлют такого, который в делах ни бельмеса. За три года четыре человека сменилось. Больше месяца не держатся. — Он провел рукой по лицу, словно старался стереть заботы. — Ну да ладно, что я все о своем. — Федор Лукич открыл сейф и вынул из него бумажный сверток. — Это, наверное, вам?
Следователь развернула его.
В свертке был паспорт Авдонина (заграничный), командировочное удостоверение, деньги. Ольга Арчиловна посмотрела на директора заповедника, ожидая объяснений.
— Эдгар Евгеньевич просил взять ему в районе авиабилет. До Москвы… Командировку отметить… Да, прибыл человек, а убывает… — Гай замолчал.
«Ну вот, с документами выяснено», — думала про себя Дагурова, оформляя протокол об изъятии паспорта, командировочного удостоверения и денег (двести рублей — четыре купюры по пятьдесят).
— Как устроились? — поинтересовался Гай.
— Спасибо. Очень уютный домик… Познакомилась с вашей дочерью…
— Да? — настороженно посмотрел на нее Гай.
— Случайно. В лесу.
— Прощается… Она у меня любит природу.
— Значит, по вашим стопам пойдет?
— Нет, по материнской линии.
— Куда, если не секрет?
— Будет пытаться в институт кинематографии. На актерский.
— Говорят, туда трудно, — сказала Дагурова.
— Знаю. Но она выбрала сама. — Он развел руками.
— Может, это так, возрастное? Мальчишки мечтают в космос, девчонки — в актрисы…
— У Марины серьезно. Она давно готовится… Помните интервью Бондарчука в «Литературке»? Он прежде всего поступающим задает вопрос: «Можете не быть актером?» В том смысле, можешь не быть— лучше выбрать другую профессию. Ведь артистом надо родиться и другого поприща себе не представлять… Марина, мне кажется, из этой породы. И потом — может быть, гены. Мать у нее была актрисой… — Гай вздохнул и долгим взглядом посмотрел в окно. Потом добавил: — Впрочем, я не обольщаюсь…
— Надо надеяться.
— Надеяться… — повторил Федор Лукич. Лицо его помрачнело. — Если бы смотрели только на талант… Как будто вы не знаете… Связи, знакомство, — произнес он с горечью. — Говорим одно, а на деле… — Гай махнул рукой и добавил: — А Марина совсем еще дитя… Наивная…
Дагурова поинтересовалась подробностями аварии с мотоциклом. Гай не очень охотно рассказал, как пять лет назад Нил повез его дочь кататься на озеро. Дело было в весенние каникулы. Кончилось все очень печально: Марина получила сложный перелом бедра. Первую операцию делали в области. Врачи боялись, что девочка останется калекой на всю жизнь. Федор Лукич не мог с этим смириться. Не считаясь ни с какими расходами, отправился с дочерью в Курган, к знаменитому хирургу Илизарову, который в свое время лечил Брумеля, олимпийского чемпиона по прыжкам в высоту. Марина долго лежала у него в клинике. Затем — курорты, Черное море.
— Сколько вынесла девочка, представить себе трудно, — сказал Гай. — До сих пор каждый день специальная гимнастика… Знаете, у нее и сейчас одна нога короче другой. Правда, теперь и сравнить нельзя с прошлым…
— А я ничего не заметила, — призналась следователь, — ходит как королева.
— Характер, — с гордостью произнес Федор Лукич. — Вот что значит одержимость стать киноактрисой.
Вернулись к утреннему разговору с Гаем. Ольга Арчиловна оформила его протоколом. Задала еще несколько вопросов. В том числе, когда появился вчера в Турунгайше Авдонин?
— Эдгар Евгеньевич приехал около двенадцати дня, — ответил Гай. — Сразу в «академгородок»… Там как раз Аделина была. В начале первого заглянул ко мне в контору, оставил для отметки командировочное удостоверение и, как я уже говорил, просил достать билет. Лето, лучше заранее…
— Когда он думал лететь обратно?
— В четверг.
— Какие у него тут были дела?
— Какие? Научные. Наблюдение за соболями… Что они едят, как влияют погодные условия… Да мало ли! В частности, он должен был отстрелить одного зверька… Состояние меха зимой и летом, видимо, тоже очень интересно для науки.
Федор Лукич достал из сейфа сложенный вдвое плотный листок бумаги с жирной красной полосой наискосок на титуле.
Это было разрешение, выданное в Главном управлении охотничьего хозяйства и заповедников при Совете Министров РСФСР. Оно удостоверяло, что Авдонин имел право на отстрел одного соболя в научных целях на территории заповедника Кедровый в срок с 27 июля по 1 августа. Добытую шкурку Эдгар Евгеньевич должен был сдать на кафедру своего института.
Дагурова, ознакомившись с разрешением, вернула его Гаю.
— Хорошо… Значит, Авдонин зашел к вам в начале первого. Дальше.
— Мы пошли ко мне домой, перекусили.
— Марина была дома?
— Да, — сказал Федор Лукич, внимательно посмотрев на следователя… — Обедали втроем.
— Как долго?
— Минут сорок, не больше… У меня были дела в конторе.
— Вы ушли из вашего дома вдвоем?
— Конечно. То есть прихватили еще Султана. Это моя собака. Лайка. Эдгар Евгеньевич, когда приезжал, охотился с ней, конечно, с разрешением… Не заходя в контору, Авдонин отправился в «академгородок». Переодеться, значит, и заняться своими делами.
— То есть охотой?
— Да, отстрелом.
— С Мариной он как? О чем-нибудь говорил?
— Уверяю вас, — отчеканивая каждое слово, произнес Федор Лукич, — с ней он успел перекинуться лишь двумя-тремя словами. Но обещал зайти вечером, рассказать московские новости.
— Понятно… Ничего настораживающего вы не заметили?
— Да нет. Встреча как встреча… Правда, Эдгар Евгеньевич передал Марине подарок…
— Что именно?
— Джинсы. Белые… Девочка обрадовалась… Я счел неуместным говорить что-нибудь при ней, хотя один на один сказал Авдонину, что он проявляет излишнюю щедрость.
— Он пришел к вам вечером, как обещал?
Гай тяжело вздохнул.
— Последний раз я видел его около шести часов. Он привел Султана…
— Куда?
— Ко мне домой.
— А с Мариной он встречался?
— Нет, она ушла… Потом выяснилось: бродила по тайге с Осетровым… Думал ли я, что через каких-нибудь три часа увижу Эдгара Евгеньевича там, в распадке, мертвым… — Гай долгим взглядом посмотрел в окно.
— Осетров появлялся в воскресенье, то есть вчера, в Турунгайше?
— Да, он зашел ко мне, принес карточки наблюдений.
— В котором часу это было?
— Точно не помню. По-моему, вскоре после того, как Авдонин забрал Султана… Что-то около двух.
«Нил тоже называл это время», — отметила про себя Дагурова.
— Они могли встретиться?
— Вот уж чего не знаю, того не знаю, — пожал плечами Гай.
— Вы не сообщали Осетрову, что приехал Авдонин?
— А зачем? — удивился директор заповедника.
— Мог он узнать об этом от других?
— А почему бы и нет? Секрета из этого никто не делал…
— Может, Марина сказала?
— Это уж надо узнавать у нее…
Последнее, что интересовало на этот раз следователя, — сколько Федор Лукич слышал выстрелов.
— Вообще их не слышал, — сказал Гай. — На редкость был захватывающий матч. А что творилось на трибунах! Стадион ревел!..
Из-за гибели Авдонина где-то крутилась невидимая машина, кто-то кому-то звонил, интересовался, настаивал, может быть, требовал. Дагуровой передали, что звонил начальник следственного отдела областной прокуратуры Бударин и просил срочно связаться с ним по телефону.
Ольга Арчиловна так и сделала.
— Какие успехи? — поинтересовался Вячеслав Борисович.
— Кое-что есть, — не очень определенно ответила Дагурова.
Будь он рядом, она охотно поделилась бы с ним тем, что удалось установить. И еще больше хотела бы посоветоваться: противоречий хватало. Но по телефону много не скажешь. И еще одна особенность есть у разговоров на расстоянии — не так произнесенная фраза, не так выраженная мысль может быть понята совершенно непредвиденным образом. А спешить и давать повод для неправильного истолкования своих действий следователь не желала.
— Никаких сюрпризов? — настойчиво повторил Бударин.
— Ну, не так гладко, конечно, как вы предполагали…
— Отпирается? — нетерпеливо спросил начальник следственного отдела.
— Нет. В том-то и дело, что признался, мол, убил. А вот мотивы, детали…
— Признание — это уже кое-что, — удовлетворенно произнес на конце провода Бударин. — Детали, как говорится, дело техники… — Это было любимое выражение Бударина. — Кстати, я только что беседовал с начальником райотдела милиции… Если нужна помощь, звоните к нему, требуйте… Куйте железо, пока горячо… Осетров не изменит показаний, как вы считаете?
Дагурова вспомнила Нила. И почему-то уверенно сказала:
— Насчет убийства — нет.
Бударин помолчал, потом спросил:
— Что, вопрос, по какой статье квалифицировать?
— Тоже пока неясно.
— Хорошо, Ольга Арчиловна, работайте. Держите меня в курсе. Только не подумайте, что я вас дергаю от нечего делать. Это меня дергают…
— Из Москвы?
— И здешнее начальство… И республиканское… Ну, желаю успехов…
Не успела она положить трубку, как позвонил начальник райотдела внутренних дел. Он сказал, что ему звонило областное начальство. Есть приказ всемерно способствовать Дагуровой в скорейшем расследовании убийства. Конечно, можно создать оперативную группу, но, по мнению начальника РОВДа, лучшего помощника, чем Арсений Николаевич Резвых, Дагуровой не найти. Он так и сказал:
— Считайте, на вас работает весь районный угрозыск…
Решили группу не создавать.
Прежде чем снова допросить Осетрова, Ольга Арчиловна поделилась с капитаном своими соображениями, что пришли ей на ум в распадке.
— А что, если стрелял только Нил? — спросила она.
— Ружья у Авдонина, как мы видели, не было, — сказал капитан. — Значит, только Осетров палил. — Резвых сразу не понял, куда клонит следователь.
— Я вот что подумала, Арсений Николаевич, — стала объяснять Дагурова. — Допустим, первый раз Нил действительно выстрелил вверх. Затем, по его показаниям, Авдонин… А не принял ли Осетров эхо от своего выстрела за выстрел доцента?
Капитан встал, прошелся (беседа происходила в комнате, где утром следователь завтракала с его женой).
— Эхо, говорите? — задумался капитан.
— Я крикнула, — кивнула следователь. — Минуту, наверное, аукалось.
— В распадке эхо что надо, — согласился Резвых. — Вы хотите сказать, что Осетров не то чтобы врет, а просто добросовестно заблуждается. Так?
— Вот именно, — сказала Дагурова. — Хочу знать ваше мнение.
— С одной стороны, дело это возможное, — осторожно высказался капитан.
— Ас другой?
— И с другой тоже, — улыбнулся Арсений Николаевич. — Но ведь парень утверждает, что Авдонин наставил на него ружье!
— Может, у Авдонина палка была. Может, он просто руку поднял. Вот Осетрову и показалось. Сам же говорит, что вначале была осечка, но тут же утверждает, что после этого просвистела пуля… Вы Нила знаете лучше меня. Неужели он сознательно все путает и вводит нас в заблуждение?
— В том-то и дело, не похоже, товарищ следователь… Хорошо, мне соврал. Но вам-то! И ведь держится первоначальных показаний… Я-то знаю, если с самого начала не врет, значит, все так и было. По опыту. А насчет эха… Вдруг тут разгадка, а? — прищурился Арсений Николаевич. — Ведь врать нужно с умом. А так его каждый выведет на чистую воду запросто, — убежденно сказал капитан. И заключил: — Аукается в распадке громко, вы это заметили…
Резвых не то чтобы полностью поддержал версию следователя, однако понимал: эхо как-то сглаживало противоречие между показаниями Осетрова и добытыми фактами.
Но лесник категорически отрицал, что ружье в руках Авдонина ему померещилось.
— Хорош бы я был пограничник, — хмуро сказал Нил. — И потом, получается, что я стрелял без всякого основания… Так не пойдет, гражданин следователь… Думаете, не было у меня стычек с браконьерами? И грозились, и ружья наставляли… До стрельбы не доходило, это верно. Но все равно я бы никогда не выстрелил первым в человека. Никогда! — Он помолчал, подумал и добавил: — Разве что в нарушителя границы… Но то враг. Не ты его, так он тебя…
Намек на то, что он мог ошибиться, насторожил лесника. Ольга Арчиловна почувствовала, что Осетров во всем видит ловушку.
— Поймите, Нил, — убеждала его Дагурова, — у нас с вами концы с концами не сходятся.
— Это у вас не сходятся. А я при чем? Разве мало, что я честно признался: да, убил… Какое значение имеет все остальное? — с отчаянием произнес Осетров.
— Имеет. И вы отлично знаете, о чем я говорю, — спокойно сказала следователь.
— Объясните, если можно…
— Одно дело, если вы нечаянно.. — начала она.
— Нет, — резко перебил Осетров. — Если уж на то пошло, в меня стреляли, я защищался… Это делает даже самая маленькая птаха… Вы видели когда-нибудь, как воробьи нападают на ворону, разоряющую их гнезда? Маленький, вот такой, а бьется, налетает… Это закон жизни.
— Закон жизни, говорите? Ну, насколько я знаю, дерутся насмерть, не только защищая свою жизнь, — возразила Ольга Арчиловна. — И вам, как природоведу, должно быть известно, в каких случаях это бывает.
— Вон вы куда… — опустил голову лесник. — Значит, как маралы весной… Кому достанется самка. — Он поднял на следователя тяжелый, укоряющий взгляд, — Я не зверь. Как-никак человек.
А в глазах обида и отчужденность. Ольга Арчиловна поняла: между ними опустилась глухая железная заслонка. И как пробить в ней хоть небольшую щелочку, следователь себе не представляла. Видимо, придется ей немало подумать, узнать об Осетрове, разобраться в его внутреннем мире.
Когда Дагурова вышла после допроса во двор, капитан прогуливался по саду, однако, как поняла следователь, не спускал глаз с дверей «службы». На его немой вопрос Ольга Арчиловна тоже безмолвно развела руками: парень, мол, не отступается.
— Санкцию на арест будете получать у районного прокурора или у себя, в области? — поинтересовался Резвых.
— И не думала еще, какую меру пресечения выбрать, — ответила следователь.
Это было правдой — она вообще не знала, как быть с Осетровым.
— Может быть, ограничимся подпиской о невыезде? — посмотрела Ольга Арчиловна на участкового. — Если Осетров говорит правду? Зачем же его брать под стражу?
Арсений Николаевич повел плечами. После разговора следователя с начальником РОВДа Резвых, по существу, был подключен к следствию официально. И имел право на объяснение.
— Вот именно, — продолжала Дагурова, поняв его состояние. — Допустим, Нил не врет. В него стреляли. Пусть неудачно. Что же, ему надо было ждать второго выстрела?
— Вы, значит, клоните к тому, что тут не убийство, а превышение предела необходимой обороны? — произнес Арсений Николаевич рассудительно.
— Возможно, и превышения не было, — задумчиво ответила Ольга Арчиловна. — Просто необходимая оборона…
— Оно, конечно, если он правду говорит, — согласно кивнул капитан. — Хочется верить, а… — Резвых посуровел. — Ружье-то где? Где авдонинское ружье? Не ворона же в клюве унесла… А мешок? Нету и его, товарищ следователь… С какого боку ни посмотри — убийство… Преступление, Ольга Арчиловна.
— Может быть, преступление, а может быть, и нет, — устало сказала Дагурова.
— Выходит, отпустить на все четыре стороны? А через неделю объявлять всесоюзный розыск? — Арсений Николаевич показал направо. — Туда тайга на тысячи верст, туда, — он указал налево, — еще дальше… Ищи-свищи тогда.
— Верно, — кивнула следователь, — не похвалят… Эх, Арсений Николаевич, кабы я сама знала, что лучше… В одном вы правы — отпускать Осетрова рискованно. Пока загадка с этими выстрелами не распутается… Думаю, достаточно и того задержания, которое вы уже оформили на Осетрова. Закон разрешает задерживать подозреваемого на трое суток без санкции прокурора. А дальше видно будет.
Дагуровой показалось, такое соломоново решение устроило и участкового.
— Доставить в райотдел? — спросил он бодро.
— Да.
— Понял, Ольга Арчиловна.
— И не забудьте узнать о подробностях аварии на мотоцикле, — напомнила Дагурова.
Вещи иной раз могут сказать о человеке больше, чем он сам. Верная истина. И в то же время не совсем. Вообще Ольга Арчиловна не очень-то доверяла прописным мудростям.
Вот такие мысли занимали Дагурову, когда она производила обыск в доме Осетрова.
Нил жил в нем один. Рубленая изба располагалась на самом дальнем кордоне заповедника. Она ися была изукрашена деревянной резьбой. По лобовой и торцовым доскам, светелке, наличникам бежал узор крупными завитками, в которые вплетались то какие-то диковинные цветы, то кедровые шишки, то гроздья винограда. Тени в углублениях лежали сочные, рельефные.
Понятыми Ольга Арчиловна взяла Богатырева, лесника с соседнего обхода, и его соседа. Кроме того, поскольку в доме не было никого из хозяев, следователь, как и положено по закону, пригласила секретаря исполкома поселкового Совета Слесареву.
Заметив, что следователь залюбовалась мастерством умельца, сработавшего такую красоту, Слесарева с грустью произнесла:
— Мокея Архиповича работа, отца Нила… Золотые руки были у мужика.
Зашли в дом. Две большие комнаты. В одной железная кровать с никелированными шишечками, стол и стулья послевоенного образца. На полу медвежья шкура. Во второй комнате тяжеловесный сервант и под стать ему шкаф, несколько ковриков, сшитых из каких-то звериных шкурок. Коврики были выполнены с большим вкусом: один напоминал стилизованное изображение солнца, другой, по-видимому, родился в голове у автора как воспоминание о волнующемся море — вольная игра воображения, вылившаяся в причудливый орнамент. Они доказывали, что мех может быть отличным и выразительным материалом для художественных изделий.
Но что говорили все эти вещи о характере обитателя избы?
Что он житель глухой тайги, где все издревле связаны с охотой? Что жизнь его течет в суровом и нелегком краю? И достаток, в общем-то, не особенно большой, однако вполне устраивающий Нила, поскольку он добровольно вернулся сюда после армии, хотя мог бы получить другую специальность и переселиться в город…
Но это были только предположения. А знаний, тонкостей здешнего быта, которые дали бы основание судить глубоко об Осетрове, у Ольги Арчиловны не было. Для нее обстановка дома потомственного лесника оставалась всего лишь необычной. Даже в какой-то степени экзотической.
Вполне возможно, что медвежья шкура, коврики из меха, даже эта мебель тоже местный стандарт. И лучше пока воздержаться от каких-либо выводов.
Другое дело фотографии.
— Кто это? — спросила следователь Богатырева, показывая на увеличенный снимок мужчины с усами, висевший над сервантом.
— Сам Мокей Архипович, — с уважением ответил понятой.
— Вы знали его?
— А как же! — Лесник был немолод и тоже носил усы. — Первейший охотник. А погиб нелепо… От ножа браконьера! Эх, жить бы еще да жить мужику!..
— Давно погиб? — спросила Дагурова.
— Годиков восемь. Так, кажется? — спросил он у Слесаревой.
— Верно, восемь, — подтвердила та. — Ему было чуток за шестьдесят… А отец Мокея Архиповича до девяноста дожил…
Нил лицом вышел в отца: такие же светлые упрямые глаза, высокий лоб, твердая линия подбородка. Воротник косоворотки, казалось, давил шею Осетрову-старшему. Даже по фотографии заметно — крепкий мужик, таежный…
— Это сейчас хлипкие мужчины пошли, — вздохнул Богатырев. — Не тот корень.
— Потому что пьют, — заметила секретарь исполкома.
— А раньше лапу сосали, что ли? — усмехнулся в ответ лесник.
— Знали, когда и сколько, — отрезала Слесарева. Следователя привлекла еще одна фотография. Знакомое лицо. Ольга Арчиловна напрягла память.
— Артист у нас тут был… — помог ей понятой. — Нил ему понравился. Вот, подарил.
Верно: с портрета на Дагурову смотрел Родион Уралов. Помнится, он блеснул в нескольких фильмах. Особенно ему удалась роль молодого командира партизан в гражданскую войну. Как он лихо скакал на лошади, мчался в тачанке! После этой картины Уралов почему-то на экране не появлялся.
На обратной стороне фотографии неровным, прыгающим почерком было выведено: «Суровому другу зверей Нилу Осетрову от заблудившегося в Москве сохатого Родиона».
Писавший, как показалось следователю, несколько кокетничал. И явно был нетрезв, о чем красноречиво говорили кривые, разъехавшиеся в разные стороны буквы. А номер московского телефона разобрать было и вовсе мудрено.
«Смотри-ка, — подумала Ольга Арчиловна, — даже телефон оставил… По пьянке или Нил действительно обворожил столичного артиста?»
У Осетровых было много книг по специальности. Следователь перелистала некоторые. «Зоогеография Дальнего Востока», «Охрана природы на Дальнем Востоке», «Растительный и животный мир Уссурийского заповедника», «Численность харзы в Амуро-Уссурийском крае», «Соболь Дальнего Востока». Книги были переложены закладками — значит, читает…
— Чуть что, прямо как по писаному шпарит, Нил — головастый парень, — сказал понятой, видя, что заинтересовало следователя.
Дагурова взяла в руки толстую общую тетрадь в коленкоровом переплете. Открыла первую попавшуюся страницу. В глаза бросились стихотворные строки:
Ольга Арчиловна удивилась. И ровному твердому почерку, несомненно, мужскому. И точности выбранного по мысли отрывка. Поэт явно был несовременный. Но очень, кажется, известный, до боли знакомый по форме и интонации.
У них дома в Ленинграде поэзию любили и почитали. На отцовских стеллажах поэтические сборники занимали почетное место. От Сумарокова до Блока, от Есенина до Вознесенского. И Ольга Арчиловна, кажется, читала всех. А вот кому принадлежали эти строки, припомнить не могла. К своему стыду…
Дагурова стала листать тетрадь. Короткие, в одну фразу, записи перемежались длинными рассуждениями. В том, что она держала в руках дневник Нила Осетрова, следователь не сомневалась…
Ольга Арчиловна улыбнулась про себя. Александр Блок, это уж точно. Значит, все-таки помнит.
«Не могу понять, когда Чижик играет, а когда сама по себе, — читала Дагурова. — Но ведь я живой человек, и мной играть нельзя». В этих строках явно звучала горечь. А через несколько страниц следователь споткнулась об имя Авдонина. Нил записал: «Что же интересует Авдонина — состояние популяции животных или Марина?»
Следователь перечитала написанное. Что это означало? Явная неприязнь к Авдонину.
Поняв, что с дневником следует ознакомиться тщательней и в более удобной обстановке, Ольга Арчиловна решила взять его в «академгородок». Кто знает, может быть, придется приобщить к делу. Если отыщутся записи, как-то проливающие свет на вчерашнее происшествие в распадке…
Помимо дневника, следователь изъяла еще недавно полученное Осетровым письмо. От какого-то Меженцева А. В. Из Владивостока. Дагурова никогда не забывала уроки своей наставницы — Марии Акимовны Обретеновой. Вот и сейчас ей припомнился интересный случай из практики следователя прокуратуры района. Обретенова вела дело о человеке, занимающемся спекуляцией шкурками. Он и золото перекупал у старателей. Но вот найти золото было трудно, хотя Мария Акимовна была убеждена, что драгоценный металл спрятан в доме у преступника. Обнаружить тайник помогла одна деталь. Обретенова узнала, что обвиняемый никогда не приглашал к себе печника и ремонтировал печь сам. Тогда Мария Акимовна решила разобрать в доме преступника «контрамарку» — так называлась в народе круглая печь. И действительно, тайник с десятью килограммами золота обнаружили в печи…
«А что и как мог спрятать в своем доме Осетров, что пролило бы свет на убийство?» — думала Дагурова. Она еще и еще раз тщательно осматривала, проверяла жилище лесника, его вещи, но, увы, ничего интересного, помимо дневника, обнаружить не удалось. Может быть, потому, что она действительно еще мало знает об Осетрове? Мария Акимовна говорила: «Обыск тогда эффективен, когда хорошо знаешь особенности обыскиваемого».
Судебный медик Иван Иванович Кабашкин вернулся в заповедник под вечер. Со своим делом он уже справился — заключение о результатах вскрытия трупа Лвдонина было закончено и подписано. До Турунгайша его подбросили на машине райбольницы, а в «академгородок» проводил сам Гай. По дороге Кабашкин интересовался у Федора Лукича, как нынче с грибами.
— Для осенних, благородных, еще рановато, но бабы носят…
У Веселых был заспанный вид. А у заспанного человека всегда какое-то подавленное настроение.
— Артем Корнеевич, — обратился к нему Иван Иванович, — а не сходить ли нам завтра по грибы?
— Мы же хотели лететь домой, — без всякого энтузиазма произнес эксперт-криминалист.
— Вертолет будет только вечером… Ну, решайтесь, — настаивал Кабашкин, стараясь расшевелить Артема Корнеевича.
— Можно, — подумав, ответил тот.
Гаю что-то хотелось спросить, может быть, узнать. Это чувствовалось по особому выражению глаз. Федор Лукич переминался с ноги на ногу. Но все же не решился.
— Жильем довольны? — только и задал он вопрос.
— Нормально, — пробасил Веселых.
— Рай! — откликнулся Кабашкин. — Недельку бы с удовольствием тут провел…
— За чем же дело стало? Берите отпуск, приезжайте. Устроим…
— Не волен, — с притворной грустью развел руками Иван Иванович. — Моя благоверная жить не может без моря… Раз в году обязательно подавай ей черноморский пляж, шторм не более чем в один балл… А так как на нашей бренной матушке-земле вновь воцарился матриархат…
— Что-то не замечал, — буркнул эксперт-криминалист. Кажется, болтовня медика его несколько раздражала.
— Точно, — засмеялся Кабашкин. — Окончательно и бесповоротно… Да это вам любой социолог подтвердит. — Иван Иванович, довольный, оглядел присутствующих, наслаждаясь произведенным эффектом, и вдруг без всякого перехода предложил: — По-моему, самое время поужинать… Федор Лукич, посидите с нами. Отдохните от трудов праведных, а?
— Спасибо, — благодарно ответил Гай. — С радостью бы…
— Вот и отлично! — загорелся Кабашкин.
— Но… — виновато произнес Гай. — Я дочь собираю. Завтра ей в Москву… С вами полетит на вертолете…
— Тогда другое дело. Неволить не имеем права…
— Да, вам молоко не приносили? — спросил Гай.
Кабашкин посмотрел на Веселых. Тот отрицательно покачал головой.
— Принесут, — пообещал директор и, пожелав приятного аппетита, вышел.
— Симпатичный мужик, — сказал Иван Иванович. И захлопотал, что-то напевая и гремя посудой.
Когда приступили к еде, раздался стук во входную дверь. Пришла уставшая Дагурова. Кабашкин тут же усадил следователя за стол.
И впервые за сутки Ольга Арчиловна почувствовала, как голодна. На этот раз она с удовольствием проглотила и рыбные консервы, и горох с кусками сала, предложенные медиком.
После ужина разговор незаметно перешел на дело.
— Кратко, но исчерпывающе, — сказала Дагурова, прочтя внимательно заключение судебно-медицинской экспертизы.
— Краткость — сестра таланта, — улыбнулся Иван Иванович.
— Значит, время смерти Авдонина вы указываете такое же, как его зафиксировала жена Резвых, — констатировала Ольга Арчиловна.
— Совершенно верно, — подтвердил Кабашкин. — В начале десятого вечера.
— Понимаете, что меня смущает… — Ольга Арчиловна обращалась одновременно к обоим собеседникам. — Почему пуля из ружья Осетрова попала Авдонину не в лоб, а чуть выше левого уха? Осетров показал при выходе на место происшествия, что они стояли друг против друга. — Она повернулась к Веселых. — Как это с точки зрения баллистики?
Артем Корнеевич со свойственной ему неторопливостью подумал, разгладил усы.
— А почему Авдонин должен был во время выстрела Осетрова смотреть прямо на него? Расстояние — тридцать метров. Сумерки. Авдонин мог в этот момент слегка повернуться, инстинктивно, в порядке самозащиты…
— Второе, — продолжала Дагурова. — Входное пулевое отверстие находится над левым ухом, а выходное — чуть ниже правого…
Ольга Арчиловна вопросительно посмотрела на Кабашкина, потом на Веселых, ожидая их пояснений.
— Рикошет, — первым ответил медик.
— Тоже вполне допустимо, — кивнул Артем Корнеевич. — Пуля двигалась под углом к кости. И, войдя в череп, изменила направление…
— Случается, значит? — спросила Дагурова.
— Ольга Арчиловна, случается такое, что вы даже представить себе не можете, — сказал Веселых. — Может произойти такой рикошет, предвидеть и рассчитать который не может даже ЭВМ… Например, круглая калиберная пуля. Охотники применяют… Бывает, ранит самого стрелявшего.
— Как это? — удивилась Ольга Арчиловна.
— О, это коварная пуля! При стрельбе она множественно отражается от окружающих предметов — камней, стволов деревьев, особенно мерзлых, зимой, и возвращается к охотнику.
— Представляю, — покачала головой Ольга Арчиловна. — Встретиться с таким случаем… Не завидую тому следователю.
— Голову сломать можно, это верно, — согласился эксперт-криминалист.
Как только речь коснулась его кровного дела, он оживился. Это заметили и Дагурова и Кабашкин.
— Артем Корнеевич, а все-таки хотелось бы найти пулю, поразившую Авдонина. И приобщить как вещественное доказательство.
— Я же вам говорил, — поморщился Веселых.
— Помню. Вам одному трудно. Вот поэтому я и попросила начальника райотдела прислать людей завтра, — сказала следователь. — Обещал прямо с утра. Дружинников, активистов из общества охотников…
— Будут люди — сделаю все возможное, — коротко сказал Веселых.
Кабашкин усмехнулся.
— Ну, Артем Корнеевич, что я вам толковал? Ольга Арчиловна всегда найдет работу.
— Я не против, — пробурчал Веселых. — Дело есть дело.
Вспомнив об особенностях экспансивных пуль, находящихся в патронах осетровского карабина, следователь решила уточнить у судебного медика: обнаружены ли на голове убитого те самые частицы оболочки, о которых ей говорил криминалист?
Кабашкин подтвердил наличие металлических частиц на голове Авдонина, показал то место в акте, где это зафиксировано, но тут же обратил внимание следователя на то, что эти частицы нуждаются в дополнительном исследовании не медиками, а специалистами иного профиля.
Перед тем как разойтись по своим комнатам, Ольга Арчиловна решила поделиться соображениями насчет эха. И вообще о том, в каком психическом состоянии находился Осетров, который перед этим не спал сутки да еще в предыдущую ночь употреблял спиртное. Могло ли это повлиять на него?
— Мне трудно что-либо сказать, — признался Иван Иванович.
— Так вы же медик, — возразила Дагурова.
— Что касается бренного тела, без души, тут я, с вашего позволения, кое-что смекаю. А область отклонений психики, всякие там навязчивые идеи… Это надо обращаться к специалисту. — Он задумался. — Чуть не забыл! В Шамаюне практикует отличный врач-психиатр. Уверен, это то, что вам нужно. Ее даже в области хорошо знают. Правда, поговаривают, она сама немножечко того… — Кабашкин покрутил пальцем возле виска.
— Как фамилия? — спросила следователь.
— Мозговая… Психоневрологическая больница…
— И фамилия соответствует специальности, — сказал Веселых.
— А если она действительно с приветом, не обращайте внимания. — Иван Иванович пожал плечами. — Может, права пословица: с кем поведешься…
— Так уж и права, — возразила Дагурова. — Выходит, следователи тоже?… Раз имеют дело с преступниками…
— А егеря-браконьеры? Что, не бывает? — в свою очередь спросил Иван Иванович. И сам ответил: — Увы, случается…
…Спать Ольга Арчиловна не легла. Надо было записать в блокнот свои кое-какие соображения. Одно из мудрых (и как она убедилась на практике, совершенно справедливых) правил, усвоенных ею от отца, — незаписанная мысль легко уходит, забывается.
Дагурова раскрыла блокнот и записала: «Версия об убийстве на почве ревности остается пока главной.
Версия вторая — убийство при самообороне».
И хотя эту вторую версию пока не подтверждали факты и она основывалась только на показаниях одного Осетрова, отбрасывать ее Дагурова все равно не имела права.
«Версия третья. Нечаянное убийство. Выстрел Осетрова в воздух, эхо… Осетров воспринял эхо за выстрел Авдонина.
Версия четвертая — убийство в состоянии аффекта…»
Думая о четвертой версии, Ольга Арчиловна рассуждала так: между соперниками (Авдониным и Осетровым) произошло бурное объяснение. Лесник, оскорбленный, покидает место ссоры, однако, находясь еще в сильном возбуждении, поворачивается и стреляет в Авдонина. Вот именно: не в упор, во время разговора, а чуть позже, когда на Нила накатывает повторная волна обиды. Кстати, эта самая вторая волна порой может быть сильнее и опасней…
Наименее убедительной выглядела вторая версия, на которой настаивал Нил. И не только потому, что на месте происшествия не было обнаружено ружье московского ученого. Следователю не давало покоя то, что ранение Авдонин получил возле уха. Значит, соперники находились не лицом к лицу. Скорее уж можно предположить, что выстрел был произведен сбоку. И она дописала пятую версию.
Конечно, и Кабашкин и Веселых — специалисты опытные. Их объяснение заслуживает самого серьезного внимания. Более того, они, вполне возможно, правы. Но ведь и самое простое — именно боковой выстрел — должен приходить на ум прежде всего.
Дагурова долго рассматривала свою схему, составленную на месте происшествия. Вздохнула и поставила возле второй версии (самого Осетрова) жирный вопросительный знак.
Затем она набросала в блокноте заметки, что надо сделать завтра: а) провести амбулаторную психиатрическую экспертизу (позвонить Мозговой и попросить обследовать Осетрова). Заодно пусть и другие врачи проверят, как у него со зрением и слухом; б) послать в Москву отдельное требование: какие вещи взял с собой в командировку Авдонин? Большой чемодан, который обнаружили в его комнате, почти пустой.
Возле этой заметки в блокноте Дагурова записала: «Возможно, обворовали?» Тут, правда, возникли дополнительные вопросы: если воры залезли в «академгородок», то почему не взяли дорогой магнитофон, костюм и другие вещи Авдонина?
Пока известно точно, что у московского доцента еще было ружье. Возможно, деньги. Тех, которые Авдонин дал Гаю, хватило бы только на билет. Не мог же Эдгар Евгеньевич, человек, по всему видно, не стеснявший себя в расходах, остаться без наличных. Правда, если он по случаю приобрел магнитофон, тогда другое дело.
Еще среди обязательных мероприятий на завтрашний день — допросы Марины и Осетрова. А среди «мелочей» — выяснение погоды во время происшествия. В частности, какая была видимость в распадке. И не отправлял ли в Москву Авдонин почтовых посылок?
Однако предвидеть все могущие возникнуть вопросы было, конечно, невозможно. Отложив блокнот с записями, Дагурова ознакомилась с письмом, найденным дома у Осетрова.
Автор его — некий Меженцев (тоже следовало бы ознакомиться с его личностью) — сообщал Нилу, что в скором времени собирается приехать в заповедник и просит его быть наготове… Письмо короткое, написано интеллигентным языком, с латинизмами вроде «эрго», «априори» и т. п. Прощался писавший очень дружески: «Не унывайте, славное путешествие вылечит вас от, как мне показалось, затяжной хандры. Ваш…». И неразборчивая, с загогулинами подпись. Так расписываются люди, привыкшие много и быстро писать, не обращая внимания на каллиграфию. В конце стоял постскриптум: «Много размышляю о вашем сообщении по поводу соболя. Не миграция ли? Подумайте. Впрочем, времени у нас будет достаточно, чтобы обсудить эту проблему со всех сторон…»
Наступила очередь дневника, личного дневника Нила Осетрова, потому что был еще другой дневник, служебный, который, как пояснил Ольге Арчиловне понятой, должны вести все лесники, записывая наблюдения за природой и зверями. Но тот — следователь просмотрела его — состоял из сугубо деловых записей и никакого интереса для следствия не представлял.
Насколько можно было судить о событиях, отраженных в толстой общей тетради, дневник был заведен Осетровым года три назад, когда он вернулся из армии. Дат не было, системы тоже. На листы ровным твердым почерком ложились поразившие лесника строки поэтов, писателей, интересные высказывания, почерпнутые из книг, журналов, впечатления от встреч с людьми и, конечно, личные переживания.
Она еще раз убедилась, что парень был читающий, но не устоявшийся в своих пристрастиях. В записях он явно подражал Пришвину, Эренбургу, кажется, Олеше («Ни дня без строчки»). Например, Осетров писал: «Ходил весь день по тайге на лыжах. Вдруг почувствовал: накатывается снежная слепота. Вспомнилось: Чижик, треск сломанного мотоцикла и мать. Мать говорит мне (в больнице): «Сынок, тебе не больно?» А я думаю только о Чижике и ничего не вижу. Самое страшное — я думал, что она умерла. Врачи не говорили мне ничего целый день…»
А вот и цитата. «Только правда, как бы она ни была тяжела, «легкое бремя». Правду, исчезнувшую из русской жизни, — возвращать наше дело. Александр Блок».
Тут же рядом Нил пишет: «800 стихотворений Блок посвятил Прекрасной Даме. Это была реальная женщина, Любовь Менделеева, дочь великого химика, ставшая женой поэта. Я посвятил Ч. только четыре. В количестве ли дело? А все-таки цифра 800 — звучит!»
«Ч.» — нетрудно догадаться — Чижик. О ней в дневнике упоминалось настолько часто, насколько прозрачна и ясна истина: Нил в девочку влюблен.
Самое удивительное, что имя Авдонина встретилось Ольге Арчиловне еще только два раза.
«Говорят, снова приезжал Авдонин. Жаль, что я опять находился в Иркутске, сдавал сессию. Хотелось бы наконец поглядеть, что за птица. Нащелкал наших, привез цветные фотографии. Так и слышишь: Эдгар Евгеньевич, Эдгар Евгеньевич… Зачем он крутит мозги Чижику? Зачем ему подлизываться к лесникам? Видел его в Турунгайше, похож на хорька».
Дагурова задумалась. Получалось так, что Осетров был предубежден против Авдонина заранее. Не скрестились бы их сердечные пути, написал бы Нил так о человеке, которого, в сущности, не знал?
Самый неверный советчик в оценке другого-зависть. Ну и, конечно, ревность — разновидность зависти. Ревнуют к счастливому сопернику, неудачник не принимается во внимание.
В одном Осетров, кажется, не лгал на допросах: с Авдониным он и впрямь, кажется, не был знаком.
В другой и последний раз Авдонин возник в дневнике рядом с Родионом Ураловым.
«Авдонин привез киноартиста Уралова, а сам улетел в Москву. Родион — отличный парень. Правда, любит спиртное, Чижик говорит, выпил у нее флакон французских духов. Жаль, в Москве Родион пропадет, это на нем написано, как судьба. А ведь свои, сибиряк, читинский».
Следователь вспомнила надпись на фотографии, подаренной Нилу. Нет, видать, не кокетничал Уралов. И впрямь заблудился в столице…
Вдруг звякнуло окно. Тихонечко, жалобно, словно крикнула птичка. Увлеченная чтением, Ольга Арчиловна вздрогнула. Отодвинула полотняную занавеску. На бархатном фоне ночи высвечивалось из комнаты лицо с раскосыми глазами. Женщина показала рукой куда-то в сторону. И исчезла. Дагурова поняла: она просит открыть входную дверь, запертую изнутри. На этот раз она смотрела на Ольгу Арчиловну более приветливо.
— Однако, молоко на ночь хорошо, — произнесла женщина. В руках она держала авоську с двухлитровым баллоном молока, закрытым полиэтиленовой крышкой.
Женщина мягко прошла на кухню, высвободила банку из авоськи и поставила на стол.
— Ой, спасибо… И зачем вы утруждали себя? — стала благодарить следователь. — Ночью, по тайге… Опасно.
— Это плохому человеку опасно, — певуче произнесла женщина. — С плохими мыслями и днем в тайгу не ходи. Зверь не любит, когда нехорошо думаешь.
Говорила она по-русски как будто правильно. И все же какой-то акцент чувствовался.
— Простите, как вас звать? — спросила Дагурова.
— Зови Аделина, — серьезно ответила женщина.
— А по отчеству?
— Просто Аделина, — сказала та, словно приказывала. И вдруг поинтересовалась — Живот принимает молоко?
От такого, прямо скажем, не очень скромного вопроса Ольга Арчиловна растерялась.
— В общем-то пью…
— Тогда пей. Лицо будет белое, спать будешь крепко… Ты не обижайся, есть такой живот — молоко не принимает. Тогда надо кислое молоко пить…
Аделина произнесла это так убежденно, что Ольге Арчиловне и впрямь захотелось выпить молока. Она словно уже ощутила его вкус во рту.
Аделина смотрела на Ольгу Арчиловну словно врач, наблюдавший за больным во время лечебной процедуры.
— Свое? — спросила Дагурова, наливая второй стакан.
— Корову держу… А магазинное не то. Ни запаха настоящего, ни вкуса.
— Конечно, домашнее лучше, — согласилась Ольга Арчиловна. — А как тут корову пасти? Медведи, волки.
— Медведь умный. Человек дурак. Медведь ест корову, когда ягоды нет, — сказала Аделина. И, словно ни к кому не обращаясь, произнесла: — Иван идет.
— Что? — не поняла Ольга Арчиловна.
Но тут послышались шаркающие шаги, и на кухне появился Иван Иванович Кабашкин. Он был в старомодной полосатой пижаме — радость курортников лет двадцать-тридцать назад — и мягких домашних тапочках.
— Угощайтесь, — предложила ему Дагурова. — Аделина ради нас постаралась, ночью из Турунгайша…
— С огромным удовольствием, — согласился медик.
— Да, вы знакомы? — спросила Ольга Арчиловна.
Иван Иванович, не отрываясь от стакана, кивнул.
Аделина, игнорируя вопрос, сказала:
— Утром парное принесу.
Она внимательно посмотрела на следователя. Честно говоря, ее прямо-таки завораживающий взгляд смущал Ольгу Арчиловну.
— Однако, сегодня комаров будет шибко много, — сказала Аделина. — Теплая ночь… — И, не попрощавшись, вышла.
— Колоритна, не правда ли? — поставил на стол стакан Кабашкин. — А ведь я почти заснул… И что меня потянуло на кухню? Прямо телепатия какая-то…
— Странная, — подтвердила Дагурова. — Смотрит как гипнотизирует.
— Что-то в ней цыганское есть, — усмехнулся Иван Иванович. — И насчет комарья — правда! Звенят, окаянные, над ухом. Даже марля на окнах не помогает… Я вам, Ольга Арчиловна, рекомендую намазаться кремом «Редет». А то замучают, не заснете…
Дагурова последовала совету Кабашкина. И то ли действительно крем помог, то ли она была такой уставшей, но заснула как убитая, лишь только головой коснулась подушки, не слыша никаких комаров.
Утром следователя разбудили голоса за окном. Ольга Арчиловна глянула на улицу — десятка три мужиков и парней. Она поняла: приехали люди помогать Артему Корнеевичу искать пулю, которой был убит Авдонин. Часы показывали начало седьмого. Начальник милиции выполнил просьбу следователя весьма оперативно.
Дагурова встала, быстро оделась.
Кабашкин уже сидел на кухне, побритый, в своей пижаме и домашних тапочках, как сиживал, наверное, дома по утрам.
— Видели? — спросил он у следователя. — Дело будет, я думаю. Даже несколько металлоискателей привезли с собой…
— Очень хорошо, — кивнула Ольга Арчиловна.
Только она успела умыться, пришел капитан Резвых.
Прежде всего речь зашла о том, как провел Авдонин свой последний день жизни.
— Понимаете, Арсений Николаевич, — сказала следователь, — меня интересует, что он делал с шести часов вечера до момента убийства… Насколько известно, Нил Осетров и Марина Гай в это время бродили по тайге. Не могли ли они встретиться с Авдониным? Может быть, кто-то видел их вместе?
— Я уже поспрашивал у лесников, — ответил участковый. — Богатырев с четвертого обхода — да вы его знаете, понятым был — помнит, что Авдонин с собакой шел по направлению к Турунгайшу. Где-то в начале пятого. Но чтобы он был вместе с Нилом, или Мариной, или там еще с кем, никто не видел…
— С шести до девяти вечера, — еще раз подчеркнула следователь.
— Хорошо, Ольга Арчиловна, я вас понял.
— Теперь о деле, по которому раньше привлекали Осетрова…
— Узнал, — кивнул Резвых, — мотоцикл принадлежал бывшему участковому. На пенсии он сейчас. Состоит в совете ветеранов при нашем райотделе…
— Так в чем там суть?
— Ну что? Озорство, если смотреть в житейском плане. А с точки зрения закона — угон автотранспортного средства. Служебного… Не в целях присвоения, а так, покататься. Все равно есть статья… Осетров-то и водить мотоцикл не имел права, удостоверения не было… Насколько я понял, Ольга Арчиловна, вся петрушка из-за того, что он девчонку покалечил…
— Дочь Гая, вы хотите сказать?
— Вот именно… Ущерб мотоциклу не ахти какой. Разбитая фара, помятая коляска… На привлечении к уголовной ответственности Осетрова настаивал Федор Лукич.
— Странно, — произнесла Дагурова. — А если бы парня отправили в колонию?… Какой приговор?
— Год исправительно-трудовых работ с удержанием двадцати процентов в пользу государства. Отбывал по месту прежней службы. То есть здесь, в заповеднике.
— А возмещение ущерба пострадавшей? Ну на лечение?
— Гай от гражданского иска отказался. Не знаю, может, стыдно стало. Подпортил биографию парню… Дважды бить битого как бы некрасиво.
— Значит, год, — размышляя о чем-то своем, сказала Ольга Арчиловна.
— Это суд приговорил… А потом сам же Гай ходатайствовал о сокращении срока. И о снятии судимости. За хорошую работу.
— Непонятно, — удивилась следователь. — Ударил, а затем погладил…
Капитан снял фуражку, вытер платком лоб.
— Есть такое предположение — Чижик на отца насела. Освободи, говорит, Нила, и все тут… Федор Лукич перед дочерью как воск перед огнем. Она лепит из него, что ни пожелает.
— Но историю на озере Гай Осетрову до сих пор не прощает?
— По-моему, директор не жалует Нила, — согласился участковый.
— А на работе держит, — задумчиво произнесла Ольга Арчиловна.
— Куда денешься? Люди нужны. Такой работник на дороге не валяется. Как-никак потомственный лесник. И дело свое знает.
— Может, опять Марина? — высказала предположение Дагурова. — Так бы уволил. Ведь предлог найти, когда хочешь, не так уж трудно.
— Верно. Было бы желание… Скорее всего опять Чижик вступилась…
«Вот и еще кое-что прояснилось из биографии Осетрова, — думала Дагурова. — Но кто же он на самом деле? Что главное в его характере, поступках? Образ жизни рождает человека, но в равной мере и человек рождает образ своей жизни. Наш образ жизни впитывает в себя и труд человека, и личную свободу, и отношение к другим людям, в среде которых мы созрели как личность, и к семье, в которой выросли. И судьба каждого из нас неотделима от судьбы окружающих… Не познав всех этих компонентов, не раскусишь человека…»
Прежде чем отправиться домой к Гаю, Дагурова позвонила из Турунгайша от участкового инспектора в районную психоневрологическую больницу Мозговой, к которой посоветовал обратиться Кабашкин.
— Кто это мной интересуется? — ответил следователю низкий хриплый голос.
Ольга Арчиловна назвала себя и попросила провести обследование Осетрова.
— На предмет чего? — поинтересовалась Мозговая.
Дагурова стала объяснять.
— Может, мне вообще дать заключение по фотографии? — недовольно перебила врач. — Могли бы, кстати, сами приехать, рассказать, что вам нужно… Уж что-что, а машиной, я думаю, вас обеспечили…
Ольга Арчиловна извинилась, что приходится объясняться заочно. Но что, мол, поделаешь, хочется все поскорее, а дел срочных и здесь много. Сказала, что постановление о назначении судебно-психиатрической экспертизы доставит ей участковый инспектор Резвых.
— Конечно, для каждого свое дело — самое главное, — пробурчала психиатр. И было непонятно, согласилась она срочно обследовать задержанного или будет ждать следователя для детального разговора.
Дагурова составила вопросы, стараясь, чтобы они были как можно точнее и понятнее для врача. Арсений Николаевич без всяких задержек сел на мотоцикл и махнул в райцентр…
…Марина Гай встретила следователя в узких брючках с разрезами внизу и кофточке с глубоким вырезом на груди, плотно облегающей ее гибкий девичий стан. Брюки и кофточка были из небесно-голубого шелка. Прическа — поднятые наверх иссиня-черные волосы, прихваченные черепаховым гребнем.
Ольга Арчиловна поразилась, до чего изменился ее облик. Вчера — юная европейка из какой-нибудь средиземноморской страны, сегодня — словно молодой цветок Юго-Восточной Азии. И эта кротость в лице, семенящая походка, словно на ногах геты — деревянные сандалии на высоких подставках…
— Простите за беспорядок, — сказала Марина, вводя следователя в большую комнату. — Присаживайтесь, — указала она на тахту.
Ольга Арчиловна села, огляделась. Со стены стекал ковер, устилая тахту и еще полкомнаты.
На креслах, на столе были разложены платья, меховые вещи — красиво вышитый полушубок, шапка с длинными ушами из мохнатого белого меха, рукавички с национальным орнаментом. На полу лежал чемодан, наполненный женским бельем, блузками, чулками и кол-готами еще в целлофановых пакетах с яркими этикетками. Коробки с туфлями накренились, опершись о горку.
Противоположную стену украшал палас с простым геометрическим узором. В центре паласа висели два скрещенных охотничьих ружья, матово блестевшие холодным вороненым металлом и теплым светлым деревом лож. А по бокам их были прибиты оленьи рога, отполированные и покрытые лаком. Над ружьями из перекрестья дул смотрела на следователя оскаленная медвежья морда.
— Папа застрелил, — пояснила Марина, видя, с каким нескрываемым любопытством Ольга Арчиловна оглядывает убранство комнаты. — Сам и чучело сделал. На областной выставке охотничьих трофеев за эту голову ему дали диплом.
— Выразительно, — согласилась Дагурова.
— Он хороший таксидермист[4],— просто сказала Чижик. — У папы настоящая мастерская. Все свободное время проводит в ней…
— А это? — показала следователь на тюлененка-белька, лежащего на телевизоре.
— Как натуральный, правда? — Марина поднесла его к Ольге Арчиловне. — Японцы молодцы! Ведь это синтетика…
Ольга Арчиловна невольно провела по игрушке рукой — зверек и впрямь выглядел как натуральное чучело. Мех был мягкий, теплый.
— Эдгар Евгеньевич привез, — печально глядя на заморский сувенир, произнесла девушка. — Скажите, почему я совсем не так переживала, когда умерла моя учительница? А эта смерть… — Марина вздохнула. — Конечно, чужое горе и свое — разные вещи. Надо иметь большую душу, чтобы сострадать…
— А маму вы помните?
— Нет. Но это совсем другое. Она умерла, дав мне жизнь… Иногда мама снится мне живой. И папа с ней весь счастливый… Ведь у каждого мужчины должна быть рядом с ним достойная его женщина.
Марина убрала с одного кресла вещи и села, по-детски положив руки на колени.
— Но зато вот вы у него, — сказала Ольга Арчиловна.
— Последний день… А потом? Аделька? Ей-то ведь все равно, — с горечью произнесла девушка, положив голову щекой на подставленную ладонь. — Это разве любовь?
Дагурова удивилась: вот уж никогда бы не могла предположить, что между Гаем и Аделиной могут быть какие-то близкие отношения. А Марина продолжала:
— Сегодня один мужчина, завтра — другой… Но папа однолюб! Как лебедь. Так его жалко, так жалко! Неужели он ничего не видит?
Обсуждать с этой девочкой сердечные дела ее отца не входило в планы Ольги Арчиловны никоим образом. Поэтому она сидела и молча слушала, поражаясь совершенно зрелым рассуждениям Марины, а еще более — неожиданной откровенности, с которой та выдавала семейные секреты.
Что это? Наболевшее? Или отсутствие собеседника, которому можно довериться? Но почему именно ей, следователю?
— Я понимаю, Эдгар Евгеньевич был не похож на тех, кто здесь окружает Адельку… — Девушка обхватила руками одно колено. — Наверное, у нее это так, привычка — чаровать каждого нового…
А вот это заставило Ольгу Арчиловну насторожиться. Куда как прозрачно: Адель, выходит, имела какие-то виды на Авдонина.
«Ничего себе ситуация, — усмехнулась про себя Дагурова. — А что, если не классический треугольник, а четырехугольник? Даже пяти…»
Ее так и подмывало расспросить девушку подробнее, однако удерживала элементарная этика — перед ней почти еще ребенок…
— Может, она польстилась на подарки? — по-детски надула губы Чижик.
— А он ей дарил? — вырвалось у Дагуровой.
— Ну что вы! Насколько я знаю… — Марина задумалась. — Нет, нет. Я говорю, может, она завидовала, что он мне дарил…
— Что, например?
Марина обвела глазами комнату. Встала, подошла к горке, вынула из нижнего отделения портативный магнитофон.
— Ой, как хорошо, что вы напомнили, — обрадованно сказала она. — Честное слово, забыла бы… Подарок Эдгара Евгеньевича.
Она положила магнитофон в один из чемоданов.
Ольга Арчиловна обратила внимание: магнитофон японский, как две капли воды похожий на тот, что лежал в чемодане Авдонина.
— А вот… — Чижик взяла с другого кресла платье и приложила к себе. У Дагуровой на секунду даже шевельнулось чувство зависти. Очень красивое платье. Длинное, расклешенное, без рукавов, из светло-сиреневого материала с люрексом, оно переливалось, играло, как чешуя сказочного животного. — Идет мне? Только честно…
— Очень, — откровенно похвалила следователь.
— И в театр можно, и вечером по улице пройтись, — проговорила Марина, словно это было на демонстрации мод, и сложила платье в чемодан. — Правда, плечи у меня немного худые, ну да ничего, как вы считаете?
— Ничего, — улыбнулась Дагурова. — Уверяю, в Москве вы произведете впечатление…
— И немножечко подушиться. Самую капельку. У меня «Шанель»… — Марина от удовольствия даже раскраснелась и так вошла во вкус, что достала откуда-то из вещей в чемодане изящную коробочку с французскими духами и поднесла к носу Дагуровой. Духи были отличные, пикантной, тонкой композиции.
— Тоже Эдгар Евгеньевич?
— Папа.
— Ну да, те, что подарил Авдонин, выпил Уралов… — вспомнила Ольга Арчиловна запись в дневнике Осетрова.
Девушка посмотрела на нее чуть ли не с испугом.
— А вы… Откуда? Вы знакомы с Родионом? — удивленно спросила она.
— Мариночка, — с улыбкой сказала Дагурова, — я же следователь. А следователь должен знать такое…
— Какое? — вскинула на нее глаза Чижик.
— Нил посвятил вам четыре стихотворения…
— По-моему, пять, — сказала Марина, глядя на Ольгу Арчиловну настороженно и подозрительно.
— Про пятое я не знаю. Это, наверное, совсем недавно…
— Да, Нил написал его неделю назад.
— Вы уговаривали Осетрова поступить в Литературный институт, — продолжала Дагурова. Ее стала забавлять игра.
— А он и слушать не хочет, — кивнула Марина. — Говорит: поэт не профессия, а призвание. Выучиться нельзя. Если есть талант — проявится и без Литинститута.
— И еще. То, что находится недалеко от «Монаха», принадлежит вам обоим…
Девушка присела в кресло.
— И это вам известно! Но откуда? Нил ни за что и никогда не сказал бы вам этого!
В дневнике Нила была такая запись: «Договорились с Ч.: то, что у «Монаха», принадлежит нам обоим. И если случится, что это очень понадобится кому-нибудь из нас, тот придет к «Монаху» и выкопает…»
— Не сказал. — Дагурова пожалела, что увлеклась и затронула, кажется, какую-то их тайну. И чтобы исправить ошибку, ласково произнесла: — Поверьте, Мариночка, я не знаю, что там у вас спрятано, возле камня с таким необычным названием…
— Спрятано, — почему-то усмехнулась Чижик. — Ну да, ничего не спрятано, — сказала она веселее. — Решительно ничего.
— А то, что вам Нил тоже делал подарки… — начала снова Ольга Арчиловна.
— Пожалуйста, могу показать. — Девушка вышла в другую комнату и вскоре вернулась с большой картонной коробкой. В ней лежали всякие диковины — закрученная спиралью и отливающая розовым перламутром раковина, гроздь прозрачных кристаллов какого-то минерала, другой минерал по форме напоминал веточку.
— Коралл, — пояснила девушка. — Редкий. Сам Нил доставал. С аквалангом… А это знаете что? — показала она мутноватый изогнутый кусок кости. — Бивень мамонта, настоящего.
Ольга Арчиловна вынула из ящика странную безделушку — крохотный плоский бочоночек на цепочке. Все это было сделано из серебра, а бочонок еще и отделан синими и розовыми камешками.
— Изящная вещица, — сказала Марина. — Называется тумор. Вроде амулета… Нил с Памира привез. Настоящая бирюза и настоящие памирские лалы. — Чижик нежно погладила камешки. — По-нашему, рубины… Вот сюда, — раскрыла она бочоночек, — клали бумажку с изречением из Корана. Считалось, что это оберегает человека от беды…
— Я вижу, у Нила страсть к путешествиям, — заметила Ольга Арчиловна.
— Да это его все Алексей Варфоломеевич с собой таскает…
— Кто?
— Меженцев. Папин заместитель… Профессор…
«Значит, это его письмо я обнаружила у Осетрова», — подумала следователь.
— Как заместитель? — удивилась она. — Он же, кажется, не живет здесь, в заповеднике?
— Приезжает, уезжает… Впрочем, я не знаю. Спросите у папы.
Дагурова невольно сравнила: японский магнитофон, такое дорогое платье, французские духи и эти диковины, собранные в разных далеких местах, цену которых трудно определить в деньгах, а надо измерять чем-то другим…
Авдонин и Осетров. Два совершенно разных человека. Со своими мерилами ценностей.
— Вы мне сказали: Нил жестокий. — Дагурова внимательно посмотрела на девушку, перебиравшую в руках подарки Осетрова. — Из чего вы это заключили?
— Я сказала, жестокий? — удивилась Марина. — Впрочем… В отношении браконьеров — да! Нил говорил, что, когда он видит браконьера, его буквально трясет! Наверное, потому, что его папу убили…
— Вы помните его отца?
— Очень смутно… Такие плечи широкие. — Девушка показала руками. — Густые усы… Я ведь маленькая была, когда его убили…
— А какие отношения у Нила с другими людьми?
— Ну, жестоким его назвать нельзя. Категоричный, что ли… У Нила все или черное, или белое. Это плохо, а это хорошо. Или любишь, или не любишь… Он оттенков не понимает… Родион Уралов выпил, и, вы бы слышали, что он говорил! А Нил от него в восторге. Прямой, мол, честный парень…
— Так о чем Уралов говорил?
— Даже стыдно пересказывать… — Марина опустила голову. — Например, как актрисы получают роль, становятся «звездами»… Надо, говорит, понравиться режиссеру, стать его любовницей, тогда…
— Вы ему сказали, что хотите поступать в институт кинематографии?
— Ну да! — недовольно воскликнула девушка. — Зачем мне ему говорить это. Эдгар Евгеньевич еще раньше сказал Родиону… Так вот, когда он стал такое рассказывать, мы поспорили. Я не верю, что это так… А если бездарная? Все равно получит главную роль, став любовницей режиссера?
Ольга Арчиловна невольно улыбнулась.
— А что, я не права? — вскинула Марина голову. — Родион смеется, говорит, что поэтому у нас и хороших актрис наперечет… Все это гадко и пошло! Ну если думаешь так, то и молчи. Держи при себе…
— Авдонин был при этом разговоре?
— Нет. По-моему, он, знаете, так к Уралову не очень благоволил. Они знакомые давно, но близкими друзьями не были… А в тот раз встретились в аэропорту. Уралов летел на БАМ выступать с бригадой артистов… Эдгар Евгеньевич сказал, если будет, мол, время, заезжай в Кедровый. Просто ради вежливости… А Родион и прикатил. Понравилось ему здесь. Еще бы, все его приглашают, угощают. Живой киноартист! И попьянствовать можно на дармовщину…
Марина закрыла коробку с подарками Осетрова.
— Ничего с собой не возьмете? — кивнула на коробку Дагурова. — В Москве любят всякие редкости…
— Просто некуда, — пожала плечами Марина. — Да и не знаю, где там буду жить… — Она задумалась о чем-то и продолжала: — Так хочется побывать в Центральном Доме работников искусств. А Дом киноактера. Дом кино!.. Эдгар Евгеньевич обещал мне все показать, познакомить с интересными людьми. «Звездами»… Да и во ВГИКе многих знал…
— Обещал помочь с поступлением? — уточнила следователь.
— Да… — смутилась Марина. — Вы не подумайте, что я хочу пролезть по блату… Но все-таки лучше, когда знаешь обстановку, требования…
— А Осетрову вы об этом говорили?
Девушка кивнула.
— Как он прореагировал на то, что Авдонин взялся помочь? — спросила Дагурова.
— Никак. Просто сказал, что счастливым можно быть и здесь…
— Скажите. Марина, Нил никогда не высказывал в адрес Авдонина чего-нибудь оскорбительного, не грозился?
Вопрос этот был одним из главных, и Ольга Арчиловна долго готовилась, чтобы задать его. И кажется, это было самое удобное время.
— Я понимаю, для чего это вам нужно, — ответила девушка спокойно. — И знаю, что от этого зависит многое… Так, Ольга Арчиловна? Действительно, зависит?
Дагурова поняла: девочку она недооценила, та умеет определить главное.
— Вы как в этом анекдоте: что лучше — хороший диагноз или правильный, — сказала следователь с улыбкой. — Поймите, нужна правда! Всем. И вам и мне. И, если хотите, больше всего Нилу.
— Ну если я буду его топить, какая ему польза?
— Слово не то, девочка… — покачала головой следователь. — Я ведь тоже не собираюсь его топить… Ложь — плохой помощник ему. Она все равно вылезет. Хоть самый кончик, а выглянет… Диагноз должен быть поставлен не только правильно, но и вовремя.
— Нет, никаких угроз я не слышала, — сказала Марина твердо. — И высказываний в адрес Эдгара Евгеньевича тоже… Но Нил его не любил…
— В чем это выражалось?
— Понимаете, это трудно объяснить… Недомолвки, само выражение лица, когда при Ниле заговаривали об Авдонине… Нил даже не бывал в Турунгайше, если знал, что Эдгар Евгеньевич здесь… В этом характер Нила… Вам понятно, о чем я говорю?
— Разумеется. Да, кстати, позавчера, когда произошла вся эта история, Осетрову было известно, что Авдонин в заповеднике?
— Не знаю…
— Вы ему не говорили?
— А зачем? Я ведь не маленькая, Ольга Арчиловна. Говорить с Нилом об Эдгаре Евгеньевиче — значит обидеть его… Нил мой друг, что бы там ни было. — Марина даже с каким-то вызовом посмотрела на следователя.
— Как получилось, что вы с Осетровым оказались в том месте, когда по распадку шел Авдонин?
— Это случайность! Честное слово, случайность! — горячо воскликнула девушка, хрустнув пальцами. — У нас с Нилом… Ну, словом, это было прощание… Нил говорил: у него предчувствие — мы больше никогда не встретимся… Вернее, уже не будем друзьями. Что я забуду о нем… Он никогда в жизни не уедет из тайги, а я — из Москвы… И мы шли с ним, шли… Было очень грустно. Так хотелось плакать. И в Москву хочется, и тут… Потому что папа и Нил. Эти деревья, близкие, родные до каждого листочка. Меня ведь отец привез сюда совсем маленькой. Так привыкла! А как буду жить без Турунгайша? — Она в отчаянии развела руками.
— Это понятно, — сказала Ольга Арчиловна. — Каждому человеку дорого детство… Ну что ж, Мариночка, не буду больше отнимать у вас время, — сказала Ольга Арчиловна. — Вам столько надо еще сделать…
— Да, прямо не знаю, что куда складывать, — охотно согласилась прекратить беседу Чижик.
— Еще пять минут. Надо оформить протокол…
— Значит, это был допрос? — удивилась девушка. Ольга Арчиловна кивнула. — И вы все-все запишете?
— Нет, только то, что нужно для дела, — успокоила Чижика следователь.
Когда Дагурова прощалась с Мариной, в коридоре послышались шаги. Первой в комнату вбежала лохматая большая собака с остро торчащими ушами и умными глазами. Она остановилась и, казалось, с удивлением посмотрела на постороннего человека.
— Место, Султан! — приказала Марина. — Не бойтесь, Ольга Арчиловна, он не тронет.
Тут вошел Федор Лукич.
— Не помешал? — спросил он вежливо.
— Мы закончили, — сказала следователь, направляясь к двери. — Ухожу. Такой момент… Прощание с родным домом…
— Надеюсь, не навсегда, — с нежностью посмотрел на дочь директор заповедника. — Каникулы, отдых — что может быть лучше Турунгайша?
— А сам уже грустишь, — обняла отца Марина.
— Ты тоже, — погладил ее по голове Федор Лукич.
Они выглядели очень трогательно, отец и дочь.
— Ольга Арчиловна, может, вам что-нибудь нужно? — поинтересовался Гай. Наверное, для порядка — до следователя ли ему сейчас.
— Спасибо, Федор Лукич… В Шамаюн попасть надо, так я позвоню, пришлют машину.
— Зачем? Я отвезу, — сказал директор.
— Нет, нет, — запротестовала Дагурова. — Просто не имею морального права… Сколько часов осталось у вас с Мариной…
— Все равно туда еду. — Он повернулся к Марине. — Прости, дочка, срочные дела. Вот так уж…
Марина поцеловала его в щеку. Гай и следователь вышли.
Машину Федор Лукич вел быстро, не особенно соизмеряя скорость с возможностями дороги. «Уазик» то несся лесом, то выскакивал на пригорок, то перемахивал через мостик, проложенный над говорливой речкой Апрельковой.
— Вы бы знали, какая морока отправлять покойника из такой глухомани… Никому нет дела. У всех какие-нибудь закавыки. То мастер запил, то бумажку надо подписать, а человек в отпуске, то… — Он махнул рукой. — При жизни мучаемся и после смерти… Не хотел я при Марине обо всем этом, — как бы объяснил Гай Ольге Арчиловне, почему вынужден мчаться в райцентр, когда по-людски должен был бы, просто имел право провести последний день с дочерью. — Ну, как вам Марина? — спросил он.
— Интересная девочка. И не простая. Свои мысли, рассуждения… А не боитесь отпускать ее одну в Москву?
— Сердце болит, конечно, — признался Федор Лукич. — Но ведь ей так хочется именно в институт кинематографии! А ее желание для меня закон. Хотя, с другой стороны, не могу себе представить, что буду делать, если она поступит. Уже сейчас тоскую и ловлю себя на мысли: а может, не поступит? Вернется и опять будет рядом… — Он посмотрел на свою спутницу. — Нехорошо так думать, да?
— Что же поделаешь, раз так думается? — улыбнулась Дагурова. — Сердцу не прикажешь.
— А я считаю, что это плохо. — Гай вздохнул. — Получается, говорю Марине одно, а в душе другое. Дети очень чувствительны ко всякой лжи и лицемерию. И что самое опасное — восприимчивы…
Некоторое время они молчали, потом Дагурова спросила Гая о Меженцеве.
— Звонил сегодня. Обещал приехать. В самые ближайшие дни…
— Как же директор не знает, когда явится его заместитель?
Федор Лукич покачал головой.
— Заместитель? Неизвестно, кто у кого… Алексей Варфоломеевич может иного председателя облисполкома заставить крутиться…
Выяснилось, что Меженцев числился заместителем Гая по науке как бы на общественных началах. Крупнейший ученый-биолог, он являлся одним из инициаторов создания заповедника Кедрового, можно сказать, его крестным отцом. С его мнением считаются даже в Москве, а тут он просто непререкаемый авторитет.
— А почему Алексей Варфоломеевич оказался замдиректора? Высокое начальство посчитало, что нужны знания и такой авторитет, как у Меженцева, чтобы принести как можно больше пользы заповеднику.
А трудностей было много, как это бывает с каждым новым делом.
Да и сейчас хватает.
Следователь поинтересовалась, как относится профессор к Осетрову.
— У них дружба. Оба непоседы. Заядлые путешественники, — сказал Гай. — Когда Меженцев узнал о случившемся, очень расспрашивал обо всей этой истории, разнервничался. А я при чем? Как было, то и передал…
«Значит, не в Чижике причина, почему Гай не может уволить Осетрова», — подумала Дагурова, вспоминая разговор с участковым о леснике.
Приехали в Шамаюн. Федор Лукич спросил, куда подвезти следователя. И кажется, удивился, что ей надо в психоневрологическую больницу.
Ксения Павловна Мозговая производила действительно странное впечатление. Высокая, в безупречно белом выглаженном халате. На сухих длинных пальцах ярко-алый маникюр. Из-под высокой накрахмаленной докторской шапочки кокетливо выпущены на морщинистый лоб кудряшки редких волос. Густо покрытое пудрой дряблое лицо, брови шнурочком и тщательно выведенное помадой сердечко губ. Облик довершал желтый в синий горошек бант, лежавший на отворотах халата.
— Все в норме у твоего паренька, — хрипела весело Ксения Павловна. — Ножки, ручки и все остальное. Реакция как у волка. Рефлексы — и Павлов позавидовал бы…
То, что психиатр оказалась на самом деле приветливой, общительной, тоже удивило следователя: после телефонного разговора можно было подумать — брюзга и зануда. Но Мозговая сразу на «ты». Может быть, из-за разницы в возрасте?…
— А то, что он перенес сотрясение мозга в результате мотоциклетной аварии? — спросила Ольга Арчиловна.
— Ничего с ним не будет. Наследственность у него крепкая. Сейчас говорят гены. И потом — натаскан. Как хорошая лайка. На границе служил. Момент существенный… Значит, первое: хорошо ориентируется в пространстве. Второе — легко адаптируется в обстановке со многими неожиданностями. Третье — отличная реакция на эти неожиданности и правильная оценка их… Знаете, какие нужны обстоятельства, чтобы разладить такую машину! Я уж не говорю о том, что у него отменное зрение и слух, мои коллеги проверили…
— А алкоголь?… — подсказала Ольга Арчиловна. — Бессонная ночь перед этим?…
— Он утверждает, что выпил немного. А вообще не пьет.
— Тем более. Значит, непривычен.
Мозговая скрестила руки на груди.
— Тут ты права, — сказала Ксения Павловна, подумав. — Реакция на алкоголь — вещь индивидуальная. Одних угнетает, других возбуждает… А что есть наша психика? Череда возбуждений и торможений… Хочешь, проверим Осетрова основательно? Но для этого надо будет положить в больницу…
Дагурова допускала возможность проведения стационарной судебно-психиатрической экспертизы. Но не теперь.
— Сейчас преждевременно, — сказала она.
— Смотри, — хрипло бросила Мозговая. — Хозяин — барин.
— Ксения Павловна, но в принципе возможно, что Осетров, как вы выразились, неправильно реагировал в тот момент? Вытянутую руку принял за ружье, спокойно идущего человека — за тайком крадущегося? И так далее…
— А ты сама? Не случалось — видишь ветку в окне, а кажется, что-то диковинное, пугающее? Все мы чело-веки… За сорок пять лет практики я такое видывала. Вот скажи, может девочка в тринадцать лет видеть сквозь землю?
— В каком смысле? — Следователь уже привыкла к неожиданностям Мозговой и теперь не ломилась в открытую дверь.
— Даже не видеть… В общем, необъяснимый феномен. Почище, чем Кулешова. Вы, наверное, читали о такой?
— О Кулешовой? — переспросила Дагурова. — Это которая умела читать руками?
— А точнее, обладала так называемым кожным зрением. Помните, ей давали конверт, в котором был запечатан лист бумаги с текстом. Она водила по конверту рукой и читала, что написано на вложенном внутрь листке… Так вот, девочка, о которой я хочу рассказать, — тоже феномен в своем роде.
Ксения Павловна встала из-за стола, вышла на середину кабинета и, указывая на пол обеими руками, начала рассказывать:
— Похоронили ее отца. В гробу. В могилу. Как положено. Проходит день, проходит другой, девочка стала заговариваться. Пристает к взрослым. Твердит, что жив отец, и все тут. Голова у него, говорит, белая-белая! И дышит…
Мозговая замолчала. Ольге Арчиловне стало, честно говоря, не по себе. А Ксения Павловна продолжала:
— Добилась-таки своего. На третий день разрыли могилу. И что же ты думаешь?
— Жив? — подсказала следователь. — Ведь что могло быть невероятнее?
— Совершенно правильно. Но самое главное — действительно седой как лунь… Ну с точки зрения медицины сам по себе случай с мнимой смертью — явление объяснимое. Что-то вроде летаргического сна. И если бы покойника в кавычках осмотрел врач, установил бы, в чем дело. А история произошла в глухомани, родственники поспешили совершить обряд…
— Из местных, что ли?
— Ну да.
— Когда это было?
— Лет двадцать назад… Но какова девочка! Меня этот случай заинтересовал. Встретилась с ней, привезла сюда. Наблюдала… Подготовила доклад на областную конференцию психиатров…
Ксения Павловна вздохнула, села на свое место и ухватилась за мундштук.
— А дальше? — спросила Дагурова. Рассказ ее очень заинтересовал.
— Дальше? — Мозговая хрипло рассмеялась, закашлялась. А потом со странной веселостью произнесла — Этим докладом заработала себе репутацию ненормальной… Да и ты так считаешь… Предупредили?
— Что вы… — растерялась Дагурова.
— Брось. Ты как вошла, я сразу увидела. — Ксения Павловна лукаво подмигнула следователю: ничего, мол, привыкла к этому. И уже серьезней добавила: — Как ты решилась ко мне обратиться?
— Вы же специалист…
— А мне следователи неохотно поручают проведение судебно-психиатрической экспертизы. А если и поручают, то суды назначают повторную. Кому-нибудь другому… Но диагноз, который ставлю я, всегда совпадает с повторным. И даже выводы московских экспертов ни в чем не расходились с моими, — закончила она с гордостью.
— Ксения Павловна, почему бы вам не опубликовать материалы о той девочке? — спросила Дагурова. — Они сохранились?
— Лежит папочка. — Врач похлопала по маленькому сейфу, стоящему на тумбочке в углу. — Только стара я теперь высовываться. Пока докажешь… Комиссии всякие, консилиумы. Да и не знаю, где эта девочка сейчас… Кучумова ее фамилия. Может, замуж вышла, сменила фамилию… И еще почему не хочется ворошить. Бывает, в детстве вундеркинд, а вырастет — превращается в обыкновенного индивидуума. Как мы с тобой…
— Ну а как вы, психиатр, объясните феноменальные способности Кулешовой или той девочки, Кучумовой? — спросила Дагурова. — Для меня все это мистика. Как хиромантия, астрология, графология…
— Кое-что объяснить можно. Но во многом такие явления пока что остаются загадкой для науки.
— А может быть, просто шарлатанство?
— Нет, далеко не всегда! — воскликнула Ксения Павловна. — Легко сказать: этого нет, потому что не может быть! По-моему, отрицать вещи, до смысла которых наш разум просто еще не дошел, тоже в своем роде невежество… Да, многое еще требует научного осмысления. Организм человека, а главное — его психика — это целый космос, невиданные возможности которого нам еще открывать и открывать. И поражаться. — Ксения Павловна спохватилась: — Ой, заговорила я тебя…
— Ну почему же, — улыбнулась Ольга Арчиловна. — Мнение специалиста всегда интересно… Да, у меня еще один вопрос. Отец Осетрова погиб трагически при задержании браконьера. Как это могло повлиять на Нила? И имеется ли связь с событиями в заповеднике, когда Осетров стрелял в Авдонина?
— Конечно, смерть отца, именно такая смерть, отложила отпечаток на сознание парня. Это, по-моему, скажет даже неспециалист, — чуть усмехнулась Мозговая. — Идея фикс, что ли. Мстить. Но вот о прямой связи… — Ксения Павловна развела руками. — Я бы не взялась утверждать что-либо определенное. Ведь все зависит от индивидуальности. Один более впечатлительный, другой менее… Но на вашем месте в оценке личности Осетрова я бы учитывала сам факт.
Шамаюн был тихим зеленым городком, расположившимся между невысоких пологих сопок, покрытых редким лесом. Сохранилось много деревянных домов, рубленных из крепких лиственничных бревен.
До райотдела милиции рукой подать. И Ольга Арчиловна добралась до него не спеша, за каких-нибудь восемь-десять минут.
Размышляя о разговоре с Мозговой, она все больше приходила к выводу, что Осетров не мог ошибиться там, в распадке, вечером. Вернее, такой парень, как он, — охотник, пограничник, с зорким глазом и верным слухом — вряд ли бы что-то напутал. Выходит, или врал, или все произошло так, как он показал на допросах.
Райотдел внутренних дел находился на первом этаже трехэтажного кирпичного дома. У крыльца следователь столкнулась со старым знакомым — под сенью молодой пихты сидел на земле Рекс и внимательно смотрел на зарешеченные окна. Заметив Дагурову, он вдруг оскалил зубы и зарычал. Что-то грустное шевельнулось в душе Ольги Арчиловны. Она подумала: «Можем ли мы, люди, быть такими преданными и верными? А что будет, когда Нилу дадут срок?…»
Дежурный проводил ее к начальнику райотдела майору Иргынову. В кабинете находилась заплаканная женщина.
— Заходите, заходите, товарищ Дагурова… Присаживайтесь. Я буквально еще минуту…
Ольга Арчиловна села на один из стульев, стоящих вдоль стены.
— Что же мне с тобой делать, Степанова? — обратился к женщине Иргынов. Он был коренаст, смугл, нос приплюснут и широковат в ноздрях, что выдавало в нем аборигена.
— Да на кой ляд они мне, век соболей не носила… — осипшим голосом оправдывалась женщина, кивая на лежавшие перед майором на столе две шкурки. — Вам и Тонька может подтвердить… Хотела только проверить и убедиться… Честное слово, товарищ начальник!..
— Это мы уже слышали! — сурово сказал Иргынов и устало махнул рукой. — Ладно, иди, Степанова… И запиши на бумаге все, как было. Поняла?
— Поняла, товарищ начальник, — обрадованно проговорила женщина, утирая ладонью глаза.
— Но мы еще проверим, — как бы упреждая преждевременную радость, сказал начальник райотдела и попросил дежурного дать ей бумагу и ручку для объяснения.
— Она сказочки рассказывает, а мы слушай, — покачал головой майор, когда они остались со следователем одни. — Иргынов сам умеет такие небылицы рассказывать, что никакой писатель не выдумает. — Он сузил свои и без того узкие глаза и довольно засмеялся. — Уверяет, что за два соболя две бутылки… И в это Иргынов поверит, с трудом, но поверит. Алкоголик родную маму отдаст за бутылку… Клянется, мол, эти два соболя понесла к скорняку убедиться, что действительно это соболь, а потом отнести их к нам… Такое и моя бабушка сочинить бы не могла. — Майор перестал смеяться и бережно взял со стола шкурку, запустил в нее растопыренную руку и медленно, с наслаждением провел против шерсти. Она мягко облегла его пальцы, блеснув серебристой подпушью.
Ольга Арчиловна впервые видела соболиный мех. И ей самой хотелось вот так, как майор, попробовать его на ощупь. Правда, Иргынов это делал с каким-то особым умением, что ли. Как делает, наверное, настоящий охотник. Или человек, с детства окруженный шкурами и мехами.
— Браконьер, наверное, какой-нибудь из тайги принес, — высказал предположение майор. — Пропился и побежал к буфетчице. — Он кивнул на дверь, имея в виду, вероятно, ту женщину, что ушла с дежурным. — А скорняки все предупреждены. Если слева — сразу к нам… Соболь — главное богатство района. А его всякий нехороший человек бьет… Меня на каждом совещании ругают: Иргынов слепой, Иргынов не видит ничего… А как за ними уследишь? Ничего, они еще не знают Иргынова, — сурово пригрозил он кому-то. — Я от нее добьюсь правды!
Спохватившись, что у него сидит следователь, майор запер шкурки в сейф и поинтересовался, как прошел допрос Осетрова.
Хвастать было нечем. Подозреваемый наотрез отказался разговаривать, потому что, как поняла Ольга Арчиловна, его показывали психиатру.
Послонявшись без дела, а главное, не найдя собеседника, Иван Иванович Кабашкин часу в девятом утра решил отправиться по грибы. Он надел сапоги, куртку, намазался противокомариной мазью, сунул в карман перочинный нож — спутник походов за грибами.
«Но во что собирать?» — подумал Кабашкин. Любимое лукошко покоилось в чулане его дома за сотни верст отсюда.
В кухне «академгородка» он нашел новенькое цинковое ведро.
— Сойдет, — сказал медик, зачем-то пробуя его на звук. Ведро загремело, как шайка в бане. — Были бы грибочки.
Кабашкин так бы и ушел один. Но вернулся Веселых. В растрепанных волосах Артема Корнеевича застряли хвоинки, веточки, а в руках он бережно, как хрустальную вазу, держал ровно спиленный плоский чурбачок.
— С трофеем? — приветствовал его медик.
— Кажется, порядок, — степенно ответил эксперт. И показал пальцем на отверстие в дереве. Приятно запахло свежесрубленной елью. — Здесь пуля, которой, видимо, убит Авдонин. Нашли метрах в двадцати от места, где он лежал.
