В сердца двух молодых пограничников — ефрейтора Ивана Оленева и рядового Андрея Стоколоса — вползала тревога.

Они стояли в наряде и вслушивались в грохот танков и тягачей, который доносился с западного берега Прута. Неспокойным был и их верный друг Каштан. Он сидел, опираясь на передние лапы, и водил острыми ушами.

Оленев и Стоколос пытались разобраться, что происходит на том берегу. Особенно настораживали команды на немецком: хлесткие, зычные… Тревогу создавало и неровное, завихряющееся течение реки, и ночная тьма, в которую они вглядывались до боли в глазах.

На рассвете за рекой стало тихо и напряжение несколько спало. Внезапно в безоблачном, сине-багряном от утренней зари небе загудел самолет.

— На всякий случай «Фокке-Вульф-190» пожаловал, — определил Андрей, прищуривая глаза и прислушиваясь.

«На всякий случай» у Андрея всегда что-то выражало: недовольство, утверждение, насмешку, иронию и даже искреннее восхищение. Все зависело от настроения парня. Сейчас же Андрей был раздражен наглостью немецких летчиков, вот уже который раз за прошедший месяц вторгающихся в воздушное пространство Союза ССР.

— Вот именно! Снова, проклятый, летит через границу! И не проучат его наши! Просто зло берет! — в в сердцах сказал Иван.

Рокот моторов уже растаял, а они еще смотрели вслед исчезнувшему самолету, прищуривая натруженные за ночь глаза. Пограничники надолго замолчали. Тревожно на сердце. Неспокойно на душе…

Такой тревоги, естественно, нет в это тихое утро в наших воинских частях, которые расположены здесь, вблизи границы, и тем более в гарнизонах глубинных районов. Не чувствуется подобного беспокойства ни в колхозах, где вот-вот начнется жатва, ни на заводах, шахтах, где, как еще вчера в последних известиях сообщало радио, «рабочий класс кует экономическое могущество страны». Работы хватает, и ею живет вся страна от Карпат до Владивостока. Все убеждены, что граница на надежном замке и Красная Армия даст отпор любому захватчику. А у пограничников тревожно. Уже неделя, как у них боевая готовность номер один. А сколько перекопали земли за весну вокруг заставы, сооружая блокгаузы, доты и соединяя их ходами сообщения!

В долине Прута защебетали птицы, как будто хотели разогнать седой туман и скорее встретить солнце, которое вот-вот выглянет из-за далеких холмов. От заставы донеслись позывные Москвы — «Широка страна моя родная».

Андрей Стоколос еще раз взглянул на чужой берег. Он увидел, как к мосту подошли двое в черных мундирах. Андрей вышел из засады. В бинокль разглядел чужих солдат. У одного на щеке шрам. Заметив советского пограничника, солдат погрозил кулаком.

— Ты посмотри на него! Какой храбрец! — хмуро сказал Оленев.

— Не храбрец, а наглец! — рассудительно заметил Стоколос и закончил мысль своими словами: — На всякий случай.

— Вот именно! — согласился Иван Оленев.

Прибыла смена, Стоколос и Оленев, вскинув на плечи винтовки, пошли сквозь камыши и ивняк дорожкой, о которой знали только пограничники. Впереди Каштан. Время от времени пес оборачивался, задирал голову, будто ожидал распоряжений, и снова трусцой бежал вперед, принюхиваясь.

Вышли из камышей. В этот час на заставе пограничники всегда делали физзарядку, и ветерок доносил команды: «Подтянуться… Вот так. Еще раз… Хорошо… Теперь можно и отдохнуть…»

— А когда мы, Андрей, отдохнем? — спросил Оленев. — Вот поймаем лазутчика с радиостанцией, и капитан Тулин выхлопочет нам отпуск хотя бы на недельку. До Сибири я не доберусь за это время, а вот к Наде Калине можно и махнуть.

— К Наде? — переспросил Стоколос. — А как же быть с подлогом?

— И не говори! — недовольно ответил Оленев. — И все из-за Колотухи! Диверсантом ему быть, а не старшиной заставы!

Андрей засмеялся.

— Тебе что! Ты девчатам нравишься, — с завистью сказал Оленев. — А письма какие сочиняешь за ребят! Да такого сочинителя не найти на всей границе. Смеешься! А мне, бедняге, как выкрутиться из ловушки, в которую попал, точно баргузинский соболь?

А случилось вот что. Пограничник Терентий Живица с Черниговщины дал адрес своей двоюродной сестры Нади Калины сибиряку Ивану Оленеву. Первое письмо Иван не решился написать сам и попросил сделать это Андрея Стоколоса. Андрей так горячо и красочно рассказал о далеком и родном Ивановом крае, что Надя сразу согласилась переписываться с ним. Оленев был не столько рад этому, сколько озадачен и даже напуган. Он стал просить Андрея, чтобы тот продолжал писать письма. А когда Надя попросила выслать фотокарточку, Максим Колотуха, отвозя почту с заставы, распечатал конверт и заменил фотографию Оленева на фотографию Стоколоса. Подлог выяснился совсем недавно, когда Надя написала, что Оленев очень понравился всем девушкам в селе. «Волосы белые, брови черные, глаза ясные, будто заглядывают прямо в душу». Это вроде бы так говорили Надины подруги. Да только Оленев догадался, что это ее слова. Значит, Наде понравился парень, настоящее имя которого — Андрей Стоколос. Вот и происходит теперь словесная дуэль между Оленевым и Колотухой. «Какой же ты олень, когда побоялся написать ей письмо! — подначивал Максим. — Телок ты безрогий, а не енисейский олень!» С тех пор и прилипло к Оленеву прозвище Телок. Иван и правда запутался, не знает, как выпутаться из этой истории…

— Молчишь? — еще раз переспросил Андрей.

— Как-то надо выкрутиться еще до демобилизации, — озабоченно сказал Оленев. — А как Колотуха стибрил у тебя фото?

— Взял незаметно из моего альбома.

— Слушай, Андрей! Пиши и дальше ей вроде от меня, пока чего-то лучшего не придумаю! Тебе что! Леся Тулина так и ест глазами, как увидит тебя. Таня из-под Белой Церкви неравнодушна. Я по почерку вижу, что любит тебя.

— Не удивлюсь, если ты по медвежьему следу сможешь определить, сколько зверю лет, — пошутил Стоколос. — Но точку над «i» нужно тебе, Ваня, поставить!

— Какую точку? — не понял Оленев.

— Открыться нужно Наде, — посоветовал Андрей. — Будь посмелее! На всякий случай!

— Тебе легко говорить, — с горечью сказал Оленев. — Верно старшина называет тебя телком… А мне еще ни одна из девушек не понравилась!

— И твоя Таня? — удивился Оленев.

— Не знаю еще, моя Таня или не моя.

— Не знаешь? Почему же?

— Потому как за ней ужом увивается химик.

— Какой химик?

— Учитель этой премудрой науки. Молодой, а шустрый! Даже мне ставил «отлично».

— Подкупить тебя хотел? — спросил с возмущением Оленев.

— Нет. Заставил меня штудировать эту проклятую химию. Представь себе. Вызывает меня к доске и говорит: «А напиши-ка формулу мыла…»

— А разве у мыла есть формула? — удивился вдруг Оленев. — Про формулу воды и соли я слышал. А вот мыла…

— Вот вызовет меня химик, — вел дальше Андрей, — а я ни бе ни ме. Поэтому и учил химию, чтобы не краснеть ни перед учителем, ни перед Таней.

— А спирт тоже имеет формулу? — поинтересовался Оленев.

— Конечно: це два аш четыре о аш, — весело ответил Андрей. — А для чего тебе эта формула?

— Знаем для чего! Повтори еще! Так. Так! — загадочно улыбнулся Оленев, как будто повторял какой-то шифр, и, с удовлетворением хлопнув рукой по прикладу винтовки, тихо добавил: — Проэкзаменуем одного умника!

Они подходили к заставе. Стоколос взял на поводок Каштана.

— Иди, Каштан! Пора завтракать! — похлопал Андрей по мускулистой шее собаки.

Юноша взглянул на веранду домика, разделенного на две квартиры, в которых жили начальник заставы капитан Тулин и его заместитель. На веранде возились жена и дочка Тулина. Обе чернявые, красивые.

Увидев пограничников, Леся выбежала им навстречу.

— Что нового на том берегу? — спросила она озабоченно.

— Суета у них, — неуверенно ответил Андрей. — А из вашего дома даже сюда доносятся запахи.

— А мы пироги печем. Сегодня же выпускной вечер в школе! — напомнила Леся. — Приглашаю и вас обоих.

— Спасибо. Но…

— Вот именно! Рады в рай, да грехи… — сказал Оленев. — Ваш отец не отпустит в город.

— А если я попрошу его дать вам увольнение? Сегодня же суббота! — не сдавалась Леся.

— Пожалуй, не поможет и ваша просьба, — ответил Андрей.

— Так тревожно на том берегу? — снова спросила девушка, взглянув вдаль, за реку, где виднелось чужое село.

Андрей перехватил взгляд черных глаз, в них отражались лучики утреннего солнца.

Ее смуглое, с румянцем лицо излучало радость, которой девушка жила в этот торжественный, неповторимый в жизни день, когда пришла пора расставаться со школой.

— Вы какая… какая-то вроде солнечная, Леся, — задумчиво сказал Андрей, все так же глядя на девушку.

— Это вы серьезно?

— Вы как будто вобрали в себя его лучи и вся сияете…

Леся смутилась и сказала неуверенно:

— Может, это потому, что я жила в Туркмении, которую называют солнечной. Там папа служил целых три года. Я успела загореть! Да и «Крыша мира» — Памир близок к солнцу. А мы и там жили… — Девушка встретилась с его взглядом и сказала смущенно: — А теперь вот здесь, на реке Прут.

— И излучаете радость для нашей заставы, — приподнято и как-то торжественно сказал Андрей и повернулся к ефрейтору Оленеву. — Что на это скажешь, Ваня?

— Вот именно! Леся — наша радость и чья-то, естественно, любовь! — ответил Оленев и подумал: «Солнечная девушка! Сказать бы так Наде Калине, когда встретимся!..»

— Пусть сбудутся ваши мечты, Леся, на новой дороге жизни! — пожелал Андрей.

— Спасибо! — тихим голосом ответила Леся и, обернувшись, увидела Колотуху. — За вами уже соскучился старшина. Рукой машет, зовет.

— Успеет с козами на торг! — недовольно буркнул Оленев.

— Тогда я побежала! Если вы не придете в школу, я постараюсь пораньше вернуться на заставу, — пообещала девушка. — У нас же сегодня концерт.

Оленев расправил гимнастерку под широким ремнем, чтобы грудь была колесом, как этого требовал старшина, дотронулся пальцем до фуражки — на месте ли звезда. Иван не хотел лишней перебранки с Колотухой о выправке, белом воротничке, заправленной гимнастерке и начищенных до блеска сапогах.

Свободные от нарядов красноармейцы белили тир, где завтра, в воскресенье, должны были состояться соревнования по стрельбе, и ставили мишени. Два пограничника заметали дорожки между клумбами, а Терентий Живица, «сват» Оленева, вслед за ними посыпал дорожки белым песком. И на спортивной площадке оживление. Красноармейцы упражнялись на брусьях, турнике, а главный силач заставы, раздетый до пояса богатырь Артур Рубен, командир отделения, в котором служили Оленев и Стоколос, выжимал штангу. Он был борцом классического стиля и готовился к спартакиаде округа.

Возле казармы в кругу пограничников наигрывал шотландскую застольную баянист, повар Сокольников. Он будет аккомпанировать вечером. А отвечал за концерт вездесущий старшина Колотуха. Он давал указания, бросал упреки. Максим был горд и воинствен, как важный петух.

— Почему не застегнулся на верхнюю пуговицу, рядовой Стоколос? — сделал замечание Андрею. — А еще сын полковника Шаблия.

Стоколос сразу же вспыхнул:

— Прошу тебя, старшина! Когда говоришь о пуговицах или каком-нибудь пустяке, то не вспоминай, чей я сын!

— Извини, — быстро попросил прощения Колотуха, что случалось с ним чрезвычайно редко.

— Ты же знаешь, что у меня большой кадык. Выпирает! — сказал, уже усмехаясь, Стоколос. — В моряки мне нужно было идти. И никакой бы старшина не упрекал за расстегнутый ворот! Еще будешь цепляться, напишу рапорт отцу, чтобы помог мне перейти в морской флот! — Андрей громко рассмеялся, застегивая ворот гимнастерки.

— Вот уж мне эти десятиклассники и студентики! В печенках вы у меня сидите. Пока не брали вас, умников, то все было хорошо. У того кадык выпирает, а тому, видите ли, трехлинейка наша не нравится.

— Если задушусь от этой пуговицы, ты сам за меня споешь на концерте! — пошутил Андрей.

Оленев захохотал. Известно, что старшине медведь на ухо наступил и он только умеет командовать под песню. Колотуха поморщился:

— А ты тоже…

— Что тоже? — не понял Оленев.

— Пилотка поперек головы! — серьезным тоном заметил Колотуха. — Ты не Наполеон!

— Да я же в фуражке, а не в пилотке! — с возмущением сказал Оленев.

— Все равно подтянись, товарищ Оленев. На заставу прибыл начальник Управления пограничных войск. Может в любой момент вас обоих вызвать.

Стоколос недоуменно посмотрел на старшину:

— Почему же не сказал сразу, что приехал отец?

— Не хотел, чтобы ты вот такой растрепанный попался ему на глаза! Полковник Шаблий интересуется каждым шорохом на той стороне границы.

— Мы с Андреем смотрели и слушали внимательно, а кое-кто в свое время даже задержал трех нарушителей границы.

— Тебе, Оленев, просто повезло, — с деланным равнодушием заметил старшина.

Несмотря на то что Колотуха и Оленев служат вместе уже третий год, относились они друг к другу как старослужащий и новобранец. А после того как Максим подменил карточку Ивана, отношения между ними, казалось, разладились навсегда.

— Андрей! Как ты считаешь, спросить у старшины формулу спирта? Или не стоит, потому что все равно не знает. Ведь знать формулу спирта — вещь более сложная, чем его попивать.

— Что-то я тебя не пойму! — сказал Колотуха, приложив руку ко лбу Оленева. — Может, температуришь?.. А пить я люблю не спирт, а молдавское вино. Что касается формулы, то могу сказать, — глубокомысленно продолжал дальше старшина.

— Скажи на всякий случай! — подзадорил старшину Андрей.

— Вот именно! Говори… — не терпелось услышать ответ Оленеву.

— Одним словом? Или можно по слогам? — спросил Колотуха, хитровато прищурив глаз. — Так слушайте: ал-ко-голь…

Стоколос захохотал, а Оленев ошарашенно заморгал глазами, удивляясь, что старшине удалось выкрутиться.

— Скажешь, что неправильно? — озорно прищурил глаз старшина. Но в это время с крыльца канцелярии громко позвали Стоколоса и Оленева, и уже мирно Колотуха добавил: — Идите!

Всегда будет помниться Андрею та страшная и долгая, как полжизни, ночь. Отец прибежал с заставы и отдал матери винтовку и мешочек с патронами.

— Может, и не придется стрелять, Марьяна, но с винтовкой как-то уверенней!

Мать уже давно просила его, чтобы принес винтовку и побольше патронов. Всюду по Амуру рыскали остатки белогвардейских банд, то и дело через реку пробирались контрабандисты, шпионы.

В ту же ночь отец с конниками отправился преследовать банду. А шестилетний Андрей и мать остались в избе, стоявшей на околице села. Во дворе был их верный пес.

Бандиты узнали, что начальник заставы Стоколос поехал в тайгу, и подкрались к его дому. Каштану кинули кусок мяса. Пес яростно залаял. Тогда кто-то выстрелил ему в голову.

Началась настоящая осада избы. Вскоре вылетели все стекла. Мать Андрея стреляла то из одного окна, то из другого, то из дверей. Один из бандитов прокрался вдоль стены и бросил через разбитое окно гранату. Раздался взрыв… В эти страшные минуты Андрей прятался в углу за мешком с гречихой. В мешок впилось несколько осколков, но зерно они не прошили. Он остался жив и, когда развеялся дым, увидел сквозь оконный проем неестественно большой месяц, а на полу в луже крови неподвижную мать с раскинутыми руками. А утром на подводе привезли из похода мертвого отца. Мальчика взял к себе начальник соседней заставы Семен Кондратьевич Шаблий. С тех пор и остался Андрей в семье Шаблиев названым сыном.