Когда человеку везет, он великодушен. И хотя Артем Корнеевич уже оттопал километров десять-пятнадцать, он без всяких колебаний согласился пойти с Кабашкиным по грибы.
До рощицы, что приметил Иван Иванович, дошли быстро. Темп задавал медик, как бы опасаясь, что кто-нибудь опередит их и обчистит лес от грибов.
Но как только они достигли выбранного места и оказались в белизне берез, Кабашкина словно подменили. Он брел с отрешенностью лунатика, обшаривая землю своими зоркими глазами. И действия его со стороны выглядели странными. То он топтался вокруг какого-нибудь пня, то сосредоточенно обходил со всех сторон с виду неприметное дерево, то лез в ельничек, шурша курткой о неподатливые, разлапистые ветви, то приподнимал палкой ворох прошлогодних листьев.
Веселых старался держаться поближе, но Иван Иванович недовольно заметил:
— Что это вы за мной по пятам… Сторонкой берите. Не потеряемся.
— Боитесь, ваши сорву? — добродушно усмехнулся Артем Корнеевич.
— Фронт пошире возьмем, — смущенно ответил Кабашкин, словно его и впрямь уличили в жадности.
Веселых понял — перед ним фанатик. А у таких свои причуды и правила. Он решил не попадаться на глаза напарнику, изредка перекликаясь с ним коротким «ау», которое по своему усмотрению дробило и размножало лесное эхо.
Но не только чужие, и свои не давались в руки Артему Корнеевичу. Когда они сошлись спустя час, Веселых мог похвастаться лишь десятком хлипких сыроежек, которые совсем раскрошились в целлофановом пакете, прихваченном из «академгородка».
— Небогато, — сказал Иван Иванович. — Я думал, у вас целый воз. Если уж пулю разыскали…
— То техника помогла, — отшутился Веселых.
— А что, может, изобретут когда-нибудь грибоискатель.
— Вам, по-моему, он не нужен.
Кабашкин довольно хмыкнул. Его трофеям можно было позавидовать — больше половины ведра упругих подосиновиков, розовых волнушек, ярко-оранжевых лисичек. И даже сыроежки, собранные Иваном Ивановичем, были крупные, мясистые.
Решили передохнуть. На открытом, проветриваемом месте (чтобы сдувало комаров) нашли небольшой бугорок с пеньком. Кабашкин поставил ведро на пенек, а сам, расстелив под бугорком куртку, уселся па нее, затянувшись сигаретой. Артем Корнеевич примостился рядом и, казалось, задремал.
Иван Иванович почтительно молчал, прислушиваясь к тайге. Стояла та особая тишь, которая была полна звуков и в то же время оставалась тишиной. Шептались кроны деревьев, перекликались птицы, вдалеке слал кому-то телеграфные трели дятел. У Кабашкина невольно слипались веки. Сквозь наплывающую сонливость слышались как будто чьи-то голоса, смех. Стоило открыть глаза, и людские голоса оказывались не чем иным, как прозрачным гомоном леса, который пробуждал в сознании смутные образы.
Кабашкин стряхнул с себя оцепенение и хотел было подняться, но вдруг над ним словно что-то разорвалось. Где-то совсем рядом прогремел выстрел.
Слетело с пенька ведро, рассыпались по траве грибы. Иван Иванович от неожиданности припал к земле, словно ожидая следующего выстрела. Артем Корнеевич вскочил на ноги. Метрах в десяти стояли двое мальчишек. Крепких, загорелых, в одинаковых спортивных костюмчиках и кедах. Одному было лет десять, другой постарше года на два. Он-то и держал в руках карабин.
— Вы что?! — задохнувшись от негодования, выкрикнул Веселых. — Могли же в нас!..
Удивление на ребячьих лицах сменилось испугом. Было видно, что у обоих большое желание задать стрекача.
— Что же это творится, а? — сокрушался Кабашкин, зачем-то поднимая и осматривая пробитое навылет ведро. — Новенькое ведь совсем… — Иван Иванович все не мог прийти в себя. Руки у него дрожали.
— Вот надеру уши! — наступал Артем Корнеевич на пацанов.
Те стояли, боясь пошевелиться.
— А мы… Мы… — пролепетал младший, невольно заходя за спину старшего.
— Вы хоть соображаете, что могли натворить! — покачал головой Кабашкин, оставив наконец ведро в покое.
— Да вот… нашли… — показывая ружье, сказал старший. — Решили попробовать.
— Как это нашли? Где? — сурово спросил Артем Корнеевич, не отрывая взгляда от карабина.
Трехствольный, с оптическим прицелом, он был богато отделан инкрустацией и чеканкой.
— Там, — куда-то неопределенно показал старший.
— И еще вот это, — словно подтверждая, что они не обманывают, вынул младший из-за пазухи кожаный бумажник, сложенный листок бумаги и протянул Артему Корнеевичу.
Веселых раскрыл его. На землю выпало несколько белых прямоугольников. Артем Корнеевич поднял их.
Это были визитные карточки. На глянцевитой плотной бумаге тускло сверкала витиеватая надпись, тисненная бронзой: «Эдгар Евгеньевич Авдонин, доцент, кандидат биологических наук». Дальше шел адрес, номер телефона. На другой стороне-то же самое, но по-английски. А сложенная бумажка была вырвана из школьной тетради. Грязная, замусоленная. Кто-то безграмотно-корявым почерком записал на ней стихи.
— Тюремная лирика, — сказал Кабашкин, рассматривая бумажку.
— Это где лежало? — спросил у притихших ребят Артем Корнеевич.
— Где и ружье. Рядом, — ответил старший.
Эксперты разыскали Дагурову по телефону в рай-прокуратуре. Услышав о находке, она тут же отправилась в Турунгайш.
Ружье принадлежало Авдонину. Это подтвердил Юрий Васильевич Сократов, научный сотрудник заповедника. Он и был отцом мальчишек — Кирюшки и Славы.
Ребята пошли в тайгу проведать лисью нору, где они весной видели совсем маленьких лисят. По дороге затеяли игру в зоску[5]. Поссорились. Младший, Кирюшка, чтобы досадить брату, забросил его зоску в кусты. Слава полез ее искать и наткнулся на ружье, бумажник и листок со стихами. Мальчишки забыли о ссоре, о лисятах. Один из стволов был заряжен патроном. Удержаться, чтобы не пальнуть, было невозможно (какие они тогда мужчины!). Кинули монетку, кому выпадет такое счастье.
Повезло старшему, Славе, о чем свидетельствовал здоровенный синяк на его скуле — след удара приклада при отдаче. А мишень? Что может быть лучше сверкающего на солнце цинкового ведра?…
На вопрос Дагуровой, откуда ребятишки умеют владеть ружьем, они сказали, что научил их Нил Осетров.
Выяснилось, что в интернате, в райцентре, где учились Кирюшка и Слава, Нил организовал школьный кружок любителей природы под названием «Соболек». В нем ребята познают не только азы природоведения, но и учатся обращаться с охотничьим оружием, ходить по звериному следу, охотиться с собакой. Кружковцы бывают на кордоне у Осетрова, где он проводит занятия, так сказать, на природе…
Но, в общем, Сократовы оказались толковыми ребятами. Отыскали место и подробно объяснили, как и где лежали ружье, бумажник и листок со стихами. И были весьма обескуражены поведением взрослых: то их ругали (отец даже отпустил пару хороших затрещин), а в довершение всего — похвалили.
Дагурова, Кабашкин и Веселых обсуждали находки в «академгородке». Ивану Ивановичу и Артему Корн-евичу предстояла еще дорога. Пропускать вертолет было нельзя: следующий рейсовый летел через день. До аэропорта в Шамаюне их обещал подбросить Гай.
— Бывает же, — сказал Иван Иванович, — пошли по грибы, а вернулись с вещдоками.
Помимо ружья, листка со стихами и бумажника, имелась еще пуля, которую выпустил по ведру из авдонинского карабина Слава. Артем Корнеевич обнаружил ее в стволе старого дуба.
— А какие грибы были! — подтрунивал над медиком Веселых.
— Для настоящего грибника главное — процесс собирания, — отпарировал тот. — Да бог с ними, с грибами. Вот это, я понимаю, повезло! — показал он на авдонинское ружье. — Расскажи кому, при каких обстоятельствах мы его нашли, — не поверят! И что получается: не только эксперты, но и сыщики! В одном лице!
Иван Иванович, верный себе, тут же вспомнил случай, происшедший еще до войны в Подмосковье. Тогда в уездных милициях по штату полагалось два сотрудника— начальник отделения и старший милиционер. И вышло так, что оба оказались очевидцами происшествия. Как снимать показания? Старшего милиционера допросил начальник. А себя?…
— И что вы думаете? — обратился к собеседникам медик. — Как поступил сей мудрый муж? — Он весело посмотрел на Артема Корнеевича и Ольгу Арчиловну. — Снял допрос с самого себя. «Я, начальник отделения милиции такой-то, допросил нижепоименованного…». И ставит опять свою фамилию. В конце протокола две подписи: того, кто допросил, и того, кого допросили. Сами понимаете — одинаковые.
— Ну насчет везения, — покачал головой Веселых. — Вздумай кто-нибудь из нас встать в тот момент…
Он развернул бумагу, в которой лежал сплющенный кусочек свинца. Медик и следователь внимательно осмотрели пулю из авдонинского карабина.
— Похоже на смятую шляпу, верно? — сказал Артем Корнеевич, осторожно беря ее двумя пальцами. — Так называемая пуля Фостера… Снесло бы полчерепа. Серьезный снаряд. Изобрели американцы в 1947 году. Выпускали две фирмы — «Ремингтон» и «Винчестер». Потом срок патента кончился, и ее стали производить во многих странах, под различными названиями.
— Выходит, иностранная? — спросила Дагурова.
— Не нашего производства, — подтвердил Артем Корнеевич. — Характерная… Бьет очень точно. Для этого центр тяжести смещен к головке. Да еще на ведущей поверхности расположено шесть наклонно-продольных ребер. В полете закручивается. — Он показал рукой, как вращается пуля. И, усмехнувшись, посмотрел на Кабашкина. — Радоваться надо, что не задела.
— В какой стране произведена, не скажете? — снова задала вопрос Ольга Арчиловна.
— Не знаю. Ружье из ФРГ. — Веселых любовно взял его, провел по стволам, обвел пальцем эмблему— три кольца. — «Зауэр»… Мечта, а не ружье…
— Хотели бы иметь такое? — заметив в глазах Веселых огонек зависти, спросила Дагурова.
— Не по карману. Несколько сот, а может быть, и тысяч долларов, — ответил тот. — Один оптический прицел стоит бешеных денег.
— Вот уж не думал, — удивился Иван Иванович. — У моего зятя тоже «зауэр». Недорого взял…
— Тот, наверное, серийный. И из ГДР. Вообще-то гэдээровские серийные лучше, чем из ФРГ. До войны это была одна фирма. А после войны основные предприятия остались в Восточной Германии, в городе Зуле… Западные немцы выпускают «зауэры» небольшими сериями. Это сделано по особому заказу. Посмотрите, ложа ореховая. А какая инкрустация, чеканка!..
— Объясните, пожалуйста, — попросила следователь, — для какой цели три ствола?
— Два верхних, нарезные, расположены горизонтально, — стал объяснять эксперт-криминалист. — Имеют калибр 9,3 миллиметра. Для патронов самой высокой мощности. Пуля утяжеленная. На медведя рассчитана. Зато у нижнего ствола, тоже нарезного, калибр 5,6 — на мелкого зверя. Прошу обратить внимание, Ольга Арчиловна, на третьем стволе, малого калибра, стоит глушитель.
Дагурова машинально кивнула головой.
— Глушитель, — повторил Веселых. — Подумайте, может, это вам что-то подскажет… Вспомните показания Осетрова.
— Осечка?! — воскликнула Ольга Арчиловна.
— Вот-вот, — кивнул Артем Корнеевич, — выстрел с глушителем можно принять за осечку. — На расстоянии, конечно.
— Это очень важно, — сказала следователь. И напомнила своим помощникам показания Осетрова о том, что после щелчка-осечки он слышал, как над его ухом что-то просвистело…
Сообщение Веселых ее взволновало.
— Давайте попытаемся представить себе, как, кем и когда были сделаны выстрелы… Итак, что вы можете сказать? — обратилась Дагурова к Веселых.
— Вы имеете в виду карабин Авдонина? — уточнил криминалист.
— Да.
— Ну, — провел по усам Артемий Корнеевич, — все три стреляные гильзы на месте. В стволах… Пойдем от последнего выстрела. Его сделали мальчишки. На наших, можно сказать, глазах.
— Над нашими головами, — поправил Иван Иванович, с интересом наблюдавший за разговором.
— Из показаний Осетрова следует: Авдонин якобы выстрелил в него, но была осечка, — продолжала уже Ольга Арчиловна. — Допустим, это был выстрел из нижнего ствола. Кто стрелял из второго верхнего? Все тот же Осетров утверждает, что Авдонин стрелял в него после осечки во второй раз… Может, так оно и было?
— Не знаю, — неуверенно произнес Артем Корнеевич.
— Верхние стволы тоже с глушителями? — спросила Дагурова.
— Нет.
— А время, когда стреляли, определить можно? — поинтересовалась Дагурова.
— Увы, до этого наука еще не дошла, — ответил Веселых. — Но, понимаете, если Авдонин выстрелил из двух стволов, то на месте происшествия можно обнаружить хотя бы следы. Мы облазили все вокруг буквально на коленях. Каждый кустик, каждую травинку осмотрели. Конечно, сколько могли… И ничего похожего! Ни одной свежей царапины… Конечно, пуля не пушечное ядро, могла улететь, знаете, куда…
— А скажите, бывают такие пули, ну… — следователь хотела что-то объяснить, но Артем Корнеевич перебил.
— Которые испаряются? Нет, не бывает, — засмеялся эксперт-криминалист.
— Что же получается, а? — развела руками Дагурова. — Если верить Осетрову, то выстрел из нижнего ствола с глушителем был. Он принял его за осечку. Затем, по его словам, Авдонин выстрелил второй раз. Выстрел прозвучал громко. Значит — из верхнего ствола. А пуль нет, и нет их следов.
— И мешка, о котором говорил Осетров, тоже нет, — подсказал Кабашкин.
— Да, прямо головоломка какая-то, — вздохнула Ольга Арчиловна. — Ну ладно, давайте закончим с авдонинским ружьем. Теперь о пуле, которую вы нашли сегодня утром в распадке, неподалеку от места происшествия, — продолжала Дагурова. — Вы считаете, что именно она поразила Авдонина?
— Почти наверняка, — ответил Артем Корнеевич, поглаживая чурбак, в котором застряла пуля. — Но окончательный ответ дадут в лаборатории судебных экспертиз. Я попрошу, чтобы все исследования провели как можно быстрее.
— Очень хорошо, Артем Корнеевич, — кивнула Дагурова. Если что интересное-звоните. А бумаги можно потом…
— А куда звонить?
— Капитану Резвых, домой. Он мне передаст.
Ольга Арчиловна и Веселых проверили, входит ли «зауэр» в чемодан Авдонина. В разобранном виде ружье помещалось там легко, и места оставалось еще предостаточно.
Потом разговор зашел о листке из школьной тетради, который непонятно каким образом оказался рядом с ружьем и бумажником Авдонина.
— Явно блатные стихи, — сказал Кабашкин. — Помню, когда я работал в районе, собирал коллекцию подобного творчества. Потом бросил.
— Что блатные — это верно, — подтвердила Дагурова. — Но кому принадлежит этот листок-вот в чем вопрос.
— А может, Авдонин тоже собирал? — выдвинул предположение Иван Иванович. — Хобби, так сказать…
Веселых от комментариев воздержался. Ольга Арчиловна приложила листок со стихами к делу. Подходило время ехать в аэропорт.
Мужчины закусили на скорую руку консервами и колбасой. А ровно в семнадцать двадцать, как было условлено, подъехал директор заповедника. Как всегда, вежливый и внимательный.
Его дочь Марина сидела в «уазике» немного растерянная и взволнованная. Ольга Арчиловна хотела сказать ей на прощание что-нибудь ободряющее, но, как это бывает впопыхах, только и нашлась, что пожелала ни пуха ни пера…
Федор Лукич, однако, во всей этой суматохе проводов не позабыл позаботиться о Дагуровой. Он, оказывается, попросил Аделину прийти ночевать в «академгородок», чтобы одной Ольге Арчиловне не было боязно.
Машина уехала. Ольге Арчиловне взгрустнулось. Потянуло домой. Она вдруг вспомнила: Виталий в экспедиции. Но ведь был еще Антошка.
На прошлой неделе они вместе с мальчиком ходили в универмаг, покупали ему форму, новый портфель, тетради, карандаши — в общем все, что нужно было к новому учебному году. А в магазине как раз был один из однокашников Антошки. Он, видимо, спросил, кто такая Ольга Арчиловна. Надо было видеть, с какой гордостью и радостью мальчик ответил: «Это моя мама». У Ольги Арчиловны тогда сдавило горло и на глаза выступили слезы…
Именно в этот момент, как ей показалось, Антошка навсегда вошел в ее сердце.
«Неужели Анастасия Родионовна не понимает, что делить нам нечего? — с грустью подумала Ольга Арчиловна. — Ведь действительно она, Анастасия Родионовна, нужна в доме. Всем. И Антошке, и мне, и Виталию. Значит, полновластная хозяйка — бабушка. Чего ей еще надо?»
Но размышлять о взаимоотношениях в новой семье было довольно тягостно. Видимо, нужно было еще какое-то время, чтобы Анастасия Родионовна сама разобралась, что ее обиды и подозрения не имеют никакой почвы…
Ольга Арчиловна достала свои записи, протоколы допросов. И, пробежав их, вдруг поняла, что совершенно не может представить себе личность Авдонина.
В бумажнике, помимо визитных карточек, были две фотографии. Одна — Марины Гай. Дочь директора была снята в цвете, наверное, любителем (может быть, самим Авдониным?). Фотограф схватил счастливое мгновение — словно она бежала и обернулась на бегу, радостно чему-то улыбаясь. Волосы упали на лицо небрежно и очень по-девически. Этакая Наташа Ростова, когда ее впервые увидел Андрей Болконский. На обороте — никакой надписи.
На другом снимке, сделанном явно профессиональным мастером, — неизвестная молодая, яркая женщина с волевым лицом. Прекрасные, чуть вьющиеся волосы, огромные глаза, нос с едва заметной горбинкой. И умеренная, с большим вкусом положенная косметика. Такие женщины не могут не привлекать мужчин.
Надпись, сделанная фломастером, была размашистая и смелая: «У тебя есть шансы, Эдик!»
Ольга Арчиловна прикинула, сколько ей может быть лет? По фотографии судить трудно. Во всяком случае, не старше тридцати.
Она разглядывала снимки, размышляя, кем могла приходиться Авдонину эта женщина. Но тут подъехал капитан Резвых. Арсений Николаевич справился с одышкой, хотя поднялся лишь на крыльцо, и завел разговор о найденном ружье: где обнаружили, как оно лежало.
— Под деревом, в кустах, — ответила следователь.
— Может, спрятали?
— Непохоже…
— Примету не оставили? Зарубку или ветку зало-манную? — настойчиво продолжал капитан.
— Ничего такого не заметила… Мальчики обнаружили рядом с тропой, буквально в трех шагах.
— Да, конечно, если бы кто хотел схоронить от посторонних глаз, нашел бы место поукромней…
— А бумажник, тот чуть ли не на тропе валялся.
— И далеко от места происшествия? — поинтересовался Арсений Николаевич.
— Километров пять, не меньше. Знаете, у меня даже мелькнула мысль: а что, если ружье и бумажник украли из «академгородка»? Замок здесь простенький, английский. — Ольга Арчиловна посмотрела на участкового, как бы проверяя на нем свое предположение. — А с другой стороны — почему тогда вор не взял остальные вещи Авдонина? Например, магнитофон. Ведь дорогой…
— А ружье? Сами говорите, больших денег стоит. — Арсений Николаевич усмехнулся. — Странный вор, тысячами бросается…
— Есть еще мысль, — продолжала следователь. — Не могли Авдонина ограбить в распадке? Отняли ружье, бумажник…
Резвых помолчал, провел рукой по лысине.
— Вспомните, в каком он был состоянии, когда его увидел Осетров, — сказала Ольга Арчиловна. — Почему побежал от Нила?
— Действительно, — задумчиво произнес капитан. — Чего бы Авдонину пугаться? Но опять же, отняли ружье, потом бросили. И часы ведь не сняли. Японские, дорогие…
— А может, решили только деньги из бумажника взять, чтобы не засыпаться с вещами?
— Тоже бывает, — согласился Арсений Николаевич с улыбкой. — Мы с вами сейчас как впотьмах в чужом погребе: кувшин нашли, а что в нем?… Я вот думаю: вдруг Авдонин шел по распадку не один? Ну, началась пальба. Тот, спутник Авдонина, спрятался или сбежал. Потом, когда Нил ушел, он заглянул в комнату Авдонина, захватил его ружье, другие вещи и дал деру… А? Может быть, спутник этот самый и обронил бумажечку со стихами…
— Так, — заинтересовалась следователь и стала развивать эту идею. — Вы хотите сказать, что ни Авдонин, ни его предполагаемый спутник не хотели, чтобы их видели вместе?
— Мало ли какие дела бывают меж людьми, — развел руками капитан. — Но вот одного не пойму: если этот спутник украл ружье, то зачем вскоре выбросил его? Или кого испугался?
— Что вы имеете в виду? — сказала Дагурова.
— Определенного ничего… Смущает меня, что стишки-то… блатные. А вас не смущает?
— Смущает, — призналась Ольга Арчиловна. — Вот вам еще задание: не было ли тут у Авдонина знакомых среди бывших уголовников?
— Понял, — кивнул Резвых. — И вот еще что, Ольга Арчиловна, Юра Сократов очень расстроенный ходит…
— Отчего? — не поняла следователь.
— Деньги уже приготовил. Тысячу двести рублей. Говорит, теперь не докажешь, что Авдонин вез магнитофон именно ему…
— Когда вы узнали об этом?
— Сегодня разговаривал. Он все спрашивал: нельзя ли деньги послать родственникам Авдонина? Уж больно нужен ему этот магнитофон. Птиц записывать…
— Ну вот, прояснилось. Я, честно говоря, думала-гадала: привез кому-нибудь или сам где приобрел?
— А может, Авдонин не только магнитофон решил продать здесь, а еще что-нибудь такое-этакое? — покрутил в воздухе пальцами Арсений Николаевич. — За границей бывает, валюту имеет…
— Спекуляция, значит?
— Скажем по-другому, — улыбнулся участковый. — Дефицит. И чемодан-то у него теперь пустой…
— Мне этот чемодан тоже покоя не дает. Послала отдельное требование в Москву. Чтобы узнали у родственников, что Авдонин брал с собой.
— Э, когда ответ придет, — протянул капитан.
— А я еще и позвонила в московскую прокуратуру. Обещали сообщить по телефону самое главное.
— Это другое дело, — одобрительно кивнул Резвых.
— А Сократов сейчас дома? — спросила Дагурова.
— Был… А что?
— Хочу побеседовать…
Когда выходили, Резвых внимательно осмотрел замок на входной двери.
— Открыть — пара пустяков, — прокомментировал он.
— Зато тут заперто прочно, — показала следователь на комнату рядом с входом, на дверях которой было врезано два солидных замка.
— Персональные аппартаменты Меженцева, заместителя Гая, — дернул зачем-то ручку двери капитан. — Живет, когда наезжает. А так никого не селят…
Юрий Васильевич Сократов жил в домике, возле которого стояли психрометрическая будка, осадкомер[6], крутился на шесте флюгер. Сам хозяин, расположившись на приставленной будке лестнице, записывал что-то в тетрадь. Он сказал, что скоро освободится, и попросил следователя пройти в дом.
Жена Сократова, полная невысокая брюнетка с ямочками на румяных щеках и ласковыми глазами, — так представляла себе Ольга Арчиловна украинок откуда-нибудь с Полтавщины, — провела следователя в комнату, сверкающую чистотой. Обстановка была довольно скромной. Мебель разномастная. Внимание Ольги Арчиловны привлекла висевшая на стене большая цветная фотография птицы.
Кирюшка и Слава, встретившие следователя настороженно — а вдруг снова будут какие-нибудь неприятности, хватит им подзатыльников, полученных днем, — постепенно оживились, стали объяснять, что это за птица и почему папа повесил фотографию в горнице.
— Синяя птица! — с гордостью сказал Слава. — Но это не та, о которой кино показывали. Вы видели кино, да?
— Конечно, — подтвердила Ольга Арчиловна. — Синяя птица — это символ счастья…
— А наша, — продолжал старший сын Сократова, — индийский дрозд… Папа говорит, раньше они к нам не залетали. А эта вот прилетела. Очень редкий снимок. Он хочет о ней в журнал написать… Смотрите, какие красивые у нее перышки, правда?
— Очень, — пришлось согласиться Ольге Арчиловне.
— И она здорово поет! — сказал Кирюша.
Мальчики наперебой стали рассказывать, как и где удалось их отцу заснять индийского дрозда.
Жена Сократова тоже оказалась словоохотливой. А выговор у нее действительно был украинский, с характерным «г». Выяснилось, что Юрий Васильевич по образованию и по службе орнитолог, а метеорологией занимается любительски.
— Редкое хобби, — удивилась Ольга Арчиловна.
Слово «хобби», видимо, не понравилось хозяйке. Она усмотрела в нем что-то несерьезное. А, как поняла следователь, в доме относились с уважением к увлечению главы семьи. Мальчики с гордостью показали Дагуровой несколько грамот и значок «Отличник гидрометеослужбы СССР».
— Ну, расхвастались, — вошел в комнату смущенный Сократов.
Он извинился, что заставил себя ждать. Его жена увела детей, оставив мужа и следователя одних. Разговор зашел об Авдонине, о магнитофоне, который тот обещал Юрию Васильевичу.
— Знаете, какая у меня мечта? — признался орнитолог. — Выпустить буклеты о птицах. Как выпускают журнал «Кругозор». Яркая цветная фотография, рассказ занимательный, может быть, какого-нибудь журналиста или писателя и тут же — мягкая пластинка с голосом данной птицы. Это же такой мир! То, что в большом городе не найдешь… И ведь многие из птиц исчезают. Канюк, например. Конечно, у меня скромная задача — собрать фонотеку пернатых Дальневосточного края. Но и это проблема. Техника не та. — Он показал старенький магнитофон «Весна». — Как увидел «Сони», который Эдгар Евгеньевич привез моему начальнику, Гаю, так прямо, как говорится, слюнки потекли. Набрался нахальства и попросил достать мне.
— Когда это было? — спросила следователь.
— Зимой. Эдгар Евгеньевич сказал, что постарается достать. Готовь, говорит, деньги… С другой стороны, отказать мне ему было неудобно…
— Почему?
— Я ему помогал. Так, по дружбе. Анализировал цикличные изменения погоды, графики составлял. Он хотел использовать их в своей докторской диссертации. Тема в какой-то степени связана с колебаниями климата и промыслом пушнины.
— Да, я слышала, — кивнула Дагурова, вспомнив брошюру, подаренную Авдониным Гаю.
— Сказал, что Уралов ему чем-то обязан и магнитофон будет… Летом Эдгар Евгеньевич привезет.
— Постойте, — перебила его следователь, — какой Уралов?
— Киноартист. Родион Уралов. С Авдониным сюда приезжал.
— Вы хотите сказать, что «Сони» должен был достать Уралов?
— Да. У него знакомство не то в «Березке», не то родственник — дипломат… Меня, честно говоря, это не касалось. Не расспрашивал.
— Какую сумму назвал Авдонин?
— Тысяча двести.
— Вы не интересовались, сколько такой магнитофон стоит в магазине?
Сократов с усмешкой покачал головой.
— А где вы видели такой в магазине? В комиссионке разве что… Был я в прошлом году в Москве. В комиссионке прямо у входа типчики предлагают «Грюндики», «Филлипсы», «Сони». Один завел меня за угол, хорошую машину показал. А цена! — Юрий Васильевич закатил глаза. — Три тонны…
— Три тысячи?
— С моими шестью сотнями там нечего было делать… Уверяю вас, тысяча двести — по-божески. Ведь новенький…
— Выходит, Авдонин не успел его вам передать? — спросила следователь.
Юрий Васильевич вздохнул так, словно ему напомнили о самом тяжком горе в его жизни.
— До сих пор не могу себе простить… Мне бы сразу пойти с ним! Побежать! — Он вдруг спохватился — Конечно, такое несчастье, а я о каком-то магнитофоне.
— Одно другого не касается, — сказала следователь. — А как вы узнали, что Авдонин привез вам магнитофон?
— Услышал, что Эдик здесь, сразу в контору. Еще бы, целых полгода ждал! Увидел он меня, улыбнулся сделал свой любимый жест… — Юрий Васильевич поднял руку над головой, соединив большой и средний пальцы. — Говорит: «Все о'кэй, старик!» Мне, как сами понимаете, невтерпеж. А чемодан у него в «академгородке»… Говорит, закончу срочные дела, вечером заявлюсь. Такое дело, мол, не отметить — грех… Очень ему нравились наливочки моей Ганны. — Сократов, видимо, имел в виду жену. Следователю она представилась Галей. — Ждали, готовились… — Он печально замолчал.
Оформив беседу протоколом, Ольга Арчиловна спросила: не возьмет ли Юрий Васильевич на себя труд составить для нее справку о состоянии погоды в заповеднике вечером в воскресенье, когда убили Авдонина?
— Ради бога, — ответил Сократов. — И вообще, если понадоблюсь вам, пожалуйста, в любое время.
Дагурова легла спать пораньше. Уже засыпая, она слышала, как пришла Аделина. Под самое утро ей снилось, что она идет с Виталием по только-только скошенному лугу. Резко пахло мятой, ромашкой, чебрецом. Ольга Арчиловна проснулась. А запах остался. Кто-то ходил по дому. Шаги были тяжелые, твердые. Аделина же всегда ступала мягко, бесшумно.
Ольга Арчиловна взяла полотенце, мыло, зубную щетку и вышла из своей комнаты. Дверь, расположенная у самого входа, была открыта настежь.
«Неужели Меженцев? — удивилась следователь. — Когда же он появился?»
Увидела она его уже после умывания. Из кухни с заварным чайником в руках выходил высокий крепкий мужчина с седой крупной головой. Он был в толстой клетчатой рубахе и в хлопчатобумажных брюках, заправленных в сапоги. Обветренное загорелое лицо, окладистая борода. На запястье цепочка с пластинкой из блестящего металла, какие Дагурова часто видела у молодых людей.
— Доброе утро, — произнес мужчина.
— Здравствуйте, — ответила Дагурова.
Он как-то неловко топтался на месте.
— У меня, понимаете, как раз чай… Не желаете?
— С удовольствием.
Ольга Арчиловна отнесла туалетные принадлежности и вернулась. Мужчина ждал ее у порога своей комнаты и гостеприимным жестом пригласил войти.
Это был небольшой кабинет с письменным столом и застекленным шкафом, в котором стопками лежали папки. У стены низенький круглый столик, возле которого стояли два кресла. В углу комнаты, прямо на полу, лежал большой, туго набитый рюкзак, а сверху него суковатая палка, отполированная до блеска. Крепкий дорожный посох.
— Прошу, — указал хозяин на кресло. На столике две чашки, сахарница, ложечки. — Говорят, два англичанина, попавшие на необитаемый остров, так и умерли, не познакомившись, — сказал мужчина, усаживаясь за стол. — Некому было представить их друг другу…
— Но мы не уроженцы туманного Альбиона, — улыбнулась Ольга Арчиловна. И спросила: — Как вас величать?
— Меженцев. Алексей Варфоломеевич, — ответил мужчина.
— Ольга Арчиловна.
— Очень приятно, — сказал Алексей Варфоломеевич, берясь за чайник. — А чай у меня особенный. «Бальзам» называется.
— Мята, ромашка, кажется, шалфей?… — пыталась угадать Ольга Арчиловна. Она поняла, откуда шел этот удивительный букет запахов, который она почувствовала при своем пробуждении.
— Верно, — кивнул профессор, разливая напиток. — Еще шиповник и… Впрочем, если понравится, могу дать рецепт. Отличная штука! И бодрит, и лечит… Но, как говорится, на вкус и на цвет товарищей нет…
— А что, приятно, — сказала Ольга Арчиловна, отпивая из чашки.
Они некоторое время пили «бальзам» молча.
— Значит, вы ведете расследование? — первым нарушил молчание Меженцев.
— Я.
Профессор снова замолчал. За его спиной находилась небольшая дверь.
«Наверное, спальня, — подумала следователь. — Как в номере-люкс».
Меженцев разглядывал Дагурову, хотя и старался скрыть свое любопытство. Ольга Арчиловна пыталась понять, что за человек перед ней. Меженцев производил впечатление чего-то надежного, испытанного временем. Могучая грудь и широкие плечи выдавали в нем недюжинную силу.
— Я смотрю — не отстаете от моды, — сказала Ольга Арчиловна, показывая на цепочку с пластинкой на руке Меженцева. Она вспомнила, что и Осетров носил такую же.
— Мода? — потрогал цепочку-браслет профессор. — Вовсе нет. Обыкновенная предусмотрительность… Тут мои, так сказать, данные… — показал он пластинку Дагуровой. — Кто я, откуда, группа крови…
— А, понятно. На случай…
— Всяких неожиданностей. Я считаю, такую штуку должен носить каждый. Между прочим, в некоторых странах так и делают. Попал, например, человек в автоаварию — врачи уже знаю, какую кровь вливать… Ну а я ведь еще путешественник… Мало ли что…
— Значит, Осетров по вашему примеру носит такую? — спросила Дагурова.
— Я посоветовал, — подтвердил профессор. — Да, Ольга Арчиловна, — перескочил вдруг Алексей Варфоломеевич, — никогда не встречал человека правдивее, чем он. Поверьте мне, на своем веку я повидал немало. — Меженцев усмехнулся, как показалось Дагуро-вой, печально. — Когда даже можно дела ради хоть бы промолчать, Нил идет напролом… И это не всем нравится, например, нашему директору.
Следователь старалась угадать, к чему клонит профессор. И слушала молча.
— Ему можно верить, — как-то подчеркнуто произнес Меженцев. И замолк.
«Понятно… Вот что он хочет внушить мне», — подумала следователь.
— Ну да, — сурово произнес Меженцев, истолковав ее молчание как несогласие с ним. — Вам нужны факты. И только факты…
— Почему же только факты? Личность — это тоже очень важное для меня. Что из себя представляет человек…
— Вы думаете, это просто?
— Нет, непросто. Я знаю.
— Иной раз невозможно. Федор Михайлович Достоевский как-то писал своему брату Михаилу: «Человек есть тайна. Ее надо разгадать, и ежели будешь разгадывать ее всю жизнь, то не говори, что потерял время…»
«Всю жизнь, — подумала Ольга Арчиловна. — А срок предварительного следствия — два месяца…»
— Чтобы разобраться в Осетрове, надо с ним пройти тундру, пустыню, замерзать на леднике.
— Как вы сами понимаете, у меня такой возможности не было. И вряд ли будет…
— Одно я могу сказать: на него можно положиться… Никогда не забуду один случай. Вы были в Магаданской области? — спросил Меженцев.
— Не приходилось.
— Есть там городок. Певек называется. Считается самым северным городом нашей страны. Но знаменит он тем, что там иногда свирепствует ветер, который местные жители называют «южаком»… Когда он дует — кругом кромешный ад. Снежный ураган, давление резко падает, а температура может подскочить на двадцать-тридцать градусов… Но что удивительно: отойти от города в любую сторону на несколько километров — и урагана нет… Это первая загадка «южака». Вторая — никогда не известно, когда он начнется и сколько продлится — час или неделю. Третья — «южак» бывает только в Певеке и нигде больше… А силища! Рассказывают, что однажды сорвало крышу двухэтажного дома и отбросило за сотню метров… Простите, — спохватился профессор, — может, вам неинтересны все эти подробности?
— Рассказывайте, рассказывайте, попросила Дагурова.
— Сорок лет специалисты бились над разгадкой этого явления. Оказалось, «южак» зарождается в районе небольшого хребта, высотой всего метров пятьсот, за городом… Когда мы с Нилом в прошлом году были в Певеке, я решил своими глазами посмотреть на этот каверзный хребет… Отправились туда на лыжах. Погода отличная, солнце. А небо — такое может быть только в Заполярье. Ну, мы немного увлеклись. Нил вдруг вспомнил, что у него заказан междугородный телефонный разговор с матерью. Говорю ему: отправляйся в город, а я еще побуду в тундре… И надо же было случиться — минут через двадцать после ухода Нила налетел «южак». Да еще какой силы! Закружило, замело, завыло… — Алексей Варфоломеевич замолчал, отхлебнул чай. — Короче, Ольга Арчиловна, тому, что я сейчас сижу с вами, обязан Нилу… Он мог погибнуть, но, несмотря на это, бросился искать меня. И спас… Такому человеку можно верить, я в этом глубоко убежден… Конечно, самоотверженность не единственная черта характера Нила. Человек не может быть однозначным… Иногда Нил бывает груб, задирист, но это идет от желания доказать свою правду… Но сегодня ершистость не в почете, — с какой-то горечью произнес Меженцев. — Ершистых увольняют, сокращают.
— А я люблю ершистых, — сказала Дагурова.
— Любите? А вот Нила вы арестовали, — вздохнул профессор.
— Ну, во-первых, не арестовали, а задержали. И еще до моего приезда. Алексей Варфоломеевич, вы же не знаете всех обстоятельств.
— Конечно. Их знают лишь двое. Вернее, теперь только один. Осетров.
«А все ли и он знает?» — подумала следователь. И вслух произнесла:
— Кто это сказал: все знает только бог?
Меженцев поднял чашку с чаем, словно собираясь чокнуться. Было странно видеть этот хрупкий предмет в его крупной, жилистой руке.
— Античный философ Фалес изрек лучше: «Мудрее всего время. Оно раскрывает все».
«Легко ему было изрекать, — усмехнулась про себя Ольга Арчиловна. — Ни начальства над собой, ни сроков следствия. А если еще на руках пять-шесть дел… Заяви я подобное Бударину…»
Меженцев словно прочел ее мысли.
— Конечно, говорить такое работнику следственных органов не совсем к месту…
Он замолчал, к чему-то прислушиваясь. И Ольга Арчиловна различила звук машины. Она быстро приближалась, и вскоре послышался визг тормозов.
Алексей Варфоломеевич встал, подошел к окну. Но в это время в комнату стремительно вошел Гай.
— Здравствуйте, Ольга Арчиловна, — выпалил директор заповедника. И то, что он поздоровался только с ней, значило, что с Меженцевым они уже виделись.
Дагурова ответила. И удивилась. Федор Лукич был какой-то растерянный, взволнованный.
— Понимаете, только что звонил ваш помощник-Артем Корнеевич… В общем, просил передать… Пуля не из ружья Осетрова.
— Какая пуля? — спросила Ольга Арчиловна.
— Та, что обнаружили вчера утром в распадке… Ну, которой убит Авдонин, — словно выдохнул Федор Лукич.
«Почему Веселых позвонил в дирекцию, а не домой к капитану Резвых?» — удивленно подумала Дагурова.
— Товарищ Веселых постарается вылететь сюда сегодня…
Ольга Арчиловна машинально посмотрела на часы. Было около десяти. И только теперь до ее сознания дошло, какую ошеломляющую весть принес Гай.
— Спасибо, Федор Лукич, — как можно спокойнее произнесла следователь, едва справляясь с нахлынувшими мыслями.
Ее охватило волнение. Наверное, оттого, что результаты экспертизы, которые так торопился передать следователю Артем Корнеевич, подтвердили давно уже бившуюся у порога сознания догадку: дело обещало немало сюрпризов. И оно совсем-совсем не такое простое, как казалось на первый взгляд.
Ольга Арчиловна даже обрадовалась. Впрочем, радость не то состояние (какая уж радость, когда речь идет о смерти). Она просто поняла, что это, вероятно, и есть тот случай, о котором мечтает каждый следователь. Когда можно доказать (и прежде всего себе), правильный ли путь выбран в жизни.
— Федор Лукич, вы не едете в Шамаюн? — спросила Дагурова.
— Пожалуйста, пожалуйста, — поспешно ответил Гай. — Всегда к вашим услугам…
Сначала заехали на центральную усадьбу: следователь хотела повидаться с капитаном Резвых. Однако ни Арсения Николаевича, ни Олимпиады Егоровны дома не оказалось. По дороге в райцентр молчали. Директор заповедника был озабочен. Ольга Арчиловна попросила подъехать к РОВДу. Гай сказал, что некоторое время пробудет в Шамаюне и может захватить ее на обратном пути. Но Дагурова сама не знала, когда поедет назад. Федор Лукич уехал. Капитана она встретила в райотделе — его вызвали с утра на оперативное совещание.
— Хе-хе, — произнес Арсений Николаевич, услышав новости. — Мы бог знает сколько времени держимся одной линии, а оказывается, все завернуто покруче… Ну, отмочил Осетров, ну дает паря!
— Что вы этим хотите сказать? — спросила Ольга Арчиловна.
— Неужели он нас за нос водит? — сердито ответил капитан, словно речь шла о человеке, которому он всегда доверял, а тот вдруг надул его самым неприятнейшим образом.
— Водит или нет, пока неизвестно.
— Да, в общем-то на Нила непохоже… Но как это можно не разобраться — ты стреляешь или кто-то другой?! Был бы еще какой-нибудь горожанин, впервые попавший в тайгу… Охотник! На границе служил! — Резвых недоуменно пожал плечами. — И я тоже хорош, поверил… А надо было сразу оперативную группу да проводника с собакой. — Он махнул рукой. — Что теперь говорить, время упущено. Золотое время…
— А как бы вы не поверили? Человек прибежал сам. И в чем сознался — в убийстве! — успокаивала капитана Дагурова.
— Что решили с ним делать? — спросил Резвых.
— Да вот думаю… Кто же он? Соучастник? Доказательств никаких… Можем только подозревать…
— А меру пресечения какую ему решили?
Это был нелегкий вопрос. В исключительных случаях закон разрешал применять в отношении подозреваемых меру пресечения. Вплоть до взятия под стражу. Когда это диктовалось интересами следствия.
— Возьмем подписку о невыезде, — сказала Ольга Арчиловна и посмотрела на Арсения Николаевича, ожидая, как он к этому отнесется.
Участковый инспектор не стал обсуждать ее решение.
Осетров осунулся, под глазами залегли темные тени. Щеки и подбородок покрыла светло-рыжая щетина.
Когда Ольга Арчиловна объявила, что допрашивает его в качестве подозреваемого, он хмуро, с прежним недоверием спросил:
— Все еще сомневаетесь? Думаете, хитрю?
— Знаете, Нил, о чем я хочу вас спросить, — не обращая внимания на его тон, сказала следователь. — Вы никого не заметили в распадке, помимо Авдонина?
— Не заметил, — буркнул лесник.
— Пожалуйста, припомните получше, — настаивала Ольга Арчиловна.
— У меня все стоит перед глазами… — Осетров поднес руку в лицу. — Будто это только что произошло… Прямо слышу треск сучьев, как Авдонин убегает…
— А потом, когда вы подошли к убитому, ничего не видели и не слышали подозрительного вокруг?
Нил вздохнул, посмотрел на следователя так, словно просил избавить от тяжких воспоминаний.
— Сколько раз я уже подробно, о каждой детали вам рассказывал… Неужели еще что-то неясно? — спросил он с отчаянием.
— Нет, неясно, — спокойно ответила Ольга Арчиловна. — Мы нашли пулю, которой убит Авдонин… — Она замолчала, ожидая, как лесник среагирует на ее слова.
— Тем более, — мрачно произнес он.
— Да как вам сказать… Пуля-то не из вашего карабина…
Наверное, до Осетрова не сразу дошел смысл сказанного.
— Что? Что вы сказали? — заволновался Осетров. — Повторите, пожалуйста. Если можно… Не из моего?… Или я ослышался?
— Нет, не ослышались. Пуля, которой убит Авдонин, не из вашего карабина, — четко повторила Дагурова. — Вам понятно?
— Не может быть, — воскликнул он. — Я стрелял! Он упал! Сразу после выстрела. Моего выстрела!..
Осетров осекся, испуганно и недоверчиво глядя на следователя. Ольга Арчиловна ждала, когда он переварит услышанное. Нил сидел, уставившись в одну точку. Глубокая складка перечертила его лоб.
— Скажите, а у Марины не было ружья? — спросила Дагурова.
— У Марины? Ружье?… Нет, конечно, — ответил он, все еще находясь в каком-то оцепенении.
— Вы не хотите ничего добавить? — задала последний вопрос следователь.
Осетров медленно отрицательно покачал головой. Он молча подписал бумагу о мере пресечения. Ольга Арчиловна объяснила ему, какие у него ограничения в свободе передвижения. Осетров кивнул: мол, знаю. И вышел. А Дагурова осталась сидеть, удивляясь его поведению. Она ожидала совсем другого — радости, расспросов, может быть, даже слез облегчения, которых не могут сдержать куда более закаленные мужчины.
«Что за этим кроется? — спрашивала она себя. — Такое ощущение, что он хочет взять вину на себя. Но зачем? Чтобы скрыть другое, более тяжкое преступление? Или своего соучастника, который стрелял?»
Ольга Арчиловна вспомнила слова Меженцева о необыкновенной правдивости Осетрова. Возможно, это и так. Но, может быть, он добросовестно заблуждается. Или просто-напросто забыл отдельные детали события…
А если Нил не говорит ей правду до конца? Что-то скрывает? Из благородных побуждений.
С улицы раздался радостный собачий визг. Именно радостный — столько в нем было вложено счастливых чувств. Ольга Арчиловна невольно встала, подошла к окну.
Рекс то прыгал вокруг Нила, то вставал на задние лапы и, положив передние ему на плечи, лизал лицо. Они кружились в объятиях друг друга — человек и собака, пока не свалились в траву…
Арсений Николаевич, тоже, видимо, наблюдавший за этой картиной, встретившись с Ольгой Арчиловной после допроса лесника, сказал:
— Ну и преданные же, черти! Человек так не может, чтобы всего себя, без остатка… У меня тоже был пес. Ирландский сеттер. Ко мне — всей душой. — Ольга Арчиловна улыбнулась. — Честно вам говорю, — заверил Арсений Николаевич. — Действительно, все понимал, только сказать не мог… Конечно, с такого вот возраста. — Капитан соединил свои пухлые ладони и нежно покачал ими в воздухе, словно держал теплое крохотное существо. — Помер, когда я по больницам валялся… От тоски, не иначе…
— А что же другую не завели?
— Зачем? На охоту болячки не пускают. Правда, предлагали мне хорошего пса. Спаниеля. Знакомый во Владивосток переезжал… Как это можно оставить собаку, не понимаю. Ну и что же, что общая квартира?…
— А вы почему не взяли?
— Они ведь чувствуют. И получилось бы что-то вроде подкидыша… Вон, Авдонин привез Гаю…
— Султана? — вспомнила Дагурова собаку директора заповедника.
— Султана, — подтвердил капитан. — Первоклассная лайка. Отлично натаскана на зверя. Вот только, по-моему, настоящей дружбы с хозяином нет.
— Как это?
— А так. Охотничья собака — это серьезно. Ее преданность нельзя делить на троих, как бутылку водки… Ведь что получилось: то Федор Лукич, то Марина, а приезжал Авдонин — Султан с ним… Я лично к своему Валдаю — кличка была моего сеттера — даже Олимпиаду Егоровну не допускал. Но уж зато он всегда умел мне сноровить[7]. Как мы с ним глухарятничали![8] И рябчика он здорово поднимал, вальдшнепа. — Резвых вздохнул. — Что и говорить, охотник был по крови и по духу…
— А я обратила внимание, что здесь больше держат лаек.
— Ну почему же, — улыбнулся капитан. — Лайка для промысловика хороша. Брать куницу, соболя, горностая. Для боровой же дичи — я считаю, сеттер, пойнтер. Ну а зайца загнать — лучше борзой нет. Правда, о вкусах не спорят…
— А Рекс?
— Что Рекс… Рекс — прирожденная служебно-розыскная… Помесь овчарки с волком.
— Как с волком? — удивилась Дагурова.
— У Богатырева, лесника здешнего, была овчарка, сука. Сманили ее в волчью стаю. Богатырев решил: все, с концом. Нет, щениться вернулась к хозяину. Осетров выпросил щенка. От своих диких сородичей у Рекса осталась привычка выть. Как музыку услышит — воет. Если веселая — ничего, терпит. А только жалостливую услышит — затянет, прямо душу рвет… Заговорились мы, Ольга Арчиловна, — спохватился капитан. — А время-то не ждет…
Следователь ознакомилась с делами, находящимися в производстве у следователей милиции, с картотекой лиц, состоящих на учете. Побеседовала с начальником угрозыска Сергеевым. Ничего интересующего Ольгу Арчиловну не было.
В райпрокуратуре Дагурову ждала телеграмма из Москвы. Ответ на ее отдельное требование, в котором она просила выяснить у родственников Авдонина, что он взял с собой из вещей. Московский следователь сообщал, что установить это не представилось возможным. Из близких у Эдгара Евгеньевича была только мать. Но жили они отдельно, в разных районах города. Она понятия не имела, зачем и на какой срок сын поехал в командировку, а уж чем более — что взял в дорогу. Провожать друг друга у них не было принято. На работе Авдонина характеризовали положительно. По месту жительства тоже.
Помня настоятельную просьбу начальника следственного отдела облпрокуратуры держать его в курсе дела, Дагурова позвонила Бударину. Поворот событий насторожил его.
— Может, прислать вам в помощь прокурора-криминалиста? — спросил Вячеслав Борисович. — Новожилова?
— Попробую пока разобраться сама, — сказала Ольга Арчиловна.
Ольга Арчиловна поехала в «академгородок». Хотелось побыть одной. И думать, думать, думать. Интересно, можно раскрыть самое запутанное преступление, не выходя из комнаты? Преувеличение? Совсем нет. Просто надо уметь думать. Видимо, это главное качество следователя.
В «академгородке» было пусто и тихо. Ольга Арчиловна просмотрела свои записи, перечитала протоколы допросов. И перед ней встал вопрос: на основании чего и как строить дальше версии?
Она взяла чистый лист бумаги и в центре нарисовала кружок, вписав в него: «убийство Авдонина». Затем от кружка провела несколько линий, на концах которых начертила большие квадраты. И стала заполнять их мелким почерком. «Личность потерпевшего, его связи», «Число предполагаемых преступников», «Предметы, которые были унесены с места происшествия», «Пути прихода и ухода преступника», «Орудие убийства», «Возможные мотивы убийства».
Особо надо было проследить связи Авдонина. Насколько Дагурова знала, он был общителен, не считал для себя зазорным делать людям разные услуги. Привозил из Москвы что просили. А здешние жители, гостеприимные и открытые, умели ценить человеческую доброту.
Одним из предполагаемых мотивов убийства оставалась ревность. Старая как мир формула: шерше ля фам — ищи женщину…
Марина Гай в разговоре упомянула о том, что у Авдонина были какие-то отношения с Аделиной. Выяснить это следователь решила поручить Арсению Николаевичу.
Дагурова также отметила у себя в блокноте: «Нет ли у Авдонина знакомых в Шамаюне?»
Ольге Арчиловне не давала покоя бумажка с блатными стихами, найденная рядом с ружьем и бумажником убитого. Кому она принадлежала, кто ее потерял? Авдонину или тому, кто взял «зауэр» и бумажник?
«Выяснить, — записала дальше следователь, — не собирает ли Осетров тюремную лирику. Он ведь сам пишет стихи…»
О числе предполагаемых преступников… Рядом с этим квадратом Ольга Арчиловна поставила вопросительный знак. Несколько раз обвела его.
Что касается вещей, то пока обнаружены лишь ружье и бумажник Авдонина. Мешок, о котором говорил Осетров, не найден.
Ольга Арчиловна дошла до оружия. И записала: «Узнать у Веселых».
В это время в коридоре раздались быстрые мужские шаги, и в комнату постучали. Дагурова откликнулась, и ввалился Артем Корнеевич собственной персоной.
— Ну как вам это нравится? — бухнул на пол чемодан эксперт-криминалист.
— Здравствуйте, здравствуйте. А я как раз о вас думала… Как говорится, легок на помине…
А Веселых уже доставал из чемодана бумаги, фотографии.
— Вот заключение экспертизы, — выложил он на стол документ. — Ребята из лаборатории не подвели. Упросил их, всю ночь трудились…
Ольга Арчиловна читала заключение, изредка поглядывая на Артема Корнеевича. Куда девалась его флегматичность? Он с трудом дождался, когда она ознакомится с бумагой, и тут же стал горячо объяснять, демонстрируя снимки, как и почему эксперты пришли к выводу, что пуля не могла быть выпущена из ружья Осетрова.
— Смотрите, рисунок особенностей ствола на контрольной пуле и на пуле, которой убит Авдонин… Представляете мое состояние, когда я узнал результаты? Заметался. Звоню участковому домой — никого. А сам думаю, каждая минута ведь дорога… Хорошо, Федор Лукич оказался на месте. Сообщил — как гора с плеч. И тут же в аэропорт. Повезло, геологи летели в эту сторону…
Артем Корнеевич ни на минуту не присел. Ходил по комнате, жестикулировал.
— А из чего стреляли в Авдонина? — спросила Дагурова.
— Из нарезного оружия. Это может быть и винтовка, и карабин, и штуцер.
— А чем они отличаются друг от друга? — допытывалась следователь.
Криминалист стал горячо объяснять, что основными признаками, по которым можно безошибочно определить штуцер, карабин или винтовку, являются калибр, длина ствола, глубина, ширина и крутизна нарезов, размер и форма патрона и т. д.
Выслушав криминалиста, Дагурова поняла, что главное в их поиске был калибр пули, которой убит Авдонин. Как значилось в акте судебно-баллистической экспертизы, он составлял 5,6 миллиметра.
— Значит, наши усилия должны быть направлены на поиск нарезного оружия именно этого калибра — 5,6 миллиметра? Так я вас поняла? — спросила следователь.
— Абсолютно верно. И лишь после того, как удастся найти такое оружие, можно будет определить, из него или нет убит Авдонин. Вот видите, у Осетрова карабин такого же калибра. Но увы… Не тот. Надо искать другой. Кстати, у всех здешних лесников, как и у Осетрова, ТОЗ-17. Придется проверить.
— Вы бы хоть сели, Артем Корнеевич, — предложила Ольга Арчиловна. — Устали, наверное…
— Потом, потом, — отмахнулся Веселых. — Сейчас прямо на место происшествия… Нет, случай каков, а?
— Действительно, — улыбнулась Дагурова, — есть шансы попасть в анналы истории криминалистики.
— А что? Я, например, подобного припомнить не могу. Читал немало, за литературой слежу… Еще вопросы есть?
— Есть, конечно. Но вы так спешите…
— Кое-какие идеи, — сказал Веселых, подхватил свой чемодан и вышел.
Ольга Арчиловна, все еще удивляясь перемене, происшедшей с Артемом Корнеевичем, попыталась снова вернуться к плану расследования. Но последние слова Веселых никак не шли из головы.
Идеи… Они роились в уме, вспыхивали, угасали. Вокруг отдельных фактов, известных ей, вдруг что-то начинало вырастать, выстраиваться в смутную картину, которая, однако же, быстро растворялась, исчезала из сознания.
Как-то Ольге Арчиловне попало на глаза выступление кинорежиссера Ромма, опубликованное в газете. Он говорил о том, что режиссер должен в своем творчестве пользоваться как бы сразу двумя инструментами — микроскопом и телескопом. Первым — чтобы досконально, скрупулезно видеть малейшие детали, самые тонкие проявления человеческой жизни. А вторым — уметь схватить всю картину мироздания в целом. Она тогда еще задумалась: не так ли и в работе следователя? Образы двух этих оптических приборов особенно запали ей в память.
Что такое, в сущности, улики, факты? Те же препараты на предметном стекле. Ученый, прежде чем прийти к какому-нибудь выводу и понять общую картину, рассматривает сотни, тысячи случаев и деталей явления. Но их надо иметь. И поэтому надо действовать. Тем более время упущено. Да и были уже допущены ошибки.
Первая: на место происшествия не была вызвана оперативная группа со служебно-розыскной собакой, о чем они уже говорили с капитаном Резвых. Сплоховала милиция, но и ей самой не мешало бы об этом подумать, ведь они прилетели в Кедровый через пять-шесть часов после убийства. Было еще не поздно. А полтора дня — солидный срок, подаренный преступнику, чтобы скрыться, замести следы. Может быть, он вообще уже за многие километры отсюда.
Второй промах — Ольга Арчиловна не располагала отпечатками пальцев Авдонина. На его ружье имелись отпечатки рук разных людей. Для идентификации преступника надо отсечь, исключить отпечатки всех остальных, кто касался ружья, в частности самого Авдонина. Конечно, взять отпечатки у трупа ничего не стоило Кабашкину. Но кто знал тогда, что они понадобятся.
Теперь следовало ошибку исправлять. Звонить в Москву, куда отправили самолетом тело…
Дагурова поспешила к Резвых. Самого участкового дома не оказалось. Олимпиада Егоровна сказала, что он зачем-то поехал по кордонам, и открыла следователю служебную половину.
Дозвонилась Ольга Арчиловна быстро. Московский следователь, тот самый, что допрашивал мать Авдонина, удивился:
— Отпечатки пальцев? У трупа? Что же вы на месте думали? Так можно и в «Крокодил» попасть, дорогая коллега, — не без ехидства сказал он.
— Понимаете, обстоятельства изменились, — оправдывалась Дагурова. — Разве не бывает?
— Бывает, — согласился ее собеседник.
— Лучше уж вовремя поправиться. Чтобы потом не попасть в приказ Генерального прокурора…
— Ну да, это посерьезней «Крокодила», — усмехнулся следователь на другом конце провода. — Придется выручить…
Когда Ольга Арчиловна шла назад в «академгородок», погода стала портиться. В лесу потемнело, утих птичий гомон, пропали тени деревьев. Она прибавила шагу, чтобы на случай дождя успеть укрыться в доме.
Вот и место убийства Авдонина. И вдруг ей показалось, что в лесу кто-то есть. Явственно хрустнула сухая, ветка. Между стволов деревьев промелькнула фигура. Ольга Арчиловна невольно затаила дыхание. Человек шел к ней. Все ближе и ближе тяжелые шаги. И показался… Веселых.
— Господи, как вы меня напугали! — воскликнула Ольга Арчиловна, внутренне радуясь, что это всего-навсего Артем Корнеевич. Она даже ругнула себя в душе: этого и надо было ожидать. Ведь сам же сказал, что направляется в распадок.
— Пойдемте, — решительно сказал эксперт-криминалист. Вид у него был победный.
Веселых провел ее за собой мимо того места, где было обнаружено тело, — до сих пор на земле лежали сучья в виде контура человеческой фигуры.
Веселых довел до края распадка и помог взобраться на крутой склон. Ольга Арчиловна вспомнила, что именно по этой тропинке они спускались ночью, когда прилетели. Но тогда все выглядело довольно жутковато — пляшущие тени от костра и таинственный мрак ущелья.
— Вот! — торжественно произнес Артем Корнеевич, остановившись на самом краю обрыва. — По моим расчетам, в Авдонина стреляли отсюда.
Дагурова огляделась. Сзади — поляна, где приземлился их вертолет. Внизу — дно распадка.
— Может, я ошибаюсь метра на два. В ту или иную сторону, — добавил Веселых.
Ольга Арчиловна невольно глянула себе под ноги, словно пытаясь разглядеть следы человека, стрелявшего в Авдонина.
Отсюда до места убийства было метров семьдесят.
— Постойте здесь, — бросил Артем Корнеевич, легко сбегая с обрыва.
Он окунулся в лесочек, прошел по маршруту, которым, по показаниям Осетрова, следовал он с Мариной Гай. Затем Веселых вернулся (как это было с Осетровым) и остановился. Ольга Арчиловна поняла: оттуда Нил стрелял.
А человек, находящийся на обрыве, мог следить как за Авдониным, так и за Осетровым…
«Может, стреляла Марина? — мелькнула мысль у Дагуровой. — А я ее отпустила в Москву… Но, с другой стороны, если бы каким-то образом задержала ее здесь, в заповеднике, а она не виновата — сорвала бы Чижику вступительные экзамены в институт…»
Артем Корнеевич выкрикнул те же слова, что и Нил при встрече с Авдониным. Они тоже были слышны достаточно ясно.
Веселых снова поднялся на обрыв.
— Ну что вы скажете? — спросил он, задумчиво теребя ус.
— Удивительно, — усмехнулась Ольга Арчиловна. — Мы, оказывается, приземлились почти на то место, откуда было совершено убийство…
Она замолчала. Сейчас можно было лишь строить предположения и догадки, почему стрелявший оказался на обрыве. Шел ли он с Авдониным по ущелью и поднялся наверх? Или следил за ним отсюда и ждал? Но могло быть еще и такое: они вместе шли поверху, а потом Авдонин спустился в распадок…
Артем Корнеевич, тоже, видимо, размышлявший об этом, сказал:
— В любом случае очень удобная позиция для выстрела.
— Вы видели меня с того места, где находился Осетров? — спросила Дагурова.
— Деревья мешают… То видно, а шаг сделаешь — уже нет…
Вдруг налетел ветер, и все вокруг зашумело, зашелестело. Раздались близкие раскаты грома.
— Скорее в «академгородок», — сказала Ольга Арчиловна, и они почти бегом пустились к домику. Не дойдя до него метров сто, попали под проливной дождь, который вымочил их буквально до нитки.
Ольга Арчиловна сняла мокрую форму и переоделась в прихваченную с собой одежду — спортивный костюм, оставшийся у нее еще со студенческих лет.
Под шум грозы они с Веселых рисовали схемы, строили предположения, как мог преступник прийти на место преступления и какой дорогой его покинуть. Так уж получилось, что называли они его «третий», хотя не было никакой уверенности, что этот «третий» был один.
Встал вопрос и о том, он ли взял ружье и бумажник убитого. Для этого «третьему» надо было спуститься с обрыва, прихватить вещи Авдонина и последовать дальше по речке, пересечь ее и выйти на тропу, ведущую к дороге в райцентр. Ориентиром следователь и криминалист считали то место, где ребятишки Сократова обнаружили ружье, бумажник и листок со стихами.
— Но это только в том случае, — сделала упор Ольга Арчиловна, — если стрелявший — тот же самый человек, который унес ружье и бумажник…
Они до того увлеклись, что не заметили, как кончилась гроза. И, как это обычно бывает, только что за окном было темно, почти сумерки, но вдруг в окно полоснул солнечный луч.
Артем Корнеевич заторопился.
— Если вы не возражаете, пойду к Федору Лукичу. Надо выяснить кое-что…
Вскоре после его ухода появился Арсений Николаевич. И с ним у следователя зашел разговор о «третьем».
— Стреляет он хорошо, — заметил Арсений Николаевич. — Семьдесят метров, в сумерках да еще по движущейся цели…
— Если хотел убить именно Авдонина… Но ведь не исключено, что пытался убить Осетрова… — заметив недоумение на лице капитана, Дагурова объяснила: — Я хочу сказать: покушались на Нила. Может быть, месть? И приняли Авдонина за Осетрова.
— Понятно, — кивнул участковый.
— Еще одна версия: несчастный случай. Кто-то пальнул спьяну. Исключать такую возможность нельзя, — продолжала Ольга Арчиловна, беря лист бумаги. — Теперь, Арсений Николаевич, давайте подумаем, кто и зачем был в заповеднике в воскресенье, 21 июля, то есть в день убийства. Распишем буквально по пунктам. Чтобы легче было строить нашу работу.
— Это только название — заповедник, — махнул рукой капитан. — Двор прохожий, караван-сарай… Тайгу ведь не огородишь. Пятьдесят с лишним тысяч гектаров…
— Начнем с сотрудников. — Следователь поставила цифру 1 и записала: «работники заповедника». — Дальше. Туристы?
— Вас интересуют — организованные или неорганизованные?
— А что, организованные где-то фиксируются?
— Да. Гай для этого журнал завел.
— Хорошо… Узнайте, была ли какая-нибудь группа в воскресенье. А неорганизованные?
— Подростки ходили. Семейные парочки. Кое-кто с детьми. Но эти, сами понимаете, нигде не отмечались. И установить, кто они и сколько их было, трудно.
— А из браконьеров никого в тот день не задержали?
— Нет. Я говорил со всеми лесниками.
— Пойдем дальше… К работникам заповедника гости приезжали?
— Само собой. Родные, знакомые… Я уже кое-какую разведку провел… На третьем обходе у лесника родственники гостили. Сестра с мужем. Но уехали в Шамаюн в восьмом часу вечера. Еще до убийства, выходит… У жены лесника пятого обхода отец тут уж месяц лежит с поломанной ногой…
— Старенький? — поинтересовалась следователь.
— Да нет, лет пятьдесят. Но алиби стопроцентное. В туалет, извините, водят… А у лесника на первом обходе до сих пор гости…
— С какого времени?
— С воскресенья.
— Кто именно?
— Уже было туда направился, хотел выяснить, да гроза помешала.
— Так поедем вместе, — решительно поднялась Ольга Арчиловна. — Что за человек этот лесник? — Она положила в свой портфель блокнот и проверила, на месте ли бланки протоколов допроса.
— Кудряшов? «Глухонемой»…
Ольге Арчиловне показалось, что капитан усмехнулся.
— Вы прямо так? — осторожно спросил Арсений Николаевич, оглядывая следователя.
— Форма сушится. Другой, к сожалению, нет. А что?
— Ну раз сушится… — неопределенно ответил Резвых.
«Чего это капитан печется о моем внешнем виде?» — подумала Дагурова. Но больше всего ее удивило, как это глухонемой может работать лесником. Ведь уши нужны не меньше, чем глаза… Впрочем, в жизни всякое бывает. У них в школе преподавал историю слепой учитель. И вел свой предмет так увлекательно, что ученики забывали о его слепоте…
Гроза омыла тайгу. Солнце играло в каплях, бисером осыпавших траву. От земли подымался парок. Они проехали километра два. Вдруг лес расступился, и на полянке показался домик под красной крышей.
— Эта банька что надо! — кричал Резвых, перекрывая шум двигателя. — И парилка тебе, и отдельная комната с самоваром, и даже телевизор.
Они миновали баню, которая выглядела не хуже иного дома на центральной усадьбе, и подъехали к солидному срубу, к которому приткнулась машина «Скорой помощи». Судя по номеру, из областного центра.
— Кому-нибудь плохо? — встревожилась Ольга Арчиловна, когда они остановились.
— Кажется, наоборот, — хмыкнул Арсений Николаевич, слезая с мотоцикла.
Из открытых окон неслась разудалая джазовая музыка. Резвых постучал в дверь. Видимо, их не слышали. Они прошли в просторные сени.
— Разрешите? — заглянул в комнату капитан. И поманил за собой Ольгу Арчиловну.
— Дядя Сеня! Прошу к нашему шалашу! — услышала Дагурова, входя вслед за участковым.
Пьяненький, среднего роста, совершенно лысый мужичок тянул капитана за стол. А в центре комнаты лихо отплясывал что-то среднее между шейком и гопаком представительный мужчина лет сорока пяти. Он был в белой рубашке с галстуком, узел которого распустился, и конец болтался ниже пояса, мятых брюках и в одних носках, без ботинок. Его партнерша, в джинсовом костюме и яркой нейлоновой блузке, извивалась в ритм музыке. Ей было не больше двадцати лет.
Ольга Арчиловна осмотрелась. Стоящий в стороне стол был уставлен закусками. И явно городскими: сухая копченая колбаса, ветчина в жестяной коробке, сыр, консервы. И много пустых бутылок из-под шампанского, водки, сделанной на экспорт, коньяка.
— Арся… Арсений Николаич, — пытался выговорить лысый мужичок. — Обидите. Чес слово!
— Не могу, Валентин Петрович! — оборонялся участковый. — На службе…
«Хозяина, кажется, нет, — подумала Дагурова. — Здесь все говорящие, скорее даже кричащие…»
А лысый мужчина, поняв, наверное, что участкового не удастся уговорить, обратился, запинаясь, к ней:
— Девушка… Садись. Гостем будешь… — Он пытался сунуть ей руку, представиться. — Кудряшов.
«Вот тебе и глухонемой! — удивилась Дагурова. — Но говорить с ним все равно бесполезно — лыка не вяжет…»
А представительный мужчина — это уже точно гость — вдруг остановился, тоже заметив Ольгу Арчиловну, и выразил крайнее удивление на своем красном не то от танца, не то от винных паров лице.
И, не успев опомниться, Ольга Арчиловна вдруг оказалась в его объятиях. Он закружил ее в вальсе.
— Что вы делаете? — произнесла она испуганно.
— Держись, геолог, крепись, геолог, — торжествующе пропел мужчина, еще крепче прижимая ее к себе. — Ты ветру и солнцу брат!
А девушка залилась громким смехом.
Ольга Арчиловна еле вырвалась от партнера. Тогда он стал на одно колено и, приложив руку к сердцу, театрально продекламировал:
— Прости, небесное созданье, что я нарушил твой покой…
— Товарищи, товарищи, — ходил вокруг него не на шутку взволнованный капитан, совершенно не зная, что предпринять в этой ситуации.
«Как бы выпутаться из этого глупейшего положения?»— подумала Ольга Арчиловна.
— К столу, к столу… — попытался встать с пола мужчина, но его занесло, и он рухнул на спину.
Девушка в джинсовом костюме, продолжая пьяно хохотать, помогла ему подняться. Мужчина, показывая па портфель, который Дагурова держала в руках, обрадованно спросил:
— Прихватили? Выставляй, а то у нас горючее того… — обвел он руками стол с пустыми бутылками.
— Да поймите вы, — не выдержала Ольга Арчиловна, — я на работе!
— Ерунда! — перебил ее мужчина. — Хочешь бюллетень? Сделаю!.. Хоть на месяц… Где работаешь?
— Следователь я, слышите, следователь, — пыталась втолковать ему Дагурова.
Мужчина ткнул в ее сторону пальцем и радостно воскликнул:
— Ты?! — И, хлопнув себя по коленям, громко рассмеялся. — Тогда я Майя Плисецкая…
— Пойдемте, Ольга Арчиловна, — решительно сказал капитан.
Они вышли. В сенях столкнулись с высокой сухопарой женщиной, торопившейся в комнату. В руках она держала бутылку с мутной жидкостью.
— Здорово, Соня, — остановил ее Резвых. Та оторопело посмотрела на участкового.
— А-а, дядя Сеня… Что же вы так уходите? Посидели бы… — Затопталась она на месте.
— Трезвый пьяного не разумеет, — мрачно заметил Арсений Николаевич. — А надо бы потолковать.
— Это можно. Сию минуту…
Она исчезла в комнате.
— Жена Кудряшова, — вздохнул участковый. — Два сапога — пара…
Соня вернулась без бутылки и провела их через двор в другой вход. Комната, в которой они расположились, напоминала гостиничный номер. Четыре койки, аккуратно застеленные одинаковыми байковыми одеялами, шкаф с зеркалом.
А на одной стене сплошь полки, заставленные пустыми бутылками. Чего тут только не было! Виски, коньяк, наши экспортные водки, настойки, ликеры. Богатейшая коллекция.
Кудряшова попыталась придать своим спутанным волосам, льняными куделями свисающим на плечи, вид прически. От нее тоже чуть попахивало спиртным. Она вдруг стала оправдывать мужа, который, мол, сам против пьянки, но гости заводятся с утра, а он ведь хозяин и должен поддерживать компанию.
— Ох, Соня, Соня, — покачал головой капитан. — У вас же дочь взрослая! Что она в голову возьмет, глядя на вас? Честно трудиться, выходит, ни к чему, можно и вот так, без хлопот, каждый божий день с музыкой и танцами… Пожалела бы душу ее…
— А чего жалеть? Сыта, одета, — беспечно откликнулась Кудряшова.
«Интересно, сколько Кудряшовой лет? — подумала следователь. — За пятьдесят, наверное…»
— Смотри, Соня, — продолжал капитан, — не дай бог, дочь пойдет по стопам папаши с мамашей.
В Кудряшовой неожиданно произошла перемена, как это бывает у пьяных.
— Верно, дядя Сеня, верно, — согласно кивнула она. — Это все Валентин! Ведь раньше он так не пил! А теперь уже не может… Если неделю к нам никто не едет, не знает, куда себя девать, все в окно выглядывает. — Она вдруг тоненько заплакала, прикрывая глаза рукой. — Силушки моей больше нет, — доносилось между всхлипываниями. — Все, пойду к Федору Лукичу, пусть переводит на другой обход…
— Брось, Соня, — перебил ее с кислой миной капитан. — Слышали мы уже эти песни.
— Честное слово! — с пьяной храбростью сказала Кудряшова, решительно вытерев слезы. — Надоело. Ты думаешь, дядя Сеня. я всегда такая была? Моя фотография на доске Почета висела! Не веришь!
— Почему не верю? — спокойно сказал Резвых. — Работать ты умеешь. Только бы еще за ум взяться…
— Эх, Сопя Кудряшова, Соня Кудряшова! — снова запричитала хозяйка тоненьким голоском. — В кого ты превратилась? Кухарка, уборщица… — Она повернулась к следователю. — А у меня медаль за доблесть имеется…
Она порывисто встала.
— Знаю, знаю, — остановил ее капитан.
Ольга Арчиловна стала расспрашивать Кудряшову, кто такие их гости. Выяснилось, что представительный мужчина — заведующий областным отделом здравоохранения Игорь Константинович Груздев. Его имя Дагурова слышала, но встречаться лично с ним не приходилось. Его спутница — фельдшер со станции «Скорой помощи» из областного города. Приехали они в воскресенье утром. Гостят уже третий день.
Участковый поинтересовался, где шофер. Хозяйка ответила, что сидел со всеми за столом, а потом ушел пострелять.
Дагурову особенно волновал вопрос, что делали гости вечером 27 июля, когда был убит Авдонин.
— Выходили, — сказала Кудряшова. — Проветриться…
— Все трое? — уточнила следователь.
Хозяйка кивнула.
Дагурова поняла, что сегодня допросить гостей не удастся — до вечера они не очухаются. Значит, надо встретиться с ними завтра. А как уведомить? Сейчас говорить бесполезно, ничего не соображают. Следователь выписала повестки. Оставила Кудряшовой. И ее попросила также прийти завтра.
Хозяйка пошла их проводить. И тут они увидели приближающегося всадника. Он нелепо сидел в седле, дергая уздечку то в одну, то в другую сторону. Лошадь фыркала, недобро кося глазами.
— А вот и шофер, Пашка, — сказала Соня.
Ему было лет тридцать. За спиной у него болталось ружье. Он не слез, а скорее свалился на землю как куль и, еле удержавшись на ногах, зло произнес:
— Забирай свою дуру! Чуть не расшибла, стерва!
— Я же говорила, — схватилась за повод Кудряшова. — Не любит, если кто под мухой. — И увела вздрагивающую и шарахающуюся лошадь во двор.
Участковый инспектор попросил у шофера документы. Тот, все еще проклиная строптивую кобылу, принес их из машины. Документы у него оказались в порядке.
Ехали от Кудряшовых молча, подавленные картиной, которую застали у лесника. Арсений Николаевич все же не выдержал и прокричал, перекрывая шум мотоцикла:
— Как же, пойдет Сонька к Гаю — держи карман шире!
И больше до своего дома не произнес ни слова…
Зашли на служебную половину. Ольга Арчиловна спросила, что собой представляет Кудряшов.
— Летун. Сам из Подмосковья. Хвастает, что был знатным строителем… Строитель, от слова «на троих»… Соня мне как-то призналась: поколесили они по матушке-России. Кудряшов и асфальт клал, и шабашил у колхозников, и кочегаром работал. А перед тем как его Гай взял, в тире в Шамаюне пробавлялся, дурачил честной народ.
— Как это? — не поняла Ольга Арчиловна.
— Там призы всякие. Мелочь, конечно, шоколадки, игрушки. Самый важный трофей — шампанское. И вот какая штука — сынишка моего шофера, я тогда еще в угрозыске работал, как ни пойдет туда, все деньги просадит, на кино и мороженое полученные, а никакого приза заполучить не может. Дома Димка из мелкашки бьет что твой снайпер, а у Кудряшова все мимо. Дело, конечно, не в шоколадке, обидно парнишке, чуть ли не в слезах приходил из тира. — Арсений Николаевич усмехнулся. — Старший брат решил проверить, что за петрушка такая. Пошел с Димкой. Видит, мушки сбиты у духовушек. Он ничего не сказал. Взял винтовку, учел соответствующую поправку да и выбил подчистую все призы. На следующий день снова. На третий, четвертый опять. Вот тогда и взмолился Кудряшов: мол, на призы ему уже денег не выделят. Вместо прибыли его тир одни убытки дает. А парень говорит: поправь мушки, отстану. — Капитан помолчал и уже серьезно добавил: — А в заповеднике ему не надо мушки сбивать: призы везут сумками.
— За что же его так любят? — поинтересовалась следователь.
— Первый обход — особый. Гостевой, можно сказать, — стал объяснять Арсений Николаевич. — Центральная усадьба, «академгородок». Баню строили по специальному проекту, вроде…
— Сауна? — подсказала Дагурова.
— Обыкновенная, русская… А вот где мы с Сонькой сидели — комната для приезжих. Начальство всякое наведывается. Попариться, подышать кедровым воздухом. Ружьишком побаловаться…
— Как ружьишком? Ведь заповедник! — удивилась Ольга Арчиловна.
— Заповедник, конечно, заповедник, — вздохнул Резвых. — Кудряшов вот тоже лесник. А случается, этот лесник, страж, можно сказать, природы, пару рябчиков, фазанчика шлепнет и в машину гостю. Дескать, сувенир. Чтоб потом похвастал трофеем… Конечно, мне судить трудно. Может, за этих двух рябчиков на тот же БАМ сотни дубленых полушубков подвезут… Но ведь правила охоты, норма отстрела, заповедный режим для всех должен быть одинаков, так я понимаю?
— А как же иначе, Арсений Николаевич, — поддержала его Дагурова.
— Я, как переехал сюда, завел было разговор об этом со своим начальством… Мне шепнули, что дело мое — бытовые скандалы, драки… А на то, мол, дирекция имеется…
— Вот-вот… И самое страшное-то в том, что привыкают ко всему этому… Лесник браконьерствует, инспектор рыбнадзора таскает рыбу сетями, инспектор ГАИ сшибает пятерки. «Дыхни в карман» — и езжай с богом…
— Знаете, отчего равнодушие плодится? — спросил Резвых. — Читаешь, к примеру, в газете, что какой-то руководитель пустил на ветер тысячи народных денег. А наказание? Поставили на вид или выговор объявили. Самое худшее — переведут на другую должность… Разве не так? — с горечью сказал участковый. И сам себе ответил: — Так. Лично у меня мнение: или наказывать по всей строгости, или вовсе не печатать… Что такое по сравнению с этим подстреленный лось, пятерка или пуд рыбы? И как потом наказывать того же самого «глухонемого»?
— Да, все хочу спросить: почему глухонемой? По-моему, Кудряшов нормально слышит и говорит…
Арсений Николаевич усмехнулся.
— От природы нормальный — верно. А по положению… Участковый тяжело вздохнул. — Иногда думаешь, а сам-то нормальный? Стараешься ничего не видеть и не слышать. Или раскрываешь рот, а тебя другие не слышат…
— Боже ж ты мой! — воскликнула Ольга Арчиловна. — Ученые добились, чтобы глухонемые, которые к тому же еще и слепые от рождения, научились видеть, познавать окружающий мир! Чтобы умели выражать свои чувства, отношение к миру! Стихи писать, диссертации. И в то же время кто-то сознательно обычных людей превращает в слепых, глухих и бессловесных… Ну не парадокс?
— Сплошь и рядом, — кивнул капитан. — Груздева возьмите. Врач. И не рядовой! Небось проповедует воду. Ни рюмки вина, даже в праздник… А сам? Да еще девчонку прихватил…
— Кстати, надо выяснить, почему здесь машина в служебное время. — Ольга Арчиловна позвонила на междугородную и попросила соединить со станцией «Скорой помощи». Положив трубку, она возмущенно продолжала: — Третий день в заповеднике! Может, кому-то срочно помощь нужна… Вот мой муж рассказывал. У них в геологическом управлении на работе чертежнице плохо стало. Вызвали «Скорую». Полчаса нет, час… Она уже белая как полотно, все мечутся, а сделать ничего не могут… Почти через полтора часа приехал врач. Представляете, через полтора! Ну, увезли, а вот спасти… Язвенное кровотечение. Приехали бы раньше, успели бы сделать операцию… Ей бы еще жить да жить — сорок лет всего было. И двое детей сиротами остались. Девочка грудная еще…
Телефонистка дала областной центр. Дежурная станции «Скорой помощи» толком ничего сказать не могла. Машину в Шамаюнский район они не посылали… По ее словам, дальними вызовами занимается санитарная авиация. В отношении фельдшера Приходько (так звали спутницу Груздева) тоже была неясность. Согласно табелю она все эти дни находилась на работе — дежурила на выездах…
— Видели мы, что это за выезд, — сурово сказала Дагурова, положив трубку. От негодования ей трудно было найти слова. И еще ей не давал покоя рассказ Арсения Николаевича о «глухоте» и «немоте».
«Болезнь человеческого духа и совести, — размышляла Дагурова. — Не слышать, не замечать безобразий вокруг, а главное — не реагировать на них, мириться с ними и, значит, быть соучастниками…»
Припомнилось Ольге Арчиловне одно дело, которое она вела два года назад. Дело было хозяйственное, крупное, в районном масштабе, о корыстных злоупотреблениях и должностных подлогах бухгалтера леспромхоза Горлова. Не отрицая факта присвоения трех тысяч государственных средств, Горлов считал свои действия «малозначительными», поскольку причиненный им материальный ущерб был в сотни раз меньше того, что почти все годы списывалось в качестве «производственных убытков». А убытки эти возникали как? Рабочие выполняли и перевыполняли план, денно и нощно валили лес, а затем оставляли его в тайге гнить. По чьему-то головотяпству и чудовищной бесхозяйственности вовремя не подали трелевочные машины, недопоставили вагоны… Горлова за присвоение трех тысяч осудили. А вот за гибель сотен и сотен кубометров прекрасного леса пока никто так и не ответил. Да и ответит ли… Не потому ли, что и она, следователь прокуратуры района, юрист второго класса, «заболела» вдруг глухотой, не «услышала» Горлова (да только ли его?). Почему она не поехала в тайгу, не убедилась лично, что пропадают штабеля бесценного кедра? Почему не возбудила дело по факту бесхозяйственности, не придала ему громкую огласку?
Да, она тогда не услышала, не увидела, не сказала… Конечно, теперь можно найти какое угодно оправдание: перегруженность (а она всегда), отсутствие указания сверху (хотя закон предоставляет следователю право решать вопрос о возбуждении уголовного дела самостоятельно), то, что начальство и повыше наверняка знает об этом. Короче, перечень оправданий можно было продолжить, но стоило ли себя обманывать?
А ведь первый пришедший в голову случай с Горловым был, увы, не единственный. Еще тогда, в Ленинграде, когда Герман похвастал ей о своих баснословных доходах в камере хранения на вокзале, разве она не испытала «симптомы» немоты? Да, Ольга порвала с Германом, но никому ни слова не сказала об истинной причине разрыва. Не исключено, что теперь Новоспасский берет взятки куда более крупные, чем чаевые на вокзале. Если это так, она тоже в этом виновата…
А взять хотя бы случай, когда они накануне свадьбы ехали с Виталием на такси. Инспектор ГАИ за какое-то действительное или мнимое нарушение взял с водителя трешку, не выписав, разумеется, квитанцию. Об этом шофер рассказал, надеясь, видимо, на сочувствие и хотя бы частичную компенсацию. И Дагурова, старший следователь прокуратуры области, никак не прореагировала на этот факт беззакония.
Что, опять проявление «слепоглухонемоты»?
Ольга Арчиловна припомнила слова, сказанные кем-то из более опытных ее товарищей — студентов в университете: «Ничего, и тебя обломает жизнь…»
— Неужели и впрямь обломала? — неожиданно для себя вслух произнесла Дагурова.
— Вы о чем? — удивился капитан.
— Так… Все «слепоглухонемота»… — усмехнулась следователь.
«Нет, — решительно подумала она. — Если я это понимаю, значит, не все потеряно… Кудряшов, тот считает и даже уверен, что поступает как надо. Он хроник, болезнь в самой запущенной стадии. Кудряшов не должен, не имеет права оставаться на первом обходе». И Дагурова решила не оставлять без наказания «художества» Груздева. Она понимала: начинать с того, что возбудить уголовное дело прямо здесь против Груздева, нелепо, ибо в его действиях нет состава преступления. Но и терпеть нельзя подобных типов, да еще на руководящей должности!.. Три дня отдыха на служебной машине! Помимо этого — сорвать с работы фельдшерицу… Налицо злоупотребление служебным положением. Груздев должен ответить за это в дисциплинарном порядке. По глубокому убеждению Дагуровой, облисполком обязан рассмотреть вопрос о его освобождении от должности. Именно о снятии.
Ольга хотела тут же написать представление в облисполком о поведении заведующего отделом здравоохранения. Но, поразмыслив, все-таки отложила это на завтра. После того, как проведет допрос…
Они вернулись к разговору о Кудряшове. Следователь спросила капитана, давно ли тот работает в заповеднике.
— Третий год, — ответил Арсений Николаевич.
— А до него кто был на первом обходе?
— Осетров. Но тому рот не заткнешь. Поэтому Гай быстренько и перевел его на шестой…
— Понятно, — кивнула следователь. — А еще раньше, когда Нил был в армии?
— Аделина.
— Лесником? — удивилась Ольга Арчиловна.
— И неплохо, говорят, справлялась. Никого не боялась — ни людей, ни зверей. По тайге без всякого ружья…
— Вот, значит, что, — задумалась Дагурова. — Да, насчет Аделины… Марина, дочь Федора Лукича, недвусмысленно заявила мне: эта женщина якобы имела какие-то виды на Авдонина. И вообще, мол, мужчинам голову кружит…
— Аделька-то? — в свою очередь, удивился Резвых. — По-моему, Чижик того, вклепалась…[9] Я, считай, почти три года тут, а не замечал за Аделиной такого. Конечно, мог и не заметить чего. Но ведь людей в заповеднике раз, два и обчелся. И кто как себя ведет — видно. Непременно бы всплыло. Но я все-таки поспрашиваю. Может, и впрямь нет дыма без огня…
— Это вопрос деликатный, — подчеркнула Ольга Арчиловна. — Если Марина действительно что-то напутала, не хотелось бы выставлять Аделину в глазах людей в нехорошем свете.
— Вы уж будьте спокойны, — сказал капитан. — Я аккуратненько. Попробую через Олимпиаду Егоровну. Женщинам о таких делах говорить сподручнее. — Заметив, что Дагурова посмотрела на часы, он спросил: — У вас еще что-нибудь срочное на сегодня?
— Да нет… Хотела заглянуть к Сократову.
Поднимаясь на крыльцо дома орнитолога, Дагурова услышала странные звуки. Словно кто-то усилил шумы тайги. Доносилась дробная трель дятла, кукушка отсчитывал кому-то года.
Ольга Арчиловна постучала. Звуки прекратились, и в дверях показался Юрий Васильевич.
Когда она вошла в комнату, все поняла: на столе стоял магнитофон, а рядом аккуратные стопки кассет с лентой.
— Справку я вам подготовил, — сказал Сократов.
Дагурова тут же ознакомилась с ней. Погода в Турунгайше вечером в воскресенье, когда убили Авдонина, стояла ясная, температура воздуха 16 градусов по Цельсию, ветер — полтора метра в секунду…
Ольга Арчиловна спросила: где ребятишки?
— Особое задание, — улыбнулся орнитолог. — Ходят с фотоаппаратом…
— Синюю птицу хотят сфотографировать?
— Если удастся получить еще один снимок, я действительно буду счастлив. — Сократов посмотрел на знакомую Дагуровой фотографию на стене и заключил — Ладно, одна есть, мне поверят… А вот голоса ее для своей фонотеки я так и не смог записать. Если бы вы знали, как нежно и мелодично она поет! Мне показалось, я ее уже выследил с магнитофоном, настроил микрофон. Затаился, жду… А тут — выстрелы. — Орнитолог криво усмехнулся. — Птица улетела, конечно. И сколько я потом…
— Подождите, подождите, какие выстрелы! — встрепенулась следователь.
— Ну те самые, думаю… Когда Авдонина убили…
— Значит, вы их слышали?
— Ну да!
— А сколько выстрелов, можете вспомнить?
— Так это можно подсчитать… Запись-то осталась.
— Неужели? — обрадовалась Дагурова. — Что же вы молчали?!
— Да как-то разговора об этом не заходило, — смутился Юрий Васильевич.
Сократов отыскал нужную кассету, вставил в магнитофон. Найдя интересующее место, буквально приник к динамику. Ольга Арчиловна тоже вся обратилась в слух. Неужели вопрос, на который пока никто не мог ответить определенно, решался, оказывается, так просто?…
На фоне шума реки прогремел выстрел. Затем раздался второй. Потом послышался третий, четвертый, пятый… Звуки выстрелов то нарастали, то слабели, как будто приближались или удалялись. И наконец замолкли вдали.
— Стоп! — сказала Дагурова. — Пожалуйста, еще. Сократов снова прокрутил пленку. И опять слышались выстрелы, то громко, то затухая.
Юрий Васильевич повторял запись несколько раз…
— Два или три выстрела, — наконец неуверенно сказал он. — Остальное — эхо…
— Вот так все говорят, — с досадой произнесла Ольга Арчиловна. — А точно? У вас же тренированный слух…
— Вот если бы хоть сто разных птиц враз запели, я сказал бы какие. А тут… — Сократов виновато развел руками.
— Интересно, — как бы вслух размышляла Дагурова, — можно ли все-таки узнать? Как вы думаете? — обратилась она к орнитологу.
— Наверняка есть специалисты, которые определят…
— Юрий Васильевич, я возьму эту пленку. Хорошо?
— Да хоть насовсем…
Пообещав возвратить ее, Ольга Арчиловна оформила изъятие как положено, а показания Сократова записала в протокол.
Проклятое комарье словно осатанело. Дагурова в спешке забыла прихватить с собой мазь и противомоскитную сетку и теперь за это расплачивалась: пока дошла до «академгородка», все лицо у нее распухло от укусов.
Артем Корнеевич выглядел не лучше.
— Да, — сказал он, демонстрируя Ольге Арчиловне расчесанные руки, — никто не проявляет своих чувств так откровенно, как комары.
Настроение у эксперта-криминалиста было приподнятое. Он успел побывать в райцентре и договориться, чтобы завтра опять приехали из Шамаюна люди для прочесывания места происшествия. И хотя пуля, которой убит Авдонин, была найдена, Веселых хотел отыскать пулю из карабина Осетрова. Во что бы то ни стало.
Он тут же лег спать: почти двое суток был на ногах. А следователь засела за свои бумаги: читала, перечитывала протоколы допросов, осмотра места происшествия…
Взяв список лиц, подлежащих проверке, следователь внесла в него гостей Кудряшова. Начала с шофера. Ольга Арчиловна еще раньше заметила у него татуировку: по фалангам пальцев разбегались лучи. На правой между большим и указательным пронзенное стрелой сердце. Дагурова успела даже прочесть женское имя — Тома. Деталь, которая ни о чем не говорила. И все же…
Следователь взяла листок, найденный рядом с ружьем и бумажником Авдонина, и в который уже раз перечитала стихи, начинающиеся словами:
Теперь ее очень заинтересовала строка:
Ольга Арчиловна подчеркнула слово «Тамара» и задумалась. У шофера на руке выколото имя «Тома». Совпадение или нет? Она пожалела, что допрос пришлось отложить на завтра. Но это не ее вина…
«Проверить тщательно личность». — Дагурова сделала отметку рядом с фамилией шофера.
Она глянула в окно и обомлела. И в первое мгновение подумала: у нее начались галлюцинации. В густых сумерках за стеклом бились, кружились снежинки. Крупные, как это бывает в предзимье, когда еще не наступили холода и зима только еще пробует свои силы.
«Какое-то наваждение, — мелькнуло у Дагуровой в голове. — Снег в начале августа? Только что была ясная, теплая погода…»
Но белые пушинки беспорядочно бились, метались в лучах света, сталкивались друг с другом.
Следователь, все еще не веря своим глазам, приникла к окну. Там, на воле, творилось что-то невообразимое, похожее на метель.
Ольга Арчиловна выскочила в коридор. И, увидев свет у Меженцева (она не слышала, когда он пришел), постучалась. В дверях показался профессор.
— Алексей Варфоломеевич! Вы. только взгляните, что на улице! Метель? Летом?
Профессор распахнул входную дверь. И с улыбкой повернулся к следователю.
— Это же пятиминутки… Никогда не видели?
Тут только Ольга Арчиловна разглядела, что в воздухе кружились мириады мотыльков. Они падали на крыльцо, устилая его ажурными крыльями-лепестками.
— От реки налетели, — сказал Меженцев. — Теперь их пора.
— Почему их называют пятиминутками? — поинтересовалась Дагурова.
— Столько им отпущено жить и летать…
— Неужели всего пять минут?
— Да. Для нас — мгновение… А они успевают сделать самое главное — продолжить род.
Алексей Варфоломеевич осторожно, словно боясь прервать этот исступленный хоровод жизни, закрыл двери. Несколько десятков мотыльков проникли в дом. Одни падали на пол, другие летели к яркой электрической лампочке. Словно слепые, они натыкались на горячее стекло и сразу замертво сыпались вниз, не дожив даже отпущенных им пяти минут.
Дагуровой стало жаль их. Осторожно поймав трепещущее создание, Ольга Арчиловна открыла дверь наружу и выпустила бабочку-снежинку в августовскую темноту. Но пятиминутка снова метнулась в дом, к свету. Дагурова опять поймала бабочку-снежинку и опять пустила на волю. Но та вновь и вновь устремлялась к лампочке.
— Глупая. Неужели ничему не учит ее горький опыт? — глядя на очередную жертву, сказала Дагурова. — Знает, что горячо, а лезет… или не понимает, что творит? — вздернув кверху свои тонкие выразительные брови, повернулась в сторону профессора Ольга Арчиловна.
— Понимать, учитывать опыт свой или других им не дано. — И, немного помолчав, Меженцев добавил — Знаете, Ольга Арчиловна, тем, кому отпущено всего пять минут, учиться, набирать опыт некогда, им нужно сразу совершать достаточно правильные поступки, опираясь на прирожденные рефлексы, то есть на инстинкты…
Видимо, забыв, что перед ним следователь, а не студент, профессор увлеченно продолжал, медленно расхаживая по коридору:
— Если посмотреть, исходя из этих позиций, на насекомых, то вам станет понятной ненужность для них разума, невозможность выработки в их жизни разумного, подчеркиваю — разумного, логичного поведения не только подобного гомо сапиенс, но даже в какой-то мере напоминающей «разумность» узкорефлекторного поведения, к примеру, собак, лошадей и других позвоночных животных.
И ведь в самом деле: зачем был бы нужен «детский» опыт, накопленный личинкой стрекозы, ведущей подводный образ жизни, взрослому насекомому, обитающему теперь уже не в воде, а в воздушной стихии? Если бы такой опыт и появился, взрослой стрекозе надо напрочь забыть его, ибо, кроме путаницы, он ничего не даст. А еще лучше — вовсе не приобретать! Или, скажем, чему может научить взрослая бабочка, та самая бабочка, что порхает по луговым цветкам в поисках нектара, своих грызущих жесткую траву «потомков?» Они живут в разных мирах. Да, это так! И живут совсем непохожими жизнями. Или, дорогая Ольга Арчиловна, у вас на этот счет концептуально иной взгляд? — спросил Алексей Варфоломеевич и, посмотрев на часы, извинившись, решительно направился в свою комнату.
Дагурова осталась на месте. Она стояла, смотрела в черную тьму окна и с грустью думала: «Эти пятиминутки неразумны. Не нужен опыт стрекозам и бабочкам потому, что они живут в разных мирах… А люди? Они ведь все, и дети и взрослые, живут на одной земле, дышат одним воздухом. И не пять минут, а долгие годы. У них есть разум. Они учитывают опыт и свой и чужой… И опят целых поколений… Да, они понимают, что хорошо и что плохо… Если так, а это именно так, то почему они часто делают плохо? Воруют, лгут, вымогают взятки, убивают? Разве тот, кто убил Авдонина, не знает, что за это судят? Возможно, даже расстреляют? Знает, конечно, знает… А рецидивисты? Они могли бы вспомнить и свой личный опыт… Могли бы… Нет, они, наверное, его помнят, и все-таки многие из них снова и снова грабят, насилуют, убивают… Почему? А может быть, потому, что есть и другой опыт: иногда годами не удается найти преступника (и сумеет ли она найти убийцу — это тоже вопрос), а по некоторым преступлениям почему-то даже не возбуждаются уголовные дела, взять к примеру, спекулянтов гвоздиками… Или тех, кто за присвоение народного добра почему-то отделывается «строгим указанием», или «выговором», или переводом на другую должность…
Значит, и такой опыт есть! Но почему? Она и раньше, еще студенткой, не раз и не два задавала себе и другим подобные вопросы. Читала и перечитывала книги по криминологии… Спрашивала университетских светил. Чаще всего ссылались на пережитки прошлого, хотя она знала, что многие из тех, кто оказывался на скамье подсудимых, это «прошлое» и в глаза не видели. Или взять приписки, очковтирательство. Попробуй объяснить их пережитками, если они проросли в последние годы… Еще тогда, в университете, когда она так увлекалась историей, русскими прогрессивными судебными деятелями и делала многочисленные выписки из их речей, статей и высказываний, ей запомнились слова Анатолия Федоровича Кони: «Вчерашний день ничего не говорит забывчивому, одностороннему и ленивому мышлению, а день грядущий представляется лишь как повторение мелких и личных житейских приспособлений». Вспомнив эти слова, Ольга Арчиловна подумала: «А может, в них и есть объяснение тех причин, почему многие сегодня не призывают опыт вчерашний», но тут же отвергла эту мысль, ибо в ней нет ответа, откуда берутся «забывчивость, односторонность и леность мышления».
Свои «почему» Ольге Арчиловне очень хотелось задать Меженцеву. Но она не задала. Потому что профессор наверняка бы захотел узнать ее «концепцию» на сей счет. А есть ли у нее своя позиция? И сможет ли она изложить ее так же убедительно, как он, Меженцев, говорил о бабочках-снежинках?
В дверях показался профессор.
Следователь вдруг обратила внимание на то, что Меженцев был в синем костюме, белой рубашке с галстуком и сандалиях, которые не гармонировали с его торжественным одеянием. Алексей Варфоломеевич, перехватив ее взгляд, несколько церемонно произнес:
— Уполномочен пригласить вас к Федору Лукичу. На чашку чая.
— Весьма благодарна, — поспешно ответила Ольга Арчиловна. — Но мне надо поработать.
Меженцев, очевидно, был готов к тому, что она откажется.
— А я обещал, что уговорю вас. Неужели хотите, чтобы я нарушил слово?
Дагурова заколебалась.
— Право же, пойдемте, — настаивал профессор. — Неудобно омрачать ему сегодняшний день…
— Какой? — невольно вырвалось у Ольги Арчиловны.
— Мариночкин день рождения… Впервые они встречают его не вместе. Да и состояние Федора Лукича…
Дагурова все еще не знала, принять приглашение или нет. Отказ мог бы обидеть и Гая, и Алексея Варфоломеевича. С другой стороны, имелась возможность увидеть и услышать людей в неофициальной обстановке. На допросах человек ведет себя по одному, а дома более раскован.
И еще не хотелось Ольге Арчиловне отгораживаться. Гай ведь не преступник. Директор заповедника, хозяин, можно сказать. И помощь его еще пригодится.
— Хорошо, — согласилась она. — Только вот подходящего платья…
Профессор повертел ногой в сандалии:
— Меня, в общем-то, на дипломатический прием тоже не пустили бы… — Он засмеялся. — Думаю, Федор Лукич извинит…
Минут через пятнадцать они шагали к распадку. Алексей Варфоломеевич освещал путь электрическим фонариком, хотя дорогу знал наизусть.
Воздух темнел, густел и холодел. Резче стали запахи тайги.
Видя, что его спутница ежится от прохлады, Меженцев заметил:
— Удивительно точно сказал о наших краях Пришвин: солнце Италии и холод севера…
Алексей Варфоломеевич шел легким тренированным шагом. Ольга Арчиловна едва поспевала за ним. Возле реки они невольно задержались. Над ней, словно туман, вились те же самые пятиминутки. Луч фонарика скользнул по волнам. Черная стремительная вода уносила куда-то тысячи погибших мотыльков.
— А ведь и наша жизнь, в сущности, не более чем мгновение… — философски заметил профессор. — Оглянешься назад и убедишься — как мало сделано! И сколько еще надо успеть! В молодости мы расточаем годы, а в старости дорожим каждой минутой… Вы себе не представляете, что для меня значит один день… А сколько мне их еще терять?
Дагурова сразу не поняла, что вопрос адресован ей. Но Меженцев тут же прямо сказал:
— Извините, Ольга Арчиловна, может, я не имею права спрашивать… Как долго у Осетрова может продлиться эта, — он подумал, подыскивая нужное слово, — неопределенность?
— Что вы имеете в виду?
— Когда он будет распоряжаться собой… Понимаете, по плану мы с Нилом должны были сегодня отправиться в путь. И путь далекий…
«Вот оно что, — догадалась следователь. — Подписка о невыезде…»
— Увы, Алексей Варфоломеевич, ничего не могу сказать. Еще не знаю.
— Понимаю, понимаю, — как бы извиняясь, произнес Меженцев. — Видите ли, о другом попутчике я не позаботился. Честно говоря, и не желаю ни с кем, кроме этого парня. У нас, как это принято теперь говорить, удивительная совместимость… — Профессор вздохнул. — Я когда-то мечтал, что буду ездить с сыном… Он погиб на войне, мой мальчик… Остались две дочери. Думал, родят внука, а они женскую линию продолжают… — Он помолчал. — Хорошо, что Нил у меня есть…
— И куда вы направляетесь, если не секрет? — спросила Ольга Арчиловна.
— Это у вас секреты… — Она не видела его лица, но почувствовала, что Меженцев усмехнулся. — У нас — нет… В верховья Енисея. Давно я не навещал своих друзей-энцев. Есть такая народность. Только не надо путать: не нанайцы и не ненцы, а энцы. Среди племен мира — песчинка. Всего их человек четыреста, не больше. Но великим народам, создавшим нашу современную цивилизацию, есть чему поучиться у них… Доверие к человеку, настоящая дружба, если хотите, подлинная взаимовыручка — вот их главные качества. Они ничего друг от друга не прячут. Вор для энцев все равно что урод или сумасшедший. В начале нашего века они еще сохраняли обычаи предков — делиться между собой добычей. Гость, случившийся в их доме, тоже получает свою долю… Если у кого-нибудь нет еды, он идет к соседу и получает что ему надо… Правда, теперь такой нужды в этом нет. Другая сегодня жизнь. Но одно их качество я считаю особенно ценным: им чуждо стремление главенствовать друг над другом. То, что отравляло жизнь просвещенным народам и вело к опустошительным войнам и усобицам внутри наций…
— Ну, это уже задача для психологов, — сказала Ольга Арчиловна. — Любая группа людей не может обойтись без лидера… Так, во всяком случае, считают социологи. И не согласиться с этим нельзя.
— Энцы не исключение. Но для них главное качество в человеке, который пользуется авторитетом, — уметь хорошо делать свое дело. Охотиться, ловить рыбу, преодолевать невзгоды… А ведь что такое «уважение» для некоторых из нас? Какую карьеру сделал человек, какой у него доход, ездит он на «Запорожце» или на «Чайке», какого размера у него кабинет и во сколько этажей у него дача. — Меженцев вздохнул. — Ну, лучше я об энцах… Они здоровы морально и физически… Между прочим, мне, заядлому путешественнику, дадут сто очков вперед. Вот я не смог бы проспать под открытым небом в тридцатиградусный мороз. А найти зверя по запаху? Или определить по следу, что за человек прошел накануне, и рассказать о нем всякие подробности?… Удивительная общность с окружающим миром, к сожалению, во многом утраченная нами…
— Что поделаешь, диалектика, — откликнулась Дагурова. — Откуда мне знать, например, повадки зверей, если я видела их только в зоопарке? Или приметы, определяющие погоду? Мне ее предсказывает научный сотрудник Гидрометцентра…
— Возможно, я идеалист, — сказал Меженцев, — но все равно убежден, что человечеству, если оно хочет выжить, надо снова научиться понимать природу. Ощущать ее каждым нервом! Чувствовать боль и страдания, которые мы сами же ей наносим! — последние слова Алексей Варфоломеевич произнес с горечью. — Никак не могу забыть легенду, рассказанную мне старым энцем… Послушайте, звучит вполне современно, хотя, по преданию, дело произошло давно… Жил один народ. И вот как-то две девушки из этого племени подкараулили лебедя у гнезда. Предварительно взяв оттуда яйца. Подманив ими птицу, они выщипали у нее перья. И все вокруг смеялись, когда лебедь уходил, плача и проклиная людей… — Профессор замолчал.
— И что дальше? — спросила Дагурова.
— Легенда гласит: этот глупый народ исчез… Я вот думаю, не уподобляется ли человечество тому племени. С каждым годом перья все пуще летят во все стороны. Можно сказать, на нашей памяти исчезли уже сотни видов животных. А сколько на очереди? Я книжник. Но одной страшусь. Красной книги. Потому что она пухнет не по дням, а по часам…
Особый колорит их разговору придавало то, что они шли по заснувшему лесу. Ольга Арчиловна невольно вслушивалась в его тишину, казавшуюся ей тревожной. Словно слова Меженцева подтверждались: все вокруг замолкло, словно вымерло…
— Неужели нельзя найти какой-то компромисс? — спросила Дагурова. — Неужели прогресс и природа в таком противоречии, что одно несовместимо с другим?
— Иной раз кажется, несовместимо. Это бывает в минуты отчаяния… На моем веку я видел все стадии. Начиная с упоения человеческого разума своим превосходством над силами природы до растерянности, которая охватила нас при виде того, что мы натворили… Не скажу, что у меня имеется готовый ответ, а тем более рецепт, что надо делать. Но убежден: задача посильная. И решать ее таким, как Нил. Мы с ним как раз говорили сегодня об этом. Знаете, у него масса идей. Например, использовать микропередатчики для выяснения путей миграции зверей в заповеднике. Понимаете, о чем речь?
— Читала… Зверьку и птице прикрепляют на тело миниатюрную рацию и следят.
— Вот-вот! Я говорю: Нил, дорогой, это же целая проблема! Нужны средства, специалисты. Где уж нам поднять такое… Он загорелся: надо убедить, добиться… Горячий! — Меженцев вздохнул. — Над самим висит дамоклов меч, а он думает о научно-техническом перевооружении заповедника…
Они вышли на центральную усадьбу.
— Алексей Варфоломеевич, — задумчиво произнесла Дагурова, — а вы не думаете, что решение в самой постановке вопроса — природа и прогресс? Я хочу сказать, человечество обладает такими научно-техническими средствами, которые и помогут ему сохранить зверей, рыб и птиц, деревья, и цветы, и всю окружающую нас красоту…
Меженцев улыбнулся:
— Нил убежден, что это возможно. И, как вы заметили, именно благодаря научно-технической революции… Как говорит один мой аспирант, «да поможет нам ЭВМ».
Профессор распахнул калитку во двор Гая и галантно пропустил Ольгу Арчиловну вперед.
В комнате, где следователь беседовала с Мариной, празднично сверкала люстра. Дагурова еще раз отметила про себя, что обстановка была разномастная. Старомодная горка и тут же современная тахта, накрытая ковром, простенькие стулья и великолепная китайская ваза…
Стол сиял фарфором и хрусталем, ломился от всевозможных закусок. Чего тут только не было: черная и красная икра, копченая и соленая рыба разных сортов, сервелат и даже виноград…
«Ничего себе чашка чая!» — подумала Ольга Арчиловна, смущаясь, что одета в спортивные брюки и куртку.
Здесь уже были супруги Сократовы, в праздничных нарядах, торжественные и скованные. На Гае как влитой сидел отлично отутюженный серый костюм. Федор Лукич поцеловал следователю руку, чем привел ее в еще большее смущение. Она выглядела белой вороной среди этого великолепия, которого никак не могла ожидать в такой глуши, среди тайги.
Аделина, в своем неизменном красном свободном платье, внесла блюдо с жареной курятиной, и всех пригласили к столу. Адель не хотела садиться, но Алексей Варфоломеевич насильно усадил ее рядом с собой. Мужчины пили коньяк, женщины шампанское. Ольга Арчиловна ухитрилась отделаться одним бокалом вина, растянув его до конца застолья.
Сначала все чувствовали себя как-то скованно. Ольга Арчиловна решила, что виной тому ее присутствие. Однако после нескольких тостов настроение заметно изменилось. Юрий Васильевич стал оживленным, а его жена то и дело переходила на свой родной украинский язык, смеясь над шутками и остротами Меженцева. Профессор, пожалуй, оставался таким же — свободным и легким в обращении. Он весьма забавно изобразил, как утопил в речке Ап-рельковой свои туфли, почему и вынужден щеголять в сандалиях.
Пили за Марину, желали ей отлично сдать экзамены. Федор Лукич показал телеграмму от дочери, в которой она сообщала, что устроилась в общежитии и полна надежд на успех. Юрий Васильевич тут же предложил тост за отца будущей кинозвезды. Гай смутился. А Ольга Арчиловна, глядя на него, подумала, что его самого хоть сейчас на экран. Белый воротничок подчеркивал смуглоту его мужественного лица с глубокими складками возле губ и волевым квадратным подбородком, разделенным ямочкой. Ни дать ни взять положительный киногерой. Инженер, ученый или современный руководитель крупного завода.
Федор Лукич бдительно следил, чтобы рюмки и тарелки гостей не пустовали, всячески старался поддержать веселый настрой за столом. И только в глазах нет-нет да прорывался холодный отблеск забот и тревоги.
Заговорили было о делах и планах, но Сократов включил проигрыватель и поставил диск с ансамблем «Бони М». Меженцев пригласил танцевать жену орнитолога, а Гай — Ольгу Арчиловну.
Получилось забавно — плясали кто во что горазд. А Галина вообще скоро перешла на гопак. Тогда Сократов поставил танго, более определенный и понятный всем танец.
Гай опять пригласил Дагурову. И как-то незаметно увлек ее в дальний угол. Федор Лукич молчал. И только глаза его смотрели выжидающе.
«Господи, — подумала Ольга Арчиловна, — не хватало, чтобы он стал ухаживать за мной…»
И словно в подтверждение этого Гай настойчиво и властно прижал ее к себе. Дагурова почувствовала, что Федора Лукича охватило странное волнение.
— Я очень благодарен вам, — чуть слышно произнес он. — Своим присутствием вы скрасили…
«Это уж чересчур, — решила Ольга Арчиловна, отстраняясь от партнера. — Наверное, думает, я не замужем. Или по мужской привычке не прочь приударить…»
И она вспомнила вдруг, что танцует с мужчиной сегодня уже второй раз. Правда, там, у Кудряшовых, все выглядело нелепо и даже безобразно. А со стороны, наверное, смешно…
Музыка кончилась. Гай довел ее до кресла, и Ольга Арчиловна с облегчением опустилась на мягкую пятнистую шкуру. Может быть, Федору Лукичу стало неловко за столь откровенное выражение чувств или у них действительно были дела с Меженцевым, но Гай извинился перед гостями и удалился с профессором в соседнюю комнату.
«Нет, наверное, мне показалось, — размышляла Дагурова. — И поведение директора не более чем обыкновенная галантность».
Но, поймав взгляд Аделины (всего один, но зато какой откровенный!), Ольга Арчиловна поняла, что Федор Лукич вел себя весьма недвусмысленно. И теперь она терялась в догадках об истинной цели ее приглашения сюда.
«Вот и повидала их в неслужебной обстановке, — усмехнулась про себя следователь. — Что он за человек, этот Федор Лукич? И какие у них отношения с Аделиной?»
Ольга Арчиловна внимательно наблюдала за ней, оставаясь сама в тени, благо кресло стояло за горкой, куда почти не проникал свет люстры.
Аделина вновь была прежней, невозмутимой и загадочной. Она с самого начала выглядела посторонней среди всей компании. И эта ее отчужденность ни у кого не вызывала удивления. Значит, она такая всегда. Но свою ревность — а что другое мог выражать брошенный на Дагурову взгляд? — скрыть все-таки не сумела.
И вновь в душе Ольги Арчиловны поднялась странная, необъяснимая тревога. Как тогда, когда она впервые увидела в окне пронзительные раскосые глаза…
Следователь вспомнила разговор с Мариной о том, что между Авдониным и Аделькой существовала какая-то непонятная связь.
«А что, если эта странная женщина приревновала Эдгара Евгеньевича? Способна ли она в порыве страсти убить человека?» — пронеслось в голове у Дагу-ровой.
Ответить на этот вопрос она не могла. Но мысль о такой возможности почему-то засела в голове.
В комнату возвратились директор с профессором. Федор Лукич подошел к Дагуровой, присел рядом на стул. Это снова был тот Гай, которого она знала, — сдержанный и корректный.
— Я объявил Кудряшову выговор, — сказал он без всякого предисловия. — Поверьте, мне очень неприятно, что вы были свидетелем… Впрочем, что скрывать. Разве только у нас пьют? — Федор Лукич горько вздохнул. — Как бороться, просто не знаю. Не думает — на работе он, не на работе, а лишь бы глаза залить…
У Ольги Арчиловны чуть не вырвалось, что гости лесника — тоже в рабочее время. И «Скорая помощь», которая наверняка кому-то очень нужная, целых три дня находилась в заповеднике. Но она сдержалась: говорить об этом было не к месту и не ко времени.
— Честное слово, — продолжал Гай, словно угадав ее мысли, — я не знал, что Игорь Константинович у этого… Но, поверьте, он порядочный… Не надо судить о человеке по тому, какой он на пляже, в компании… Понимаете, да?
«Это он о завоблздравотделом, что ли? О Груздеве?»— подумала следователь.
— А вообще Игорь Константинович прекрасный человек! — с чувством продолжал Гай. — И не потому, что он мне так помог, когда… Впрочем, почему мы должны бояться быть благодарными? Когда Мариночка попала в аварию, он, тогда главврач областной больницы, сам оперировал ее, сам выхаживал, не отходил ни на шаг… Подозревать его в чем-то… — Федор Лукич покачал головой. Ольга Арчиловна поняла, что он имеет в виду выписанную ею повестку Груздеву на допрос. — А то, что он здесь с молодой женщиной… Ну, не повезло на личном фронте… Фактически у них давно семья словно разбитая ваза. Понимают с женой, что расстаться нельзя и склеить невозможно — ребенок ведь у них… Да и руководящий… Рядовому какому-нибудь можно почему-то разводиться. Хоть десять раз. А руководящему нельзя. А что, если ты начальник — значит, не человек?
Директор оборвал свой монолог и посмотрел на следователя, словно ища поддержки или сочувствия. Но она имела насчет Груздева собственное мнение, которое не хотела обсуждать с Гаем. И перевела разговор на другое…
Вскоре гости разошлись. Ольга Арчиловна отправилась с Меженцевым в «академгородок». Профессор был настроен лирически, напевал песню Вертинского «В бананово-лимонном Сингапуре…». А когда до дома оставалось метров двести, он неожиданно сказал:
— Не помню, у кого-то из писателей есть отличная мысль: когда говорят о своих достоинствах — тебя обкрадывают, а когда о недостатках — обогащают… Замечайте, Ольга Арчиловна, и побольше говорите…
— Вы о чем? — удивилась следователь, силясь припомнить, говорила ли она с Меженцевым о недостатках в заповеднике.
— О Кудряшове… Выговор, я считаю, в данном конкретном случае вполне справедливо. Хотя я лично отношусь к разного рода взысканиям и порицаниям весьма скептически. И был рад недавно ознакомиться с интереснейшим исследованием по этому поводу… Представляете, социологи и психологи установили, что внимание к рабочим и благоприятная атмосфера могут поднять производительность труда на 300 процентов! То есть в три раза! И каким образом? Оказывается, даже простое одобрение приводит к улучшению работы почти на девяносто процентов, в то время как порицание улучшает работу только на двенадцать процентов… Сравните, а? Кто-то очень хорошо сказал: человека надо хвалить в день не менее семи-восьми раз. Конечно, если он заслуживает. А не то что этот Кудряшов-пьяница…
«Так вот, значит, о чем они говорили с Гаем в другой комнате, — подумала Ольга Арчиловна. — О пьянке у Кудряшова…»
Некоторое время шли молча. Дагуровой вдруг припомнилось, как, будучи студенткой, она с отцом ездила летом в Карелию. Его приятель — а он занимал видный пост зампредседателя Совета Министров Карельской АССР — пригласил их в лесничество. В поездке их сопровождал егерь, совсем еще молодой парень. Конечно, не обошлось без угощения на берегу озера, которыми так богат этот край. Были и грибы, и уха, и наливочка из лесной ягоды. А вот жаркого из уток — ими как раз и славилось хозяйство — гостям не предложили. И когда отец Ольги Арчиловны шутливо напомнил об этом, егерь сказал, что это возможно только через месяц, когда начнется охотничий сезон.
Об этом случае она теперь и рассказала Меженцеву.
— Так оно и должно быть, — заключил профессор. — Всегда и везде.
— Везде — это правильно, — заметила следователь. И ей очень захотелось поговорить о том, что она не высказала Гаю. А невысказанное так и просилось на язык. — Ну, когда терпят лесника-пьяницу — понять можно: не хватает людей. А вот лесника-браконьера!..
— Что вы имеете в виду? — хмуро спросил Алексей Варфоломеевич, остановившись. — Где это такие порядки?
— Вот именно, — усмехнулась Ольга Арчиловна, — порядки… Начальнику главка из Москвы — косулю, председателю облпотребсоюза — глухарей, а гостям рангом пониже — рябчиков… Так, кажется, здесь принято?
Меженцев уставился на Дагурову. Она даже в темноте различила, как рассержено его лицо.
— Нонсенс! — почти выкрикнул профессор. И, спохватившись, добавил тише: — Извините, но это же фантазия… Кто?… Откуда вам известно?
Ольга Арчиловна передала Меженцеву то, о чем ей рассказал после посещения Кудряшова участковый инспектор. И тут же пожалела. Алексей Варфоломеевич был вне себя от гнева.
— Рябчика! Да тут никто не имеет права цветок сорвать! Травинку! Для того и заповедник, чтобы сохранить всю экосистему!.. Почему мне никто не доложил?
Он хотел сейчас же вернуться к директору. Ольга Арчиловна еле отговорила, пояснив, что идти теперь же к Федору Лукичу неудобно: только что сидели за столом — и вдруг… А выяснить все можно и завтра.
Профессор внял ее доводам, однако не успокоился:
— Я не против отдыха! Пусть дышат воздухом — пожалуйста! На то и природа — возвращает бодрость, снимает стресс… Но превращать Кедровый в какое-то хозяйственное, коммерческое, прямо не знаю, как назвать, предприятие!.. Для добывания каких-то полушубков, фондов!.. Тогда я зачем? Наука тут при чем? — бушевал профессор. — Нет, это не заповедник! Какой там выговор! Гнать Кудряшова взашей! Чтобы духу его не было!..
В эту ночь Ольга Арчиловна заснула с трудом. Голова распухла от мыслей. Слова, отдельные фразы, слышанные прежде, превращались в образы, то зыбкие, то неправдоподобно яркие. И сон перемежался с явью. То ей представлялся Кудряшов, пьяно бормочущий какие-то слова, то вдруг она снова сидела с Мариной в доме Гая, а вокруг были разложены наряды Чижика, которые девушка брала с собой в Москву. И вдруг следователь увидела словно живого Авдонина. Как он отдает своей матери тысячу рублей, а три тысячи кладет в свой бумажник. А кто-то с неясным ликом и фигурой следит за ним. Шаги незнакомца, тяжелые, неторопливые, были слышны настолько реально, что Дагурова проснулась и долго смотрела в темноту, прислушиваясь к тому, что творилось в доме.
А в «академгородке» действительно кто-то ходил. Скорее всего профессор, потому что Ольга Арчиловна различила негромкий стук двери возле выхода…
Буря, невольно поднятая Дагуровой накануне, с утра, как видно, набирала силу. Это Ольга Арчиловна поняла, когда вышла на кухню выпить молока. Через неплотно прикрытую дверь комнаты Меженцева доносились голоса профессора и Гая. Алексей Варфоломеевич то и дело переходил на крик. Федор Лукич тоже говорил громко, но его тон отличался большей рассудительностью и спокойствием.
— Не давал я такие указания Кудряшову, — отчетливо расслышала следователь слова, произнесенные Гаем. — Не мог, Алексей Варфоломеевич! Может быть, ему бутылка была нужна!..
Профессор разразился пространной тирадой, из которой Дагурова уловила, что на то Федор Лукич и поставлен, чтобы проверять работу подчиненных.
— Без доверия нельзя, — чеканно произнес Гай. — И разорваться не могу! Я и директор, и строитель, и снабженец! Плюс ко всему еще и главный лесничий! Между прочим, зарплата одна…
Ольге Арчиловне стало неловко — получалось, что она подслушивала. Она поспешила в свою комнату.
Вскоре хлопнула входная дверь, и следователь увидела, как профессор и Гай прошли мимо ее окна. В «академгородке» стало тихо. Дагурова была одна. Веселых наверняка сейчас в распадке ищет с работниками милиции и добровольцами из района пулю из осетровского карабина.
У нее оставалось еще немного времени до прихода вызванных на допрос гостей лесника с первого обхода, и Ольга Арчиловна решила проверить кое-какие мысли, возникшие ночью.
Говорят, Менделееву приснилось решение проблемы, над которой он бился денно и нощно. Так появилась на свет периодическая таблица химических элементов. Может, и ее ночные видения подскажут разгадку в убийстве Авдонина…
«А что, если Эдгар Евгеньевич, идя вечером в воскресенье по тайге, случайно столкнулся с браконьером? — размышляла Ольга Арчиловна. — Как должен поступить честный, болеющий за дело человек? Попытаться задержать нарушителя… Авдонин отнимает у него добычу (мешок) и спешит к участковому или к лесникам, чтобы помогли задержать злоумышленника. Тот следит за Авдониным. В это время Эдгар Евгеньевич слышит крик Осетрова и принимает его за браконьера. Дальше — как рассказывал Нил. Между ним и Осетровым возникает перестрелка (оба уверены, что имеют дело с преступником), а настоящий злоумышленник, воспользовавшись сложившейся ситуацией, стреляет в Авдонина. И когда Осетров убегает с места происшествия, тот забирает мешок у убитого, прихватывает карабин и бумажник. Затем бросает ружье и пустое портмоне, захватив только деньги…»
Следователь записала в блокнот новую версию. А вернее, дополнение к ранее выдвинутой: что убийца принял Авдонина за Нила Осетрова. И мотивом для убийства послужила месть, сведение счетов. Может быть, это было как-то связано еще с отцом Осетрова. Дагурова внесла в план оперативно-следственных мероприятий очередное задание для капитана Резвых: «Выяснить все о личности и судьбе убийцы отца Нила. Есть ли у него тут дружки, родственники?»
В десятом часу пришел Кудряшов. С красно-лиловым лицом, по которому нетрудно было догадаться, что лесник страдал тяжелым похмельем.
— У вас же повестка на одиннадцать, — удивилась Дагурова. — А где Груздев?
Кудряшов сказал, что гости уехали. Еще вчера вечером.
— Как уехали? — возмутилась Ольга Арчиловна, хотя возмущение надо было выказывать тому, кто уехал.
— Взяли и уехали… Выходит, приспичило… — Кудряшов вздохнул. — А что тут делать? Бежать надо… Всем!
Следователь сначала не поняла его странных слов. А о Груздеве подумала: «Отчего сбежал? Испугался? Или считает, что большой начальник, можно наплевать на следователя?»
— Хорошо… Раз уж пришли, прошу, — показала она на стул.
Лесник сел медленно, как будто пробовал прочность стула. Дагурова стала заполнять бланк допроса, задавая ему вопросы. Он отвечал, хмуро глядя в сторону. А может быть, боялся дыхнуть на нее.
— Ну рассказывайте, Валентин Петрович, — попросила Ольга Арчиловна.
— А! — провел он рукой по лысине. Она у него была загорелой и конопатой. — Чего теперь рассказывать! Закапывайте меня по макушку… Кто у нас всегда виноват? Стрелочник!
— В каком смысле виноват? — осторожно спросила следователь.
— Пишите, кабаргу бил, — с какой-то наглой храбростью произнес лесник. — Фазана тоже. Сколько раз — могу уточнить! Все припомню! И как давешней зимой обморозил… — Он сунул чуть ли не под нос все больше удивляющейся Дагуровой свои короткопалые руки с шелушащейся кожей. — Вишь ли, на Новый год начальнику треста захотелось жареного кабанчика! И Кудряшов в сорокагрудусный мороз километров двадцать по тайге!.. Вот как дураков учат!.. А надо бы Федору Лукичу — дай бумажечку да распишись, что сам приказал!..
— Постойте, — остановила его Ольга Арчиловна. — Погодите! Вы о чем?
— А все о том же! Неохота за других голову-то подставлять! Пусть Гай вот здесь сядет и расскажет, как сам давал указания! Пусть! Вишь ли, не угодили ему… Постыдился бы! Сонька-то моя — и банщица, и повариха, и прачка, и судомойка… А ведь никто копейки ей не заплатил. — Лесник хмуро глянул в окно. — Ничего, не пропадем. И у меня и у ней профессия имеется… Вот только обидно, товарищ следователь. Собачонка я ему, что ль? Вчера выговор, а сегодня и вовсе коленкой под зад!..
Ольга Арчиловна поняла: лесник решил, что его вызвали для рассказа об «услугах», которые он оказывал некоторым гостям заповедника. И постаралась перевести разговор на то, что ее интересовало сейчас больше всего, — Груздев и его спутники.
По словам Кудряшова, шофер имел судимость. Знаком ли с Авдониным, лесник не знал. А вот завоблздравотделом с московским ученым, которого убили, кажется, были знакомы. Но это Кудряшов не брался утверждать категорически.
Ольга Арчиловна попросила вспомнить, кто что делал в воскресенье вечером, когда был убит Авдонин. Лесник рассказал, что жена с дочерью днем уехали в Шамаюн к родственнице, которая шила девочке платье. Вернулись они в понедельник.
— А Груздев и Приходько? То есть фельдшер? — спросила следователь.
— Ушли. Вместе…
— Когда и куда?
— Часов в семь. А куда — не отрапортовались…
— Что они взяли с собой?
— Ружьишко прихватили. Тайга…
— Какое ружье?
— Старенькое мое. Двустволка МЦ-7-09.
— Когда они вернулись?
— Не помню, — ответил он как-то нехотя.
— Хорошо. А шофер?
— Тоже выходил. Ворон стрелять. Любит это дело…
— Когда он вышел?
— Попозже Игоря Константиновича. Часов в восемь.
— Из чего он стрелял, как вы говорите, ворон?
— Из моего служебного карабина.
— Марка карабина?
— Как у всех в этом заповеднике: ТОЗ-17.
Дагурова отметила про себя: «Как и у Осетрова.
И такое же, из которого убит Авдонин…»
— А когда вернулся шофер в тот вечер? — продолжила допрос Дагурова.
Кудряшов опять замялся:
— А шут его знает.
— Странно, Валентин Петрович, — заметила следователь. — Когда и с чем ушли ваши гости, вы помните… А вот насчет времени их возвращения — прямо затмение у вас…
— Затмение и было, — покорно кивнул лесник. — Вернее, затемнение. Как перевалит за четыреста грамм — ничего не помню, сплю…
— Гости уходили трезвые?
— Маленько приняли. Не очень чтобы…
— В котором часу у вас наступило это самое, как вы выражаетесь, затемнение? Хоть приблизительно сказать можете?
— Кобыле дал сена — это, значит, полдевятого. Я за ней аккуратно хожу… Потом пропустил еще стаканчик. Тут и проскочил свои четыреста. — Он виновато развел руками.
«Не напутал ли он со временем? — с досадой думала Ольга Арчиловна, записывая показания. — Пьяному вечер утром кажется. А может, и с оружием не так? Шофер взял охотничье ружье, а Груздев служебный карабин?»
Но трезвого свидетеля, который мог бы сообщить, что делали гости Кудряшова в воскресный вечер, у нее пока не было. И действительно ли лесник так напился, что лег спать? Кто это мог подтвердить? И что делали в момент убийства Авдонина Груздев и Приходько?
Кудряшов ушел. Ольга Арчиловна снова вспомнила о своем намерении написать представление в облисполком. И опять решила повременить. Ведь допрос Груздева так и не состоялся.
«Может быть, тут дело серьезнее, — подумала она, размышляя о внезапном отъезде (а вернее, побеге) этой троицы. — Что, если кончится не представлением, а обвинительным заключением?»
Действительно, уж очень поспешно отбыли вчера вечером гости Кудряшова. Не посчитались даже с тем, что шофер был выпивши. Объяснений могло быть несколько. Во-первых, Груздеву стало стыдно за свое поведение в присутствии следователя. Второе, само нахождение в заповеднике в служебное время да еще с молодой женщиной. Объяснять, почему и что между ними…
И третье…
Вот это третье и занимало мысли Дагуровой больше всего. Не имеет ли кто-нибудь из гостей Кудряшова отношения к убийству Авдонина?…
За этими размышлениями и застал ее участковый инспектор.
Капитан был в штатском: в легких серых шерстяных брюках, в несколько мешковатом пиджаке из коричневого букле и трикотажной рубашке в полоску. На голове соломенная шляпа. Он походил на снабженца небольшого заводика, отдыхающего на лоне природы. А надраенные самым тщательным образом туфли были уже чуть припорошены пылью. Это говорило о том, что Арсений Николаевич успел исколесить на своем «Урале» изрядное количество километров.
— Костюм для оперативных мероприятий? — улыбнулась Ольга Арчиловна.
— Так меньше бросаешься в глаза, — кивнул Арсений Николаевич.
Он на самом деле уже побывал в Шамаюне. Посетил местное общество охотников, где взял список лиц, имеющих в своем пользовании карабины ТОЗ-17. Капитан даже успел повидать кое-кого из своих прежних «знакомых», задерживавшихся в разное время в заповеднике за браконьерство. Но пока никаких сведений, которые смогли бы заинтересовать следствие, добыть ему в райцентре не удалось.
— Касательно туристов, — продолжал Резвых. — В воскресенье, в день убийства, здесь находилась какая-то организованная группа. Один из них, наверное, старший или ответственный за это культурное мероприятие, расписался в журнале посетителей. Фамилия, правда, написана не очень разборчиво. Не то Любомудров, не то Любомудрый.
— Туристы эти откуда? — спросила Дагурова. — Я имею в виду, местные, из Шамаюна?
— Да нет…
— А организацию указали?
— Какая-то или какой-то МП-594,— ответил участковый.
— В котором часу они здесь были?
— Федор Лукич говорит, пришли в начале седьмого вечера.
— Пешком, что ли? — удивилась Дагурова.
— Пешком, — подтвердил капитан.
— Сколько их было?
— Четверо. Молодые ребята. Спрашивали Меженцева.
— Они знакомы с Алексеем Варфоломеевичем?
— Гай не знает.
— Сколько пробыли тут?
— Расписались, говорит, и вышли… Трое в сторону Шамаюна потопали, а один — в противоположную сторону. С ружьем… Больше никого из них Федор Лукич не видел.
— Хорошо, я сама расспрошу его подробнее… А кто-нибудь еще видел их?
— Да, лесник второго обхода. Часа в четыре. Говорит, сидели на берегу речки Апрельковой, закусывали, приемник слушали. Но все у них было аккуратно, огня не разводили… Если люди ведут себя культурно, чего им мешать? Лесник на своей лошади проследовал мимо…
— Так, что же это за организация МП-594?
— Эти сведения я буду иметь, наверное, к обеду… Думаю, мостопоезд…
— Больше никто не отмечался в книге посетителей в воскресенье?… Ну а что касается лиц, проживающих в самом заповеднике? Вы уже всех проверили?
— Могу сказать точно, кто где был и кто что делал в момент убийства… Считайте, алиби у всех, кроме Кудряшова и его гостей. Да вот еще Аделина. Сама она говорит, что в это время доила корову, но вот проверить… Живет одна. Может, и впрямь своей буренкой в это время занималась?…
Ольга Арчиловна вспомнила вчерашний вечер и недобрый взгляд, которым Аделина наградила ее после танца с Гаем.
— Вы что-нибудь выяснили о ней? — спросила Дагурова.
— Говорил я с моей благоверной… И с Галиной Сократовой. Что-то действительно у Аделины с Гаем, наверное, было. Помогала ему по хозяйству — прибирать-постирать… Галине кажется, что отношения у них не совсем как у директора с подчиненной… Но в последнее время, примерно года два, Аделина вдруг изменилась к нему. Теперь ведет себя с Федором Лукичом очень официально…
— А как насчет Авдонина?
— Вы знаете, кажется, Марина была права, — сказал Резвых. — Однажды Соня, жена Кудряшова, пришла в «академгородок». Авдонин как раз был тут в командировке… Заходит она в дом, слышит смех… Авдонин с Аделиной в его комнате. Эдгар Евгеньевич уж больно веселый. А Аделина при виде Кудряшовой почему-то сильно смутилась. И буквально выбежала из «академгородка»…
— Ну это еще ни о чем не говорит.
— Возможно и так, — согласился Арсений Николаевич. — Но я вот что думаю: она незамужняя, он холост. Правда, это ничего не значит… Что происходит между мужчиной и женщиной, знают только они. Но вот штука… Говорят, несколько лет назад у Аделины вышла какая-то история с одним лесником. Женатый, двоих детей имел… Якобы приворожила она его… Я, конечно, не верю в такую чушь, какая там ворожба! Прямо скажем, она бабенка что надо. Мужик едва голову не потерял… Короче, говорят, жена лесника за шкирку его, детей в охапку и тягу… — улыбнулся капитан.
— А что Аделина? Не попыталась как-то удержать этого мужчину?
— Больно скрытная… Что на душе, не скажет…
— После всего, что вы сейчас рассказали, я вот думаю: не приревновала ли Аделина Авдонина к дочери Гая?
— А сама Марина? Вы подумайте, Ольга Арчиловна, если у нее на Авдонина имелись серьезные виды? Пламенная любовь?… Мужчина он был такой, что мог пленить и молоденькую. Может, они не только о кино да книгах вели разговор? Вдруг грех случился? Бывает такое? Увы, — развел руками Резвых. — Ну, возможно, Авдонин решил порвать с ней… Вы не глядите, Чижик ой-ой какая пороховая девчонка! Видел я однажды, как она на отца родного топала да кричала…
— Чижик? — удивилась Дагурова.
— Представьте себе…
— Но выстрелить в человека… — с сомнением покачала головой следователь.
— В жизни и такое бывает, Ольга Арчиловна, — вздохнул капитан. — Вот я вам случай расскажу. Если бы не сам занимался этим делом, не поверил бы… Приходит как-то к нам гражданка, говорит, пацан ее украл золотое колечко. Действительно, вещь дорогая, один камень стоит несколько сот… А мальчишка — ему лет тринадцать — клянется да божится, что не крал. Ловил, мол, рыбу, выпотрошил, а в желудке — злополучное кольцо… Парнишка весь в синяках, видно, здорово его родители отделали, добиваясь признания, у кого стащил… Подняли мы заявления о пропажах и наткнулись на одно. Пропало у некой гражданки из дома приблизительно такое же кольцо. От матери досталось, сделано давно ювелиром в Иркутске… Ну пригласили заявительницу. Она уверяет, что кольцо ее. Как быть? И женщина и мальчишка стоят на своем… Дали кольцо экспертам на исследование. И что вы думаете? Они установили, что оно японского производства — раз, находилось некоторое время в морской воде — два. Застряли мелкие песчинки, водоросли между оправой и камнем. И еще обнаружили на кольце присутствие ничтожного количества какой-то кислоты, то есть желудочного сока… Выходит, не врал пацан! Вы представляете, какой путь совершило это кольцо? Японка потеряла, рыба проглотила, переплыла море и зашла нереститься в нашу речку!
Арсений Николаевич посмотрел на следователя, ожидая, что она скажет.
— Да, случай из ряда вон, — согласилась Дагурова.
— После этого меня удивить трудно, — заключил капитан. — И насчет Марины… Я подкинул идею потому, что она лицо совсем не постороннее…
— А как же Нил? Ведь они были вместе…
— Нил… — протянул участковый. — Один раз он взял вину на себя. Ну, когда Марина подбила его покататься на мотоцикле… Любовь, она так может перекрутить человека! И потом — расчет: ведь он-то мог выдать это за самооборону…
— Я согласна с вами, Арсений Николаевич, — сказала Дагурова. — Ни одна из возможных версий не должна остаться без нашей тщательной проверки… Я сама обратила внимание… Помните, когда мы на следующий день после убийства встретились с Мариной в распадке. Она была в таком состоянии. Невозможно смотреть на нее. Убита горем… Суток не прошло, как мы после этого разговаривали у нее дома. Уже совсем другой человек…
— И когда в Москву уезжала, со всеми простилась, а к нам не зашла, — задумчиво произнес капитан. — Олимпиада Егоровна даже обиделась. Всегда прибегала такая приветливая, ласковая… Мне показалось, что эти два дня после убийства Авдонина Марина старалась не попадаться мне на глаза. Как увидит, я иду — шмыг в сторону…
— Есть над чем поразмыслить, — задумчиво произнесла Дагурова. — Теперь об убийстве отца Нила Осетрова… Выяснили?
— Тут все ясно. Убийца еще в колонии. Срок наказания у него заканчивается через два года. Он получил десять лет. Сам он нездешний, и знакомых, а тем более родственников тут нет… Я думаю, версию эту — покушение на Нила из мести — можно отбросить… Ну, что Авдонина приняли за Осетрова…
После разговора с участковым инспектором в голову Ольге Арчиловне сами по себе лезли довольно грустные мысли.
С точки зрения формальной логики и принципа следственной работы на той стадии, на которой сейчас находилась Дагурова, версия о причастности Чижика к убийству имела право на существование. Более того, Ольга Арчиловна просто обязана проверить ее. И все-таки было неприятно, что приходилось подозревать многих. В этом и состоит парадокс работы следователя. Он, человек, ищущий истину, обязан пройти через эти муки недоверия и сомнений, которые должны увенчаться разоблачением преступника. И его наказанием.
И Дагуровой было трудно решить: хорошо или плохо, что она не умеет пока абстрагироваться при рассмотрении, например, такого вопроса: могла ли Марина стать убийцей? Эта чистая юная душа.
Человек восставал против такого допущения. Следователь возможность подобного принимал как должное.
В настоящей стадии дело представлялось ей в виде клубка, из которого торчит множество концов. За какой ни потяни — клубок еще больше запутывается.
Но ведь распутывать призвана и может только она! Правда, зачастую оперативники считают, что это они определяют и находят преступника. А следователю лишь остается зафиксировать, оформить дело.
Нет, это совсем не так. Именно следователь является направляющим и определяющим человеком в раскрытии преступления. Он — мозг, он отвечает за все…
Артем Корнеевич Веселых появился в середине дня. Он долго плескался у рукомойника, а потом уж зашел к Ольге Арчиловне, которая обратила внимание на руки криминалиста: они все были в ссадинах. Даже на лице остались царапины…
Веселых развел руками:
— Бог свидетель, сделал все возможное!
— Не нашли? — спросила следователь, хотя уже поняла, что поиски пули, выпущенной из карабина Осетрова, были безнадежны.
— Людей замучил… Пришлось отправить по домам. Все усталые, голодные…
Артем Корнеевич сел на стул. Сам он тоже выглядел утомленным.
— Чем вы это можете объяснить? — поинтересовалась Ольга Арчиловна.
— Ну, пуля могла так срикошетировать, что ее направление непредсказуемо. Это раз… Во-вторых, помните, как, по словам Нила, было дело? — Криминалист стал показывать руками, объясняя при этом на словах. — Первый выстрел — вверх. Затем он стал опускать ствол и выстрелил еще раз. Может быть, он нажал курок, не опустив ружье в горизонтальное положение. Ствол был еще слишком высоко направлен. Все равно что стрелять в небо. Или пуля пролетела между деревьями. А за сколько километров опустилась? Ого-го! Всю тайгу надо облазить…
— Значит, вы считаете дальнейшие поиски напрасными?
— Напрасными… — кивнул Артем Корнеевич. — Но если вы настаиваете…
— Нет, я не настаиваю, — вздохнула Ольга Арчиловна. А сама подумала: может, не существовало ни первого, ни второго выстрела из осетровского карабина? И стрелял только кто-то третий, сверху, с обрыва?
Дагурова высказала свое предположение Веселых.
— Это меняет дело, — задумчиво посмотрел на нее криминалист. — Позвольте, а стреляная гильза от осетровского ружья?
— Я имею в виду — в самый момент убийства. Он мог выстрелить потом. Для отвода глаз. Или бросить гильзу, стрелянную давно…
Предположение это играло на версию, выдвинутую участковым инспектором насчет дочери Гая. Это же косвенным образом подтверждали результаты прошлых и сегодняшних поисков Артема Корнеевича.
Пулю, убившую Авдонина, Веселых нашел. Более того, ориентировочно определил место, где стоял убийца. Артем Корнеевич отыскал и пулю Фостера, которую выпустил из роскошного ружья Авдонина сынишка Сократова. Но все-таки почему эксперт-криминалист не смог отыскать пулю из осетровского карабина?
Это смущало Дагурову…
— Между прочим, Осетров хотел к нам присоединиться, — сказал Артем Корнеевич. — Предложил, так сказать, свои услуги.
— Ну и что вы? — спросила Ольга Арчиловна.
— Спровадил. Деликатно. Как-никак подозреваемый. Иди знай, что у него на уме… — Веселых заметил, что следователь задумалась. — Вы считаете, я неправильно поступил?
— Да нет, — сказала Дагурова. — Наверно, так и надо было…
А сама подумала, какими мотивами руководствовался Нил, когда хотел помочь Артему Корнеевичу. Что это было? Любопытство, чистосердечное желание содействовать следствию или наоборот…
С такими мыслями она и отправилась на центральную усадьбу, где намеревалась подробнее расспросить Федора Лукича о визите в день убийства Авдонина некоего Любомудрого с дружками-туристами.
Говорят, на ловца и зверь бежит. Правда, Нил Осетров не бежал. Он медленно брел между деревьями по распадку, внимательно осматривая каждый ствол. Лесник был в своей неизменной куртке и в форменной фуражке с кокардой.
Следователь прикинула: до места убийства оставалось метров четыреста. Ей почему-то захотелось, чтобы Осетров заметил ее, потому, что вдруг поняла, о чем и как с ним можно сейчас говорить.
Ольга Арчиловна огляделась. Светлый, чистый лес с далеко отстоящими друг от друга могучими стволами ильма, увитыми лианами актинидий. Может быть, здесь Нил окажется разговорчивей.
И начать надо бы с того, что касается его работы. Ольге Арчиловне и раньше приходилось сталкиваться с людьми, контакт с которыми не удавался до тех пор, пока она не задевала понятного и близкого им дела…
Лесник удалялся от нее, и Дагурова не выдержала, окликнула:
— Нил!
Осетров обернулся, не спеша подошел. Они поздоровались.
— Вы очень заняты? — спросила следователь.
— Свою пулю ищу, — ответил Осетров. — Или нельзя?
— Пожалуйста… Если найдете, я буду только благодарна.
Нил посмотрел на нее недоверчиво. Но она говорила искренне, и лесник, кажется, понял это.
— Пуля могла лететь только в этом направлении. — Осетров смотрел в ту сторону, куда указал рукой, словно стараясь разглядеть только самое дерево, куда вонзилась пуля. — До сих пор не понимаю, как это я промахнулся?…
— Вы говорите так, словно жалеете об этом… — усмехнулась Ольга Арчиловна.
— Но объясните мне, что же произошло? — спросил Осетров, не ответив на ее замечание. И Ольга Арчиловна отметила про себя, что Нил не дерзит ей, как это было раньше.
Что значило теперешнее поведение Осетрова, Ольга Арчиловна понять не могла. Нил спросил ее прямо. И лучше всего было бы ответить ему тем же. Она знала: в таком случае не уронишь своего достоинства.
— Не могу объяснить, — сказала Дагурова. — Потому что сама еще не знаю. — И предложила Осетрову пройтись.
Они пошли по лесу не торопясь.
Ольга Арчиловна перевела разговор на то, не привлекал ли Авдонин Нила к своей научной работе. Он ответил, что предложений помочь от Эдгара Евгеньевича не поступало. И поступить не могло хотя бы по той причине, что каждый раз, когда Авдонин приезжал в Кедровый, Осетрова не было — уезжал в Иркутск на зимнюю сессию.
— Эти последние три года, — рассказывал Нил, — как ни вернусь, так узнаю: был Авдонин, вчера улетел…
— Сколько обычно вы отсутствовали? — спросила следователь.
— Дней двадцать — двадцать пять. Как уложишься с экзаменами. Я, как правило, ехал сразу после Нового года… Авдонин появлялся чуть ли не на следующий день…
Осетров говорил об убитом спокойно. Правда, последнюю фразу он произнес, как показалось Дагуровой, с горькой усмешкой.
И она подумала об этой странной закономерности: в начале января на каникулы приезжала из Шамаюна Марина Гай. Осетров отправлялся в Иркутск. В это же время прилетал Авдонин…
«Кто кого сводил и разводил? — размышляла Ольга Арчиловна. — Без Гая вряд ли обошлось. Совпадение могло случиться раз, ну два. Но три года подряд!»
Одно вызывало сомнение — три года назад Чижику было всего четырнадцать. Нила могла связывать с ней тогда только дружба. И какой была Марина в свои четырнадцать лет — сказать трудно. В наш век акселерации девочки в этом возрасте думают и чувствуют совсем не так, как представляется взрослым. И возможно, Федор Лукич знал, что его дочь уже созрела для более глубокого чувства, чем юношеская привязанность, и поэтому сознательно противился сближению Чижика с Осетровым. И если не поощрял, то, уж во всяком случае, создавал условия для ее общения с Эдгаром Евгеньевичем.
Стремление Гая к тому, чтобы соперники не встречались во время зимних каникул, когда приезжала Марина, было понятно…
Чтобы Нил чувствовал себя свободнее, Дагурова спросила о его работе. В чем, собственно, состоят обязанности лесника.
— Охранять зверей от браконьеров, вести учет животных, наблюдения за растительным миром, — как на экзамене, коротко ответил Осетров.
— Ну насчет учета… Не на перекличку же вы их созываете? — улыбнулась она. — Да и все белки, например, на одно лицо, как говорится…
— Не скажите, — серьезно ответил Нил. — У меня сохатые на обходе как ручные. Когда зимой подкармливаю, на свист идут. Даже имена им дал… Телка одна — загляденье! — Нил повертел растопыренными пальцами над головой, изображая рога. — Так я ее Красавицей назвал. И откликается. Не спутаешь, например, с Барыней. Та важная, заносчивая… — Лесник прошелся, высоко подняв голову, презрительно поглядывая по сторонам. И Ольга Арчиловна живо представила себе лосиху.
— Ну а другие звери? Которые ведут скрытый образ жизни?
— Во-первых, учет гнездовий, нор и лежбищ, — стал объяснять Нил. — Это все заносится на особые карточки… А дневник наблюдений? Это же гроссбух лесника! Дебет-кредит… Возьмите, например, соболя. Вы же знаете, из-за его величества и был образован наш заповедник. А завезли его сюда для разведения из Витимского кряжа…
— Вы уж извините, Нил, популярней можно? — попросила Дагурова. — Хоть я уже три года здесь, но таких тонкостей еще не знаю.
— Все очень просто, — охотно согласился лесник. — Есть, допустим, баргузинские соболя. А самые лучшие из них с угодьев по реке Кудулда. То есть Кудулдинский кряж. Царские соболя! Темно-темно-коричневый, почти черный мех с этакой голубовато-седой подпушью… Знаете, когда эвенки до революции сдавали русским промышленникам в аренду угодья, Кудулду не соглашались отдавать ни за какие посулы! Себе оставляли… Так вот, в Кедровый соболя завезли с Витима. Головки и подголовки, то есть самые лучшие, темные. По рекомендации Алексея Варфоломеевича… Местность подходит и корм…
— А какой именно?
— Ешь ананасы, рябчиков жуй… — улыбнулся Осетров. — Ананасов у нас, конечно, нет, а вот рябчики… Соболь и есть форменный буржуй. Любимая пища — рябчики и белки.
— Белки? — удивилась Дагурова.
— Еще как! Голову съест, а остальное бросает. Вот вам один из способов учета: увидел белку без головы — значит, соболь жировал…
— Смотри-ка, ну и хищник! А на вид не подумаешь, — призналась Ольга Арчиловна.
— Среди людей тоже такие встречаются. На вид человек, а копнешь поглубже — зверь зверем… Ради своего интереса готов другому горло перегрызть. А представьте себе, когда на одной дорожке двое таких встретятся, что будет…
— Кого вы имеете в виду? — насторожилась Ольга Арчиловна.
— Так… Вообще… — неопределенно ответил Осетров, глядя куда-то в сторону.
— Выходит, он вредный, ваш соболь… — вернулась к прежнему разговору следователь.
— Почему? — удивился Нил.
— Так ведь хищник. Истребляет других животных.
— В природе, Ольга Арчиловна, нет вредных животных, — горячо возразил Нил. — Хищники тоже нужны… Как раньше думали: раз хищник — уничтожай его. Даже таких полезных птиц, как лунь и сова. Убить их считалось добрым делом… А вот мы были с Алексеем Варфоломеевичем на Севере. У энцев, это небольшая народность…
— Мне Меженцев рассказывал.
— Ну тем более… Так убийство волка энцы считают большим грехом. А теперь и ученые доказали, что волки нужны. Они являются как бы естественными селекционерами. Ведь волки могут догнать и завалить только слабого, больного оленя.
— Значит, в природе хищник полезен, — как бы подвела итог Дагурова.
— Несомненно. А вот если человек хищник, — это страшно! Потому что ненасытен, все ему мало! Стреляет, хапает!.. — зло проговорил лесник и, спохватившись, оборвал свою гневную тираду.
Некоторое время они шли молча. Дагурова отчетливо представила себе страницу дневника Нила, где он выписал и дважды подчеркнул слова Достоевского, которые привел в своей лекции Меженцев: «Зверь никогда не может быть так жесток, как человек, так артистически, так художественно жесток». Неужели так? Неужели… В это время Осетров вдруг остановился.
— Слышите? — спросил он у следователя.
Дагурова прислушалась. Где-то недалеко резко, словно бранясь, кричала птица.
— Вот доносчица, — улыбнулся Осетров. — Галка… Кому-то знак подает: рядом лиса или другой хищник.
— А что, вы можете различать?
— Это ж просто, — как само собой разумеющееся ответил Нил. — Да вы сами послушайте: ругается, как человек… Что вас еще интересует? — вернулся он к прежней теме.
— О соболе… И учете.
— Между прочим, соболь любит не только животную пищу. До кедровых орехов тоже большой охотник. А у нас кедра слава богу — сами видите. Потому здесь и соболю раздолье.
— Странно. Кровожадный хищник — и вдруг орешки…
— Ничего удивительного. Ученые установили, что мозг и ядра кедрового ореха имеют в своем составе схожие вещества — липоиды, лецитин… Недаром кедровый орех считается у нас вторым мясом… А об учете… Конечно, зимой вести его гораздо легче, — продолжал Нил. — На снегу все как на бумаге, только смотри внимательней… Помню, в детстве меня отец неуком[10] называл, потому что не мог след куницы от соболиного отличить. И немудрено: и соболь и куница задние лапы ставят в след передних… Сколько он меня учил! Пока не перестал путать! Но и соболи ходят по-разному. Например, что такое двухчетка или парный галоп? — Лесник присел на корточки, как бы приглашая с собой следователя. Ольга Арчиловна присела, а Осетров продолжал, показывая пальцами — Это, как я уже сказал, когда задние лапы точно попадают в след передних. Но некоторые соболи «троят». Это значит — одна задняя не попадает в след передней, а оставляет отпечаток сбоку… Бывает, что зверь и «четверит». Это следы всех четырех лап отдельно…
Осетров поднялся, отряхнул руки. Встала и следователь.
— Понятно объяснил? — спросил лесник.
— Очень, — улыбнулась Ольга Арчиловна.
— Но, скажу я вам, осторожный зверюга! Пройдешь по лыжне два фаза — соболь ни за что не перепрыгнет. Вернется. Чует человека…
— А летом? — поинтересовалась Дагурова. — Следов ведь не видно…
— Здесь нужна хитрость… Увидишь, например, гнездо: пустое оно или нет? Как выманить зверя? Обычно собаку наводят. Но, случается, та облает дерево, а соболь сидит себе и носа не кажет. Я предпочитаю выманивать. Рябчика привяжешь неподалеку — не удержится, обязательно захочет поживиться. Бывает, просидишь зря несколько часов. Значит, пустое гнездо.
Нил вдруг рассмеялся, ударив себя по коленям.
— Не поверите, однажды со мной такое случилось… Вам интересно? — спохватился он.
— Конечно, — откликнулась Ольга Арчиловна.
— Летом мы устраиваем для учета зверей контрольные площадки. Их еще «грязевыми» называют. Где обычно звери к водопою ходят или на их постоянной тропе. Снимается дерн, разравнивается земля и поливается водой. А посередине — приманка. Кто-нибудь из животных обязательно ею заинтересуется. А следы на мокрой земле что твоя роспись в журнале посещений. Тут главное — какую приманку подобрать. Охотники называют «потаска». Считается, лучше всего — тухлое мясо или рыба. У меня на обходе несколько рысей. Но вот загвоздка была — ни на какую потаску не клюют. Думал я, думал и вспомнил: рысь та же кошка. Побольше, правда, Васьки или Мурки, однако вкусы-то общие должны быть… Пошел к Олимпиаде Егоровне, попросил валерьянки. Она испугалась: кому плохо? Я не стал объяснять. Не получится задумка — высмеют… Вы понимаете, почему валерьянка?
— Господи, у нас же дома кот обожал ее! — воскликнула Дагурова.
— Вот и я решил, — улыбнулся Осетров. — Авось и рысям понравится. Иду по тайге, в руках банка, куда я слил несколько пузырьков. Размышляю, где лучше устроить контрольную площадку. И вдруг чудится, кто-то за мной идет. Оглядываюсь — никого. Дальше иду. А ощущение такое, словно за мной кто-то следит. Зверь ли, человек ли — не знаю. У вас такого не бывало?
— Бывало, — призналась Ольга Арчиловна, вспомнив совсем недавнее — Аделину и ее взгляд, когда в первое утро пребывания в Кедровом Дагурова шла по Турунгайшу.
— Вдруг откуда-то сзади на землю кто-то прыгнул. Повернулся — рысь! Обычно ведь она бежит от человека… Запах, видно, учуяла. Плеснул я валерьянки на землю и отошел… Что она вытворяла! Урчала, каталась по траве. — Осетров радостно улыбнулся. — Кошка и кошка! Теперь забот не знаю…
Ольга Арчиловна отметила, как они уже миновали то место, где был убит Авдонин. А Осетров продолжал увлеченно рассказывать, какие приманки он использовал для харзы, горностая и лисы. Со стороны они, наверное, производили впечатление двух старых друзей, ведущих задушевную беседу.
— А вот колонок совсем исчез, — продолжал Нил. — Но Алексей Варфоломеевич уверен, что виноват соболь. Там, где соболь, колонку делать нечего…
— А у соболя враги есть? — поинтересовалась следователь.
— Если вы имеете в виду — в природе, то можно сказать, что нет. Он такой хитрый и ловкий! Строит сразу несколько гнезд… Так что считайте, главный его враг — человек…
— А численность соболя растет в заповеднике?
— В том-то и дело! — воскликнул Осетров. — За последнее время стала падать. И довольно резко.
— Чем это объяснить?
— Не пойму! И Алексей Варфоломеевич голову ломает, а найти причину не может. Мы уже думали — мигрирует… Но почему соболь столько времени — а со дня образования Кедрового прошло двенадцать лет — жил себе спокойно в наших местах, плодился, и вдруг ему что-то не понравилось?!
— И как сильно упала численность?
— Я подсчитал, со сноской, конечно, на всякие естественные потери: ну обычная миграция, она раньше не превышала нормы, смертность, браконьеры и так далее — выходит, что за последние три года исчезло без всякой причины сто соболей! Округление, разумеется. Представляете! Это внушительная цифра! Алексей Варфоломеевич переживает, а я ничем не могу помочь. Ведь это на руку тем, кто был против основания заповедника и расселения здесь соболей, — с каким-то отчаянием проговорил лесник.
— Вот уж не думала, что у Меженцева были противники, — удивилась Дагурова.
— А вы знаете, какой он выдержал бой? Здесь хотели создать леспромхоз. Но Алексей Варфоломеевич отстоял…
И Осетров рассказал Дагуровой о том, что она уже краем уха слышала: скольких трудов Меженцеву стоило убедить тех, от кого зависела судьба Кедрового, что тут идеальное место для обитания соболей.
А уж для характеристики Алексея Варфоломеевича Осетров не пожалел самых восторженных слов.
Оказывается, Меженцев был учеником знаменитого Зенона Францевича Сватоша, имя которого священно среди ученых и природоведов, ибо Сватош организовал знаменитый Баргузинский заповедник, когда соболь в России в начале века оказался на грани полного исчезновения. Сам Алексей Варфоломеевич исходил всю Сибирь вдоль и поперек, участвовал едва ли не во всех важнейших экспедициях по изучению животного мира. При этом занимался еще этнографией, археологией, краеведением. Сразу после войны без защиты ему была присуждена степень доктора биологических наук.
Для этого человека пространства были не пространства, и даже Сибирь оказалась мала. Он путешествовал по Монголии, Средней Азии, Северной Канаде и Скандинавским странам. В конце шестидесятых годов Меженцев принял самое активное участие в создании первого в Союзе факультета охотоведения в Иркутском сельскохозяйственном институте, где учился теперь Нил, основанного под руководством одного из крупнейших советских охотоведов — Скалона (это имя Осетров тоже произнес с благоговением). В настоящее время по учебникам Меженцева учатся будущие охотоведы, и наши профессора ссылаются на его работы в своих лекциях.
— А мне показалось, что Алексей Варфоломеевич скорее практик, — призналась Дагурова. — И в узкой области.
— Он и практик, — подтвердил Осетров. — И в этом нет противоречия… Но вот насчет узости… Алексей Варфоломеевич привел интересную мысль. Да, наука всеми корнями сидит в практике. Но часто результаты абстрактной науки именно благодаря своей общности практичнее, чем результаты частной конкретной дисциплины… Он еще говорит: ученые, которые занимаются узкими вопросами, нужны как специалисты по отдельно взятым вопросам, но они никогда не смогут продвинуть науку вперед. Ни на шаг! Для того чтобы сделать что-то принципиально новое, необходим широкий поиск. И не только в смежных, но иногда и в отдаленных областях… Вы суть понимаете? — спросил Нил.
— Разумеется!
— Алексей Варфоломеевич утверждает, что настоящий ученый как орел — в поисках добычи сначала поднимается в высоту, чтобы иметь большой кругозор. Но чтобы не остаться без добычи, орел должен смотреть на землю со своей высоты… Ведь здорово сказал! А?
Осетров внезапно замолчал, а Ольга Арчиловна подумала: странно бывает — человек знает, пожалуй, все о предмете своих исследований, орлиным взором может охватить пол земного шара, который исходил собственными ногами, а что творится под боком, на обходе Кудряшова, профессор не ведает. Что это? За великим не замечает мелочи? Или в таком положении, когда мелочи не трогают? Но по реакции, которую она наблюдала у Алексея Варфоломеевича на безобразия в первом обходе, его нельзя было обвинить в витании в облаках. Значит, Меженцев не знал или слишком доверял Гаю…
— А может быть, виноваты браконьеры? — спросила Дагурова.
— Вы об исчезновении соболя? — вскинул глаза на следователя Осетров.
— Да.
— Выходит, виноват я? — хмуро сказал Нил. — Чтобы сто соболей!.. Меня тогда судить надо! За ротозейство и попустительство…
— Ну а если очень ловкие браконьеры?
— Вы просто себе не представляете, что такое поймать или отстрелить сто соболей! Я ведь день и ночь…
— А какими орудиями лова пользуются браконьеры?
— Обычными. Как все промысловики… Если ружьями, то обязательно с собаками. Выследить и выманить соболя — большое умение требуется. Но я бы такого браконьера поймал! Собака, выстрелы… Еще, правда, капканы ставят, кулемы называются… Нужно опять же выследить гнездо, капкан зарядить, выждать… Некоторые ловят обметом. Это сетка такая, с колокольчиками… Но говорю вам, я же все время объезжаю свой обход. Услышал бы, увидел…
— Понятно, — поспешно произнесла Дагурова и решила сменить тему. — Нил, а почему вы не хотите поступать в Литературный институт?
— Это вам Марина сказала? — опять пристально посмотрел на Ольгу Арчиловну лесник. — Через вас решила агитировать…
— Похвалила ваши стихи… Но агитировать не просила…
— Пишущих — тьма. Печатаются тысячи, — усмехнулся Осетров. — А вот стоит ли лезть в печать со своими переживаниями, не все задумываются… Помните, у Марка Лисянского:
Сравните, например, попеть любят многие. И что же, каждого на радио, на телевидение?
— А Марине, по-моему, ваши стихи нравились, — попыталась проложить мостик к разговору о Чижике следователь.
— Стихи, кажется, да. А вот профессия не очень. Даже не профессия, а место работы. Понимаете, ее тянет город. Калининский проспект в Москве! Вот где она мечтала гулять, а не по распадку…
— A y меня сложилось другое впечатление. Тайга для нее — дом родной. Она с таким сожалением уезжала. Между прочим, говорила, что вы помогли ей лучше понять красоту… — Ольга Арчиловна обвела вокруг себя руками. — Было такое?
— Не знаю, — пожал плечами Осетров. — Пытался…
О Марине он говорил с грустью. Словно больше никогда не надеялся ее увидеть.
— Честное слово, думала, она настоящая таежница, — сказала следователь.
— Ну научить читать следы я ее научил.
— В вашем кружке юных любителей природы? Кажется, под названием «Соболек»?
— Да.
— А чья это была идея — кружка?
Нил замялся.
— Я собрал ребят… Название они сами придумали… О нас написали в районной газете… Получилось, это для меня вроде комсомольского поручения…
— Ясно, — кивнула следователь. И как бы невзначай спросила: — А стреляла Марина хорошо?
— Чижик? Да нет, — усмехнулся Нил. — Ружья в руках не держала. Федор Лукич болезненно относился к этому. И мне категорически запретил давать ей карабин. Даже если бы очень попросила.
— Почему? — удивилась Дагурова.
— Откуда мне знать? Думаю, боялся разбудить в ней древние инстинкты… Ведь в каждом из нас сидит человек в шкуре. И кто раз ощутил этого человека в себе, в город не сбежит, — задумчиво произнес Осетров. И на лице у него появилось странное выражение отрешенности и печали. — Хотя объяснял это Гай тем, что опасается несчастного случая. Обжегшись на молоке…
Ольга Арчиловна внимательно смотрела на лесника: догадался ли он, для чего она задала вопрос, умеет ли стрелять Марина или нет? Или он действительно не догадывался, или сделал вид, что не понимает…
А этот вопрос был очень важным. Впрочем, можно убить человека, взявшись за ружье в первый раз. Но вот попасть с семидесяти метров в движущуюся цель мог только отличный стрелок.
Не учил ли Марину стрелять кто-нибудь другой? Например, Авдонин?