Андрей относился к Семену Кондратьевичу как к родному и называл его отцом. А вот жену его матерью не называл, хотя она всем сердцем стремилась к мальчишке и любила его так же, как свою дочурку Лиду. Не мог называть матерью Полину Шаблий, потому что когда смотрел на нее, то почему-то всегда перед его глазами стояла родная мать…

Может быть, Андрей считал ближе, роднее Семена Кондратьевича еще и потому, что любили его все пограничники, и это понимал и видел мальчуган. Семена Кондратьевича не раз отмечали на оперативной работе, и зарекомендовал он себя как вдумчивый и смелый чекист, способный выполнять любое боевое задание, обезвредить, разоружить группу нарушителей или заманить их банду в ловушку. Командование выносило благодарности Шаблию, премировало его ценными подарками, а во время конфликта с белокитайцами он был награжден именным оружием — саблей. Шаблия всегда посылали служить туда, где было трудно.

В начале тридцатых годов Семена Кондратьевича послали учиться в Москву, в Высшую пограничную школу. Полина с Андрейкой и Лидой жили во Владивостоке, который Андрей считал самым лучшим, самым величественным городом на свете. Вернулся из Высшей школы Шаблий уже командиром маневренной группы войск Наркомата внутренних дел, и его направили служить в Даурию. Больше трех лет здесь не служили, учитывались тяжелые условия. На этом плоскогорье схватывались ветры из монгольской степи, Сибири и Арктики. Вихри эти неистовствовали, принося летом песок, а зимой нестерпимые холода. Вблизи заставы не было даже пресной воды. Воду привозили в бочках.

В ту пору фашистская Германия упорно готовилась к войне. Необходимо было укреплять западную границу СССР, и туда направили служить многих опытных начальников застав. Перевели на Днестр и Шаблия начальником штаба отряда. Когда Андрей перешел в восьмой класс, Шаблий отвез мальчика в село под Белую Церковь, к своей тетке Софье. Поэтому и учился Андрей три последних года до призыва на военную службу в селе. Семен Кондратьевич тем временем стал начальником пограничного отряда, а осенью сорокового года его отозвали в Киев — в Управление пограничных войск округа.

Одноклассники Андрея пошли осенью сорокового года в армию и на флот. Андрей в это время помогал колхозу, работал на комбайне. А когда землю сковало морозами, устроился на работу в радиоузел. Весной — снова в поле. Рассыльный из сельсовета принес ему повестку в тот день, когда боронили, закрывали влагу. А потом Андрей попал на западную границу, в отряд, которым еще недавно командовал Шаблий.

Нынешняя встреча Андрея с отцом была первой с тех пор, как он пришел на службу.

Всю неделю полковник Шаблий ездил вдоль границы. Был на Западном Буге, на Сане, в Карпатах и вот заглянул в бессарабские степи, в свой родной пограничный отряд.

На этом участке заставы Шаблию все знакомо: и здания бывшей таможни, в которых разместилась застава, и тропки в плавнях, и деревья на дворе, и даже клумбы.

— Обстановка напряженная — это очень общо! — обратился Шаблий к начальнику заставы Тулину. — А конкретней?

— В трех местах на том берегу расквартировано две дивизии. За последние три недели мы задержали двадцать пять лазутчиков. Непрошеных гостей интересует дислокация частей Красной Армии, аэродромы, типы самолетов, а также степень технического оснащения войск.

— Ведут себя наши соседи довольно нахально, — заметил Шаблий.

— В дотах на том берегу устанавливают пушки и пулеметы. Дней десять тому назад начали выселять местных жителей с прибрежной полосы. Только против участка нашей заставы — пехотный полк, пограничный батальон, три артиллерийских дивизиона.

— Вот это уже довольно конкретно, хотя для нас и неутешительно, — сказал Шаблий.

— Их силы нам известны, — продолжал капитан Тулин. — А вот намерения…

Двери в канцелярию открылись, и, чеканя шаг, вошли ефрейтор Иван Оленев и рядовой Андрей Стоколос.

— Товарищ полковник. По вашему приказанию явились… — начал докладывать Оленев.

— Вольно! — радушно, по-отцовски сказал Шаблий и усмехнулся. — Здравствуйте!

Полковник подошел к Оленеву и пожал ему руку. Потом прижал Андрея к груди.

— Сын мой!

Сняв с Андрея фуражку, Семен Кондратьевич провел рукой по ершистому чубу Андрея. Каким дорогим был для Шаблия этот названый сын, не по летам задумчивый. Шаблий был не из тех, кто стыдился своего чувства на людях, потому что было оно искренним, и он не прятал его от других.

Еще раз взглянув на сына, Шаблий подошел к карте. Он как будто собирался с мыслями. На лоб спадала прядь русых волос. Серые глаза смотрели будто из глубины и были задумчивые и грустные. На гимнастерке орден Красной Звезды и серебряная медаль «20-летие РККА». Полковник был, как всегда, подтянутый и стройный.

— Что скажете? — обратился он к пограничникам, кивнув на карту.

— На той стороне реки подозрительная возня, — ответил Андрей.

— Вот именно! Только чуть стемнело, так и начали греметь танки прямо до утренней зари, — горячась, добавил Оленев.

Стоколос заметил, что в канцелярии, кроме двух телефонных аппаратов, стоял еще и высокий ящичек, на котором блестела панель с черными ручками. Это рация. Еще взгляд — и перед ними карта. План участка границы, за который отвечала перед страной их застава, все бойцы знали хорошо. А вот полосу государственной границы всего отряда с укреплениями, уже построенными, и теми, что строятся, Андрей видел на карте впервые.

— Их техника сосредоточивается вот в этом урочище, — показал на карте Андрей. — Тянули ночью и гаубицы — на перекатах тягачи шли на первой скорости.

Капитан Тулин и полковник Шаблий переглянулись, скрывая улыбки. Им понравилась в ответах бойцов убедительная доказательность.

— Да вообще солдаты на том берегу ведут себя слишком нагло. Один жандарм из их пограничной службы, заметив меня и Оленева, погрозил кулаком, — продолжал докладывать Стоколос. — А на рассвете через Прут перелетел немецкий «Фокке-Вульф-190». А вот почему наши не шуганули его — неизвестно!

Наступило долгое молчание. Стоколос ругал про себя зенитчиков и пилотов-истребителей, не шевельнувших пальцем при виде чужого самолета. Оленев удивлялся умению Андрея вот так четко формулировать доказательства. Большое дело — погрозился кулаком солдат. А Стоколос представил это так, что теперь придется и спать с винтовкой. Иван Оленев не думал, что беда может случиться, хотя и жила застава напряженно. Перемелется. Существует же договор с Германией о ненападении.

Стремительно вошел старшина Колотуха. Присущим только ему лихим движением правой руки он козырнул и, щелкнув каблуками, четко отрапортовал:

— Товарищ полковник! Личный состав заставы построен.

— Хорошо, — ответил Шаблий, — сейчас идем.

— Разрешите? — все еще держал руку под козырьком Колотуха, искоса поглядывая на Оленева: дескать, вот как нужно говорить с командиром.

— Идите!

— Есть! — Колотуха молодцевато повернулся, чуть качнувшись, и прошагал так, что даже эхо четко прошагало по комнате.

— Вот служака! Такому хлеба не давай, лишь бы маршировать да командовать! — прошептал Оленев Андрею, выходя из канцелярии.

Оба стали в строй, когда к бойцам подошли полковник Шаблий и капитан Тулин.

— Товарищи пограничники! — обратился Шаблий. — Скрывать от вас не стану, да вы и сами видите, что на той стороне границы собираются черные тучи. Люди вы стреляные, видавшие виды, и мне нет необходимости доказывать, что в случае нападения врага вам сразу же придется встретиться с ним один на один. Сражаясь с противником, думайте, ищите выход даже из безвыходного положения. Выжимайте из своего оружия все, на что оно способно. И еще одно: народ верит в вас. Оправдывайте это доверие в любой обстановке и до последней возможности. Помните: никто за меня, за каждого из вас лично воевать не будет, если я, все мы смело не пойдем в бой. Не в чьих-то, а в наших руках судьба Отечества. Почувствуйте это сердцем, помыслами, и тогда не будет страшен никакой враг. Бдительной и доблестной вам службы по охране границы!

— Служим Советскому Союзу! — ответил строй пограничников.

Серьезные и задумчивые, расходились бойцы. Как-то не укладывалось в голове то, о чем говорил полковник Шаблий: неужели с того берега могут напасть?!

Не спешил в казарму и Оленев, которому нужно отдохнуть, и Стоколос, который ожидал, пока освободится отец, чтобы хоть немного побыть с ним. Он ожидал его, стоя у канцелярии. Шаблий вскоре подошел к сыну и сказал:

— Пойдем к речке. У меня целый час свободен.

— А потом?

— На аэродром. К вечеру нужно быть в Киеве.

— Как Полина Ивановна? Лида? — спросил Андрей.

— Как и писали тебе. Лида рада, что закончила пятый класс, а Полина Ивановна приняла последний экзамен по литературе у десятиклассников. А как ты? Возмужал, вытянулся, — сказал Шаблий, приглядываясь к парню.

— Это так кажется, потому что виделись последний раз давненько, — Андрей вдруг притворно весело засмеялся. — А все-таки возмужал!

— Что же тут смешного? — удивился Шаблий.

— А разве вам капитан Тулин не рассказывал?

— А что случилось?

Андрей поспешил сменить тему разговора:

— И я, и тетя Софья ждали, что приедете на мои проводы в армию.

— Виноват. Я так занят границей, что и вверх некогда взглянуть, — извинился Шаблий.

— А тетя Софья все смотрит на наше семейное фото и разговаривает то с вами, то с Полиной Ивановной, то с Лидой, будто вы все перед ее глазами.

— Старенькая уже.

— У вас необыкновенная тетя. Она большой художник. Как стены, печь разукрасила! — увлеченно сказал Андрей.

— Верно. Хата у нее как цветок, что вобрал все цвета людской радости. Да и с улицы тоже: цветет бузина, жасмин, шиповник, розы, георгины, флоксы, астры, — вспоминал задумчиво Шаблий. — Тебя хвалила. Еще бы! Заработал столько хлеба, арбузов, которые она очень любит.

— Не жалею, что летом пошел в поле. Узнал целый мир от зернышка и колоска до звезд. Мы ведь работали и по ночам. А зимой я подменил радиста на радиоузле. Тоже интересно! Радиоузел был штабом для парней, которые жили в селе и в заводском поселке. Мы даже «Разлом» Лавренева поставили на сцене. Идея зародилась у нас на радиоузле, — горячо рассказывал Андрей.

— Я рад, что тебе понравилось наше село. Хорошо, что радио заинтересовался. Оно нам сейчас вот как… — провел он пальцем по шее. — Тулин пошлет тебя учиться на радиста.

— Работать на том ящике, что стоит в канцелярии, я и без учебы могу. Главное — знать принципиальную схему.

Андрею показалось, что отец не обратил внимания на эти слова. И не потому, что они были хвастливыми. Семен Кондратьевич смотрел куда-то за реку, где расположилось румынское село, и думал о чем-то своем. Потом окинул взглядом наш берег.

Только за последний месяц бойцы и местные жители построили на заставе шесть блокгаузов и огневых точек. А в полосе двух километров, что охраняет отряд, семьдесят блокгаузов. Это хорошо… Поставить бы еще доты, заминировать обочины дорог. Минированием бредит и заместитель начальника заставы лейтенант Василий Рябчиков, известный своей находчивостью и изобретательством. Он изготавливает мины из консервных банок, начиняет тротилом ведра, снаряжая их взрывчаткой собственной конструкции. С десяток таких мин уже было поставлено возле самой границы. На одной из «консервных банок» конструкции Василия Рябчикова подорвалась… корова из соседнего села. Об этом «чрезвычайном происшествии» узнало командование пограничного округа. Лейтенанту Рябчикову да и капитану Тулину, который разрешил ставить «мины», грозили неприятности. Но вмешался полковник Шаблий и сказал, что конфликт этот должны мирно разрешить застава и хозяин коровы.

Рябчиков и Тулин заплатили деньги за корову ее владельцу, а повар Сокольников забрал ее на гуляш и котлеты. Еще и сегодня Семен Кондратьевич ел жареную говядину.

Шаблия радовало, что ни неугомонный Рябчиков, ни хладнокровный Тулин не очень переживают, получив нагоняй. Им некогда думать о неприятностях, потому как действительно нужно ставить мины против возможного врага и его нападения и строить не только блокгаузы и ходы сообщения, но и дзоты, а то и доты. Шаблий уже выхлопотал наряд на арматуру и бетон.

— Расскажи, Андрей, как тебя провожали в армию? — попросил Шаблий, обняв парня за плечи.

— Хорошо провожали. С музыкой. В моряки и в пограничники провожают шумно. А дядька Филипп еще и напутственное слово сказал.

— Вижу, немало у тебя впечатлений осталось, — сказал полковник.

— Особенно от сабли знатного турка, которого положил ваш пращур. Везет вашему роду на сабли. Вам подарили саблю за бои с бандитами, а в сундуке бабуси Софьи лежит еще одна, цены ей нет: вся в драгоценностях. Даже бриллианты и рубины на ней. А главное — память о героическом прошлом вашего шаблиевского рода. И не от слова ли «сабля» ваша фамилия?

— Видимо, так, — сказал Шаблий и стал напевать «По долинам и по взгорьям», одну из любимых своих песен.

Андрей лег на спину. В бездонном синем небе плыли одинокие белые облака. Мотив боевого марша перенес его на другой конец Родины, и он сказал:

— Кажется, что не небо вижу, а бухту Золотой Рог. Когда я жил там с Полиной Ивановной и Лидой, то каждое утро ходил купаться в море. И весной, и летом, и осенью, пока бухта не покрывалась льдом. Умываюсь, а в ушах песня вашей юности:

— Ты случайно стихи не писал на радиоузле? — усмехнувшись, спросил Шаблий.

— Нет. Писал пьесу о воссоединении Западной Украины с Советской, — серьезным тоном ответил Андрей. — А что?

— Да я так просто.

Вблизи зашелестело, и из кустарников выскочил высокий рыжеватый пес с оттопыренными ушами.

— Каштан! — ласково крикнул полковник. — Разбойник!

Собака уткнула морду в плечо Андрея и радостно завиляла хвостом. Вскоре за ней пришел чернявый, с быстрым взглядом темных глаз пограничник.

— Извините, товарищ полковник! Я не знал, куда так задал стрекача Каштан, потому и сам прибежал сюда, — быстро выпалил пограничник.

— Это, папа, Шмель Мукагов, напарник мой по боевому крещению на границе! — с иронией в голосе сказал Андрей. — Чего в жизни не бывает! Правда же, Шмель? — И к Шаблию: — В Северной Осетии Шмель был секретарем горкома комсомола, а тут пока что рядовой. Собрались хлопцы, у которых была отсрочка от армии. Вот и служим с Мукаговым в одном отделении, хоть мне только восемнадцать, а ему двадцать семь лет.

— Садитесь, Шмель, — пригласил полковник. — Имя какое у вас! Почти Шамиль.

— Это же оно и есть, товарищ полковник! — ответил Мукагов.

— Я очень люблю повесть «Хаджи-Мурат» Толстого, — сказал Шаблий. — Так какое же у вас было боевое крещение? Что-то мне не рассказывали ни Тулин, ни Рябчиков.

— А если бы расспросили старшину Колотуху, тот бы рассказал непременно! — засмеялся Мукагов. — История далеко не в духе Шамиля.

— А все-таки… Если и случился какой казус с вами, я никому об этом не скажу! — подморгнул Шаблий, заметив, что парни не очень хотят вспоминать прошлое.

Мукагов переглянулся со Стоколосом, и Андрей с неохотой, вроде ему приходится отвечать урок, который не выучил, начал:

— Мы, новобранцы, только что прибыли на заставу и еще не успели принять присягу. А тут тревога: три лазутчика шмыгнули в кусты нашего берега. Я и Шмель кинулись по заданному нам маршруту. Вскоре встретили мотоцикл с маленьким фургончиком, в котором возят продукты…

— Или зарезанных овец на шашлык, — добавил не без юмора Мукагов.

— Может быть, и овец, — согласился Андрей. — Мотоциклист и говорит: «Садитесь, товарищи пограничники, в карету, я вас мигом подкину куда нужно!» — И мы сели в прицеп. Водитель закрыл за нами дверцы, еще и на засов засунул, чтобы не открылись. И мы оказались в западне!

— Точно! — разгорячился Шмель и схватился за голову.

— А мотоцикл мчал, аж пыль поднималась, и наш прицеп вилял и подскакивал. Я и говорю: «А тебе, Шмель, не пришло в голову, что один из диверсантов, за которыми мы охотимся, сидит за рулем мотоцикла и везет нас, как овечек на шашлык?»

— Поверьте, товарищ полковник, — положил обе руки на грудь Мукагов. — В таком дурацком положении я не был за все свои двадцать семь лет. Дома я обижался, если кто-то меня немного критиковал на конференциях. А в фургоне почувствовал, что меня на пушечный выстрел нельзя допускать к руководящей работе как головотяпа. Уже хотел стрелять. Должен же остановить водитель своего черта!

— Закипела горячая кавказская кровь у Шмеля. Тогда я и говорю: «Сиди смирно, Шмель! Может быть, мотоциклист не враг. Может, он патриот! Подождем, что будет дальше».

— Точно, товарищ полковник! Я немного успокоился и подумал: «Мотоцикл Прут не переплывет. А через мост наши не пустят», — сказал приглушенным голосом Мукагов.

— Наши не пропустят мотоцикл! В наряде стоял латыш Рубен. Можешь представить, отец, что мы только не передумали, сидя в этом проклятом фургоне… Но тут мотоцикл остановился. Дверцы открыл водитель и сказал: «Пока ваши подоспеют, мы преградим дорогу лазутчикам! У них другого пути нет, нас не минуют». Чудесным парнем оказался водитель! Мы начали поиск, но нас опередил Оленев с Каштаном. Он-то и скрутил бандюгам руки.

— Что ж… Молодцы, что рассказали эту историю, — сказал Шаблий.

— Не очень она героическая, — заметил Шмель.

— Зато правдивая, — добавил, усмехнувшись, Шаблий и поднялся.

Они вышли на дорогу, где их ждала «эмка». Полковник обнял Андрея и подморгнул по-дружески.

— В июле я приеду с нарядом на бетон и лес для долгожданных огневых точек, — сказал полковник капитану Тулину и к Стоколосу: — Оставайся таким же жизнелюбом! И никогда не залазь в прицеп для баранов!

Поодаль стояла уже готовая ехать на свой выпускной вечер Леся Тулина.

Шаблий задержал взгляд на девушке, потом перевел на Андрея и не без лукавинки в голосе заметил:

— Лида говорит, что под Белой у тебя есть Таня…

— Не доросла еще Лида, чтобы говорить про девчат, — покраснел Андрей.

— Я тоже думаю, что не доросла еще Лида, — совершенно серьезно сказал Шаблий. — Садитесь, Леся! Зовите маму, я подвезу вас к школе.

— А вы не провожаете отца на аэродром? — спросила Леся у Андрея.

— Нет.

Шаблий тепло попрощался с сыном.

В глазах полковника и пограничника виделась грусть. Что-то недоброе предчувствовали и отец и сын. Но умолчали об этом. Андрей еще долго стоял, провожая взглядом «эмку», которая помчалась от границы, вздымая пыль. Глубоко вздохнув всей грудью, Стоколос пошел в казарму.

Разувшись и сняв ремень с подсумком, он взбил подушку и, взявшись руками за свою и соседнюю кровати, подпрыгнув, оказался на втором ярусе. Жара на дворе постепенно усиливалась и все больше чувствовалась в казарме. Но был приказ не снимать гимнастерок, когда ложишься спать.

Андрей расстегнул все пуговицы и положил руку на грудь. Уставился в потолок. Да разве заснешь после такой напряженной ночи, после встречи с отцом? «Гм… Лида говорила, что есть Таня под Белой…» Как ни пытался отец быть во время встречи беззаботным, да все вздыхал, поглядывая на чужой берег. Правда, Андрей пытался делать вид, что не замечает отцовского беспокойства, и потому с таким вдохновением упомянул о Далеком Владивостоке, а с Мукаговым рассказал целую новеллу о неудачливых пограничниках. «Ясно, что Лидка побывала у бабуни Софьи и уже разузнала что-то про Таню. Тоже мне, следопыт! — усмехнулся задумчиво Андрей. — Таня! Таня! Что же мне написать тебе завтра?»

В воскресенье бойцы чаще писали письма, и этим оно отличалось от других дней. Андрей сочинял в мыслях еще не написанные строчки: «Жди меня, Таня. Вернусь, что бы там ни было. Обнимаю, как в то утро под цветущей майской яблоней. Тогда мы говорили тише, чем пчелы, которые жужжали в цветах». И придумал же кто-то брать в армию, когда цветут яблони!.. Осенью другое дело, когда ушли друзья Стоколоса — Павел Оберемок в морфлот и Игнат Тернистый в танковое училище. Осенью яблони пахнут увядшими листьями, а в саду тишина. В небе падают звезды, отжившие свой век. В мае звезды не успеют посветить, как занимается утренняя заря, разбуженная птицами. Все цветет, все буйствует, и нужно идти в армию!

Андрей вздохнул.

— Вот именно! — вдруг послышался голос Оленева. — Вздыхаешь, спать не даешь.

— А ты не подслушивай чужие мысли.

— Бывало, после наряда сплю, как медведь зимой. А сегодня… Может, после встречи с твоим отцом не спится. Считаешь, я смогу быть находчивым в боевой обстановке?

— Необходимо. И красноармейцу, и лейтенанту, и генералу, и маршалу.

— А я с твоим отцом служил, еще когда он командовал пограничным отрядом на Днестре. Во время паводка река эта сразу выходит из берегов, затапливает улицы. Так случилось и тогда. Вода подхватила несколько человек. Кое-кого уже выносило на быстрину. И среди них — двое ребятишек, которые ухватились за горбыль. Ну что доска? Соломинка в море! Бойцы побежали готовить лодку. А Семен Кондратьевич вскочил на буланого — и галопом к реке. Конь ученый, но и ему не хочется в воду. Да все-таки наездника слушается, плывет наперерез быстрому течению. Схватил твой отец одного мальца, другого, а сам упал с коня. Только одна нога была в стремени. Но он держался на воде с детьми, которые вцепились в его плечо. С минуту так было или больше. Но когда я с бойцами подплыл на моторке, конь уже выбился из сил и тонул. Командира и ребят мы втащили в лодку… Мы поразились, когда узнали потом, что твой отец не умеет плавать. Не умеет плавать, а детей кинулся спасать. Как хорошо, что у нас есть такие командиры!

Больше не разговаривали. Оленев думал о родных краях, сопках, поросших хвойным лесом, думал о Наде Калине с Черниговщины. Его душу волновала первая встреча с девушкой, которую знал по письмам. А вот как же ему быть: Надежда имеет фото Андрея, а не его, Ивана?..

Полковника Шаблия провожали командиры пограничного округа. Когда юркий самолет-разведчик Р-8 поднялся в воздух, пограничники, которые остались на аэродроме, приветливо помахали руками. Шаблию нравились эти люди, и он чувствовал себя так, будто оставил на границе частицу своего сердца. Это чувство возникало у него и тогда, когда его отозвали с поста начальника пограничного отряда и перевели на работу в Киев.

Прошло больше часа полета. Он спросил пилота, где они сейчас летят.

— Над Белоцерковским районом! — крикнул пилот, пересиливая грохот мотора.

Шаблий кивнул головой. Летели над его родной землей. Ведь у него две родины: здесь, на Украине, — Белая Церковь, и там, на Дальнем Востоке… тоже Белая Церковь.

С высоты птичьего полета горизонт заметно раздвинулся. «Какие дали! Какие просторы! И как все-таки отсюда далек родной Дальний Восток!»

Семен Кондратьевич взгрустнул, вспоминая рассказы матери, отца, братьев о том времени, когда они переселялись с Украины.

На заставе вечер художественной самодеятельности был в разгаре.

Повар Сокольников и рядовой Москвитянин исполнили песенку «Андрюша». Первый аккомпанировал на баяне, второй пел. Бойцам особенно понравился энтузиазм исполнителей. Сокольников даже прихлопывал ногами об пол в такт басам. Когда же доходило до «Эх, Андрюша…», то аккомпаниатор усмехался, подмигивал слушателям и исполнителю. А певец стоял неподвижно, заложив руки за спину, и смотрел куда-то поверх голов пограничников.

Разное поведение исполнителей веселило зрителей, и они аплодировали.

— Молодец, Москвитянин! — похвалил певца старшина Колотуха, обращаясь к соседу по скамейке, политруку Виктору Майборскому. — Я думал, он только бубнить умеет. Но «Андрюшу» выдал здорово!

— А что он бубнит-то?

— А! — не хотелось отвечать старшине. — Одним словом — грамотный очень.

— Разве плохо, когда грамотный?

— Почему-то ему оружие не нравится!

Старшина Колотуха не договорил: Сокольников и Москвитянин начали петь новую песню — «Раскинулось море широко…».

— Передайте после концерта Москвитянину, что он в двенадцать ноль-ноль пойдет со мной проверять наряды, — шепотом обратился к старшине Майборский.

— Выходит, вроде я на него вам настукал? — спросил Колотуха. — Нехорошо вышло! Я и так гоняю этих студентов и десятиклассников. Но чтобы жаловаться на них…

— Не волнуйтесь. Я вас не выдам. Москвитянин не один так думает о нашем оружии, — сказал Майборский.

Старшина, хоть и делал вид грозного «отца», все же защищал рядовых пограничников. «Разберемся сами», — говорил он в ситуациях, когда требовалось вмешательство старшего командира. О критических настроениях Москвитянина он сказал Майборскому опрометчиво, не подумав.

Виктор Майборский — танкист. Но пока в армейских частях танков Т-34 немного, и Майборскому предложили пойти в кавалерию, которую почему-то считали родней танковым частям. Виктор не захотел «пересаживаться на коня» и попросился в пограничники. Стал заместителем коменданта пограничной комендатуры по политчасти. В этот вечер он прибыл на заставу прочитать лекцию. И привел с собой два отделения пулеметчиков из резервной заставы и киномеханика Гаврюшу Шишкина, который в воскресенье будет крутить фильм «Танкер «Дербент».

Максим Колотуха посмотрел на Майборского. Тот держал на коленях завернутый в бумагу ящичек и, барабаня по нему пальцами, смотрел на импровизированную сцену.

— Если не секрет, что за ящичек, товарищ капитан? — вкрадчиво, обратился Колотуха.

— Шкатулка. Был на заставах в Карпатах и купил у одного мастера-гуцула, — тихо ответил Майборский, не поворачивая головы к старшине. — Стоколос будет петь?

— Напарница не пришла. Будет петь один, — объяснил старшина. — Тоже мне, личность! Хоть кол на голове теши, не застегивает на верхнюю пуговицу гимнастерки. А еще сын полковника.

Майборский усмехнулся.

Баянист Сокольников подбирал музыку, потому как эту песню, наверно, ему играть приходилось нечасто. Баян попискивал, а мелодия не получалась. Это было видно даже по ужимкам аккомпаниатора. Пограничники прыскали со смеху.

— Пропала «нота» вместе с подливой! — съязвил Терентий Живица, особенно любивший картошку с подливой, которую Сокольников не дал сегодня на обед.

Больше всего переживал Артур Рубен, командир отделения. Он подбадривал повара и Стоколоса:

— Давай музыку! Давай песню, Андрей!

К Сокольникову подошел Стоколос, наклонился и начал напевать. Баянист обрадовался, что наконец-то поймал мелодию. Присутствующие замерли в ожидании.

В этот момент в помещение вошла Леся Тулина. Она была вся в белом, держала букет цветов. Старшина Колотуха первым ее заметил и подвинулся на скамейке, предлагая девушке место между собой и политруком Майборским. Леся кивнула, поняв Колотуху, и подошла к ним. Села, когда Стоколос начал петь:

— Ты как невеста, Леся. Как идет ромашка к твоему лицу, — прошептал Колотуха.

— Ой, я совсем забыла вытащить цветок из волос.

Голос Андрея был не сильный, но проникновенный, от которого на душе становилось как-то теплее. Он пел, будто рассказывал о своей любви, о том, как ухаживает за девушкой. Улыбался, не боясь, что другие узнают о его тайне. У Леси же сжалось сердце от неожиданного, совсем еще незнакомого чувства зависти к той девушке. Леся повернулась лицом к Майборскому. Виктор тоже смотрел на нее.

«Почему мое имя не Галя? Сколько песен о Гале сложено!» Леся слышала от ребят, что Стоколос хорошо поет, но чтобы так его песня волновала ее…

Обычная песня, а как берет за душу!.. Не очень веселая и не очень грустная песня. Да все же радостная, потому что обращена в будущее — «хотел бы я тебя одну целый век любить…».

— Лаби! Хорошо! — выкрикнул Артур Рубен.

Выкрики смешались с аплодисментами. Андрей взглядом обвел присутствующих и заметил, что Леся Тулина и Виктор Майборский не аплодируют. Леся смотрит на него, а он — на нее.

— Еще! Спой еще!..

Стоколос поднял руку и сказал:

— Как наш старшина не повторяет приказ, так и я дважды повторять не буду! — И засмеялся, идя к скамейке, где было свободное место.

Концерт закончился. Все вышли во двор. Выстроились. Пятнадцать красноармейцев, которые уходили на охрану железнодорожного моста через Прут, начали песню:

Андрей Стоколос смотрел на ту сторону границы, на огоньки в румынском селе. Что-то тревожило его. Может, был неспокойный потому, что нынешний, самый долгий в году день оказался чересчур наполненным событиями и встречами. А тут еще политрук Майборский с двумя пулеметами пришел для усиления наряда.

А может быть, беспокойство оттого, что Сокольников забыл мелодию и Андрею пришлось немного поволноваться в ту минуту. А может, грустная песня тому причина? Как слушала ту песню Леся!

Неподалеку разговаривали Майборский и Леся. Андрей слышал их голоса.

— Поздравляю вас, Леся, с окончанием школы.

— Спасибо!

— Вот возьмите на память об этом дне шкатулку.

— Да что вы?

— Да берите, Леся! — поддержал лейтенант Рябчиков, который шел к канцелярии на дежурство.

— Такая ценная вещь! Ну что вы!

— Когда-нибудь положите свой дневник в эту шкатулку, — сказал, не зная, что говорить, Майборский. — Возьмите.

Леся взяла подарок, и Виктор Майборский, стройный, красивый, один из самых молодых командиров пограничного отряда, пошел в помещение канцелярии заставы.

— Вы вроде чем-то огорчены? — первой заговорила с Андреем Леся.

— В прошлом году мы гуляли на выпускном вечере до четырех утра. А вы вот уже успели и подарок получить. Я не подумал даже о цветах, лопух уссурийский! — выругал себя Андрей.

— Почему уссурийский? — засмеялась девушка.

— Там, да еще на Сахалине растут большие лопухи, — ответил Андрей и взял ее за руку. — Давай будем обращаться друг к другу на «ты».

— Хорошо. Скажи, пожалуйста, ты думал о ком-то, когда пел о Гале?

— А что?

— Так петь может лишь тот, кто любит.

— Пока еще мне это не угрожает! — немного рисуясь, ответил Андрей.

— И это серьезно?.. Галя — только образ, мечта?

— Мечта… — задумчиво сказал парень и посмотрел девушке в глаза. — На всякий случай…

— Это правда? — с детской наивностью спросила Леся.

Она стала застегивать пуговицу на воротнике гимнастерки Андрея. Он поймал ее руки, приложил к открытой шее.

— Не шути, друг! Смотри какой! Я застегиваю воротничок, а он расстегивает. Это несерьезно! — чуть громче, чем раньше, сказала Леся.

Ей припомнились слова, которые услышала она от Стоколоса вчера утром: «Солнечная девушка!..» Леся представила себя… солнечным лучом, без которого нет радости и счастья на земле. Замечтавшись, прикусила губу. Посмотрела на запад, где еще еле-еле светлело, точно напоминало о солнце прошедшего дня.

— Какой чудесный, неповторимый этот вечер! — сказала взволнованно Леся. — Видишь вот ту звезду?.. Глядя на нее, я думала об удаче на экзаменах. И мне везло. Звезда Надежды.

— А вот эта… прямо над головой, — показал Андрей. — Высокая и недосягаемая… Как счастье.

— Звезда Счастья, — мечтательно повторила Леся. — Далеко, но как же ярко светит! А где же звезда Любви?

— Еще не взошла, — пошутил Андрей.

— И я знаю почему. Потому что у тебя есть Таня, — заметила девушка.

Андрей действительно позабыл в эти минуты, что у него «есть Таня». Мгновенно представил майское утро в расцветшем яблоневом садочке, тихое гудение пчел и солнце, которое щедро льет потоки лучей сквозь розово-белый цвет. У изгороди стоят хлопцы, которые уходят на службу и прощаются с девчатами. Перед глазами встало и милое наивное лицо девятиклассницы, чуть раскрытые уста, которые только что вымолвили слова, написанные потом и в письме:

В этот миг упала звезда, и Леся, думая о своем, сказала:

— Настоящая любовь не может угаснуть!

— А юность может угаснуть, так и не вспыхнув по-настоящему.

— Подожди, подожди… Звезда Надежды, звезда Счастья, звезда Любви и звезда Юности. Четыре звезды, как и четыре стороны света! — Леся обернулась: — Пусть будет звезда Юности самой яркой в созвездии Жизни! И тогда она не упадет! Правда?

Андрей прикоснулся щекой к ее щеке и поцеловал. Глаза девушки сияли от счастья. Он чувствовал ее горячее дыхание, и ему казалось, что это его дыхание.

— Андрейка!

— Люблю тебя! Веришь? — вдруг спросил он.

— Не знаю.

Прижимая его голову к своему лицу, Леся смотрела широко открытыми глазами в небо и видела на нем все звезды ясными, неповторимо большими.

— Веришь? — снова переспросил Андрей.