Гай встретил Ольгу Арчиловну, как всегда, вежливо, доброжелательно и, казалось, был готов выполнить любую ее просьбу. Но нет-нет и через его корректность вдруг проскальзывала сдержанность и обида. И Дагурова пожалела, что о творившемся на обходе Кудряшова не поговорила сначала с Федором Лукичом, прежде чем выложить все Меженцеву. Получалось — нажаловалась.
Благо что к директору Ольга Арчиловна пришла не просить о чем-либо, а с официальным допросом. Ее интересовали туристы, побывавшие в день убийства Авдонина в заповеднике, о которых узнал участковый инспектор.
Рай достал журнал посещений и, листая его, рассказывал о четырех ребятах, зашедших в воскресенье к нему около шести часов вечера. Все были одеты по-походному — в штормовки, кеды, с рюкзаками. Бородатые, загорелые и обветренные. У одного из них за спиной болталось расчехленное ружье.
По словам Федора Лукича, он был занят делами, а парням, видимо, это было невдомек. Сначала спросили Меженцева, а узнав, что его нет в заповеднике, пристали с расспросами о красном волке, о котором сам директор рассказать ничего не мог. Затем подсунули Гаю чудную бумагу, якобы путевой лист. На самом деле это была какая-то филькина грамота, но, чтобы отделаться от назойливых посетителей, Федор Лукич поставил штамп и число. Короче, эти туристы, по его мнению, вели себя весьма странно.
— Вот, — показал он следователю нужную страницу журнала посещений, отчеркнув ногтем размашистую запись: «Были в заповеднике Кедровом 27 июля». А фамилия подписавшегося скорее всего читалась Любомудрый. В графе, откуда Они прибыли, стояло — МП-594…
— Наверное, номер войсковой части, — предположил Гай.
Он несколько смутился, когда Ольга Арчиловна сказала, что это не войсковая часть, а мостопоезд, и скорее всего на строительстве БАМа. Директор стал оправдываться и заверять Дагурову, что бамовцев в заповеднике всегда встречают радушно. Надо было ребятам представиться по форме…
Следователь спросила, что они делали, куда направлялись. Федор Лукич сказал, что из конторы он вышел вместе с ними и увидел, что трое парней пошли в сторону райцентра. Они еще обернулись, помахали не то ему, Гаю, не то своему товарищу, который отправился в противоположном направлении, в тайгу. Этот четвертый и был как раз с ружьем. Ольга Арчиловна попросила описать его подробнее.
«Действительно, странные ребята, — размышляла следователь, сопоставляя такие факты, как упоминание Меженцева, интерес к какому-то красному волку, о котором, кстати, она сама ничего не слышала, их путевой лист, вернее, «филькину грамоту», как выразился Гай. Но главное — один из них не пошел в Шамаюн. С какой целью остался этот четвертый, который был с ружьем? А через три часа был убит Авдонин».
Непонятное всегда настораживает. По утверждению Федора Лукича, у этого самого Любомудрого борода клинышком, а чуть повыше правой брови небольшой шрам. С помощью Гая Ольга Арчиловна составила словесный портрет Любомудрого.
Напоследок Дагурова спросила у директора, почему раньше он ничего не говорил ей об этих туристах. Это было важно.
— Если бы я знал, что это для вас важно, — развел руками Федор Лукич. — Да вы и не спрашивали…
Вернувшись в «академгородок», Дагурова застала Меженцева за работой. Он сидел за письменным столом, обложенный книгами, справочниками, дневниками лесников, карточками наблюдений за животными. Перед Алексеем Варфоломеевичем стояла раскрытая портативная пишущая машинка. Как показалось следователю, профессор все еще находился в мрачном состоянии, причиной которого являлась невольно она.
Ольга Арчиловна поинтересовалась, есть ли у Меженцева знакомые на БАМе. Он немного оживился и стал рассказывать, как принимал участие в разработке рекомендаций по хозяйственному освоению территорий, примыкающих к магистрали, назвал несколько фамилий крупных ученых, которые проектировали отдельные участки дороги, вели геологические изыскания. Немало его друзей до сих пор ведут исследования, как повлияет на окружающую среду сооружение и эксплуатация БАМа. Но все это было не то. Среди строителей, а тем более с какого-то мостопоезда 594 он знакомых припомнить не мог. И фамилия Любомудрый Алексею Варфоломеевичу ничего не говорила. А когда Ольга Арчиловна упомянула о красном волке, Меженцев едва не вскочил со стула.
— Красный волк? Где встречали? Когда? Кто? — набросился он на следователя с вопросами.
— Да нет, — сказала Дагурова, — какие-то туристы спрашивали, водится ли он здесь и что это за зверь.
— Понимаете, наши ученые, и в частности Юдаков и Бромлей, утверждают, что в Приморье он исчез. Но есть сведения, что на юге Приморского края красного волка встречали. И совсем недавно! Представляете, какая ценность для наук, если еще сохранилась хоть самая маленькая популяция! Правда, хищник этот беспощадный. Охотился с умом: не в одиночку, а стаей. Одни волки преследуют жертву, а другие бегут наперерез! Прямо скажем, пятнистым оленям они наносили катастрофический урон… И все же грустно становится, когда исчезает какой-нибудь вид. Такое ощущение, что природа беднеет, теряет свое бесконечное разнообразие, на котором на самом деле строится ее равновесие…
Алексей Варфоломеевич вновь помрачнел и вдруг перешел к тому, что не давало ему покоя со вчерашнего их разговора, когда они возвращались от Гая.
— Есть беда для животного мира пострашнее, чем красный волк. Вот сижу я над отчетом, и, честное слово, грустные мысли лезут в голову. — Профессор встал, прошелся по комнате. — Нет, надо наводить порядок! — решительно произнес он. — Ведь в 1980 году был принят Закон Союза ССР об охране и использовании животного мира! И статья двадцать пятая прямо говорит о том, что на территории заповедников категорически запрещается любая охота! — Он остановился напротив Ольги Арчиловны. — У меня волосы дыбом встают. В нашем заповеднике — лесник-браконьер!.. И разве это наказание — уволить? Под суд надо Кудряшова! Под суд!
Дагурова усмехнулась про себя: выходит, «теория» Меженцева о том, что работников нужно только хвалить, при встрече с реальностью разлетелась в пух и прах.
— Хочу верить, Ольга Арчиловна, — продолжал Алексей Варфоломеевич, — это исключение. Но, как говорится, фальшивая нота, взятая одним-единственным исполнителем, губит усилия, мастерство целого оркестра… — Профессор замолчал и стал мерить комнату тяжелыми шагами. — Хочу верить, — повторил он. — Но выясняется, — Меженцев остановился у письменного стола и опустил ладонь на стопку карточек для наблюдений, — на пятом обходе уменьшилась численность кабарги, на третьем — глухарей, на шестом, у Нила, — соболя…
— Но вы ведь, кажется, не сомневаетесь в честности Осетрова, — заметила Ольга Арчиловна.
— Ни на секунду! — воскликнул профессор.
— А соболя стало меньше. Как вы думаете, почему?
— Если бы я знал, — вздохнул Меженцев.
— Может быть, все дело в учете? — высказала предположение Дагурова.
— У Осетрова? Ну нет, такого быть не может! — категорически заявил Алексей Варфоломеевич. — Добросовестнейший работник. Обход для него что для хорошего хозяина свой сад. Каждый кустик знает, каждое деревце… И еще может определить, кто из непрошеных соседей заглядывал на его обход. По отпечаткам подошв. В кедах был или в сапогах… Вот какой лесник Нил! А его дневник наблюдений! — Профессор помахал в воздухе толстой общей тетрадью, знакомой Ольге Арчиловне по обыску в доме Осетрова. — Читаешь и словно ходишь по его обходу, заглядываешь в каждый укромный уголок. Не то что некоторые… Сведения дают по системе 2П-4С…
— Как вы сказали? — не поняла следователь.
— 2П-4С, — повторил Меженцев и показал рукой: 2П — пол и потолок, 4С — четыре стены…
— От фонаря, — улыбнулась Дагурова.
— Вот именно! И когда искоренится такая практика? Разве эта болезнь — липовые отчеты — только у нас в заповеднике? — горячился Меженцев. — Кого мы обманываем? Самих себя… — Он вздохнул. — Как все это преодолеть, никто не знает. Ведь для того, чтобы изменить жизнь, надо прежде всего изменить самого человека, его психологию… Но человек, он не изменяется…
— А по-моему, изменяется, — возразила Дагурова. — Но не так быстро, как нам хочется. Возьмите, какая-нибудь бригада борется за звание коммунистической. Смотришь, год борется, два, а на третий ей уже это звание присваивают. Я убеждена: чтобы изменить психологию, отношение человека к труду, нужно не пять и не десять собраний. Вот вы утверждаете, что Нил прекрасный работник, грамотный, добросовестный… Почему же у него два выговора? — снова вернулась к Осетрову Дагурова.
— Выговоры? — улыбнулся Меженцев. — Они, по моей оценке, дороже иных грамот.
— Не понимаю, — насторожилась Дагурова.
— Извините, объясню, если этого не сделал тот, кто вам о них поведал. Понимаете, Федор Лукич хороший организатор. Ну а как специалист… Нет, я не хочу сказать что-нибудь плохое. Однако в нашем деле он иной раз дает промашку. Вот и в тот раз зима была злая. Снег глубокий. А для наших подопечных это беда. Попробуй достать корм. Вот и приходится усиленно подкармливать и зверей и птиц. Срочно построили и развезли новые кормушки. А корма-то в обрез. Точнее, не хватало, не планировали мы такую зиму. Вот директор и издал приказ — экономить сено и другой корм. А через две недели после приказа едет на обход Осетрова и видит: в кормушках пусто, а рядом прямо на земле разбросано сено. Гай спрашивает: кто разбросал? Осетров в ответ: я, ну и что? Гай составил акт, отразил в нем все, что увидел, потребовал от Осетрова письменное объяснение. Тот написал. Я потом, когда приехал через месяц, читал его объяснение. Коротко и ясно: «…делал и буду делать так». В этот же день и появился приказ с выговором Осетрову за бесхозяйственность.
— Значит, выговор по делу, и я не понимаю, чем тут Осетрову гордиться, — заметила следователь.
— Вот-вот, — засмеялся Меженцев. — Значит, и вы не знаете, как и Гай тогда. А дело в том, что птицы и звери, издавна привыкшие жировать на естественных кормах, с трудом и не сразу привыкают к фуражному довольствию, предлагаемому человеком. Понимаете, первое время они боятся сооруженных кормушек и просто не знают, что в них заложен корм. Чтобы привадить животных к местам подкормки, вначале приходится испытывать уже имеющиеся у дичи повадки, например привычку косуль и зайцев кормиться возле стогов, склонность серых куропаток укрываться и жировать возле полевых токов, выход отощавших в глубокоснежье оленей к сеновозным дорогам. Новая, выделяющаяся на местности кормушка привлекает лишь полуручных маралов и благородных оленей. А их, здешних собратьев, такие сооружения отпугивают. Иногда требуется не один год, чтобы животные хорошо освоили кормовую площадку. А до этого, если не хочешь, чтобы они погибли от голода, надо разбрасывать сено по земле… Нил об этом знал еще от отца, а вот Гай, увы… Короче, потом директор отменил свой приказ.
— А второй выговор? — напомнила Дагурова.
— Второй? — переспросил профессор. — Второй по вашей вине, уважаемые товарищи юристы. Да, да, по вашей вине. Сейчас постараюсь это доказать. Летом это было. Я лежал в больнице. В Москве. Прибыли телевизионщики снять передачу о нашем заповеднике. День снимают, второй. А на третий узнают, что привезли к нам кавказских фазанов, выпускать будут. Они к директору: хорошо бы и это снять. Федор Лукич, конечно, разрешил и, зная характер Осетрова, даже записку ему написал… А Нил, несмотря на предписание директора, взял да и прогнал оператора со всей его свитой. Они на дыбы… Федор Лукич за невыполнение своего распоряжения Осетрову второй выговор.
— Но при чем тут юристы? — спросила Дагурова.
— А при том, что указание Гая было неверным, незаконным. Телевизионщики хотели снимать днем, на близком расстоянии. А этого делать нельзя. Категорически. Почему? Объясню. Выпуск завезенной птицы, как и зверей, из клеток ни в коем случае не должен быть насильственным. Необходимо, чтобы животные спокойно выходили. Людей в непосредственной близости быть не должно. Замечу: операторов всяких тоже. Насильственное удаление из клеток вызывает стресс и нередко травмы. По действующим правилам перед выпуском дичи в угодья клетки открывают только на рассвете или в сумерки, в часы пониженной активности животных, чтобы они могли спокойно выйти и постепенно осмотреться на свободе. Понимаете, Ольга Арчиловна, необходимо иметь такт и любовь к животным, чтобы к моменту выпуска они оправились от всех лишений, связанных с отловом и перевозкой. Вот и фазаны нуждались тогда в любви, а не в телевизионной рекламе. Опять же Нил это понимал, а директор — нет. Следовательно, — заключил профессор, — Осетров отказался выполнять незаконное распоряжение директора. Так?
— Допустим, — согласилась Дагурова.
— Я как майор запаса могу твердо заявить, что в армии действует принцип беспрекословного повиновения начальнику, а как профессор не менее авторитетно могу сказать, что этот принцип не может применяться в академических заведениях. Ученого, даже начинающего аспиранта нельзя в приказном порядке заставить исповедовать ту или иную теорию, а вот какова судьба этого принципа на производстве, я как заместитель директора заповедника, увы, представьте себе, не ведаю. Может быть, вы, уважаемый юрист первого класса, мне дадите консультацию по данной проблеме?
Дагуровой по роду следственной работы нечасто приходилось сталкиваться с подобными вопросами, и она лихорадочно быстро стала вспоминать все, что знала о трудовом праве. Ей было невдомек, что Меженцев, не будучи юристом, эту проблему знал отлично. И потому, не дожидаясь ее ответа, он сказал:
— К сожалению, когда я обратился к двум корифеям-юристам, то получил от них исчерпывающие ответы. Один из них высказался за предоставление подчиненному права отказаться от повиновения неправильным приказам начальника, а другой считает, что единственным пределом повиновения противозаконным распоряжениям начальника может быть, обратите внимание, только преступный приказ. А просто о незаконном приказе, не говоря уж о том, что в ряде случаев принимались и нецелесообразные приказы, не может быть и речи. Итак, в законе ясности нет, а ваши коллеги-ученые и практики придерживаются, как видите, полярных точек зрения о пределах повиновения начальству. Вот почему настаивать на отмене этого приказа я не имел достаточных оснований. Правда, после второго приказа мы долго беседовали с Федором Лукичом. Он тогда принял мое предложение: не увлекаться взысканиями, чаще хвалить, конечно, если человек того заслуживает… А теперь, Ольга Арчиловна, сами решайте, какова цена обоим выговорам. Моя позиция ясна?
— Конечно, Алексей Варфоломеевич, а какое мнение сложилось у вас об Авдонине? — задала Дагурова вопрос, с которым уже давно хотела обратиться к профессору.
— Об Эдгаре Евгеньевиче? — удивился профессор. — Признаться, я и видел-то его всего два-три раза. Даже поговорить не пришлось по-настоящему… По-моему, он был энергичный, мыслил современно, масштабно. Я сужу по его работам… Главное качество, которое мне понравилось в Авдонине, — уж кем-кем, а кабинетным ученым его никак нельзя было назвать. Много ездил, предмет своих исследований знал не только по книгам… — Меженцев задумался. — В общении простой, не кичился своей столичностью. А то, знаете, иные приезжают из Москвы — нос до потолка… Я читал его последнюю работу — она мне понравилась. Его рекомендации заслуживают внимания. А главное — он знал соболя не понаслышке. Болел за наше дело. Собирался даже подготовить специальную докладную записку об усилении борьбы с браконьерами и статью в центральную печать. Правда, если бы он знал о «художествах» Кудряшова, этого защитника природы, и использовал этот пример в своей статье, я думаю, что и нам бы с Федором Лукичом не поздоровилось…
После разговора с Меженцевым Дагурова вновь мысленно вернулась к тем показаниям Кудряшова, где он рассказывал о развлечениях в заповеднике именитых и неименитых гостей.
Пусть это не имеет отношения к расследованию убийства Авдонина, но нужно зафиксировать конкретные случаи нарушений. И материал по браконьерству выделить в отдельное производство. Им чуть позже займется она сама. А если не сможет — то другой следователь. Во всяком случае, посоветоваться об этом в прокуратуре области необходимо.
А то, что ей самой надо ехать в область, Ольга Арчиловна уже поняла совершенно ясно: пока не допрошены Груздев и его спутники, в следствии будет «белое пятно». Их и так предостаточно.
Что касается Любомудрого и других трех туристов — ими займется капитан Резвых.
Мостопоезд, на котором работали ребята, побывавшие в заповеднике в воскресенье, в день убийства Авдонина, действительно находился на одном из участков БАМа. Арсений Николаевич выехал из дому в шесть утра, намереваясь добраться до цели своей поездки к обеду. Дорога предстояла нешуточная — более трехсот километров. Накануне он проводил в аэропорту Шамаюна следователя Дагурову и эксперта-криминалиста Веселых. Артем Корнеевич вез в областную лабораторию судебных экспертиз на исследование отстрелянные пули из карабинов ТОЗ-17, взятых у всех работников заповедника. Операция была проведена под видом инвентаризации ружей. Хотя, наверное, мало кто из лесников поверил этому.
Верный Иж, тщательно подготовленный к броску на стройку века, как пишут о БАМе газеты, оставлял позади километр за километром, а капитан все чаще поглядывал на небо. Проезжая специально мимо озера Нур-Гоол, капитан посмотрел на стайку лотосов, жавшихся к берегу. Их венцеобразные лиловато-розовые лепестки были сомкнуты — значит, быть дождю.
Дождь начался, едва участковый инспектор отмахал первые пятьдесят километров. Теплый, летний дождь, благодать для огорода и сада, однако, досадная помеха мотоциклисту… Скорость пришлось снизить чуть ли не вдвое. Места, по которым он ехал, были родные, знакомые. И названия, которые у человека, услышавшего их впервые, вызвали бы улыбку, Арсения Николаевича не удивляли. Падь Собачья Ноздря, сопка Батенька, речка Сухонка…
К обеду он добрался до большого села Комарики, в котором ему как-то пришлось участвовать в задержании опасного рецидивиста, вооруженного до зубов. Брали преступника у его подружки, и Арсений Николаевич разыграл пьяненького мужичка, заплутавшего после вечеринки. Все прошло как по маслу, задержанный не успел произвести ни единого выстрела.
Вспоминая теперь эту историю, Резвых старался в деталях продумать свое поведение у строителей. Открываться, кто он и зачем явился, Арсений Николаевич не хотел: это могло насторожить и, чего доброго, спугнуть Любомудрого. С другой стороны, разыгрывать бог весть какую роль тоже не к месту. Вполне возможно, что четверо ребят, посетивших Кедровый, — хорошие парни. Гора с горой не сходится, а человек с человеком…
С преступником потом не стыдно сойтись при погонах и звездочках, а вот с честным человеком…
Можно было, конечно, выдать себя за родственника кого-нибудь из строителей, разыскивающего внука или внучку, сбежавших на БАМ. Но Арсений Николаевич нашел, как ему показалось, отличное решение. Он был депутат поссовета. А депутату до всего дело. И до культуры в том числе. И вот он приехал пригласить кого-нибудь из звонкоголосых парней и девчат в гости к работникам заповедника. Если он провернет и эту операцию, председатель исполкома спасибо скажет.
Ну а уж как будут развиваться события, дело техники. Оперативник не бюрократ: решения он не согласовывает, а принимает тут же…
Свой мотоцикл Арсений Николаевич оставил у импровизированного поста ГАИ, километрах в трех от поселка, в котором жили рабочие мостопоезда 594. Молоденький лейтенант-гаишник вкратце сообщил, что это подразделение Бамтоннельстроя, ребята там, как на подбор: молодые, отчаянные и «грызут дырку» в гранитном хребте, перегородившем путь трассе, словно кроты в рыхлой земле.
Любые сведения были капитану кстати. Резвых сменил шлем на соломенную шляпу и потопал под утихающим дождем по бетонке, обгоняемый тяжелыми КрАЗами, КамАЗами и МАЗами. Когда он подошел к поселку, сквозь появившиеся прорехи в зарозовевшем шатре облаков брызнуло солнце, что Арсений Николаевич посчитал предвестником удачи.
Поселок представлял собой несколько вагончиков, два-три срубленных дома, белеющих свежевыструганными бревнами. И как символ того, что месту надлежало быть напрочь обжитым, поднимался в лесу длинный дом из силикатного кирпича.
А бетонная притрассовая дорога упиралась метрах в четырехстах в тяжелый, угрюмый кряж, продырявить который, казалось, человеку не под силу. И вот туда шли упорные, злые, мощные грузовики, тянулись жилы электрокабелей.
Около одного из деревянных срубов стоял огромный БелАЗ с лесенкой в кабину. По лесенке поднимался парень в комбинезоне. И пока Арсений Николаевич успел добежать до него — а других людей, идущих или стоящих, капитан вокруг не заметил, — шофер укрылся в кабине, казавшейся смехотворно маленькой при этом гиганте самосвале.
— Молодой человек! — крикнул Резвых. — Не скажете, где мне увидеть Любомудрого?
Арсений Николаевич предположил: народу здесь не очень много и с такой фамилией затеряться просто невозможно.
Парень улыбнулся белозубым ртом, задорно ответил:
— А у нас тут любой мудрый… — И легко двинул автомахину с места.
Его ответ озадачил Резвых. Но он ошибся, что рядом никого не было. Из окна дома высунулась девичья голова в косынке, из-под которой кокетливо выглядывала челочка.
— Не обращайте внимания на Гришку, — сказала она. — Они все такие — из секции шизб, — покрутила около виска пальцем девушка. — Вы приезжий, да?
Арсений Николаевич обрадовался и закивал:
— Да вот ищу паренька с вашего мостопоезда… Не поможете?
— А кого?
— Любомудрого.
Девушка, бросив «подождите», исчезла в окне и вскоре появилась в дверях. В джинсах, заправленных в короткие резиновые сапожки, рубашке мужского покроя, которая как раз подчеркивала нежность и хрупкость ее фигурки.
Резвых объяснил девушке — ее звали Рита, — что приехал повидать парней, которые побывали в воскресенье в заповеднике Кедровый, и хочет, как депутат, пригласить их выступить с художественной самодеятельностью, а заодно рассказать о стройке.
— Кто именно из «любомудрых» вам нужен? — поинтересовалась Рита.
— А что, разве у вас их много? — осторожно спросил Арсений Николаевич.
— Да человек пятьдесят наберется, — серьезно ответила Рита.
— Пятьдесят? — удивился Резвых, думая, что его разыгрывают.
— Так это члены нашего клуба, — сказала девушка. — А как они выглядели? Ну, что были у вас?
— Один такой невысокий, бородка клинышком, на левой брови шрам… — попытался объяснить Арсений Николаевич.
Девушка задумалась.
— Нет, не могу сказать, кто это, — сказала она и повела Резвых к соседнему деревянному домику, на фасаде которого трепыхался мокрый красный флажок, из чего Резвых заключил, что в этом здании скорее всего средоточие общественной жизни крохотного поселка: Советская, партийная и комсомольская власть.
По пути Рита объяснила, что у них действует что-то наподобие клуба, который называется «Любомудры».
— Интересное название, — сказал капитан, размышляя о том, что задание у него, оказывается, не такое простое.
А девушка трещала без умолку, рассказывала, что в Москве в начале прошлого века существовал тайный кружок, в который входили Одоевский, Кюхельбекер и другие декабристы. Именовался он «Обществом любомудрия», а его члены — «любомудрами». Они издавали журнал «Мнемозина», где печатались даже Пушкин и Грибоедов…
— Мы создали свой клуб, а как назвать — не знали, — продолжала Рита. — Думали, спорили на комсомольском бюро. И кто-то предложил: а не назваться ли «любомудрами»?…
Они подошли к дому. Возле него стоял щит, на котором висел плакат: «Привет проходчикам бригады Красько! 130 метров вместо 75 по норме!» А внизу кто-то приписал карандашом: «Хотите верьте, хотите нет!» И еще, уже шариковой ручкой: «Не мог добавить 10 — и новый всесоюзный рекорд!»
Рита пригласила Резвых в дом и толкнула дверь с надписью: «Оставь сомнения, всяк сюда входящий!» Арсений Николаевич это изречение читал, но где именно, припомнить не мог.
Комната, в которую они вошли, напоминала не то музей, не то красный уголок. В нее заглянул востроносенький паренек и позвал Риту.
— Ой, извините, я сейчас, — сказала девушка Арсению Николаевичу. — Вы пока осмотритесь. — И вышла.
Резвых с любопытном оглядел помещение. На стенах висели фотографии диковинок — странный утес над рекой, удивительно напоминающий голову ребенка; аист, устроившийся на башенном кране; загорелый, обнаженный до пояса улыбающийся парень, державший в руках метровую рыбину. Капитан узнал белого амура. Но поймать такой редкостный экземпляр действительно рыбацкое счастье. Фотографий было много, глаза разбегались. Тут же были развешаны к рисунки, выполненные красками и карандашом.
На полках красовались куски малахита, яшмы, друзы горного хрусталя. В углу комнаты стоял небольшой деревянный божок, а на одной из стен развешано шаманское одеяние — куртка из вывернутой шкуры оленя с нарисованным на спине скелетом, головная кожаная повязка с перьями и плетка.
Посреди комнаты стоял стол, на котором громоздились альбомы с фотографиями. Столик был небольшой. А по стенкам притулились крохотные табуретки, сбитые, наверное, самими членами клуба.
То, что «любомудрых» было пятьдесят, затрудняло задание Арсения Николаевича: если те четверо скроют, что были в Кедровом в день убийства Авдонина, как их опознать? Был, правда, составленный Гаем словесный портрет парня с ружьем. Но это ведь не фотография. А сам Арсений Николаевич его не видел.
И он стал размышлять, как себя вести, чтобы, с одной стороны, не вызвать подозрений, а с другой — побольше выведать у Рита об этих самых туристах.
Девушка вернулась, извинилась, что оставила Резвых одного.
— Те ребята, которые были у вас, чем интересовались? — спросила она.
Арсений Николаевич сказал, что расспрашивали о красном волке.
— Ага, — обрадовалась Рита, — значит, био…
Пододвинув к столу две табуреточки-крохотульки, она на одну из них пригласила сесть Резвых, а сама устроилась на второй и стала листать альбом с фотографиями.
— Понимаете, — объяснила она, — в клубе несколько секций. Био, значит, биология, кто увлекается животными…
В альбоме было немало выразительных снимков животных, сценки на туристских привалах. Арсения Николаевича не очень-то интересовали разные там птицы и звери, ловко подсмотренные снимающим. Он внимательно разглядывал лица ребят, отыскивал того, кто имел бородку клинышком и шрам на брови. Но бородатыми были почти все ребята…
— Ну, мастак! Ну, здорово схватил! — восхищался он изредка той или иной фотографией, чтобы не обидеть Риту. — А еще у вас какие кружки? — поинтересовался он, когда альбом был досмотрен до конца.
— Секции, — поправила Рита. — Изо… — Она показала на рисунки, висевшие на стене. — Изобразительная… Гео, то есть географическая. Этно — этнографическая… — Девушка кивнула на костюм шамана, те самые куртку со скелетом, шапку и плетку. Это редчайшее одеяние шамана! Ему больше ста лет… Понимаете, «любомудрым» может стать только тот, кто расскажет, отыщет или откроет что-нибудь интересное. И не просто интересное, а такое, чтобы все ахнули… Это обязательный вступительный взнос. В клуб может поступить и отличный гитарист. Или, например, собиратель коллекции того, чего еще никто не собирал… — Рита вскочила с табуреточки, взяла с полки смешную фигурку человечка, держащего в руках пачку папирос с надписью «Казбек». Она нажала где-то сбоку фигурки, человечек открыл пачку, и из нее высунулся… маленький скелет, изображающий, очевидно, смерть с косой.
— Наглядно, — одобрительно отозвался Резвых, рассматривая игрушку.
— Места у нас мало, — вздохнула Рита. — У Саши в вагончике знаете сколько их? Сам делает! И против алкоголя, и против хулиганства… Помните, может, в «Литературке» писали об одном московском ученом? У него такое же хобби. Он назвал его «декоративно-прикладным парадизмом» и сказал, что хотел бы отыскать единомышленников… Вот наш Саша Николаев и есть его единомышленник…
Арсений Николаевич передал Рите человечка, она бережно поставила его па место.
И увлеченно стала рассказывать, что самые остроумные ребята объединились в секции «Хотите верьте, хотите нет». Тут уж фантазии пет предела! Рыбацкие и охотничьи анекдоты, смешные истории, случившиеся на самом деле и выдуманные, розыгрыши и подначки… Словом, не дай бог попасть в их поле зрения. Кто-то в шутку назвал их секцию «шизо» — уж больно иногда заносит ребят… Тот самый шофер Гриша с БелАЗа и есть один из местных остряков. Но обижаться не принято: сегодня ты смеешься над кем-нибудь, а завтра сам можешь стать объектом для шуток.
— Вроде габровцев, — заметил Арсений Николаевич, имея в виду жителей болгарского города Габрова, которые являются в Болгарии символом острословия и юмора. Анекдоты о них Резвых всегда читал с удовольствием.
— Наши ребята не уступят, — с гордостью сказала Рита. — А какие у нас стихи пишут!
Она достала из-под альбомов с фотографиями толстый рукописный журнал. Это был альманах местных поэтов и прозаиков, названный «Бамовская Мнемозина».
Рита стала самозабвенно читать стихотворения только одного из авторов. Стихи были длинные, о любви. В них воспевалась девушка с тонким, как у березки, станом и «веселой челочкой»… Арсений Николаевич глядел на Риту, на ее челочку, томился, но прервать не решался. Он взял еще один альбом с фотографиями и стал перелистывать. Девушка так увлеклась, что ничего не замечала вокруг.
Вдруг Резвых увидел что-то знакомое. Возле валуна, удивительно напоминающего тот, что находился в Кедровом и назывался «Черный монах», стояли три парня. Бородатые. В штормовках и кедах, с рюкзаками. Один был с ружьем, другой с гитарой.
«Неужели они?» — забрезжила надежда у Арсения Николаевича.
Парни были сняты издали, но достаточно отчетливо, чтобы различить клинообразную бородку у туриста с ружьем. Правда, такая малая деталь, как шрам, видна не была, но…
— Узнали? — спросила Рита, с неохотой отрываясь от «Бамовской Мнемозины».
— Похоже, — ответил гость.
Это был альбом историко-географической секции, что удивило Риту. И, всмотревшись в фотографию, она воскликнула, ткнув пальцем именно в того, кто больше всего интересовал Арсения Николаевича, — в парня с ружьем:
— Жан из Парижа! Как я сразу не догадалась? Понимаете, перебирала в голове биологов… Красный волк спутал… Действительно, — радовалась она, — наши-то ребята все отращивают бороды! И даже соревнуются, у кого пышнее! А он подстригает бороду под мушкетерскую… Вот на шрам никогда внимания не обращала…
— Он что, француз? — удивленно спросил Резвых.
— Да нет, — засмеялась Рита. — Из Парижа — верно. А зовут его Ваня. Ваня Жигайлов…
Девушка объяснила, что Ваня сам из Челябинской области. В ней еще сохранились деревни, имеющие название Париж, Варшава, Берлин и других столиц Европы. А произошли эти названия вот откуда. После Отечественной войны 1812 года стали создаваться так называемые солдатские поселения, которые строили и обживали победители Наполеона. Они-то и давали названия деревням по тем городам, где прошли славные русские полки…
Ваня действительно родом из деревни, носящей имя столицы Франции. Когда местные остряки из секции «шизо» пронюхали это, тут же окрестили Жигайлова Жаном из Парижа…
Двое ребят, снятые вместе с Жигайловым, были Борис Рогов и Раймонд Скуенек. Последний — латыш, рижанин. Увлекался историей и биологией одновременно…
«Ну вот, слава богу, первый этап, кажется, одолели», — с облегчением подумал Резвых. Но пока он не поговорил с кем-нибудь из них, оставались сомнения: они ли?
— Вам повезло! — воскликнула девушка, глядя в окно. — РаймонД.
Арсений Николаевич тоже посмотрел в окно и увидел высокого светловолосого парня с… лисьей горжеткой на плече, шествующего в их сторону.
«Еще один чудак», — подумал Арсений Николаевич, по вслух ничего не сказал: наслышавшись от девушки о здешних габровцах, он решил ничему не удивляться.
Однако то, что произошло дальше, буквально ошеломило Резвых: Скуенек присел на корточки, нежно похлопал свою горжетку, и она… соскочила на землю, отряхнулась, как собачонка, и нежно ткнулась остренькой мордочкой в руку Раймонда.
Это был обыкновенный живой лисенок.
А Рита расплылась в улыбке, словно говоря: вот такие у нас мировые ребята…
Через минуту Раймонд вошел в комнату, громко топая кирзовыми сапожищами. Лисенок прыгнул на табуретку и огляделся умненькими глазками-пуговками — ни дать ни взять на цирковом манеже.
Рита провела рукой по его огненно-желтой шерстке и ласково сказала:
— Привет, Солнышко!
И Арсений Николаевич понял: это кличка, и она подходила животному как нельзя лучше.
Рита представила Скуенеку гостя из заповедника.
— Раймонд Скуенек, — пожал руку Арсению Николаевичу латыш и, мягко растягивая русские слова, с чуть заметным акцентом произнес: — У вас красиво. Райский уголок. Очень напоминает Подлеморье на Байкале…
И уже через минуту Арсений Николаевич точно знал: ему действительно повезло. Раймонд и его друзья были в воскресенье в Кедровом. С виду флегматичный, даже немного равнодушный, Скуенек оказался общительным парнем. А медлительность — это была его манера, хотя, как понял Резвых, он обладал живым умом. Рита оставила их вдвоем, сославшись на занятость. А Раймонд рассказал, как они попали в заповедник.
Почти месяц назад четверо друзей пошли в отпуск. Перед этим долго спорили, где его лучше провести. Кто предлагал Сочи, кто Брест, кто Одессу. Море надоело: ездили три года подряд. Кроме ресторанов и пляжа, буквально некуда себя деть. Каждый раз брали с собой по тысяче рублей, а не могли истратить и трети. Одним словом, скука смертная, если не пить. А все четверо не любили такое времяпрепровождение.
Тогда возникла идея — проплыть по Амуру-батюшке, как называют здесь эту могучую реку, от ее истоков, где сливаются Шилка и Аргунь, до Николаевска-на-Амуре. И не просто пассажирами комфортабельного теплохода, а но системе «автостопа». Правда, по реке автомобили не курсируют, зато ходят баржи, плоты со сплавщиками леса, грузовозы. Вот па них и добирались приятели от самого Байкала до Тихого океана.
Грузили пароходы на пристанях, чтобы взяли в рейс, коротали ночи на баржах с углем и солью; варили уху на таежных берегах под Благовещенском; любовались красавцем Комсомольском-на-Амуре; чуть не потеряли все свои пожитки, когда вместе с отчаянными плотогонами вели караваны сплавляемого леса через грозные перекаты. В Николаевске-на-Амуре видели цунами. Не то, которое крушило и уносило в море целые поселки, оставляя после себя на берегу выброшенные корабли, а небольшое, однако тоже впечатляющее.
После путешествии по реке, искупавшись в Татарском проливе, четверо друзей обнаружили, что у них впереди еще почти три недели отпуска. Тогда они сели на теплоход и махнули во Владивосток. И уже из него сухопутным путем, действительно используя «автостоп», пересекли Уссурийский край с юга на север. Затем отправились к себе на стройку, заглянув напоследок в Кедровый…
Прояснился вопрос и о «путевом листе». Это был как бы отчет «любомудров» о том, где они побывали и что видели. Раймонд продемонстрировал его Арсению Николаевичу. Длинная полоса бумаги, испещренная штампами и печатями учреждений и почтовых отделений. Больше всего Резвых понравилась запись: «Молодцы, «любомудры»! Спасибо за оказанную помощь при разгрузке в порту Благовещенска. Капитан теплохода «Сергей Лазо»…
Раймонду понравилась идея Резвых завязать контакт с работниками заповедника (Арсений Николаевич изложил ему цель приезда на стройку только в этой части). Но вот когда бамовцы смогут приехать в Кедровый — это следовало бы обсудить с другими ребятами. И Скуенек предложил зайти в их вагончик. Он находился неподалеку.
Когда подошли в разговоре к посещению ребятами Кедрового, Резвых стал осторожен, стараясь не вызвать подозрений, и расспрашивал, что особенно привлекло их внимание в заповеднике и где они там успели побывать.
Они прошли почти весь заповедник. Им понравились и кедровники, и рощи амурского бархата, и озеро Нур-Гоол с островком посередине и лотосами…
Однако по дороге Раймонд успел сообщить, что он приехал на БАМ не только потому, что здесь «стройка века». Об этих краях он много слышал от деда, Кнута Скуенека, бывшего политического ссыльного, а потом красного партизана, воевавшего с бандами беляков и японскими оккупантами…
Слушая Раймонда, Арсений Николаевич понял: парень действительно прикипел сердцем к этим местам. Человек, который хочет узнать все о земле, на которой трудится и по которой прошел своими ногами, — значит, пустил здесь корни. И видать, прочно…
Вагончик был уютно обставлен. Как где-нибудь в большом городе в рабочем общежитии: аккуратно застеленные кровати, шкаф, стол со стульями. По стенам развешаны портреты киноартистов. Артисток было больше — понятное дело, жили ребята. И еще висело несколько гитар, словно здесь размещался небольшой ансамбль.
Только они вошли в вагончик, как он стал наполняться бородатыми парнями в жестких от раствора робах. Лица у всех усталые, перепачканные, но хмурых не было.
Раймонд представил товарищей гостю. Ивана Жигайлова среди них не было. Лишь Боря Рогов — загорелый крепыш — был из тех, кто посетил вместе со Скуенеком заповедник.
Наверное, предложение депутата, как отрекомендовался Арсений Николаевич, прозвучало для ребят несколько официально. Но как только он заговорил с Раймондом и Борисом об их путешествии по Амуру, который сам несколько раз проплыл от верховья до устья, холодок официальности постепенно исчез. Гостя слушали с удовольствием. Умытые и переодетые, строители превратились в молодых, симпатичных, веселых парней. Предложили чаю, от которого Арсений Николаевич не отказался.
За электрическим самоваром продолжилось: «А помните остров Лохматый?», «А столбы, где Невельской[11] выбил дату — «1850 год»?»… «А перекат Зеленый Крест?»…
— А вы знаете, почему крест над перекатом красного цвета, хотя и зовется «зеленым»? — спросил Резвых у Скуенека и Рогова.
— Нет, — ответил Борис.
— Мы и сами много думали, интересовались, — сказал Раймонд. — Но никто не мог толком объяснить Да и откуда сам крест взялся, тоже не знают…
Дело в том, что в верховьях Амура есть перекат, который очень не любят речники: того и гляди сядешь на мель. Вот над ним и высится утес с крестом красного цвета. И Арсений Николаевич рассказал то ли быль, то ли легенду, что этот крест поставил в давние времена заблудившийся в тайге охотник. Отчаявшись выйти к людям, он увидел с этого утеса Амур. В знак своего чудесного спасения охотник соорудил деревянный крест, который потом кто-то покрасил зеленой краской. Это стало служить ориентиром для моряков.
Но превращение его в красный произошло уже в наше время, и это была не легенда. Один из капитанов, вынужденный в непогоду укрыться под утесом, залез на гору и увидел, что зеленая краска на кресте облезла. Опасаясь, чтобы тот не сгнил, капитан решил его покрасить. А на судне нашелся только сурик…
— А что? — задорно подмигнул Арсению Николаевичу Борис Рогов. — Вступайте в наш клуб… Чем это не вступительный взнос? — подтолкнул он Раймонда.
— Сойдет, — кивнул Скуенек. — Интересные сведения. Это не птичьи гнезда…
И он рассказал Резвых, что один из строителей хотел стать «любомудром», а в качестве вступительного взноса предъявил коллекцию птичьих гнезд — свое хобби. Все члены клуба возмутились: вредительство какое-то! Но парень доказывал, что гнезда старые, птицы их давно покинули и никакого, мол, ущерба он природе не нанес. Кто-то поддержал его. Вот Скуенек и хотел, чтобы Меженцев разрешил их спор. Потому что для биологов-«любомудров» научные труды Меженцева были непререкаемым авторитетом. И вообще, Раймонд давно мечтал познакомиться с Алексеем Варфоломеевичем.
Ребята поинтересовались у Резвых, почему он приехал именно к ним, на мостопоезд. Резвых ответил, что когда услышал от Гая о туристах с БАМа, то решил нанести ответный визит.
— Сердитый человек ваш директор, — покачал головой Скуенек, произнося гласные твердо, по-латышски.
Он рассказал, как неприветливо встретили их в Кедровом. Чтобы как-то реабилитировать Федора Лукича, Арсений Николаевич сказал ребятам, что директор был очень занят…
А потом ребята вспомнили, что встретили человека с собакой-лайкой, который охотился на территории заповедника. Они решили проявить бдительность. А браконьер в кавычках оказался ученым. Из Москвы. Показал им лицензию на отстрел.
Арсений Николаевич, посмеиваясь вместе с ребятами над тем, как они опростоволосились, про себя отмстил: речь шла об Авдонине.
— Ружье у него — атас! — сказал Раймонд.
— А что это такое «атас»? — спросил Резвых.
— Вот такой карабинчик! — Рогов показал сжатую в кулак руку с поднятым большим пальцем.
А дальше?… Дальше Арсений Николаевич слушал ребят, боясь пропустить хоть слово.
Ружье Авдонина, его прекрасный «зауэр», просто зачаровало Ивана Жигайлова. Того самого Жана из Парижа, с мушкетерской бородкой. Он предлагал Авдонину любые деньги. Эдгар Евгеньевич, конечно, не согласился продать ружье.
Жигайлов как раз ехал домой, в свое село Париж, на свадьбу брата. Уж больно хотелось ему привезти такой подарок, чтобы все ахнули. Ружье, которое он купил и таскал с собой все путешествие, было ординарным, таким не удивишь.
Сначала ребята думали проститься с Иваном в Шамаюне: там Жигайлов должен был сесть на вертолет. Но когда они добрались до центральной усадьбы заповедника, Жигайлов решил остаться, чтобы все-таки уговорить Авдонина продать «зауэр».
Нашел ли Жигайлов московского ученого, говорил ли с ним, Скуенек и Рогов не знали…
Арсений Николаевич понимал, что проще всего было бы открыться и расспросить о Жигайлове подробнее. Но рисковать не хотел.
Рогов взял гитару, и в вагончике стало еще уютнее. Борис спел несколько песен Окуджавы, после чего Арсению Николаевичу трудно было опять наладить разговор, вернее, направить его в нужную ему сторону. Он выяснил только, что Жигайлов тоже любил Окуджаву, но сам не пел. А собирал ли блатные песни, товарищи его сказать не могли. Что же касается характера Жигайлова, то, по словам ребят, Иван был горяч, не умел сдерживаться: если его задеть — может и врезать…
И еще Арсений Николаевич узнал, что Жигайлов должен был отклониться от прямого курса домой и залететь в Москву. Комсомольцы участка поручили ему побывать в министерстве, которое занимается автомобильными дорогами, и «поставить вопрос ребром», почему притрассовые шоссе, построенные для нужд магистрали, после их использования бамовцами остаются как бы беспризорными. Добротные, широкие, они еще могут пригодиться жителям таежных поселков и городков. Однако Министерство транспортного строительства, проложившее их, уже не считает их своими, а Министерство автомобильных дорог не торопится взять их на свой баланс, отчего дороги начинают постепенно разрушаться…
Когда Резвых, на его взгляд, узнал у ребят все, что можно было узнать, он поблагодарил их за угощение и спросил, принимают ли они предложение приехать в Кедровый. Ребята сказали, что сейчас у них аврал, каждый день в забое сюрприз за сюрпризом — разломы, заполненные то щебнем, то напорными термальными водами. Но как только станет полегче, обязательно выберут время. На том и простились.
Последнее, что удалось установить Арсению Николаевичу на стройке, — Жигайлов является членом местного общества охотников. В магазине поселка перед самым отпуском он купил карабин калибра 5,6 миллиметра. То есть такой же, из какого был убит Авдонин.
Дагурова приехала домой под вечер и в свою квартиру зашла с опаской: как они встретятся с Анастасией Родионовной без Виталия, который находился в экспедиции?
Теща мужа не проявила радостных эмоций при ее появлении. На все вопросы Ольги Арчиловны отвечала односложно. Во всем — голосе, походке, взглядах — чувствовалась какая-то надломленность, обреченность, обида…
«Боже мой, неужели так будет всегда? — невесело думала Ольга Арчиловна, лежа в темноте с открытыми глазами. — Это же пытка. Для всех: для нее, для меня, для Виталия…»
У Ольги Арчиловны даже мелькнула мысль: может быть, ей следовало остановиться в гостинице, раз Виталия нет. Но тут же она устыдилась этой мысли. Надо привыкать, теперь это ее дом. Надо что-то сделать или объяснить Анастасии Родионовне, что никакого камня за пазухой против нее Ольга не держит и всей душой стремится жить с ней в мире и согласии…
А утром к ней пришел Антошка. В пижамке, взлохмаченный и румяный со сна. Он обвил шею Ольги Арчиловны ручонками, и она поняла: ради этого стоит терпеть… Антошка забросал ее вопросами: где она была, уедет ли опять и если уедет, то надолго ли?
— Уеду, Антоша, — сказала Ольга Арчиловна. — А вот надолго ли — не знаю…
Ах, как хотелось Ольге Арчиловне пойти с ним в кино, в передвижной зверинец, приехавший в их город, или просто погулять в парке… Но она не принадлежала себе. Потому что дела ее ждали с самого утра.
Начала она со станции «Скорой помощи», чья машина была в воскресенье в заповеднике. Там ей сообщили, что Лариса Приходько, фельдшер, приезжавшая с Груздевым, уволилась в среду, то есть сразу, как поняла Дагурова, по приезде из Кедрового. По собственному желанию. И самое удивительное — она была тут же освобождена, даже не отработала положенного месяца, хотя, по словам кадровика, работников не хватало. Из разговора с заведующей станцией следователь выяснила, что столь скорое увольнение Приходько не обошлось без вмешательства Груздева. Более того, Лариса вообще уехала из города в неизвестном направлении.
Допросила Дагурова и шофера, привезшего Груздева в заповедник. Он сказал, что вечером в воскресенье, когда Груздев с Приходько куда-то ушли, он взял карабин Кудряшова и отправился пострелять ворон. Вернулся он часов в девять. Кудряшов, по его словам, был уже крепко выпивши и скоро завалился спать. Шофер тоже лег отдохнуть, устал за день, все-таки накрутил столько километров, да еще немного выпил. Когда вернулись Груздев и Лариса, шофер не помнил.
На вопрос Ольги Арчиловпы, почему они так поспешно покинули заповедник, не явившись к ней в «академгородок» по повестке, шофер сказал, что ехать приказал Груздев. Он, водитель, человек маленький, что прикажут, то и выполняет.
Поговорили о Груздеве. Как поняла Дагурова, заведующий облздравотделом довольно часто использует машины в личных целях…
Свое алиби шофер пока доказать не мог. Но через час Дагурова встретилась с Артемом Корнеевичем Веселых. Эксперт-криминалист сообщил ей результаты исследования в лаборатории судебных экспертиз: пуля, поразившая Авдонина, не была выпущена ни из одного карабина, принадлежащего работникам заповедника. В том числе и кудряшовского. И если шофер «Скорой помощи» стрелял в тот вечер из ружья лесника (что подтверждалось показаниями самого Кудряшова), то это указывало на непричастность водителя к убийству.
Сам Груздев должен был явиться к Ольге Арчиловне на допрос в прокуратуру к половине двенадцатого — повестку ему доставили с утра. Но он не пришел и в двенадцать, и в половине первого. Дагурова позвонила Груздеву, но его секретарша отказалась соединить следователя, сказав, что у Игоря Константиновича важное совещание.
Номера прямого телефона Груздева почему-то в справочнике не было. Но ее выручил коллега, прокурор-криминалист Новожилов. Он посоветовал обратиться к заместителю облпрокурора Мамаеву, который, кажется, хорошо знал Груздева. Но Мамаева на месте не было. Ольге Арчиловне дала нужный номер его секретарь.
Груздев говорил с Дагуровой сухо и заявил, что приехать сегодня в прокуратуру не может: дела. Вконец выведенная из себя, Ольга Арчиловна пригрозила, что в таком случае он будет доставлен приводом. Груздев бросил трубку. Но угроза возымела действие.
Завоблздравотделом появился в кабинете следователя минут через двадцать.
— Вы согласовали свои действия с руководством? — раздраженно спросил он, без приглашения усаживаясь на стул.
— Я действую в строгом соответствии со своими правами, предоставленными мне законом, а не руководством, — спокойно ответила Ольга Арчиловна. — Дайте, пожалуйста, вашу повестку.
Груздев небрежно положил перед пей повестку. И потянулся к телефону.
— Вы позволите, надеюсь? — властно сказал он.
— Ну что ж, звоните, — пододвинула она к нему аппарат.
— Внутренний? — спросил Игорь Константинович. И когда Дагурова указала на другой, он добавил: — Не подскажете номер Станислава Петровича?
Это был Мамаев, заместитель прокурора области. Ольга Арчиловна назвала номер. Ею псе еще не было в кабинете.
«Психическая атака», — с усмешкой подумала следователь.
И жестко сказала:
— Давайте не будем отвлекаться.
— Да уж постарайтесь побыстрее… — Груздев демонстративно посмотрел на свои часы.
По мере того как Дагурова стала задавать вопросы: почему он покинул заповедник, не явившись к следователю, что делал вечером в день убийства Авдонина и чем занималась в это время приехавшая с ним Лариса Приходько, — Груздев приходил все больше в негодование.
— Да вы что? — наконец воскликнул он. — Подозреваете меня в убийстве? Ну знаете ли!.. — развел он руками.
Уже без всякого разрешения Груздев схватил телефонную трубку и стал лихорадочно набирать номер Мамаева. Но тот опять не отвечал.
Ольга Арчиловна спокойно подождала, пока Груздев положит трубку, и сказала:
— Игорь Константинович, я все-таки хотела бы получить ответы на свои вопросы…
Поняв, что его поведение совершенно не действует на следователя, Груздев стал отвечать. Резко, раздраженно, но отвечал.
По его словам, он вернулся в воскресенье, 27 июля, с курорта. Ездил в Кисловодск. И оставшиеся четыре дня отпуска решил провести в Кедровом. Намекнул на то, что отношения у него с Ларисой серьезные, упомянув вскользь, что фактически не живет с женой. По пути в заповедник заехал к своему приятелю в Шамаюн. Тоже врачу. Но тот отправился на рыбалку. Груздев точно знал, где его друг проводит свой воскресный отдых — на озере Нур-Гоол. К этому самому приятелю они и отправились с Ларисой, прихватив на всякий случай двустволку Кудряшова: тайга все-таки, разное зверье бродит. Пробыли на озере дотемна. А затем вернулись в дом лесника.
Следователь уточнила время. По словам Груздева выходило, что в момент убийства Авдонина Игорь Константинович и Лариса возвращались к Кудряшову. Это мог подтвердить приятель Груздева, который провожал их.
То, что они заезжали в Шамаюн к врачу, сообщил утром на допросе и шофер «Скорой помощи». А что касается поспешного отъезда Груздева из заповедника — это, мол, было вызвано тем, что на следующий день, когда следователь вызвала их повесткой в «академгородок», заведующий обл-здравотделом должен был приступить к своим служебным обязанностям после отпуска…
Ушел Груздев злой, пообещав на прощанье сообщить о поведении следователя куда надо.
В ответ Ольга Арчиловна тут же написала представление в облисполком, которое откладывала до сих пор, и, сама отпечатав на машинке, отправила с нарочным. В нем Дагурова писала о том, что Груздев, злоупотребляя своим служебным положением, держал четыре дня «Скорую помощь» в лесу и пьянствовал там со своими подчиненными.
Представление было составлено в сухом, официальном тоне. Без эмоций. Но сама она негодовала. Ей припомнился разговор с Гаем. О том, что воспитание детей — это прежде всего личный пример родителей. Да, это, безусловно, так. Но разве Федор Лукич не ведает, что воспитывают не только маленьких, но и взрослых? И личный пример начальника куда больше значит для подчиненного, чем его доклады, лекции, приказы… Неужели, принимая Груздева, устраивая ему баньку с душистым веником, он не понимал, что разлагающе это действует на Кудряшовых, на других сотрудников заповедника? А Груздев? Небось не раз и не два выступал на совещаниях, призывал к «самоотверженному труду», «коммунистической сознательности»… Тому, кто опаздывал на десять минут, объявлял выговор, распекал на собраниях тех, кто курил в служебных помещениях, а сам? Неужели он не понимал, что о его амурных связях с фельдшерицей и внезапных выездах на «спецзадания» в Кедровый и другие красивые места знали почти все главные врачи и просто врачи, старшие медсестры и просто сестры, няни, шоферы?… А сколько таких еще груздевых, которые «проповедуют воду, а пьют вино»? — не успокаивалась Дагурова. Самое страшное, по мнению Ольги Арчиловны, поступиться своими принципами хотя бы раз: раз необоснованно прекратить дело, раз необоснованно привлечь невиновного, раз украсть, раз обмануть, раз получить взятку… Потом все будет проще. Недаром говорят: дорога вниз имеет мало остановок. Да, под влиянием дурного примера у слабого человека может утратиться интерес к прекрасному прошлому и чудесному будущему. Вся жизнь сведется к удовлетворению сиюминутных желаний…
Нет, Дагурова не жалела о том, что послала представление в облисполком… Она решила такое же письмо направить и руководству Гая, иначе, чего доброго, закончится следствие, улягутся страсти, а директор заповедника продолжит приемы у себя с охотой, коньячком и веничком… Но это она сделает потом, когда следствие по этому делу будет подходить к концу, которого, к сожалению, несмотря на все ее старания, пока не видно.
Так мысли Дагуровой вновь вернулись к убийству в заповеднике.
Выяснив обстоятельства пребывания Груздева и его попутчиков в Кедровом, трудно было предполагать какую-нибудь связь этой троицы с трагедией в воскресный вечер 27 июля. Об этом говорил и начальник следственного отдела Бударин, с которым Дагурова беседовала до прихода Груздева. Этого же мнения придерживался и прокурор-криминалист Новожилов, с которым она советовалась. Но что поделаешь — проверить надо было. Пусть это и напоминало проходку пустой породы. Увы, труд следователя сродни труду геолога: сколько надо промыть песка, чтобы в лотке сверкнули наконец драгоценные песчинки золота…
Ольга Арчиловна еще успела занести в лабораторию судебных экспертиз магнитофонную пленку с записью выстрелов в роковой вечер 27 июля в заповеднике, изъятую у Сократова. Ей пообещали провести исследование незамедлительно.
В Кедровый Дагурова решила лететь в этот же вечер. К ее удивлению, Анастасия Родионовна на прощание почему-то смягчилась, даже чмокнула ее в щеку. Может быть, была рада, что опять, пусть ненадолго, остается единственной хозяйкой. А возможно, это был поворот в их отношениях…
В аэропорту Ольга Арчиловна неожиданно встретилась с Новожиловым, который кого-то провожал на самолет. Увидев Дагурову, он подошел к ней и с улыбкой сказал:
— Ну и переполох вы устроили… Сам Мамаев требовал вас пред свои прекрасные очи!
И Ольга Арчиловна поняла: сработало ее представление в облисполком.
— А в чем дело? — спросила она, делая вид, что ничего не понимает.
— Да полноте, Оленька Арчиловна, — усмехнулся пожилой прокурор, — вы прекрасно догадываетесь, о чем идет речь… Так вот. Мамаев рвал и метал, рвал и метал. Не согласовали, мол…
— Ну да, — сказала Дагурова. — Пока пойдет на визу, потом кто-то скажет смягчить, затем будет лежать в машбюро. А там, глядишь, пропала злободневность, сгладится острота, появится жалость. Так и останется под сукном… Люди, подобные Груздеву, этим и пользуются… И почему я должна согласовывать? Для чего же мне даны права?
— Даны-то даны, — чуть усмехнулся прокурор-криминалист, — но не все ими пользуются.
— Вы это серьезно? — Дагурова не могла понять, искренне говорит Новожилов или подначивает ее. Еще когда она работала там, в районе, ей не раз приходилось слышать от Марии Акимовны Обретсиовой много удивительных историй из следственной практики «этого зубра Новожилова», как наставница за глаза называла своего первого шефа. По словам Марии Акимовны, у них в области, а может быть, даже в республике нет следователей, равных Аркадию Степановичу Новожилову: за двадцать пять лет следственной работы ни одного оправдательного приговора, ни одной отмены обвинительных приговоров по вине следователя. Сам Руденко, когда был Генеральным прокурором, ему именные часы вручил… Два года назад, когда забарахлило сердечко, Новожилова назначили прокурором-криминалистом. И теперь он сам почти не вел следствия, за исключением тех дел, что висели в «безнадегах» и принимались им к производству по поручению прокурора области. В новой должности он что-то обобщал, что-то внедрял, кому-то помогал, советовал… И делал это как-то тихо, спокойно, незаметно… И еще Новожилов славился на всю область своей уникальной библиотекой. А вот что касается розыгрышей, то этого за Новожиловым Ольга Арчиловна не замечала, и поэтому его многозначительная реплика о правах, которыми не все пользуются, несколько обескуражила Дагурову.
— Во всяком случае, — все с той же иронической улыбкой продолжил Новожилов, — Мамаев считает, что Груздев — фигура! Номенклатура! Ну и подход к нему должен быть соответствующий… А вы сгоряча да сплеча…
— Это что же получается? — возмутилась Дагурова. — Один закон для работников районного уровня, другой — для областного, a третий — для республиканского? Так?
— Лично я хочу вам пожать руку… Молодец, Ольга Арчиловна! А вот как отреагирует Мамаев — не знаю. Скорее всего пригласит. Он, кажется, уже спрашивал вас.
— Для чего? — спросила Дагурова.
— Как для чего? Побеседовать. Если в облисполкоме па ваше представление отреагируют положительно, он заявит: «Я первый ее поддержал», а если кому-то сверху не понравится ваша бумага, он тоже скажете «Я уже принял меры». Разве вы не знаете — Станислав Петрович у нас большой дипломат, а они сейчас в моде.
— А вы хорошо изучили Мамаева, — шутя заметила Ольга Арчиловна.
— Если учесть, что мы с ним четверть века в одной упряжке. Сразу после войны. Вместе учились в заочном юридическом в одной группе. Он хотя и моложе меня, а старостой группы был. Знал, у кого из преподавателей или методистов день рождения, кому из экзаменаторов цветы па стол поставить, а кому билет достать или место в гостинице. Был у нас один доцент, как сейчас помню, по государственному праву буржуазных стран. На экзаменах — зверь, выше двойки никому не ставил. А вот Стас наш умудрился с первого захода четверку у него отхватить, хотя короля от президента отличить не мог. А потом, много лет спустя, открылся секрет. Говорят, этот самый доцент завел толстую тетрадочку, а в ней все странички по буквам распределены. От А до Я. Например, на первой странице, где значилось А, написано было слово «аптеки», а под этой «аптекой» фамилии студентов, которые могли доставать лекарства. На другой странице, под буквой В и словом «вино» — фамилии и телефоны других студентов, которые, как вы уже догадались, могли достать хорошие вина… Так вот, злые языки утверждают, что наш Мамаев почему-то оказался чуть ли не на каждой странице и под каждым словом. Он, по мнению доцента, мог достать все от А до Я и даже твердый знак… Кстати, Мамаева назначают, кажется, прокурором области. Уезжает. Если бы не это обстоятельство, я вряд ли бы стал вспоминать прошлое. Да и авторитет начальства надо беречь. Не так ли? — сказал Новожилов, еще раз крепко пожал руку Дагуровой и, пожелав ей успеха, направился к выходу. Но, сделав два-три шага, вернулся: — Если тяжко будет— идите прямо к нашему Бате, он в обиду не даст. Сам всю жизнь ходит в синяках да шишках, а дипломатничать так и не научился, — добавил Аркадий Степанович.
Дагурова через полчаса была уже в воздухе. Летела и думала о Бате. Так, любя, работники прокуратуры величали меж собой прокурора области Василия Васильевича Овчинникова, видимо, потому, что знали: в годы войны он партизанил в отряде прославленного Федорова. До сих пор с ним переписывается. До фронта Василий Васильевич учился в Строгановском училище, хотел стать художником. С войны вернулся в сорок четвертом. Без руки. Пришлось поступать в «протезно-косметический» — так тогда называли Московский юридический институт по той простой причине, что в нем учились безногие да безрукие инвалиды и совсем молодые девчонки, которые и в то трудное время не отказывались от косметики.
В Шамаюн Дагурова прилетела вечером. Связалась с начальником РОВДа. Майор Иргынов дал машину.
По дороге на центральную усадьбу заповедника произошло дорожно-транспортное происшествие, виновника которого нельзя было привлечь к ответственности. Молоденький шофер, который уже не раз подвозил Ольгу Арчиловну в Кедровый, вел машину быстро. И уже когда до «академгородка» оставалось километров пять, на крутом повороте яркий свет фар выхватил из темноты крупную пятнистую кошку.
— Куда ты? Вот дура! — услыхала следователь крик водителя.
Все произошло в какое-то мгновение. Резкий визг тормозов, скрежет когтей по металлу. Дагурова успела упереться в панель перед собой, едва не стукнувшись головой о лобовое стекло. Милицейский «газик» занесло и чуть не опрокинуло в придорожную канаву.
И прямо у своего лица, там, за стеклом, на капоте, Ольга Арчиловна увидела желтое пятно, заслонившее свет.
— Ушиблись? — взволнованно спросил водитель. И стал зачем-то стучать по стеклу
Ольга Арчиловна увидела кошачьи глаза, смотревшие скорее испуганно, чем злобно. Рысь сидела на капоте, оглушенная и обескураженная. Затем, опомнившись, спрыгнула на землю и исчезла в темноте.
Водитель тоже некоторое время приходил в себя.
— Ну, повезло, — покачал он головой.
И Ольга Арчиловна не поняла, к кому это относится — к животному или к ним. Шофер вышел, осмотрел машину.
— Реакция у кошечки, а? — сказал он, садясь за руль.
— В рубашке родилась, — с улыбкой сказала Ольга Арчиловна. Опасность миновала, и от этого стало почему-то весело, хотя руки у нее заметно дрожали.
— Хороша рубашка! — одобрительно отозвался шофер. — Красавица! В пятнышках…
И за оставшийся путь — а он ехал теперь медленно — успел рассказать следователю, что с его двоюродным братом в Подмосковье случилось происшествие похуже. На его «Жигули» напал разъяренный лось. Копытами проломил крышу и разбил фары. Работники ГАИ с трудом поверили, что это натворил зверь. Думали — авария. До этого неподалеку сбили человека, а водитель скрылся с места происшествия…
— Вы уж, если что, подтвердите, товарищ следователь, — полушутя попросил шофер, когда они расставались возле «академгородка». — Эта акробатка помяла мне капот…
У Меженцева горел свет. И Дагурова, находясь под впечатлением приключения на дороге, не могла удержаться, чтобы не поделиться с профессором.
Алексей Варфоломеевич был не один. У него сидели Осетров и молодой человек в джинсовом костюме. Лицо его показалось Ольге Арчиловне знакомым.
«Так это же Уралов!» — подумала она и удивилась, почему известный киноактер опять вдруг очутился в Кедровом.
Меженцев представил ее гостю, усадил в кресло и налил своего знаменитого чая — «бальзама».
Рассказ Дагуровой о встрече с рысью вызвал различную реакцию.
— Какой эпизод! — воскликнул Родион Уралов. — Ей-богу, продам кому-нибудь из сценаристов!
Нил Осетров порадовался, что на первом обходе появились рыси. Значит, их численность растет.
А Меженцев был недоволен: нельзя гонять по дорогам заповедника — животные не знают правил дорожного движения и подвергаются риску.
— Все кончилось благополучно, — заверила его следователь.
— Еще неизвестно, — сказал профессор. — В природе зверь, получивший травму, почти наверняка обречен. Борьба жестокая. И хищник может стать жертвой другого хищника…
Ольге Арчиловне стало неловко. Выходило, она тоже виновница происшествия: лихой водитель ведь вез ее.
Заметив ее состояние, Меженцев высказал надежду, что с неосторожной лесной кошкой на этот раз все обойдется.
— Алексей Варфоломеевич, а помните Ручного? — спросил Осетров.
— Ну это редчайший случай, — сказал профессор. И он объяснил, что Ручной — кличка раненного браконьером соболя, которого три года назад подобрал Нил и выходил. Зверек до того привык к нему, что, когда выздоровел, все равно приходил к своему спасителю, брал из рук кедровые орехи, даже забирался на плечо… А с полгода, как исчез.
— Как же так? — обратилась к Осетрову следователь. — Вы в своем дневнике утверждали: приручать диких зверей, а потом отпускать на волю ни в коем случае нельзя. Они ведь утрачивают инстинкты. И, как правило, погибают…
— Я против, когда ловят и приручают ради забавы, — возразил Нил. — Другое дело, когда спасают животным жизнь. Исключительный случай… Зверек был ранен… Я выходил его, а потом выпустил. — Лесник на мгновение задумался. — А может быть, это действительно моя ошибка… Не надо было выпускать.
— Да, но ведь потом он три года жил на воле! Три года! — подчеркнул Меженцев. — Думаю, ты ни при чем…
— Господи! — воскликнул Родион, сверкнув своей открытой улыбкой, так покорявшей зрителей. — Пусть меня только вылечит Аделина! Я сам буду приносить ей орешки! Да что там орешки — птичье молоко, если пожелает…
При упоминании имени Аделины Ольга Арчиловна насторожилась. Неужели она и его обворожила? И вообще, у Дагуровой было искушение поскорее поговорить с Ураловым об Авдонине, о Марине Гай. А с другой стороны, время уже позднее, не для допроса. Да и место не особенно подходящее.
Однако разговор все-таки состоялся. Сам по себе. Родион рассказал, что приехал в заповедник специально. Три года назад он снимался в фильме о гражданской войне. Там было много конных трюков, которые, естественно, исполняли каскадеры. Но так получилось, что в одном из трюков пришлось участвовать самому Уралову: дублер по какой-то причине не явился на съемку, а надо было давать метры, нот ому что съемочная группа вышла из графика.
Родион сел в тачанку, которая в нужном месте должна была перевернуться, наехав на специальное препятствие. Вышло неудачно. Падая, Уралов повредил позвоночник. Он добросовестно доснялся до конца фильма, хотя это стоило ему больших мук. А потом провалялся почти год в больнице в Москве.
«Вот почему он не появляется в новых фильмах», — подумала Ольга Арчиловна, слушая киноартиста.
— Ну и насмотрелся же я там, — продолжал Родион. — В основном после автомобильных аварий. Парализованные, на колясках… Одного мужика вовек не забуду. Красавец, начальник главка. Ехал на своей «Волге», и какой-то пьяный водитель самосвала наскочил на него. Жуткая катастрофа. Этому начальнику еще и пятидесяти нет. Жена изредка приходила, только ее больше интересовало, когда он составит завещание…
В каких только Уралов не лежал больницах! Все без толку. Две недели назад Родион встретил Авдонина. Тот и посоветовал обратиться к Аделине — она врачевала такие недуги. Правда, бралась за это крайне редко, но Эдгару Евгеньевичу, но его словам, отказать не могла.
— Почему? — невольно вырвалось у Олы и Арчиловны. Все, что касалось отношений Авдонина и Аделины, ее крайне интересовало.
— Не знаю, — пожал плечами Уралов.
— Но как вам может помочь Аделина? — спросила Дагурова.
— А-а, наверное, как Джуна, — ответил Родион.
— Это та, о которой писала «Комсомолка»? — поинтересовался со своего места Осетров.
— Я слышала что-то, но не читала, — призналась Дагурова.
— Понимаете, — стал объяснять Уралов, — Джуна — ее настоящая фамилия Давиташвили — обладает каким-то сильным биополем… Вообще-то она утверждает, что это самое биополе есть у каждого человека. Но у Джуны оно просто колоссальное! Даже на простой черно-белой фотографии видно свечение вокруг ее головы и рук… Журналист пришел к ней брать интервью, а у самого голова болит. Джуна это сразу угадала, положила руку на его голову — и боли как не бывало!..
— А почему вы не обратились к ней?
— Что вы! — воскликнул Родион. — К ней не попасть… А Эдик уверял, что и Аделина может меня вылечить… Я на все согласен! Жить без кино не могу! Но какой из меня теперь артист? На лошади ездить не могу, прыгать с высоты, фехтовать… — Уралов махнул рукой. — Аделина — моя последняя надежда. А иначе играть мне до веку одних инвалидов да больных…
— Аделина, значит, знахарка? — допытывалась следователь.
— Теперь это называется экстрасенс, — сказал Уралов.
— По-моему, шарлатанство…
— Почему же обязательно шарлатанство? — неожиданно вступил в разговор Меженцев. — Давно ли мы считали шарлатанством иглоукалывание? Или достижения тибетской медицины? А дыхательная гимнастика йогов?
— Но Аделина… — развела руками Ольга Арчиловна.
— Очень необычный человек, — сказал профессор… — Ее способности — загадка даже для специалистов… Может, вы знаете, живет в Шамаюне отличный психиатр Мозговая?
— Ксения Павловна? — вспомнила Дагурова несколько экстравагантную пожилую психиаторшу.
— У нее есть научная работа, основанная на наблюдениях за Аделиной… К сожалению, эта работа так и не увидела свет…
И Меженцев рассказал о девочке, поразившей воображение следователя там, в кабинете у Мозговой. Той девочке, которая заставила разрыть могилу своего мнимоумершего отца…
Это и была, оказывается, Аделина. Аделина Кучумова.
«Странно, — подумала Ольга Арчиловна, — Мозговая даже не знает, что ее бывшая подопечная живет рядом, в каких-нибудь двадцати километрах».
Впрочем, это Ольгу Арчиловну не удивило. Год назад в районе, где Дагурова работала следователем, у нее произошла забавная встреча. Туда приехал журналист из Ленинграда. Ольга Арчиловна случайно познакомилась с ним. Разговорились. И выяснилось: этот самый журналист прожил всю жизнь в том же доме, на Васильевском острове, где провела свои детские, отроческие и юношеские годы Оля Кавта-радзе…
А Меженцев продолжал рассказывать, что дед Кучумовой был шаманом и занимался врачеванием. По отзывам своих современников, он действительно облегчал страдания людей, особенно душевнобольных. А когда умирал, собралось все селение. Старый шаман указал на маленькую Аделину и объявил, что она познает тайну духов…
— Но это же мистика. Неужели вы верите в это? — улыбнулась Ольга Арчиловна.
— Духов отнесем на счет, так сказать, профессиональной терминологии… Однако отбрасывать одним махом то, что составляло у людей веру многие века, нельзя, — убежденно произнес Меженцев. — Надо помнить, с какими чудовищно трудными природными условиями сталкивались народы Севера. Все силы уходили на это. И если они искали духовное начало в человеке — уже достижение. Они стремились обратить на пользу знания об окружающем мире… Между прочим, заклинания, как мне кажется, — та же психотерапия. А бубен, ритуальные песни — чем не музыкотерапия, которую берут на вооружение современные врачи? Я уже не говорю о богатейшем арсенале средств народной медицины — травах, кореньях, препаратах животного происхождения! Медики возлагали большие надежды на антибиотики. А что оказалось? Организм человека быстро привык к ним и не стал реагировать на них. Другое дело — травы. Да вы возьмите простой чай. Ведь это чудо природы. Он обладает, казалось бы, противоречивыми свойствами: тонизирует и снижает усталость, возбуждает и успокаивает, вначале согревает, затем приносит ощущение прохлады… Теоретически исключая друг друга, эти свойства, фактически сливаясь в единое целое, еще и еще раз подтверждают, что чай — истинно волшебный напиток. А если к нему еще добавить травки…
— Кстати, Алексей Варфоломеевич, вы обещали раскрыть тайну своего «бальзама». Если не ошибаюсь, добавляются зверобой и мята?
— Это в мой, а в ваш рекомендую корень валерьяны, пустырник, душицу, алтей, хмель и мяту. Я уже все вам написал: и компоненты и пропорции. Нервам помогает. А у вас работенка — не позавидуешь. Все время в напряжении. Отсюда плохо спите, раздражительны…
— Ну насчет раздражительности, пожалуй, нет.
— Потому что молоды еще. — Меженцев достал из стола листок с напечатанным на машинке текстом. — Прошу… Между прочим, травы и их компоненты варьируются в зависимости от недугов.
— Спасибо, Алексей Варфоломеевич, — поблагодарила Ольга Арчиловна и прочла вслух рецепт: «На 250 граммов чая (зеленого или черного) добавить в высушенном и размельченном виде по две чайные ложки мяты…» А где все это взять?
— В аптеке, — ответил Алексей Варфоломеевич. — Но лично я предпочитаю собирать и сушить травы сам… Да, я хотел бы закончить о шаманах, — посмотрел он па Родиона и Нила, словно был на лекции в аудитории.
— Да, да, — неторопливо откликнулся Уралов. Он внимательно слушал профессора. Казалось, что рассказ Меженцева вливает в него надежду на выздоровление.
А профессор еще долго рассказывал, как в старину отбирали подростков, которые должны были стать шаманами и лекарями. Дети непременно должны были обладать чуткой, обостренной психикой и воспитывались в особых условиях, воздерживаясь от соблазнов и привыкая к своему будущему делу.
— Конечно, вырастали из некоторых и шарлатаны, — сказал профессор. — Бог ты мой, разве они перевелись? Как некоторые этнографы, с позволения сказать, собирают фольклор? Посидят где-нибудь в столовой, услышат несколько баек, потом переделывают под народное сказание… А чтобы действительно найти жемчужину, настоящий собиратель исколесит сотни километров, померзнет в пургу, помокнет под дождем, заберется в самые отдаленные уголки…
Кончил профессор об Аделине тем, что продемонстрировал всем свои загорелые руки.
— От экземы вылечила. Не мистика, правда? — Он улыбнулся. — А вот что Аделине напророчили, будто она утонет, такие вещи, по-моему, действительно чушь…
— Сама Аделина верит в это? — спросила Ольга Арчиловна.
— Во всяком случае, старается от озера держаться подальше, — ответил Меженцев. — И плавать не умеет…
— Интересно, что на этот счет говорила Аделине Мозговая? — спросила Дагурова, улыбнувшись.
— Не знаю, — сказал Алексей Варфоломеевич. — Между прочим, Ксению Павловну хотели сократить… Мне стоило немалых усилий, чтобы через влиятельных друзей-медиков предотвратить эту глупость.
Разошлись от Меженцева как-то сразу. Нил отправился на свой кордон. Уралов, оказывается, расположился тут же, в «академгородке», в комнате, где жили Веселых и Кабашкин. И Ольга Арчиловна все-таки не удержалась, попросила Родиона ответить на вопросы.
— К вашим услугам, — охотно согласился Уралов. — Между прочим, был как-то следователем. Правда, милиции. Меня даже дразнили… — добавил он с улыбкой.
И Дагурова поняла: он говорил об одной из своих ролей в кино.
Первым делом Ольга Арчиловна спросила, когда Уралов последний раз видел Авдонина. Оказалось, за две недели до приезда Эдгара Евгеньевича в заповедник. В Московском Доме кино. Там Авдонин и пригласил Родиона в Кедровый. То ли в шутку, то ли всерьез сказал, что поможет Уралову вылечиться, а тот за это должен познакомить его с кем-нибудь из режиссеров, преподающих во ВГИКе. И Уралов познакомил. С маститым, известным всей стране Чаловым…
— Правда, накладочка вышла… — начал было Уралов и замолчал.
— Что именно? — насторожилась Ольга Арчиловна.
— Вспоминать теперь, — махнул рукой артист. — Человека нет, неудобно.
— Я прошу вас, — настаивала следователь.
— Подвел меня Эдик, — вздохнул Уралов. — Не хотел, наверное, а подвел. Как раз я проходил у Чалова пробы… Роль — мечта! Встречаю я его на следующий день, а Чалов так подозрительно смотрит на меня. Ты что, говорит, работника ОБХСС ко мне подослал?
— Как? Как вы говорите? — переспросила следователь.
— Ну, он так на Авдонина подумал. Эдик попросил его помочь устроить во ВГИК Марину, дочь здешнего директора… И якобы деньги предлагал. Или натурой. Соболями, что ли… Я сказал, что все это какая-то ерунда. Позвонил Эдику, он посмеялся, что у нас в кино шуток не понимают… Я думал, инцидент исчерпан. А через несколько дней узнаю — на роль не утвердили…
— Вы считаете, из-за Авдонина? — спросила Дагурова.
— Так меня уже ассистент Чалова поздравил. Все, мол, о'кэй! А тут… — Родион снова вздохнул. — Чалов вот-вот звание народного артиста Союза получит… Решил, наверное, на всякий случай меня того… Последний раз встретились с Чаловым на «Мосфильме», он поздоровался со мной как-то сухо. Короче, Авдонин ли его не понял, он ли Авдонина, но потерпевшей стороной оказался я… Времени у меня теперь во! — Уралов провел ладонью над головой. — Приехал с бригадой артистов на БАМ. И вот сегодня узнаю… — Родион задумчиво покачал головой. — Такого мужика…
Уралов искренне переживал смерть Авдонина. Вспоминал о нем тепло, как о замечательном человеке, современном, контактном, хорошем друге, не говоря уже о том, что тот был ученым, которому предстояло многое совершить.
С матерью Авдонина Уралов знаком не был. Эдгар Евгеньевич говорил, что она крупный экономист в каком-то министерстве. А отец погиб в самом конце войны, командовал флотилией в северных морях, был чуть ли не адмиралом.
Ольга Арчиловна показала Уралову фотографию молодой женщины, найденную в бумажнике убитого.
— Это же Леонелла! — сказал Уралов. — Леонелла Велижанская. Не слышали разве?
— Кто она? — спросила Дагурова, потому что это имя ничего не говорило ей.
— Вторая Мухина. Ну, скульптор… Сам Коненков когда-то обратил на нее внимание… Эдик буквально с ума сходил по ней. И Неллочка стоит! Дача под Москвой с баром в подвале, сауна, голубой «вольво»
— Не по этой ли причине и сходил Авдонин с ума? — усмехнулась Ольга Арчиловна.
— Да вы сами видите, — показал Уралов на фотографию. — В жизни она еще лучше.
— А Марина Гай? Авдонин вам не говорил о своих чувствах к ней?
— Чижик? — искренне удивился Родион. — Да что вы! Совсем девочка… — Он тряхнул головой. — И как любить сразу двух? Ведь сердце одно.
— Почему же, известны случаи, когда у человека их два. Поверьте, научный факт…
— Ерунда. У настоящего человека для любви должно быть одно. Но зато какое! — Уралов, заметив внимательный взгляд следователя, улыбнулся.
Последнее, о чем спросила следователь Родиона, говорил ли Авдонин, для кого доставал Уралов японские магнитофоны.
— Какие магнитофоны? — удивился Родион. — Я? Эдику?… У него же были сертификаты. А за границей — валюта…
— Значит, не доставали? — переспросила Дагурова.
— Он сам мне доставал. И магнитофон, и вот это, например, — Уралов оттянул нагрудный карман джинсового костюма.
И почему-то именно этот жест запал Ольге Арчиловне в голову. Родион ушел к себе (оформить их разговор протоколом Дагурова решила завтра утром), а она не могла уснуть, размышляя о том, что сообщил ей так кстати приехавший в заповедник киноартист (она сама собиралась искать его).
Для чего было Авдонину скрывать, что магнитофоны «Сони» для Марины Гай и Сократова он приобретал не через Уралова, а сам? Если это ложь, что за ней таилось? Может быть, подобных просьб было много, и Эдгар Евгеньевич тем самым хотел избавиться от них? Или оберегал свое реноме… Ученый, а достает кому-то заграничные вещи… Могут сказать: «Несолидно».
Но была и вторая нечестность. Мать Авдонина работала парикмахером в салоне «Москвичка» на Калининском проспекте. Это Ольге Арчиловне сообщил столичный следователь, который допрашивал Авдонину по отдельному требованию. Зачем Эдгар Евгеньевич выдавал свою мать за экономиста союзного министерства? Стеснялся ее настоящей профессии? Не исключено. Однако штрих к биографии, не говорящий в пользу убитого…
А эта история с режиссером Чаловым, которому Авдонин предлагал взятку в виде соболей… Шутка? Вряд ли. Такими вещами не шутят. Судя по реакции почтенного деятеля кино, предложение делали всерьез.
И кто должен был расплачиваться за помощь при поступлении Марины — Эдгар Евгеньевич или Федор Лукич? В связи с этим снова вставал вопрос: что же все-таки было между Авдониным и Чижиком? Неспроста ведь дорогие подарки, ухаживания, да и хлопоты за девочку…
Но самое главное — откуда собирался взять московский доцент драгоценные шкурки?
Вдруг Дагурова вспомнила слова Меженцева, когда они говорили о рыси: «Борьба жестокая. Хищник может стать жертвой другого хищника». Сказанные вскользь, они теперь подняли Ольгу Арчиловну с постели. И она записала их в свой блокнот.
Была суббота. Шел шестой день расследования. Идя из «академгородка» на центральную усадьбу, Ольга Арчиловна вдруг вспомнила родной субботний Ленинград. Улицы, автобусы, магазины, людей. Движущийся, мельтешащий муравейник, в котором трудно выделить, запомнить отдельное лицо. И вновь приходили на память слова ее кумира прокурора Дмитрия Александровича Ровинского: «Вон их (людей) сколько, хоть в сажень складывай, а куда как трудно найти между ними человека». Порой Дагуровой казалось, что там, в городе, многие люди не живут, а Действуют как запрограммированные кем-то автоматы, которым отведена каждому своя роль. У них нет больших увлечений, страстей.