— Верю… — прошептала девушка в его пересохшие губы.

Сердце у Андрея почти перестало биться. Он лишь слышал: «Веришь?!» — «Верю!» Как это важно — верить! Это означало жить по-настоящему, честно. Верить — это быть уверенным и в своей любви. Верить — это жить верою о любимой девушке, куда бы ни забросила судьба.

— А я знаю, где звезда Любви! — вдохновенным голосом прошептала Леся, отбрасывая со лба прядь волос. — В том же созвездии, что и звезда Юности. Это — Полярная звезда. Веками она показывает дорогу людям, ведет их к желанному берегу, к оазису в пустыне. Сияет как центр вселенной!

— Звезда эта — ты!

Иван Оленев и Андрей Стоколос стояли в наряде у железнодорожного моста. На том берегу, казалось, было тихо. И вдруг Андрей прикоснулся к руке Оленева: сквозь предутренний туман донеслись приглушенные голоса и плеск весел.

Пограничники раздвинули камыши и увидели две надувные лодки с солдатами. Из сизой дымки вынырнула и третья. Вооруженные автоматами, карабинами и пулеметами, чужие солдаты, устремляясь к нашему берегу, гребли изо всех сил, воровски оглядываясь.

Даже у Ивана Оленева, уже видавшего виды, екнуло сердце: такого количества нарушителей границы ему еще не приходилось встречать.

На миг Андрей забыл, что он пограничник и что плывут враги. Успел их разглядеть. Ему показалось, что на первой лодке тот военный со шрамом на щеке, который вчера грозился кулаком. С опозданием промелькнула мысль: «Надо стрелять!» На размышление времени не оставалось. Андрей бросил быстрый взгляд на Оленева. Но Иван уже поборол волнение и приложился к винтовке с оптическим прицелом. Андрей почувствовал, как ему стало жарко, в висках стучала кровь.

— Бросишь гранату! — отрывисто сказал Оленев. — А потом я пульну им меж глаз!

— Есть! — прошептал Андрей, и ему стало легче, потому что он почувствовал уверенный и спокойный голос товарища.

Сейчас Стоколос думал не только о себе и Оленеве. Спокойно и безмятежно спят люди, не ведая, что через минуты может начаться война. Хотелось крикнуть так, чтобы услышали на Дальнем Востоке: «Люди, вставайте! Враг ползет на нашу землю!»

Он выдернул кольцо из гранаты и швырнул. В тот же миг Оленев выстрелил трижды подряд, свалив двух солдат в воду. Андрей бросил вторую гранату. Над лодкой раздался взрыв. Снова полетела граната. Еще несколько снайперских выстрелов Оленева… Еще взрыв…

Вот так начали бой Иван Оленев и Андрей Стоколос. Над тихим доселе Прутом гулко прогремели взрывы, раздались выстрелы. В реку падали живые, раненые, мертвые. Еще раз содрогнулось утро: с того берега ударили пушки, минометы, а в небе заревели самолеты.

Стоколос не чувствовал страха. Не было времени его ощутить, лоб покрылся испариной. Оленев достреливал уже вторую обойму, поражая тех, кто барахтался в реке. Затем он перенес огонь на лодки, которые отчаливали от берега. С вражеской стороны не жалели патронов, стреляя больше наугад.

Бойцы меняли позицию, укрываясь то в камышах, то за бугорком. Но вот еще одну лодку закрутило — гребца сразил точный выстрел Оленева. Быстрое течение понесло ее к железнодорожному мосту. Возле опрокинутых лодок плавали фуражки убитых.

— Будем пробираться к заставе! — приказал Оленев.

Возле железнодорожного моста стоял неистовый гул. На мост был направлен один из главных ударов противника. Вражеские пулеметчики поливали частым огнем окопы и бункер на восточной стороне моста, где засели пограничники.

Пулеметный огонь с того берега вдруг прекратился, и на мост высыпали сотни вражеских солдат. Атакующие падали, вставали, снова рвались к бункеру и окопам. Некоторые так и застыли навсегда, не перейдя на нашу территорию. Огненная завеса пограничников была уже не такая густая, и многим фашистам удалось проскочить мост и прыгнуть в плавни левого берега.

Вражеские группы, которые ворвались в плавни, атаковывать блокгауз не решались и стали продвигаться к селу и к заставе.

Трагической была схватка на деревянном мосту, который соединял шоссейные дороги двух государств. Повар заставы Сокольников, который стоял здесь в наряде, был ранен, потерял сознание. Его напарник лежал мертвый. Рота вражеских солдат, издавая истошные крики и беспорядочно стреляя, кинулась на советский берег. Три вражеских солдата подскочили к Сокольникову, который лежал, уткнувшись лицом в землю, и перевернули его на спину.

Схватив за руки Сокольникова, гитлеровцы поволокли его по мосту на свой берег. Они ликовали: к ним попал пленный. Когда раненого тащили по мосту, дозорной тропкой из плавней выскочила шестерка бойцов политрука Майборского, который еще несколько минут назад проверял пограничные наряды. Пулеметчики сразу же заняли удобную огневую позицию и перекрестным огнем перерезали движение новым вражеским группам, бежавшим на левый берег вслед за первой, которая успела ворваться на советскую территорию и закрепилась возле сточной канавы. Взвод гитлеровцев кинулся к заставе.

«Все на заставу!» — такую команду согласно инструкции должен был дать Майборский в случае, если бы на границе возникла опасность номер один. Но в этот момент фашисты могли с ходу атаковать заставу. А там бойцы еще не успели занять огневые рубежи. Этим уже и так воспользовался противник и захватил первый блокгауз. Поэтому шестерка Майборского завязала бой с группой солдат у моста. Затем Майборский послал трех красноармейцев наперерез взводу противника, который пытался обойти заставу и ударить по ней с севера.

Тем временем от железнодорожного моста на север к селу продвигалась сотня немецких солдат. Вторая рота направила острие атаки на запад, на заставу. На пути роты было только два бойца — Андрей Стоколос и Иван Оленев. После отпора вражескому десанту на реке они и заняли здесь позицию, устроившись в ложбинке.

Гибель многих десантников, беспощадный огонь защитников железнодорожного моста заставили противника быть на советском берегу осмотрительным. Фашисты продвигались к заставе медленно, оглядываясь и прислушиваясь. Конечно, они не знали, что на их пути засели только два красноармейца. Зато хорошо помнили приказ: во что бы то ни стало разгромить заставу, которая лежала на пути к железнодорожной станции. Овладеть заставой они должны были за тридцать минут, объединившись с силами, которым предстояло наступать севернее от деревянного моста.

В первые же минуты боя противник ударил по заставе из пушек и минометов. Огненный смерч оглушил и тех, кто спал, и тех, кто дежурил. Кто мог, выскочил из казармы во двор.

— Мама! Папа! — крикнула Леся.

— Батюшки! А дети Рябчикова! — схватилась за голову Маргарита Григорьевна. — Бежим, Лесенька, к ним!

Леся бросилась к соседям. Застегивая на ходу ремень, выбежал из дому капитан Тулин. Плакали дети лейтенанта Рябчикова. Свистели, выли и взрывались мины и снаряды, разбрасывая комья земли. На одном из зданий загорелась крыша. Дико ржали раненые кони.

— Всем отделениям немедленно на огневые позиции! Старшина Колотуха! Бери Живицу и еще трех красноармейцев из резервной заставы и к Стоколосу и Оленеву! — отдал свое первое на войне распоряжение капитан Тулин.

— Есть!

Командиры отделений собирали оставшихся бойцов. Многие из них уже сражались с врагом на берегу, возле мостов. Некоторые погибли в первые же минуты боя.

Судьбу того или иного рубежа решали секунды. Да и жизнь измерялась в эти часы секундами, а бросок вперед или отступление — метрами. Все будто уплотнилось до крайности.

Никто, конечно, в те первые минуты войны не думал, что будут еще измерения и километрами, тысячами километров, и месяцами, и годами.

— Третье за мной! — приказал Рябчиков, заменив командира отделения, который был на железнодорожном мосту.

Пограничники заняли позиции во втором и третьем блокгаузах, в окопах вокруг этих огневых точек. А вот первый блокгауз возле деревянного моста успели захватить фашисты после того, как убили часового и взяли в плен Сокольникова, и теперь младшему сержанту Рубену с двумя бойцами пришлось выбивать фашистов из этого блокгауза. В подземном коридоре Артур увидел вражеских солдат, которые тоже бежали к первому блокгаузу. Расстояние между фашистами и Рубеном, за которым бежали красноармейцы, сокращалось. Артур швырнул две гранаты. Взрыв свалил нескольких гитлеровцев. Другие повернули назад, оставив раненых и пулемет. Нужно как можно быстрее ворваться в блокгауз, не дать опомниться тем, кто там засел, и Рубен крикнул:

— Скорее! Вперед!

Зацепившись за раненого солдата, Артур упал возле двери блокгауза. Оттуда высунулся офицер. Он еще не сообразил, что происходит. Артур выстрелил. Офицер вывалился из блокгауза. Изнутри кто-то попытался закрыть двери, но красноармеец, следовавший за командиром отделения, успел бросить в щель гранату. Присели. Вытерли пот, будто другого времени и не было отдохнуть, как только перед взрывом.

Секунды — тоже время! Сколько может промелькнуть в сознании за эти секунды. Артур мог вспомнить, как когда-то он бежал в Испанию. Тогда он боялся, что бои под Мадридом окончатся прежде, чем он доберется туда из Риги. Сейчас же война сама настигла его. Напряженные эти секунды ожидания. Ведь кто-нибудь из обреченных в блокгаузе может схватить гранату и выбросить ее через амбразуру или сквозь открытые двери.

В блокгаузе раздался взрыв. Но сюда уже бежало с десяток вражеских пехотинцев: крайне важная это была огневая точка. Непрошеных и страшных в эти минуты гостей встретил огнем из пулемета второй красноармеец, который прибежал с Артуром. Он стрелял стоя, как из автомата.

— Лаби! Хорошо! — выкрикнул Рубен.

Положение, в которое попали Рубен и два красноармейца, понимал и лейтенант Рябчиков. Необходимо любой ценой преградить путь противнику к блокгаузу Артура Рубена. Оставив в своей огневой точке наблюдателя, лейтенант залег с пулеметчиками на пригорке, откуда хорошо просматривался мост, по которому противник все время пытался переправлять подкрепление на восточный берег.

— С той стороны все бегут и бегут! — доложил наблюдатель.

По мосту уже продвигался полк солдат. За ними бежали еще и еще…

— Да стреляйте, товарищ лейтенант! Ведь выскочат на наш берег — и в кусты! — в тревоге закричал наблюдатель.

Первый ряд пехотинцев уже одолевал последние десятки шагов, что отделяли их от берега. Рябчиков нажал на гашетку. Внезапная и меткая пулеметная очередь повалила чуть ли не всех, кто бежал в передних рядах. Пулемет не смолкал. Задние шеренги, которые были на середине моста, бросились обратно. Натолкнулись на обозников, спешивших на левый берег с боеприпасами. Заржали раненые кони. Перевернутые возы мешали движению. Пулемет Артура Рубена ударил по задним шеренгам и по хвосту обоза…

Снаряды и мины вдруг перестали рваться. Капитану Тулину нетрудно было догадаться: вражеские артиллеристы прекратили стрельбу, чтобы не бить по своим, когда те будут штурмовать заставу. Застава становилась первой серьезной преградой у противника, тем опорным пунктом, которым во что бы то ни стало надо было овладеть как можно быстрее. Вот почему Тулин собирал пограничников, которых только можно было отозвать с других позиций, собирал бойцов в кулак, способный защищать заставу.

Пауза между схватками еще продолжалась, и из укрытия выбежала Леся.

— Папа! Папочка! А как же быть с детьми? — схватила девушка капитана за рукав. — Скажи…

Отец собирался с мыслями, чтобы ответить дочке, когда над их головами просвистели снаряды, завыли мины. Еще мгновение — и взвихрилась земля, загорелись конюшня, склад. Дым, смешанный с огнем, взвился над извилистым берегом реки. Все неистово задрожало, застонало, затрещало. А в небе напряженно ревели самолеты с черными крестами, неся смертоносный груз на восток.

Граница пылала…

В ночь на 22 июня полковник Шаблий так и не пошел домой. Ночевал в кабинете, потому что с пограничных отрядов периодически поступали тревожные вести. К тому же утром он собирался объявить о начале учения отрядов противовоздушной обороны.

В кабинете было душно, и Шаблий открыл окно.

Вдруг один за другим зазвонили телефоны. Шаблий протянул руку к столику с аппаратами, взял одну трубку, затем другую…

— На границу совершили нападение немецко-фашистские войска!

— Ведем бой с превосходящими силами немцев!

За пятнадцать минут он выслушал сообщения с нескольких пограничных застав. Всюду бои. Всюду жертвы. Это была война…

«Перебежчик сказал правду!» — подумал Шаблий, сообщая ужасную новость в ЦК КП(б) Украины. Сердце у него будто сдавило. Так оно еще никогда не болело.

— Война! — сказал Шаблий секретарю ЦК.

— Поднимайте всех по боевой тревоге!

А с границы все поступали сообщения:

Шаблий подошел к окну. Это было время, когда звезды угасали в розовом зареве, которое расплывалось по небу с востока.

Да, это последние звезды мирной ночи. Уже завтра они будут звездами тревожного неба войны. Может, завтра они уже будут не такими, как сегодня, как не будут такими и люди.

Перед глазами возникли жена, дочка. Сейчас они спят, и, конечно, им и не снится, что уже началась война, что пограничники уже отбивают бешеный натиск фашистских войск, что десятки и сотни красноармейцев уже никогда не увидят звезд на небе. «Андрейка! Сын! Как ты там?»

Снова разрывается телефон: сообщают пограничники о боях с огромными силами противника.

— Почему не разворачиваются наши войска? — спрашивают с границы.

— Выполняйте боевое задание по охране границы! Подойдут войска. Развернутся!

Еще и еще доносятся с границ сигналы, и снова Шаблий отвечает:

— Выполняйте задание по охране рубежей нашей Отчизны! Держитесь до последней возможности. Армия подойдет.

— Есть держаться!

Других слов не было у пограничников в тот день. Всего несколько часов назад по графику от станции Перемышль отошел в Германию эшелон. Дежурный по станции спросил у немецких железнодорожников, почему задерживается состав из Германии. Ему ответили, что эшелон нужно ждать утром. А в четыре утра на площади в Перемышле взорвался первый немецкий снаряд. Через минуту город начала яростно обстреливать фашистская артиллерия.

С другой заставы сообщили, что через границу перелетела немецкая эскадрилья бомбардировщиков в направлении железнодорожного узла Ковель. На Раву-Русскую двинулись четыре фашистские дивизии. Пограничники на Западном Буге перерезали дорогу фашистским пехотинцам. Враг стал окапываться на берегу реки.

Повсюду противник имел огромное преимущество в живой силе и технике. И везде, собрав все мужество, противостояли нашествию пограничники.

— Есть связь с заставой капитана Тулина? — спросил Шаблий у командира пограничного отряда.

— Снарядами повреждена телефонная линия. Но застава держится!

Полковник Шаблий вспомнил командиров, красноармейцев заставы капитана Тулина и своего сына. «А все ли я сказал Андрею?» — спросил сам себя Семен Кондратьевич. А собственно, что он мог сказать? О том, что фашистская Германия готовится к войне, на границе знали. Но разве мог повернуться язык, чтобы сказать о войне как о неизбежном. Кажется, достаточно и того, что сказал он перед строем пограничников про чувство ответственности перед народом и историей. А как смеялись Андрей и Шмель, рассказывая про погоню в фургоне за диверсантами. «Нет, эти ребята — смелые, мужественные и улыбчивые — не могут быть сломлены. Они умеют шутить и быть стойкими. Андрейка, сынок мой! Как ты там?» — подумал Семен Кондратьевич, глядя на всходившее утреннее солнце.

Застава боролась, хотя силы были трагически неравными. После очередного артиллерийского и минометного обстрелов наступила тишина. Готовилась новая и, может быть, последняя атака. Пауза тянулась недолго… Немецкие солдаты снова ринулись на штурм. Вопя и стреляя, они устремились к воротам. Тут-то, за несколько метров от них, и взорвались самодельные мины лейтенанта Рябчикова. Боевой напор в атаке угас. Но десятки солдат все же ворвались на территорию заставы и кинулись к складам. Со всех сторон их встретили пулеметные очереди и выстрелы винтовок. Взрывались гранаты и мины Рябчикова. Двор заставы через несколько минут покрылся телами фашистов.

Капитан Тулин крикнул:

— В атаку! Вперед!

Противник не ожидал контратаки пограничников, и солдаты побежали назад. Рослый офицер поднял пистолет и остановил бегущих. Но тут с флангов, совсем уж неожиданно для немцев, выскочили, поддерживая атаку Тулина, две группы пограничников — отделения лейтенанта Рябчикова и младшего сержанта Рубена. Если несколько минут назад враг был убежден, что быстро расправится с заставой, то сейчас, отступая, немецкие солдаты уже спасались сами.

Артур Рубен догонял немецкого лейтенанта, тот вобрал голову в плечи, ожидая удара штыка между лопаток.

— Хенде хох! Стой! Руки вверх! — выкрикнул Рубен.

Тяжело дыша, немецкий лейтенант остановился и поднял руки. Обернулся к Рубену и, хватая ртом воздух, выдохнул: «Иван… Хенде… х… х… хох!» Его лицо перекосила злобная усмешка. Сильный удар сбил Артура с ног, на него навалились один за другим четыре солдата, заломили руки и связали. Ярость душила Артура: «Как он позволил, не оглянулся, увлекся. Хотел взять в плен, и вот сам в плену». Артура тащили вперед, но для врага там был тыл.

Офицер самодовольно похлопал по трофейной винтовке, которую заприметил еще раньше в блокгаузе:

— Аллес ин орднунг!

Рубен понял, что тот сказал: рядом с их хутором в Латвии было поселение немцев.

Он чувствовал терпкий запах пыли, соленость крови. Казалось, ведут его уже целую вечность, хотя и прошли-то всего несколько сот шагов. Да и не прошел он, а протащили солдаты его по этой земле. Артур сопротивлялся, они били его, подталкивали.

Кусты раздвинулись, и неожиданно из-за них выскочил Москвитянин. В руках он держал винтовку со штыком. С ходу он бросился на немцев. Один из них тут же рухнул, насквозь прошитый штыком, второй осел с проломленным черепом, третий пустился наутек, а четвертый успел поднять карабин. Прозвучало одновременно два выстрела. Усталость, плен, позор, смерть — все то, о чем думал минуту назад Артур, отошло на второй план. Он спружинил и бросил свое тело на офицера, нанеся ему мощный удар ногой в живот. Тот рухнул, как мешок. Артур напряг все мышцы, освобождаясь от веревок. Оглянулся, увидел Москвитянина, лежащего ничком на земле. Артур прикоснулся к лицу друга — тот не шевелился. Вот и не стало товарища. «Как же это? Это же несправедливо! Он же спас мне жизнь!» — растерянно и в отчаянии думал Рубен.

Мысль о том, что офицер придет в себя, отползет в кусты, не приходила ему в голову. До этого мгновения Артур действовал почти бессознательно, хотя и молниеносно. Все помыслы, каждая клетка мозга его были направлены на одно: как вырваться, ослабить веревки. И вот сейчас, когда он освободился, все в нем как-то расслабилось. В таком положении до беды был один шаг. Нужно было время, чтобы взять себя в руки, но ему это не удавалось: ведь воевал он всего несколько часов.

Артур по-детски навзрыд плакал над убитым товарищем. Судьба его спасла и на этот раз. Лейтенант Рябчиков уже отходил назад и обезоружил поднимающегося офицера.

— Артур! Голубчик! Дорога каждая секунда. Бери Москвитянина, а я поведу офицера.

Артур взял на руки Москвитянина, из груди которого сочилась кровь.

С пограничных застав в штаб отряда, а оттуда в округ приходили все более тревожные сообщения о вступлении в действие крупных сил фашистских войск. Связь то и дело нарушалась. Телефонные кабели разрывались снарядами и минами. Под линейным бешеным пулеметным огнем приходилось то и дело соединять провода, ликвидировать повреждения. И только с одной заставы передавали по рации в штаб отряда сообщения непосредственно с пограничного участка: «Всем командирам приграничных участков соединить наряды в один кулак. Все на заставу!»

«Все на заставу!» — такое боевое распоряжение было передано всеми способами связи еще в 4 часа 15 минут из штаба отряда. Централизованное управление боем уже исключалось. И не только потому, что ненадежной была телефонная связь, что использование конных связных и мотопосыльных требовало много времени на доставку распоряжений. Централизация в управлении боевыми действиями была нецелесообразной, потому что она обязывала «ждать команды» сверху, а обстоятельства требовали решительных действий. Дорога была каждая секунда.

Особенность охраны и обороны участка государственной границы: небольшие силы пограничников, отсутствие необходимых и оперативно подвижных резервов требовали от командиров всех рангов и особенно от комендантов и начальников застав разумных, инициативных и решительных действий. Настал час, когда нужно помнить лишь одну команду старшего: «Без приказа не отходить!»

Противник совсем не считался с потерями в первых своих атаках на мосты и заставы. Против позиции Тулина враг сосредоточил силы, которые многократно превосходили пограничников. Это позволило противнику форсировать Прут и захватить железнодорожный и шоссейный мосты. Попытка завладеть заставой потерпела неудачу. И тут снова со всей мощью на заставу обрушилась артиллерия. Паузы между артиллерийским обстрелом заполнялись новыми атаками противника. Но у пограничников после серии атак, которые они отбили на протяжении четырех часов с того момента, как началась война, оставалась еще вера в то, что вскоре подойдет подкрепление.

Вера эта была и в первые минуты боя, когда ефрейтор Иван Оленев и рядовой Андрей Стоколос громили вражеский десант, когда семерка пограничников рассеяла два взвода солдат и сдерживала натиск целой роты, когда пулеметы лейтенанта Рябчикова и сержанта Рубена перешинковали на деревянном мосту еще одну вражескую группу и обоз. Вера эта была и в рукопашном бою на заставе, в схватке Москвитянина с четырьмя фашистами, что вели Артура Рубена.

Да, пока еще подкрепление ни из комендатуры, ни из армейских частей не подошло. Но не угасла надежда на приход. А враг усиливал натиск, уже хорошо зная, что перед ним только горстка пограничников.

Стоколос, Колотуха и киномеханик Шишкин быстро шли к заставе за боеприпасами.

На полдороге Андрей остановился, чтобы переобуться. Только сел, как из-за кустарника выскочил всадник. Андрей испуганно вскочил на ноги. Конь порывисто остановился, стал на дыбы. Чтобы не упасть, Леся припала к шее коня. Потом лихо соскочила на землю.

Перед Андреем стояла Леся, такая же солнечная, как и вчера утром, такая же задумчивая, как и минувшей ночью, когда вела его взгляд по небу к звездам Надежды, Любви и Юности. Она держала в руке повод, а другой гладила вспотевшую шею коня. Глаза у девушки были заплаканы, на запыленных щеках остались потеки от слез. Сердце ее еще щемило от разлуки с матерью. На сколько они расстаются? На неделю? На месяц? А может, на годы? Или навсегда?..

— Ты действительно необыкновенная… — тихо сказал Андрей, зная, что Леся отвозила детей.

— Ты это серьезно? — спросила она.

— Лучше бы ты поехала с матерью, и мы бы писали друг другу письма, чем вот это возвращение, — смешавшись, сказал Андрей.

— Не нужно! — ответила Леся. — Я обо всем подумала! Обо всем!

Ее волновали глаза Андрея, так много сейчас говорящие. Впервые в жизни девушка поняла, что глаза тоже могут говорить. Усмехнулась уголками губ. «Удивительно! Эти глаза могут много сказать…»

Глаза Андрея: «Вот так бы и смотрел на тебя».

Глаза Леси: «Будто всю свою жизнь ждала этой минуты».

Глаза Андрея: «Вижу себя в твоих глубинах».

Его руки легли на ее плечи:

— Я так хотел увидеть тебя перед вашим отъездом, да не смог…

— Любимый… — прошептала девушка и, очнувшись от треска пулеметов, вздохнула.

Андрей тоже вздохнул. Он взял коня за повод, вскочил на него и помчался к заставе. Но вдруг остановился, вернулся к девушке. Они посмотрели друг другу в глаза.

— Мы еще будем вместе! — сказал он. — Верь!

— Да… Да.

Им уже казалось, что они были знакомы очень давно.

Вечером пограничники приготовили зажигательную смесь, облили керосином тряпье и отнесли все на берег. Там груз тихо взяла пятерка солдат и поползла к мосту. Преодолели первый десяток шагов. С того берега взметнулась ракета, осветив реку. Пятерка замерла, распластавшись на мосту.

— Еще проползем! — тихо сказал политрук Майборский.

На середине моста бойцы замерли. В напряженном ожидании прошли минуты. Наконец Майборскому передали конец бикфордова шнура.

— Зажигаю!

Шнур загорелся. Теперь надо как можно быстрее бежать в камыши. За спиной Майборского вспыхнуло пламя. Огненный смерч охватил мост на всю ширину. С вражеского берега ударили из пулеметов. Мост полыхал, но сырые доски не загорались. Тогда бойцы подкатили пушку и несколько раз выстрелили. Казалось, мост развалится и рухнет в реку, но он устоял.

Возле железнодорожного моста бой не утихал. Красноармейцы из кавалерийского полка пытались уничтожить противника, который засел в плавнях. С правого же берега все время пытались перекинуть по мосту подкрепления на свой плацдарм, но натыкались на плотный огонь. Саперы под его прикрытием заложили несколько сот килограммов тротила на двух быках посреди реки и на крайнем, возле берега.

Теперь очередь за лейтенантом Рябчиковым и Стоколосом, которые должны поставить к каждому из трех зарядов электродетонаторы и соединить их проводами. По мосту разливался ливень пулеметного огня. Метр за метром продвигались на катках мешки с песком, а за ними — Рябчиков и Стоколос. Вначале они были безмолвной мишенью, потому что не могли отвечать. Но вот засвистели над головой снаряды, выпущенные нашими артиллеристами, которые били по вражеским пулеметным гнездам и огневым точкам. На душе у Андрея и Василия Михайловича стало легче.

— Вперед, Андрей! Уже скоро середина моста. Главное, чтобы сработали заряды на средних быках, — волновался лейтенант Рябчиков.

— Мощный мост.

— А нам вот теперь морока…. Чего молчишь?

— Пуля скользнула по каске. Даже в глазах зарябило.

— Не обращай внимания!

Наконец добрались до середины моста. Здесь заложена взрывчатка. Рябчиков и Стоколос приготовили электродетонаторы, подключили их к проводам. Пули звонко бились о рельсы, глухо входили в шпалы. Теперь можно спрятаться и за лонжерон.

Такой дерзости не выдержали на вражеском берегу и послали наперехват взвод пехотинцев. Но и из-за спины Рябчикова и Стоколоса ответили огнем. Это стреляла тулинская группа прикрытия. Теперь даже трупы врагов прикрывали минеров.

Немцы стали сбрасывать их в Прут.

С первым зарядом покончено. Теперь нужно переползать к другой опоре, заминировать и взорвать ее вместе с первой, чтобы секция после взрыва не скособочилась, а рухнула в воду полностью.

Группа прикрытия снова открыла стрельбу, засвистели пули.

Пот заливал глаза. Нервы напряжены до предела. Руки Рябчикова работали виртуозно. Андрей помогал не так уверенно, но настойчиво, цепко.

Наконец закончили они и эту сложную работу.

Время возвращаться назад. Тем же путем и тем же способом, что шли сюда. С западного берега еще одна атака. Но и ее встретила стена огня группы прикрытия. А двух гитлеровцев, проскочивших огненную завесу, встретил взрыв гранаты, кинутой Стоколосом.

— Скорее сюда!

Рябчиков и Стоколос не догадывались, почему их так настойчиво торопят. Фашисты подтянули еще отряд солдат, стремясь на этот раз уже наверняка ворваться на мост, перерезать провод и выскочить на левый берег.

Скорее! Рябчиков и Стоколос побежали. Прямо перед ними были установлены пулеметы, готовые каждое мгновение хлестануть огнем по мосту, чтобы остановить вражеских солдат.

Проскочили мимо пулеметов и упали возле колеи на насыпи. Но нужно спешить! К подрывному устройству надо подключить параллельно все три батареи и замкнуть цепь.

— В укрытие! — приказал лейтенант тем, кто был на мосту.

Андрей оглянулся и оцепенел: пограничники несли капитана Тулина.

— В укрытие! — еще раз крикнул Рябчиков и спросил Андрея: — Батареи не разрядились, когда слушали известия?

— Нет! — ответил Андрей, и тут какой-то клубок подкатил ему к горлу: что с Тулиным?

— Подам знак рукой, — сказал Рябчиков.

Ярко вспыхнула искра. Почернели концы проводов, которые соединил Стоколос. И в то же мгновение сработали детонаторы в трех зарядах. Прогремел взрыв. Эхо от него покатилось между лонжеронами и фермами, отозвалось в плавнях. Почти половина моста левого берега рухнула в воду.

— Здорово! — выкрикнули красноармейцы, которые уже третьи сутки держались в своем блокгаузе.

В небе клубились огненно-желтые тучи от сгоревшего тротила. Взрыв послужил сигналом к атаке красноармейцев на позиции фашистов, которые укрепились в плавнях. Теперь этим захватчикам на левом берегу придется туго. Нет ни единой переправы, по которой подошло бы подкрепление. Да и огневая поддержка с противоположного берега все слабела, потому что армейские артиллеристы пристрелялись.

Покатилось «ура» в плавнях. Противник был стиснут с трех сторон.

— Ура! — мощно неслось над Прутом.

В этот выкрик вплетались артиллерийские залпы. И все, кто был на берегу, думали, что так же гремят батареи и победный клич пехотинцев и пограничников звучит по всей границе от Дуная и Прута до последней скалы на материке, которая свисает над разбушевавшимся Баренцевым морем.

Пограничники шли от разрушенного железнодорожного моста на заставу. Шли, поддерживая раненых, унося убитых. Шли, понуро опустив головы. Каски и фуражки держали в руках. Среди тяжелораненых был и Павел Тулин. В грудь и живот попали две разрывные пули. Разрывными в этот день фашисты стреляли впервые. В первый вечер войны они сожгли Сокольникова. На третий вечер войны стреляли разрывными и тяжело ранили Тулина. И тогда и сейчас фашисты нарушили международную конвенцию, которая запрещала применять разрывные пули и жестоко, не по-человечески обращаться с пленными. Смешными и наивными выглядели сейчас гарантии этой конвенции.

Леся, увидев окровавленного отца, отступила, закрыла лицо руками. К ней подошел Рябчиков и обнял за плечи.

— Он выживет! Сейчас ему окажет помощь хирург из кавалерийского корпуса.

Леся не плакала и не отвечала на слова Рябчикова. Когда отца положили на нары в бункере, Леся склонилась над ним.

— Папа! Ты узнаешь меня?

Тулин застонал и прошептал губами, на которых застыла желтоватая пена:

— Доченька моя!.. — Лицо его перекосилось, наверное, он хотел улыбнуться. Обвел взглядом присутствующих. Узнал Рябчикова и тихо сказал: — Будешь за меня, Василий.

— Не надо об этом.

— Молодцы! Взорвали-таки мост. А как там граница, еще не восстановили? — спросил через силу. — Дожить бы до минуты, когда будет восстановлена граница на нашем участке. Вынесите меня. Хочу видеть Прут, плавни. Хочу слышать бой…

Раненого вынесли на клумбу. Отсюда видно и Прут, и руины мостов. Возле железнодорожного не смолкала стрельба. Гремела артиллерия, разбрасывая огненные снопы. Ярко багровел закат. Смеркалось.

Леся стояла и держала отцовскую руку.

— Как хорошо пахнут цветы, которые сажала ты с мамой. А почему ты плачешь?

— Папа! У тебя холодеет рука!.. — с ужасом сказала она.

— Леся! Не оставляй маму. Вам вместе легче будет… А где Андрей?

— Он еще на берегу.

— Сейчас появится врач, — сказал Рябчиков, успокаивая раненого, себя и товарищей.

— Не нужно врача.

Прибежали запыхавшиеся Стоколос и Оленев.

— Товарищ лейтенант! — доложил Андрей, тяжело дыша. — Красноармейские части разбили вражеский батальон в урочище. Остатки удирают на лодках в Румынию!

— Вот именно!.. Из их батальона остались одни веники! — добавил ефрейтор Оленев. — Граница восстановлена, товарищ капитан!

— Я верил, что так будет, — прошептал обескровленными губами Тулин. — Андрей! Встретишь полковника Шаблия, передай ему: застава выполнила свой долг! Поднимите меня. Хочу еще раз посмотреть на Прут… Леся! Рита! Милые мои… Ми-и…

Рябчиков, Стоколос и Оленев подняли начальника заставы. Руки его безжизненно повисли. Андрей стиснул пальцы Тулина. Но они были вялыми, бессильными. Капитан Тулин умер.

Пыль, поднятая машинами, обозами, колоннами людей, стадами коров и отарами овец, не успевала оседать, клубилась вверху и надолго заслоняла солнце. Над раскаленной степью носились фашистские стервятники, уничтожая все, что двигалось. В запыленном и задымленном от пожаров небе завязывались воздушные бои. Самолеты неистово ревели, то падая в пике, то стремительно взмывая вверх. Нередко этот рев сопровождался взрывом и огненной вспышкой, после которой истребитель или бомбардировщик несся своим последним маршрутом, врезаясь в твердую и растрескавшуюся бессарабскую землю.