Другое дело здесь, в заброшенном в тайге крохотном поселке. Что ни человек — индивидуальность. Взять хотя бы Сократова с его фанатичной увлеченностью. Или Аделину, которая явно затерялась бы в городской толпе. Однако же здесь живет загадочной и неповторимой жизнью, ни на чью не похожей.
А Марина Гай? Говорят: каков век — таков и человек. Нет, это не совсем так: век один, а люди разные — Нил и Марина, Меженцев и Кудряшов, их не спутаешь. Да и в городе они разные. А кажутся одинаковыми потому, что их много. Масса. И трудно выделить, рассмотреть одного. В глазах рябит. А здесь мало людей, вот они и кажутся покрупнее. На виду они и поэтому ярче, колоритнее…
С этими мыслями Дагурова и дошла до Турунгапша. Гая она застала, как всегда, в рабочем кабинете. Выбритого, в свежей рубашке. Директор заповедника беседовал с лесниками. И, узнав, что следователь хочет с ним поговорить, постарался отпустить всех поскорее.
Ольга Арчиловна начала разговор о том, в какой форме Гай просил Авдонина помочь с устройством дочери в институт.
— Это его личная инициатива, — ответил Федор Лукич, несколько удивившись вопросу, так как был убежден, что об этом следователю ничего не известно. — Но не скажу, чтобы я отказывался. Хотя… — Директор посмотрел в окно, поверх головы следователя, и признался: — Потом пожалел.
— Почему?
— Не люблю заходить с черного хода. Предпочитаю и говорить и действовать открыто, прямо, честно. И дочь тому учу.
— Значит, вы лично не просили Авдонина помочь Марине при поступлении в институт?
— Нет. Да это легко проверить. Марина поступает без всякой протекции.
Дагурова спросила у Федора Лукича, знает ли он, что незадолго до своего последнего приезда в Кедровый Авдонин обращался по поводу Марины к кинорежиссеру Чалову? (Следователь не упомянула, что сведения эти получила у Родиона Уралова.)
— Впервые слышу, — ответил Гай. — Видно, сам проявил инициативу, он ведь симпатизировал Марине.
— Понимаете, Федор Лукич, у меня есть один довольно щекотливый вопрос… Пожалуйста, ответьте откровенно… — Гай с напряженным вниманием посмотрел на следователя и молча кивнул. — Не намекал ли когда-нибудь Авдонин, что за устройство вашей дочери в институт надо будет кого-то отблагодарить?
— Ну нет, до этого не дошло, — нахмурился Гай. — Я бы сразу и в самой категорической форме такой путь отмел!
— Значит, не намекал? — еще раз спросила Ольга Арчиловна.
— Нет…
— И то, что намеревался соболиными шкурками расплатиться?
— Соболиными? — возмутился директор. — Да как это можно? И откуда он собирался их взять? Не знаю, не знаю, лично я никаких шкурок не имею и никогда бы не рискнул их приобретать у здешних спекулянтов или браконьеров! Это значит, — поощрять незаконную охоту… Да и как можно! Мы столько средств, сил положили, чтобы их сохранить…
— Значит, не было разговора о соболях с Авдониным? — уточнила Дагурова.
— Никогда! — категорически заявил Гай. — И еще раз вам говорю: считаю, что Марина должна поступать в институт честно!.. Впрочем, мое мнение вам уже известно. Помните, мы с вами говорили вот здесь, что такое актер? — Следователь кивнула. — Не случайно же Бондарчук считает: не профессия это! Призвание! Как же это можно за взятку приобрести талант? Глупость. Есть у Марины искра божья — разгорится. Сама по себе. А нет — нечего делать в кино. Серости и без нее хватает… Да что далеко ходить, недавно я смотрел фильм по телевизору. Молодой артист, фамилия громкая, сын известной кинозвезды… И по-моему, мама искалечила жизнь сыну… Да, — почему-то спохватился директор заповедника, — не подумайте, что я говорю только об институте, который выбрала моя дочь. О любом! Медицинском, сельскохозяйственном, строительном! Нельзя начинать путь в профессию с обмана. Не то так и будет этот путь кривой, поверьте мне…
Гай вдруг встал и пошел к двери. И Ольге Арчиловне показалось, что кто-то тихонько скребся снаружи. Действительно, это был Султан, лайка Федора Лукича.
— Скучает, — словно оправдываясь, сказал Гай, впуская собаку и теребя ее за густую холку. Пес благодарно зажмурил глаза. — Мариночка любила с ним гулять по тайге. А теперь некому… У меня дел невпроворот… и еще неприятности… Все одна за одной так и сыплются… — Он выразительно посмотрел на Ольгу Арчиловну.
Но она не поддержала эту тему.
— Красивая собака, — похвалила Дагурова пса.
— Вот, расстаемся, — с грустью сказал Федор Лукич.
— Почему? — удивилась Ольга Арчиловна.
— Султан — победитель прошлогоднего межобластного состязания ласк по Сибири! — с гордостью ответил Гай. — Знаете, какие у него были соперники!
— Это что, по экстерьеру? — спросила Ольга Арчиловна, решив блеснуть эрудицией и вспомнив, как отец водил ее в Ленинграде на выставку собак.
— Да нет, — улыбнулся Гай. — Вы наверное, имеете в виду другое. Выставки-смотры. А Султан участвовал в настоящих охотничьих соревнованиях, на которых испытываются рабочие качества… Как собака берет след, выслеживает зверя, ну и так далее. Причем на такие состязания допускаются собаки только при наличии свидетельства единого образца… Чтобы вам было понятно, это значит — лайка должна быть известного происхождения. А среди предков Султана один принадлежал великому князю Николаю Николаевичу… Вот наши трофеи. — Гай подошел к застекленному шкафу и достал кубок и диплом.
У победителя состязания эти предметы вызвали, наверное, свои воспоминания. Пес встал на задние лапы, положил передние на грудь Федору Лукичу, обнюхал почетные награды и гавкнул.
— Фу, место, — сказал директор.
Султан улегся на пол и замер.
— Кубок и диплом первой степени, — продолжал Гай. — Понимаете, заприметил его директор областного племенного собаководческого питомника — Федор Лукич поставил награды в шкаф. — Прямо с ножом к горлу пристал: о таком производителе он мечтал давно. Я отказал, естественно. Привык к Султану. А во-вторых, Эдгар Евгеньевич приезжал, охотился с ним. Вы же знаете, ему надо было отстреливать зверей для своих научных исследований… Да и Мариночка любила собаку… Вчера опять звонили из питомника. И я подумал: Эдгара Евгеньевича нет, Марина уехала. Я не охочусь. А в качестве забавы такого редкого пса держать просто грех… А кому, как не нам, заботиться об общем благе! Пусть уж лучше послужит нашим кинологам! И почетно: где-нибудь объявят победителя — сын знаменитого Султана! Впрочем, я думаю, он еще сам не раз завоюет награды. Верно? — подмигнул собаке Федор Лукич.
И та, словно поняв, о чем говорит хозяин, негромко взвизгнула.
— По-моему, правильное решение, — как бы спрашивая совета, произнес Гай. Но Ольга Арчиловна ничего не сказала. — А мне обещали щенка. Из первого же помета…
Следователь вспомнила разговор с Арсением Николаевичем Резвых о том, что нельзя делить любовь собаки на троих. Видимо, Федор Лукич тоже чувствовал это, потому и согласился отдать Султана. Воспитанная со щенячьего возраста, собака крепче привязывалась к человеку…
«Интересно, как реагировал Султан на смерть одного из своих хозяев — Авдонина?» — подумала Ольга Арчиловна. Она слышала, что собаки очень переживают в таких случаях. Не едят, воют. А особенно преданные даже подыхают…
Ушла следователь от директора заповедника, размышляя об Эдгаре Евгеньевиче. И его образ в ее представлении все больше и больше раздваивался.
Это было странное ощущение. Она уже имела перед собой портрет московского ученого, погибшего от чьей-то пули. Человека, в общем, положительного, даже яркого, способного на добрые, благородные поступки. Сделавшего немало в своей науке.
В характеристике, выданной институтом, Дагурова отметила такие фразы: «Эдгар Евгеньевич Авдонин пользовался любовью и уважением всего коллектива, принимал активное участие в общественной жизни института»; «всегда был рад поделиться своим научным опытом с преподавателями и студентами»; «чуткий и внимательный наставник молодежи»; «верный и преданный товарищ»…
Читая документ, заверенный подписями солидных ученых и гербовой печатью, она видела перед собой Авдонина «чутким», «внимательным», «верным», а слушая Уралова и Гая, отчетливо просматривала совершенно другие штрихи характера. Они выглядели мелко и несолидно для его положения. А эта история с кинорежиссером Чаловым вовсе была некрасивой. Если Авдонин всерьез предлагал ему сделку… Но, может быть, он действительно пошутил, как уверял Родион Уралов? Есть же такие люди, никогда не знаешь, балагурят они или ведут себя всерьез. И это часто приводит к недоразумениям, даже к серьезным конфликтам… Более того, ученые-криминалисты обратили внимание, что существует тип людей, которые своим поведением как бы, провоцируют преступление. То есть создают благоприятную ситуацию для правонарушения, оказываясь при этом пострадавшими. Даже возникла наука виктимология, занимающаяся данным вопросом.
Возможно, Авдонин из этой категории людей… Если допустить такое, что это прибавит к тем версиям, которые уже имеются? Обуреваемая новыми мыслями, Дагурова зашла во двор Резвых. Ее встретил душистый запах земляники. Олимпиада Егоровна, сидя на низкой табуреточке, помешивала варенье в медном тазике на мангале. Она тут же сбегала в дом, принесла вторую табуреточку, усадила Ольгу Арчиловну и дала попробовать густых, ароматных, приторно-сладких пенок.
Арсений Николаевич еще не приехал с БАМА. Но, по всей видимости, должен вот-вот быть: он обещал вернуться еще вчера к вечеру.
— Наверное, дождь задержал, — объяснила жена капитана.
Так они сидели, беседуя о всякой всячине, не касаясь дел.
Из дома раздался телефонный звонок. Олимпиада Егоровна неспешно прошла в комнаты и тут же позвала Ольгу Арчиловну: звонил Алексей Николаевич.
— Я здесь, в Шамаюне, — услышала следователь голос Резвых. — Хорошо, что сразу напал на вас… Послали машину. Приезжайте.
— Что случилось? — спросила Ольга Арчиловна, уловив сквозь нарочито размеренную речь капитана некоторое волнение.
— Да как вам сказать… Сдается мне, мы нашли убийцу…
— Убийцу кого?! — воскликнула Дагурова.
— Авдонина, кого же еще…
Сообщение участкового инспектора прозвучало как гром среди ясного неба. Ольга Арчиловна от радости готова была обнять и расцеловать весь белый свет
Дагурову уже ждали у начальника РОВДа. Сам майор Иргынов, начальник угрозыска старший лейтенант Сергеев и Арсений Николаевич.
— С вас причитается, — улыбнулся майор белозубым ртом. — Присаживайтесь, товарищ Сергеев введет вас в курс дела…
Старший лейтенант Сергеев, лет тридцати, с рыжим хохолком на макушке, рассказал, что началось все с двух соболиных шкурок. Они лежали на столе майора. И по мере того как начальник уголовного розыска разворачивал перед ней картину оперативных действий, Дагурова отчетливо вспомнила сцену, которую застала в этом кабинете при первом посещении милиции, во вторник, 29 июля. Тогда здесь сидела заплаканная буфетчица по фамилии Степанова, уверявшая Иргынова, что шкурки ей предложил какой-то мужчина за две бутылки водки. Она понесла соболей скорняку, а тот сразу же сообщил в милицию…
А вчера вечером был задержан человек, который сбыл буфетчице шкурки (Степанова сразу его опознала). Задержанный оказался неким Толстоуховым, имевшим ранее две судимости. Он изредка появлялся в Шамаюне, в основном для того, чтобы приобрести спиртное или продукты.
Выяснилось, что Толстоухов сколотил вокруг себя сомнительную компанию человек в десять. Среди них были такие, которые уже имели дело с милицией, и те, кем милиции предстояло еще заняться. Затесалось в компанию несколько бичей.
О бичах Ольга Арчиловна уже слышала, работая следователем районной прокуратуры. Многие из них были когда-то интеллигентными людьми, а теперь опустившиеся и пробавляющиеся случайными заработками, которые, как правило, уходили на зеленого змия…
Компания (на их жаргоне «копна») Толстоухова (которого именовали Бугор) жила в тайге, в заброшенной медвежьей берлоге и под корневищами поваленных деревьев.
Толстоухов сознался, что принес Степановой шкурки. Но уверял, что дала их ему некая Чекулаева из его «копны».
Работники милиции нагрянули на место их расположения с обыском. Других шкурок обнаружено не было, зато в жилище самого Бугра нашли разобранный мотоцикл, угнанный недавно из близлежащего поселка.
Старший лейтенант Сергеев сказал, что Толстоухов раньше привлекался к уголовной ответственности как раз за угон и сбыт мотоциклов.
Стали проверять членов компании. А также выяснять, откуда и каким образом соболиные шкурки очутились в «копне» (надо сказать, что Толстоухов отбирал у всех любые вещи, годные для продажи или обмена на водку). И тут выяснилось, что соболей дала Бугру Чекулаева, которая прибилась к лесной братии еще в прошлом году, приведя с собой бича по прозвищу Флейта. Настоящей его фамилии, имени и отчества никто не знал…
— Беседую с Чекулаевой, — рассказывал Сергеев. И по тому, как он стал особенно обстоятелен, Ольга Арчиловна поняла: будет самое главное. — Вижу, ей бы опохмелиться, а не показания давать… Знаете, есть такие безвольные… Все выбалтывают… Так вот, она сказала, что в воскресенье ночью, то есть 27 июля (когда в заповеднике убили того московского ученого) заявился Флейта. Насколько мне удалось установить время, было около двадцати четырех часов… В карманах у него две соболиные шкурки и деньги. Около трехсот рублей, причем четыре из них — пятидесятки…
У Ольги Арчиловны тут же всплыло в памяти, как Гай отдавал ей деньги Авдонина, оставленные директору для приобретения авиабилета, — тоже купюры по пятьдесят рублей…
— Вы что-то хотите сказать? — спросил начальник уголовного розыска.
— Нет-нет, — продолжайте, — попросила следователь.
— Понимаете, — не выдержав спокойного тона, заволновался Сергеев. — Я вспомнил ваши слова и Арсения Николаевича, — показал старший лейтенант на Резвых, который при этом кивнул. — Особенно когда нашел вот это. — Сергеев торжественно положил перед Ольгой Арчиловной листок из школьной тетради (точь-в-точь такой же, который нашли сыновья Сократовы возле авдонинского ружья), исписанный неровным, прыгающим почерком.
Дагуровой было достаточно взглянуть на него, чтобы понять: писал один и тот же человек. Ольга Арчиловна прочла текст. И откинулась на стуле.
Никаких сомнений — это было продолжение блатной песни. С такими же характерными грамматическими ошибками.
— У кого это обнаружили? — спросила Ольга Арчиловна.
— У Флейты, — ответил Сергеев. — Еще, товарищ Дагурова, дружки Толстоухова уверяют, что на рукаве рубашки Флейты видели утром кровь…
— А вот самое веское доказательство, — перегнулся через стол молчавший во время доклада своего заместитель Иргынов и протянул Дагуровой снимок отпечатка пальца. — В нашей лаборатории сделали. А вот то, что оставляли нам вы. — И он дал ей другой снимок — отпечаток пальца неизвестного, обнаруженный на «зауэре» Авдонина.
Они были идентичны.
— Флейта, — коротко сказал начальник РОВДа.
Дагурова растерянно оглянулась. И, как ей показалось, улыбнулась.
«Господи, неужели раскрылось?» — обрадованно подумала она, в то же время понимая, что надо еще много сделать и проверить, прежде чем это ошеломительное событие стало бы до конца очевидным и непреложным…,
И сразу же возникла масса вопросов. Откуда Флейта взял карабин, из которого он стрелял в Авдонина? Куда его потом дел? С какой целью был убит Эдгар Евгеньевич и при каких обстоятельствах произошло убийство? Знал ли он Авдонина до того злополучного воскресного вечера?
На эти вопросы ни Сергеев, ни Иргынов ответить не могли: слишком мало было времени для детального допроса. Единственное, что они сообщили, — Флейта сознался в преступлении. А куда дел орудие убийства, не помнит. Так же, как и где его взял…
Что касается капитана Резвых, то он сообщил, что знает этого старика. Во всяком случае, в лицо. Одно время его приютила Аделина. Он даже пас ее корову…
— Что же вы раньше ничего не говорили о Флейте? — удивилась следователь.
— Даже в голову не приходило, — признался участковый инспектор. — Он в Турунгайше не появлялся, поди, уже с месяц…
Дагурова тут же приступила к допросам задержанных. Начала она с Толстоухова. Бугор — среднего роста, крепко сбитый, с цепкими, злыми глазками на почти безбровом лице — пересыпал свою речь словечками воровского жаргона.
Об убийстве он даже говорить боялся — так был напуган, что его привяжут к этому «Хрустеть (то есть воровать) хрустел. Но чтобы пойти на мокруху (убийство) — ни в жизнь», — клялся Толстоухов.
То, что утром 28 июля, на следующий день после убийства Авдонина, у Флейты оказались деньги, и немалые, его удивило. Из тех трехсот рублей две бумажки по пятьдесят рублей он взял себе, а остальные прокутили. Тогда пошли в ход и шкурки… В подтверждение своих слов Бугор достал сто рублей — две купюры по полсотни — и передал следователю
Никакой винтовки у Флейты Бугор не видел. Ни до воскресенья, ни после.
Затем Ольга Арчиловна допросила Чекулаеву. Это была опустившаяся женщина. Выглядела старухой, хотя ей не было еще и сорока. Тяжелые мешки под глазами, морщинистое, одутловатое лицо.
Чекулаева начала с того, что с чувством прочла стихи. Как уверяла — свои…
— Это вы о ком написали? — спросила Дагурова.
— О себе. — Для убедительности Чекулаева ткнула себя пальцем в грудь. — Пила я раньше, — презрительно скривившись, произнесла она.
Заметив на себе подозрительный взгляд следователя, она вдруг сердито заявила:
— Что вы на меня так смотрите? Да, Чекулаева когда-то злоупотребляла. Но теперь я исправилась! У кого хотите спросите! Встала на трезвый путь!..
— Почему вы злоупотребляли? — спросила Дагурова. — Несчастье какое-нибудь случилось?
Чекулаева охотно рассказала, что у нее была хорошая семья, прекрасная работа, а вот детей бог не послал. Муж бросил ее. С того, мол, и начала прикладываться к бутылке…
Ольга Арчиловна выслушала ее исповедь (мало, однако, поверив, что эта женщина действительно решила покончить с пьянством) и поинтересовалась, не она ли дала Флейте блатные стихи. Чекулаева очень обиделась. Она человек интеллигентный (пускай и бывший), и блатное творчество ей претит. Ведь как-никак была бухгалтером. Что же касается этих стишков — их поставлял Флейте Бугор. И вообще, у Флейты странное пристрастие к воровской лирике. Плачет от нее. Толстоухов за каждый стишок берет с него магарыч.
О Флейте Чекулаева говорила с нежностью. Ольга Арчиловна даже уловила оттенок ревности. Это когда зашел разговор о том, что бич одно время пропадал в Турунгайше. Об Аделине Чекулаева знала, наверное, из рассказов самого Флейты. И еще Ольга Арчиловна поняла: из всей «копны» Флейта был ближе всего Чекулаевой. Но об убийстве он ей ничего не рассказал. Просто пришел ночью 27 июля, отдал деньги и шкурки. А на вопрос, откуда все это, показал куда-то в тайгу (как объяснила Чекулаева — в сторону Турунгайша). Наше, мол…
— И вы поверили? — спросила следователь.
— А он странный, — ответила Чекулаева. — Как-то самовар принес…
Ольга Арчиловна заключила, что в «копне», видимо, не интересовались, каким образом добываются вещи и деньги.
Откуда появился Флейта, кто он по профессии, Чекулаева ответить не могла. Познакомились в буфете, она привела его к Толстоухову.
Показания Чекулаевой в общем сходились с показаниями Бугра. И выглядели вполне правдоподобно. Хотя Ольга Арчиловна и допускала возможность сговора. Собрав таким образом кое-какие сведения, она приступила наконец к разговору с Флейтой. Прозвище как нельзя лучше подходило к этому высокому худому мужчине, лет семидесяти.
Узкие плечи, узкая грудь, длинные, как плети, руки, которые он все время прижимал то к груди, то к коленям. А когда не прижимал, они у него заметно дрожали: так часто бывает у алкоголиков. Кисти рук у задержанного были грязные, словно в коросте, на пальцах заусенцы, ногти с широкой траурной каемкой. Сообразно телу удлиненная, как огурец, голова с торчащими во все стороны клоками седых, спутанных волос. На задержанном были кургузые брючки с бахромой внизу, рваные пыльные сандалии на босу ногу. А вот глаза — беспечно-веселые, как у ребенка.
Говорил он, растягивая слова и чуть картавя.
— Фамилия, имя, отчество? — спросила Дагурова.
— Флейта, — охотно ответил задержанный и громко захохотал.
— Это ваша фамилия? — уточнила следователь. Манера поведения задержанного ее раздражала.
Флейта беспомощно огляделся. И тихо ответил:
— Простите, не помню… — У него вышло не «простите», а «п'гостите». — Мама у меня была.
— Хорошо, расскажите о себе, — отложила ручку Ольга Арчиловна, давая ему возможность успокоиться, если он так волнуется, или выдать себя, если притворяется.
Допрашиваемый нервно заерзал на стуле, потом возвел взгляд в потолок, словно там надеялся прочесть то, что ускользало из его памяти. И тяжело вздохнул.
— Ну, где родились, где жили до того, как очутились здесь, в лесу, чем занимались, кто вы по профессии? — терпеливо стала задавать вопросы следователь.
Флейта только разводил руками и грустно повторял: «не помню», «не знаю»… А потом беспричинно опять рассмеялся.
«Неужели он так потрясен? — размышляла Ольга Арчиловна, пытаясь разгадать, что скрывается за его неведением. — Может быть, нервный шок? Реактивное состояние? Все-таки убийство, арест…»
Она старалась вспомнить из своей практики, а также из того, чему она училась в институте, что она читала по поводу поведения преступников на допросах, как понимать этот случай. Хочет выиграть время? Но для чего? И не тянется ли за Флейтой еще какоенибудь преступление, более тяжкое, чем это? А может, боится выдать сообщников?…
Дагурова задала еще два-три нейтральных вопроса. Но, увы, ничего вразумительного она не услышала.
Следователь решила изменить тактику допроса и поставить перед Флейтой вопрос ребром — рассказать о совершенном убийстве. К удивлению Дагуровой, Флейта перестал кривляться, задумался, а потом, виновато опустив голову, сказал:
— Да, я убил. Он упал! Сразу упал! Вот так. — И тут неожиданно Флейта свалился на пол, лег на спину, сложил на груди руки и закрыл глаза.
Дагурова растерялась. Нервная дрожь пробежала по ее телу. «Конвой, надо вызвать конвой! — пронеслось в голове. — И врача!» Но, не успев ничего сделать для этого, оцепеневшая Дагурова увидела, как Флейта вскочил на ноги и неожиданно тоненьким голоском запел: «Паду ли я, стрелой пронзенный, иль мимо пролетит она?» Он вдруг оборвал известную арию Ленского, мелодию которой воспроизвел совершенно точно, как отметила Дагурова, и расплакался.
Следователь не знала, что предпринять. Но через мгновение задержанный как ни в чем не бывало вытер слезы, улыбнулся и попросил извинения.
— Так вы стреляли в него? — спросила Дагурова, поражаясь столь быстрой смене его настроения.
— Разумеется, — чуть наклонив голову, произнес степенно Флейта, рассматривая на расстоянии свои грязные ногти на руках, словно любовался ими.
— А дальше?
— В лесу так гулко стало… У-у-ух! — протянул задержанный, подражая эху. — Простите, а по какому праву он вообще и в частности ничего не делал и шлялся? — с вызовом посмотрел на следователя Флейта.
— Вы о ком? — оторопела Дагурова от этого странного и нелепо сформулированного вопроса.
Флейта кокетливо хихикнул:
— Ну, полноте… Как будто вы не знаете… Тот жмурик… — Он спохватился и печально произнес: — Жмурик — это покойник. Так сказал Бугор… Надеюсь, вы знакомы с товарищем Бугром? Он главный дирижер!
— Вы имеете в виду Толстоухова? — спросила Дагурова.
— По фамилии он не представлялся, — развел руками задержанный. — Понимаете, — зашептал Флейта доверительно, — мне позарез нужно было окончание романса…
— О Тамаре, что лежит в тюремной больнице? — подсказала следователь.
— Проникновенная поэма!.. Бугор требует бутылку. А где я ее возьму?… Я выстрелил, он упал. Подхожу. Рядом ружье, мешок…
Флейта замолчал.
— Продолжайте, продолжайте, — попросила Дагурова, боясь, что он больше ничего не скажет.
— Я засунул руку в мешок… Мягкое!.. Шкурки… Я взял две… А Бугор меня… — Флейта ударил себя по щеке. — Жуткое воспитание! О темпора, о морес![12]
Видя, что его мысль отклоняется, Ольга Арчиловна сказала:
— Значит, вы взяли шкурки. Дальше?
— Ах, да, да, — спохватился Флейта. — Потом я полез, пардон, в карман… — Он смутился. Но только на секунду. — На нем была куртка, такая, с капюшоном. И бумажник. Хорошая кожа. Настоящая лайка. Или шагрень… Помните у Бальзака? Совершенно прелестная повесть. — Допрашиваемый на мгновение закрыл глаза, а когда открыл, доверительно произнес: — Вы знаете, там было столько денег! И все новенькие! А бумажник я бросил. И ружье… Ну зачем оно мне, скажите на милость?
Флейта начал смеяться, затем внезапно умолк, закинул ногу на ногу и положил на колено грязную руку, словно сидел в приятном обществе и вел светскую беседу.
Следователь ждала продолжения, но допрашиваемый вдруг близоруко огляделся вокруг и удовлетворенно произнес:
— А у вас хорошо. — Флейта вскочил с табуретки и стал низко кланяться.
«Неужели розыгрыш? — подумала Ольга Арчиловна. — Или так грубо симулирует душевное заболевание?»
— У вас все? — спросила она.
— Деньги я отдал, поверьте. — Он приложил обе руки к груди. — И шкурки тоже. У нас так принято…
— Ну ладно, — вздохнула Ольга Арчиловна. — Придется задавать вам уточняющие вопросы… Из какого ружья вы стреляли?
Флейта удивленно пожал плечами, словно поражаясь нелепости заданного вопроса:
— Из того самого!
— Не понимаю, — резко сказала Дагурова.
— Ну, такое длинное, красивое… Что лежало рядом с покойником… И вещмешок… А в куртке — бумажник…
Ольга Арчиловна покачала головой:
— Вы говорите, что стреляли из него, а оно, оказывается, лежало рядом с убитым. Не вяжется.
— Да? — беспомощно посмотрел на нее Флейта. И вдруг запричитал: — Голова моя! Моя голова!..
И как ни билась Дагурова, вопрос с ружьем так и не прояснился. Не помнил задержанный и того, сколько сделал выстрелов.
Дальнейшие его показания стали еще более путанными. С какой целью он совершил убийство, задержанный сказать не мог. Почему он взял с места происшествия ружье, деньги и две шкурки, но оставил вещмешок — тоже. Насчет часов — «сейко» — Флейта сказал, что не заметил их. А уж когда Дагурова стала выяснять время убийства, задержанный вовсе растерялся: не мог вспомнить, был ли вечер или утро…
— Вы знали убитого? — продолжала допрос Дагурова.
— Нет, никогда не видел, — твердо ответил Флейта.
— А как вы очутились в распадке?
Этот грязный, опустившийся человек вдруг преобразился. В его глазах появились умиление и нежность.
— Вы знаете, иногда так хочется молочка, — произнес он как ребенок. — Теплого, парного… Мама давала, когда я был маленьким.
И все это так не вязалось с тем, о чем только что шла речь, — о выстрелах, об убийстве и покойнике…
— Так вы к кому шли? — терпеливо спрашивала Дагурова.
— К матушке! — Флейта скрестил руки на груди. — Божеский человек! — Он так разволновался, что на его глазах выступили слезы. — Она хорошая, такая добрая и ласковая…
— Кто?
— Аделина, — ответил задержанный.
И дальше он сбивчиво и туманно рассказал о том, что уже частично Дагурова знала от капитана Резвых: как пас у Кучумовой корову, как она кормила его, штопала одежду. Но его нашла Чекулаева, подруга по «копне», и вернула под тяжелую власть Бугра-Толстоухова…
— Так вы виделись в тот день с Аделиной? — спросила Дагурова и уточнила: — Я имею в виду воскресенье, когда произошло убийство…
— Нет, не видел… Говорю же вам, я шел к ней…
И старик неожиданно расплакался по-настоящему, по-детски всхлипывая и повторяя: «Аделина мне этого никогда не простит».
Но Ольга Арчиловна так и не добилась, что он имеет в виду, какую вину чувствует перед Кучумовой. Дагурова решила закончить этот несуразный допрос. И попросила Флейту подписать протокол. Он взял дрожащими руками шариковую ручку.
— Пожалуйста, разборчиво, — попросила Ольга Арчиловна осторожно, все еще надеясь, что подпись задержанного, возможно, даст какой-нибудь ключ для будущей почерковедческой экспертизы.
Но из-под авторучки бича выходили лишь волнистые линии.
Следователь вызвала конвоира. Флейту увели. А Ольга Арчиловна все еще продолжала сидеть в комнате, где только что провела трудный, утомительный допрос. И непонятный по своим результатам.
Все, казалось бы, сходится: убийца сознался, это подтверждают и неопровержимые улики. Отпечатки его пальцев на ружье Авдонина, которое он бросил в тайге вместе с бумажником; листок бумаги с блатными стихами, оброненный Флейтой. Даже деньги, которые он передал Чекулаевой, явно были из авдонинского бумажника. Дагурова сравнила пятидесятки с купюрами, оставленными Эдгаром Евгеньевичем Гаю для покупки авиабилета. Номера тех и других шли по порядку, как их выдали Авдонину в кассе.
Но оставалась еще масса вопросов, на которые она должна иметь четкий ответ. Первое: с какой целью совершено убийство? Объяснение старика явно неубедительно. С одной стороны, с целью ограбления, с другой… Какая-то чертовщина: встретил человека, выстрелил, а уж потом воспользовался случаем и ограбил. Может, он просто убийца-маньяк?
Второе: из какого же ружья стрелял Флейта? Если не из авдонинского, то куда дел свое?
Третье: где так называемый (по выражению Флейты) вещмешок московского доцента?
Четвертое: не было ли у Флейты сообщников?
Пятое… Можно было перечислять еще и еще. Но самый главный вопрос особенно не давал покоя Дагуровой — личность убийцы. И почему он так упорно скрывает свою фамилию, имя и отчество?
Было еще одно обстоятельство — Аделина Кучумова, о вине перед которой говорил задержанный.
«Ох уж эта Аделина», — подумала Ольга Арчиловна.
— Ну что? — заглянул в комнату Арсений Николаевич, прервав ее размышления.
— Придется еще поработать, — сказала Дагурова. И дала капитану ознакомиться с протоколом допроса Флейты.
Резвых читал внимательно, отстранив бумагу подальше от глаз. Ольга Арчиловна уже успела заметить: у Арсения Николаевича, видно, плохое зрение. Но бравый служака не подает вида. Во всяком случае, очков на нем Дагурова не видела никогда.
— Что-то темнит, — произнес участковый инспектор, кончив читать. — Вообще он, кажется, не того, — покрутил пальцем у виска капитан, — или придуряется.
— Алкоголик, — констатировала Дагурова. — Они все немного того… Хочу направить его на судебно-психиатрическое обследование.
— В Москву?
— Пока пусть здесь посмотрят.
— Не только горькую, но и молоко, значит, любит… — усмехнулся капитан.
— Ой, только ли из-за молочка привязался он к Аделине? — задумчиво произнесла следователь. — А чем расплатился?
Арсений Николаевич внимательно посмотрел на Дагурову: что она имеет в виду?
— Вот сижу, ломаю голову, — поделилась Ольга Арчиловна. — Не завязана ли Кучумова тут каким узелком… Вы не знаете, ружье у Аделины есть?
— Никогда не видел, чтобы она ходила с ружьем, — ответил Резвых. — Впрочем, когда была лесником, ей было положено иметь его. Но, наверное, сдала… Так вы утверждаете… — Резвых не договорил.
— Пока только предполагаю, Арсений Николаевич, — улыбнулась Дагурова. — Оснований утверждать не имеется… А вот неясные отношения Кучумовой с Авдониным… — Она посерьезнела. — Ведь орудием убийства может быть не только оружие, но и человек, который держал ружье во время выстрела.
— Выходит, Аделина использовала этого старика. Так?
— Надо эту версию проверить… Опять всплывает тот рюкзак или мешок, прямо не знаю, как его назвать. Ведь Осетров тоже утверждает, что Авдонин что-то пес… Что в нем было? Флейта говорит — набит шкурками… Почему же он взял только две? Сколько их было всего?
— Соболиные вы имеете в виду? Да, непонятно. Одна сырая, отстрелянная совсем недавно, — со знанием дела сказал капитан. — Еще не выделанная, только присолена, чтобы не испортилась. Другая отлично выделана, следовательно, давно…
— Где их добыли — в Кедровом или другом месте — вот в чем вопрос, — сказала Дагурова.
— Так это можно определить. Специалисты точно скажут. По окрасу, густоте…
— Да-да, — согласно закивала Ольга Арчиловна. — Надо срочно на экспертизу… Ведь какая штука: насколько я знаю, у Авдонина было разрешение на отстрел. Допустим, это та, свежая шкурка. Но откуда другая, как вы говорите, давно добытая? И одна ли она такая была в злополучном, пока что мифическом мешке?… Может быть, Авдонин у кого-нибудь купил ту, давно выделанную шкурку? А может, тот, кто продал, и выстрелил? Не исключен и такой поворот…
Наметив несколько неотложных мероприятий по делу, следователь и капитан перешли наконец к тому, с чего Арсений Николаевич начал: с обсуждения результатов своей поездки на БАМ.
— Получается, — закончил Резвых, — висит у нас Жигайлов в воздухе. А я ведь и адрес узнал, где он обычно останавливается в Москве.
— Да, хорошо бы отработать версию с этим Жаном из Парижа до конца. А вдруг он и есть тот, кто продал Авдонину шкурку, а потом пулю ему в придачу, — согласилась Дагурова. — Но как, Арсений Николаевич, разорваться? Вы сами видите, что тут…
— Оно конечно, — сказал капитан. — Может, попросить товарищей из Москвы? Отдельным требованием, а?
Ольга Арчиловна на секунду задумалась.
— Один-два дня подождем. А вдруг здесь все окончательно прояснится…
Зная, с каким нетерпением ждет от нее сообщений начальник следственного отдела облпрокуратуры, Ольга Арчиловна позвонила Бударину.
— Как вы думаете поступить с ним? — спросил Бударин, имея в виду Флейту.
— Ну, сначала выйдем с Флейтой на место происшествия. А чтобы потом не отпирался, сфотографируем, запишем показания на магнитофон.
— Зачем на магнитофон? — воскликнул Бударин. — У нас такая техника, а мы не используем, привыкли по старинке… Видеомагнитофон — это дело! И видно и слышно. Как в кино. Главное — сразу смотри, показывай, доказывай. Тут уж действительно не отвертишься. И в суде — солидно…
— Завтра вылечу и только послезавтра назад, — заметила Ольга Арчиловна.
— Зачем вылетать? Насколько я вас понял, обстоятельства пока запутаны, так?
— Есть немного, — согласилась следователь.
— В ваших же интересах поскорее распутать до конца… Я считаю, Аркадий Степанович сможет в этом помочь. Как, а?
— Новожилов? О, это было бы здорово!
— И на месте решите, что и как в дальнейшем. Договорились?
— Вполне.
— Да, Ольга Арчиловна, — сказал Бударин. — Тут еще такое дело…
Начальник следственного отдела замолчал, что-то, видимо, обдумывая. И у Ольги Арчиловны вдруг мелькнула мысль: опять, наверное, о Груздеве… Но Бударин неожиданно закончил:
— Ладно, приедете — поговорим… До свидания.
— Всего хорошего…
Затем Дагурова позвонила Мозговой, передала привет от Меженцева. На этот раз психиатр разговаривала с Ольгой Арчиловной как со старой знакомой.
— Понимаете, Ксения Павловна, — начала следователь, — хотелось бы знать ваше мнение об одном задержанном…
— Преступник, что ли? — спросила Мозговая своим хриплым прокуренным голосом.
— Пока только подозреваемый, — уклончиво ответила Дагурова. — Странно себя ведет… То плачет, то смеется, то чушь несет несусветную…
— Когда его надо увидеть? — перебила Мозговая.
— Да, в общем, если у вас есть время…
— Куда мне прийти, милочка? — снова перебила Дагурову психиатр.
— В милицию.
— Буду через полчаса.
И действительно, она появилась ровно через тридцать минут в своем ярком платье с апельсиновым бантом. Напудренная, с ярко накрашенными губами. В руках у нее был щегольской чемоданчик-«дип-ломат».
Мозговая энергично пожала руку следователю, заметив при этом, что форма к лицу Ольге Арчиловне.
— Думаете, симулирует? — спросила психиатр в лоб.
— Есть подозрение, — кивнула Дагурова.
Она вкратце рассказала свои впечатления о задержанном, а затем проводила Ксению Павловну в камеру, где он содержался.
Флейта лежал на койке лицом вверх, длинный и худой как жердь. При виде Мозговой, которая вынула из «дипломата» ослепительно белый халат, он, извинившись, сел.
— Мне бы хотелось наедине, — попросила выйти Дагурову психиатр.
Ольга Арчиловна удалилась.
Обследование заняло не меньше часа. Когда они встретились с Ксенией Павловной вновь, та первым делом достала свой длиннющий мундштук, заправила сигаретой с фильтром и несколько раз жадно затянулась.
— Болезнь Паркинсона, — был ее диагноз. — А также амнезия. То есть выпадение памяти.
— Это точно? — вырвалось у Дагуровой.
— Точно?… — усмехнулась Мозговая. — У меня был случай в практике. Мужичок симулировал эпилепсию так, что настоящие эпилептики по сравнению с ним выглядели жалкими подражателями. Какие он закатывал корчи, пену пускал изо рта…
— Значит, не исключаете симуляцию?
— Милочка, мне нужно время. Если это симуляция, поверьте, весьма и весьма талантливая. — Она вдруг сморщилась. — А какой грязный!.. Давайте его к нам, в стационар. Отмоем, почистим, будем наблюдать и ремонтировать.
— И как долго?
— Месяц-другой, не меньше…
Дагурова вынесла постановление о проведении стационарной судебно-психиатрической экспертизы.
Ольга Арчиловна смотрела из своей комнаты на холодеющую в сумерках тайгу, на догорающий закат. Была усталость. Но возбуждение не уходило. Голова продолжала лихорадочно работать: что сделано и что не сделано, что предстояло проделать завтра. Сумеет или не сумеет она оправдать доверие прокурора области? Это ведь по инициативе Бати ее, совсем еще неопытную, назначили старшим следователем прокуратуры области. И сразу поручили такое дело… На контроле в Москве…
За стеной послышались голоса Родиона Уралова и Осетрова.
«Сколько пережил парень, — подумала Дагурова о леснике. — И надо же было ему очутиться в распадке в тот роковой момент».
И опять недоверчивая следовательская пытливость: а может быть, все-таки нахождение Нила там, где Флейта убил Авдонина, не случайно…
В дверь негромко стукнули. Думая, что это московский артист, и радуясь возможности немного отвлечься от дела, Ольга Арчиловна приветливо крикнула:
— Да-да, открыто!
Но на пороге появилась Аделина. Зыбкий свет едва высвечивал ее лицо. Смуглое, оно выглядело теперь совсем плоским — не различишь ни носа, ни губ. Только неестественно сверкали узкие глаза.
— Почему со мной не поговоришь? — тихо спросила Кучумова. Однако в ее голосе звучала какая-то властность и решительность.
— Заходите, Аделина Тимофеевна, — щелкнула выключателем настольной лампы следователь, удивляясь ее приходу и еще больше тону.
Хотя ухо резануло обращение на «ты», Ольга Арчиловна решила не поправлять Аделину. Иной раз следователю надо уметь сдержаться. Для пользы дела. Тем более Аделина всегда к ней так обращалась…
— Зачем арестовали Флейту? — так же тихо проговорила Кучумова, продолжая стоять в дверях. — Что он тебе сделал?
— Присаживайтесь, — предложила Дагурова, стараясь спокойно выдержать неприязненный взгляд удивительных Аделининых глаз.
Кучумова села на стул легко и прямо.
— Значит, были основания, — сказала Ольга Арчиловна.
— Он комара не убьет, — усмехнулась Аделина. — Не то что человека… Ты запиши в бумагу.
«Допрос так допрос», — подумала Ольга Арчиловна, доставая бланки. Хотя допрос Кучумовой у нее стоит в плане на следующий день.
— У вас есть какие-нибудь сведения? — спросила следователь.
— Флейта не мог убить Авдонина, — резко произнесла Кучумова.
— А вы знаете кто? — Этот вопрос Ольга Арчиловна задала поспешнее, чем следовало бы: у нее мелькнула мысль — неужели важное признание?…
— Не знаю. Но не Флейта. Он как маленький ребенок… Конечно, и ребенок бывает злой. Флейта добрый.
— Откуда вам известно, что он задержан? — поинтересовалась Дагурова.
— Кудряшов сказал. Пьяный приехал из района. Меня увидел, говорит: твой оборванец убил.
«А Кудряшов откуда знает? — удивилась про себя Дагурова. — Да, слухи, как космические лучи, не знают преграды».
— Понятно… А вы Флейту давно знаете?
— Весной здесь появился…
— Как вы познакомились?
— Жалко его стало… Голодный. Разговаривает как маленький. Рубашку постирала — плачет, руки целует. — Кучумова грустно покачала головой.
— И все-таки, при каких обстоятельствах вы познакомились? — настаивала Дагурова.
— В мой погреб залез, сливки пил… Два раза.
— Значит, воровал?
— Вор весь кувшин унес бы, — сердито ответила Аделина. — Птица зерно клюет — ворует, да? Есть хочет! Закон жизни. Всем кушать надо.
«А шкурки, авдонинский бумажник? — вспомнила Ольга Арчиловна. — Ничего себе, закон жизни…»
Но вслух она этого не сказала. И спросила:
— Долго он у вас жил?
— Три недели… Корову пас… Потом ушел. Пришел через полмесяца. У него тело здоровое, а вот душу я собиралась вылечить. Собиралась, да не собралась. Пожил он еще неделю и совсем исчез.
— О себе что-нибудь рассказывал?
— Зачем? Сама вижу — тяжелая жизнь, а человек хороший.
— Ну хоть что-нибудь? Имя, сам откуда?
— Если человек хочет рассказать о себе — расскажет. Заставлять — очень плохое дело, — сурово посмотрела на следователя Кучумова.
— А вот мне приходится, — улыбнулась Ольга Арчиловна, пытаясь перевести разговор в более дружеское русло.
— У тебя служба такая, — не поддалась на удочку Аделина.
— Это верно… Когда он последний раз был у вас?
— Месяц не приходил. — Кучумова пытливо посмотрела на следователя и усмехнулась уголками губ: — Тебя интересует то воскресенье, когда убили Авдонина? Я скажу. Не был у меня Флейта. Не веришь?
— Хорошо. Не был.
Ольга Арчиловна замолчала, прикидывая, как вести себя дальше с этой странной женщиной.
Ей приходилось допрашивать умных людей — и преступников и свидетелей. С ними лучше всего было по-умному. Были и хитрые. Тут держи ухо востро, следи, где допрашиваемый сделает «петлю», как заяц. Иные прикидываются дурачками, а в голове здорово держат свою линию. Попадались и глупые. Тоже морока. Хотя такие чаще лезут на рожон. А вот Аделина… Ни под какие мерки она не подходила.
— Аделина Тимофеевна, — решила переменить тему Ольга Арчиловна, — у вас карабин есть?
Та неожиданно улыбнулась.
— Я дала Флейте винтарь — стреляй в Авдонина? Сама стрелять умею. Хорошо стреляю. В пятак попаду за сто метров.
«Кто же из нас ведет допрос?» — начала злиться Дагурова. Прежде всего на себя. Прямолинейность Аделины обескураживала. И приходилось сознавать, что нить разговора не у нее, следователя.
— Вы не ответили, — сказала Ольга Арчиловна спокойно.
— Нету у меня ружья. Лесником была — выдали. Потом сдала Лукичу. — Аделина помолчала. И, как показалось Дагуровой, с издевкой спросила: — Хочешь, чтобы я рассказала об Авдонине? Что между нами было?
— Ну раз вы желаете…
— Я вижу, тебя это давно интересует. Хороший или плохой Авдонин, говорить не буду. Память о человеке трогать нельзя.
Аделина вздохнула. А у Дагуровой в голове пронеслось: может, она сейчас еще о духах заговорит? Шаманка и есть шаманка.
Но тут же Ольга Арчиловна вспомнила поговорку древних: ты злишься — значит, не прав…
— Мне Авдонин ничего плохого не сделал, — продолжала Кучумова. — Я ему нравилась. Разве нехорошо, когда мужчине нравится кто-то?
— В общем-то ничего плохого, — подтвердила Ольга Арчиловна.
— Я сказала ему: у голубя ничего не может быть с ласточкой.
— А он?
— Сережки предлагал. Золотые. Но я любовь не продаю. — Аделина поднялась. — Теперь тебе все ясно?
«Далеко не все», — подумала Ольга Арчиловна. А вслух сказала:
— Подождите. Закончу протокол.
Аделина опустилась на стул и сидела тихо, сложив руки на коленях, спокойно глядя в темное окно. Протокол читать не стала. Расписалась на каждой странице полной фамилией. Почерк у нее был детский, крупный.
Кучумова ушла. А в душе Ольги Арчиловны поселилась тревога. Пожалуй, впервые за свою хоть и недолгую практику Дагурова ощущала — она сегодня «проиграла» на допросе этой женщине. Но вот в чем? Ольга Арчиловна пока разобраться не могла. Что определенно, так это Аделина обладала какой-то силой и убежденностью. Но ведь бывает, что человек идет на преступление с ясным сознанием, думая, что творит доброе дело…
Дагурову потянуло на свежий воздух. Надев накомарник, она вышла из домика. И остановилась, пораженная величавостью и спокойствием ночной тайги. На фоне этой вечной молчаливой природы ей показались странными и ничтожными человеческая суета, заблуждения и страсти.
— Дышим? — послышался приятный грудной баритон Уралова, вышедшего на крыльцо.
— Красотища, — протянула следователь.
— Чудно! — подтвердил Родион.
— Как ваше лечение? — спросила Ольга Арчиловна, вспомнив, зачем приехал в заповедник артист из Москвы.
— Знаете, готов поверить — Аделина волшебница. Мне сегодня такой массаж сделала! Какие-то травы, мази… Я по-другому задвигался.
— Дай-то бог.
— Надеюсь. — Он вдруг с размаху хлопнул себя по лбу. — Почему в жизни не бывает полного счастья? Это комарье ест прямо заживо…
Ольга Арчиловна поехала встречать Новожилова в аэропорт. Из вертолета он вышел бледным и измученным.
— Два вида транспорта не принимает душа, — признался виновато прокурор-криминалист. — Вертолет и бричку…
— На бричке не пришлось, — сочувственно улыбнулась Дагурова.
— Во время войны, да и после накатался. — Видя, что Ольга Арчиловна тянется к тяжелому ящику с видеомагнитофоном, он запротестовал: — Но это уж позвольте. Я сам.
Как только они уселись в милицейский «газик», Новожилов вынул из кармана сложенную газету и дал следователю. Это была их городская «Вечерка».
— На третьей полосе, — сказал Новожилов, уголком глаза наблюдая за Дагуровой.
Она развернула газету. Сразу бросилось: «Алло! «Скорая помощь»?» Фельетон.
Ольга Арчиловна прочла первую фразу. «Не секрет, что и врачи болеют. Но, увы, не всегда болезнями, которые может врачевать доктор…» Дальше автор живо описывал, как завоблздравотделом Груздев провел недавно время в заповеднике Кедровом с девушкой (ее фамилия названа не была). Припомнились и другие «подвиги» — как Груздев по звонку знакомых и друзей предоставлял в их распоряжение машину «Скорой помощи» для перевозки холодильников, переезда на дачу и так далее.
Фельетон был написан остро, образно.
— Лихо, а? — весело посмотрел на Дагурову прокурор-криминалист, когда она кончила читать.
— Оперативно отреагировали на представление, — сказала Ольга Арчиловна, отдавая газету Новожилову.
— Оставьте, это я специально для вас привез… А быстрота реакции — благодаря Батиной поддержке. Вокруг этого Груздева давно сгущались тучи, но гроза обходила его стороной.
— Кто же эти тучи разгонял?
— Находились… Советую сохранить. Ваша боевая реликвия.
— Да что вы, Аркадий Степанович, — отмахнулась Дагурова. Хотя, признаться, ее самолюбие было удовлетворено. И не только самолюбие. Пивное — восторжествовала справедливость.
— Не скромничайте. — Новожилов усмехнулся. — Думаете, всем понравилась ваша смелость?
— Мамаеву уж точно не понравилась, — вспомнила их прежний разговор Дагурова.
— Да разве он у нас один такой? Эх, Ольга Арчиловна, — вздохнул прокурор-криминалист. — Принципиальность, она… не всем по плечу. И оправдание у каждого свое найдется: у одного сыну или дочери подошло время в институт поступать, у другого — квартира мала, третьему хочется спокойно жить. — Аркадий Степанович махнул рукой. — Вы только начинаете. Дай бог, чтобы огонь не погас…
Они уже подъезжали к милиции. Дагурова дала знак шоферу притормозить.
— Аркадий Степанович, отдохнете с дороги или сразу приступим? — спросила Ольга Арчиловна.
— Нет-нет! Отдых потом, на пенсии, а сейчас прежде дело…
Все уже было подготовлено для выезда в Кедровый. Понятые, машина, чтобы отвезти туда Флейту.
Заехали в больницу к Мозговой. Флейта выглядел совершенно другим человеком: выкупанный, постриженный, одетый в свою выстиранную не бог весть какую, но отутюженную одежду, он походил на старичка пенсионера, отправляющегося погожим летним днем посидеть возле речки. Ксения Павловна ухитрилась где-то раздобыть соломенную шляпу, чтобы ему не напекло голову.
Так и двинулись — впереди «газик» с Дагуровой, Новожиловым и двумя понятыми, сзади машина с Флейтой, сотрудниками милиции и Мозговой.
День был жаркий, как назло, ни ветерка. Комарье неистовствовало. Вышли у «академгородка». Дагурова разъяснила Флейте, что ему надо показать, откуда он двигался, в каком направлении, где повстречался с Авдониным и с какого места стрелял.
— Вы поняли? — спросила она у задержанного.
Он галантно приподнял шляпу и с достоинством произнес:
— Мерси. Понял. К вашим услугам… Место, которое вас интересует, вот там, — показал он уверенно в сторону распадка.
Процессия двинулась вниз по дороге. Снимал Новожилов, как единственный человек, владевший этой техникой. Помогал нести аппаратуру работник милиции.
Флейта привел всех к кустам, где было обнаружено тело убитого. Перед этим Дагурова распорядилась убрать сучья, обозначавшие на земле контур Авдонина. Задержанный точно указал, где упал сраженный выстрелом ученый. Флейта был серьезный, сосредоточенный, совсем непохожий на того, что был до больницы.
По рассказу Флейты, правда весьма сбивчивому, он шел из райцентра по направлению к Турунгайшу. То есть перпендикулярно обрыву. Дагуровой это показалось странным. Если верить расчетам Веселых, стреляли как раз с обрыва. Флейта же утверждал, что он увидел Авдонина со стороны распадка.
Чтобы попасть на центральную усадьбу, надо было бы взобраться на обрыв и свернуть. Конечно, в Турунгайш можно было пройти и по распадку, не поднимаясь на обрыв. Но этот путь длиннее метров на четыреста.
Флейта утверждал, что, убив Авдонина и взяв ружье, бумажник и шкурки, он вернулся назад.
— Теперь укажите точно, откуда вы стреляли, — попросила следователь.
Задержанный растерялся. Он стал описывать странные круги неподалеку от кустов, где нашли Авдонина. Осматривал землю, деревца, словно пытался найти отметку о своем пребывании.
Камера беспристрастно фиксировала его действия.
Наконец Флейта подошел к молодому кедру с искривленным раздвоенным стволом, напоминающим лиру, и спрятался за него, поманив к себе Дагурову.
— Тут, — сказал он заговорщически, зачем-то приложив палец к губам. — Я стоял тихо-тихо… Потом бац — и… — Флейта сделал жест, словно стреляет из ружья. Руки у него ходили ходуном.
До Авдонина было метров сорок. Но самое главное, если верить выводам эксперта, то именно с этой стороны на голове убитого находилось выходное отверстие, а не входное…
Вдруг Флейта посмотрел куда-то наверх, и на его лице появилась счастливая улыбка. Но смеяться, хохотать, как прежде, он не стал.
Ольга Арчиловна глянула в ту же сторону. Наверху, на обрыве, виднелась чья-то фигура. Через мгновение она исчезла. Дагуровой показалось, что это была Аделина.
Выход на место происшествия был оформлен протоколом. Флейта, врач и понятые отправлены в Шамаюн. Дагурова и Новожилов остались в «академгородке». Родиона Уралова и Меженцева не было.
— Ну здесь рай, — сказал Аркадий Степанович, наслаждаясь солнцем и покоем. Потом заметил: — По вас вижу, что-то не то наплел этот паркинсонник.
— Флейта?… Да, уж задал задачу, это верно. — Следователь посмотрела на часы: у нее была назначена встреча с Гаем. — Давайте сделаем так, Аркадий Степанович. Вы, пожалуйста, ознакомьтесь с делом, а я на часок отлучусь.
— Да-да… Я ведь знаю его в самых общих чертах…
…Разговор с Гаем носил сугубо официальный характер. Дагурова попросила рассказать, каким образом и кто выдает разрешение на отстрел диких животных в заповеднике. И вообще, как это все оформляется.
Федор Лукич достал образец разрешения. Это был двойной лист довольно плотной бумаги. Если развернуть, размером с лист для печатной машинки. На лицевой стороне поперек текста стояла жирная красная полоса.
— Выдается только Главохотой РСФСР, — объяснял Гай. — То есть Главным управлением охотничьего хозяйства и заповедников при Совете Министров РСФСР. Видите? — показал он на надпись сверху.
— По чьему требованию?
— Здесь все сказано, — развернул разрешение Федор Лукич. — Имеет право получить разрешение лишь какая-нибудь организация.
— А Авдонин?
— Он всегда имел разрешение, выданное институту, где работал… Тут указывается, — водил пальцем по бумаге Гай, — для каких целей производится отстрел или отлов… Научных, культурных или хозяйственных. Ну у Эдгара Евгеньевича для научных. Затем, каких именно животных и количество штук.
— Ясно, — кивнула следователь.
— Дальше. Разрешение именное. В этой графе заполняется: кому именно разрешается произвести отстрел. Фамилия, имя, отчество. Номер и серия охотничьего билета. Указывается также, в каком месте действительно разрешение и срок…
— Что, оно сдается вам?
— Нет. Разрешение регистрируется в областном охотуправлении и у меня.
Третья страница напоминала командировочное удостоверение. Шли пустые строчки для записи учреждений и проставки дат.
— Чтобы мне было понятнее, расскажите последовательность, — попросила Дагурова.
— Пожалуйста, — кивнул Гай. — Значит, Главохота выдала разрешение институту. Авдонин регистрирует его в областном охотуправлении, затем приезжает ко мне. Я тоже его регистрирую, ставлю печать и дату. Он производит отстрел или отлов. Затем организация, в данном случае его институт, обязана вернуть разрешение в Главохоту в месячный срок и приложить отчет о результатах использования. Понятно?
— С разрешением — да. А как с добытыми шкурками?
— Они должны быть оприходованы организацией. К примеру, Авдонин отстреливал куницу. Шкурку он должен был сдать на свою кафедру в институт.
— Вы контролируете, все сдал или не все?
— Нет, — ответил Гай. — Наш контроль ограничивается только заповедником.
— А если человек добыл большее количество, чем указано?
Федор Лукич пожал плечами:
— Нарушение. Узнают — накажут по закону. Уверяю вас, после этого человеку не то что разрешение… Охотничий билет отнимут, а может быть, даже под суд…
— Теперь конкретно об Авдонине, — сказала Ольга Арчиловна. — Когда именно и какое количество шкурок ему было разрешено добыть?
— Сейчас посмотрим.
Гай достал из сейфа книгу наподобие бухгалтерской и перелистал.
— Вот, — остановился он на нужной странице.
— Можно, я запишу? — попросила следователь.
— Ради бога, — повернул ей книгу Федор Лукич.
Дагурова записала номер и дату разрешения. Три года назад, зимой, в январе, Авдонину было разрешено отстрелить трех соболей. Аналогичное разрешение было зарегистрировано и в позапрошлом году. Опять в январе. Третье (также на трех соболей) — и снова в январе этого года. И два раза летом. По одному соболю.
Последнее летнее разрешение было отмечено в воскресенье, 27 июля. В день гибели ученого. Эдгар Евгеньевич имел право отстрелить одного соболя и одну куницу-харзу.
Покончив с этим, следователь перешла к другому вопросу.
— Кучумовой выдавалось ружье? — спросила Дагурова.
— Разумеется. Ведь она долгое время была лесником, знаете?
— Да, знаю. Когда она его сдала?
Гай удивленно посмотрел на Ольгу Арчиловну.
— Как когда? Не сдавала…
— Но она же переведена на другую должность…
— Верно. Лаборант. А карабин остался за ней. — Гай усмехнулся: — Я не лесник, Алексей Варфоломеевич тоже, однако у меня и у него есть оружие, без него тут нельзя — тайга!
— А говорят, Кучумова в тайге обходится без оружия? — спросила следователь.
Гай усмехнулся.
— Аделина? Вы лучше у нее спросите, почему зверье ее обходит. И почему сквозь землю видит — тоже поинтересуйтесь.
— Хорошо. Имеются документы о выдаче Кучумовой карабина?
— А как же! Не столовая ложка или, к примеру, матрац. Оружие! — Гай снова полез в сейф. — Да и за какой-то там матрац или ложку надо расписываться…
Федор Лукич вынул другой гроссбух. И продемонстрировал документ, подтверждающий, что Кучумова Аделина Тимофеевна получила карабин «Барс-1», или, как его именуют между собой лесники, винтарь, семь лет назад. «Барс-1» одноствольный карабин калибра 5,6 миллиметра с магазином на пять патронов.
Дагурова переписала в блокнот дату выдачи и номер ружья.
Выйдя от Гая, Ольга Арчиловна заметила во дворе участкового инспектора запыленный мотоцикл и зашла к Резвых. Капитан только что приехал. Олимпиада Егоровна накрывала на стол. Пригласила и Ольгу Арчиловну. Но она отказалась.
Арсений Николаевич повел ее на служебную половину.
— Соболиные шкурки, что изъяли в райцентре, — обе наши, — сообщил он.
— Хотите сказать — кедровские?
— Вот именно. У зверей, как у людей, родственники имеются. Только у животных семья большая, на целую округу… На брюшке у наших, к примеру, мех светлее в определенном месте… Одна шкурка добыта зимой, а другая — неделю назад. Как я и говорил вам.
Ольга Арчиловна задумалась.
— Что вас смущает? — спросил капитан.
— Зимняя шкурка. Летняя — это понятно. Авдонин мог успеть отстрелить соболя в воскресенье…
— А меня смущает и летняя, — сказал капитан. Дагурова вопросительно посмотрела на Арсения Николаевича. — Охотник, говорят, он был неважный, я с лесником толковал. Больше форсил. Охотничьи куртки разные заграничные, ружье особенное. Да вы сами видели его ружье… А когда ему надо было добыть соболя по разрешению, к лесникам обращался. Самому за две недели только одного соболя и удалось добыть.
— Неужели это так сложно?
— О, взять соболя — дело тонкое. Иной промысловик дней пять выслеживает одного-единственного зверька. Это зимой, когда и след на снегу, и соболь на своих привычных гнездовьях… А летом его очень трудно обнаружить, уходит от жары в гольцы, в сопки, где попрохладней. А там кедровый стланик как броня. Жирует себе привольно…
— Так что вы хотите сказать? — спросила следователь.
— Неувязка получается: охотник он аховый, а за каких-то три-четыре часа добыл соболя. Это летом-то! И асам такое не всегда удается.
— Считаете, что и летнюю шкурку ему кто-то добыл?
— Наших лесников он не просил.
«Еще одна загадка», — подумала следователь и обратилась к Резвых:
— У меня тоже противоречивые сведения, — сказала она. — Аделина говорит, что сдала карабин, Гай утверждает — не сдавала. Кому верить, не знаю.
— А по документам?
— Есть расписка Кучумовой в получении ружья. И только.
— Это серьезная штука, — подумав, сказал Резвых. — Очень серьезная… В списке винтарей, которые проверял Артем Корнеевич, ее карабина нет? У нее был «Барс-1», а у всех остальных лесников ТОЗ-17.
— Не помню. Список в деле, а оно у Новожилова. Знакомится с ним.
— А-а. Не забудьте, посмотрите, может, Федор Лукич запамятовал. Забот у него много: люди меняются, он и выдает карабины, и обратно принимает… Аделине, сдается мне, тоже врать ни к чему…
— Не знаю, Арсений Николаевич, не знаю, — покачала головой Дагурова, вспоминая вчерашний визит Аделины, истинные побуждения которой до сих пор оставались для следователя неясны…
Вернувшись в «академгородок», Ольга Арчиловна первым делом посмотрела список. Среди ружей, побывавших на экспертизе, не было карабина «Барс-1», выданного семь лет назад Кучумовой.
— Что вас так насторожило? — поинтересовался прокурор-криминалист.
Ольга Арчиловна рассказала.
— Да, есть над чем задуматься, — подтвердил Аркадий Степанович.
— Понимаю. Еще как понимаю… — ходила по комнате Дагурова.
— Как по-вашему, есть у этого Гая основания скрывать, что Кучумова сдала карабин? — спросил Новожилов.
— Я и сама думаю об этом… Что, если у него это ружье украли? — остановилась Дагурова напротив Новожилова. — Впрочем, нет. Скорей всего он сообщил бы об этом милиции. Нарезное оружие…
— А у Аделины не могли украсть? А может быть, просто потеряла и теперь боится сказать? Видите ли, Ольга Арчиловна, хотя я и ознакомился с делом очень внимательно, в протокол все не внесешь… Что это за женщина?
— Она для меня самой загадка. И не только для меня.
И Дагурова рассказала прокурору-криминалисту, что знала и слышала о Кучумовой. В том числе и о ее странных отношениях с Флейтой.
— Да, — потер руки Новожилов, — давайте-ка спокойно обсудим… Начнем с выхода на место происшествия с Флейтой…
Они посмотрели видеозапись, сделанную сегодня в распадке.
— Не сходится, — твердо сказала Ольга Арчиловна. — Все факты говорят: выстрел был с противоположной стороны. Заключения экспертов, расчеты Веселых…
— Верно. Расхождение существенное, — согласился Аркадий Степанович. — Неужели Флейта сознательно вводил вас в заблуждение?
— Не знаю. Поймите, я не имею на руках заключения психиатра. Что он ненормальный или прикидывается таковым, видно даже не врачу. Может, врет, а может, забыл. А возможно, и подучил кто-то. По-моему, он очень легко внушаемый… Ведь врачи не могли спутать входное отверстие с выходным?
— Здесь я пас, — поднял руки Новожилов. — Простите, Ольга Арчиловна, но я хотел обратить ваше внимание на кое-какие огрехи в процессе следствия. Только без обиды…
— Что вы, Аркадий Степанович. Дело есть дело. Я только буду рада…
— Ну и отлично. Скажите, откуда возникла первоначальная версия? То есть убийство на почве ревности?
— Это не моя версия, — горячо возразила Дагурова. — Бударин, посылая меня сюда, так и сказал: убийство на почве ревности и преступник признался.
— Позвольте…
— Знаю, что вы хотите сказать. — Ольга Арчиловна села за стол и стала что-то нервно черкать на бумаге. — Мол, на что своя голова? Тут признаюсь: надо было все сразу подвергать сомнению.
— Очень хорошо, — улыбнулся прокурор-криминалист. — Вы это сами сказали за меня… Второе. Вам Осетров сообщает важнейший факт — Авдонин нес мешок. Вы его игнорируете.
— Не игнорирую. Я рассуждала так: Осетров в сумерках не очень разглядел. Может, капюшон принял за мешок или еще что… Думаю, не главное…
— Дорогая Ольга Арчиловна, поверьте моим сединам, когда приступаешь к делу, трудно определить, где главное, а где мелочь. Думаешь, пустяк, ерунда, а к концу выясняется, что главное. И наоборот. Но только в конце. Может, и мешок окажется мыльным пузырем. А сейчас… — Новожилов встал и заходил по комнате. — Вы со мной согласны?
— Пожалуй, — не очень уверенно ответила следователь.
— Хотите вы или нет, все равно придете к этому мешку, из которого Флейта вынул две шкурки и в котором, по его словам, их было много.
— Теперь-то я это понимаю, вернее, чувствую, — сказала Дагурова. — Но обстоятельства…
— Знаю, знаю, дорогая Ольга Арчиловна, — успокоил ее Новожилов, — вы перелопатили много материала, глубоко копнули. Читаю бумаги, а вижу людей. — Заметив, что следователь улыбнулась похвале, Новожилов тоже улыбнулся. — Погодите радоваться. Всех вижу, кроме Авдонина… Личность убитого — увы, — развел руками Новожилов. — Этим надо было заняться тоже незамедлительно. Навести справки, кто он и что… Делать такие дорогие подарки молоденькой девушке, почти девочке… Кажется, ее здесь все называют Чижиком?
— Да. Это Марина Гай.
— Вот именно. Ей покупать дорогие иностранные магнитофоны…
— Холостяк. Кандидат наук, доцент…
— Ну сколько он получает в месяц? Самое большее — триста двадцать рублей. Не разгуляешься.
— Заграничные командировки. А там — валюта…
— Нас завораживают слова: заграница, валюта… Один мой приятель недавно побывал в заграничной командировке. Чтобы привезти жене кожаное пальто, экономил на еде.
Ольге Арчиловне стало немного обидно: к тому, о чем говорил Новожилов, она уже подбиралась сама. Целую неделю, день за днем, ночь за ночью, ибо и во сне ее не оставляли мысли о деле. Но обижаться на Аркадия Степановича она не имела права. У него колоссальный опыт, знания. И интуиция, а в ней тоже опыт, только спрессованный. И в конце концов, Новожилов приехал помочь ей. В его доброжелательности она не сомневалась.
Они просидели до вечера. Потом пришел Меженцев, весь день проведший в седле: объезжал заповедник. Несмотря на усталость, Алексей Варфоломеевич пригласил Ольгу Арчиловну и Новожилова на чашку своего фирменного чая. Профессор был расстроен: на дальнем обходе обнаружил два заряженных капкана. К счастью, пустых… И с десяток изуродованных, очищенных от шишек кедровых деревьев.
— Наглеет браконьер! — возмущался Меженцев. — Даже присутствие здесь прокуратуры его не пугает. Рвут, топчут, калечат. Неужели люди не могут понять, что с природой не надо бороться… Ее надо понимать и любить… И любить не только соболя или горностая, но и каждого зайца… Не только дуб или березу, но и каждый кустик, каждую травинку. Ведь все они дают нам кислород… И красоту! Без живой зелени человек задохнется, а без красоты умрет еще раньше… Неужели люди не могут понять этой простой истины? Могут! Должны!
— Что вы предлагаете? — спросил Новожилов, видимо желая продолжить начатый разговор.
— По-моему, предлагать должны вы, законники, — с вызовом ответил профессор. — Дальше терпеть нельзя. Потому что наказание смехотворно, штрафы мизерные, не соответствуют убытку. Это очень серьезно!
— Я понимаю, вы болеете за свое дело… — попытался смягчить натиск Аркадий Степанович.
— При чем здесь мое личное отношение? — вспыхнул Меженцев. — Сколько получит вор, забравшийся в ювелирный магазин и укравший золотое кольцо?
— Примерно до пяти лет лишения свободы.
— Видите! Пять лет лишения свободы! А за убийство оленя — штраф. Всего-навсего! Но ведь кольцо можно сделать другое, а оленя не сделаешь!
— Плодятся, — примирительно улыбнулся Новожилов.
— А зубры? Вы, наверное, читали, что устроили браконьеры на Кавказе в заповеднике? Шесть зубров убили! А их всего-то на земле несколько тысяч…
— Государство тратит немалые деньги на егерей, инспекторов охраны… Вы считаете, что их число надо увеличить?
— Да. И расширить права охранникам природы!
— Насчет охранников, как вы выразились, природы… — поднялся Новожилов. Он, видимо, был задет за живое. — Простите, я на минуточку.
Он вышел и вскоре вернулся с раскрытым журналом «Советское государство и право».
— Послушайте, — обратился Новожилов к Меженцеву, — цитирую: «Поучительный эксперимент провели студенты — члены дружины МГУ по охране природы. Два студента-дружинника приехали на практику в Новосибирскую область в зверопромхоз и там за два месяца задержали столько нарушителей, сколько задерживали 150 местных штатных и общественных инспекторов за год. Эффективность работы студентов оказалась выше работы местных блюстителей в… 450 раз!»
— Ну что ж, — не сдавался профессор, — значит, там егеря не на высоте. (Сказав «там», Меженцев вспомнил, что и здесь Кудряшов не лучше.) Но интересно было бы знать, а сколько нарушителей, которых задержали студенты, было привлечено к ответственности? В статье не написано?
— Нет, — снова улыбнулся Аркадий Степанович.
— Вот именно! Бывало, задержат у нас браконьера, составят акт. Все как положено. А потом? Концов не найдем.
— Увы, — подтвердил Новожилов, — случается.
— Сплошь и рядом… Простите, что это за статья, которую вы цитировали?
Аркадий Степанович протянул профессору журнал.
— А я, к сожалению, не только об этой статье, но и о таком журнале не слышал, — сказал Меженцев.
— Обсуждение по письму писателя Рябинина из Свердловска. Это письмо было направлено в Прокуратуру СССР, — уточнил Новожилов.
Алексей Варфоломеевич полистал журнал.
— С вашего разрешения, я ознакомлюсь повнимательней, — попросил он Новожилова. — Любопытно.
— Пожалуйста. Буду рад обменяться мнением, — кивнул тот.
— Характерно, что вопрос поднял писатель, — сказал профессор, откладывая журнал. — Это у нас исстари. Чехов писал. В наше время Леонов. А на последнем съезде писателей говорил Бондарев. Но что получается? В защиту природы выступают ученые, художники, писатели, архитекторы, юристы… Все говорят…
— А надо? — улыбнулся Новожилов.
— Надо действовать, — серьезно продолжал Меженцев.
— Кому? — не унимался прокурор.
— Всем! Но прежде всего вам — юристам, прокурорам, милиции!.. У вас сила, власть! Или я ошибаюсь, уважаемый Аркадий Степанович?
Меженцев пристально посмотрел на Новожилова, который, желая как-то смягчить свой ответ, сказал:
— Я не могу полностью разделить вашу точку зрения, ибо убежден, что у хорошего писателя или художника сил не меньше, чем у прокурора. А может быть, даже побольше.
Ольга Арчиловна молча пила чай, наблюдая за ними, чем-то очень похожими. Наверное, возраст сближает вкусы и манеры.
— А знаете ли вы, Алексей Варфоломеевич, что у русской творческой интеллигенции, — продолжил свою мысль Новожилов, — есть одна особенность — как ни странно, многие из них имели дело с юриспруденцией. Возьмите Пушкина, Гоголя, Льва Толстого. Видимо, тяга к справедливости?
— В общем, вы хотите сказать, что вся русская культура покоится на бывших юристах? — засмеялся Меженцев.
— Вся не вся, — спокойно ответил Аркадий Степанович, — но я могу еще назвать поэтов Майкова и Полонского, писателя Леонида Андреева, критика Стасова, драматурга Островского, художников Поленова и Рериха… Достаточно?
— Сдаюсь, — поднял руки профессор. — Впечатляюще… Но у меня невольно возникает вопрос: почему они щит и меч правосудия поменяли на искусство?
— Я же вам говорил, что у художника больше возможностей бороться. Следователь, прокурор, судья воюют с конкретными людьми — хапугами и другой мерзостью, с конкретными фактами, а писатель, художник борются с обобщенными типами людей, с типичными явлениями в обществе. И в нашем тоже. Вот почему я им завидую. Белой завистью.
Новожилов умолк. Молчал и Меженцев. Сколько так продолжалось, Ольга Арчиловна не заметила. Она думала об услышанном. Ей было интересно. Многое ново, неожиданно. Вспомнились арчиловские пятницы. Ленинград. Дом. И Виталий тоже. Она решила, что и у них с Виталием обязательно будут такие пятницы или субботы. И они обязательно пригласят на них и Меженцева, и Новожилова, и… кого еще? В самом деле, кого? И вот тогда, не найдя ответа, она решила нарушить тишину…
— Аркадий Степанович, скажите, а почему сейчас среди юристов нет таких ярких, интересных личностей?
— Пушкиных? — улыбнулся Новожилов. — Пушкины, брат, не на конвейере. Такие раз в тысячу лет рождаются. Ну а если говорить о талантах, то их и сейчас можно найти среди юристов.
— Например?
— Возьмите Льва Шейнина. Был следователем, даже начальником следственного отдела Прокуратуры СССР. Я видел его в генеральской папахе, лампасах… Но как следователя его уже забыли. А вот как писателя, драматурга, сценариста помнят. Переиздают как классика.
— Был. Значит, тоже в прошлом. А сейчас, в наши дни? — решила не отступать Ольга Арчиловна.
— И в наши дни многие юристы пишут музыку, сочиняют стихи, рисуют. А кто из них станет великим — скажет будущее. Ведь большое видится на расстоянии. Так? Пройдет время, может, и нашего Батю будут вспоминать не как прокурора области, а как великого живописца или архитектора.
Меженцев поднял голову, насторожился. Сказанное было неожиданным и для Дагуровой.
Почувствовав интерес к своему рассказу, Новожилов продолжал:
— Да, да, рисует. Одной рукой. Вы бы видели, как рисует! Никому не подражает, никого не копирует. У него свое видение, своя манера письма. Кто знает, минут годы, увидят потомки и оценят. А сейчас он никому не показывает, нигде не выставляется. И даже ни с кем не говорит на эту тему. Не хочет. Считает, что будут оценивать его работу необъективно, мол, инвалид, одной рукой…
— А как вам удалось увидеть? — заинтересовался профессор.
— Дело случая, — уклонился от ответа Новожилов. — А вот домик, что смастерил Василий Васильевич вместе с женой на своем садово-огородном участке, можете посмотреть. Рядом с моим финским стоит. Приезжайте, посмотрите и не поверите, что Батя из дерева сам сделал. Кажется, из кружева…
Оставшийся вечер Меженцев и Новожилов проговорили о Рерихе. Тот и другой очень ценили этого художника, влюбленного в Индию, Тибет, где Алексею Варфоломеевичу так и не удалось побывать, но куда он все-таки надеялся когда-нибудь отправиться; посетить загадочную Лхасу — столицу ламаизма, прикоснуться к древним рукописям, осмотреть знаменитые храмы.
«Счастливый, — подумала о нем Ольга Арчиловна. — Мечтает, как будто ему нет еще и двадцати… А сколько вокруг совсем молодых, которым уже ничего не хочется. И если хочется, то такого примитивного и ничтожного: заграничную дубленку, югославский мебельный гарнитур и как предел мечтаний — собственный автомобиль… Интересно, сохраним ли мы с Виталием в эти годы такую бодрость и оптимизм духа?»
…Утром, когда Аделина принесла в «академгородок» молоко, Дагурова попросила ее зайти. Когда следователь достала бланк допроса, ей показалось, что Кучумова на мгновение растерялась.
— Хочу выяснить насчет карабина, — сказала Ольга Арчиловна, заполняя бланк.
— Какого? — хмуро посмотрела на нее Аделина.
— Того самого, что вы получили в дирекции заповедника. — Дагурова назвала дату выдачи. — Когда и кому непосредственно вы его сдали?
— Лукичу… Давно сдала, три года назад.
— Гай утверждает, что вы не сдавали карабин.
Аделина удивленно посмотрела на следователя.
Впервые Ольга Арчиловна видела на ее лице смятение.
— Утверждает! — воскликнула Аделина. — Отдала ему лично в руки! Забыл он, что ли? Еще в угол поставил, между окном и сейфом. А патроны — в стол… Сердитый был, видать, ругался с кем-то, — частила Аделина.
— Никакого оформления сдачи ружья не было?
— Лукич сказал: оставь, потом запишу… Больше ничего не говорил.
— Прошу вас, вспомните, когда точно это было.
— Летом, кажется. — Аделина задумалась, по-детски хлопая глазами. — Июнь. Нет, июль. В самом начале. Прошло месяца два, как меня перевели из лесников в лаборантки… Думаю: зачем висит у меня без цели винтарь? Хоть и старый, а кому-то нужен…
— Значит, дату не помните? — уточнила Ольга Арчиловна.
— Ты помнишь, что делала три года назад? — раздраженно спросила Кучумова.
— Прямо не знаю, кто из вас забыл, — задумчиво проговорила следователь. — Федор Лукич или вы?
— Мне не веришь? — пожала плечами Кучумова.
— Просто того карабина у Гая нет…
— Откуда ты знаешь? — почти выкрикнула Аделина.
— На той неделе была ревизия. Карабина, выданного вам семь лет назад, не оказалось, — спокойно объяснила следователь, отметив про себя реакцию Кучумовой.
— Спроси у Гая, куда он его дел! Спроси! Я видела мой винтарь у него в мастерской!
— Когда? В какой мастерской?
— В воскресенье! Когда Авдонина застрелили… А мастерская у него в Турунгайше… Чучела там свои делает… Домик с решетками видели? Коричневый такой…
Дагурова вспомнила: тот домик стоит несколько в стороне от других домов на центральной усадьбе.
— Почему вы думаете, что это именно то ружье? — спросила Дагурова.
— Сразу отличу. У них ТОЗы, а у меня «Барс» был. Да и по ремню вижу. Сама плела. Из замши… Я два раза в неделю обязательно убираюсь в гаевской мастерской. Полы мою, пыль вытираю… Винтарь в воскресенье висел.
— Вы это точно помните? — спросила Дагурова, глядя прямо в глаза Кучумовой.
Та ничего не ответила. Только усмехнулась.
— Хорошо, пойдемте, — сказала Дагурова, поднимаясь. — К Гаю пойдем.
Кучумова покорно согласилась.
Ольга Арчиловна прихватила свои записи, а также магнитофон. Шли они быстро. Молчали. Следователь изредка бросала взгляд на спутницу. Аделина вдруг остановилась.
— Ты мне не веришь. Лукичу поверишь! — сказала она зло.
— С чего вы это взяли? — не сдержавшись, сердито спросила Дагурова.
— Танцевала с ним! Шепталась…
«Господи», — вздохнула Ольга Арчиловна, вспомнив вечер, когда они сидели у Гая за праздничным столом, отмечая день рождения Марины.
— О чем вы говорите, Аделина Тимофеевна? У меня муж… Между прочим, ровно неделю назад мы сыграли свадьбу. — Ольга Арчиловна удивилась, зачем она говорит это Кучумовой. — А вы что же, приревновали? — спросила Дагурова. — Глупо. Смешно и глупо… У вас что-нибудь с Федором Лукичом?
— Было, — глухо ответила Аделина.
— Что? — вырвался у Ольги Арчиловны неуместный вопрос.
— То, что бывает между мужчиной и женщиной, — спокойно и серьезно ответила Аделина, продолжая смотреть прямо перед собой. — Только никто не знал. Больше всего Лукич боялся, что Чижик узнает. Ночью приходил. Как филин.
«Как же, не знали, — усмехнулась про себя Дагурова. — Все жители Турунгайша, в том числе и Чижик».
— Почему вы не поженились? — сыграла в наивность Ольга Арчиловна.
Кучумова покачала головой. Плечи у нее скорбно опустились.
— Не предлагал, — тихо ответила она.
— А если бы предложил?
— Теперь я бы не пошла.
— Почему?
Аделина некоторое время шла молча, видимо борясь сама с собой: открыться или нет? И эта борьба не ускользнула от взгляда Дагуровой.
Кучумова на ходу сорвала веточку, перекусила ее сильными белыми зубами и несколько раз мельком посмотрела на Дагурову, словно оценивая, заслуживает ли она, чтобы ей доверили нечто сокровенное. И решилась:
— Когда Лукич приехал сюда — другой был. Злой, горячий. На работу набросился как волк. Кому-то доказать хотел… Рассказал: жена умерла, осталась дочь. Решила Лукичу помогать во всем… Потом поставил на первый обход лесником. Все делала, что просил. Гости приезжали, готовила, стирала…
«И держала язык за зубами, как Кудряшов», — подумала про себя следователь.
— Год прошел, говорю Лукичу: переведи на другой обход, — продолжала Аделина.
Ольга Арчиловна бросила на нее вопросительный взгляд, а у самой в голове мелькнуло: «Значит, не понравилось быть глухонемой?»
— Он говорит: побудь еще немного, хорошую замену найдем, переведу… Приезжает как-то из Москвы человек. Ревизор, что ли…
По тому, что Аделина стала говорить скороговоркой, Ольга Арчиловна поняла: подходит к самому главному.
— Гай просит: надо хорошо встретить, — продолжала Аделина. — Чтобы гость уехал довольный. Очень, мол, нужный человек. Я все приготовила. Лукич весь вечер с ним сидел. Потом собрался уходить, а мне говорит: останься, вдруг гостю что-нибудь понадобится…
— Где это происходило? — спросила Дагурова.