В составе армейских частей, которые с боями отходили к Днестру, были и пограничники. Держались они до второго июля, напрочь сорвав планы фашистского командования внезапным ударом уничтожить заставы на реке Прут, форсировать реку и захватить плацдарм на левом берегу.

В десятых числах июля, как это и бывает часто в период жатвы, небо заволокли тучи, пошли дожди. Вылеты вражеской авиации намного уменьшились, а машины буксовали в оврагах, вязли в черноземе. И все же в июле солнце брало свое, и через два-три дня степные дороги снова клубились пылью и дымом.

И днем и ночью гремели бои. Войска Красной Армии, сдерживая противника, бились за каждую пядь земли. В конце июля наши части подошли к Днестру, к переправам, которые наводили саперы. Спешили на левый берег, потому что там была укреплена полоса бывшей границы. Из дотов и дзотов на левом берегу Днестра можно было снова встретить огнем и задержать захватчиков.

Шли на восток и пограничники. В арьергарде — застава капитана Тулина, которого заменил лейтенант Рябчиков.

Больше половины личного состава заставы погибло.

Тяжело заболела Леся Тулина. Совершенно убитая горем, девушка еще простыла в дождь. Каждый, кто как мог, стремился помочь ей. Один приносил из села красное вино, чтобы девушка выпила его горячим, другой — молока и меда, какие-то лечебные травы, но ничего не помогало: Леся осунулась, на лице чуть пламенел остаток румянца.

Печальным шел и Андрей Стоколос. Болезнь Леси угнетала его. В душе он жалел, что она не поехала на восток в первый же день войны. Тревожил и непонятный отход наших войск. Стоколос еще мог объяснить это отступление как стратегический маневр, чтобы подготовиться к контрнаступлению. Сдержать на всем фронте все дивизии в первые часы и дни войны трудно. Враг находился в более выгодном положении: у него внезапность, наступательный порыв, опыт. Но Стоколосу казалось, что противника можно было задержать хотя бы дней на десять на первых ста километрах от границы, если бы все так стояли, как пограничники на Пруте, Сане.

Бойцы погибшего Тулина смотрели на противника вполне трезвыми глазами, потому что знали не только силу его ударов, но и свою силу тоже. Неделю удерживать границу, на глазах у врага взорвать мосты — это хоть и незначительный, но первый взнос в общую победу. И пограничники вынесли уверенность: фашистов бить можно!

Заставе лейтенанта Рябчикова выпало задание прикрыть армейцев, которые направлялись к переправе через Днестр, чтобы занять оборону на восточном берегу реки. В степи не так легко остановить вражеские подразделения. Здесь сходились к Днестру несколько дорог, и всюду нужно было поставить заслоны. Теперь почти каждый пограничник имел или ручной пулемет, или автомат ППД. Ребята довооружались за счет других подразделений и трофейного оружия, которое тоже пригодилось.

В июле сорок первого года на Правобережной Украине не было сплошного оборонительного рубежа. Фронт — это множество отдельных очагов, полыхавших вокруг городов, железнодорожных станций, возле сел, вблизи шоссейных и грунтовых дорог, которыми двигались автотранспорт, механизированные части, обозы, и на переправах рек. Иногда сразу не поймешь, где же свои войска, а где вражеские. Да еще когда почти каждый день меняется обстановка.

Группа лейтенанта Рябчикова попала под Уманью в тыл вражеских войск. Пограничники остановились в нерешительности перед степной дорогой, которую нужно перейти, чтобы потом продолжать путь к Киеву. Было уже утро, и ждать следующей ночи — потеря времени. Если же посчастливится перейти дорогу, то они совершат рывок еще километров на тридцать. А там и позиции советских войск. Василий Рябчиков и Шмель Мукагов пошли выяснять обстановку.

— Заглянем в крайнюю хату, — посоветовал Рябчиков.

Подошли канавой, которая была у дороги, обсаженной вербами и тополями, и спрятались за дуплистой ивой. Тихо. Неспокойно вел себя пес на цепи, встретив их лаем. Двери открылись, вышел красноармеец в фуражке со звездой.

Он протер спросонья глаза и сказал:

— Свои? Успели как раз на завтрак.

— Как хорошо, что мы вас встретили! — выкрикнул обрадованный Мукагов.

Шмель первым зашел в хату. Рябчиков не торопился. Какая-то тревога заставила его проявить осторожность. Его тревожили слова «успели на завтрак!». С какой стати первых встречных будут приглашать на завтрак, даже не спрашивая, кто они и откуда? Но Мукагов уже переступил порог хаты. За ним подался и Рябчиков, держа наготове автомат: не бросать же Шмеля! Да не успел Василий переступить порог, как кто-то в сенях ударил его по голове. В глазах вспыхнули искры, а потом потемнело. Рябчиков упал. Мукагов еще не мог понять, что случилось, почему красноармейцы напали на лейтенанта.

— Да мы же свои… — недоуменно пробормотал Шмель.

На Мукагова налетело несколько человек, повалили его и обезоружили.

— Знаем, — сказал тот, что первым выходил из хаты. — Маленькая хитрость. Вы попали в немецкий плен!

— Если бы лейтенант не держал наготове оружие, то обошлось бы без насилия, — ответил мордастый, который был у немцев переводчиком.

— Капут лейтенант! — выкрикнул немец, наклонившись над Рябчиковым. — Шлехт копф! Дурная голова!

Шмель Мукагов ужаснулся, услышав эти слова. Но с облегчением вздохнул, увидев, что Рябчиков поднимается.

— Воды, — попросил Василий.

Кто-то из солдат подал кружку воды. Рябчиков выпил, а потом обратился к Мукагову:

— Залей йодом и забинтуй голову. Вы же разрешите, господа солдаты в красноармейской форме, забинтовать мою шлехт копф?

Те захохотали, кивнули Мукагову, мол, перевязывай рану.

— Далеко поведете? — спросил Рябчиков у мордастого. Он продолжал прикидываться простаком.

— В «Уманскую яму».

— Не слыхал.

— Еще услышишь! — нагло ответил мордастый переводчик. — А что в мешке?

— Думал натянуть штатское и податься куда-нибудь в приймы, подальше от выстрелов! — сказал Рябчиков. — Такое дело. Кто завоюет, на того и гни спину. Вот вы меня трахнули по голове. А я и не обижаюсь. «Потому что вы победители! Сильный слабого давит и жмет. Закон жизни!

— Пусть поможет нам аллах! — произнес Шмель, подняв руки вверх.

— Артисты! — с недоверием сказал мордастый, на голове которого еле-еле держалась красноармейская фуражка. — Но нас не проведешь.

— Ну что поделаешь? Вот и пиджак, и рубашку, и даже галстук припас! — сказал Рябчиков, показывая на свой небольшой ранец. — Война для нас кончилась. А вы разве не артисты? Переоделись в чужую форму.

— Хватит! Разговорился. А то провалим голову еще и возле левого уха, — сжал кулак мордастый, который здесь был вроде старшим.

В это время через село вели колонну военнопленных, и ее пополнили Рябчиков и Мукагов. Так они попали в «Уманскую яму».

В тот же день Рябчиков и Мукагов поняли, что если и есть где-то на небе или на земле ад, то это под Уманью.

В карьере, который напоминал узкое и глубокое горное ущелье, был только один выход. Там было возведено высокое ограждение из колючей проволоки и поставлены ворота. В карьер загнали несколько тысяч пленных красноармейцев. Спали они под открытым небом. Иногда им бросали мешки с сечкой. А после той крупы у узников нестерпимо болели животы. Воды им не давали. И люди пили из луж, которые оставались на дне карьера после дождей.

Как вырваться из этого пекла? Из многотысячной толпы пленных только человек двести каждое утро под конвоем выводили на какие-то работы. Это была единственная надежда выйти пусть и под конвоем, но за ворота, за высокий колючий забор.

— Если не убежим, я покончу с собой! Какой позор! Так глупо попасться! — шептал взволнованно Мукагов, рыская туда-сюда острыми глазами. — Как? Где выход?

— Не горячись! Надо обмозговать все, — сказал Рябчиков. — Хорошо, пиджак и сорочка остались. Не зря, видно, собирался в отпуск. Так вот переоденемся, Шмель, и поближе к воротам. Не забывай, что нас ждет Колотуха с Оленевым и Стоколосом.

На следующий день они не протиснулись к воротам. Пришлось снова ждать утра. А есть и пить хотелось нестерпимо. В вещевом мешке Рябчикова не было ни крошки хлеба.

Привели еще одну группу пленных. Рябчикову и Мукагову пришлось приложить немало усилий, чтобы человеческая волна не оттеснила их в глубь карьера.

Когда все угомонились, один из новичков, в пилотке без звезды, в расстегнутой гимнастерке, с вещевым мешком подсел к Рябчикову и Мукагову и сказал:

— Шустряки! Успели перелицеваться… А из-под воротника пиджака видно два кубика и петлицы пограничников!

— Прикусил бы ты язык! — сердито ответил Рябчиков. — Ты только зашел сюда и уже без звездочки. С мясом ее вырвал!

— Потише на поворотах. Мы здесь все одинаковые.

— Я не гадюка, чтобы менять свою шкуру! — вспыхнул Мукагов.

— А пиджак? — спросил настойчиво неизвестный. Он достал из ранца краюху хлеба, кусок сала и выкинул просаленную газету на землю.

— Чего вы так сразу на меня?

— А ты чего на нас? — сурово спросил Шмель.

— А… представитель братского народа? Грузин? Армянин? Аварец? Может быть, таджик? — поинтересовался пленный, жуя сало.

— Для немцев я советский. А ты?..

— Я Вадим Перелетный! — ответил тот невозмутимым, немного хвастливым тоном. — Вам хочется есть? Хлеба могу дать. Сала магометанин не ест, а лейтенанту не дам, потому что он не удержал границы «на замке».

— Наверно, сюда без пересадки? И на фронте не побывал? — спросил таким же ироническим тоном Рябчиков.

— Из студенческой роты. Всю разбили немцы!

— А-а-а! — сказал задумчиво Рябчиков. — Думаю, откуда такой вумный здесь взялся? Наверно, закончил в этом году институт?

— Университет.

— Гм… И фамилия как у поэта! — заметил Рябчиков.

— Запорожская! — с гордостью сказал Перелетный, жуя сало и закусывая хлебом. — Казаки — мои предки.

— Непохоже! Не знаешь ты казаков! Слыхал о Паливоде, командире сборного батальона пограничников. Батальон Паливоды выбил немцев из Перемышля. Ребята подняли флаг над городской ратушей. А другой казак вместе с ребятами отогнал фашистов за Сан. И это на второй день войны! Вот это видно, что у ребят предки — запорожцы!.. Паливода! Орленко! Знали казаки, какие имена давать!

— Пропаганда! Никакие Паливоды и Орленки не выгоняли немцев за Сан. Это выдумало Советское информбюро для поднятия духа красноармейцев! — высказал свою точку зрения недавний студент Вадим Перелетный. — Так что не вышло у наших «малой кровью и мощным ударом!». Большая осечка случилась. И бесповоротная! И я в этом не виноват!

— А ты пробовал сам залепить немцу в челюсть или в морду? — с жаром прошептал Шмель.

— Мне тебя жаль. Тебе здесь все равно хана! Ты вот возьми съешь кусочек хлеба.

Мукагов посмотрел на руки Перелетного. Они были белые, без мозолей. Хлеба Шмель не взял.

— Лейтенант! — Перелетный протянул кусочек хлеба Рябчикову.

Василий отвернулся и вытер пересохшие губы.

— Ты посмотри на них! Подумаешь — пограничники! — с иронией сказал Перелетный.

— Дожуешь сало, можешь сказать надзирателям, что здесь пограничники, — со злостью прошептал Рябчиков.

— Нужны вы мне очень! — обиженно ответил Перелетный. — Погибнете вы и без моих доносов! Что, кавказец, зыркаешь глазами, как волк? Отсюда никуда не убежишь. Факт. Это за все грехи большевиков. Еще неделя — и Киеву конец, Ленинграду конец. Одессе конец. Ну а потом и Москве. Везде трещит оборона. Вот какой оказалась ваша правда.

— Правда на свете есть! — подчеркнуто, с нажимом сказал Шмель.

— Была у вас правда, а немцы взяли да перевернули ее на свой манер, — философствовал Перелетный.

— У наших людей — одна правда! — повторил Мукагов.

— Так, по-вашему, все, что происходит на фронте — бессилие командиров, штабов, отступление и тысячи пленных красноармейцев, и эта «яма», — все это ради этой вашей правды? — с насмешкой спросил Перелетный.

— Когда же ты успел увидеть наших командиров? — спросил Рябчиков.

— Вот ты, лейтенант, пограничник, и не предполагал попасть в плен. А попал. Разве ты виноват в этом?

— Раз так случилось, значит, виноват и я!

— Какое благородство! — скривился Перелетный.

Все замолчали. Рябчиков посматривал на Перелетного, а тот на них обоих. Василий был почти одинакового роста с Перелетным и, наверно, ровесник. Только один из них вынашивал план побега и всеми силами стремился к этому. Другой же доедал сало с хлебом, чтобы пойти к гитлеровцам и сказать, что он не согласен с политикой Советского правительства и поэтому не хочет быть ответственным за его поражение, а хочет жить и работать на родной земле без коммунистов.

— Чего ты как смола пристал к нам? Дожевывай сало и иди к коменданту! — угрюмо сказал Рябчиков.

— Пойду, а что? Они высококультурная нация. Понимают мою, нашу трагедию…

— У них тоже трагедия. Дать человечеству Бетховена, Шиллера, Гёте, Маркса и Энгельса, — снова ввязался в разговор Мукагов, — и пойти войной на страну, на знамени которой написано: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

— Представители высококультурной нации сожгли раненого Сокольникова. А вот Сокольников играл на баяне Бетховена.

Дезертиров и изменников Василий Рябчиков еще в школьные годы представлял по книгам и кинофильмам. Каинова печать, думал раньше, должна лежать на лицах этих людей. Типичный предатель в кинофильме «Ленин в октябре» кричит: «За яблочко его! За яблочко!» — и показывает, как нужно душить человека. Ну а когда Рябчиков стал служить на границе, то увидел, что лазутчики, диверсанты, шпионы внешне похожи на обыкновенных людей. Таким обыкновенным человеком, может даже и симпатичным, был, наверное, Вадим Перелетный. Не верилось, что такой человек способен пойти тропой подлости.

— Ну и разговоры, как сказал бы наш старшина. Пойдет мужик к немцам и скажет, что хочет жить наравне с ними. Да Гитлер вышколит из тебя холуя, и будешь бегать возле них собачонкой паршивой! Будешь стоять на задних лапках! Таких «культурных», как ты, Гитлеру только и подавай для службы надзирателями! — не сдержался Рябчиков, еще раз измерив взглядом Перелетного. «Да, похож все-таки на того, что кричал в кинофильме: «За яблочко его! За яблочко…»

— Хватит болтать! — Перелетный поднялся, одергивая гимнастерку.

Мукагов тоже вскочил на ноги, насторожился.

— Да не бойтесь! О вас не скажу. Долго ли вы проживете на своих героических идеях! Будьте! Ауфвидерзеен! — поднял он руку и стал протискиваться к воротам.

Мукагов и Рябчиков смотрели друг на друга. Было над чем подумать.

Уже несколько дней автомашины пыльными дорогами шли на северо-восток от Молдавии. Под Черкассами пришлось подождать: восстанавливали поврежденную вражеской авиацией переправу через Днепр. Спустя некоторое время машины, на одной из которых были Рубен, Опенкин и Леся, прибыли в Золотоношу.

На станции, как на ярмарке, толпы людей, подводы, машины, которые привезли хлеб на пункт «Заготзерно». Армейский майор, сопровождавший ценный груз, сразу же устроился в почтовом вагоне. Труднее было найти место Артуру Рубену, Лесе и старшине Опенкину. В кассе билеты были, и их можно взять без очереди и толкотни. А вот возле вагонов было такое столпотворение, что с высоких тополей то и дело взвивались грачи, пугаясь людского шума.

Опенкин имел документ, в котором говорилось о поездке до Харькова. Рубен раненый, а Леся больная. Здешняя милиция и люди должны это понять и помочь им попасть в вагон.

— Граждане! Чуть-чуть расступитесь! — обратился дежурный милиционер к пассажирам. — Разрешите пройти пограничникам. У этого бойца бинты еще не высохли после первого боя, — показал он на Рубена.

— Раненный еще в первый день? — удивился кто-то из пассажиров.

— Не было времени бедняге и раны подлечить!

— Идите, товарищи!

— А ты, девочка, тоже оттуда?

— Оттуда, — ответил Опенкин. — Была вместе с отцом. А отец погиб там, на границе.

Сейчас все только и говорили о пограничниках, о красноармейцах, о сыновьях этих женщин и пожилых мужчин, которые толпились возле поезда. Все смотрели на великана Рубена, рука и лицо которого были перевязаны бинтами, на осунувшуюся черноокую Лесю с карабином за плечом. Женщины вытягивали из узелков и корзинок хлеб, пироги, кое-кто — сало и яблоки, вишни и стали угощать пограничников.

— Палдес! — поблагодарил Рубен. — А у нас, в Латвии, в такую пору вишен еще нет. — Он попробовал ягоду. — Вкусная!

— Кушай! Кушай на здоровье! — сказала тетка. — Присяду и я с краешку… А сына моего, Филиппа, не встречали?..

Прозвучал звонок. Паровоз тронулся.

Какой-то пассажир заговорил о Днепре, который должен стать основным оборонительным рубежом наших войск и задержать немцев. Другой рассказывал, что вокруг Киева уже построено три линии укреплений, на которых фашистские дивизии обязательно поломают зубы и разобьют свои головы. И это видно уже из того, что немцы от речки Ирпень ни на шаг не продвинулись к Киеву.

— Откуда вы знаете?

— А я из Коростеня. И партизаны там появились.

Слушая разговоры, Опенкин, Рубен и Леся думали каждый о своем. Опенкин уже решил: в Харькове попросится в партизаны. Конечно, он и сейчас мог остаться во вражеском тылу, но откуда же тогда будет известно в Управлении Наркомата внутренних дел, которое эвакуировалось в Харьков, что старшина Опенкин в партизанах. Да и письмо от жены нужно получить. Благополучно ли она добралась до матери?

Артур думал о родной Курземе, где жил он на берегу быстрой речки Венты. Как там теперь? Лиепая была последним опорным пунктом красноармейцев и матросов. Сейчас уже вся Латвия под сапогом Гитлера…

Перед Лесиными глазами все стоял отец. Вспоминая погибшего отца, девушка едва сдерживала слезы. Все казалось мрачным, и лишь когда она думала об Андрее, появлялась какая-то надежда на будущее. Но и будущее представлялось ей окутанным дымом.

— Киев наши не сдадут! — заговорил тот же мужчина, который рассказывал про Коростень и партизан.

— Это когда немцы будут его брать только с правого берега Днепра, — вмешался другой пассажир. — А если охватят клещами со стороны Кременчуга да еще с севера…

Опенкин развернул карту, все склонились над ней.

— Глубже всего они вклинились на Московском направлении, — сказал тот же пассажир. — А вот на севере наши удерживают Великие Луки, на юге — Киев. То-то Гитлер и боится, чтобы наши не ударили с Великих Лук и из Киева одновременно и не сошлись на Московско-Минском шоссе. Тогда вся группа «Центр» окажется в мешке. Тогда, Адольф, пой «Последний нынешний денечек…». Но немецкие генералы воюют с оглядкой. Киев для них — нож в печенку! Считай, тогда войне конец в пользу Красной Армии.

Разговоры стихли. Замолк и пассажир, который доказательно обосновывал свои мысли насчет окружения немецкой группы «Центр». Лишь Опенкин сказал своим:

— Правильно мыслит!

— Вот-вот. Благодарю за комплимент, — услышал слова Опенкина тот мужчина. — К сожалению, так мыслят и немецкие генералы и потому со всех сил рвутся к Кременчугу. Проклятый фашист еще может сунуться с юга на Киев и с северо-востока.

— Да угомонитесь вы, стратеги! Дайте хоть немного заснуть! — вмешался рассерженный голос.

Довольно много людей уже сошло на станциях. Наверно, столько же и появилось в вагоне. На верхних полках спали. На нижних клевали носом. Леся дремала, сидя возле окна.

Ночь медленно таяла в восходящем зареве, куда направлялся эшелон. Скоро совсем рассвело. За окнами простиралась равнина. На горизонте оазисами возникали села, тонувшие в садах.

Вскоре проехали и Люботин. Уже близко индустриальный гигант Харьков. Над городом сизая дымка, сквозь которую виднеются заводские корпуса, трубы. Рубен и Опенкин прислонились к окну. Оба прежде не были в Харькове.

В областном Управлении Наркомата внутренних дел, куда утром явились пограничники Рубен, Опенкин и Леся, служащие были уже на работе.

— Мы с границы. К кому обратиться? — спросил Опенкин у дежурного.

— С границы? К инженер-полковнику Веденскому. Третий этаж.

Илья Гаврилович Веденский, к которому шли пограничники, лишь несколько дней назад прибыл с Западного направления по вызову полковника Шаблия. Он — известный специалист-минер. Впервые Шаблий встретился с инженером Веденским в Славуте, куда тот прибыл из Генерального штаба по делам строительства укреплений. Еще тогда, в 1935 году, Веденский много рассказывал Шаблию о минах, их эффективности в борьбе с пехотой и эшелонами противника, в бою с танками.

Рассказывал он увлеченно, как любят рассказывать специалисты про свое любимое дело. Это у него научился Рябчиков, который тогда служил вблизи Славуты, мастерить и изготовлять мины. В тридцать седьмом Илья Веденский добровольцем поехал в Испанию, а возвратившись оттуда, попросился на финскую. Там был ранен.

Веденский подружился с Шаблием, считал его единомышленником в вопросах охраны границы и партизанской борьбы.

Перед пограничниками стоял крепкий чернявый человек с высоким лбом, изрезанным глубокими морщинами, с доброжелательной улыбкой. На гимнастерке два ордена боевого Красного Знамени.

— Товарищ полковник! Пограничники… — начал докладывать Опенкин, но Веденский остановил его:

— Садитесь. Отдыхайте. Вижу, что одному срочно надо в санчасть. Да и вы, девушка, — обратился Веденский к Лесе, — или очень утомились, или больны.

— Точно! — ответил за всех Опенкин. — Леся Тулина, дочь начальника заставы. Заболела в дороге. А это Артур Рубен — участник первого боя на границе.

— Леся Тулина? — переспросил Веденский. Он вспомнил, что Семен Шаблий говорил про заставу, где служил его названый сын Андрей Стоколос. Знал Веденский и про смерть капитана Тулина. Но не стал говорить об этом. Внимание обратил на высокого белокурого Артура Рубена.

— Вы из Прибалтики?

— Латыш я.

— Я воевал с вашими добровольцами в Испании. Нашим командиром был Берзинь.

— А я не успел. С корабля сняли жандармы, — с сожалением сказал Артур. — А хотелось в интернациональную бригаду.

— Ну и считайте себя бойцом интернациональной бригады, — сказал Веденский. — Вот нас четверо, и уже интернационал.

— Товарищ полковник, — обратился Опенкин, — направляясь сюда, мы думали о нашем будущем. Решили идти в партизаны.

— В своем желании вы не одиноки. Обком партии получил уже несколько тысяч заявлений от заводских рабочих, железнодорожников, учителей. Больше всего, конечно, от комсомольцев. Нам нужны командиры и комиссары. Такая мысль и у Семена Кондратьевича Шаблия: назначать командирами и комиссарами пограничников, армейцев. Пойдете?

— А я куда? — с тревогой спросила Леся. — Я от своих ни на шаг.

— Можно только приветствовать это желание. Вы, Леся, будете учиться на радиста. А пока что Артур Рубен пойдет в санчасть, Опенкин познакомится с программой обучения, а вас, Леся, уже ждет возле крыльца машина.

— Куда ехать? — удивилась девушка.

— К своим старым знакомым. Будете жить у Полины Ивановны Шаблий.

Андрей Стоколос, Иван Оленев и Максим Колотуха так и не дождались Рябчикова и Мукагова из разведки. Разыскивали своих товарищей и сами чуть не попали в лапы карателей. Местные люди сообщили, что двух красноармейцев, один из которых кавказец, захватили и отправили в «Уманскую яму».

В жизни как на долгой ниве… Но Стоколосу, Оленеву и Колотухе не верилось, что всегда находчивый Рябчиков мог попасть в плен. Это противоречило его натуре, характеру. Но это и подтверждало, что на войне все может случиться. Нет еще опыта.

После трехдневных поисков и ожиданий они пошли на север, в направлении Киева. Через несколько дней они наткнулись на полосу обороны советских войск на южных подступах к столице.

Командир артиллерийской батареи, выпускник артучилища лейтенант Заруба, сказал повару, чтобы тот накормил пограничников. А когда те подкрепились, обратился к старшине Колотухе:

— Чего зря носитесь с «шарманкой»? — кивнул на рацию. — Через нее можно подавать команды на батарею с наблюдательного пункта. Может, вас в артразведку? Как вы на это?

— Рация есть, но радиста нет, — ответил Колотуха.

— Дело поправимое. Не боги горшки обжигают. И я немного радио изучал в артучилище, — сказал Заруба.

— Рацию мы получили за два дня до начала войны. Но еще до армии я немного разбирался в этом деле. Можно попробовать, — согласился Андрей Стоколос.

— Такой разговор мне нравится, — с одобрением сказал лейтенант, подавая Андрею руку.

Лейтенант и пограничники, заткнув за ремень зеленые ветки, поползли лугом, потом перешли перелеском, кустарниками.

— В нашем деле без точных координат ни туды ни сюды, — наблюдая в бинокль, сказал лейтенант.

— А у вас и в песне поется, — вспомнил Оленев: — «Артиллеристы! Точней прицел! Наводчик зорок, разведчик смел».

Взглянув на иву возле дороги, Заруба предложил:

— Мы со Стоколосом заберемся на дерево, а вы заляжете в подсолнухах. В случае чего прикроете нас.

— Есть прикрыть! — как всегда бодро ответил Колотуха.

Лейтенант Заруба и Стоколос, оглядываясь, поползли к иве.

— Старенькая уже, чего только не видела на своем веку. Ну ничего, послужит и нам, артиллеристам. Ты волнуешься? — спросил Заруба.

— Ну да, вдруг меня не услышат на батарее? — озабоченно ответил Андрей.

— Услышат и на батарее, и в полку, и, может, даже в дивизии. Хотя, честно говоря, вот этого мне и не хотелось бы. Про рацию начальство ведь не знает.

— А не влетит вам за такую самодеятельность? — вопросительно взглянул на лейтенанта Андрей.

— Не боись. Из штаба полка требуют, чтобы мы подавили эту проклятую немецкую батарею. Крепко она насолила на этом участке. О, слышишь, снова начала долбить! — Заруба поднял к глазам бинокль. — Так… Так… Ага, — принялся отмечать на карте места, откуда вихрем вздымались огни. — Чувствуешь, почему я спешил сюда? Да потому, чтобы успеть на их сеанс. Эта проклятая батарея чрезвычайно пунктуальна: лупит перед обедом, ужином и после завтрака.

— «Пятница»! «Пятница»!.. Я «Робинзон». Я «Робинзон». Как меня слышите? — дрожащим голосом Андрей вызывал радиста батареи. Он прикусил губу: «А вдруг не услышат?»

Лейтенант Заруба тоже волновался, но не показывал вида, напоминая сдержанного Василия Рябчикова, каким тот был во время взрыва моста. Прислонившись к стволу ивы, Андрей прижал наушники, чтобы не пропустить сигнал «Пятницы». Сейчас он не слышал даже усилившейся вражеской стрельбы. Все внимание к любому слову, шороху в эфире. Приходилось слушать и раньше, там, под Белой Церковью, разные радиостанции, но разве сравнить напряжение этой минуты.

— Неужели молчат? — не стерпел Заруба. — Повтори еще… И сразу координаты — 07.12.

— Тихо! — Стоколос вытер холодный пот, подергал шнур от батареи и постучал ладонью по ящику. — «Пятница». Я «Робинзон». 07.12. 07.12. Прием… Почему же молчит «Пятница»? Ну и олух же я, товарищ лейтенант! — почти выкрикнул Андрей — Передаю верно, это индикатор показывает. А принимают не в том диапазоне…

Мгновенно он переключился и сразу же уловил хриплый голос:

«07.12. Вас понял. Я «Пятница»! Прием!..»

Первый же выстрел гаубицы нащупал вражескую позицию. Четвертый снаряд накрыл немецкий блиндаж.

— Беглый огонь! Я «Робинзон»… — требовательно передавал Андрей на батарею.

Теперь можно и понаблюдать. Андрей взглянул в бинокль Зарубы. С комьями земли и щепками от бревен, которыми были накрыты блиндажи и укреплены стены глубоких траншей, взлетали вверх солдатские каски, ранцы. Две пушки уткнулись стволами в землю.

— Спасибо, Андрей! Обнял бы тебя, да как бы не загреметь вниз. Заткнули пасть их батарее. Они ведь все время меняли позицию!

В подсолнухах встретились с Колотухой и Оленевым. Подсолнухи уже отцвели, роняли желтые лепестки. Гудели пчелы. «Наверно, недалеко пасека? Пчелам война нипочем…» — подумал Андрей, оглядываясь на золотые головки подсолнухов, повернутые к выглядывающему из хлопьев дыма солнцу.

Возвращаясь на позицию, лейтенант Заруба просил пограничников остаться у него на батарее.

— Тебя, Андрей, поставлю командиром взвода разведки. Тебя, Оленев, командиром разведки. Ну а тебя, старшина… — Лейтенант задумался и рассмеялся. — Не сразу тебе и найдешь должность.

На позиции их ждала неприятность. Когда Заруба пошел в артразведку, была обстреляна соседняя батарея. Снаряд попал в котлован и вывел из строя пушку. Были убитые и раненые. Командир этой батареи, старший лейтенант Пужай, забил тревогу, заявив, что, видимо, немцы запеленговали рацию. Он не стал ждать Зарубу и просигнализировал в штаб полка, требуя, чтобы приехал начштаба майор Барабанов. Штаб полка был недалеко, и Барабанов прибыл на батарею раньше, чем возвратился Заруба с пограничниками. Барабанову еще до звонка Пужая штабной радист доложил про разговор «Робинзона» и «Пятницы», не зарегистрированных раций в дивизии. Кроме того, Барабанов знал про напряженные взаимоотношения между Зарубой и Пужаем. И начштаба посчитал, что не прав молодой лейтенант, с неприязнью относившийся к своему коллеге — резервисту.

Поэтому разговор с Зарубой начался без благодарности за уничтоженную вражескую батарею.

— Ваша рация не работает. Где взяли еще одну?

Лейтенант рассказал все, как было. Стоявший рядом Пужай со злостью бросил:

— Это самоуправство привело к гибели моих людей. Кто те, к кому лейтенант обратился за помощью? Он же и документы у них не проверил. А разве не могли они и фальшивые показать? Все это беспечность.

— Мы помогли уничтожить вражескую батарею, — осмелился сказать Стоколос. — Теперь она молчит.

— Молчать, когда разговаривают старшие! — взвизгнул Пужай.

Стоколос смерил взглядом артиллериста с головы до ног. Ноги у Пужая были кривые, как у кавалериста. Икры такие толстые, что пришлось разрезать голенища хромовых сапог. Воротничок гимнастерки еле-еле сошелся на шее. Он вспотел, его глаза были красными, как от бессонницы. Внешне он не был похож на офицера. Лишь планшетка, пистолет, большой бинокль, висевший на груди и три кубика в петлицах говорили, что это командир.

— Где логика? — обратился Заруба к майору. — Рация передавала с нашей батареи, а пострадала позиция старшего лейтенанта Пужая.

— Моя позиция рядом с вашей, — громко напирал Пужай. — Факт этот нельзя оставить без внимания, товарищ майор!

— Хорошо… Разберемся! — сказал Барабанов, внимательно посматривая на Зарубу.

Стоколосу вспомнились слова Шаблия о том, как важно, чтобы каждый был на своем месте и отвечал за него перед собственной совестью и народом. А тут?.. Артиллеристы уничтожили батарею, которая не давала вздохнуть целому участку фронта, и возникло «Дело «Робинзона» и «Пятницы». Ищут виновных, как будто у немцев нет наблюдателей и разведчиков.

— Воздух! — тревожно прозвучало над позицией.

Артиллеристы и все, кто был вблизи, побежали в укрытие. Прыгнул в траншею и Андрей, и сразу на него навалился кто-то тяжелый и неповоротливый.

— Печенку отобьешь! — Андрей поморщился от боли.

— Молчать! — рявкнул на ухо Пужай.

Стоколос обернулся и почувствовал водочный перегар.

Немецкие самолеты сыпанули, как из мешка, мелкие бомбы и полетели дальше на север. Наверно, у них была иная цель. Но батарея Зарубы была тоже вполне серьезной целью, и немцы подняли на аэростате наблюдателя, который корректировал стрельбу. Снаряды и мины осыпали осколками траншеи.

Андрей поднял голову, отряхнулся и взглянул на Пужая. Его румяное лицо совсем побелело, а глаза испуганно бегали туда-сюда. «Наверное, и я не лучше выгляжу», — подумал Стоколос. Над окопами выли мины, что-то громко гремело. В тревожном ожидании проходили минуты. Затем где-то рядом так ударило, что в траншее снова посыпалась земля и Пужай вздрогнул.

Тем временем Заруба, не уходя в укрытие, руководил огнем орудия и с третьего выстрела уничтожил аэростат. Немецкие артиллеристы сразу прекратили огонь.