— В доме, где сейчас Кудряшовы… А я всегда в своем домике жила. Даже когда была лесником на первом обходе. На ночь домой приходила. А в тот раз осталась. — Аделина вздохнула. — Гость стал всякие намеки делать, хвалить, что я красивая. Я сразу ему: ничего не выйдет. Умный оказался, шутками отделался. Я Лукичу ни слова. Но вижу, недовольный… Потом еще один приехал. Из области. Но тоже большой человек. Лукич снова попросил меня остаться… Этот выпил сильно, нахальничать полез. Я оттолкнула его, домой убежала. Он проспался, на следующий день прощения просил… Не знаю, что он сказал Лукичу, но Гай меня почему-то похвалил. — Аделина горько усмехнулась. — Наверное, подумал, у меня с ним что-то было… И отсюда солнце ушло, — показала она на левую сторону груди. — Лукичу перестало светить. Когда Гай пришел ночью, я сказала: больше не ходи…
Аделина замолчала.
— Вот вы сказали, Гай другой был, — осторожно спросила Дагурова. — В каком смысле?
— Теперь не тот, — сердито произнесла Кучумова.
— Почему вы так думаете?
Аделина пожала плечами. Но объяснять не стала. Дагурова поняла: больше от нее ничего не добьешься.
«Сложная штука — отношения между мужчиной и женщиной, — думала Ольга Арчиловна. — Может быть, сводничество — плод ее воображения? Не очень-то похоже на Гая. И сдается, не погасли у Аделины к нему чувства. Ревнует — значит, любит. А он?»
У Дагуровой вспыхнуло в голове: а вдруг все это связано с убийством Авдонина? Гай, продолжая любить Аделину, узнал о домогательствах Авдонина, о золотых сережках. Взыграла мужская гордость, ревность, вот и решил Гай отомстить…
Мысль была неожиданной, однако не лишенной почвы.
Они подошли к Турунгайшу.
«Надо это хорошо обмозговать», — решила про себя следователь, когда они поднимались на крыльцо конторы.
У Гая был крайне недовольный, озабоченный вид. Первое, что бросилось в глаза следователю, — «Вечерка» с фельетоном о Груздеве, лежащая на столе директора.
«Конечно, заметка в газете косвенно ударит и по нему», — подумала Дагурова.
— Почему говоришь, что я не сдавала тебе винтарь? — с ходу набросилась на Гая Аделина.
— Минуточку, — остановила ее следователь. — Сделаем все как положено.
И она объяснила Гаю, что хочет провести очную ставку, чтобы выяснить наконец вопрос о карабине «Барс-1», выданном Кучумовой семь лет назад.
Директор вновь выразил крайнее удивление: для него все было ясно — не сдавала.
— Ты его сюда поставил, — горячилась Аделина, показывая на промежуток между окном и сейфом. — А коробку с патронами в стол положил.
— Аделина Тимофеевна, — холодно произнес Гай, — не делайте из меня дурака. Я человек точный. Если бы вы принесли карабин, он был бы у меня. И где роспись, что я принял? Где?
Они некоторое время препирались. Дагурова дала им возможность высказаться и в то же время старалась как можно точнее воспроизвести в протоколе обоюдные доводы, хотя очная ставка и записывалась на магнитофон.
— В воскресенье я видела его у тебя в мастерской! — наконец выложила свой главный аргумент Кучумова. — Я хорошо помню. Ремень сама сплела.
Гай усмехнулся и обратился к Ольге Арчиловне:
— Разрешите, я отлучусь буквально на пару минут? Чтобы поставить все точки над «и»…
Поколебавшись, Дагурова согласилась. Гай вышел. Аделина сидела нахохлившись, как злая, готовая к бою птица.
Федор Лукич вернулся, держа в руках карабин ТОЗ-17 с плетенным из замши ремнем.
— Пожалуйста, — положил он на стол перед следователем ружье. — Ремень действительно сделала Кучумова. — В его словах сквозила неприкрытая ирония. — Карабин этот записан на мое имя. — Он показал номер. — Кстати, Артем Корнеевич брал его для экспертизы…
Ольга Арчиловна сверила номер со списком. Принесенное Гаем ружье действительно было исследовано наряду с другим оружием, взятым у лесников.
— Кого ты хочешь обмануть? — с тихой злостью произнесла Кучумова, смотря на директора горящими глазами. — Здесь двойная елочка, — дотронулась она до ремня на ружье. — А на том — одинарная.
— Это уж я не знаю, чем вы руководствуетесь, — спокойно парировал Гай, — вводя в заблуждение следователя… По-моему, не время и не место мстить за какие-то несуществующие обиды. — Он покачал головой и с грустью добавил: — Не надо, прошу вас…
Аделина вдруг сникла, словно из нее мгновенно улетучились весь пыл и негодование.
— Эх, Лукич, Лукич, — вздохнула она.
В кабинете воцарилось молчание.
— Так вы настаиваете на своих показаниях? — спросила Дагурова у Кучумовой. Та вяло махнула рукой:
— Пиши что хочешь. Я больше ничего не скажу…
Она первая подписала протокол и вышла из конторы, задумчивая и словно ставшая меньше ростом.
Директор внимательно прочел протокол, поставил подпись на каждой странице и спросил:
— Больше ко мне вопросов нет?
— Нет, — поднялась Дагурова.
Гай тоже встал, положил руку на газету с фельетоном.
— Груздева сняли. Мне только что сообщили, — кивнул он на телефон. — И от меня объяснительную требуют… Вот такие дела…
Но Ольге Арчиловне в его словах послышалось совсем другое: я, мол, к вам всей душой, а в ответ такая черная неблагодарность.
У Ольги Арчиловны не было никакого желания обсуждать с ним груздевское и его положение, хотя на языке вертелось: любишь кататься, люби и саночки возить…
Дагурова отправилась к Резвых, который привез ей заключение экспертов, исследовавших ту самую магнитофонную ленту Сократова, на которой вместо предполагаемой птичьей песни были зафиксированы роковые выстрелы. Их оказалось все-таки четыре. Не считая осечки. Это со слов Резвых. Дагуровой не терпелось самой познакомиться с актом экспертизы. А рано утром надо ехать в психоневрологическую больницу.
У врача Мозговой был обход больных, и Дагуровой пришлось ждать не меньше часа, пока она освободится.
— Ну что я могу вам сообщить, — сказала психиатр, когда они встретились наконец в ее кабинете. — Я склонна думать, что ваш подозреваемый не притворяется.
— Диагноз прежний? — спросила следователь.
— Да. Болезнь Паркинсона. Прогрессирующая форма. Амнезия на почве органического поражения мозга. Провожу обследование. Пока еще картина не совсем ясная, но, мне кажется, он перенес инсульт.
— Кровоизлияние в мозг?
— Да.
— А заключение? Когда вы сможете?
— Давайте не будем торопиться. Лучше перестраховаться. В нашем деле ошибка, знаете ли…
— Понимаю, — кивнула Дагурова.
— В конце недели к нам приезжает главный психиатр области, посоветуюсь… Я вижу, вы огорчены. Сроки?
— И сроки тоже, — вздохнула следователь.
На самом деле она думала о другом: если Флейта страдает такой болезнью, как же совместить это с его показаниями?
— Скажите, Ксения Павловна, если диагноз верный, мог ли он, например, стрелять из ружья? Попасть в цель метров с пятидесяти?
— Господь с вами, милочка! И с метра не попадет… Да неужели сами не видите? Руки ходуном ходят. Кормим с ложечки…
Видя лицо Дагуровой, она участливо спросила:
— Это вам как-то поможет в расследовании?
— Скорее еще больше запутывает, — призналась Ольга Арчиловна. — Ну а о его личности ничего не удалось узнать: кто он, откуда? — стараясь не выдать своего смятения, спросила Ольга Арчиловна. — Может, бредил во сне, называл какие-нибудь имена, города?
— Спит как убитый. Ни звука. А днем играется, поет, как младенец. Иногда, правда, плачет…
— Спасибо, Ксения Павловна, — поднялась Дагурова.
Мозговая пошла провожать ее.
— Знаете, у него такое эйфоричное состояние, — рассказывала врач, идя по чистому больничному коридору. — Всем доволен, всему улыбается. Правда, вчера вечером вдруг закатил истерику…
— Да? — машинально откликнулась Ольга Арчиловна, погруженная в свои невеселые думы.
— И повод странный, — продолжала Мозговая. — Журнал хотели у него взять. А он ни в какую. Не отдает, и все.
— Какой журнал? — поинтересовалась Дагурова.
— «Огонек». Мы даем больным газеты, не очень серьезные книги, для легкого чтения… Представляете себе, этот ваш милый Флейта выдал такой приступ агрессивности…
Дагурова остановилась. Сообщение Мозговой заинтересовало ее.
— Что это может означать, Ксения Павловна?
Врач задумалась.
— Смена настроения — то эйфория, то депрессия — подтверждает, что он психически нездоров…
— А если причина — журнал? Вернее, то, что он прочел в нем?
— Интересно, — загорелись глаза у Мозговой. — А что, голубушка, у вас есть задатки психиатра, — засмеялась она. И, взяв следователя под руку, решительно повела обратно.
Ксения Павловна попросила полную пожилую женщину найти какую-то Таню, и они снова зашли с Дагуровой в ее кабинет. Вскоре появилась молоденькая медсестра.
— Танечка, — сказала Мозговая, — расскажи подробнее, как вел себя вчера пациент из четвертой палаты.
Таня бросила быстрый любопытный взгляд на Дагурову. Видимо, ее заворожила форма следователя.
— Не отдает «Огонек», и все. Я по-ласковому, мол, надо бай-бай, а завтра снова дадим почитать. Ни в какую. Тогда я решила силком… Вы же не разрешаете оставлять? — обратилась она к Мозговой.
— У нас случай недавно был, — повернулась к Да-гуровой Мозговая. — Больная чуть ли не полкниги съела. Пришлось промывать желудок… Такой контингент, с отклонениями… Смотри да смотри… — Она кивнула Тане, чтобы та продолжала.
— Он вскочил, стал топать, кричать на меня… Я пошла к старшей посоветоваться. Пришла с санитаром уговаривать. Он уже улыбается, сам отдал журнал. А из-под подушки листок виднеется. Глянули мы — страница вырвана. Ну решили не трогать его. А когда он заснул после снотворного, мы эту страницу и вытащили…
— Вы можете принести тот журнал и вырванную страницу? — спросила Дагурова.
— Могу, конечно, — с готовностью поднялась Таня.
Через несколько минут она вернулась.
— А сегодня все утро плакал, — сказала медсестра, отдавая журнал следователю.
«Огонек» был месячной давности. Ольга Арчиловна внимательно посмотрела вырванную смятую страницу. На одной стороне было окончание какого-то рассказа, на другой — несколько небольших заметок. О Московском зоопарке, коротенькая рецензия на новый спектакль Вахтанговского театра, сообщение об итогах международного конкурса скрипачей с фотографиями двух советских лауреатах — юноши и девушки, интервью с молодым симпатичным скульптором.
Мозговая разглядывала страницу через плечо Дагуровой.
— Интересно, что же его так взволновало? — задумчиво спросила она. — Может, сейчас показать, расспросить? Попробуем?
— Попробуйте, — кивнула Ольга Арчиловна. — Только без меня. На всякий случай…
Мозговая пошла к Флейте. Вернулась она минут через двадцать.
— Ничего не понимаю, — растерянно сказала она. — Состояние депрессивное, а вот причина… Прочла ему все заметки. Не реагирует. Жалуется на головную боль.
— Хоть помнит, что не хотел вчера отдавать журнал? — спросила Дагурова.
— Помнит. А вот почему — сам не знает… Видите, Ольга Арчиловна, амнезия у него: что было в прошлом — напрочь выпало…
— Прошлое… Это и есть главное, — призналась Дагурова, — на всякий случай я заберу журнал с собой. Можно?
— О чем разговор! — удивилась Мозговая. — Прошу. Я бы рада помочь, но… — Она развела руками.
На прощание Ксения Павловна твердо обещала в начале следующей недели представить заключение судебно-психиатрической экспертизы о состоянии Флейты.
Дагурова поехала в «академгородок», посоветоваться с Новожиловым.
— Что вам сидеть, ждать целых шесть дней, — сказал Аркадий Степанович. — Летите в Москву. Разузнайте побольше об Авдонине. Образ жизни, друзья… Может быть, мать его что-нибудь интересное расскажет… Заодно поищите Жана из Парижа. Да и Марину не упускайте из виду. Поинтересуйтесь, как она поступает…
— А как же Аделина, Гай, это пропавшее ружье?… — возразила Дагурова. — Упущу время…
— И все-таки я бы сейчас полетел в Москву, — посоветовал прокурор-криминалист. — И вообще, посмотрите на все, что вы здесь узнали, со стороны. Полезно. И встряхнетесь. Дорога, она располагает к размышлениям. Знаете, когда Гоголь хотел зарядиться идеями, образами, он садился и ехал на перекладных. Как это ни странно, но дорога помогает сконцентрироваться…
— А Флейта? — выдвинула главный аргумент Дагурова. — Его связи, особенно с Аделиной… Отпечатки его пальцев на ружье Авдонина, шкурки?
— Когда я увидел его трясущиеся руки, блуждающую, ненормальную улыбку, то очень сильно засомневался: правдиво ли его признание… И вообще, его выход на место происшествия, наши съемки на видеомагнитофон, по моему глубокому убеждению, скорее послужат подтверждением его невменяемости, чем его вины в убийстве.
— Но ведь он точно показал место, где был убит Авдонин…
— После того, как провел ночь в изоляторе среди всякой шпаны? — многозначительно улыбнулся прокурор и добавил: — Он мог бы привести нас в Ясную Поляну и сказать, что там он написал «Войну и мир». Недооцениваете вы роль окружения и методов работы слишком ретивых сыщиков… Помните формулу римских юристов? «Если увидишь человека, склонившегося с ножом над убитым, не спеши считать его убийцей: возможно, он вынул нож из раны». Подумайте над этим, Ольга Арчиловна…
Для свидания с Виталием у Ольги Арчиловны был всего-навсего час. Она позвонила перед вылетом из Шамаюна, муж оказался дома. Она попросила его приехать в аэропорт и привезти к самолету кое-какие вещи, которые могли понадобиться ей в Москве.
Дагурова вышла из вертолета и увидела Виталия. Он стоял на бетонной площадке.
— Как тебя пустили на поле? — спросила она, прижимаясь к его выбритой, пахнущей лосьоном щеке.
В такие минуты забываешь спросить о главном…
— Сказал, что встречаю министра, а я его референт, — пошутил Виталий, целуя ее в волосы, глаза, губы. Но шутка прозвучала невесело. — Твой самолет, к сожалению, не опаздывает, — добавил он. — Как ты?
— Кручусь… Ищу… А ты, гвардеец?
— Тоже кручусь и тоже ищу, — засмеялся Виталий. — Только я ищу свинец, медь, золото, которые так нужны людям, а ты? Ты же ищешь убийцу, который не нужен никому…
— Витя, милый, опять ты за свое… Пойми, что я ищу не столько преступника, а нечто большее. Ну как тебе сказать? Понимаешь, я ищу справедливость, правду. Да, да, правду, которая нужна всем.
— Оля, ты убеждена, что правда и в самом деле нужна всем? Между прочим, иные обходятся без нее. И притом неплохо живут… — сказал Виталий и посмотрел на нее с выжидающей улыбкой.
— Глупо. И не смешно. Кто полагается на деньги и связи, тот не живет. Они просто действуют, ловчат, а это, милый мой, совсем не одно и то же. — Виталий ласково улыбнулся и еще крепче обнял Ольгу. — А почему Антошку не взял с собой?
— Ты даже не представляешь, как он рвался сюда. Но я не взял. Наказал.
— А ты знаешь, Виталий, говорят, что детей, как и взрослых, надо чаще хвалить.
— Хвалить пацана за то, что он нагрубил бабушке? Не выйдет. Да и Родионовна была против. В пионерском лагере у них сегодня сбор, он должен выступать, а заменить его некем. Бабушка считает, что коллектив подводить нельзя.
— Лавируешь? — спросила Ольга Арчиловна, одобряя решение мужа: возьми он с собой сына в этой ситуации — смертельная обида для Анастасии Родионовны.
— Все будет нормально. По-моему, лед тронулся, — оживился Виталий, — садимся вчера обедать, она напекла пирогов с капустой и говорит: вот бы Оленька с нами. Слышишь, Оленька!..
Он нежно посмотрел на жену.
— Передай ей самый теплый привет, — подхватила Ольга.
— Привези ей что-нибудь из Москвы, ладно? — Он сунул ей в руки деньги.
— Неужели думаешь, я сама бы не догадалась?
— И Антошке какую-нибудь игрушку…
— Посоветуй какую, — улыбнулась Ольга.
Впервые за несколько дней у нее было спокойно и радостно на душе. Они стояли, держась за руки. Им хотелось так много друг другу сказать.
Объявили посадку. Виталий рвался проводить жену до трапа, но дежурная, несмотря на уговоры, не пустила.
Ольга Арчиловна видела из иллюминатора мужа до тех пор, пока лайнер не тронулся и медленно пополз на взлетную полосу. И весь сравнительно длительный полет в ночи она чувствовала на своих ладонях и щеках его теплое прикосновение. В душе волнами накатывалась нежность к этому суровому, немногословному человеку.
Прибыли в Домодедовский аэропорт. Утро в столице начиналось пасмурно, солнце никак не могло пробиться сквозь пелену туч, плотно укрывших город. Удручали московские расстояния. Больше часа автобус ехал от аэропорта до центра. С непривычки Ольга Арчиловна поразилась скоплению людей на улицах и площадях. В ней еще крепко сидели тишина и безлюдность тайги.
Сойдя с автобуса, Дагурова позвонила московскому коллеге, который уже помогал ей в авдонинском деле, и попросила посодействовать с гостиницей. Тот сказал, что она может ехать прямо в Измайлово, куда он сейчас же позвонит и договорится насчет места.
Гостиница была новая, построенная к Олимпийским играм. Что удобно — рядом метро. Номер находился на девятом этаже с видом на Измайловский парк. Островок зелени, со всех сторон окруженный жилыми кварталами.
В плане на сегодняшний день у Дагуровой стояла встреча с матерью Авдонина, посещение института, где он преподавал, поездка в Главохоту. Если останется время, надо было заехать во ВГИК, где сдавала экзамены Марина Гай. По телефону Ольга Арчиловна узнала номер парикмахерской «Москвичка». Позвонила туда, попросила Авдонину Аллу Петровну.
— Это Мария Алексеевна? — радостно поинтересовались в трубке, видимо спутав ее с кем-то.
Представляться следователь не хотела: мало ли что могут подумать.
— Нет, мне по делу…
— Алла Петровна сегодня не работает. Звоните завтра, — сухо ответил женский голос.
Дагурова позвонила в справочное бюро и узнала домашний номер телефона Авдониной. К счастью, она оказалась дома и согласилась встретиться со следователем у себя.
Жила она на Ленинском проспекте (тоже приличное расстояние от Измайлова), в просторной двухкомнатной квартире. Снимая в широком, застеленном ковровой дорожкой коридоре плащ, Ольга Арчиловна поняла: здесь любят дорогие вещи. Напротив вешалки висело овальное зеркало в тяжелой бронзовой раме, с потолка свисала затейливая люстра.
На Авдониной было темное платье. Траур.
«Да, невеселое это дело — допрашивать мать, которая только что похоронила единственного сына», — подумала следователь, входя в комнату.
Со стены смотрел на нее большой портрет Эдгара Евгеньевича, перевитый черным крепом.
Обстановка была дорогая, подобрана со вкусом. Стенка, диван-кровать с роскошным текинским ковром, на круглом столе — высокая хрустальная ваза с увядающими бордовыми гладиолусами.
Алла Петровна выглядела моложаво. Чему способствовала умело положенная косметика и скромная, но изящная прическа. От нее исходил тонкий запах дорогих духов. Руки — ухоженные, с темным, почти коричневым лаком на ногтях, что вполне гармонировало с черными волосами Авдониной.
— Ах, Эдичка, Эдичка, — вздохнула Авдонина, усаживая гостью в мягкое кресло. — Я всегда боялась этих мужских развлечений. Охота, ружья… Шаг до несчастного случая…
«Значит, она думает, что это был несчастный случай», — подумала следователь и решила, что рассеивать это заблуждение пока не следует.
— Вы давно живете отдельно? — спросила Ольга Арчиловна.
— Лет десять… Эдичка всегда стремился к самостоятельности. Как защитился, подал заявление в кооператив. Институт строил в хорошем районе, в Черемушках. Тут недалеко…
— Хорошо зарабатывал?
— Сколько кандидат получает? Сейчас это небольшие деньги. Помогла ему… Можно сказать, на ноги он встал по-настоящему недавно. Собирался жениться. Но, сами знаете, какие сейчас женщины. Не так легко найти настоящую подругу жизни…
— Много у него было друзей?
— Эдичка любил общаться. Я и сама люблю, чтобы было с кем встретиться, в гости пригласить…
Дагурова решила осторожно узнать, сообщал ли Эдгар Евгеньевич что-нибудь о Марине Гай.
— Марина? — удивилась Алла Петровна. — Какая?
— Марина Гай, дочь директора заповедника Кедровый.
— Да-да, он, кажется, говорил, что у директора есть дочка. Если я не ошибаюсь, она еще учится в школе?
— Поступает в институт.
— Совсем, выходит, еще ребенок…
— А Федора Лукича знаете?
— Лично незнакома. У Эдички как-то останавливался. У них дела совместные…
— Какие? — не удержалась Дагурова.
— Сын меня не посвящал в это…
Их беседу прервал телефонный звонок. Когда Авдонина взяла трубку, лицо ее преобразилось: скорбь исчезла, появилось подобострастное, угодливое выражение.
— Конечно, конечно, Вера Семеновна, не беспокойтесь. Обязательно буду… Часа через два, — сказала она и, положив трубку, виновато посмотрела на Ольгу Арчиловну. — Жена министра, моя клиентка… Понимаете, иногда приглашают на дом. — Она развела руками — Хочешь жить — умей вертеться. Не так ли?
Вместо ответа следователь спросила:
— У вас муж, кажется, был военный? В каком звании?
— Авдонин? — удивленно посмотрела на нее хозяйка. — Кто вам сказал? Евгений Пантелеевич — простой инженер… Когда-то мне казалось, птица высокого полета… Увы. Нет, способности у него есть, но ни грамма самолюбия. Вечно на нем все ездили… Двадцать лет его не видела. Встретились на похоронах Эдички. Такой же неудачник. Пришел хоронить сына в старом, потрепанном костюмчике…
«Вот тебе и адмирал, — вспомнила Дагурова разговор с Ураловым об отце Эдгара Евгеньевича. — Еще одна ложь. Зачем было Авдонину врать друзьям? Стыдился, что простой инженер? В потертом костюме?…»
— Они общались? Я имею в виду отца и сына…
— По-моему, нет. Чему он мог научить Эдичку?
— А у вас нет адреса бывшего мужа?
— Где-то записан телефон. — Алла Петровна стала рыться в ящике трельяжа. — Нет, не найду… В справочной скажут… Я сама нашла его так…
Из дальнейшего разговора Ольга Арчиловна поняла: мать и сын жили каждый самостоятельной жизнью и мало знали о делах друг друга. Дагурова задала Авдониной последний вопрос — об их последней встрече с сыном в день его отъезда в Кедровый.
— Заехал на такси… Я как раз собиралась отдохнуть на юге. Какие теперь развлечения, — рассказывала Алла Петровна, снова заметно погрустневшая. — Эдичка говорит: отдам тебе должок, пригодится на курорте. Он брал у меня в прошлом году тысячу рублей… Подъехали к сберкассе, рядом с его домом. Он снял с книжки пять тысяч, отдал мои… Мы простились… — Она всхлипнула, промокнула платочком глаза. — Навсегда… Если бы я знала! Даже не зашла к нему, к клиентке торопилась. Жена генерала… Эх, жизнь! Спешим, все куда-то спешим… — Она махнула рукой.
— А остальные? — осторожно поинтересовалась Дагурова. — Четыре тысячи… Не говорил, зачем снял?
— Кому-то должен был отдать в заповеднике. Так я поняла…
В переполненном московском автобусе, который шел к центру, Ольга Арчиловна поняла, что план, составленный на первый день пребывания в столице, просто-напросто невыполним: дорога, поездки отнимают львиную долю времени. До Главохоты РСФСР, которая находится в проезде Серова, она добиралась около часа.
Видимо, чтобы ни у кого не вызывал сомнения характер этого учреждения, на втором этаже здания посетителя встречал белый медведь. Вернее — чучело белого медведя. А в кабинете начальника отдела, куда направили Дагурову, висел на стене отлично выполненный трофей, правда не охотничий, а рыболовный — оскаленная голова щуки.
Леонид Павлович Саженев, хозяин кабинета, крепкий мужчина лет пятидесяти пяти, о трагической истории в Кедровом знал понаслышке и был озабочен появлением следователя.
Дагурова попросила поднять разрешения, выданные Авдонину на отстрел зверей в заповеднике, а заодно и отчеты института, как добытые звери были использованы.
Начальник отдела дал соответствующее распоряжение одному из сотрудников и, пока шли поиски, все пытался выяснить, какое это имеет отношение к случившемуся в Кедровом. Ольга Арчиловна уходила от ответа, старалась перевести разговор на другое, не намереваясь открывать карты.
Потихонечку разговорились. Саженев когда-то руководил крупным зверопромхозом в Восточной Сибири и те места, где теперь жила Дагурова, знал хорошо. Воспользовавшись этим обстоятельством, следователь спросила, много ли может добыть охотник шкурок за сезон.
— Охотник охотнику рознь, — усмехнулся начальник отдела. — Есть такие — ого-го! На шесть с лишком тысяч рублей сдают продукции… Был у меня один, чемпион, можно сказать. Средняя норма охотопользования на человека — двадцать тысяч гектаров. А он за сезон ухитрялся освоить сто двадцать! В условиях Восточной Сибири! Где от мороза деревья раскалываются.
— Вы хотите сказать, он прочесал на лыжах сто двадцать тысяч гектаров? — переспросила Дагурова. Она считала себя уже сибирячкой, и эта цифра показалась ей фантастической.
— Смекалистый мужик! Мотоцикл переделал в аэросани… А дедовским способом — на лыжах — ни в жизнь.
— Это другое дело… И сколько же шкурок он добывал за сезон?
— Точно я сейчас уже не помню… Соболей больше ста, белок, кажется, тридцать. Да еще норку, ондатру, зайцев… Этого товара, правда, поменьше, но ведь основное богатство — соболь!
Зашел сотрудник отдела. Все те разрешения, которые были зарегистрированы в заповеднике Кедровом у Гая, вернули в управление с подробными отчетами. В них говорилось, что шкурки отстрелянных животных были использованы для научных исследований на кафедре, где преподавал Авдонин.
— Последнее разрешение было выдано 24 июля этого года, — сказал сотрудник отдела. — На отстрел одного соболя и одной куницы… Пока не вернули…
«Значит, разрешение выдано за три дня до гибели Авдонина», — подумала следователь.
— У нас все как в аптеке, — сказал начальник отдела, когда они снова остались с Дагуровой одни.
— Да, с разрешениями у вас как будто порядок, — задумчиво сказала Ольга Арчиловна.
Начальник отдела с беспокойством посмотрел на нее.
— Система продумана, — подтвердил он. — Вы хотите сказать, в Кедровом браконьерничают?
— Есть подозрение, — кивнула следователь, решившись чуть-чуть приоткрыть завесу.
— Ай-я-яй! — покачал головой Леонид Павлович. — Не дай бог до высокого начальства дойдет…
— Я же сказала — подозрения…
— Ну да, — искренне сокрушался начальник отдела. — Если прокуратура взялась… Вы шутить не любите. Еще представление в Совет Министров бабахнете. Так некстати, очень некстати…
— А когда нарушения были кстати? — заметила Дагурова. Она не могла понять, что кроется за беспокойством начальника отдела. Боязнь, что сор вынесут из избы? А может, и сам Саженев наезжал к Гаю, как другие гости? На первый обход…
— Что верно, то верно, — вздохнул хозяин кабинета. — Но уж больно у нас серьезно относятся к выступлениям газет о нарушениях в заповедниках…
— Лучше, по-моему, когда нарушения вскрываются и виновные наказываются. Верно?
— Согласен с вами. Но есть и оборотная сторона. Стране нужны новые заповедники, новые заказники! Много! А как только мы ставим вопрос об этом, нас упрекают, что в уже существующих не можем навести порядок… Вот такие дела, дорогой товарищ следователь. Журналисты хотят сделать доброе дело, а получается… Конечно, сплеча рубить легче.
По тому, как он горячо произнес эти слова, Ольга Арчиловна поняла: Саженева действительно волнует свое дело, своя работа.
— Вы в Кедровом не бывали? — все же не удержалась она.
— Не пришлось. А что?
— Да нет, ничего, — ответила следователь, глянула на часы и удивилась: рабочий день подходил к концу…
Потом был обед (или ужин?) в кафе возле станции метро «Дзержинская». И когда Дагурова вышла на площадь, поливаемую упорным, надолго зарядившим дождем, вспомнился родной Ленинград, летний Питер вот с таким же дождем и от этого уютными нарядными улицами с дрожащими на асфальте отблесками витрин магазинов. Захотелось побродить по городу, заглянуть к кому-нибудь из знакомых. Но таковых в Москве не было, разве что кое-кто из приятелей отца. Однако ни адресов, ни телефонов Ольга Арчиловна с собой не прихватила.
«Неужели в гостиницу?» — с тоской подумала она. И вдруг вспомнила: Авдонин, отец Эдгара Евгеньевича. На ее взгляд, встретиться с ним в этот час было вполне прилично. Да и дел на завтра более чем достаточно…
Предупрежденный по телефону о ее приезде, Евгений Пантелеевич встретил Дагурову в старых брюках, в курточке от лыжного костюма и в стоптанных домашних тапочках.
— Сразу нашли? — спросил Авдонин-старший, проводя гостью в маленькую комнатку, где было так тесно, что не хватало места для стульев. Сидеть пришлось на жестком узком диванчике.
Вдоль стен — сплошные стеллажи. На них книги вперемешку с различными инструментами и деталями. Тут же располагался небольшой верстачок. А в довершение всего — большой аквариум, который весело искрился пузырьками воздуха, непрерывно поднимающимися со дна.
— Вы отлично объяснили, — сказала Ольга Арчиловна. Хотя она и растерялась поначалу, сойдя с автобуса: ее обступило скопище стандартных домов.
— А я иногда путаюсь, — признался Авдонин-старший. — Хоть и въехал сюда четыре года назад, представьте себе, на прошлой неделе попал в соседний дом… Они все такие до ужаса одинаковые!
— Как в фильме «С легким паром…».
— Точно. Слава богу, вид отличный. — Евгений Пантелеевич показал в окно. За широкой лентой асфальта, по которой двигался непрерывный поток автомобилей, начинался лес. — Кольцевая дорога. Дальше— Московская область, — объяснил он. И вдруг спросил: — Знаете, как называют москвичи новые районы? Микрорайоны?
— Нет.
— Спальные города. — Он улыбнулся. — Мы здесь не живем. Только спим. В шесть часов утра я уже на остановке автобуса. А после работы домой доберешься, едва успеваешь поесть да прихватить часок телевизора — и на боковую…
Дверь в комнату осторожно отворилась, и на пороге появилась девчушка лет пяти, в брючках и в маечке, с плюшевым львом в руках.
— С Катькой совершено невозможно играть, — заявила она, подражая взрослым.
— Маргарита, вы нам мешаете, — строго сказал Авдонин, хотя в глазах у него светилась добрая улыбка.
Девочка бесшумно закрыла за собой дверь.
— Внучка? — спросила Дагурова.
— Разве я похож на дедушку? — Евгений Пантелеевич провел рукой по темным, почти без седины, волосам. И, не дождавшись ответа, сказал: — Дочь. Младшенькая. А всего их у меня, — он показал на пальцах, — трое. И все девочки.
— Извините, пожалуйста, я не совсем точно выразилась, — стала оправдываться Дагурова за сорвавшегося с языка «дедушку», а про себя удивилась. Если судить по возрасту его погибшего сына, Авдонину-старшему было около шестидесяти, не меньше.
— Жена любит детей, — продолжал Евгений Пантелеевич. — Она на двадцать лет моложе меня. Тут уж приходится подстраиваться… Да и я доволен. Дети в доме — счастье в семье.
«Ну вот, заговорили о детях, пора переходить к делу», — решила Ольга Арчиловна.
— Они, ваши дочки, дружили с братом? — спросила Дагурова.
— С Эдиком? Даже знакомы не были, — вздохнул Авдонин. — Алла Петровна, первая жена, отрезала: все, словно меня нет… Удивляюсь, что сообщила о похоронах.
— Когда вы расстались с прежней семьей?
— Эдику было шестнадцать. — Евгений Пантелеевич провел по лицу обеими ладонями, словно стирая воспоминания о старых обидах и переживаниях. — Но я потерял сына как сына еще раньше… Мальчик он был смышленый, любознательный. — Авдонин-старший улыбнулся. — Без лишней скромности, наверное, в меня… А вот жизненная философия, что ли, от Аллы Петровны… А может, это вечный конфликт отцов и детей?…
Евгений Пантелеевич замолчал.
— Что вы имеете в виду? — спросила следователь.
Ей нужны были подробности, факты. Авдонин, видимо, понял это.
— Эдик очень меня любил. Часами мог наблюдать, как я мастерю… Жили мы в коммуналке, я под мастерскую чуланчик приспособил. Это было его любимым местом. Думал, помощник растет. Инженером станет… Аллу Петровну это бесило. Для нее инженер не человек — зарплата не устраивает. Странно, не правда ли? Вы, конечно, не знаете, молоды. А в те времена, когда я получил диплом, инженер — звучало. В инженерные вузы были самые большие конкурсы. В торговый шли те, кто провалился в технический. Теперь — наоборот. Женщина, по-моему, наперед видит, будет она жить с мужчиной всегда или они разойдутся… Не хочу возводить напраслину, но мне кажется, Алла Петровна терпела меня только потому, что надо было поставить на ноги сына… На это я не обижаюсь. Сын общий, общая и ответственность. Но лет этак с десяти я почувствовал, что Эдик отходит, отдаляется от меня. Методы использовались самые действенные. Мать настаивает, чтобы у него были часы, я — против. Не потому, что жалко денег, но часы в десять лет, для чего? Дальше — больше. Алла Петровна собирается на курорт. Это понятно, уставала она сильно: целый день на ногах. Пусть едет, отдыхает, главное — здоровье. Но зачем брать Эдика? Ему бы в пионерлагерь, в походы с рюкзаком, а не на пляже валяться.
— Море — это хорошо для детского организма. Тем более мы — дети северные, — пыталась как-то защитить Аллу Петровну следователь.
— Понимаю, болел бы. Грудь слабая или, к примеру, рахит… Кровь с молоком! Тоже, между прочим, в меня. А я, не поверите, Черное море только по телевизору видел. И ничего! Лифт есть, а я поднимаюсь на наш десятый этаж пешком. Да еще с полными авоськами… Нет, это не блажь… Тренирую сердце. В общем, мать готовила Эдика к другой жизни…
Авдонин снова замолчал.
— К какой? — спросила следователь, явно желая продолжения разговора.
— А я знаю, — усмехнулся Евгений Пантелеевич. — Чтобы в доме — только дорогие вещи… О, о вещах Алла Петровна могла говорить часами! Ее любимое занятие — хождение по комиссионкам. А когда она стала модным парикмахером — к ней недельная очередь стояла, — дома только и слышалось: у такого-то не дача, а дворец, не собака, а какое-то чудо животного царства, из самой Англии… В четырнадцать лет Эдик на день рождения получил от матери в подарок какой-то иностранный суперпроигрыватель с набором западных шлягеров. А от меня — четырехтомник Гоголя. Победили шлягеры… Мы с сыном, как две льдины в море, расходились все дальше и дальше… Перед нашим разрывом с Аллой Петровной у меня с ней состоялся крупный разговор. Кого, спрашиваю, ты растишь? Она накинулась на меня. Ты, говорит, хочешь, чтобы он весь свой век был в кабале. Чуть свет — на службу, от звонка до звонка, забота о каждом куске хлеба… Я ей втолковываю: страсть к вещам — вот настоящее рабство. Их хочется все больше и лучше, чем у других. И предела этому рабству нет. Погоня за призраком. А душа гибнет. И начинается: работа — для карьеры, знакомые — только для блата, не дружба, а связи… Когда я понял, что стал в тягость не только жене, но и сыну, взял и ушел. Поверьте, было очень тяжело. Семнадцать лет прожито с человеком — не шутка. Пес и тот к своей конуре привыкает. Признаюсь, через полгода не выдержал, позвонил. Думал, наладится… А меня уже вычеркнули. Знаете, как демобилизованного солдата: из списков, с довольствия и так далее.
— И вы больше не виделись с сыном? — спросила Дагурова.
— Два раза. Когда он защитил кандидатскую, позвонил. Посидим, говорит, где-нибудь. Как я обрадовался. Пошли в ресторан. Эдик подвыпил. Говорит, у меня теперь такой мощный поплавок, в смысле — диплом кандидата. Ты, мол, тоже имеешь к этому отношение, но какое, объяснять не стал… Я ему о своей жизни рассказал, как раз вторая дочурка родилась, Катенька. Он взял мои координаты, обещал навестить, познакомиться с кузинами, как он выразился. Хотя какие они ему кузины? Не двоюродные ведь, родные… И на прощанье попросил, чтобы я ненароком не проговорился Алле Петровне о нашей пирушке. А я даже не знал, где и как она живет… По-моему, эта встреча нас окончательно разъединила. Может, у него были надежды, что я стал наконец начальником. Не знаю. Но звонков не последовало. Ни домой, ни на работу… Второй раз и последний видел я Эдика на похоронах… Покойником…
Ехала Дагурова в свою гостиницу с дальнего микрорайона, буквально засыпая. Еще бы, у них дома было уже утро, а в Москве начиналась ночь. Сквозь нестерпимую дрему в автобусе и метро она припоминала разговор с Евгением Пантелеевичем и не могла понять: симпатизировала она ему или нет?
Мещанство… Что это такое? Как его определить и отличить? Получается парадокс. Кругом толкуют, что нужно больше товаров и самого лучшего качества. Собственный автомобиль сегодня не роскошь. С другой стороны, стремление к этому объявляется мещанством, оскудением духовного мира. Где же истина? Видимо, в чувстве меры.
До своего номера Дагурова добралась усталая, едва хватило сил раздеться и лечь в кровать. Дальше — провал. Без всяких сновидений. Утром Ольга Арчиловна вскочила с постели, словно подброшенная пружиной. Часы показывали начало десятого…
Снова транспорт — метро, автобус. Но теперь уже Ольга Арчиловна смирилась: никуда не денешься, надо относиться к этому как к неизбежности.
Москва была красива в этот августовский день. Нежаркое солнце, люди одеты как на праздник, особенно молодежь. Яркие рубашки, блузки, платья. И джинсы. Почти на каждом втором подростке, будь то парень или девушка. Что и говорить, на юных, стройных они смотрелись. Ей и самой хотелось ходить па работу в джинсах — удобно, но она не была уверена, что начальство одобрит эту идею.
Здание института кинематографии следователь нашла без особых трудностей. Зайдя в вестибюль, она сразу увидела список абитуриентов, поступающих на актерское отделение, допущенных в последнему туру. Среди них была и Марина Гай. Теперь встала задача: уговорить членов приемной комиссии провести с дочерью директора заповедника своеобразный эксперимент. И так, чтобы девушка ни о чем не догадалась.
Идея такого необычного эксперимента родилась у нее в последнюю минуту при отъезде из Кедрового. Ольга Арчиловна поделилась с Новожиловым. Он одобрил, даже сказал: очень интересно.
Профессор Климентий Борисович, к кому ей порекомендовал обратиться декан факультета, принял ее сначала за абитуриентку (Ольга Арчиловна была не в форме, а в обычном летнем платье). Узнав, что она старший следователь, профессор хмыкнул:
— Ну-ну. С вашими данными не преступников ловить, а сниматься в кино. Рекомендую подумать.
— Так у вас разве пройдешь? — улыбнулась Дагурова в ответ на комплимент. — Туры, собеседования…
— Подавайте заявление. Берусь протежировать. Уверен, блистали в драмкружке…
— Декламировала хуже всех в классе…
— Это ничего, — покровительственно заметил профессор. — Научим… Аркадия Исааковича вот из драматического училища отчислили…
— Кого? — не поняла Дагурова.
— Райкина. А теперь это Райкин!.. Так чем обязаны столь высоким, простите, щекотливым посещением? — все еще игриво спросил Климентий Борисович.
— Щекотливым — это верно, — серьезно сказала следователь.
И объяснила суть своей идеи.
По ее замыслу эксперимент был довольно прост. Кедровский лесник Нил Осетров уверял Ольгу Арчиловну, что Марина Гай не умеет обращаться с ружьем. Но версия о ее причастности к убийству Авдонина требовала окончательной отработки. Кто мог гарантировать, не научилась ли Чижик стрелять сама? Или ее научил кто-то другой?
При поступлении во ВГИК на актерский факультет абитуриенты исполняют различные этюды. Небольшие сценки. Ольга Арчиловна подумала, а что, если попросить преподавателя задать Марине этюд, например, «Удачная охота». И провести его в тире. С настоящим карабином. Сразу станет ясно, держала она когда-нибудь его в руках или нет…
— Вы это серьезно? — посмотрел на Дагурову профессор, внимательно выслушав ее до конца (в подробности она, естественно, не вдавалась: нужно, дескать, узнать, умеет Марина обращаться с ружьем или нет).
— Вполне, — ответила Дагурова.
— Прекрасный эпизод для детективной ленты! — воскликнул Климентий Борисович. — Но в жизни?
— В жизни, товарищ профессор, проводят такие следственные эксперименты, которые не придут в голову самому изобретательному сценаристу.
— Ну-ну, — задумался тот, погладив свою лысину. — У вас, выходит, тоже всякие фантазии и озарения… Я — за творчество. Везде и всегда. Что же, попробуем… А может, она так войдет в роль, что выполнит все как надо. Смотрела фильмы, постановки… Система Станиславского — поставить себя на место человека, которого играешь. Великая система!
— Ну, положим, опытный глаз отличит, что не так.
— Помилуйте, я в своей жизни на сцене стрелял сотни раз, звуки давали за кулисами. А в жизни ни разу не выстрелил даже из духового ружья! Как же отличить?
— За это вы не беспокойтесь. Наблюдать будет опытный человек…
— Прекрасно, прекрасно, — сказал Климентий Борисович; по всему было видно, идея его зажгла. — Вы знаете, есть шанс убить сразу двух зайцев: удовлетворить ваше профессиональное любопытство и выяснить, как вышеозначенная абитуриентка выстроит мизансцену. Для артиста это главное, поверьте моему опыту!
И он еще добрых полчаса развивал перед следователем свои взгляды на актерское мастерство. Условились, что эксперимент будет проведен завтра в первой половине дня.
Редакция журнала «Огонек» помещалась в современном многоэтажном здании неподалеку от Савеловского вокзала. Из окна была видна автодорожная развязка на трех уровнях. Потоки машин мчались по ней непрерывной лентой.
Сидя в кабинете Клары Сергеевны, заместителя заведующего отделом, и глядя на этот предельно урбанизированный уголок Москвы, Ольга Арчиловна почему-то не могла сразу собраться с мыслями и четко объяснить строгой женщине в больших очках с дымчатыми стеклами, что ей конкретно нужно.
— Видите ли, — начала Дагурова, демонстрируя номер журнала с вырванной Флейтой страницей, — человек, которого мы проверяем, страдает потерей памяти…
— Амнезия?
— Вот именно. Его очень взволновала именно эта страница, а по какой причине — он объяснить не может. Мы, как вы понимаете, тем более.
Клара Сергеевна взяла журнал, внимательно полистала его, пробежала глазами вырванную страницу.
— Да, материал тут подготовлен нашим отделом, — подтвердила она. — Он мне знаком. Но через мои руки столько проходит! Может, вас интересуют эти заметки в том виде, в каком представлены авторами? Пока они доходят до верстки, иной раз остается десятая часть.
— Это было бы хорошо, — согласилась Ольга Арчиловна. — Но…
— Вы просмотрите заметки, а потом, если будут вопросы, пойдем дальше, — мягко остановила Дагурову замзавотделом.
Она пригласила к себе одного из сотрудников и попросила разыскать подлинники статей и заметок, интересующих следователя. Непрестанно звонил телефон, в комнату то и дело заглядывали люди.
Тот самый сотрудник отдела вскоре принес напечатанные на машинке рукописи. Действительно, они были исчерканы и сильно сокращены. Редактор поработал. Дагурова подробно ознакомилась с каждой рукописью, пытаясь найти что-нибудь интересное для себя из того, что не пошло в номер. Но увы! Дагурова начала отчаиваться. Ей вдруг показалось, что затея обратиться в «Огонек» — пустая трата времени, своего и сотрудников редакции… И все-таки она решила не отступать.
Измучив своих собеседников, Дагурова наконец встретилась с журналистом лет тридцати пяти, внимательным и терпеливым, как врач.
— Валентина Фарботько, — рассказывал он о юной скрипачке, победившей на международном конкурсе, — из Львова. Учится в Киевской консерватории. Я слушал ее. Наше будущее… А это Владлен Пясецкий. Окончил Московскую консерваторию. Из семьи известного музыканта… Отец — прекрасный пианист Был. — Пояснил журналист.
— Почему был? — спросила Дагурова.
— Я подробностей не знаю. То ли инфаркт, то ли покончил с собой…
— Давно это случилось? — насторожилась следователь.
— Года два назад.
— Узнать можно?
— Попробую, — кивнул журналист. — Попытаюсь найти одного искусствоведа. — Он стал рыться в записной книжке. — Иногда пишет для нас. Кажется, хорошо знаком с Пясецким…
Журналист связался с искусствоведом и разговаривал с ним долго, обсудив сначала последний концерт, и лишь затем перешел к интересующему следователя вопросу.
— Что-то непонятное, — сказал он, положив трубку. — Отец Владлена, Геннадий Пясецкий, переиграл руку. Это было года четыре назад. Конечно, для музыканта — почти катастрофа…
При слове «катастрофа» Ольга Арчиловна напряглась.
— Стал пить, потом исчез. Куда, зачем — семья ничего не знает. Считают, покончил с собой…
— Как? — вырвалось у Дагуровой.
— Может быть, утонул. У него, кажется, была такая попытка.
— Вы его знали в лицо? — волнуясь, спросила следователь.
— Бывал на концертах, но лично, к сожалению, нас не знакомили.
Дагурова достала фотографию Флейты, сделанную в Шамаюнском РОВДе.
— Вы знаете, — поднял на нее удивленный взгляд журналист, — кажется, это он…
…Ольга Арчиловна схватила такси, ехать автобусом у нее не хватило терпения. Правда, таксист недовольно буркнул что-то вроде «здесь два шага», когда она назвала адрес. Но она не обратила внимания. Голова работала лихорадочно. В свое везение Дагурова пока что поверить до конца не могла, но все же в душе начинала ликовать.
«Конечно, вот что взволновало Флейту! Фотография сына! Но как пианист попал в тайгу за тысячи километров от Москвы? И почему не смог объяснить, что в журнале помещен портрет сына? Может, не хотел? Или это загадка нашей психики? Подсознание вспомнило, а сознание нет».
И в памяти Дагуровой возникли руки Флейты — узкие, гибкие кисти, длинные пальцы музыканта… Как она сразу не могла догадаться?
«Но догадаться, наверное, не смог бы никто, — утешила она себя. — Он был так грязен и запущен…»
— Приехали, — неожиданно подрулил к тротуару водитель.
— Да? — удивилась Ольга Арчиловна.
Ехали они и в самом деле не больше пяти минут.
Поднимаясь по широкой овальной лестнице на второй этаж старинного дома выщербленными тысячами ног мраморными ступенями, Дагурова внутренне готовилась к встрече с родственниками Флейты и не знала, как себя повести.
Открыл ей сын Флейты, Владлен. И она вдруг сразу обнаружила в нем сходство с отцом. Неуловимое, едва заметное. Сын!
— Вам кого? — не удивился Пясецкий-младший, застыв на пороге с полуулыбкой на лице.
«Наверное, принял за очередную поклонницу его таланта», — решила Ольга Арчиловна.
— Понимаете, я приехала издалека… Я следователь. С Дальнего Востока…
— Следователь? — недоуменно переспросил скрипач. — А, собственно, почему к нам? Вы не ошиблись?
— Нет, Владлен Геннадиевич, — сказала Дагурова. — И разговор у нас предстоит долгий. И трудный.
— Пожалуйста, заходите. — Владлен растерянно оглядывался, даже осмотрел лестничную площадку, нет ли там еще кого.
В коридоре со стены глянул на Дагурову… Флейта. Он самый. Во фраке. Рубашка с высоким жестким воротничком с отогнутыми концами. Белая бабочка. У него было одухотворенное лицо. Спокойное и значительное.
Афиша извещала о концерте, на котором Пясецкий-старший исполнял Шуберта, Моцарта, Бетховена и Брамса.
Весь просторный коридор был завешан афишами пианиста. И лишь одна — сын-скрипача.
— Я по поводу вашего отца, Геннадия Вавиловича Пясецкого, — сказала Дагурова.
— Да-да, — машинально откликнулся молодой музыкант. — Геннадия Вавиловича Пясецкого… Мы писали заявления, искали… А мамы нет… Да вы проходите.
Владлен суетливо провел Дагурову в необъятных размеров гостиную, заставленную старинной мебелью.
В углу комнаты красовался раскрытый кабинетный рояль фирмы «Стейнвей и сыновья». Рядом с ним — пюпитр с нотами. На столе, покрытом тяжелой плюшевой скатертью, лежали скрипка и смычок.
И только потом Ольга Арчиловна заметила невысокую женщину в длинном бордовом платье, курившую у окна.
— Простите, Мария Львовна, — сказал ей Пясецкий. — Мы сегодня закончим. — Он повернулся к следователю — Мария Львовна — концертмейстер… Извините, присаживайтесь…
Он пошел в прихожую провожать концертмейстера, а Дагурова присела на широкий диван, застеленный ковром. Владлен вернулся, присел рядом, глядя внимательно на Ольгу Арчиловну. И взгляд был тревожный.
— Ваш отец жив, — сказала Дагурова.
— Как? — с испугом воскликнул Владлен, вскакивая с дивана. — Не может быть! Это правда?
— Правда, — кивнула Ольга Арчиловна. И испугалась сама: сын даже не мог себе представить, что она знала о его отце. И как сообщить ему о той сложной ситуации, в которой оказалась она сама?
Трудно было предположить, как воспримет семья эту самую правду.
— Да вы успокойтесь, — попросила Дагурова.
У Владлена побледнело лицо, затем покрылось алыми пятнами.
— Где он, что с ним? — волнуясь, спросил он.
— Я же сказала: очень далеко отсюда, — стараясь быть спокойной, сказала Дагурова. — Сейчас он в больнице.
— Серьезно болен?
— Серьезно, не скрою. Вы мужчина. Постарайтесь выслушать все мужественно…
— Главное — жив! Понимаете, жив отец, жив! — Владлен не выдержал, опять вскочил с дивана, быстрым шагом обошел комнату, зачем-то расстегивая верхние пуговицы белой рубашки, словно ему не хватало воздуха. — Мы вылечим. У нас столько знакомых врачей… Профессора…
Дагуровой показалось, что уговаривает он себя, а не ее.
— У вашего отца плохо с памятью, — сказала Дагурова. — Прошлое совсем забыл.
— Забыл? — удивленно приостановился Владлен. — Папа никогда не жаловался. Потом, у него профессиональная память. Музыкант! В голове столько клавиров, партитур… Я должен ехать к нему, понимаете, должен! Недаром мама верила, что он жив… Она на даче.
Он, видимо, только теперь, после первого всплеска надежды и радости, начал соображать, что с отцом дело обстоит очень серьезно. В его голове, наверное, стало проясняться: пришел не кто-нибудь, а следователь. Логика постепенно взяла верх над эмоциями.
— Вы… Извините, пожалуйста, но это как гром среди ясного неба… Мы ведь уже почти примирились, что папы нет в живых, — сказал он скорбно. — Прошу вас, не скрывайте… Почему вы сообщаете мне? Нам в милиции сказали: станет что-нибудь известно, тут же позвоним…
— Я пока не могу рассказать всего, Владлен Геннадиевич, — произнесла Дагурова как можно убедительнее и мягче. — И прошу: не расспрашивайте.
— Хорошо, — покорно согласился молодой человек.
— А теперь расскажите об отце. Что случилось с ним? Когда и при каких обстоятельствах он исчез?
Владлен прикрыл глаза ладонью. Рука у него была точь-в-точь как у Флейты, каждая прожилка видна.
— Он поехал на гастроли за рубеж… Очень сложная программа. Дебюсси, Гершвин, Бриттен… Несколько новое для него. Он очень много играл, перегрузился. Дал концерты в Брюсселе. И вдруг возвращается. А были еще запланированы Лондон и Париж… Переиграл руку… Вы представляете, что это такое? — Ольга Арчиловна молча кивнула. — Отец обратился к медикам. Его на полгода отстранили от рояля, — продолжал Пясецкий-младший. — Произошел нервный срыв. Он вообще до этого слишком перенапрягался. Я даже думаю, с рукой было чисто психологически… Представляете, потом он стал пить. Это папа, который всю жизнь питал отвращение к спиртному… Мама, друзья уговаривали отца заняться только педагогической деятельностью. Отец решил, что настал конец его творческой жизни… Знаете, он всегда и во всем отличался истовостью. В своем отчаянии тоже. Мы больше всего опасались, что свою трагедию он переживал молча. Держал в душе… Ушел из консерватории, по вечерам стал где-то пропадать. Приходил выпивши и всегда мрачный… Побывал в вытрезвителе. Его видели в подъездах с теми, что на троих. Дома скандалы… Мама как-то не выдержала, сказала: «Не позорься и нас не позорь…» Он ответил, чтобы мы не волновались, позора не будет. — Владлен снова прикрыл глаза рукой, как будто погрузился в те страшные для него воспоминания. — Москва-река, говорит, скроет все несчастье…
Пясецкий-младший замолчал.
— Когда это было? — осторожно спросила Дагурова.
— Года два с половиной назад.
— Может, играл, рисовался?
— Нет, он действительно пытался спрыгнуть с Крымского моста, но какой-то мужчина помешал… Домой отца привезли работники милиции. Вежливые. Посоветовали показать отца психиатру… Мы не успели. На следующий день он исчез. Ушел рано утром, и все… Мы обращались в милицию, искали по больницам, моргам… Нас попросили написать заявление о его исчезновении… Мать постарела на десять лет…
— Он никакой записки не оставил?
— Ни строчки.
— Скажите, Владлен Геннадиевич, а сколько вашему отцу лет? — спросила Ольга Арчиловна.
— Пятьдесят один, — ответил Владлен. И удивился — А что?
— Хотела уточнить, — смутилась следователь. И ужаснулась: Флейта выглядел глубоким стариком. Но сыну ничего об этом не сказала…
Потом уже, сидя в скверике на Садовом кольце неподалеку от площади Маяковского, Ольга Арчиловна вдруг поняла всю глубину трагедии этой семьи.
Мимо бешено проносились автомобили, на скамейках отдыхали мужчины и женщины; какой-то карапуз пытался поймать голубей, откормленных и неуклюжих, стаей бросающихся к крошкам, а Дагурова ничего не замечала вокруг.
Трудно было соединить в голове рояль, старинные картины в тяжелых багетовых рамах, Моцарта и Бриттена, изысканный фрак с ослепительной манишкой и того грязного, спившегося бродягу, которого она увидела впервые в стенах милиции Шамаюна.
Геннадий Пясецкий, выросший в музыкальной семье, с детства увлеченный одной страстью — музыкой, отгороженный, казалось бы, навсегда от будничных бурь и мелких неурядиц, вдруг становится убийцей с целью грабежа…
Не укладывалось в голове.
Неожиданная страсть к алкоголю, попытка самоубийства — все это указывало, что с психикой Пясецкого действительно были нелады. А вот что он делал эти два с половиной года, какими путями шла его жизнь, почему он оказался в такой дали от Москвы и чем занимался это время, оставалось тайной, ведомой только ему. А может быть, уже и неведомой…
Ольга Арчиловна нашла поликлинику, в которой лечился Пясецкий-старший.
Разыскали карточку Геннадия Вавиловича Пясецкого. Последнюю запись в историю его болезни делал психиатр. Но он принимал только на следующий день, и Дагурова попросила расшифровать мудреные латинские термины главврача.
Диагноз гласил: синдром астенического психопатизма на почве алкогольного параноида. Как объяснил главврач, у Пясецкого развивалось разрушение психики, что сопровождалось слабостью воли, чувством собственной неполноценности, чрезвычайной уязвленности и ранимости.
На вопрос следователя, можно ли было предотвратить ухудшение состояния, врач ответил, что, если бы больной перестал пить и прошел курс стационарного лечения, положительный исход был вполне возможен. Но это при строгом режиме и постоянном наблюдении докторов…
«Какой там режим, — думала Дагурова, выйдя из поликлиники, где она взяла выписку из истории болезни Пясецкого. — Флейта попал в условия, которые как нельзя лучше способствовали развитию болезни… И не доктора наблюдали за ним, а такие «целители», как Бугор-Толстоухов… Бродяжничество и доконало этого несчастного человека. Плюс ко всему — погиб прекрасный музыкант»
Теперь уже у Ольги Арчиловны не было сомнений, что Флейта болен. Ни о какой симуляции не могло быть и речи. Более того, к его психическому заболеванию прибавились и другие недуги, в том числе паркинсонизм.
В таком случае судебные психиатры и суд скорее всего признают его невменяемым. А раз так — приговора не будет. Подобных больных суд не наказывает, а направляет на принудительное лечение. Даже если Пясецкий-старший — убийца.
«Неужели конец всем моим сомнениям и поискам? — подумала Ольга Арчиловна. — Но для чего тогда я провожу эксперимент с Мариной Гай? — спрашивала себя Ольга Арчиловна. — Зачем теперь встречаться с Жигайловым?»
Формальная житейская логика требовала отбросить уже ненужные действия и суету. Формальная логика… Но есть еще логика следователя, судьи, прокурора… Она не допускала уверенности в правильности своих выводов на девяносто и даже на девяносто девять процентов, как это возможно в лаборатории ученого — химика, физика, юриста. А следователь-практик должен установить стопроцентную истину. Не меньше и не больше. И никаких сомнений. Никаких допусков. Да, такая работа. А уверена ли Дагурова в том, что к убийству Авдонина непричастны и Марина Гай, и Жан из Парижа, и Аделина… Нет. Значит, надо развязывать все узелки…
Дагурова решительно направилась к метро. По сведениям, которые добыл на БАМе капитан Резвых, Жан из Парижа должен был остановиться в Москве у родителей своего друга по стройке и клубу «любомудров» Бориса Рогова.
Зеленоград километрах в двадцати пяти от Москвы, хотя и считается ее районом. Телефона у Роговых не было. И Дагурова не знала, застанет кого-нибудь дома или нет.
Роговы жили в двенадцатиэтажном, из красного кирпича доме. Открыла девушка лет шестнадцати, с толстой светло-русой косой и живыми карими глазами.
Когда Ольга Арчиловна сказала, что приехала с Дальнего Востока, Наташа (так звали сестру Бориса Рогова) радостно потащила ее в свою комнату, увешанную фотографиями известной русской балерины начала века Анны Павловой. Ольга Арчиловна решила пока не говорить о цели своего приезда и о том, что она следователь, просто сказала: нужно встретиться с Иваном Жигайловым.
— Он должен был уже вернуться из Москвы, но почему-то задержался, — посмотрела на часы Наташа. — Вы его обязательно дождитесь. Ваня так обрадуется, увидев своих, — беспокоилась девушка. — Сейчас бабушка из магазина придет, кофе попьем…
От кофе Ольга Арчиловна отказалась. А от сердца отлегло: значит, Жан из Парижа еще в Москве.
Наташа забросала ее вопросами. Была ли Дагурова на БАМе, какая там сейчас погода, что надо брать с собой из одежды, если поехать туда…
— Это куда же ты собралась, егоза? — заглянула в комнату пожилая женщина с полным добрым лицом.
Они и не заметили, как пришла бабушка.
— Бабуля, и Ольга Арчиловна с БАМа! — радостно представила гостью Наташа.
— Не с самого БАМа, — оправдывалась Ольга Арчиловна. — Рядом. А совсем недавно мой хороший знакомый виделся с вашим внуком…
— С Боренькой? — в свою очередь, обрадовалась женщина. — Ну, расскажите, расскажите, как они там? А то Ивана послушать, так у них там лучше не придумаешь. А ведь это как-никак Дальний Восток.
Ольгу Арчиловну уговорили попить кофе. Стол накрыли по-семейному, на кухне. Дагурова постаралась припомнить все, что рассказывал о посещении стройки Арсений Николаевич. И о том, что ребята трудятся на славу, и что попалась трудная проходка: природа щедра на сюрпризы. Не забыла упомянуть, что Борис с товарищами обещали осенью приехать в гости в Шамаюн со своей самодеятельностью и рассказать о великой магистрали.
— Об этом Боренька ничего не писал, — сказала бабушка. — Это хорошо. Я очень рада, что мой внук пройдет такую школу. В жизни ой как пригодится! Сама после войны Днепрогэс восстанавливала. Недавно показывали по телевизору, так я слез не могла сдержать. Моя молодость!..
— Вот видишь, — вдруг заявила Наташа, — сама рассказывала, что там были совсем девчонки по четырнадцать лет! А меня к Борису не отпускаете!
— Родненькая ты моя, — ласково взглянула на нее бабушка. — То ведь после войны. Рук не хватало. Отцов да матерей войны покосила… А тебе школу кончать надо.
— И закончу, — упрямо сказала девушка. — А на следующий год все равно уеду. Что хотите делайте, не удержите… Получу комсомольскую путевку — и приветик.
— Поживем — увидим, — нежно погладила ее по волосам бабушка. Повернувшись к Ольге Арчиловне, добавила: — Там какие-то «любомудрые» у Бориса на участке… Придумали же…
— А что? Боря писал, что без вступительного взноса в их клуб не принимают… У меня есть, вот… — Наташа сорвалась с места и выбежала из кухни.
— Ну как сладить с такой? — улыбнулась бабушка.
Девушка вернулась с красивым альбомом, переплетенным в красный сафьян. Страницы его заполнял текст, написанный ровным, совсем еще детским почерком, и вырезки из журналов с фотографиями все той же Анны Павловой.
— Вы представляете, — горячо сказала Наташа, — оказывается, настоящий балет в Англии пошел от нашей, русской! Анны Павловой! В Англии ее почитают — как у нас Пушкина в поэзии! Видите, — показала она снимок из журнала, — Павлова в «Лебедином озере». Она попала за границу еще до первой мировой войны. Потом переехала в Лондон и организовала балетную труппу… Ее считают самой гениальной балериной всех времен!..
— Ну, села на своего любимого конька, — шутливо пожурила внучку бабушка.
— Разве это не интересно? — допытывалась девушка у Ольги Арчиловны.
— Очень, — ответила Дагурова. — А почему ты выбрала именно Павлову?
— Такая плясунья сама была! — ответила за внучку бабушка. — Мечтала в балетное училище, да отец воспротивился. Говорит, выйдет, мол, балерина или нет — на воде вилами писано… Нужно, чтобы в руках дело было, а не в ногах.
Рассказ старшей Роговой прервал звонок в дверь.
— Вот и Ваня, — снова сорвалась Наташа и побежала открывать.
Через минуту в кухне появился широкоплечий, коренастый парень в полосатом сером костюме, со свертками в руках. Усы и бородка у него как у Д'Артаньяна. Он внимательно оглядел Дагурову.
— Вы, что ли, ждете меня?
— Да. Здравствуйте.
— Здравствуйте, — сказал Жигайлов, все еще пристально изучая Ольгу Арчиловну, возможно пытаясь вспомнить, знает он ее или нет.
— Сперва за стол. Проголодался небось, — засуетилась бабушка.
— Спасибо, я сыт, — ответил Иван, складывая покупки на стул. — Прямо из ресторана, что на Останкинской башне.
— Ох и упрямый же вы народ — бамовцы, — вздохнула старушка.
— Не без этого, — согласился с улыбкой Жан из Парижа.
Ольга Арчиловна дала понять, что у нее к Жигайлову конфиденциальный разговор. И они уединились в Наташиной комнате. Дагурова представилась — старший следователь областной прокуратуры.
— Вот вы-то мне и нужны, — мрачно обрадовался Жигайлов. — Помогите. Понимаете, уже больше недели здесь валандаюсь, перебрасывают меня из одного кабинета в другой, как футбольный мяч.
От такого натиска Ольга Арчиловна слегка растерялась.
— Вы это о чем? — спросила она.
— Мне к брату на свадьбу надо, а я в Москве торчу! — не унимался Жигайлов. — И главное — толку пока шиш! — Он вдруг спохватился: — Понимаете, поручение от комсомольского бюро участка. Вы ведь наша, байкало-амурская, так?
— Ну, в общем, местная, — уклончиво ответила Дагурова.
— Знаете, что такое дороги для нас?! Артерии жизни! Для строительства прокладывают ого-го какие магистрали! Бетонки! Я имею в виду притрассовые дороги… Уходят строители дальше, и что же с этими дорогами делается — страшно смотреть и больно. — Жигайлов в сердцах махнул рукой. — Преступление, форменное преступление!
— И кто же виноват? — спросила Дагурова.
— У нас порой виноватых не найдешь. Передовиков — пожалуйста, тут же укажут. А вот растяпы — словно невидимки… Был я в Министерстве транспортного строительства. Ведь это оно строило притрассовые дороги. Говорят: они, ну эти самые дороги, теперь не наши, идите в Министерство автомобильных дорог… Пошел. И вы думаете, добился? Дудки! Там в один голос: те дороги, мол, еще не наши, вот примем на баланс, тогда… А когда они их примут на баланс, это уже будут не дороги, а сплошные колдобины!.. Памятники бывшим дорогам!
Ольга Арчиловна дала Жигайлову высказаться: парень весь так и кипел негодованием. Затем посоветовала сходить в ЦК комсомола. Там наверняка помогут. А потом Дагурова постепенно перешла к тому, для чего, собственно, и встретилась с бамовцем в Москве: как и зачем он с другими ребятами из его бригады оказались в Кедровом в воскресенье, 27 июля.
— А для чего вам это надо? — спросил Жигайлов.
— Значит, надо. Сами понимаете, следователь по пустякам не расспрашивает. — Об убийстве Авдонина она пока решила умолчать.
— Да уж вижу, какие тут пустяки, — сурово произнес Жигайлов. — Раз в такую даль по мою душу прилетели…
И он подробно рассказал то, что уже было известно следователю со слов капитана Резвых: ребята возвращались из поездки по Амуру, решили посмотреть на красоты Кедрового, а заодно встретиться с Меженцевым: у дружка Жигайлова, Раймонда Скуенека, увлекающегося животным миром, были вопросы к профессору, которые волновали членов биологической секции «любомудров». Иван подтвердил, что, когда они случайно встретили Авдонина, которого сначала приняли за браконьера, его поразило ружье московского ученого…
— Карабинчик — мечта! — восторгался Жигайлов. — Была бы какая-нибудь шмотка — ни в жизнь не позарился. А тут зажегся. Брат у меня охотник! Говорю этому мужику: сколько хочешь — тут же наличными. — Иван похлопал себя по пиджаку, где был внутренний карман. — А он смеется: самому, мол, надо. Я его уламываю и так и этак. Ребята торопят: надо к вертолету поспеть в Шамаюнский аэропорт. До райцентра ведь топать и топать. Мне показалось, что этот москвич, ну ученый, кажется, клюнул. — Жигайлов достал записную книжку, полистал. — Вот. Авдонин… Говорит, найдешь меня в Москве…
— Дал адрес? — спросила Дагурова.
— Да, все чин чинарем. И телефон дал. Сказал, что будет дома через пару дней, а там потолкуем… Я звонил, даже ездил в прошлый четверг. Аж в Черемушки. Нет его.
— Дальше, — попросила следователь.
— Добрались мы до центральной усадьбы заповедника. Потолковали с директором. Там я и распрощался с ребятами. Они на стройку потопали, а я в Шамаюн…
До этого места Дагурова знала, что делали «любомудрые» и как себя вели. Показания Жигайлова совпадали с тем, что рассказали Скуенек и Рогов. Ее больше всего интересовали пять часов, оставшихся до отлета вертолета…
— Значит, вы отправились в Шамаюн?
— Не сразу. Решил вернуться, найти этого самого Авдонина.
— Зачем? — вырвалось у Ольги Арчиловны.
— Думал, уговорю. А то в Москве заартачится…
— Нашли?
— Куда там! Попробуй найди! Тайга! Побродил, побродил я и плюнул. Выбрался на дорогу. Повезло: машина шла в райцентр. Еле успел на вертолет. А то загорал бы до вторника…
Ольга Арчиловна попросила объяснить, в какой стороне он искал Авдонина. Из рассказа Жигайлова выходило, что было это довольно далеко от распадка, где оборвалась жизнь Эдгара Евгеньевича. Но на всякий случай Дагурова поинтересовалась: не слышал ли Жигайлов выстрелов? Иван ответил отрицательно.
Под конец допроса он стал настороженным и подозрительным. А когда следователь заявила, что изымает на время его карабин «Барс-1», который Жигайлов, по его словам, вез в подарок брату, помрачнел. Но ничего не сказал.
Оформляя протокол, Ольга Арчиловна посоветовала Жигайлову не говорить в доме Роговых об их беседе. И вообще пока не распространяться.
— А кому я тут проболтаюсь? — хмуро произнес Иван.
Тепло простившись с внучкой и бабушкой, Дагурова вышла в сопровождении Жигайлова. Он вынес зачехленное ружье. Взамен получил расписку.
В тот же день следователь успела отвезти карабин на исследование в институт судебной экспертизы и встретиться со знакомой Авдонина, скульптором Леонеллой Велижанской.
Третье свое московское утро Ольга Арчиловна просидела в гостинице. Ею овладела апатия, сознание, словно делаешь что-то не для пользы, а для галочки. Этому состоянию способствовал первый звонок. Результаты исследования карабина Жигайлова показали, что из него не было сделано ни одного выстрела с момента изготовления, смазка еще заводская.
— Я так и думала: Жигайлов к убийству отношения не имеет, — сказала вслух сама себе Дагурова.
И опять поднялась дремавшая внутри души тревога: вот она сидит в Москве, встречается с людьми, которые лишь стороной касались трагедии с Авдониным, а основное — в заповеднике. Может, эти часы и даже дни очень важные, а она тратит их попусту, упускает время… Конечно, Резвых не сидит там сложа руки, и все же…
Дагурова попыталась проанализировать, откуда эта тревога. И почему-то в памяти встала вчерашняя встреча со скульптором Велижанской, женщиной с фотографии, которую носил с собой в бумажнике Авдонин.
Леонелла пригласила Дагурову на свою московскую квартиру. Так что дачу с баром в подвале и финской сауной (о чем с восхищением рассказывал Уралов) следователю увидеть не пришлось, как и голубой иностранный лимузин.
А квартира у Велижанской была почти пуста. Тахта, ковер и картины на стенах. Без рам. Наверное, определенный стиль. Сама же хозяйка оказалась удивительно привлекательной.
Смерть Авдонина ее взволновала. Но не потрясла. О том, что Эдгар Евгеньевич был в нее влюблен, Велижанская говорила с неохотой. Да, предлагал руку и сердце. Да, делал подарки. Какие? Французские духи, нитку жемчуга. Последний презент Авдонина — соболиная горжетка.
Ольга Арчиловна насторожилась и стала выяснять подробнее. Однажды Авдонин как бы между прочим спросил, не нужны ли кому из знакомых Велижанской шкурки соболя. Скульптор и сама была не прочь приобрести такой мех на шапку и воротник, но, узнав, что на шкурках нет фабричного штампа, побоялась.
Дагурова, естественно, поинтересовалась, где Авдонин доставал эти самые шкурки соболя. Велижанская ответила, что спрашивать об этом было как-то неудобно. Но она лично считала, что Авдонин часто летал в Сибирь, а там, как она слышала, из-под полы можно купить какой угодно мех…
Это первый источник тревоги.
Второй — было над чем поломать голову. Как-то в порыве отчаяния, когда Велижанская в очередной раз отказалась выйти замуж за Авдонина, он сказал: все, что он имеет здесь, — ерунда! Вот там, мол, у него счет в банке. И немалый.
Дагурова попросила ее уточнить, что значит «там». Женщина пожала плечами и ответила, что это, видимо, за границей. Но высказала при этом мысль, что Авдонин, мягко говоря, сочинил. Дагурова уже имела возможность в этом убедиться — Эдгар Евгеньевич любил приукрасить свою персону. В частности, своего отца-инженера «произвел» в адмиралы, а маму в экономисты.
Объяснение в общем-то убедительно. Но Ольга Арчиловна взяла на заметку этот «счет в банке там». Последнее слово жирно подчеркнула.
Чтобы как-то скоротать время — она ждала звонка о результатах эксперимента с Мариной Гай, — Ольга Арчиловна несколько раз попыталась связаться со своими в Ленинграде. Но к телефону никто не подходил. Так, впрочем, было вчера и позавчера.
Около двенадцати позвонил наконец вгиковский профессор Климентий Борисович.
— Актриса! Прирожденная актриса эта девочка! — гремел в трубке его восторженный голос. — Для нас это находка! Как она передала состояние охотника перед выстрелом! Вся — заведенная до отказа пружина! И потом — взрыв! Попала! Поверите, глядя на нее, я видел убитого зверя!
— А стрелять? Стрелять она умеет? — не выдержала следователь.
— Складывается впечатление — да. Правда, результаты не очень высокие. Даже слабые… В десятку не попала, но при этом изобразила великолепного стрелка! Такое по плечу только настоящему таланту. Полное торжество системы Станиславского, моего учителя!.. А знаете, товарищ Дагурова, вы доказали: замкнулись мы в своих академических рамках! Да-да, замкнулись! — настойчиво повторял профессор, хотя следователь и не думала его разубеждать в этом. — Какие темы мы задаем для сценических этюдов? Свидания влюбленных, встреча жены с мужем, считавшимся убитым на войне, юноша, узнающий, что его девушка полюбила другого… Из года в год одно и то же! А ведь надо брать современные страсти. Спорт, туризм, урбанизм… Спасибо вам, от души спасибо…
— Ну что ж, я рада, — ответила несколько растерявшаяся от похвал Ольга Арчиловна. — Видите, как вы и говорили: убили двух зайцев…
— Вы, значит, своего тоже? — многозначительно спросил профессор.
— А вы? — вопросом на вопрос ответила Ольга Арчиловна.
— Двух мнений быть не может. Побольше бы таких талантов! И откуда! Чуть ли не из медвежьей берлоги?!
«Все-таки Марина умеет стрелять, — подумала Дагурова. — Но плохо… Кто же ее учил?…»
Пора было ехать на встречу с руководителем кафедры, доцентом которой был Авдонин. Ольга Арчиловна отправилась без всякого энтузиазма. Ничего существенного узнать она не надеялась.
По пути в институт Дагурова купила в трансагентстве билет на самолет, улетающий завтра вечером.
Завкафедрой Роберт Саркисович Багдасаром, армянин невысокого роста, но прекрасно сложенный и с лицом Иисуса Христа, был немного старше доцента Авдонина. Говорил он негромким голосом и от этого почему-то очень убедительно. Его рассуждения носили несколько философский оттенок.
— Поехал в такую прекрасную командировку, встретиться с чудной природой, а как обернулось… Расцвет сил, а судьба, видите, распорядилась по-своему… А были большие планы.
— Какие именно? — спросила Дагурова.
Они сидели в кабинете Багдасарова, заставленном чучелами зверей.
— Большому кораблю — большое плавание…
— Подавал надежды? — спросила она.
— Да чего-чего, а энергии у него хватало, — ответил Багдасаров.
— Давно его знаете?
— Порядком. В институте вместе проработали лет двенадцать.
— Ну а как он был в быту, в общении?
— Знаете, как-то неудобно обсуждать покойника. А потом, все мы люди, у каждого есть свои достоинства и свои недостатки… Достоинств у Эдгара Евгеньевича было больше…
Дагурова попросили Багдасарова быть откровенным — для следователя интересно все.
— Что и говорить, — ответил заведующий кафедрой, — в лице Авдонина мы потеряли крупного специалиста, способного педагога. И просто хорошего человека… Правда, для меня было странным, что с докторской он тянул…
— Чем вы это объясняете?
— Отвлекался. Консультировался в Союзпушнине. Ездил в Ленинград и за рубеж на аукционы… — Роберт Саркисович вдруг спохватился: — Дело, конечно, нужное, престижное…
— А какие-нибудь конфликты у него с коллективом возникали?
Багдасаров вздохнул.
— Почти нет. Кроме мелочей. Не хотелось бы о них вспоминать… Человека нет… Лучше помнить о нем хорошее.
— И все же? — настаивала Дагурова.
— Этой зимой у нас с Эдгаром Евгеньевичем была одна стычка… Понимаете, последние три года он ездил в начале января в Кедровый, где вел наблюдения… И в этот раз у Авдонина была намечена командировка на 15 января… Вдруг ни с того ни с сего он просит отпустить его раньше, второго января!.. Как раз была у нас учебная сессия, напряженная пора. Все заняты, и некем его заменить… И все-таки Эдгар Евгеньевич уехал второго… Такой уже он всегда был: куда хочешь пойдет, а своего добьется… Уговорил ректора.
— А как у него обстояли дела в материальном отношении?
— В последнее время, по-моему, имел хороший достаток…
— В каком смысле — последнее время?
— Года три…
— Из чего вы это заключаете?
— В ресторане за всех платил… К Восьмому марта собираем мы деньги на подарки нашим женщинам, скромно, конечно. А он каждой своей аспирантке — по большому букету гвоздик… А вы знаете, сколько они стоят?
— Питал слабость к женскому полу?
— Я бы не сказал, чтобы очень. Но не без этого. Дело понятное — холостяк. Одевался всегда по последней моде, а мода теперь очень дорогая штука. Кожа, бархат, как в средние века.
— Роберт Саркисович, скажите, а дорого стоит мех за границей? — спросила Дагурова.
Багдасаров внимательно посмотрел на следователя, размышляя, наверное, о причине подобного вопроса.
— Смотря что. Среди мехов есть понятие — цари царей. К таким относятся шкурки трех зверей: американского грызуна шиншиллы, нашего сибирского соболя и морского бобра — калана. Причем калан практически не появляется на рынке. Его едва не истребили полностью, осталось на земле несколько небольших популяций, которые оберегаются как зеница ока… Надеюсь, когда-нибудь калан достигнет такой численности, что снова станет промысловым зверем… Судьба шиншиллы тоже была печальной, но лучше, чем у морского бобра. Знаете, это небольшой зверек, его родина — предгорья Южной Америки. Сейчас их разводят и у нас на Кавказе. Изумительной красоты мех! О соболе вы, конечно, знаете…
— Да. Тоже едва не исчез, — кивнула Дагурова, вспоминая беседы на эту тему с Меженцевым. — Но теперь, кажется, ничего не грозит.
— В общем-то да… Считается, численность соболя достигла приличного уровня. Но я не склонен все видеть в розовом свете. — Багдасаров спохватился: — Простите, мы, кажется, отвлеклись… О ценах… Вас, наверное, интересует соболь. — Следователь кивнула. — Он дорожает и будет дорожать. Судя по последнему Ленинградскому международному аукциону, — а мы продаем соболя исключительно на нем, — цены были просто ошеломительные! За одну шкурку-до семисот долларов!
— Семьсот долларов? — удивилась следователь.
— Отдельные экземпляры. В среднем меньше, конечно… Соболь как бриллианты: спрос всегда высок. Приходит и уходит мода. То вдруг бросаются на гладкий мех, тогда длинношерстный падает в цене. В настоящее время мода на длинный, резко увеличилась закупка на международных аукционах песца, росомахи, а каракуля, например, упала. Но соболь — это соболь. Он всегда в моде. Неудивительно, самая богатая страна капиталистического мира — Америка покупает 90 процентов нашего соболя. Только им это по карману.
— Я интересовалась в магазине: у нас он стоит куда дешевле, — сказала Ольга Арчиловна.
— Естественно, — улыбнулся Багдасаров. — У нас многое дешевле. Квартплата, путевки в санаторий, проезд на транспорте…
— Вот ваш институт получил для Авдонина разрешение на отстрел соболя в Кедровом… — снова вернулась непосредственно к делу следователь.
— Верно, — подтвердил завкафедрой. — За три года, насколько я помню, одиннадцать соболей. Мы представили отчет в Главохоту.
— Я читала… А сами шкурки?
— Авдонин их привез. Для исследования. Если вас интересуют документы…
— Потом займемся. Значит, они попали в институт?
— Будьте в этом уверены, — сказал Багдасаров. — И их использовали по назначению.
— Роберт Саркисович, допустим, какой-нибудь ваш сотрудник поехал в командировку с целью отстрелять зверей… Они сами охотятся?
— Кто как умеет. Но часто обращаются за помощью к лесникам, егерям.
— А Авдонин?
— Авдонин? — удивился Роберт Саркисович. — У него охотничий билет. Член общества охотников. В этом деле он — дай бог! Ас! Любого промысловика за пояс заткнет. И стреляет отлично, и капканами…
— Откуда? — невольно вырвалось у следователя.
— После института Эдгар Евгеньевич несколько лет подряжался промысловиком в зверопромхозы. Очень хорошо зарабатывал… Одно время был даже чемпионом по охотничьим видам спорта, — рассказывал Багдасаров. — О нем писали в газетах, печатали портреты в журналах.
А у Дагуровой возникли в памяти последние беседы с капитаном милиции Резвых, который по ее заданию расспрашивал кедровских лесников об Авдонине. Все, как один, утверждали, что московский ученый — охотник аховый и потому всегда обращался к ним с просьбой отстрелять или отловить нужных ему для работы в институте зверей.
«Да, эта ложь другой категории, нежели об отце-адмирале, — думала следователь. — По логике, Авдонин должен был, наоборот, показать работникам заповедника свое умение. Он ведь любил поражать людей обаянием, щедростью, знаниями…»
— А собака у него какая! — продолжал завкафедрой.
— Да, пес первоклассный, — подтвердила Дагурова, вспомнив Султана. — И ружье превосходное.
— Видите, — сказал Багдасаров, — ему незачем было кого-то просить, если, конечно, время позволяло походить самому с ружьем и собакой, хотя зимой собаке снег мешает. Чаще капканами пользуется… Но пару соболей застрелить, безусловно, мог…
— Мог, — согласилась следователь и машинально повторила: — Незачем было кого-то просить…
«И все-таки он просил», — билась у нее в голове мысль. Она обкатывала ее со всех сторон, когда прощалась с заведующим кафедрой, когда ехала в Московскую городскую прокуратуру, чтобы получить санкцию на обыск в квартире Авдонина.
Первое, что пришло на ум: а вдруг Эдгар Евгеньевич уже успел потерять охотничий навык? Как музыкант, бросивший играть и потом снова вернувшийся к своему делу. Такое объяснение было возможно, но маловероятно. Второе: заигрывал с кедровскими лесниками. Но тогда возникал вопрос: с какой целью? И убедительного ответа Дагурова на него не находила.
Третий — самый тревожный вариант: Авдонину зачем-то нужно было, чтобы его считали плохим добытчиком…
Прокурор, выслушав доводы Ольги Арчиловны, дал санкцию на обыск. Дагурова отправилась искать дом Авдонина. Нашла быстро. Поставила в известность коменданта о предстоящем обыске: мало ли что, вдруг соседи всполошатся. Комендант помог следователю подобрать двух понятых — пожилую женщину-пенсионерку и молодого парня-слесаря.
Авдонин занимал двухкомнатную квартиру в роскошном кооперативном доме. Просторный холл, комнаты большие, раздельные. Одна служила ему, видимо, кабинетом. Стеллажи с книгами, письменный стол, диван, красочный ковер. А на стене шкура белого медведя. Было прибрано. Наверное, дело рук Аллы Петровны, матери Авдонина.
В глаза следователю сразу бросилась цветная фотография Леонеллы Велижанской. Она стояла на столе в металлической рамке. А в палехской шкатулке лежало несколько визитных карточек. На иностранных языках. Дагурова попыталась разобрать. Какой-то представитель лондонской фирмы по продаже и закупке пушнины «Ариович и Джекоб», господин из аналогичной голландской фирмы ХАБ НВ.
Тут же лежало несколько писем. Среди них Ольга Арчиловна отметила конверт с обратным адресом: «Шамаюнский район, заповедник Кедровый. Гай Ф. Л.». Было письмо и от Сократова. Дагурова решила изъять корреспонденцию Авдонина. Больше в этой комнате ничего примечательного не было.
Вторая комната, с золотистыми обоями, была обставлена очень уютно и располагала к интиму. Во весь пол красный ворсистый ковер, широкая тахта, покрытая шелковым покрывалом. Тут же журнальный столик с двумя низкими креслами под торшером.
В комнате еще стояли холодильник-бар и горка, уставленная рюмочками, бокалами и бутылками с иностранными напитками.
На баре внушительная стопка журналов с фривольными фотографиями полу— и совсем обнаженных девиц. Разглядывая снимки, слесарь-понятой многозначительно хмыкал.
Украшением авдонинского будуара служил, несомненно, комбайн: магнитофон, проигрыватель с механической подачей дисков, телевизор и приемник. Такой Дагурова видела впервые. Роскошный агрегат занимал полстены и был заставлен безделушками, явно привезенными из заграничных поездок. Зажигалки, диковинные куклы, сигаретницы, поделки из дерева и кости. Слесарь никак не мог оторваться от комбайна.
— Уйму денег стоит, — заметил он восхищенно. — «Грюндиг»…
Собственно, делать ей здесь было больше нечего: все выставлено напоказ.
«А куда Авдонин девал постельные принадлежности?» — вдруг подумала следователь. Тумбочки в комнате не было. Она подошла к тахте, попробовала приподнять тяжелый матрац.
— Помогите, пожалуйста, — попросила она понятого.
Тот охотно исполнил ее просьбу.
Действительно, одеяло, простыни и подушка прятались в специальное отделение под матрацем. Дагурова подняла их. Тут же лежали две книги и транзисторный приемник. Обыкновенный, советский «Спидола-240». Он выглядел чужаком среди иностранных вещей, украшавших комнату.
Слесарь потянулся к приемнику.
— Точь-в-точь как мой, — сказал он, словно радуясь, что бывший обитатель квартиры такой же смертный. Он машинально нажал кнопку включателя, крутнул сбоку настройку звука. Приложил приемник к уху. — Как пустой — удивленно посмотрел он на следователя.
— Что? — не поняла Дагурова. — Давайте-ка посмотрим. Разобрать можете? — спросила она слесаря.
— Запросто.
Парень быстрым зорким глазом нашел, что ему нужно, — серебряный десертный ножичек в горке с посудой. Несколько уверенных движений, и верхняя панель была снята.
— Ого! — испуганно воскликнул слесарь, глядя на следователя. — Вы только посмотрите!
— Что там?
Понятой опрокинул корпус приемника. Из него на журнальный столик потекли банкноты. Они текли и текли, расползаясь по полированному дереву. Ольге Арчиловне достаточно было мгновенного взгляда, чтобы понять: находка потрясающая. Это были доллары. В сотенных купюрах.
Добравшись до номера в гостинице, Дагурова первым делом связалась со своим начальством, Будариным. Нашла его дома: разница во времени, рабочий день там уже давно кончился. Начальник следственного отдела выслушал Ольгу Арчиловну внимательно и спросил:
— Что вы намерены делать?
— Даже не соображу! — откровенно призналась следователь. — У меня уже билет на самолет, но… Это же не шутка — валюта! А что, если это связано с гибелью Авдонина?
— Доллары не шутка. Очень серьезно! — сказал Бударин. — Так что, пока Пясецким занимаются врачи, пощупайте в Москве, куда ведут доллары…
Разговор с Будариным разрешил последние сомнения. Надо еще поработать в столице, не забывая, однако и о Кедровом.
Обжегшись один раз на том, что в самом начале она ухватилась за одну версию (убийство на почве ревности), теперь Дагурова решила действовать осмотрительнее.
Разбирая письма, изъятые в квартире Авдонина, Ольга Арчиловна вспомнила все, что успела узнать в Москве об убитом. Из всех сведений, полученных из совершенно разных источников, она старалась отобрать самые существенные.
Авдонин жил явно не по средствам. Значит, помимо зарплаты, он имел еще какие-то доходы. И внушительные. Конечно, доллары, найденные у Авдонина, могли быть добыты в результате махинаций, необязательно связанных со шкурками. Но… Когда под рукой нечестного человека возможность наживы, вряд ли он откажется от нее. И факты говорили: поездки Авдонина в Кедровый носили подозрительный характер. Взять хотя бы то, что он скрывал свои охотничьи способности.
И еще. Он даже пошел на конфликт с руководителем кафедры, но в заповедник уехал. Всеми правдами и неправдами.
Расцвет его материального благополучия падает на последние три года. То есть с тех пор, как Авдонин стал регулярно бывать в Кедровом. Более того, специально отвез туда отличного охотничьего пса, натасканного на соболя.
Теперь уж Ольга Арчиловна не сомневалась: мешок со шкурками — реальность. Был он, и Нил Осетров и Флейта не выдумали его. Возможно, что из-за этого мешка и произошло убийство. Если принять во внимание, сколько стоит несколько десятков соболей. А если еще в долларах — целое состояние!
Дагурова вспомнила: Пясецкий вытащил из мешка две шкурки. Одну зимнюю, а вторую — совсем свежую, добытую летом.
«Может быть, второй — это тот соболь, которого Авдонин сумел добыть 27 июля, в воскресенье? — мелькнула догадка у Ольги Арчиловны. — Тогда все сходится… Но кто передал Эдгару Евгеньевичу остальные шкурки, зимнего отстрела?…»
Выходит, у Авдонина был сообщник. Скорее всего тот, кто помогал ему добывать ценный мех или, может быть, передавал (доставал) шкурки, перекупленные у браконьеров. Кто же конкретно?
Флейта? Возможно. Он же и осуществил чью-то волю, выстрелив в Авдонина.
«Кто же стоит за Пясецким? — лихорадочно размышляла следователь. — Может быть, Бугор-Толстоухов? Или еще кто-нибудь из их «копны»?…»
Дагурова рассортировала корреспонденцию Авдонина на стопки: от аспиранток, явно интимные (среди них была и открытка от Велижанской, из Ялты), и письма из Кедрового. Последних всего три. Одно написал Авдонину Сократов. Милое, несколько провинциальное послание, в котором кедровский орнитолог напоминал Эдгару Евгеньевичу об обещанном магнитофоне.
От Гая было два письма. Одно коротенькое, с просьбой уточнить, какая программа вступительных экзаменов во ВГИК. Федор Лукич заботился о дочери. В этом нет ничего удивительного. Ни слова о протекции при поступлении. Значит, Гай не врал. Другое письмо — подлинное, отправленное директором заповедника в прошлом году, в конце декабря. Федор Лукич настоятельно требовал, чтобы Авдонин прилетел в Кедровый не позже 3–4 января. Одна фраза особенно заинтересовала Ольгу Арчиловну: «Нил уже взял билет. Уезжает 2 января на экзамен. Спеши».
Дагурова перечла еще раз, удивляясь, зачем надо знать Авдонину, что Осетров уезжает. Неужели у Гая не было других важных вестей для Эдгара Евгеньевича?…
«Может, Федор Лукич хотел, чтобы Авдонин был в Кедровом один с его дочерью, без такой помехи, как Осетров?» — мелькнула было мысль. Но она тут же отбросила ее.
Какая там Марина, если Авдонин сходил с ума по Велижанской? В его квартире не нашлось даже маленькой фотографии Чижика. Зато портрет Леонеллы он выставил на самое видное место. Несколько снимков было и в личном альбоме Авдонина…
Как снежная лавина в горах дожидается своего часа, так и в сознании Ольги Арчиловны вдруг произошло внезапное и мощное движение. Дагурова сопоставила факты, добытые в ходе следствия. И все отчетливей вырисовывалась картина.
На обходе Нила Осетрова исчезали соболи. Об этом лесник написал своему другу и учителю (именно как другу и учителю, а не заместителю директора) Алексею Варфоломеевичу Меженцеву. И теперь уже Ольга Арчиловна почти наверняка могла подсказать им обоим: это не миграция, как предполагал профессор. Зверьков уничтожал хищник, коварный и хитрый. В то самое время, когда Нил уезжал в институт сдавать зимние экзамены. Оповещал об отъезде Нила Гай. Для чего? Не для того ли, чтобы тот приезжал охотиться на соболя? Похоже. Очень похоже. Для этого Авдонину и потребовался карабин с глушителем. Ходи, стреляй — не услышат. А потом прикидывался этаким беспомощным… Итак, Авдонин действовал один или ему помогал кто-нибудь, Дагурова пока сказать не могла. Но в том, что Гай каким-то образом был к этому причастен, сомнений у следователя почти не было. Свидетельство тому — щедрые подношения со стороны «будущего зятя».
Вспомнив вдруг всегда подтянутого, вежливого и корректного директора заповедника, Ольга Арчиловна на мгновение заколебалась: а что, если она ошибается? А если в Авдонина стреляла Марина? И зачем Нилу нужно было утверждать, что Чижик не умеет стрелять? Не пытался ли он выгородить ее? Нет, нет, Нил не стал бы…
Еще и еще раз взвешивая все «за» и «против», Дагурова окончательно склонялась к мысли — Гай, несомненно, замешан в этой истории.
«А в убийстве Авдонина? — спросила она себя. — И не он ли стрелял с обрыва? Но какие мотивы? Из-за чего? Или из-за кого? Может быть, и в самом деле из-за Аделины? Но ведь в момент убийства, Гай был у себя дома, смотрел спортивную передачу… Неужели Марина стала бы скрывать отца-убийцу? Нет, нет, непохоже… А впрочем, надо еще раз отработать эту версию».
Было, конечно, одно «но». И существенное. Марина прибежала с места происшествия домой, а отец находился у телевизора.
«Не мог же он перелететь по воздуху», — мучительно размышляла следователь.
И снова факты подсказывали: не по воздуху, естественно. Гай мог очутиться дома раньше дочери, если шел на центральную усадьбу по верху распадка, а не по низу его, как двигались Осетров и Марина. Этот путь значительно короче…
Правда, оставался еще не до конца разгаданный орешек — Флейта.
«Если стрелял в Авдонина все-таки Гай, то какая же роль у Пясецкого?» — задавала себе вопрос Дагурова, но ответить на него не могла.
Когда-то в детстве Ольгу Арчиловну завораживала и манила к себе простая игрушка — калейдоскоп. Разноцветные стеклышки, образующие в зеркальном треугольнике картонной трубки замысловатые узоры. Стоит только чуть повернуть эту трубку, и те же самые стеклышки являют взору совсем другой орнамент.
Вот и теперь. Сдвинешь факты в одну сторону — убийца Флейта. Чуть тронешь мыслями те же сведения — рисуется другая картина: подозрения падают то на Гая, то на его дочь, то на Аделину…
В тишине гостиничного номера раздался резкий телефонный звонок. Ольга Арчиловна схватила трубку, надеясь, что дали Ленинград. Но телефонистка сообщила, что ее вызывает их областной центр.
— Добрый вечер, Ольга Арчиловна, — прокричал в трубке голос капитана Резвых.
— Здравствуйте, Арсений Николаевич, — ответила Дагурова.
— Понимаете, какая штука, — продолжал участковый. — Хорошо бы вам сюда прилететь…
— Что случилось? — взволнованно спросила Ольга Арчиловна. И хотя слышимость была хорошая, она невольно подстроилась под капитана, который говорил неестественно громко, боясь, видимо, что его речь не разберут.
— Помните, мы ломали голову, кто говорит правду — Гай или Аделина? Ну, насчет карабина, который она якобы сдала?
— Помню. Ну и что?
— В двух словах… Знаете во дворе Аделины колодец?
— Знаю…
— Водичка в этом колодце какая-то особенная… Вкусная больно… У нас в Турунгайше все ходят к Аделине по воду… Так вот, приносит моя благоверная, Олимпиада Егоровна, воду из колодца Аделины, а в воде что-то вроде пятен… Машинное масло!.. Я решил проверить, откуда это может быть.
Резвых замолчал.
— Арсений Николаевич, Арсений Николаевич, — закричала в трубку Дагурова, испугавшись, что их разъединили.
— Нашел я, — откликнулся Резвых. — Ружье нашел… В этом самом колодце… Но Аделина уверяет, что не она бросила.
— А кто? — невольно вырвалось у следователя.
— Не знаю. Не знаю пока… Я же говорю, к этому колодцу все ходили…
— Что вы предприняли?
— Сразу поехал в область… Отсюда и звоню… Только что из лаборатории судебных экспертиз. Эксперты установили, что из этого самого карабина и убит Авдонин.
— Я постараюсь вылететь сегодня. А вы срочно возвращайтесь в заповедник и не спускайте глаз с Аделины, — отдала распоряжение Дагурова.
Закончив разговор, она тут же бросилась собирать чемодан.
Поймав такси, Дагурова помчалась прямо в аэропорт, чтобы сдать билет и купить другой, на самый ближайший рейс. Сообщение участкового очень взволновало ее. И теперь она считала, что авдонинскими долларами могут заняться работники московского УБХСС. Ее же место в заповеднике.
Билет она обменяла с трудом. Однако улететь этим вечером ей не удалось. Рейс несколько раз переносили из-за погодных условий. Только утром их авиалайнер поднялся и взял курс на восток.
В то время когда старший следователь областной прокуратуры Ольга Арчиловна Дагурова подлетала к родному городу, в заповеднике Кедровом Нил Осетров шел со своего обхода на центральную усадьбу. Там у него была назначена встреча с Алексеем Варфоломеевичем.
В эти предвечерние часы тайга была необыкновенно хороша. Нил, впрочем, любил ее всегда. И в трескучий мороз, и в пору весеннего томления, и подернутую дымкой осенних дождей и туманов.
Но летом, когда она жила теплыми звуками и запахами, Нил особенно ощущал какую-то непонятную и щемящую общность с этими лиственницами, ильмами, ясенями, обвитыми лианами, с пышными взрывами папоротников, с великанами кедрами.
Лесник шел не быстро, прислушиваясь к сонному посвисту бурундуков, усталому зову изюбров, к коротким трелям дятлов.
За спиной болтался карабин, и его привычная тяжесть не мешала. Рекс бежал впереди. Изредка он останавливался и смотрел на хозяина с ленивым вопросом: «Может быть, поторопимся?» Торопиться не хотелось. Куда и зачем?
Нил перешел мостик через речку Апрельковую. Рекс задержался на его неровном настиле, зачем-то легонько тявкнул, недовольно глянул вниз.
«Наверное, рыба, — подумал лесник. — Или выдра».
Он протопал по нагретому лугу, заросшему высокой, до пояса, травой. В лицо потянуло прохладой большой воды, запахом ила. Это с озера Нур-Гоол. Река огибала озеро как ожерелье, не соединяясь с его водами.
На Нур-Гооле красовались лотосы. Сами собой возникли строки: «Лиловый лотос шлет тебе прощальный, овеянный легендами поклон…» Нил вошел в кусты орешника. Синеватая рябь огромного блюдца Нур-Гоола мелькала сквозь их темную листву. По холодной лазури двигалась лодка, исчезала за орешником и появлялась вновь.
Рекс сделал стойку. Чуть ли не из-под ног выпорхнула кукушка и низом полетела в лиственник.
— Проворонил? — подмигнул овчарке Нил. — Какой из тебя охотник? Узнают лайки — засме…
Осетров не договорил. Внезапно оттуда, с озера, донесся женский крик. Так кричат от испуга, от боли, от ужаса. Круша гибкие хлесткие ветви, Нил бросился вперед. Рекс тоже рванулся, как выпущенная из лука стрела. Выскочив на открытое место, почти к самому берегу, Нил увидел: на лодке происходит что-то неладное. Правда, лодка была далеко, на самой середине озера, возле острова, но его глаз, глаз солдата-пограничника, сумел разглядеть две человеческие фигуры, которые, казалось, переплелись в борьбе. Напоминавшая отсюда скорлупку лодка качалась, готовая вот-вот перевернуться.
— По-мо-гите! — снова долетел с озера женский крик.
Осетров увидел, что человек в плаще на лодке несколько раз махнул веслом над головой. И тут же в воду плюхнулась вторая фигура. Лодка стала быстро удаляться к противоположному берегу.
— Спасите… — раздалось над водой, но теперь уже слабо.
Осетров скомандовал Рексу перехватить человека в лодке, не пускать его на берег. На ходу Нил сбросил куртку, сапоги и карабин.
Рекс заметался, не понимая, что нужно хозяину. Но когда Нил показал ему на удаляющуюся лодку и обвел рукой берег, пес, словно разгадав замысел, помчался по темно-зеленой дуге, окаймляющей озеро.
Оставшись в трусах и майке, Осетров бросился в озеро и бешено заработал руками и ногами. Нил старался держать курс к месту, где столкнули с лодки человека. Это было неблизко. Но не то волновало лесника — плавал он отлично, лишь бы не схватили судороги — вот чего боялся. Он отогнал от себя эту мысль, вымахивая саженками и лихорадочно соображая, что же произошло там, на середине Нур-Гоола. Кто был в лодке, почему произошла борьба? Кого столкнули и за что? Кто остался в лодке и теперь так быстро удалялся к противоположному берегу?
Нил время от времени старался как можно повыше вынырнуть из воды, чтобы разглядеть на лодке того человека в плаще с капюшоном, но это было трудно сделать.
«Неужели кто из лесников?» — подумал он. Такие плащи выдали всем им совсем недавно.
Но самым страшным было то, что утопающий молчал. Хоть бы слабый крик, хоть бы одно слово… Неужели опоздал?
Нил прекратил работать руками и ногами, стал, как поплавок, на воде, вертя во все стороны головой. По его расчетам, этот несчастный должен был быть где-то рядом.
Гладь озера рябил легкий ветерок, и она была пуста. Лишь вдалеке, почти у самого берега, заметными толчками двигалась лодка.
Нил нырнул, открыл под водой глаза, огляделся. Мутно-зеленый мир безмолвствовал, обволакивая его расплывчатой однородной массой.
«Эх, была бы маска!» — подумал он с сожалением и вынырнул, потому что больше не мог выдержать тошнотворного хлюпания в барабанных перепонках — не хватало кислорода.
Отдохнув, он снова втянул в себя побольше воздуха и погрузился под воду. И опять ничего.
— Ну, нет! — сам себе говорил Нил, стиснув зубы. — Найду, все равно найду!..
На пятый или шестой раз он наконец заметил в аквариумной зелени бурое бесформенное пятно. По-лягушачьи оттолкнувшись обеими ногами от ставшей вдруг упругой воды, Осетров устремился к пятну. И вот руки его ухватили чьи-то длинные волосы. В отчаянном рывке Нил выбрался на поверхность. В глазах плыли багровые облака, в висках бешено стучало. И когда это полуобморочное состояние отпустило его, он разглядел человека, которого спасал.
Мягко качались на воде рассыпанные веером черные волосы, а то, что он принял за бурое пятно, оказалось платьем.
Это была Аделина.
«У кого же могла подняться на нее рука?» — изумленно подумал Нил, и бешеная ярость закипела у него в груди.
Аделина не подавала никаких признаков жизни. Осетров, стараясь держать ее лицо повыше над водой, поплыл назад, к берегу. Туда, куда ушла лодка, было значительно дальше.
«Добраться до берега! Во что бы то ни стало добраться!» — приказывал он себе, чувствуя, как руки и ноги наливаются свинцом.
Ему казалось, что плыл он долго, очень долго. Как сквозь вату, донесся до него лай Рекса. Пес захлебывался от злости. Так хотелось оглянуться назад, посмотреть, что там творится. Но Нил сберегал последние силы — они были на исходе.
— Ничего, от Рекса не уйдет! — сказал он вслух, зная, что на эту собаку можно положиться, как на самого себя.
Наконец-то ноги коснулись дна. Последние метры — самые трудные. Вытащив безжизненное, ставшее неимоверно тяжелым тело Аделины на мягкий теплый песок, Нил свалился рядом, хватая ртом воздух, обжигающий натруженные легкие.
И в наступившей тишине, заглушаемой лишь сильными ударами сердца, Нил так ясно стал различать лай своего четвероногого друга, что нашел в себе силы сначала сесть, а потом подняться на дрожащие от перенапряжения ноги. Встав, Осетров глянул туда, где разрывался от ярости пес. У противоположного берега качалась на волнах лодка. Человек в плаще, размахивая веслом, старался отогнать Рекса, мешавшего ему выйти из воды.
— Молодец, — прошептал Нил. — Продержись, миленький, еще немного. У меня тут дела более неотложные…
Лицо Кучумовой было бледное и спокойное. Из рассеченного лба сочилась кровь. Осетров, вспомнив приемы спасения, стал приводить Аделину в чувство. Он дышал рот в рот. Потом давил на грудь… Через несколько минут поток воды хлынул из ее посиневшего рта…
И вдруг хлопнул, прокатился над озером выстрел. Затем другой, третий. Вслед за ними раздался полный отчаяния и боли визг, видимо, раненого Рекса.
Нил вскочил на ноги.
— Ах ты гад! — закричал он и бросился к воде. Но тут же остановился, осознав всю свою беспомощность.
Раздался еще один выстрел. Явно из пистолета.
— Убьет, убьет, сволочь! — процедил сквозь зубы Нил.
И, заложив пальцы в рот, он свистнул во всю мочь. Это был сигнал, понятный псу, — возвращайся! — хотя надежды, что Рекс сможет это сделать, почти не было.
Осетров вглядывался в противоположный берег. Человек в плаще трусцой бежал к лесу. И вот курчавая волна орешника поглотила его. У Нила подступил комок к горлу. Ему показалось, что он различает на прибрежной косе распластанного, окровавленного Рекса, с которым было пройдено столько тревожных и опасных троп на границе, с кем лежали под пулями нарушителя, замерзали в буран. Все прошли, и вот надо же, какой-то выродок, огребье человеческое, здесь, дома, в прекрасном зеленом раю, убил смелого, преданного и доброго друга…
Но оставлять Аделину, чтобы бежать помочь Рексу, Нил не мог. С каким-то остервенением — сохранить жизнь хотя бы одному из двух — Нил пытался привести ее в чувство, время от времени прикладывая ухо к груди Аделины. И повторяя:
— Все равно не уйдешь, гад! Я тебя и под землей найду!
Вдруг Осетрову показалось, что Аделина слегка, чуть слышно вздохнула. Он осторожно приник к левой стороне груди.
Где-то там, в глубине, ему ответило ее сердце. Чуть-чуть. И сквозь тревогу и боль за Рекса блеснул луч радости: кажется, одна победа все-таки одержана. Нил снял майку, разорвал ее и перевязал Кучумовой рану на лбу и только потом присел рядом с Аделиной, не замечая, как по его лицу струится соленая влага, и почти не чувствуя осатаневшей мошки, облепившей его мокрое не то от воды, не то от пота тело.
Постепенно возвращалась ясность мышления. С того момента, как лесник услышал крик над озером, прошло каких-нибудь десять-двадцать минут.
Предстояло решить, что делать дальше. Осетрова пугало, почему Аделина до сих пор без сознания. Ему раза два приходилось видеть, как спасали тонущих. В тех случаях сразу после того, как откачивали воду и делали искусственное дыхание, люди явно проявляли признаки жизни: открывали глаза, пытались говорить…
Неужели он ошибся?
Нил с тревогой снова приложил ухо к груди Аделины. Сердце билось. Лицо, кажется, приобретало живые краски. Медленно. Очень медленно.
«Надо как-то доставить ее в Турунгайш, — решил Нил, так как это было ближайшее жилье. — А вдруг нельзя трогать! И будет хуже?…»
Сидя над женщиной и мучительно размышляя, как быть, он вдруг услышал странные звуки. Не то стон, не то всхлип. Он обернулся. И вдруг увидел Рекса. Припадая к земле, словно спотыкаясь, собака приближалась, поскуливая, как малое дитя.
Забыв все на свете, Мил бросился к псу.
— Жив! Рексонька, миленький! — повторял он, обхватив голову собаки и целуя ее в теплую густую шерсть.
Пес со слезами обиды и боли посмотрел на него. Нил подтащил собаку к воде, обмыл и увидел раны. Одна пуля прошила заднюю ногу, другая пришлась в грудь, где-то возле шеи. Рана в ноге была не очень опасная, правда, она сильно кровоточила, но основные артерии задеты не были. А вот другая рана была почти сухая. И это беспокоило Нила. «А вдруг внутреннее кровотечение?» — думал Нил, разрывая рубашку и перевязывая собаку.
Пес жадно хватанул несколько раз воду и улегся у ног хозяина. Теперь у Нила на руках было два беспомощных существа. Он натянул брюки, обулся, курткой укрыл Аделину — от комарья. Посмотрел на часы, которые впопыхах так и не успел снять. Под стеклом серебрились капельки воды. Поднес к уху: молчали.
— Ничего не поделаешь, дружище, — обратился Нил к собаке. — Надо нас всех выручать… Неужели тот гад уйдет?… Скажи — выдюжишь?
Рекс шевельнул хвостом.
— Понимаешь, надо хоть кого-нибудь сюда… — ласково втолковывал Нил собаке. — А я не могу бросить Аделину… Зови на помощь! Понимаешь? На помощь?
И Рекс, словно поняв, какую ответственность возлагают на него, поднялся.
Родион Уралов возвращался с Кирюшкой, младшим сынишкой орнитолога Сократова, из похода по грибы. Оба были усталые и довольные. Руки приятно оттягивали полные лукошки, густо прикрытые листьями папоротника.
По дороге дурачились. Родион называл своего нового приятеля солидно, по-взрослому — Кирилл Юрьевич, в ответ на что мальчишка хохотал.
Кирюшка расспрашивал артиста о кино. Его особенно волновал вопрос: как это взрослые люди допускают, чтобы на съемках гибли животные, имея в виду лошадей, которые умирали на экране десятками.
Родион успокаивал его, что это все специальные трюки. В определенный момент наездники (тоже специально подготовленные) подсекают коней веревкой и благополучно падают на землю. И животные, и люди остаются, как известно, целехонькими и невредимыми.
— Значит, это все неправда? — изумился Кирюшка.
— Нет, правда, но не совсем, — развел руками Уралов. И понял, что огорчил мальчика еще больше: теперь он не будет верить той щемяще прекрасной жизни, которую творит кино.
Уралов перевел разговор на другое: а вот фехтуют артисты не хуже настоящих мушкетеров. Турунгайш был уже недалеко, но у Кирюшки разгорелись глаза: он непременно и тут же захотел получить урок фехтования.
Завжикали в воздухе хворостины. И через несколько минут «гвардеец кардинала» попросил пощады у юного светловолосого Д'Артаньяна.
— Ну и силен ты, братец, — хвалил Родион зардевшегося мальчика.
Они взялись за корзины. И тут на тропинке, прямо перед ними, показалось странное существо. Перемотанное окровавленными тряпками, оно еле волочило ноги. Шерсть была мокрой от воды.
— Так это же Рекс! — закричал Кирюшка, бросаясь к собаке.
Пес слабо взвизгнул, лизнул мальчику руку. Затем схватил за рукав курточки и стал настойчиво тянуть куда-то.
— Он же ранен! — воскликнул Родион.
Рекс, отпустив Кирюшку, негромко залаял и снова ухватился за рукав.
— Зовет! Он куда-то зовет! — взволновался сын орнитолога. — Я понимаю Рекса — он зовет!
Теперь это понял и Родион. Оставив на тропинке корзины с грибами и приметив место, Уралов и Кирюшка поспешили вслед за Рексом.
— На Нур-Гоол, — объяснил мальчик, когда увидел, какой дорогой ведет их пес.
Впереди показался мостик. Один из трех, пересекающих речку Апрельковую.
Родиона удивило, что Рекс не ступил на него, а прямо отправился к воде и поплыл. Приглядевшись, он понял: кто-то убрал настил.
Кирюшка в нерешительности остановился. Уралов тоже. Когда-то такая речка была для него пустяк, а теперь с его травмой позвоночника, которую только-только, слава богу, начала залечивать Аделина…
— Была не была! — махнул он рукой, скидывая одежду и связывая ее ремнем.
И то ли необходимость переправиться подстегнула его волю, то ли замечательные руки Аделины сотворили чудо, но когда Родион выскочил из воды, то совершенно не почувствовал боли в спине, хватавшей его еще недавно даже при неловком движении в кровати.
Кирюшка тоже оказался молодцом, плавал он отменно и оказался на берегу раньше своего нового приятеля.
Торопливо оделись и уже минут через пятнадцать были у Нур-Гоола.
А там…
Там был Нил, уже отчаявшийся, что прибудет подмога: он боялся, что Рекс не дойдет или…
Осетров сбивчиво объяснил, что произошло. Уралов был совершенно потрясен тем, в каком состоянии находится его спасительница (Аделина так и не пришла еще в себя).
— А ты, Кирюха, бегом домой, — давал распоряжение Нил. — Подними всех! Алексея Варфоломеевича, Федора Лукича, участкового… Надо позвонить в район, в милицию… Срочно вызвать врача! И пусть придет Олимпиада Егоровна. Обязательно! Понял?
— Я быстро! Честное слово! — заверил мальчик. — Самой ближней дорогой!
— А ты? — тревожно обратился Родион к Нилу, видя его озлобленное, отчаянное состояние.
— Я должен догнать преступника, Родион! Должен! Понимаешь?! Чего бы мне это ни стоило! — ответил Нил. — Дорога каждая минута. — И, вскинув на плечо карабин, обратился к Рексу: — Помоги мне, дружище, очень тебя прошу…
Собака повела его вдоль берега, туда, где она первой приняла бой…
Очень скоро Нил понял: тот, кого он преследует, очень коварный и сильный. Случилось это на мостике, через который Осетров проходил каких-нибудь два часа назад, безмятежно направляясь на встречу с Меженцевым.
Рекс шел впереди, держа след. А когда убеждался, что хозяин правильно соблюдает направление, ковылял рядом или отставал. И Нилу волей-неволей приходилось сдерживать шаг, щадя раненую собаку.
Получилось так, что на мостик он ступил первым. И, не доходя нескольких шагов, рухнул в речку: кто-то вытащил одно бревно, на которое опирался настил. Слава богу, в этом месте речка была неглубокой.
Чертыхаясь и злясь, Нил добрался до берега. Он даже не ушибся, и хорошо, что карабин не попал в воду.
Гнус, сатанеющий к вечеру, и проклятые слепни нещадно жалили обнаженное до пояса тело Осетрова.
Рекс порыскал по берегу и, снова отыскав след, потянул трусцой к чаще, припадая на больную ногу.
— Терпи, родной, — ласково подбадривал его Нил. — Терпи, милый…
Как ему было больно за своего верного товарища! Без него он не знал бы, где искать преступника. Тайга велика, и дороги в ней не проложены. Преследуемый мог идти на север и на юг, на запад и на восток.
Постепенно войдя в ритм погони, Нил все больше отдавался размышлениям: кто же этот человек в плаще? Зачем ему понадобилось топить Аделину? Удивляло то, что она согласилась сесть в лодку, Аделина, которая всегда сторонилась озера. В детстве ей напророчил шаман: погибель ее — в большой воде. Она верила и боялась.
Рекс иногда в изнеможении останавливался и ложился на землю. Нил давал собаке передышку и сам по следам на примятой траве угадывал путь, которым шел преступник. Он боялся, что любая заминка на руку преступнику, которого он преследовал.
Но Рекс подымался, догонял хозяина и снова брал след. Вскоре выяснилось направление: преступник двигался в сторону, противоположную от райцентра, что несколько озадачило лесника.
Если это был кто-то из местных браконьеров (его первая мысль), то по логике он должен был жить где-то недалеко, скорее всего в Шамаюне. Но человек шел в тайгу. Туда, где вставал высокий каменный кряж, перейти его — дело хитрое и трудное; надо знать дорогу, о которой известно было немногим.
Солнце уже опускалось за верхушки деревьев, и лишь сопка, возвышающаяся над тайгой и очень напоминающая своими очертаниями знаменитую Фудзияму, еще горела ярким золотистым пламенем. Осетров знал: она скоро погаснет и тогда придет ночь.
Рекс вдруг остановился. Покрутился возле выворотня'.[13]
Нил рывком скинул с плеча карабин, спустил предохранитель.
Пес обнюхал отверстие, зияющее у вывороченных корней. Лесник заглянул туда.
«Берлога, что ли?» — подумал он. И вслух пожурил собаку:
— Некогда отвлекаться… Вперед, дружище, вперед…
Рекс заковылял дальше. Пожалев, что нет под рукой поводка, Нил положил руку на холку Рекса, и так они продолжали пробираться вперед.
А путь становился все труднее и труднее. Дорога шла в гору, через распадок, заросший густым кустарником, перевитым лианами дикого винограда. Осетров буквально продирался сквозь дебри, не обращая внимания на царапины, оставляемые острыми шинами аралий.
Нещадно горело тело от укусов комаров. Нил до крови расчесал руки, грудь, шею, что еще больше раздражало осатаневших насекомых. А лицо вздулось сплошной опухолью.
«Как там Аделина? — неотступно преследовала его мысль. — Вызвали врача из района? Успели оказать помощь, спасти?»
Перед глазами лесника стояло ее бледное лицо с рассеченным лбом.
И еще он думал о том, что сейчас творится на центральной усадьбе. Нил был уверен — Гай поднимет на ноги всех работников заповедника. Федор Лукич умел действовать быстро и энергично. Наверняка также сообщили в Шамаюн, в милицию, и следует ждать подмоги. Видимо, кто-то уже движется им вслед.
Заросли кончились, и они с Рексом очутились на зализанных ветром и водой гладких гранитных валунах. Перед Осетровым возвышался каменный кряж, за склоны которого цеплялись редкие жалкие кустики можжевельника.
— Стоять! — негромко приказал собаке Осетров, внимательно осматриваясь вокруг.
Преступник мог залечь где-нибудь меж камней. У него оружие…
Когда Нилу приходилось прежде, еще там, на границе, участвовать в преследовании нарушителя, его всегда настораживало такое вот открытое пространство, хотя пулю от затаившегося врага можно было получить где угодно.
Рекс стоял, вывалив язык набок и нетерпеливо поглядывая на хозяина. Осетров приказал снова двигаться по следу. Пес ткнулся носом в едва заметную тропинку меж валунов и пошел вперед. Нил за ним, держа карабин на изготовку. Собака привела его к узкой расщелине, уходящей в глубь хребта. Не прошли они по ней и ста метров, как очутились в кромешной тьме. Сумерки сменились ночью. Осетров весь напрягся, вслушиваясь в тишину каменного коридора. Чтобы не потерять Рекса, он взялся за ошейник.
Пролом в гранитном кряже тянулся на несколько километров. Как будто чья-то исполинская рука прорубила в хребте почти прямое ущелье с отвесными гладкими стенами, уходящими в звездную высь.
Нил невольно посмотрел вверх, где на черном бархатном небе виднелся алмазный зигзаг Малой Медведицы.
Этой дорогой ему приходилось ходить только днем, да и то раза два, не больше. Еще с отцом. Об ущелье ходили разные легенды, одна страшнее другой, и поэтому его побаивались даже видавшие виды охотники. Особенно ночью. Выйдя по ту сторону кряжа, попадаешь в гибельное место — Захарьино болото, пробраться через которое под силу далеко не каждому. Правда, в старое время, сказывали, этот путь был самым коротким до поселков, расположенных за хребтом. Зимой хаживали через замерзшую трясину на лыжах, летом пользовались гатью. До войны, когда в Турунгайше поставили драгу, пробили дорогу до Шамаюна, а от него в окружную — шоссе. С тех пор ущельем почти никто не ходил, разве что зверье да промысловики, их тех, которым сам черт не брат. После войны, как рассказывал отец, несколько смельчаков сгинули бесследно в Захарьином болоте. И суеверный страх, раздутый слухами и легендами, держится среди местных жителей до сих пор…
Заглянула в расщелину луна. Осетров прикинул — погоня продолжалась уже часов пять, не меньше. Рекс все больше изнемогал. Это лесник почувствовал по тому, как он часто останавливался, хрипло, тяжело дыша.
— Ну, миленький, ну еще немного! — уговаривал собаку Нил, поглаживая ее по влажной холке. И тот, превозмогая боль, обнюхивал след, ковылял дальше.
И вдруг ущелье кончилось. Расступились стены, потянуло гнилью, затхлыми испарениями. Осетров невольно остановился, всматриваясь в стволы деревьев, таящих в своей черной, зловещей тени почти физически ощутимую опасность. Нил вздрогнул: откуда-то издалека сорвался и долетел до него душераздирающий крик. Затем он повторился.
«Надо же — испугался филина», — сообразил лесник.
Он осторожно двинулся к деревьям, держа карабин наготове. Из преследователя легко превратиться в жертву.
Те тридцать-сорок метров, отделявших его от тени, надо было пройти по освещенной луной площадке. Лучшего места для выстрела найти трудно — виден как на ладони. Нил шел по короткой прямой, сам натянутый как струна. Казалось, раздайся подозрительный шорох, и он бросится на землю, разрядив в жуткую темень под деревьями весь магазин.
Когда Нил очутился снова в тени, холодный пот заливал глаза. Нил передохнул. Но ощущение опасности не проходило.
Рекс вдруг закружился на одном месте, беспомощно глянул на своего хозяина и опустился на мягкую, пружинящую под ногами хвою.
— Вперед, Рексик, вперед, дружище, — чуть ли не в ухо шепнул ему Нил.
Но пес продолжал лежать, виновато отвернув от хозяина голову. Осетров положил руку на его тело. Ходуном ходили впавшие бока, дыхание было частое и хриплое, словно внутри у него разводили дырявые мехи.
«Устал, — с тоской и отчаянием подумал лесник. — Он и так сделал невозможное… Ах, уйдет гад! Как же быть?…»
Нил сел на землю рядом со своим верным другом, понимая, что ничего не поделаешь и надо ждать рассвета. Может быть, после отдыха Рекс снова сможет пойти по следу. Без него Нил был как слепой.
О том, что творилось в заповеднике, ни следователь Дагурова, ни участковый инспектор Резвых не знали. Получилось так, что капитан милиции не смог улететь днем из областного центра — не было оказии. Встретились Ольга Арчиловна и Арсений Николаевич вечером в аэропорту (Дагурова только сошла с самолета и сразу, даже не успев позвонить домой, снова в воздух) и поэтому летели в Шамаюн одним вертолетом.
Капитан рассказал следователю подробности операции с карабином, обнаруженным в колодце у Аделины, а Ольга Арчиловна, в свою очередь, сообщила о долларах в квартире Авдонина, об изъятой корреспонденции, об эксперименте с Мариной Гай…
До Турунгайша добрались поздно вечером. И как гром среди ясного неба, обрушились на них сообщения о странных и трагических событиях, происшедших на Нур-Гооле.
По звонку Олимпиады Егоровны, жены участкового, прибыли в Кедровый оперативная группа милиции и «Скорая помощь» районной больницы. В дирекции заповедника заседал «штаб» во главе с Меженцевым. Алексей Варфоломеевич с Сократовым только что вернулись из тайги. Они пытались по следам догнать Нила (оперативная группа милиции приехала без служебно-розыскной собаки, та находилась на другом происшествии), но дошли только до разрушенного кем-то мостика через реку Апрельковую. Стало темно. Вернулись ни с чем, очень расстроенные.
— Ах, если бы не темень! — сокрушался Меженцев. — Теперь волей-неволей придется ждать утра.
— А Аделина? Как Аделина? — взволнованно расспрашивала Ольга Арчиловна.
— Плохо, — покачал головой профессор. — Увезли в больницу. Повреждение головы. Сотрясение. А может быть… — Он не стал продолжать, давая понять, что состояние Кучумовой, видимо, безнадежно — Этот парень поехал с ней. Ну, из Москвы, Родион! Чуть не плакал…
— Где Федор Лукич? — спросила следователь, удивляясь, что его нет в дирекции.
Сократов объяснил, что накануне Гая вызвали, кажется, в область на какое-то очередное заседание и он днем, вероятно, отправился туда. Орнитолог очень переживал за директора: мало неприятностей за последнее время, а тут еще стряслось такое… Все одно к одному…
Ольга Арчиловна решила провести как бы оперативное совещание с участковым и приехавшим во главе оперативной группы старшим лейтенантом Сергеевым, тем самым, который руководил обыском в таежном становище «копны» Бугра-Толстоухова.
Всех взволновало, что за такое короткое время в Кедровом произошло второе весьма серьезное преступление.
Об этом и зашел разговор в первую очередь в служебной комнате Резвых. Сергеев высказал предположение: а не имеет ли случившееся на Нур-Гооле отношение к делу об убийстве Авдонина?
— Трудно сказать, — ответила Дагурова. — Может быть, случайное совпадение. Но очень вероятно и то, что от Аделины хотели избавиться.
— Вы предполагаете, что она причастна к убийству? — спросил Сергеев.
— Есть подозрения…
— А-а, вы имеете в виду карабин, что нашли в ее колодце, — кивнул начальник уголовного розыска. — Арсений Николаевич поставил меня в известность. Тогда, конечно, понятно…
— Как раз непонятно, — задумчиво произнесла Ольга Арчиловна. — Я имею в виду, какая роль была у Аделины. То ли она прямой исполнитель, убийца, то ли посредник между кем-то и Флейтой или просто звено в цепи… А что скажете вы, Арсений Николаевич?
Резвых был мрачен.
— Провели старого воробья на мякине, — вместо ответа начал бичевать себя участковый инспектор. — Надо было задержать ее. Такой предлог — орудие убийства нашли в колодце…
— Но вы же еще не знали, что это тот самый карабин, из которого стреляли в Авдонина, — пыталась утешить капитана Дагурова.
— Ну хоть жинку надо было предупредить, чтобы присматривала за Аделиной! — не унимался Резвых. — Что и говорить, проворонил! Понимаете, Ольга Арчиловна, о найденном ружье тут все прознали…
— Кто именно? — спросила Дагурова.
— Да весь поселок. Не запретишь ведь людям болтать. А кому надо было, усек сразу — опасность» Аделина может расколоться…
— С одной стороны, возможно, история на озере действительно отзвук первого преступления, — сказала следователь. — А с другой… Что врачи? — обратилась она к Сергееву. — Не говорили, когда разрешат допросить Кучумову? Ну, хотя бы приблизительно?
— Позвонят, — кивнул на телефон старший лейтенант. — Я просил при первом же случае… Что бы ни сказала — в бреду, в сознании — пусть зафиксируют. Придется ждать.
— И сидеть сложа руки? — нахмурилась Ольга Арчиловна.
— Конечно, нет! — возразил Сергеев. — Кучумова Кучумовой, а мы…
— Хорошо, — кивнула Дагурова. — Давайте теперь подумаем, куда мог податься преступник. Как вы считаете?
Начальник угрозыска, глядя на Резвых, молчал. Это был знак уважения к ветерану.
— Можно мне? — все-таки спросил разрешения участковый.
— Разумеется, — нетерпеливо откликнулась Дагурова.
Они подошли к карте участка, висевшей на стене.
— Вообще-то голубчик мог податься куда угодно, — начал Резвых. — На юг и на север, на запад и на восток… В глубь тайги — маловероятно. Опасно — звери кругом. Если он с головой, — а мы не должны считать его дураком, — то дорога ему туда, где можно затеряться среди людей или сесть на какой-нибудь транспорт…
— Верно, — подтвердил Сергеев. — Поэтому мы всех на ноги подняли. Милицию, дружинников.
— Значит, — продолжал Арсений Николаевич, — вероятнее всего, преступник решил добраться до БАМа. — Резвых повел пальцем по карге от озера Нур-Гоол. — Туда есть самый короткий путь. Через хребет и Захарьино болото.
— А как вы думаете, кто это мог быть? — спросила Дагурова.
— Нил сказал Уралову, что у преступника пистолет… Вероятно, это не из наших лесников, — высказал предположение Резвых. — У них карабины… И не охотник. Какой охотник пойдет в тайгу с пистолетом? На зверя ходят с ружьями…
— Резонно, — кивнула следователь. — Так что же будем делать?
— Надо встречать его по ту сторону хребта, — решительно сказал Арсений Николаевич. — Ну а если он окажется опытнее и хитрее… — Резвых развел руками. — Тайгу не огородишь. Не волк, который красных флажков боится.
— Но есть ведь и другие поселки, — выдвинула последнее возражение следователь. — Вот и вот, — показала она на карте.
— Мы направим туда своих людей, — успокоил ее Сергеев. — Попросим соседей помочь.
— Ладно, — согласилась наконец Ольга Арчиловна. — Наши действия?
— Шамаюн и другие поселки по эту сторону хребта — это обговорено, — сказал начальник районного угрозыска. — Теперь надо думать, как организовать оперативно-розыскные мероприятия со стороны трассы, на БАМе.
— Я — туда. Прямо сейчас, — поднялся Резвых. — Без общественности нам не справиться. Меня там знают. К утру буду на месте…
— И я с вами, — сказала Ольга Арчиловна.
— Утомительно будет, — покачал головой Арсений Николаевич. — В коляске-то…
— Не принцесса на горошине, — улыбнулась Дагурова.
Резвых не знал, что возразить. Он вдруг задумался о чем-то своем, потом во вздохом произнес:
— Эх, паря, паря… Я всегда говорил — горяч. А до беды ведь всегда полшага…
— Вы о чем? — не поняла следователь.
— Нил, — сурово сказал участковый. — Один, с раненой собакой, без страховки… — Он встряхнулся, словно отгоняя от себя страшные мысли. — Одна надежда: одумается, вернется. А с другой стороны, упрямый как черт. Говорят, и отец такой был…
Ночь была длинной и кошмарной. Вначале Нила терзало комарье, потом холод. Чтобы как-то согреться, Осетров прижимался к Рексу. Пес тоже спал неспокойно — рычал, повизгивал, скулил. Если собаки видят сны, то Рексу, наверное, снилась схватка на берегу озера…
На Нила время от времени накатывало забытье, похожее скорее на обморок. В голове проносились туманные, неясные образы. Среди ночи он вдруг проснулся от непонятного страха. Будто совсем рядом притаилась сама смерть. Вскочил и увидел в нескольких шагах от себя, как сверкнули холодным лимонным светом чьи-то глаза.
Рекс оскалил зубы, глухо зарычал. Зверь бесшумно исчез, словно растворился в жуткой темени ночи. Нил так и не узнал, что это его так напугало. Рысь, дикая кошка? А может, сам хозяин тайги — полосатый?
Перед утром, забывшись недолгим глубоким сном, Осетров вдруг очутился с Чижиком на теплой, освещенной солнцем поляне.
Марина была в белом воздушном платье, в чудных белых туфельках-лодочках. Как в кино при замедленных кадрах, плавно струились в воздухе ее волосы, украшенные ярко-красной диадемой, удивительно напоминающей огненно-кровавые ягоды женьшеня.
Они подошли к черному камню, из которого сама природа изваяла скорбную фигуру монаха. Чижик развела гибкими руками заросли папоротника, и возникло чудо — стебель волшебного растения, именуемого корнем жизни, увенчанный пурпурными семенами. Их совместная сокровенная тайна.
— Это твое, — прошептала девушка. — Бери…
Глаза Марины поплыли перед его глазами, узорчатые листья папоротника сомкнулись. Нил запустил руки в кусты. Что-то холодное и неприятное коснулось его пальцев.
Осетров испуганно отдернул руку. И открыл глаза. Ладонь скользнула на ледяной ствол карабина.
Серел рассвет. Он запаздывал, пробиваясь сквозь туман, плывший с болота.
Рекс был очень горячий, тяжело дышал, глаза слезились. Нил снял повязку с ноги собаки. Рана начала гноиться.
Лесник поднялся поискать среди травы глянцевитые продолговатые листья подорожника. Средство, испытанное им на себе не раз. С детства научила мать. Лучше всяких лекарств отсасывает гной.
Мысли в голове были невеселые. Ночь, что он провел под могучим кедром в полном бездействии, только на руку преступнику. Если он шел, значит, теперь далеко, и нагнать его шансов очень мало. Да и способен ли раненый Рекс идти по следу дальше?
Нил уже не сомневался, правильно ли сделал, бросившись в погоню один, не дождавшись подмоги. И чем больше он об этом думал, тем меньше верил в успех.
Если пошли искать его с собакой, то дело могло застопориться на речке Апрельковой, где обрушился мост. Уж на что поднаторевший пес Рекс, а и тот с трудом отыскал след на другом берегу…
И вдруг среди утренней тишины раздался яростный лай Рекса. Нил побежал назад и увидел фигуру человека, отбивающегося от собаки. Откуда только у пса взялись силы! Он приготовился к последнему прыжку, и тут рука с каким-то предметом опустилась на взъерошенную собачью голову. Еще и еще раз…
Рекс повалился на землю.
Осетров не успел даже крикнуть. Более того, он был в совершенной растерянности. Смешались два чувства — злость и радость. Злость — потому, что Рексу было больно, радость — наконец-то пришла помощь! Это был Гай с пистолетом в руке.
— Федор Лукич! — закричал Нил, подбегая к нему. — Не надо! Это же Рекс! Он ранен!
Нил бросился к собаке, и тут в голове у него вспыхнула молния. Тупая тошнотворная боль залила затылок, потекла по плечам, позвоночнику, сделала ватными ноги. Нил потерял сознание.
Пришел он в себя тогда, когда цепкие, железные пальцы заламывали ему руки за спину. Хрустнули запястья, туго схваченные ремнем.
Он медленно выплывал из тумана, накрывшего его болотными гнилостными миазмами. Из разбитого при падении носа текла кровь…
— Вставай, — властно приказал директор заповедника.
Нил не шевелился. Гай грубо схватил его за плечи, поставил сначала на колени, потом на ноги. Пошатываясь, Осетров тупо глядел на Федора Лукича. Через боль в затылке просачивалась страшная догадка.
Плащ… Человек в лодке…
Теперь капюшон у Гая был откинут на плечи. Так вот, значит, кого он преследовал… Вот кто Аделину…
Осетров рванулся к нему, но наткнулся на ствол своего же карабина, который директор держал в руках. Тихо щелкнул предохранитель.
— Не советую, — сказал Гай.
И Нил понял всю безнадежность своего положения. Наверное, Гай пальнет в него сейчас. Потом бросит в болото, и все — никаких концов. Главное, что никто никогда не узнает, что Аделину хотел убить (или убил?) этот человек, который никак не мог у него слиться с образом Федора Лукича, отца Марины, отца девушки, которой слал свой печальный привет лиловый лотос…
Осетров стиснул зубы.
— Ну что же вы? Стреляйте! — процедил он, с трудом разлепляя спекшиеся губы.
Ему показалось, что Гай усмехнулся.
— Не спеши, теперь это от тебя не уйдет, — ответил директор. Он снял плащ, засунул его в туго набитый рюкзак, который Нил сначала и не приметил. Потом приспособил рюкзак на спину Осетрову, закинул за свое плечо карабин лесника и сказал уже спокойнее:
— Топай.
Пошатываясь, словно пьяный, Нил двинулся по увитой жесткими корнями тропинке, еле волоча ноги и спотыкаясь.
Он несколько раз обернулся, бросая прощальный взгляд на своего верного несчастного друга, растянувшегося на малахитовом мху. Сломанная ветка кедра над ним печально покачивалась на ветру.
«Куда меня ведут и зачем? Откуда взялся Гай? — бессвязно проносилось в голове лесника. — А на затылке будет здоровенная шишка… Значит, он меня рукояткой пистолета, как Рекса?…»
Нилу казалось, что он в каком-то дурном, страшном сне, и лесник невольно снова повернулся назад.
Нет, не сон. Гай с его, Нила, карабином на плече шагал метрах в трех, сосредоточенный и мрачный. В его волосах торчали хвоинки.
Они пошли вдоль упругой стены камыша. У Осетрова вертелись на языке вопросы к своему «конвоиру»: «Куда? Зачем? Что все это значит в конце концов?» Но он молчал, пытаясь сам разгадать этот кошмарный ребус. Однако мысли бессвязно путались.
Чтобы как-то разобраться в них, он постарался припомнить по порядку то, что произошло с момента, когда он услышал крик Аделины о помощи. И когда дошел до того, как они добрались до кедра, под которым остался лежать Рекс, в голове пронеслась догадка — собака остановилась неспроста. Вертелась, скулила. А потом всю ночь беспокоилась, то и дело поглядывая наверх, в густую крону дерева. И эта сломанная ветка, и хвоинки в шевелюре Гая…
Нил не выдержал:
— Сидели на дереве? — обернулся он к Гаю. Перейти на «ты» Нил не мог.
Тот вскинул на лесника тяжелый взгляд, некоторое время помолчал, затем, усмехнувшись, кивнул.
— Куда мы? — спросил Осетров. Его угнетала неизвестность, и он все еще не терял надежды, что все это недоразумение. Может, директор что-то напутал, сгоряча делает не то, и если объясниться…
— Иди! — отрезал Гай.
Надежда угасла: Гай отдает отчет своим действиям. А он, Нил, в смертельной опасности.
Так они шли и шли к какой-то неведомой цели. Солнце поднималось, становилось горячее. Комарье облепило открытые части тела. Но особенно жалили слепни, они присасывались, словно пиявки. Единственное место, куда не доставали эти кровопийцы, — спина, защищенная рюкзаком, хотя и его тяжесть, в другое время чепуховая, мучительно придавливала к земле.
«Что в нем? — задумался Нил. — Еда? Значит, решил укрыться в тайге, залечь, как медведь в берлоге, а потом, когда шум утихнет, выбраться на оживленную дорогу, затеряться?… А рюкзак — на меня… Хочет таким образом сэкономить свои силы?»
…Росло чувство голода. Участился пульс. Слабость и головокружение. «Только бы не обморок, только бы не потерять сознание», — думал Нил. А скоро ко всем его страданиям прибавилось еще одно — жажда. Пить хотелось сильнее и сильнее. Нил двигался, словно в бреду. Ноги заплетались, перед глазами стояла белая пелена, в которой вертелись, кружились странные существа с хвостиками. Как в увеличенной под микроскопом капле воды.
Вода… Брызжущий фонтанчиками пузырьков лимонад. Пахнущий коркой ржаного каравая горьковато-кислый квас в запотевшем кувшине из погреба. Мать знала рецепт, переданный бабкой. Квас был такой ядреный, что несколько глотков хватало, чтобы утолить любую жажду. Мать клала в него хрен.
Неужели он больше никогда не увидит мать? А она даже не будет знать, где искать его тело? Вот сейчас Гай прикончит его, столкнет в болото и… Когда Нил был маленький, на пасху они приходили на шамаюнское кладбище, приносили яйца, крашенные в отваре луковой шелухи, синькой или квасцами. Оставляли на могиле. Отцу…
«Но почему я не должен жить? — с какой-то тупой злостью спрашивал себя Нил. — Я умру, а Гай останется все тем же директором, будет собирать у себя лесников, произносить речи, писать приказы. Летом встречать в районе вертолет, на котором прилетит Чижик… А я ее не увижу. За что?»
— За что? — повторил он вслух, валясь на землю и почти теряя сознание.
Несколько мгновений тишины и покоя. Нилу показалось, что так он будет лежать на мягкой теплой земле вечность и никто не помешает его отдыху. Но когда он открыл глаза, то увидел над собой Гая.
Встретившись со взглядом Нила, Гай слегка отпрянул. Осетров сел.
— За что? — в упор спросил он.
— Ненавижу! — зло процедил сквозь зубы Гай, а затем сделал жест карабином: встать!
Нил продолжал лежать.
Вдруг Гай посмотрел куда-то в сторону и вверх. Теперь и Нил явственно различил стрекочущий звук.
«Вертолет! — радостно пронеслось в голове Нила. — А вдруг увидят… а вдруг спасут…»
Но директор резко схватил Нила за предплечье и потащил к чахлым березкам. Едва они укрылись под их сень — низко пролетела большая стрекоза, обдав землю упругими струями воздуха. Осетров с нескрываемой тоской посмотрел вслед вертолету. «Геологи, наверное», — подумал он. А Гай уже заставлял, требовал идти дальше…
Пройдя открытое место, они вступили в болото. Через топь, покрытую предательской ряской, была проложена кем-то гать. Наверное, давно, потому что бревна почернели, набухли, кора отстала и болталась на них, словно струпья.
«Кто же Гай? — в который раз спрашивал себя Нил, осторожно, ощупью продвигаясь по хлюпающим бревнам. — Враг? Но это же не на границе, где все четко — свой, чужой…»
Граница… Там всегда был рядом Николай Балан. Где ты, певучий, веселый молдаванин, который не пропустит ни одной лошади, не похлопав ее ласково по шее, даже захудалой деревенской клячи? Николай говорил: нет некрасивых лошадей, есть некрасивые всадники…
Из болота то тут, то там торчали пучки молоденьких березок. А Осетрову почему-то вспомнилось, как они с Баланом однажды лежали в засаде над распадком, приникнув к холодным осенним камням. На другой стороне, по их расчету, тоже в валунах залегли нарушители границы. Нил боялся спускать Рекса: убьют. А выманить врагов, сделать так, чтобы они выдали себя, надо было во что бы то ни стало. И в то же время не обнаружить своего местонахождения. Николай придумал: столкнул камень. Зашуршал, потек вниз камнепад. И тут же с той стороны раздалась автоматная очередь: сдали нервы…
Нил вдруг забыл о Балане, о той изнурительной погоне. Говорят, можно видеть затылком. Осетров всем своим существом ощутил опасность. Она словно разлилась в воздухе, осязаемо обволокла его.
«Сейчас пальнет, — напрягся он, как струна, — но здесь должно быть сильное эхо. Вот там, за болотом, в урочище Белталык…»
И он опять вспомнил, как в Белталыке, по рассказам старожилов, белобандиты в гражданскую расстреливали красных партизан. Место там особенное — впадина, выстрелов не слышно уже за двести метров. Значит, там, где красных партизан, и его…
Нил замедлил шаг, прислушиваясь к каждому шороху сзади.
«Гай тоже наверняка знает о Белталыке, — подумал лесник. — А урочище будет метров через триста… Значит, до смерти осталось триста метров…»
Осетров стал мысленно считать. Вот осталось уже двести пятьдесят метров… Двести… Сто пятьдесят… Сто…
Вдруг до него донесся щелчок бойка о патрон, затем резкий передерг затвора. Нил, не разворачиваясь, сделал два-три прыжка назад. Налетел плечом на дуло карабина, и Гай, отброшенный резким неожиданным толчком, упал в вязкую трясину. Карабин отлетел в сторону и исчез в ржавой болотной воде.
Сам Нил едва удержался на скользких шатких бревнах, упав на колени. Все произошло в какое-то мгновение. Гай, видимо, не успел осознать, как это случилось. Он бешено заработал руками, но от этого его положение стало еще хуже. На глазах Нила директор погружался в жидкое месиво. Оно уже доходило ему почти до груди.
— Помоги! — прохрипел Гай. — Прошу!
Осетров изо всех сил стал дергать руками, пытаясь разделаться с узлом, но он был завязан намертво. Поискав вокруг себя глазами, Нил заметил торчащий меж бревен гати обломок березового ствола. Он завел за него связанные кисти и с остервенением принялся тереть ремень об острый край сломанного бревна.
Гай мотал головой, выпучив налитые кровью глаза. И все погружался и погружался в болото. Зелень ряски уже колыхалась у его рта.
— Ни-ил! — вырвался у него не то стон, не то крик. — У-моляю!
— Не видите?! Сами завязали! — огрызнулся Нил, злясь на Гая, на себя и чертов ремень, который не поддавался.
И когда уже казалось, его усилия ни к чему не приведут, что-то легонько треснуло. Нил почувствовал, что руки у него наконец свободны.
Сбросив моментально рюкзак, он выхватил из гати жердину и перекинул в сторону Гая. Тот лихорадочно ухватился за нее обеими руками. Действуя жердью как рычагом, Осетров пытался вытащить Гая на бревна, но не получалось — трясина держала его крепко. Вдруг с треском переломилась жердь. Нил стал искать другое подходящее бревно. Когда нашел и бросил, Гай вновь ухватился за его конец. Он хрипел от натуги, его руки скользили по грязному, скользкому стволу.
Неимоверными усилиями Нилу все-таки удалось схватить Гая за воротник пиджака и вытащить огрузневшее тело на гать. Гай перевалился поперек хлопающих бревен гати и, лежа на животе, тяжело дышал и отплевывался. Осетров ловким движением заломил ему руки за спину, быстро перевязал их обрывком ремня. Потом он извлек из кармана брюк Гая пистолет и засунул себе за пояс.
— Что, власть переменилась? — усмехнулся Осетров, вытирая рукой вспотевшее, перепачканное кровью и землей лицо. — Вставайте!
Он сделал на всякий случай несколько шагов назад и взял в руки обломок жерди. Федор Лукич с трудом поднялся.
— Идите! — скомандовал Осетров.
…Арсений Николаевич Резвых постучался в жилой вагончик мостопоезда 594, когда рассвет еще только занимался. Не хотелось будить ребят в такую рань, но дело не терпело отлагательств.
Они прибыли сюда со следователем Дагуровой и начальником уголовного розыска Сергеевым затемно и уже успели сделать многое. На ноги была поднята местная милиция. По рации полетели указания участковым инспекторам в близлежащие поселки, разбросанные по тайге. Работникам ГАИ были даны инструкции тщательно проверять все машины. Но без добровольных помощников обойтись нельзя: слишком обширна территория, на которой мог появиться преступник.
Тогда Резвых и вспомнил о знакомых бамовцах.
Ребята, узнав, с какой целью приехал Резвых, встали как по команде. И уже через несколько минут были в полной боевой готовности.
Правда, строители удивились, что депутат поселкового Совета, приезжавший к ним недавно, оказался офицером милиции. Но для расспросов не было времени.
Арсений Николаевич объяснил ребятам, что идут поиски опасного преступника. А людей не хватает…
Помогать вызвались все.
Арсений Николаевич пошел к клубу «любомудров», где его поджидала Ольга Арчиловна. Вскоре туда же подошли и добровольные помощники. Капитан представил им старшего следователя областной прокуратуры. Ребята смекнули: задание действительно не шуточное, и очень внимательно слушали, когда Арсений Николаевич объяснял его, — прочесать пути, ведущие от Захарьина болота.
— А он точно выйдет сюда? — спросил кто-то из бамовцев.
— Не исключено, — ответил Резвых.
— А как он выглядит, этот преступник? — поинтересовался другой. — Приметы какие?
— Вот с приметами туго, — признался капитан. — Высокий мужчина… Возможно, в плаще — это все, что передал Уралов со слов Осетрова.
— Иди туда, не знаю куда… — с иронией заметил один из парней. — Принеси то, не знаю что… Прямо для нашей секции «Хотите верьте, хотите нет», — засмеялся он.
На него зашикали. Не до смеха…
— Понимаете, товарищи, — сказал Арсений Николаевич, — на воре шапка горит. Преступник, как правило, боится, крадется… Словом, шарахается от собственной тени… Или прикидывается спокойным… Конечно, смекалка нужна, как в разведке…
— Ясно, товарищ капитан. Разберемся, — раздались голоса.
Договорились, что ребята разобьются по три-четыре человека и прихватят охотничьи ружья у кого есть.
Вдруг встал Раймонд Скуенек, друг Бориса Рогова.
— Есть идея! А что, если вертолет? Сверху виднее…
— Конечно! Еще бы! — поддержали его. — Тут изыскательская партия недалеко. К ним каждый день вертолет прилетает… Не откажут…
Двое вскочили, чтобы бежать к начальнику участка, договариваться насчет вертолета. Узнав, в чем дело, Дагурова отправилась вместе с ними.
Связались по рации с руководителем геологической партии. Тот дал «добро» на использование вертолета для поиска преступника. Но он мог прилететь только часа через три. Не раньше.
Болото осталось позади. Нил невольно оглянулся: если бы не случайное избавление (оно казалось ему чудом) — и костей его не нашли бы.
«Жив, жив, жив!» — стучала кровь в висках. Осетров поднял лицо к небу, поражаясь его огромности и синеве, и вздохнул полной грудью, положив на землю рюкзак.
Жизнь продолжалась. И следовало еще довести Гая до ближайшего поселка. Там помогут. Свои…
Нил прикинул — до Турунгайша далеко. А вот где-то впереди, за Белталыком, есть, кажется, два-три домика…
— Стой, — крикнул Осетров Гаю, продолжавшему тяжело шагать по сухой, отдающей гулом земле. Тот, грязный, облепленный тиной и ряской, посмотрел через плечо на лесника равнодушно-холодным взглядом и остановился.
Нил развязал рюкзак. В нем плащ с капюшоном, в котором Гай был там, на озере, в лодке. Топорик, саперная лопатка. Какой-то сверток. Дальше Осетров копаться не стал — некогда. Плащ он надел на себя: плотный, защищает от комарья.
— По праву — вам нести дальше, — сказал он, прилаживая рюкзак на спину Гаю, который ничего не ответил. — Пошли…
И они двинулись по чуть заметной тропе. Нил закинул на шею дрын, прихваченный с болота, и положил на него руки. Так, он видел, ходят на севере каюры.
Достигли урочища Белталык. Место действительно отличалось мрачностью. Голые, нависшие над головой склоны, поросшие мелким кустарником дно. Не было даже слышно гомона птиц. Только одинокий беркут завис в небе, высматривая добычу.
Случайно наткнулись на родник. Осетров приказал Гаю снова остановиться. Потом сам встал на колени и погрузил лицо в студеную, отдающую железистым привкусом воду и долго пил. Оторвавшись наконец от родника, Нил посмотрел на Гая. Тот судорожно сглотнул слюну. Осетров набрал в пригоршню воды и поднес ему ко рту. Федор Лукич жадно выпил. Нил снова зачерпнул воды и поил Гая до тех пор, пока тот благодарно не кивнул.
— По-моему, мы можем договориться, — вдруг сказал Федор Лукич, когда они сделали несколько шагов. Это были его первые слова с тех пор, как лесник вытащил его из трясины.
— Интересно, — усмехнулся Осетров.
— Спас же, — продолжал Гай, не оборачиваясь. — Спасибо. Век не забуду.
Нил молчал.
— Ради Марины? — повернулся Гай и посмотрел в глаза Нилу долгим молящим взглядом.
— Ради справедливости, — бросил Нил.
— Справедливость… Что ты понимаешь! — уголки губ у Гая печально опустились. — А если я скажу, что Аделину там, на озере, ты?…
— Я? Вы с ума сошли. Да кто же поверит этому бреду? — ответил лесник, поражаясь такой наглости.
— Мне-то поверят! Я директор, а ты… Кому больше доверия? Подумай хорошо.
— Не пугайте! — разозлился Нил. — Лучше шагайте! И не разговаривайте!
Гай пожал плечами, некоторое время помолчал, о чем-то размышляя, и пошел дальше.
Когда выбрались из урочища, у Нила почему-то стало легче на душе. Дорога пошла веселее. Солнце палило землю, прошивая своими лучами кроны могучих ильмов, увитых лианами актинидий. Осетров вдруг ощутил сосущую пустоту в желудке и вспомнил, что ел последний раз почти двое суток назад.
— Послушай, — опять заговорил Гай, но уже тихим, грустным голосом. — Ведь ты любишь Марину…
— Не надо, — отрезал Осетров. Ее имя мучительной болью кольнуло сердце.
— Надо, — упорно повторил Гай. — Подумай о ней. И о себе. Даю слово, сделаю все, чтобы вы были вместе… — Гай говорил страстно, умоляюще: — Забудем, что было. В жизни всякое случается… Понимаю, я был к тебе несправедлив, но сам подумай, после той аварии, когда она… Я же отец! Теперь я вижу: она нужна тебе, а ты — ей… Вы будете счастливы! Я помогу. Все отдам, все сделаю!
— Замолчите! — не выдержал Нил. — Вы… Вы…
Он задохнулся, не находя слов.
— Э-эх! — покачал головой Гай. — Каким ты был, таким ты и…
— Все! Идите! — оборвал лесник, словно боясь, что тот снова заговорит о Чижике.
Гай зашагал вперед.
«Если бы увидела нас сейчас Марина, — с болью думал Осетров. — Если бы знала, что произошло… А я еще такого гада на «вы»…».
Они вышли из ильмовой рощи. Дальше путь пролегал над обрывистым берегом. Внизу, метрах в пятидесяти, неслась быстрая река.
«Как я теперь встречусь с ней? — размышлял Нил. — Как посмотрю ей в глаза? Что скажу?»
Эта мысль словно прижимала его к земле, перехватывала дыхание. Нил предался своему отчаянию, забыв даже, куда и зачем они идут с Гаем.
На самом краю откоса он увидел кусты моховой смородины, а на них желтые, с оранжевым оттенком, сочные и вкусные ягоды. У них в семье любили морошку. И мать всегда, к проводам и встречам, по старой доброй традиции, пекла попутянки — пироги и ватрушки с этой ягодой… При этих воспоминаниях у Нила еще сильнее, еще мучительнее засосало в желудке.
Гай тоже смотрел на моховую смородину и тоже судорожно глотал слюну.
— Прошу, — прохрипел он, — хоть несколько ягод! Умоляю…
Осетров остановился, сошел с тропинки и нагнулся за морошкой…
И тут произошло то, чего он никак не ожидал.
Гай что есть силы ударил его ногой в зад, и Нил, свалившись с обрыва, полетел в зашумевшую галькой пропасть. Он с бешеной скоростью падал вниз, стараясь ухватиться за что-нибудь, разрывая в кровь пальцы, но под руками лишь сыпались острые камни. Пустота казалась бесконечной…
«Конец!» — успело мелькнуть у Нила в голове.
И вдруг что-то вонзилось в ногу, рвануло штанину, дернуло его за пояс и — о чудо! — не пустило дальше вниз. Нил замер, стараясь почти не дышать, чтобы не продолжить свой последний, теперь уже смертельный путь туда… вниз. Перед глазами дрожала тоненькая веточка сосны, рядом — еще одна… Неужели он держится на них? Осторожно осмотревшись, он увидел, что висит на сосенке, совсем непонятно каким образом уцепившейся своими корявыми корнями на откосе… Нилу казалось — а это так и было, — сделай лишнее движение — и деревце вместе с корнями сорвется. Кровь хлынула ему в голову… Нил понимал, что долго висеть вниз головой не сможет. Осмотревшись, он схватился за ту веточку, что потоньше, и попытался подтянуться… Она слегка хрустнула… Но не сломалась… Так легче… Теперь можно продержаться дольше… Все еще не веря в свое спасение, Нил лихорадочно думал: а что делать дальше — отсюда ему и не подняться наверх и не спуститься. Он еще раз взглянул вниз: до земли еще метров тридцать, не меньше. Жаль, что речка чуть в стороне, можно было бы рискнуть в воду, хотя он точно знал: в этом месте река неглубокая… Что же делать? Как выбраться? Кричать? Еще, чего доброго, услышит Гай, вернется и… А других тут нет… Неужели все-таки конец?
Сосенка снова хрустнула. Осетров затаил дыхание…
Уже больше часа вертолет летал над тайгой. Под ним проносились темные кедровники и ельники, светлые березовые рощи, извилистые распадки, голые конусы сопок.
Все трое — следователь Дагурова, капитан Резвых и светловолосый латыш Скуенек — не отрывались от иллюминаторов. В глазах рябило от напряжения. Изредка из рации, которую держал Арсений Николаевич, пробиваясь сквозь шум двигателей, доносился чей-нибудь голос. Но пока ничего утешительного не сообщали. В кабине тоже было невеселое настроение. Казалось, что поиски ни к чему не приведут. «Зея», «Зея», — вдруг заговорила рация. Это вызывали Сергеева, руководившего операцией. — Я — «двадцать седьмой»… Задержан подозрительный мужчина… Просил шофера с мостопоезда подвезти его. Документов нет. Допрашиваем…
Все в вертолете невольно напряглись.
— Я — «Зея», — ответил далекий Сергеев. — Что говорит задержанный?
— Я — «двадцать седьмой»… К дочке едет, в поселок Каменки, — прокричала рация. — Утверждает, что его фамилия Карабанов… В плаще…
— Я — «Зея», — спокойно откликнулся начальник угрозыска района. — Проверим… «Сто третий»!
«Сто третий» ответил не сразу.
— Это каменский участковый, — комментировал Резвых, внимательно вслушиваясь в эфир. Наконец «сто третий» отозвался.
— Я — «сто третий», — полетел по радиоволнам окающий голос. — Задержанный Карабанов рябой?
— Я — «двадцать седьмой», — послышалось в ответ. — Вроде бы…
— Я — «сто третий». Выпивши?
— Есть такое…
— Значит, дядя Евсей, — невозмутимо заключил каменский участковый.
В кабине переглянулись. Резвых улыбнулся.
— Смотрите! — вдруг закричал Скуенек. — Человек! Смотрите! Вон он!
Все бросились к его иллюминатору. По краю обрыва над крутым берегом речки бежал человек. Спотыкаясь, нелепо переваливаясь. За его плечами болтался рюкзак.
Ольга Арчиловна распахнула дверцу к летчикам.
— Вниз! — крикнула она.
Но они уже сами заметили бежавшего. Машина проскочила вперед, затем сделала вираж и, описав дугу, зависла над откосом.
— Гай! — изумленно посмотрел на Дагурову Резвых. — Это же Гай!
— Да, Федор Лукич, — кивнула Ольга Арчиловна. Она тоже была удивлена. — И он тут? Каким образом? Почему руки за спиной?
А Гай заметался, остановился, рванулся в сторону.
Вертолет завис над землей и опустился. Резвых спрыгнул первым, едва открыли дверцу. Дагурова следом за ним.
— Назад! — крикнул ей капитан, выхватывая пистолет и устремляясь к Гаю.
Ольга Арчиловна опешила, но все же подчинилась.
Арсений Николаевич, несмотря на одышку, догнал директора заповедника и, остановив, прежде всего прощупал карманы.
— Где Нил? — грозно спросил капитан.
Гай молчал, сверля участкового бешеными глазами.
— Я спрашиваю! — повторил Резвых. — Отвечайте, где Нил Осетров?
А к ним уже спешили следователь и Скуенек.
Затих шум двигателя вертолета. И в наступившей тишине все услышали крик, чуть слышный, прерываемый бормотаньем невидимой речки. Все бросились к обрыву… и увидели человека, повисшего над пропастью.
У летчиков взяли трос. Скуенека обвязали вокруг пояса, и он, как альпинист, спустился к Нилу, который продолжал висеть на спасительном деревце. Раймонд крепко обхватил Нила, и их обоих вытащили наверх. В вертолет Осетрова отнесли буквально на руках. У него были в кровь сбиты колени, руки, подбородок… Опухшие губы… И синяки…
Резвых доложил обо всем начальнику угрозыска. В эфир полетело:
— Я — «Зея»! Отбой! Внимание всем постам! Отбой! Преступник задержан…
Пока Нилу оказывали первую помощь — у летчиков была аптечка, — Дагурова оформляла протокол задержания. Когда дело дошло до рюкзака, она спросила Гая, его ли это вещи.
— Нет, — угрюмо закачал головой Гай. — Его. — Он указал на Осетрова.
— Ну и подлец! — взорвался Нил. — Даже не моргнет!.. На нем был. Я подтверждаю…
Капитан развязал рюкзак. Вынул топорик, саперную лопатку, бумажный сверток, в котором оказались какие-то документы Гая. А дальше…
Все застыли, когда Арсений Николаевич стал извлекать одну за другой выделанные шкурки соболей. Темный мех искрился, переливался матовым блеском.
— Стойте! — вдруг заволновался Нил. — Покажите вот эту! Так это мой соболь! Ручной!.. Помните, я рассказывал…
Капитан протянул ему шкурку. Осетров осторожно взял ее забинтованными по локоть руками, провел по меху, прижал к щеке.
— Как вы могли? — зло бросил он Гаю в лицо. — Как!.. Ведь я его с поломанной лапкой нашел, вылечил… Вот, пятнышко на боку… Изверг! — выпалил Нил.
Гай опустил голову.
По рации Резвых связался с Турунгайшем. Там ответили, что Меженцев и Сократов еще с утра ушли на поиски Нила. Узнав об этом, Осетров заволновался.
— Алексей Варфоломеевич по нашему следу обязательно выйдет на Захарьино болото! Вот увидите… Лучше его никто в тайге не ориентируется.
— Надо встретить их, предупредить, чтобы возвращались домой, — сказал капитан. — Я пойду им навстречу. — Он посмотрел на часы. — Наверное, они как раз приближаются к ущелью…
— И Рекса надо забрать! Может, он еще жив? И если даже… Очень прошу, Арсений Николаевич… — тихо сказал Нил.
— А как же, — пообещал участковый. — Не волнуйся.
Резвых отвел в сторонку Дагурову.
— Ольга Арчиловна, — сказал Резвых, — извините, что я на вас накричал… Сами понимаете… Мы же знали, Гай вооружен… Нельзя рисковать вам.
— А вам? — улыбнулась следователь.
— Мне не привыкать… И потом, я — одно, а вы — другое дело.
— Оба человеки, — сказала Дагурова, тепло глядя на капитана.
— Оно, конечно, так… Но я уже свое пожил, а вы только начинаете… — улыбнулся Арсений Николаевич и зашагал по дороге.
Забегая вперед, следует сказать, что Резвых пришел к тому месту, где лежала собака Осетрова, чуть-чуть раньше Меженцева и Сократова. Они двигались от озера Нур-Гоол по следам, оставленным Нилом, и по каплям крови Рекса.
…Рекс был жив. Точнее, еще подавал признаки жизни. Алексей Варфоломеевич скинул свою куртку. Прикрепив ее к двум палкам, сделал что-то вроде носилок. Таким образом, собака была доставлена в Турунгайш, где попала в заботливые руки детей Сократова.
Но об этом Нил узнал потом от профессора, когда тот приехал навестить его в районную больницу.
…Как только Резвых отправился навстречу Меженцеву и Сократову, вертолет поднялся и взял курс на Шамаюн.
По прилете в райцентр «Скорая помощь», вызванная с вертолета по рации, увезла лесника в больницу. Гая врачи осмотрели в аэропорту. Затем он был доставлен в милицию, а точнее — в изолятор временного содержания.
Видя, какой истерзанный, измученный вид у Гая, Ольга Арчиловна решила отложить допрос на следующий день. Так диктовала ей этика следователя. Нельзя было пользоваться физическим и душевным состоянием задержанного; хоть он и преступник, но следователь обязан соблюдать и его интересы — давать показания он должен при ясном уме.
Дагурова тепло простилась со Скуенеком. Еще когда они летели в вертолете, она успела ему рассказать о московской встрече с Ваней Жигайловым. И вот теперь, при прощании, он спросил:
— А где вы встретились с нашим Жаном из Парижа?
— У Роговых, в Зеленограде, — ответила Дагурова. И по тому, как у Раймонда загорелись глаза, она поняла, как он хочет что-нибудь услышать о Наташе, а поэтому добавила: — А Наташа приедет на БАМ. Обязательно.
Раймонд, как истинный прибалт, поблагодарил за сообщение сдержанно, но от Дагуровой не укрылось, что оно его приятно взволновало…
За то время, когда следователь находилась в Москве, было уже готово заключение судебно-психиатрической экспертизы о состоянии Флейты-Пясецкого. В нем подтверждалось, что исследуемый страдает глубоким психическим расстройством на почве перенесенного инсульта, осложненного хроническим алкоголизмом. Вывод: больной не отдавал отчета своим действиям, не осознавал их и нуждается в стационарном лечении.
Вопрос о том, откуда у Пясецкого оказались две соболиные шкурки, — одна добытая совсем недавно, другая зимнего отстрела, — повис в воздухе. Допрос Пясецкого из-за психического состояния был бесполезен.
Дагурова и Резвых решили заняться рюкзаком, снятым с Гая при его задержании. В первый раз осмотр производился в спешке.
Ольга Арчиловна все размышляла, откуда у Гая столько соболиных шкурок. Нил признал в одном из соболей своего любимца Ручного. Значит, и остальные могли быть добыты в пределах заповедника. Тогда ее догадка о том, что в Кедровом орудовали браконьеры при участии Авдонина и Гая, правильна. Но установить, где добыли соболя, действительно ли они Кедровского кряжа, могли только специалисты.
Рассматривая еще раз, теперь уже внимательнее, переливающиеся серебристой подпушью меха, Резвых вдруг удивленно произнес:
— Кто это так неаккуратно бил зверя? — Он показал следователю дырочку в шкурке, особенно хорошо видную со стороны мездры.
— А что? — не поняла Дагурова.
— Хороший промысловик берет соболя капканом, а уж если бьет, то в глаз! Это же брак!.. Видно, браконьер неопытный.
Таких шкурок с дырками было несколько штук.
— Погодите, погодите! — взяла в руки рюкзак Ольга Арчиловна. — Я, кажется, догадываюсь, в чем дело… Смотрите!
На рюкзаке имелись два небольших отверстия: одно с той стороны, где пришиты лямки, другое — возле металлической застежки.
— Понятно, — кивнул участковый. — Это пулевые отверстия… Значит, шкурки были прострелены, когда уже находились в рюкзаке.
— Может, Нил стрелял в Гая во время преследования? — высказала предположение Дагурова. — Надо у него непременно узнать.
Резвых обшарил карманы рюкзака. Они были пустые. Когда он перевернул рюкзак и стал вытряхивать его, на стол упал маленький, сплющенный кусочек свинца.
— Интересно! — воскликнула следователь, беря осторожно в руки пулю. — Как она очутилась в рюкзаке?
Арсений Николаевич стал вертеть в руках рюкзак.
— По-моему, — сказал он рассудительно, — пуля вошла здесь. — Резвых показал на отверстие со стороны лямок. — Пробила шкурки и ударилась о застежку… — Так?
— Наверное, — согласилась с ним Дагурова.
— Вот она и осталась в рюкзаке. — Участковый взялся за лямки. — Но заметьте, Ольга Арчиловна, стреляли в рюкзак не тогда, когда он был у человека за спиной… Понимаете, входное отверстие — со стороны спины.
— Ясно, — кивнула Дагурова. — Может быть, рюкзак несли в руке… Или он висел на одном плече…
— А помните, Осетров на первых допросах утверждал, что, когда он увидел в распадке Авдонина, у того был мешок?
— Конечно! — взволнованно откликнулась следователь. — Вы хотите сказать, что эта пуля Осетрова? Ну, та, которую он выстрелил в Авдонина…
— Все может быть, — кивнул Резвых. — Экспертиза точно скажет.
Ольга Арчиловна вынесла два постановления. Одно — о направлении на исследование соболиных шкурок, чтобы определить, где они добыты. Второе — об исследовании пули из рюкзака.
Дело было очень срочное, и Ольга Арчиловна потратила достаточно времени, чтобы послать вещественные доказательства в область с нарочным. Дополнительно она позвонила в лабораторию судебных экспертиз и попросила сообщить результаты исследования пули немедленно.
Поздно вечером, едва держась на ногах после двух бессонных тревожных ночей, Дагурова поехала в Турунгайш. Но отдохнуть сразу не удалось. В «академгородке» ее ожидала высокая статная женщина в темном платье и темной шали, словно в трауре. С ней был молодой человек, в котором следователь сразу узнала сына Пясецкого. Он представил Ольге Арчиловне свою мать.
— Скажите, умоляю вас, где Геннадий Вавилович? — без всякого предисловия заговорила жена Пясецкого, Сусанна Аркадьевна. — Тут никто ничего не знает о нем. Мы с сыном добирались сюда из Москвы целые сутки. Не спали…
Действительно, у нее были красные, набрякшие веки.
— Он в больнице, — ответила Дагурова.
— В какой? Мы должны срочно забрать его, — настойчиво продолжала Пясецкая.
— Но на дворе ночь, — растерялась от такого напора Ольга Арчиловна.
— Да, ночь, — повторила Сусанна Аркадьевна. — Может, достанем машину? Я заплачу. Сколько угодно…
— Ваш муж очень болен, — сказала Ольга Арчиловна.
— Вы только разрешите перевезти его в Москву, — вступил в разговор сын. — Поверьте, будут лучшие врачи! Папу помнят. Он достаточно сделал для искусства…
— Я понимаю ваши чувства, — как можно мягче сказала Дагурова. — Но давайте отложим разговор. Хотя бы до завтра… Я постараюсь вам помочь.
— Боже мой! — заломила руки Сусанна Аркадьевна. — Конечно, чужая беда… Представьте себе, мы уже считали его… И вот он где-то рядом, а вы…
Сын положил руку ей на плечо:
— Мама, видно, так надо…
— Но нам даже ночевать негде! — воскликнула та. — Не в тайге же в шалаше!
— Не беспокойтесь, я помогу вам и с жильем, — заверила следователь.
Несмотря на усталость, она пошла в дирекцию Кедрового. Меженцев сидел в кабинете Гая. По решению вышестоящего руководства он принял временно на себя обязанности директора заповедника. Алексей Варфоломеевич тут же отправился с Ольгой Арчиловной в «академгородок», чтобы устроить Пясецких… Их поместили в комнате рядом с Дагуровой.
Ольга Арчиловна слышала, как мать и сын долго переговаривались о чем-то между собой. Сусанна Аркадьевна, кажется, плакала. А Дагурова думала о том, сколько им еще предстоит пережить. В каком качестве Флейта будет проходить по делу в дальнейшем, следователь не знала еще сама. Улики против него серьезные, и разрешить забрать жене и сыну Пясецкого она, к сожалению, сейчас не могла.
Если в Авдонина стрелял Пясецкий, то он общественно опасная личность: где гарантия, что не попытается убить еще кого-нибудь? В таких случаях закон предусматривает, что после окончания следствия дело передается в суд, а суд направит Пясецкого на принудительное лечение. Если же Пясецкий-старший не стрелял в Авдонина, а только лишь украл у убитого две соболиные шкурки, ружье и деньги, то, принимая во внимание его болезнь, можно следствие в отношение его прекратить, а больного передать родственникам: пусть везут несчастного в Москву лечиться…
Ворочаясь с боку на бок в постели, Дагурова думала: «Как им рассказать, в какую трагическую историю попал Геннадий Вавилович?»
Поутру Сусанна Аркадьевна снова стала добиваться, чтобы им позволили немедленно забрать мужа из местной больницы.
Ольга Арчиловна сказала, что до окончательного решения им придется немного подождать. Объяснила это тем, что выясняются кое-какие обстоятельства в связи с уголовным делом. Ей хотелось добавить, что в любом случае Геннадий Вавилович из-за болезни не будет осужден, но воздержалась, не зная, как это лучше сделать. А вот встречу с ним разрешила сразу, осторожно подготовив Пясецких к тому, что он очень изменился.
Втроем отправились в дирекцию. Дагурова позвонила в психоневрологическую больницу и попросила Мозговую разрешить Сусанне Аркадьевне с сыном повидать Пясецкого. Те поблагодарили следователя и тут же отправились в Шамаюн.
К своему удивлению, Дагурова увидела в Турунгайше Нила Осетрова. Он выходил от Сократовых.
— Нил? — кликнула она. — Почему не в больнице?
Лицо у него все еще походило на маску — вспухшее от укусов комаров, в царапинах. Руки перевязаны бинтами. Лесник помахал ими в воздухе и весело сказал:
— Ручки-ножки шевелятся, значит, все в порядке… Уговорил врачей — отпустили. Под наблюдение Олимпиады Егоровны… Знаете, Ольга Арчиловна, и Рекс начал есть! Попил молока, проглотил немного мясного фарша… Юра — молодец! — кивнул он на дом орнитолога. — Настоящий ветеринар…
— Я рада за вас. И за Рекса, — улыбнулась следователь. — Вы, Нил, даже не представляете, как я благодарна вам и за Кучумову, и за то, что Гая задержать помогли нам…
— Почему только вам помог? — улыбнулся Нил. — И себе тоже: избавиться от такого директора. Кто мог подумать?! Весь наш коллектив осрамил…
Дагуровой не терпелось подробно допросить Осетрова о том, что было на озере, и о том, что было потом. Но она сдерживала себя. Не хотелось после всего, что пережил Нил, так сразу допрашивать его. Да и слово «допрос» применительно к нему как-то сейчас звучало грубо, бестактно, и употреблять его ей просто не хотелось.
— Нил, — обратилась Дагурова, — если вы себя хорошо чувствуете, не могли бы мы сегодня побеседовать подробнее? Я хочу кое-что уточнить…
— Конечно, — охотно согласился Осетров. — Хоть сейчас…
Они пошли к капитану Резвых, в комнату милиции. Ольга Арчиловна попросила Нила рассказать о том, что случилось на озере. Нил постарался ничего не пропустить.
— В лодке Гай с рюкзаком? — спросила следователь.
— По-моему, нет.
— А как же он у него очутился на следующий день?
— Понятия не имею! Наверное, где-то прятал… По пути прихватил.
— Вы говорите, шли за Гаем по следу… Не помните, он не заходил к кому-либо из лесников?
— Нет, не заходил.
— А может быть, в какой-нибудь охотничий домик?
Нил отрицательно покачал головой и задумался.
— Постойте, постойте, какая-то яма… Берлога… — Он встрепенулся. — Знаете, Рекс задержался возле нее. На пятом участке. Я еще удивился. Рекс аккуратен, если возьмет след — ничем не собьешь!
— А вы можете найти ее, берлогу эту?
— Еще бы! Я эту дорогу всю жизнь буду помнить!..
Ольга Арчиловна решила выяснить еще один деликатный вопрос.
— Нил, вот вы уверяли меня, что Чижик не умеет стрелять из ружья…
— Я и сейчас утверждаю это, — настороженно глянул лесник на Дагурову. — А что?
— Выяснилось, умеет…
— Не может быть! — нахмурился Осетров.
Ольга Арчиловна рассказала, что в сценическом этюде на экзаменах в институт Марина продемонстрировала свое умение стрелять из карабина, умолчав, естественно, что этот своеобразный эксперимент был проведен по просьбе следователя.
— Неужели? А я был уверен… — растерялся Нил. — Ну, нажать на курок — невелика хитрость. А вот попасть белке в глаз со ста метров… Это для меня и называется стрелять. — Он задумался. — Впрочем, может, ее кто-то все-таки научил. Она ведь серьезно готовилась во ВГИК. Артист, как уверяет Уралов, должен уметь и фехтовать, и скакать на лошади… Честное комсомольское, обманывать вас я не собирался…
— Я верю, верю вам, — поторопилась Ольга Арчиловна. Да, теперь она, как и Меженцев, не сомневалась в честности, порядочности этого парня. А его поединок с Гаем ее просто потряс до глубины души. Ей действительно хотелось сделать для Нила что-то хорошее, очень хорошее. А что именно и как, она не знала. Ведь он спас жизнь Аделине… И тут она по какой-то ассоциации вспомнила свой отдых на море и висевший там, у раздевалки, плакат ОСВОДа, призывавший оказывать помощь на воде… Потом мысль перебросилась на газету — в ней сообщалось о награждении кого-то медалью за спасение утопающего… И Дагурова чертыхнула себя и других за то, что им раньше не пришла в голову эта мысль. «Надо оформить как следует этот случай спасения и представить Осетрова… — Дагурова вдруг осеклась. — А если Кучумова не только жертва, но и… преступница? Ведь у нее нашли карабин, и не исключено, что это она, возможно в соучастии с кем-то, убила Авдонина… Конечно, факт спасения налицо. Но как поступить в этом конкретном случае, Ольга Арчиловна не знала. Получалась нелепость: спасение налицо, а вот с медалью не совсем ясно… Обидно. А за задержание опасного преступника? — продолжала биться мысль следователя.
Теперь Дагурова окончательно решила для себя: сразу после окончания следствия напишет (кому — точно она еще не знала) докладную записку, а лучше всего официальное представление о том, что она, старший следователь Дагурова, предлагает наградить лесника — комсомольца Осетрова Нила Мокеевича.
Аделина лежала на спине с закрытыми глазами. Лоб ее был перебинтован, от руки к капельнице тянулся гибкий шланг. Лицо у нее было темно-воскового цвета. И Ольга Арчиловна подумала, куда делись ее загадочность и необычность. На больничной койке, видимо, все равны. Страдания и болезнь уравнивают.
Когда она вошла в палату вместе с врачом, с табуретки поднялся Родион Уралов. В халате, в белой шапочке. Ни дать ни взять медбрат.
Дагуровой сказали, что Родион второй день не отходил от Кучумовой, разве что прилечь ненадолго. Уралов заявил, что не уедет из Шамаюна, пока Аделина не встанет с постели. Родион считал: она вернула его к нормальной жизни и он должен быть возле своей спасительницы. Вчера вечером Аделина на очень короткое время пришла в себя. Уралов сумел скормить ей несколько ложек бульона.
— Ничего не говорила? — спросила у артиста следователь. — Может, бредила, имена называла?
— Ничего, — ответил Родион. — Меня, кажется, узнала. Заплакала. И снова впала в беспамятство…
«Какую же роль играла во всей этой истории Аделина? — размышляла Ольга Арчиловна, покидая больницу. — Соучастница? Нечаянная свидетельница? Или просто жертва преступника?»
Был факт: карабин «Барс-1», из которого убит Авдонин, обнаружили в колодце ее двора. Но ведь Аделина утверждала, что давно сдала этот карабин. Гай отрицал. Конечно теперь ему веры меньше. Но это вовсе не значит, что преступнику вообще нельзя верить.
Ольга Арчиловна рассуждала: если Аделина хотела спрятать ружье, избавиться от него, то зачем бросать в свой колодец? Иди в тайгу, зарой или брось в озеро — никто не найдет. Не хотел ли преступник специально направить следствие по ложному следу? Тоже весьма неумный ход. В лоб.
Когда Дагурова спросила у капитана Резвых, как относятся к Аделине в заповеднике, тот ответил, что все лесники искренне переживают за Кучумову. Безнадзорное ее хозяйство, поросенка, кур, взяла на свое попечение Галина Сократова, жена орнитолога. А его детишки пасут корову Аделины. О Меженцеве и говорить не приходится. Несмотря на кучу дел, свалившихся на него, как на исполняющего обязанности директора заповедника, он нашел время съездить вчера вечером в больницу к Аделине. А с утра первым делом звонил главврачу, узнавал о состоянии ее здоровья, спрашивал, чем он ей может помочь…
Ольга Арчиловна пришла в райотдел внутренних дел, чтобы провести наконец первый после задержания допрос Гая. Но тот отказался давать показания.
Встретив следователя, майор Иргынов сказал, что ее разыскивали по телефону из областной лаборатории судебных экспертиз. Дагурова сразу позвонила туда. Услышанное многое объяснило и поставило на свое место. Эксперты пришли к выводу, что пуля, обнаруженная в рюкзаке, была выпущена из карабина Осетрова.
Круг замкнулся. Следователь поняла, что произошло 27 июля в распадке. Авдонин действительно во время встречи с Осетровым нес рюкзак. Но нес не за спиной, а сбоку, на плече. Стреляя в Авдонина, Нил промахнулся. Его пуля прострелила рюкзак, несколько шкурок и застряла. Затем этот рюкзак со шкурками каким-то образом оказался у Гая. Когда и кто взял его с места происшествия, пока точно сказать было нельзя. Это могли быть и Аделина, и Пясецкий-старший. Если Аделина, проясняется смысл покушения на ее жизнь: Гай хотел избавиться от соучастницы или свидетельницы.
Но кто же убил Авдонина? Сомнений не было, что, помимо Осетрова, самого убитого и Пясецкого, в распадке или возле него в это время находился еще один человек. Флейта попасть практически не мог: паркинсонник, дрожали руки. Значит, выстрелил тот самый четвертый участник событий. И этим четвертым скорее всего могла быть Кучумова или сам Гай, оказавшийся потом владельцем рюкзака с соболиными шкурками.
«Так кто? Аделина или Гай?» — спрашивала себя Дагурова.
Она почему-то вспомнила беспомощное, вытянутое на белоснежной кровати тело Аделины, ее бескровное лицо — лицо человека, который мучительно переживает какие-то земные обиды, готовясь проститься с жизнью.
Припомнила Дагурова и беседы с Аделиной, ее неприязнь к насилию, веру в то, что доброта может расположить к себе даже зверя…
Вся натура Ольги Арчиловны противилась предположению, что Аделина могла убить человека. Однако было важное обстоятельство. Флейта. Его Кучумова привечала и страстно выгораживала перед следователем. И этот самый Флейта оказался на месте преступления. Факт, который нельзя игнорировать.
По словам Мозговой, Пясецкий находился в таком психическом состоянии, когда человек легко поддается внушению. А Кучумова — и в этом Ольга Арчиловна убедилась сама после допросов Флейты — имела над ним какую-то власть. Невольно возникала мысль: Пясецкий был в распадке во время убийства потому, что этого хотела Аделина. Возможно, тут имел место тщательно разработанный план: зная, что Авдонин будет идти по распадку с рюкзаком, набитым шкурками, Аделина должна была выстрелить в него, а Флейта — взять рюкзак.
Нил Осетров оказался там случайно. Но невольно помог осуществлению коварного замысла. Возникла перестрелка между ним и Авдониным, что было на руку убийце.
Но за всем этим все равно стоял Гай: куш (шкурки) сорвал он. В любом случае директор был замешан в убийстве Авдонина.
Ольга Арчиловна «просчитала» в уме и такой вариант: убийца — Гай. Он и подговорил Флейту унести с места происшествия карабин и бумажник Авдонина, чтобы запутать следствие. Покушение же на Аделину — результат того, что она узнала от Флейты о преступлении Гая…
Имелась еще одна версия: Гай — убийца, а Пясецкий, как и Осетров, был в распадке случайно…
Вот с таким «багажом» Дагурова на следующий день снова приступила к допросу бывшего директора заповедника Кедровый.
Его привели в следственную камеру изолятора временного содержания. Он осунулся и выглядел постаревшим лет на десять.
Дагурова предъявила Гаю обвинение в убийстве Авдонина и покушении на убийство Аделины Кучумовой и Нила Осетрова, а также в том, что за полученные взятки он разрешал Авдонину незаконный отстрел соболей в заповеднике Кедровый.
Следователь ознакомила Гая с заключениями экспертов. На этот раз Гай заговорил, но не признал себя виновным ни по одному пункту предъявленного обвинения.
— Послушайте, Федор Лукич, — сказала Ольга Арчиловна, — давайте сопоставим факты… Когда вы пытались скрыться от Нила Осетрова после неудачного покушения на Кучумову, то по пути прихватили спрятанный вами в тайге рюкзак с соболиными шкурками.
— Рюкзак надел на меня Осетров, связав мне руки, — спокойно ответил Гай. — И он этого не отрицал…
— Но сначала вы заставили Осетрова нести этот рюкзак через Захарьино болото.
— Клевета! Не я пытался скрыться от Осетрова, который давно ненавидит меня и мстит, а он… И еще натравил на меня собаку… Что мне оставалось делать? Я оборонялся как мог… Стрелял в Рекса, чтобы он не вцепился мне в горло… — Гай говорил, словно вбивал в доску гвозди.
— И Аделину пытались утопить не вы?
— Конечно, — холодно произнес Гай.
— А кто же? — спросила Дагурова, поражаясь, с каким презрительным спокойствием держится обвиняемый.
— Не знаю, о чем вы говорите.
— Хорошо, так и запишем в протокол…
Но Гай протокол не подписал.
— Это ваше право, — сказала следователь, понимая, что и этот допрос кончился провалом. — Однако право надо обращать на пользу. Свою.
Гай пожал плечами, словно его все это не касалось.
— Вы понимаете, что чистосердечное признание учитывается судом? — попыталась она еще раз заставить обвиняемого говорить.
— Спасибо за напоминание. Грамотный, — кивнул Гай. — Но не по адресу.
В тот же день Дагурова с Осетровым и понятыми побывали на том месте, где, по предположению Нила, Гай взял спрятанный рюкзак со шкурками. В берлоге было обнаружено вырытое лопаткой углубление, прикрытое ветками. Ольга Арчиловна взяла из него образец почвы, чтобы сравнить с глиной, присохшей к лопатке, находившейся в рюкзаке. Берлога и тайник были сфотографированы.
Образец почвы и саперную лопатку Дагурова послала на экспертизу (в век научно-технической революции без нее не обойтись).
Произвела Ольга Арчиловна и обыск в доме Гая. Но там ничего подозрительного обнаружено не было. Правда, Дагурова обратила внимание на сберегательную книжку. Она была на имя Марины. Сумма — две тысячи пятьсот рублей.
В мастерской Гая следователь увидела на стене отличный трофей — клыкастую оскаленную голову кабана. Ольга Арчиловна заинтересовалась ею. Когда Дагурова отделила голову кабана от доски, на которой та крепилась, то в ней, в этой кабаньей голове, среди опилок была обнаружена сберегательная книжка на имя предъявителя. На книжке — пять тысяч рублей.
Выходит, Гай скрывал, что имеет такую сумму денег.
Кабанья голова натолкнула Дагурову еще на одно размышление: а что, если те самые соболиные шкурки выделывал сам Гай?
С того момента, когда был задержан директор заповедника и Дагурова ознакомилась с содержимым рюкзака, ее не покидал вопрос: как разделили между собой роли в этой преступной авантюре Авдонин и Гай?
Эдгар Евгеньевич был прекрасным охотником, привез в Кедровый натасканную на соболя собаку, имел специально изготовленное за границей ружье. И этот ствол с глушителем. Скорее всего Авдонин и был добытчиком. Но мог ли он столько соболей убить из ружья? Маловероятно. Видимо, ставил капканы. Или ему кто-то помогал… А Гай? И вот теперь, кажется, она поняла: самое подходящее место, где можно спокойно, не боясь посторонних глаз, заниматься выделкой шкурок, здесь, в небольшом домике-мастерской, укрытом в ельничке недалеко от Турунгайша.
Принимая во внимание, что Гай хороший таксидермист, можно было предположить: шкурки отстрелянных соболей доводил до кондиции именно он и именно здесь.
Помещение мастерской было прибрано. Однако Ольга Арчиловна тщательно вымела щеткой мусор из щелей в полу и других укромных мест. Если тут действительно работали с соболиным мехом, хоть несколько волосков, но должны остаться. Упаковав собранный мусор в целлофановый мешочек, Дагурова послала его на исследование с целью идентификации с соболиными шкурками из рюкзака.
А вечером в «академгородке» она снова встретилась с Пясецкими. Мать и сын были в подавленном состоянии после встречи с Геннадием Вавиловичем.
— Боже мой, что может сделать с человеком болезнь! — говорила Пясецкая Ольге Арчиловне. — Видели бы вы его еще каких-нибудь пять лет назад! Когда он выходил на сцену, такой одухотворенный, весь в своей музыке, зал благоговейно затихал… После каждой сыгранной вещи его буквально забрасывали цветами… — Она призвала на помощь сына. — Помнишь его шопеновский вечер в зале Чайковского? Это был триумф! А теперь?…
Сусанна Аркадьевна расплакалась.
— Мама, прошу тебя, возьми себя в руки, — ласково гладил ее по плечам сын. — Яков Абрамович прекрасный врач, он вылечит папу…
— Да, да, — утирала слезы Пясецкая. — Вы, наверное, слышали, — обратилась она к Дагуровой, — академик Гладышев… Он просто боготворил Геннадия Вавиловича…
Вечер прошел в воспоминаниях. Сусанна Аркадьевна говорила о своем муже и не могла наговориться. О его таланте и славе…
Дагурова провела очную ставку Осетрова с Гаем. Все, что Нил рассказал о поведении бывшего директора заповедника на Нур-Гооле, обвиняемый категорически отрицал. Осетров даже растерялся. Дагурова поняла, что надо выработать в отношении Гая другую, более действенную тактику, но какую?
Во второй половине дня пришло заключение экспертизы, в котором утверждалось, что шкурки соболей, обнаруженные в рюкзаке, принадлежат одному кряжу, то есть животным, обитающим в одном месте, а именно в заповеднике Кедровом.
Дагурова снова допросила Гая, предъявив ему выводы экспертов. Федор Лукич, прочитав заключение, повторил, что рюкзак не его и поэтому ничего сказать не может.
Протокол и магнитофонная лента беспристрастно зафиксировали его ответ.
«Ну что ж, — решила Ольга Арчиловна, — подождем новых подтверждений виновности Гая».
И они не заставили себя ждать. Экспертиза установила, что в мусоре, собранном следователем в мастерской, было обнаружено несколько волосков, выпавших из соболиных шкурок, находившихся в рюкзаке. А сам рюкзак некоторое время хранился в берлоге — образцы почвы на нем и саперной лопатке Гая соответствовали почве заброшенной медвежьей квартиры.
На очередном допросе Дагурова спросила у Гая:
— Скажите, помимо вас, кто-нибудь пользовался мастерской?
— Не припомню, — осторожно ответил тот.
— А вы постарайтесь припомнить, — настаивала следователь.
— Нет, никто не пользовался, — после некоторого молчания сказал Гай.
— Хорошо. — Дагурова протянула ему заключение последней экспертизы. — Ознакомьтесь.
Федор Лукич прочел его, вернул следователю.
— Так как же вы объясните, что в вашей, я подчеркиваю, вашей мастерской выделывали шкурки соболей, которые потом попали в рюкзак?
— Не знаю, — угрюмо произнес Гай.
Дагурова предъявила ему фотографии тайника и заключение экспертов, что именно здесь хранился рюкзак.
На просьбу следователя рассказать, когда и в связи с чем Гай спрятал рюкзак со шкурами в берлогу, тот вообще ничего не ответил. Как ни билась Ольга Арчиловна, обвиняемый молчал. Он продолжал молчать и на последующих допросах.
Следствие шло своим чередом, множились улики, изобличающие Гая, но он сам, казалось, признаваться не собирался. Если еще недавно Гай отвечал на ее вопросы, пусть и немногосложно («не знаю», «не делал», «не имею отношения»), то теперь он сидел, не произнося ни слова. Смотрел в окно, и взор его ничего не выражал.
Дагурова забеспокоилась. За время ее, пусть и не очень богатой, следственной практики ей, легко ли, трудно ли, но все же удавалось налаживать контакт с допрашиваемыми. Однако такое полное отчуждение было впервые. Дагурова стала подумывать: может быть, тут не просто упорство и нежелание давать показания, а психическое расстройство? Реактивное состояние, когда человек полностью отключается от всего и уходит в свой болезненный, отрешенный мир?
Если это так, то вернуть его оттуда, снова заставить жить реальностью могут только врачи. Или молчание Гая было всего-навсего обыкновенным тактическим ходом?
Что же может заставить его говорить? Дагурова вспомнила свою дипломную работу об исследовании личности обвиняемого в процессе расследования. В ней она писала, что если обвиняемый молчит, то одним из тактических ходов следователя может быть напоминание ему о лицах, отношение к которым способно вызвать у допрашиваемого психическое состояние, побуждающее к откровенности и искренности.
Ольга Арчиловна подумала об этом, когда Меженцев передал ей телеграмму, полученную на имя Гая. От Марины.
Телеграмма гласила: «Дорогой папочка. Ура. Я принята Государственный институт кинематографии вылетаю встречай будущая звезда мирового экрана…» И дальше Чижик сообщала день вылета и номер рейса.
Следователь могла и не сообщать о телеграмме Гаю. Закон не обязывал ее делать это. Но по-человечески Ольга Арчиловна понимала: надо сообщить.
Получилось так, что к этому времени подоспели материалы по делу из Москвы. Еще тогда, в командировке, Ольга Арчиловна связалась с работниками Московского УБХСС и попросила их заняться связями Авдонина, а также вопросом, откуда у него доллары. И теперь они сообщали, что ими выявлено несколько лиц, которым Авдонин сбывал неклейменые соболиные шкурки. В их числе некто Колесов. Многое сделано и для установления того, каким образом Авдонин продавал иностранцам мех на валюту. В нашей стране и за рубежом.
Дагурова вызвала Гая на очередной допрос. Его привели в следственную камеру. Он сел на стул и вновь обратил свой безучастный взор на зарешеченное окно.
Следователь попросила его прочесть показания свидетелей, присланные из Москвы. Гай бегло пробежал их глазами.
— Что вы на это скажете? — спросила следователь.
Вместо ответа Гай опять уставился в окно. В помещении стояла тягостная тишина.
Лишь на одно мгновение Ольга Арчиловна уловила какое-то движение в лице Гая и поняла: что-то все же его заинтересовало. Но что? Дагурова посмотрела в окно. Там, на свободе, на сухой ветке, перечеркивающей оконную раму, хлопотал взъерошенный воробей, расправляясь с букашкой.
«Нет, — подумала Ольга Арчиловна, — ваше молчание, гражданин Гай, скорее всего маска… Если вас волнует какая-то птаха, то уж родная дочь…»
— Будете продолжать играть в молчанку? — спросила Дагурова.
Никакой реакции.
— Понимаю, — спокойно произнесла Дагурова, — эта информация может быть неинтересна для вас… Но вот эта, — она протянула Гаю телеграмму, — по-моему, должна порадовать…
Гай взял телеграмму с недоверием. Прочитал. Посмотрел зачем-то на обратную сторону бланка. Затем еще раз пробежал глазами текст.
— Не может быть… — пробормотал он. Рука с телеграммой у него дрожала. — Неужели принята? Моя девочка… — Он беспомощно огляделся вокруг, словно впервые увидел эти голые стены, окно с решеткой, следователя, сидящего перед ним с авторучкой в руках, магнитофон на столе с медленно вращающимися бобинами.
И тут с ним произошла разительная перемена.
— Не верил… Неужели это правда? — Он сразу сгорбился, как будто стержень, вставленный в его сильное тело, вдруг сломался.
Гай стал похож на большую ватную куклу в натуральную человеческую величину.
— Правда, — кивнула Ольга Арчиловна, удивляясь свершившейся на ее глазах метаморфозе.
— А я не верил…
Ольга Арчиловна молча ожидала: что-то сейчас произойдет, обязано произойти.
И это случилось.
— Пишите, я скажу… все скажу, — заговорил обвиняемый быстро, проглатывая окончания слов, словно боялся передумать. — Я на всем уже поставил крест. Но вот это… — показал он телеграмму. — Если бы Мариночка поступила в институт месяц назад! Я бы не сидел здесь…
Дагурова подавила вздох облегчения. Она поняла: теперь Гай непременно должен выговориться.
Он некоторое время собирался с мыслями.
— С малых лет, как только стал помнить себя, я рос счастливчиком, — начал свой рассказ Гай. — Родительский дом — полная чаша… Мы жили в маленьком городке. Особнячок, сад… После войны, когда появились в продаже «Москвичи» и «Победы», отец купил машину. Это была «Победа» — кабриолет с откидывающимся верхом. Первая в городе… Он выращивал цветы. На продажу. Помню, мы возили целые корзины гладиолусов, роз во Владивосток. Отец здорово все рассчитал: там платили за цветы любые деньги, какие он запрашивал! Матери, жены встречали из дальнего плавания близких… За ценой не стояли. К Восьмому марта он выгонял тюльпаны… Тогда это была редкость, особенно у нас. Теперь не скупились мужчины… Платили баснословные деньги за эти букетики. И мне казалось, достаток, благополучие — все просто и естественно… Я рос крепышом. Никогда не болел… В школе — первый. На спортивных соревнованиях — обязательно на пьедестале. С пятого класса девчонки меня засыпали любовными записочками… В десятом я уже стоял в воротах взрослой футбольной команды. И поэтому институт был не проблемой. Меня просили стать студентом. Сам ректор домой приходил… Тогда футбол был модным… На третьем курсе я уже вратарь команды первой лиги, мастер спорта… Казалось, жизнь улыбается мне во весь рот!.. Скоро самая красивая девушка в городе стала моей женой. Я даже не удосужился закончить институт. Некогда! Цветы, поездки по всему Советскому Союзу… Еще одна улыбка судьбы — пригласили в московский клуб. Столичная прописка, квартира. Жена принята в театральную труппу ведущего театра. Главный режиссер — мой поклонник… И в один прекрасный день… Знаете, как мим проводит по лицу и словно снимает маску: вместо улыбки — гримаса! Я понял: так было всегда. Судьба не улыбалась мне, а просто гримасничала… Да, да, гримасничала… Возвращались мы как-то с командой из-за границы. Мне подсунули в спортивную сумку журнальчик. Обыкновенный пошлый журнальчик с голыми девицами… На таможне нашли. Представляете, ничтожный случай, и все полетело в тартарары… Выгнали из команды, дисквалифицировали… А за что? Я долго думал, кто мог подложить мне такую свинью. То, что это было подстроено специально, — факт! Это только в песне поется: «В спорте надо побеждать честно…» На самом деле там свои страсти, скрытые от болельщиков. И поверьте, всего хватает. Подножек, ударов ниже пояса… Вы, наверное, читали воспоминания Юрия Власова? Ну, нашего знаменитого штангиста? Если не читали — советую… Он рассказывает, как его не очень честно обошел на олимпиаде в Токио свой же товарищ по команде Жаботинский. А Власову досталось серебро… Помните? Он был в таком гневе, что после вручения наград приехал в гостиницу и выбросил медаль в окно! Серебряную, не какую-нибудь! А потом ушел из спорта… Так вот, меня, кажется, «подковал» товарищ по команде, вратарь из дублирующего состава. Завидовал, все метил на мое место. Приняли его в клуб по звонку… Я видел у него в руках тот злосчастный журнальчик. Но как докажешь? Свидетелей не было… И пошло, покатилось… А-а, Гай! Тот, кто погорел на контрабанде? Избави бог… Жена ушла к какому-то газетному писаке. Его посылали в командировку за рубеж, и она попросила быстро оформить развод. Объяснила, что без свидетельства о браке их обоих не пустят за границу. И еще уговорила оставить пока Мариночку у меня, потом заберет… Позже жена словно забыла, что у нас есть дочь. Я не напоминал. Из театра она ушла. Там особенно и не горевали… Толпы моих поклонников, друзей растаяли. Я остался один. Почва уходила из-под ног. Я потерял веру в людей… Чем жить? Какими идеалами, привязанностями? И зачем вообще жить? Ради кого и ради чего?… С такими мыслями я просыпался каждый божий день. Говорят, изнанка жизни… Я с ней столкнулся впервые. Измена, неудача, одиночество, непонимание — раньше это было для меня пустым звуком. Уделом кого-то другого. И вдруг все эти беды коснулись меня, Гая! Счастливчика и любимца всех! Это было страшно.
Гай замолчал. Некоторое время смотрел в окно.
Ольга Арчиловна не торопила его. Через две-три минуты он продолжал:
— Я стал избегать людей… Отвезу, бывало, Мариночку в детский садик, а сам скорее назад, в квартиру, как в конуру… Газет не читаю, телевизор не включаю. Не дай бог нарвешься на спортивное сообщение или передачу… Это как соль на рану. — Федор Лукич поморщился. — Дочке было три года, уже болтала вовсю. Она рано начала говорить… Заберу ее вечером из садика, и мы пешком идем домой. Целый час пути. То она собачку заметит, то кошку. Или вдруг станет фантазировать. Знаете, эти совершенно потрясающие детские фантазии! Целый свой мир… И вот как-то меня словно током пронзило: вот оно, мое предназначение! Вот ради кого я должен жить!.. А ведь были мысли о самоубийстве, честно вам признаюсь… Пытался забыться в выпивке, но от вина было еще хуже. Все мои беды казались во сто крат страшнее… Я вдруг почувствовал, что дошел до последней черты. За ней — пропасть. Вот в эту пропасть я и заглянул. Заглянул и ужаснулся… Что я делаю? Ведь рядом родное беззащитное существо, моя дочь! Я обязан, я должен жить ради нее! Никто не даст ей того, что могу дать я… Поверьте, тогда она буквально сберегла меня от страшного шага… А может быть, лучше бы я?… Не докатился бы…
Гай снова замолчал.
— А ее мать? — не выдержала Дагурова. — Ваша жена?
— Для меня она умерла. Для Мариночки тоже…
— Неужели она так никогда и не пыталась увидеть свою дочь? Не искала встреч с ней?
— Никогда. И я был счастлив. А Марина избавлена от тягостных дум, что брошена собственной матерью… Я выдумал легенду, якобы ее мать умерла, когда она была совсем крошкой…
— Где ваша жена теперь?
— Понятия не имею. — Он вдруг чего-то испугался. — Вы хотите отыскать ее? Умоляю вас, что угодно, только не это! Как бы там ни было, Мариночка не должна знать правду о матери… Представляете, ей еще один удар!..
Гай сильно разволновался.
— Успокойтесь, Федор Лукич, — сказала Ольга Арчиловна. — Продолжайте, пожалуйста.
— Я ведь и сюда, в этот медвежий угол, забрался, чтобы нечаянно не встретиться с женой… И вообще, подальше от Москвы, бывших друзей и поклонников. — Он горько усмехнулся. — Друзей… Для них я стал вроде прокаженного. А поклонники… Те забывают своего кумира чуть ли не на следующий день, как только он сойдет со сцены… Один, правда, оказался верным. Это он помог мне устроиться в Кедровый. Тут как раз организовывали заповедник, подбирали людей. Я ухватился за это предложение… Тот товарищ думал — облагодетельствовал. Как же, директором назначили! А какой директор, если разобраться? Завхоз! Кирпич, ведра, гвозди, фураж для подкормки зверья… За какой-нибудь кубометр строительного материала кланяйся в пояс… И еще ублажай всяких. Будто у меня не заповедник, а личное поместье. Едут сюда как в свою вотчину. Обеспечивай закуску, выпивку. Да еще не водку, а коньяк. И не простой, ереванского розлива! Иной выпьет, разгорячится, женщину требует, как будто у меня здесь притон! — Гай опустил голову. — И сам я уже чувствовал, что превращаюсь в подхалима… Аделину обидел. Лишь бы угодить гостям… Вон, пьяницу Кудряшова взял лесником и еще приблизил к себе. — Федор Лукич поморщился, махнул рукой. — Да, и здесь жизнь не вывела меня на орбиту… Одна только забота, одна мечта — чтобы моя девочка никогда не знала никаких унижений. Чтоб уж хоть у нее все вышло по-другому — светло и чисто. Чтоб не продавалась ни за какие блага. И все чтобы у нее было, все, что только пожелает: работа по душе, вокруг люди, а не людишки… А росла она у меня умненькой. Стройной и ладненькой. С малых лет мечтала: будет актрисой. И вдруг обрушилось новое несчастье! Это же надо было догадаться: зимой, по льду на мотоцикле! Вы не можете себе представить, что я пережил после той аварии! Моя Мариночка — и калека, хроменькая… Я готов был убить Осетрова!.. Почему, вы думаете, Груздев приезжает в заповедник как к себе на дачу? Это он устроил дочь в больницу, сам оперировал. Он тогда был главврачом. Я знал, что он берет на лапу, и готов был отдать все, что у меня есть. Груздев не взял. Сказал, потом сочтемся… И вот я до сих пор плачу. Как дань. Своей совестью, своим достоинством… А чего стоило посылать каждый год Мариночку на курорты, на море? Не поверите, в одном костюме ходил. Стыдно, но что делать? Я дал слово: моя дочь не должна себе отказывать ни в чем! Ни в чем и никогда!
Гай опять замолчал. Видимо, подходил к самому главному.
— Авдонин появился три года назад, зимой, — продолжал Гай. — Приехал, представился. У него было разрешение на отстрел трех соболей… У нас часто бывают научные сотрудники. Из Иркутска, Новосибирска, Москвы, Ленинграда. Эдгар Евгеньевич, признаюсь, произвел на меня самое лучшее впечатление. Интеллигентный, общительный… Да что говорить, он мог выглядеть очень обаятельным… В первый же вечер пришел в гости, Мариночка как раз приехала домой, на зимние каникулы… Он ей коробку шоколадных конфет. Магнитофон с собой прихватил, модные записи. Разговоры о том, где бывал и что видел. А Эдгар Евгеньевич уже успел объездить чуть не полсвета… Представляете, как это подействовало на воображение девочки, да еще такой впечатлительной, как моя дочь? Весь вечер она слушала его раскрыв рот. Париж, Рим, Токио… Узнав, что моя дочь мечтает стать актрисой, он стал рассказывать о театре Кабуки, «Комеди Франсез», лондонском «Ковент-Гарден»… О московских уж и говорить не приходится: всюду он вхож, везде он свой. Во МХАТе, Театре на Малой Бронной, на Таганке… Я специально выписывал для дочери журналы «Театр», «Театральная жизнь», «Советский экран». С четырнадцати лет читала. У них с Авдониным, можно сказать, профессиональный разговор. Пообещал ей, как только она будет в Москве, познакомить со знаменитыми артистами, режиссерами. Что и говорить, у Мариночки глаза заблестели… И так каждый вечер, пока он был здесь… Я радуюсь: в нашей жизни появился приятный, яркий человек. Еще пожалел: годков мало Марине, вот бы ему в невесты… И подумал: нет, зря я обозлился на весь свет, есть еще люди… — Гай тяжело вздохнул. — И в голову никогда бы не пришло… Авдонин собрался уезжать. Своих трех соболей, как он сказал, добыл… с помощью лесников. И вдруг ко мне в контору прибегает Аделина. На ней буквально лица нет. Требует: пойдем, Лукич, я тебе такое покажу! Думаю, что могло стрястись?… Неподалеку от центральной усадьбы был у нас домик. Сгорел давным-давно. Так и стояла развалюха. По дороге Аделина стала объяснять мне что-то про свою свинью, а я никак в толк не возьму, при чем здесь ее порося… А свинья у Аделины была какая-то ненормальная. Вечно убегала. Летом, зимой, по грязи, по снегу… Пришли мы, значит, к той сгоревшей хибаре. И тут только я понял, в чем дело. Аделина нашла свою свинью в этой обгорелой хате. И что вы думаете? Она жрала там тушки соболей. Ободранные, конечно. Много тушек. Мы насчитали восемь штук… Выходит, кто-то добыл соболей, снял шкурки, а тушки запрятал в развалюхе… Так, думаю, вот и браконьеры у нас объявились. Но кто? Я приказал Аделине пока молчать. Чтобы не спугнуть. Решил сам подумать, понаблюдать, может быть, даже подкараулить у той хатки… Вернулись мы, а у меня из головы не идет: какой же подлец орудует? Прямо под носом? И тут я вспомнил, как однажды пришел в «академгородок», постучался к Авдонину, но он извинился, что занят, и не пустил меня… Это один факт. Другой — зачем ему на ружье глушитель?…
Короче говоря, все это меня насторожило… Отправился я к нему. Авдонин уже и чемодан собрал… Я сначала о том о сем, а потом неожиданно спрашиваю: куда, мол, девали тушки отстрелянных вами соболей? Он растерялся, засуетился. Чувствую, попал я в точку. И — к его чемодану… Он стал возражать, возмущаться: вы, мол, не следователь и не имеете права… Я говорю: плевал я на всякие там формальности, открывай чемодан! Короче, двенадцать шкурок! Двенадцать вместо трех! Совсем свеженькие… «Ах ты, — говорю, — сукин сын, браконьерствуешь?» Перепугался он здорово, чуть не на коленях умолял: бес попутал, не губите. Мать у него больная, одинокая… И что он там еще наплел, уж не помню. Говорил, что у него в Москве большие связи, поможет мне выбраться отсюда. Да и Марине скоро в институт… Чем купил, подлец…
Гай замолчал, долго смотрел в окно
— Дальше, Федор Лукич? — осторожно сказала Дагурова.
— Страшно переступить совесть в первый раз, — продолжил наконец Федор Лукич. — Аделине я ничего не сказал. Потом уж объяснил: браконьера не найти, а бросать тень на весь коллектив, мол, не стоит. Авдонин уехал, оставив Марине в подарок магнитофон… Через месяц я был в Москве, в командировке. Авдонин вручил мне двести рублей. Чеками… Мои тридцать сребреников… Авдонин объяснил мне, что в «Березке» я могу купить дефицитные товары… Все до копейки истратил я на подарки Марине. Вещи действительно красивые. Дальше механика простая. Сначала скрыл, потом взял — вот ты уже и в сетях. Тобой вертят как хотят… Вы, гражданин следователь, все правильно поняли. Раскопали, можно сказать, фундаментально… Авдонин привез ко мне Султана. Для охоты. Ружье, как я говорил, первоклассное. С глушителем, чтобы поменьше шума, и капканов десятка два. Для отвода глаз просил лесников добывать ему соболей, на которых имел разрешение. А сверх этого отстреливал и отлавливал сам. Я делал вид, что он все совершает по закону: три шкурки, не более. Мы договорились, что незаконно добытые шкурки буду выделывать я сам. Авдонин приезжал за ними летом. Реализацией меха занимался исключительно он… Затем меня все больше и больше стал волновать Нил Осетров. В своем деле очень грамотный. Это не Кудряшов, которого интересовала лишь бутылка! Обход знал как свои пять пальцев. Не то что соболь, у него каждый цветок, каждый кустик на учете… С Авдониным была договоренность: в Кедровый он будет приезжать по моему вызову, когда Осетров отправлялся на сдачу экзаменов. Правда, в этом году накладка вышла: Нил должен был уехать пятнадцатого января, а отбыл второго. Пришлось срочно вызывать Авдонина, чтобы они потом не встретились с Нилом. Авдонин прилетел третьего, опять привез подарки Марине. Ну и деньги, конечно. Мою долю. Последние четыре тысячи он передал мне 27 июля… 27 июля, — повторил Гай, скрестив пальцы рук и сжав их так, что побелели косточки… — Вот я все думаю, почему решился поднять на человека ружье? Не думайте, что все так просто: мол, избавился, от Авдонина, присвоил шкурки. Об этом я даже не думал, это говорю вам со всей откровенностью… Да, я осознавал, что мы с Эдгаром Евгеньевичем преступники! Тяжко было думать об этом, но я каждый раз уговаривал себя: все, последний сезон, а в следующую зиму я откажусь быть соучастником… Наверное, каждый преступник так хочет. Но не каждый может… Наивно. Я, конечно, искал себе оправдания, почему связался с Авдониным. Только ради дочери. Пусть я возьму на себя грех, но ей будет в жизни легче. Думал— все дурное, злое падет на меня, она останется чистой». Помните, я говорил о примере родителей для детей? Я не кривил душой, я уверен в этом. И потому старался все грязное скрывать от дочери… Боялся… Она думает, что отец святой. А теперь узнает… Даже не представляю — переживет ли такой удар… А Эдгар Евгеньевич оказался обыкновенной дрянью. С мелкой душонкой! Это мое последнее разочарование в людях… Понимаете, Ольга Арчиловна, он меня просто надувал. Самым наглым образом… Мы договорились, что я буду иметь с каждой шкурки пятьдесят рублей. То есть половину, как уверял он… Приезжаю я как-то в Москву. Он познакомил меня с Колесовым, одним из тех, кто покупал у него соболей. — Гай показал на материалы Московского УБХСС, лежавшие на столе у следователя. — Колесов зачем-то захотел встретиться со мной без Авдонина… Пригласил к себе домой, выставил заграничные бутылки — виски, джин… Потом спрашивает: сколько я имею от Авдонина? Я сказал, что половину, то есть пятьдесят рублей, за шкурку… Колесов расхохотался. Предложил платить в два раза больше, но чтобы я давал ему соболей, минуя Эдгара Евгеньевича… Оказывается, Авдонин в основном сбывал соболей за валюту! Представляете? А ведь цена одной шкурки за границей доходит до 700 долларов! Выходит, он имел не тысячи, а десятки тысяч. А мне кидал гроши, как швейцару на чай. Правда, привозил подарки Марине. Но это же для него были, оказывается, пустяки… В общем, мерзко все это! Но я ему ничего не сказал. Думаю, пускай он подлец, а мне-то зачем лезть в эту грязь… И еще я испугался. Все-таки валюта! Пуская сам расхлебывает, если что. Я не хотел с этим связываться… Его знакомства в театральном мире в Москве тоже оказались мифом. Ради чего я тоже впутался в эту историю? Чтобы он помог Марине осуществить свою мечту, стать актрисой. Но и этого он не мог и тут наврал… Помните, я рассказывал о кинорежиссере Чалове, с которым он уже якобы договорился насчет ее поступления во ВГИК? Ложь! И это меня доконало. Но последняя капля… Когда Авдонин 27 июля пришел ко мне за шкурами и передал мне деньги, я сказал, что с соболями надо покончить. Тем более Осетров и Меженцев почуяли что-то неладное. Поредел соболь. Тут уж ни на какую миграцию животных не спишешь. Авдонин заартачился. Связан, мол, с людьми… ждут… Я настаивал на своем… Потом разговор перешел на Марину и ее поступление в институт кинематографии. Я прямо заявил Авдонину, что он меня обманул. Вначале он стал оправдываться. Но потом заговорил о том, что я наивный человек, совсем отупевший в этой глуши… Он просто хамил! Как, говорит, девушки поступают в такой институт, как получают роли в театре или кино? Надо иметь большие связи или стать любовницей режиссера… Так и сказал мне. Мне! Зная, что речь идет о моей дочери! Вы представляете! Своими руками толкнуть ее в грязный омут! Я говорю: не бывать этому! А он этак мерзко усмехнулся и говорит: а чем она лучше других? Хочет славы, куда денется? Не удержался я, влепил ему пощечину… Авдонин схватил рюкзак, крикнул: твоя, мол, папаша, власть над Мариной кончается, начинается моя. Ты здесь, а я в Москве. И Марина, мол, будет его слушаться… Он выбежал из мастерской… Я сидел как оглушенный. А здесь, — показал Гай на грудь, — все горит, клокочет… Схватил я карабин — и за ним. Авдонин шел низом, по распадку, а я — поверху. И вдруг вижу — Марина с Нилом идут… Я не знаю, что там произошло между Осетровым и Авдониным… Нил выстрелил вверх, Авдонин — в него. Я испугался: вдруг Авдонин начнет палить вовсю и попадет в Марину! Осетров во второй раз уже выстрелил в Авдонина… Ну в это самое время я и нажал курок… И все перепутало, смешало эхо! Да-да, Ольга Арчиловна, Авдонина убил я! — с каким-то тихим отчаянием признался Гай. — С обрыва, с того самого места, куда по иронии судьбы через несколько часов опустился вертолет с вами…
Гай замолчал.
— Так почему вы все-таки стреляли в Авдонина? Что руководило вами? — спросила Дагурова.
— Хотел одним махом разделаться со всеми неприятностями…
— Воспользовались моментом?
— Если хотите… Ну, с этими чертовыми соболями… Авдонин ведь не успокоился бы! Как же, выпустить из рук такую золотую жилу!.. И потом, Нил… Честно говоря, он мне много крови попортил. А получилось бы, что это он Авдонина… Ну, в порядке самообороны. Во всяком случае, Осетрова из заповедника убрали бы… Вот какие мысли были у меня…
— А Флейта? — спросила Дагурова. — Ну, этот несчастный бродяга? Вы его видели?
— Бича? Да, я чуть не наткнулся на него… Когда Нил побежал на центральную усадьбу, я спустился с обрыва, чтобы забрать рюкзак. Не хотел оставлять улик… Смотрю, кто-то возится возле Авдонина. Ба! Да это, думаю, тот сумасшедший, которого приютила Аделина… Он что-то вытащил из рюкзака, кажется, шкурки. Потом схватил карабин Авдонина и заковылял прочь. Я взял рюкзак и бегом пустился опять же по верху распадка домой. Успел буквально за минуту перед приходом Марины…
— Создавали себе алиби?
— Да.
— Еще один вопрос… Аделина?…
Гай вытер покрывшийся испариной лоб.
— Какие у вас были отношения? — уточнила следователь.
Гай вздохнул.
— Может быть, я бы и женился на ней. Но Марина, память о матери… Девочка ведь знала, что мать была актрисой, боготворила ее. А тут простая женщина… Мы с Аделиной прятались, словно воровали нашу любовь. — Гай нервно потер руки. — Знаете, Аделина не такая, как кажется. Она тонкая натура. В ту пору, раньше, она просто вся светилась! И я был счастлив. Да, мы с Аделиной были счастливы, — повторил он и, подумав, добавил: — Испортил все я сам… Обидел ее…
— Но как вы решились после всего этого поднять на нее руку?
— Понимаете, карабин мне Аделина действительно сдала. Давно. Но я надеялся, что она догадается и возьмет грех на себя: скажет — потеряла. С нее взятки гладки, ведь не убивала… А она уперлась, стоит на своем. И вы ухватились за этот конец. Стали тянуть ниточку… Ну, думаю, все, не выпутаться мне. Сон потерял. Вот тогда-то, разозлившись на нее, я и надумал навести капитана на Кучумову — подкинув в колодец ружье… А потом уже пришла эта страшная идея: если Аделина утонет, все подумают, что она покончила с собой в раскаянии за убийство. В Кедровом знали: вода — ее рок. Ей это напророчили в детстве. Это была вторая жертва… Третья — Осетров… На болоте… как цепная реакция, — вздохнул Гай.
— Как же вам удалось заманить Аделину в лодку? Сами ведь говорите, боялась озера?
— Сказал, что нашел, мол, то ее ружье, ну «Барс-1», на острове. Вы видели, наверное, на Нур-Гооле есть небольшой островок… Она вначале не поверила, а потом… Дальше вам все известно… Боже мой, вы не представляете, как меня перевернуло сообщение, что Марина — студентка. О чем мечтала всю жизнь! Я до последней минуты был уверен, что она не поступит. Когда уезжала сдавать экзамены, уговорил не брать много вещей, можно потом приехать за ними… Я думал, я считал: мир состоит из таких, как Авдонин, Груздев. — Гай опять тяжело вздохнул. — Выходит, я заблуждался. И это заблуждение будет очень дорого мне стоить, может быть, даже жизни! Я знаю, у меня все опишут и отберут… Но у меня к вам просьба… Огромная, человеческая. Не отбирайте у моей дочери деньги, которые лежат в сберкассе на ее имя. Это честные деньги. Я откладывал до ее совершеннолетия из своей зарплаты. На них нет грязи! — Он вдруг обхватил лицо руками и разрыдался, приговаривая: — Моя девочка! Я виноват перед тобой! Что тебя теперь ждет? Даже встретить некому. — Немного успокоившись, Гай спросил следователя: — Скажите, а если в институте узнают обо мне? Марину не оставят?
— Дочь непричастна к преступлению, а следовательно, ее никто не тронет, — успокоила его Дагурова.
Ольга Арчиловна возвращалась вечером в «академгородок». Было удовлетворение: следствие подходит к концу.
«Ну хорошо, преступник изобличен. Дальше — суд. Наказание. Но дошла ли я до самой глубины истины? — спрашивала себя Дагурова. — Ведь раскрытие преступления только выявление результата. За человеком, преступившим закон, лежит нечто большее. Вся жизнь».
И она вспомнила свой разговор с Меженцевым о Достоевском. Что человек — это тайна. Раскрыла ли она тайну Гая?
Мотивы, по которым он оказался вечером 27 июля на обрыве распадка и стрелял в Авдонина, как будто бы ясны. Стечение обстоятельств. Трагических. Не выдержал Гай ударов судьбы, озлобился. И все же это не случайное стечение обстоятельств. Если рассуждать логически, Гай был готов к преступлению. Сначала пошел на сделку с совестью, затем на убийство. Конец в какой-то степени закономерен для данной ситуации.
Ольга Арчиловна невольно сравнивала судьбу Гая с судьбой Нила Осетрова. Парень тоже оступился. Был под судом. Но ведь это оказалось эпизодом в его жизни. Значит, дело в человеческой натуре, материале, из которого создан человек.
Когда у Гая началось падение? После знакомства с Авдониным? Или раньше — после случая на таможне, когда рухнула его спортивная карьера? Нет. Нет. Еще раньше. С тех пор, как Гай возил с отцом во Владивосток корзины цветов на продажу, когда они с отцом ловчили, старались продавать втридорога! Вот оно, начало конца…
Или еще раньше? Дагурова вспомнила: на вопрос, когда начинается воспитание ребенка, один мудрый человек ответил: за сто лет до рождения. И воспитывать надо не только видимыми поступками, поведением (какие-то действия можно скрыть, замаскировать). Нет. Детей воспитывает вся жизнь.
Цепь времен. Ответственность поколений. Родители Гая даже не ведали, кого растят. Серьезные испытания оказались ему не под силу. А что он оставил дочери, во имя которой, ради счастья которой творил зло?
Да, зло творит только зло. И кого во всей этой истории было до слез жалко — так это Марину. Судьба ее была незавидной. Но не посеяны ли уже и в ней подобные семена? Пока что привлекательные стороны жизни для этой девочки представлялись лишь в виде дорогих вещей, в ослепительной славе кинозвезды. Ну а вдруг не получится из нее звезда? Не сломит ли девушку преступление, совершенное отцом? Выдержит ли она этот удар?
И как поступить завтра, когда прилетит Марина? Кто ее встретит? Ольга Арчиловна могла, конечно, сама, но посчитала это неудобным. Поймет ли Марина? Да и другие…
Перебирая в уме всех жителей заповедника, Ольга Арчиловна все больше приходила к мысли, что никто лучше не подходит для этой деликатной миссии, чем Нил Осетров. Во всяком случае, сейчас он ближе всего Чижику, ближе, чем, допустим, Сократовы или семья Резвых…
В «академгородке» Ольгу Арчиловну встретили все те же Пясецкие, уже смирившиеся со своим ожиданием. Дагурова сказала Сусанне Аркадьевне и ее сыну, что теперь они могут забрать Геннадия Вавиловича из больницы и отвезти в Москву. Пясецкий-младший расчувствовался и подарил Ольге Арчиловне диск с записями произведений в своем исполнении, снабдив его надписью: «Очаровательной Ольге Арчиловне с уважением!» Он сказал, что постарается разыскать кантату Петра Ильича Чайковского, написанную на юбилей училища правоведения, в котором учился великий композитор (об этом Пясецкому рассказала Ольга Арчиловна), и обязательно добьется ее исполнения, а сам будет играть партию первой скрипки.
— Это в знак уважения к труду работников юстиции, — несколько пышно закончил молодой скрипач.
Мать и сын почти всю ночь не спали. За тонкой стенкой слышался их негромкий разговор.
Ольга Арчиловна тоже долго не могла уснуть. Она все размышляла о Марине Гай. Как устроится ее жизнь дальше? Что из нее получится?
Отцы и дети… Наследственность… Что передал своей дочери Федор Лукич? Ученые считают: наш характер и будущее поведение заложено с рождения в генах. Но, может быть, эти самые гены Марины здоровые и она взяла от родителей только хорошие? Дагуровой хотелось верить в это.
А сын Флейты? Ведь у него тоже не очень, казалось бы, крепкая наследственность. У Геннадия Вавиловича развилась психическая болезнь…
Затем Ольга Арчиловна невольно подумала об Антошке. И у нее самой теперь большая ответственность. Наверное, трудно воспитывать своего, но еще труднее — приемного ребенка. Сможет ли она быть достойным примером для сына?… Каким вырастет Антошка? Хорошо, если бы как Нил… Нил… Нил… Да, теперь все ясно с Аделиной, и она завтра обязательно зайдет в райисполком, райком комсомола, ОСВОД, чтобы оформляли документы о награждении Нила медалью за спасение…
В студенческие годы, да и теперь Ольга Арчиловна нечасто смотрела телевизор — может быть, потому, что передачи ей кажутся неинтересными, а может быть, просто свободного времени нет, и если уж найдется час-другой, так лучше почитать книгу… Но вот одну передачу, так случилось, она смотрела дважды: первый раз — по первой программе, а второй — по четвертой. Как сейчас помнит: за «круглым столом» в непринужденной атмосфере сидели известные всему миру советские космонавты и незнакомые ей писатели. Обсуждали они проблему, которая волновала ее давно, — поведение человека в экстремальных ситуациях. Так вот, один космонавт, а точнее — Рукавишников, рассказав о своих волнениях и переживаниях во время полета с болгарским космонавтом, когда отказал двигатель и стыковка стала невозможной, на вопрос писателя, что он почувствовал после того, как экстремальность миновала, ответил: «Представьте себе, что вы несете на себе тяжелый мешок картошки, и несете долго, далеко… Кажется, конца не будет… Устали. Но вот дошли, сбросили этот тяжелый, как свинец, груз и облегченно вздохнули. Вот так и я в тот раз». Ольге Арчиловне очень понравился ответ. Просто, по-земному, но каждому ясно, понятно, если даже он ни разу в жизни мешки с картошкой не носил.
Странно, но точно такое ощущение испытывала сейчас она, Дагурова Ольга Арчиловна, старший следователь прокуратуры области, после того как услышала исповедь Гая. Конечно, она прекрасно отдавала себе отчет в том, что признание Гая не главное и без него достаточно бесспорных доказательств его виновности. И все же Гай поставил точку над i. Все стало на свои места. Победа. Ее победа. И полное поражение Гая. Его безоговорочная капитуляция. Ольга Арчиловна торжествовала, и свою радость она не скрывала и не хотела скрывать в это чудесное, солнечное утро. Ей было легко. Усталость прошла за ночь. Хотелось кружиться, принимать поздравления как после пятерки на трудных экзаменах в университете. Дагурова включила репродуктор. Но радио почему-то молчало. Тогда она, выпив чашку кофе, взяла лист бумаги и начала писать: «Милый, дорогой Витюня! Не знаю, что и как ты чувствуешь, когда находишь золотоносную жилу, а вот я сейчас…»
В это время раздался стук в дверь. Вошел Меженцев и сообщил:
— Только что звонили из прокуратуры района и просили передать, что едет к вам какой-то Бударин. Чтобы вы его встретили…
— Бударин? Сюда? — удивилась вслух Дагурова. — А вы не ошиблись, Алексей Варфоломеевич?
— Слава богу, слуховыми галлюцинациями еще не страдаю, уважаемая Ольга Арчиловна. А вы почему так заволновались? Небось начальство едет большое — пожать вам руку и объявить благодарность? — улыбнулся профессор, кажется, впервые после того, как на него обрушились все неприятности в связи с делом Гая.
— Насчет начальства угадали, а вот зачем оно пожаловало — узнаем, — ответила Ольга Арчиловна, а сама где-то в душе верила, что так и будет, хотя за три года работы следователем убедилась, что их начальство не придерживается теории о роли похвалы и чаще ругает следователей за нарушение сроков, за волокиту и тому подобные грехи. Но сегодня ей, кажется, действительно улыбнется счастье и Бударин признает ее заслуги, а это для начала совсем неплохо. Но Меженцеву она сказала другое:
— Кстати, а где я должна его встретить?
— Не знаю, видимо, к дирекции подъедут, — пожал плечами Меженцев.
Ольга Арчиловна спрятала в стол начатое письмо мужу, украдкой взглянула в зеркало, поправила галстук, взяла портфель, набитый протоколами, и вышла на улицу вместе с Меженцевым. Увидев привязанную к дереву оседланную лошадь, ту самую, на которой гарцевал пьяный шофер Груздева, Дагурова поняла: на ней приехал профессор.
— Вас проводить? — предложил Меженцев.
— Спасибо. А вы разве не в Турунгайш?
— Нет, собрался на третий обход. Там опять ЧП.
— Вы езжайте, Алексей Варфоломеевич! А я сама. Тут недалеко.
— Ну что же, тогда до вечера.
Профессор отвязал кобылку, как заправский кавалерист, вскочил в седло и направился в лес.
Дагурова шла не спеша и думала: а в самом деле, чем объяснить внезапный приезд Бударина? Тем более сейчас, когда все трудности позади… Скорее всего он был в прокуратуре района и решил заодно заглянуть к ней и поруководить молодым следователем на месте… А то все по телефону…
Но, как скоро выяснилось, Дагурова ошиблась.
Бударин приехал на «Волге» прокурора района. Один, без сопровождения местных работников. Поздоровался сухо. Для делового разговора Бударин выбрал служебную комнату участкового инспектора. Вначале выслушал доклад Дагуровой по делу об убийстве Авдонина. Вопросов задавал мало. Из документов прочитал только протокол последнего допроса Гая. Узнав о том, что много соболиных шкурок Авдонин продавал за границей, а если здесь, в Союзе, то иностранцам, начальник следственного отдела закрыл глаза (так он всякий раз делал, когда хотел сосредоточиться), отбросив голову назад, а потом, откашлявшись, сказал:
— Жаль, что ниточки тянутся так далеко и высоко… Дело осложняется… Скажут: нам не по зубам. Прокуратура Союза ССР может взять это дело к своему производству. Пошлем им спецдонесение и посмотрим, как они отреагируют. В общем, поживем — увидим, не буду загадывать наперед. А пока продолжайте следствие… Если что — дадим знать.
Наступила пауза. Дагурова чувствовала, что Бударин хочет ей что-то еще сказать, но медлит и все трет ладонью у виска. Потом опять закрывает глаза и опять отбрасывает голову назад…
«Почему? — заволновалась Дагурова. — Может быть, что-то случилось с Виталием и он не решается сказать? Или с Антошкой?…»
И, опять покашляв, Бударин медленно раскрыл свою коричневую папку, достал из нее какую-то странную бумагу и показал ее Дагуровой, не выпуская из рук.
— Извините, Ольга Арчиловна, но, прежде чем начать наш главный разговор, ради которого я сюда и приехал, прошу вас внимательно ознакомиться с этим документом, — чеканя каждое слово, произнес Бударин. И только после этого положил перед ней на стол листок.
Ольга Арчиловна не могла понять, в чем дело, почему этот документ показался необычным. Но, рассмотрев получше, поняла: на чистый лист наклеены слова и буквы, вырезанные из газет. Сделано это было очень аккуратно, даже искусно.
— Прошу познакомиться внимательно, — повторил Бударин.
Дагурова взяла листок.
«Прокурору области тов. Овчинникову В. В.
Товарищ прокурор!
Партия и Правительство призывают бороться за чистоту рядов тех, кому доверена власть, кто стоит на страже закона. А вы почему-то смотрите сквозь пальцы на аморальное и незаконное поведение следователя Дагуровой. Приведу конкретные факты.
1. Дагурова — проститутка! Более трех лет она сожительствовала с начальником геологической партии Дагуровым, который старше ее на 15 лет. Для нее сожитель воровал деньги у больного сына-сироты. А когда Дагуровой потребовалась в городе прописка, она путем шантажа женила его на себе, а теперь выгоняет из родного дома тещу которая каждый день в слезах…
2. В заповеднике Кедровый Дагурова пыталась совратить директора Гая. Пьянствовала с ним, танцевала на глазах у всех, а что они делали с ним наедине — нетрудно догадаться. Даже хотела укрыть его от правосудия, но, видно, не удалось. Кстати, обратите внимание, ведь вначале, чтобы поближе с ним сойтись, она взяла Гая в помощники — понятым. Согласитесь, что убийца-понятой — это тема для «Фитиля».
3. Дагурова, никого не стесняясь, при исполнении своих служебных обязанностей ходила по поселку чуть ли не голая, демонстрируя перед мужчинами свою грудь и бедра. Даже старика Резвых не постеснялась.
4. Устроив себе отдых во время ответственной командировки, Дагурова хотела, чтобы лесник Кудряшов ее поил, кормил и в бане парил. Получив от ворот поворот, Дагурова устроила Кудряшову скандал, а потом добилась, чтобы его уволили. Даже его жену и малую дочь не пожалела.
5. Дагурова, экономя свои деньги и злоупотребляя своим положением, заставила лаборантку заповедника Кучумову Аделину бесплатно прислуживать ей и носить молоко, за которое не заплатила этой бедной одинокой женщине ни копейки.
6. Вместо того чтобы вести следствие по закону, Дагурова собирала всякие сплетни и сочиняла новые. Поэтому и произошла ссора между Гаем и Кучумовой, которая так трагически закончилась для Кучумовой.
7. По вине Дагуровой молодой лесник, комсомолец Осетров безвинно просидел в тюрьме несколько дней и на всю жизнь опозорен, а Дагурова даже не извинилась перед ним.
Товарищ прокурор! До каких же пор у вас будут работать такие горе-следователи, как Дагурова? Если вы ее не уволите, я вынужден буду написать в «Правду». Иванов».
Ольга Арчиловна вынула из сумочки носовой платок и стала молча и долго вытирать руки, словно она только что дотронулась до чего-то грязного и липкого…
Бударин, глядя то на нее, то на письмо, спросил:
— Что вы можете сказать?
— Мразь, — пожала плечами Дагурова.
— С чего начнем? — желая направить в нужное русло нелегкий разговор, произнес начальник следственного отдела.
— Вячеслав Борисович, я не знаю, с чего и с кого вы начнете… Впрочем, вы, кажется, уже начали с меня… но я бы на вашем месте начала с этого анонимщика. Не пожалела бы сил и нашла подлеца. И в суд! Чтобы другим неповадно… Ведь это самая настоящая грязная анонимка! Я не понимаю, почему мы должны о ней говорить… Разве анонимки…
— Простите, Ольга Арчиловна, не спорю, согласен: анонимка есть анонимка… Но это с одной стороны. А с другой?
— Анонимка со всех сторон анонимка! — не выдержав, резко бросила Дагурова.
— Вы, вероятно, не заметили резолюцию товарища Мамаева…
Бударин ткнул пальцем в угол бумажонки, где жирным синим карандашом было написано: «Тов. Бударину В. Б. Тщательно проверьте сигнал и доложите…»
— Так вот, с другой стороны, — это сигнал. Попробуйте выбросить его в корзину! И кстати, в прошлом году по такому сигналу мы вышли на крупных спекулянтов автомашинами. (Дагурова об этом случае знала.) Поймите, Ольга Арчиловна, и Мамаева и меня. За нами ведь тоже есть контроль. Да еще какой… Чуть-чуть не так — отчислят из органов… И в юрисконсульты никто не возьмет нас…
Дагурова почему-то вспомнила о предполагаемом повышении в должности Мамаева и спросила:
— А что, Мамаева еще не перевели в другую область?
— Вы уже знаете? — удивился начальник отдела, а потом, видимо не желая затягивать разговор на эту тему, сказал: — И не областным он будет, а берите выше — прокурором автономной республики на Северном Кавказе.
— А кому же вы будете докладывать результаты проверки этой… если Мамаев сегодня-завтра…
— Свято место пусто не бывает, — улыбнулся начальник, вспомнив недавний разговор с кадровиком, который намекнул на возможное его повышение по службе, — назначат другого зама. А может быть, и Батя к тому времени выздоровеет. Да и какая разница, кому докладывать. Главное — что докладывать, какие будут результаты проверки…
«Будут? — промелькнуло в голове Дагуровой. — Значит, он еще не уверен, что там сплошная клевета?»
— А что тут проверять? — вырвалось у Ольги Арчиловны. — Об этом даже не хочется говорить. — Она посмотрела на свои руки — пальцы дрожали…
— Не хочется, а надо… Да еще придется давать объяснение в письменной форме. По всем правилам. Куда денешься… Не спешите, подумайте, прежде чем писать. Вам часа два хватит?
— На что? — удивилась Дагурова.
— Как на что? На объяснение, — развел руками Бударин.
— Мне хватит и двух минут. Так и напишу: «Все это глупость и сплошная ерунда» или: «Так делала и буду делать».
Дагурова вспомнила объяснительную Нила Осетрова. «Надо же, никогда не думала, что попаду почти в такое же нелепое положение. Но у Нила за спиной Меженцев… Ему хорошо… Профессор защитит. А кто ее станет защищать? Новожилов? Так он сам работает под началом Бударина. Придется к Бате… А может быть, бросить все и прямо сейчас к нему?» Но Ольга Арчиловна тут же вспомнила: прокурор области болен…
— Только не надо горячиться… Изложите по каждому эпизоду подробно все, как было, — уговаривал Бударин.
— Ничего такого не было, понимаете, Вячеслав Борисович! Не было! — вдруг взорвалась Дагурова.
Бударин видел, что Дагурова побледнела, а в ее глазах показались слезы. Глядя на нее, он думал: или прервать разговор, или продолжить? Решил продолжить.
— Ольга Арчиловна, вот вы говорите: не было. Давайте конкретно по эпизодам. — Он взял в руки лист с наклеенными буквами. — Начнем с последнего. Хорошо? Осетров был задержан? Был. Он виновен? Нет. Вы принесли ему извинения?
— Нет, — ответила Дагурова.
— Вот видите, а говорите…
— Формально не извинялась, а по существу? Ведь вы же не знаете наших взаимоотношений, а уже делаете выводы…
— Ольга Арчиловна, следите за собой… Прошу. Я никаких выводов еще не делал. Я только начал выяснять.
— Извините, но я думала, я хотела… я собиралась сегодня же…
— Хм, — укоризненно покачал головой Бударин, — «сегодня хотела, думала, собиралась». А надо было это сделать вчера, позавчера, и тогда не было бы вопросов. А вы как следователь знаете или, по крайней мере, должны знать, что мы судим о людях по их реальным поступкам, а не по их хотениям…
Ольга Арчиловна поняла, что в этой ситуации говорить Бударину о том, что Нил Осетров достоин правительственных наград и что она будет (опять «будет») их добиваться, смешно и по-детски наивно. Она замолчала. Заговорил Бударин:
— Хорошо, давайте возьмем другой эпизод. К примеру, третий.
Дагурова взглянула на анонимку: против цифры 3 речь шла о ее груди и бедрах.
— Автор, видимо, имеет в виду тот день, когда я была одета в спортивный костюм, и ему не понравилась моя фигура. Но я-то тут при чем?! — в сердцах сказала Ольга Арчиловна и почувствовала ком в горле.
— А притом, дорогая, что в спортивном костюме следствие не ведут и по гостям во время командировки не ходят. Понятно? И еще. Насчет Гая. Скажите, он был у вас понятым?
— Был, — ответила Дагурова.
— А в гостях вы у него были?
— Была.
— Вот видите, а говорите, здесь ложь и «ничего не было», — едва улыбнулся Бударин.
— Было, но ведь все не так, не так, как здесь изобразили… Я вам сейчас объясню…
— А я и прошу вас, кстати, об этом, сядьте и напишите, пожалуйста, как было. Вам удобнее здесь или…
— Хорошо, напишу, — поднялась Дагурова и потянулась за папкой с делом об убийстве, чтобы положить ее в портфель, но Бударин жестом попросил папку оставить.
— Я еще полистаю. А вы не спешите. Я подожду, подышу воздухом да природой полюбуюсь. Тут красота, курортам не уступит… Люблю тайгу, хотя и вырос далеко отсюда.
Бударин остался, а Ольга Арчиловна побрела к себе в «академгородок», опустив низко голову, не замечая вокруг себя ничего и никого.
У других Дагурова брала объяснения, и не раз. А вот самой давать ей пришлось впервые. Она сидела за столом уже больше часа и, по существу, не написала ни строчки. Честно говоря, она даже не знала, с чего начать эту проклятую бумагу… Бударин просил по порядку объяснить каждый эпизод. Для кого-то, оказывается, она и Виталий всего-навсего «первый эпизод», а для нее это вся жизнь, это брошенный Ленинград, это три года разлуки, это сотни писем, это их чувство, их любовь, Антошка… И слово-то какое для Виталия придумали — «сожитель». Она слышала его… Так называют обычно пьяниц, которые ходят по бабам на недельку-другую из-за бутылки водки… Да, она живет с ним давно. Их первая ночь была еще там, в Ленинграде. Но кому какое дело до их любви? Почему к ней должны прикасаться липкие, грязные руки анонимщика? Почему она, женщина, должна перед кем-то отчитываться за свои чувства? И ей невольно пришли на память слова из песни Высоцкого: «Я не люблю, когда мне лезут в душу, тем более когда в нее плюют». Пожалуй, лучше и не скажешь. Может быть, так и написать? А насчет Гая… Да, следователь может подозревать. Есть у него такое право. И она, пока искала убийцу, подозревала многих, но нельзя же подозревать всех и сразу! Разве она тогда знала, что Гай окажется преступником. И Дагурова — не Кучумова, чтобы видеть сквозь землю… Кстати, и Аделина, та самая Аделина, которая другим предсказывала судьбу, сама не почувствовала коварства Гая, иначе не пошла бы на озеро с ним. И это молоко. Смешно… Аделина действительно его приносила, в Турунгайше ведь ни столовой, ни даже ларька… А когда однажды Дагурова напомнила о деньгах, Аделина решительно покачала головой и сказала: «Потом все сразу», но «потом» не состоялось не по вине Дагуровой…
А что она должна писать по «эпизоду» с Кудряшовым и Груздевым?
И тут только Ольга Арчиловна заметила про себя, что о Груздеве автор «сигнала» молчал, хотя мог написать, как «следователь Дагурова лихо отплясывала с ответработником Груздевым и пыталась отбить его у молодой, неопытной девушки». Или «сигнальщик» не хотел лишний раз упомянуть свое имя? Между прочим, кто-то говорил, что Груздева уже назначили заместителем главного врача поликлиники. Правда, в партийном порядке его персональное дело еще не рассматривалось — с помощью бюллетеня он оттягивал. Да, по всему похоже: «сигналил» Груздев. Но это только предположение… А если это сигнал мести других «гостей» заповедника? Из числа тех, кого уже вызвали или кто ожидает вызова по повестке в прокуратуру района, которой по материалам Дагуровой областное начальство поручило расследовать факты браконьерства в Кедровом? Кто мог еще? И Кудряшов, и Приходько, и Гай (если только подготовил текст анонимки до ареста, а кто-то опустил конверт по его просьбе после ареста). Нет, по всей вероятности, писал не Гай. В противном случае он ставил бы под сомнение все следствие, его результат… Да и Бударин не ставит так вопрос. Анонимщик бьет не по следствию, он нацелился в следователя.
А не мог ли таким образом осветить деятельность следователя кто-нибудь из начальников Резвых после того, как Дагурова побывала в райкоме партии и рассказала о том, что участковому инспектору милиции советуют быть «глухонемым»? Кто еще пострадал по этому делу? Осетров. «Нет, нет, — отогнала сразу от себя эту мысль Дагурова, — Нил не из той породы, да и отношения между ними не те. Кстати, как же теперь быть с идеей о представлении Осетрова к награде? Пусть сразу во всем разбираются, кому что… Каждому — свое. Во всяком случае, его подвиг никто не станет оспаривать. Даже анонимщик… А впрочем, чем черт не шутит. Ведь у него тоже характер не мед… Ах, Нил, Нил… Ну хватит! Стоп!.. И тут почти подсознательно руки Ольги Арчиловны потянулись к столу, где лежала телеграмма Марины Гай. Дагурова развернула ее, пробежала глазами текст (в который раз!), и, взглянув на часы, решительно встала: «Чуть не забыла передать ее Нилу, — пронеслось в голове следователя, — и договориться о встрече Чижика. Надо поспешить, а то… И заодно принесу ему пусть запоздалое, но официальное извинение».
До кордона, на котором жил лесник, всего час ходу. Даже меньше. Но сейчас Дагуровой не казалось, что это рядом. Светило солнце, откуда-то с моря ветер пригнал тучи. Они плыли, тяжелые, словно налитые свинцом, одна за другой…
Ольга Арчиловна передала Нилу телеграмму от Марины.
— Я уже знаю, — кивнул лесник, прочитав ее. — Алексей Варфоломеевич сказал. Вы хотите, чтобы я?…
— Да. Прошу… Надо встретить…
— Я уже приготовил мотоцикл, — тихо произнес Нил. — Но поймет ли Марина?
— Думаю, поймет… Должна понять…
Вместо официального извинения Ольга Арчиловна протянула леснику свою визитную карточку (подарок мужа к свадьбе):
— Будете в городе, звоните, заходите к нам. Я буду рада познакомить вас с мужем и сыном. Договорились?
— Ольга Арчиловна, вы что, уезжаете? — спросил растерянно Нил, украдкой разглядывая «визитку» в своих руках.
— Нет, нет, я так, на всякий случай, — улыбнулась Ольга Арчиловна. — Мы еще встретимся.
Обратно Дагурова шла тоже быстро. Погода портилась прямо на глазах, но на душе у Ольги Арчиловны стало спокойнее, хотя и занимали далеко не легкие мысли. На память пришли чьи-то слова: «Судьба человека — это судьба его духа». Да, жизнь выбирается, утверждается и отрицается нашим разумом. Именно жизнь, а не голая действительность. Поэтому-то жизнь больше, чем действительность, богаче ее, шире, длиннее. Ведь не случайно многие живут и после смерти в своих делах, идеях… Действительность может по-всякому ломать и насиловать человека, но истинной его судьбой все равно будет судьба его духа. И если не всем людям такого духа суждено быть большими деревьями, то и маленькие честные растения дают обществу свой кислород, свою красоту и составляют своим дыханием, своей жизнью ту атмосферу, ту чистоту и возвышенность, без которой немыслима справедливость на земле, без которой невозможна жизнь человека, если он — настоящий, а не мотылек-пятиминутка, появившийся на свет божий только для того, чтобы продолжить род себе подобных…
Ольга Арчиловна невольно остановилась, оглянулась на дом лесника и улыбнулась. Потом посмотрела на «Фудзияму»: ее обступили тучи — тяжелые, свинцовые, низкие. Но верхушка давно знакомой и полюбившейся сопки оставалась выше дождевых облаков. Ее все еще заливало лучами солнца. «Неужели будет гроза?» — подумала Дагурова и решительно направилась в «академгородок». Писать «объяснение по всем пунктам» и представление к награде Нила Осетрова.
Затомашиться — растеряться, потерять голову (
Байдон — дубина, которой ударяют кедровые деревья, чтобы стрясти шишки (
ТОЗ — Тульский оружейный завод.
Таксидермист — человек, занимающийся изготовлением чучел животных.
Зоска-детская игра: кто большее число раз подкинет ногой кусочек меха с прикрепленным к нему пятаком или свинцовой бляшкой (
Приборы для метеорологических наблюдений.
Сноровить — угодить (
Глухарятничать — охотиться на глухарей (
Вклепаться — обознаться, ошибиться (
Неук — несмышленый, «зеленый» (
Г.И. Невельской-русский мореплаватель, исследователь Амура, водрузивший в его низовьях российский флаг
О темпора, о морес — о времена, о нравы! (
Выворотень — поваленное, с вывернутым корнем дерево (