— Все! Отбой! — сказал Андрей, выбираясь из траншеи вслед за Пужаем.

Но старший лейтенант круто развернулся и снова прыгнул в траншею, сбив Андрея.

— Ты взгляни! Взгляни! — прошептал Пужай.

Андрей не понимал, что произошло, и осторожно выглянул из окопа. Сразу же присел. На расстоянии двух шагов лежал снаряд, толстый, как откормленный поросенок. Он почему-то шипел.

— Ты слышишь, он шипит! — прислушиваясь, с отчаянием в голосе сказал Пужай.

— Наверное, замедленного действия, — вслух подумал Стоколос.

Вдруг Пужай напрягся и строго скомандовал:

— Приказываю отнести и обезвредить снаряд. Немедленно.

Стоколос подумал, что это была просьба. Но понял, взглянув на Пужая, что это приказ. Как же выполнить его, когда снаряд может взорваться в любое мгновение?!

— Помогите мне взять его на руки, — сказал Андрей.

Но Пужай лишь слегка подсадил его плечом и остался в траншее. Андрей шел по земле, как по битому стеклу, осторожно и мягко. Он и сам понимал, что соседство с таким «подарком» опасно и что его следует отнести подальше от позиции батареи. Снаряд уже не шипел, и Андрей облегченно вздохнул: не какая-то «адская машина» с часовым механизмом, а просто горячий металл остывал на сырой земле. И все-таки было жутко и страшно. Бережно подсунул он обе руки под снаряд. Пальцы врезались в сырую землю, и он ужаснулся от мысли, что снаряд может выскользнуть из рук, упасть… Пот струился по лбу, тек по ложбинке между лопаток. «Врешь, проклятый! Не сорвешься. Брешешь, Гитлер! Не убьешь ты меня». Андрей крепко прижал снаряд к себе. Сейчас он был с ним как единое целое. Ступил шаг. Он шел медленно, артиллеристы молча наблюдали за ним. Казалось, даже крик птицы может сбить его с нетвердого шага, и тогда смертельная ноша выскользнет из рук. «Какой тяжеленный! — до крови кусал губы Андрей, чтобы не расслабиться. — Проклятье…» Малыми шагами продвигался он вперед, нащупывая ногой землю. «Не поскользнуться бы…» Ступал и приставлял ногу к той, которая уже сделала шаг. «Шаги жизни» — такое сочинение писали они в десятом классе. Каждый представлял эти шаги счастливыми. Да и кто мог подумать, что эти шаги будут тяжелыми и опасными. Вот как эти, когда трещат суставы, натягиваются жилы, как струны. На губах стоял солоноватый привкус крови. Он сделал девять шагов. Это вся его жизнь. Еще бы пройти столько, и можно положить снаряд. «Хватило бы сил! Хватило бы сил! Больше ничего не хочу в жизни. Ничего. Лишь бы донести этот проклятый снаряд…» Он прошел еще несколько шагов. Казалось, руки приросли к снаряду. Как он их разожмет? Но это потом. Сейчас надо выдержать ношу. Было бы легче нести снаряд на плече. Но он ведь не поднял бы его. Да и как бы тогда спустил на землю?.. Еще надо дожить до этого «тогда».

Андрей сделал несколько шагов. Наконец стал опускать снаряд. Удержаться на полусогнутых ногах было тяжело, они дрожали. Опустил снаряд на колени и потихоньку скатил его на землю.

«Все!» — вытер вспотевший лоб и, обессиленный, медленно побрел назад, ничего не замечая и не слушая выкриков: «Беги!»

Из состояния отрешенности его вывел лишь тихий посвист птицы.

К жизни его возвращала и продолжающаяся проверка документов. Барабанов спрашивал: откуда они, как долго идут и куда?..

В разговор все время пытался вклиниться Заруба. Он обхватил голову руками и почти стонал:

— Да я же их задержал, чтобы скорректировать огонь батареи. — Он искренне был обижен вопросами Барабанова и болезненной подозрительностью Пужая к людям, доказавшим своими действиями, кто они.

На фронте под разрывами снарядов и бомб разобраться в человеке нетрудно. Смертельная опасность обнажает его, представляет таким, какой он есть. Только что «раздел» себя перед обыкновенным парнем старший лейтенант Никита Пужай. И уже никакая демагогия о бдительности не могла обелить Пужая в глазах Стоколоса. Пужай понимал это и не хотел предстать перед глазами других таким, каким его видел Андрей.

— Обезоружить их надо, этих самозваных пограничников, — почти шепотом обратился он к Барабанову. — Какие там пограничники в августе. Они уже все там, в могиле.

Пужай говорил тихо, но Андрей, к которому вдруг вернулся обостренный слух, услышал его шепот и резко поднял автомат наизготовку.

— Только попробуйте обезоружить! — стиснув зубы, проговорил он. Его глаза потемнели, кровь прилила к лицу. В словах Андрея было столько решимости, отчаяния, что майор отшатнулся от Пужая:

— Что это вы, правда. Тут и слепому видно, что свои.

Стоколос отвернулся. К горлу подкатил ком. Он снова, как десять минут назад, прикусил губу.

Пужай одернул гимнастерку и презрительно бросил, так, чтобы услышали другие:

— Тоже мне, вояка… Еще молоко на губах не обсохло.

В этот момент раздался глухой взрыв. Все присели. Посыпались комья земли, ветки, листья. Все как-то по-особому взглянули друг на друга и на Андрея. Это взорвался отнесенный им снаряд.

— Запомни, Андрей! Где бы я ни был, что бы со мной ни произошло, знай, я твой верный друг, — сказал Заруба, обняв Стоколоса.

Проверив документы, Барабанов обратился к старшине Колотухе:

— Можете идти дальше.

И они пошли на Киев.

Под высокой и величественной колоннадой, которая как бы перенеслась сюда, к Днепру, из далеких Афин, стояли трое военных — старшина Колотуха, ефрейтор Оленев и Стоколос. Их плечи оттягивали оружие, полевые сумки и солдатские мешки-ранцы. У Андрея вместо мешка была за спиной рация.

Увидев полковника Шаблия, бойцы подтянулись. Максим Колотуха, как всегда, щегольски козырнул и доложил:

— Товарищ командир! Бойцы заставы капитана Тулина в составе трех человек прибыли в ваше распоряжение.

— Вот и хорошо, что прибыли! — горько усмехнулся Шаблий. По решению ЦК КП(б) Украины он теперь отвечал за формирование и подготовку партизанских отрядов и разведывательно-диверсионных групп.

— Просим направить в тыл врага, — нетерпеливо перебил Андрей.

— Да, пошлите нас туда. Мы готовы! — подтвердил желание всех Колотуха.

— Да вижу, — усмехнулся полковник Шаблий. — Сколько оружия на себя нацепили.

Каждому он пожал руку и крепко обнял Андрея.

— Сын! Как хорошо, что мы снова встретились.

Глаза Андрея повлажнели, он, скрывая волнение, уткнулся в отцовское плечо.

— Где мать? Лида?

— В Харькове.

Старшина же докладывал про друзей на заставе. Грустный то был рассказ, только трое пришли сюда, в Киев, еще трое — в Харьков.

— И еще одно несчастье, — продолжал дальше Колотуха. — Лейтенант Рябчиков и Мукагов пошли под Уманью в разведку и как в воду канули. Потом мы узнали, что там действовала немецкая группа, переодетая в нашу форму. Хватали, гады, красноармейцев, отбившихся от своих частей.

— Не мог Рябчиков попасть в плен! — сказал Андрей.

— И в то, что погиб, не верится. Трое же детей, — добавил Оленев, будто это гарантировало жизнь.

— Вот что… Веди, Андрей, ребят на мою квартиру. Устраивайтесь как дома. Найдете там консервы, хлеб. — Шаблий передал ключ Андрею.

Они шли вверх по улице, на которой росли вековые каштаны, клены, липы. На старом домике мемориальная доска — «Здесь бывали декабристы».

Бойцы с уважением смотрели на деревья — свидетели тех далеких времен.

На противоположном холме играли на солнце гроздья куполов и колокольня Софиевского собора. А над днепровской кручей застыла фигура князя Владимира.

— Вот и дом отца. — Андрей остановился и открыл двери.

Поднялись на второй этаж и вошли в квартиру. В комнатах все вроде было на своем месте. На письменном столе гора книг, исписанная и чистая бумага, несколько разорванных конвертов, письма. Краем глаза Андрей взглянул: письма были от жены Веденского. А одно письмо из Саратова, от политрука Майборского.

— Капитан Майборский написал отцу! — не выдержал Андрей. — Почитаем на всякий случай!

У него почему-то задрожали пальцы, когда он развернул письмо.

— Ну что, не решаешься?

Андрей стал читать. Майборский горячо благодарил Семена Кондратьевича за ответ на его первое письмо.

— «Мучаюсь в мыслях, Семен Кондратьевич. Мне не верится, что наши отступили от границы, ведь бойцы так отчаянно сражались. Известия о смерти Павла Германовича Тулина поразили меня, как молния. Почему-то думалось, что никакая пуля, никакой снаряд не достанут его, ведь он для многих на границе был воплощением мужества, мудрости и совести пограничника. Это Вы здорово написали: когда Красная Армия возвратится на Прут, нашу заставу назовут именем капитана Павла Тулина. Как только поправлюсь, обязательно пойду в танковые войска. Теперь танкистов будут посылать не в кавалерию, а в танковые подразделения. И на башне головного танка напишу «Павел Тулин». Если хотите знать, Семен Кондратьевич, это не моя мечта, а моя клятва. Танк имени капитана Тулина будет! И я верю, что этот танк одним из первых ворвется в Берлин. Именно там окончится наша война против фашизма!»

— Ну молодец Майборский, — похвалил Колотуха. — Вот это комиссар!

— Вот именно… — подтвердил Оленев.

— Читай дальше, Андрей.

— Да дальше уже не так важно, — неохотно ответил Андрей.

— Как это неважно? — удивился Колотуха.

— Вот именно. Давай мне. Дочитаю. — Оленев взял письмо и откашлялся:

— «Есть еще одно обстоятельство, которое волнует меня. Извините, что пишу Вам про это. Пишу как старшему другу, может, даже как отцу, с которым у меня нет никаких тайн. Я всем сердцем люблю Ле-сю Ту-ли-ну», — по слогам прочитал имя девушки Оленев и, моргнув глазами, посмотрел на Стоколоса. — Вот почему ты не хотел читать… Майборский любит твою Лесю.

— Да не падай духом. Что это за дивчина, которую любит только один парень! Я ее тоже люблю! Это такая девушка, которую нельзя не любить, — искренне попытался успокоить Андрея Максим Колотуха, важно прохаживаясь по комнате, поглядывая в зеркало и поправляя прическу. — Читай, Ваня, дальше!

— «Всем сердцем люблю Лесю Тулину. С нетерпением жду от нее письмо. Спасибо за адрес. Мысли о ней придают мне больше сил, чем любые лекарства. Люблю ее, но боюсь признаться ей об этом. Ведь не знаю, что у нее на сердце. Боюсь, чтобы не обиделась…»

Оленев замолчал, потом взглянул на Стоколоса.

— Тебе везет на соперников. Дома за твоей Таней ухаживал какой-то химик, а тут танкист. Да не горюй!

— А что мне горевать? — ответил Стоколос, хотя слушать ему было не так приятно. — Что горевать, если мы не знаем, что будет с нами завтра?

— Плохое утешение! — возразил Колотуха. — Ничего с нами не произойдет, будем, как все, сражаться с немцами.

— Лишь бы Леся была жива и здорова. Лишь бы когда-нибудь она была счастливой, — сказал Стоколос и пожалел, что они прочитали чужое письмо.

Он вдруг припомнил, с какой нежностью дарил девушке Майборский гуцульскую шкатулку. Виктор говорил, что это шкатулка экспонировалась на выставках в Париже, Нью-Йорке и Барселоне, и, верно, шкатулка была неповторимой красоты, как песня Карпатских гор. Леся смотрела на подарок завороженными глазами и, кажется, такими же глазами смотрела и на Майборского.

В репродукторе, висевшем на кухне, объявили воздушную тревогу. Ребята переглянулись, раздумывая, что им сейчас делать. Старшина, только что вышедший из ванной, сказал:

— Пока тревога, помоемся.

— Я достану полотенце, — Андрей принялся рыться в белье.

— Вот именно.

— А потом поспим. Полтора месяца по-человечески не спали. А там и полковник придет, — не унимался Колотуха. — Дивлюсь я тебе, Андрей. Зачем пошел на воинскую службу? Ну в мирное время. Учился бы себе, жил в этой роскошной квартире и каждый день купался бы в ванне, как римский император.

Приятный, уютный шум воды в ванне заглушил рев самолетов и даже взрывы. И лишь выстрелы зениток, стоявших рядом на днепровских кручах, доносились в квартиру. Максим Колотуха громко затянул песню:

Андрей подхватил.

— Да, Ваня, грустная песня, — сказал Колотуха Оленеву, который тер ему спину шершавой мочалкой. — Да осторожней, кожу сдерешь!

— Вот именно. Грош цена твоей коже, если она слазит вместе с грехами.

— Рядовой Стоколос! — притворно строго крикнул Колотуха.

— Ты что, сдурел, голым командовать? — удивился Андрей.

— Не трать время, Стоколос! Стирай рубахи и гимнастерки, чтобы к приходу полковника высохли. Один купается, второй стирает, третий сушит! — распорядился Колотуха. — И полный порядок!

— Только ты, старшина, не забывайся. Вижу, тебе нравится под душем, до вечера будешь стоять? Хватит!

Часа через полтора ребята вымылись, привели себя в порядок. Подшили чистые воротнички, почистили сапоги.

В квартире было два дивана, а на кровать ложиться солдаты не решились. Пришлось бросить жребий: кому устраиваться на полу, застеленном ковром и плащ-палаткой. Жребий выпал Оленеву, и он пробурчал:

— Обманул старшина. Вот именно… Это же твой жребий. Подсунул, хитрый лис.

Андрей их не слушал, он думал о письме Виктора Майборского. Значит, оставила Леся в душе у Виктора след.

Нестерпимо хотелось спать. «Леся, милая! — тихо прошептал Андрей, укладываясь на диване. — Пусть пишет Виктор. Ты моя! Все равно моя!»

Бойцы спали как убитые, не ощущая времени, что с ними не было давно, ни во время службы на границе, ни во время пути от Прута до Днепра.

Первым проснулся Андрей, он протер глаза.

Отец стоял рядом.

— Что-то приятное снилось? Улыбался во сне, — тихо сказал Семен Кондратьевич.

— Не помню.

— Вот именно. Мне приснилась Надюшка. Вроде целуюсь с ней, да так горячо, так сладко, — сказал из другой комнаты Оленев, спросонья решив, что это Стоколос спрашивает его. — Напиши последний раз за меня Надюхе, а?!

— Да угомонись! — пробурчал Колотуха. — Эх! Ну и поспал же я! Расскажи кому-нибудь, так не поверят, что я спал на диване такого большого начальника. Скажу я вам, братцы, вот что: будь у нас все такие командиры, как Шаблий, то до Днепра бы не отступали.

— Это что такое! Командира обсуждать! — засмеялся Шаблий.

— Андрей! Ну поросенок! Почему не сказал, что в твоей комнате Семен Кондратьевич? — разошелся Колотуха, но тут же изменил тон: — Виноват, товарищ полковник. Спросонья затеял разговор. А сонный как пьяный, сами знаете.

— Не знаю. Пьяным никогда не был, — сказал Шаблий.

— А Колотуха даже формулу спирта знает, — пошутил Оленев.

— Что и говорить, эрудит ваш старшина!

Парни поднялись, пригладили волосы.

— А теперь перекусим, — предложил Семен Кондратьевич. — Заодно и поговорим. Я вот думал о вас. Андрея хочу послать в Ворошиловград, в школу радистов. А вас, ребята, в Харьков. Поучитесь у инженера Веденского минному делу. Он мой побратим по границе, наставник и организатор партизанской войны против фашистов в Испании, талантливый военный инженер.

— Какой Ворошиловград, какой Харьков, когда надо оборонять Киев! — возразил отцу Андрей. — Пусть учатся другие, кто ближе к Харькову и Ворошиловграду.

— Верно! — поддержал Колотуха.

— Вот именно! Лучше отправьте в какой-нибудь партизанский отряд. А в минах мы и так кумекаем.

Полковник подумал, потом сказал:

— Что ж… Пойдете в партизанский отряд. А теперь, старшина, наливай!

— За победу, про которую написал политрук Майборский, — подхватил Колотуха. — Мы прочитали его письмо.

— Правильно сделали, — сказал Шаблий и загадочно улыбнулся. — А теперь вот прошу здесь прочитать. — Он вынул из планшетки газету и сказал. — Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении орденом Ленина капитана Тулина Павла Германовича, лейтенанта Рябчикова Василия Михайловича и ефрейтора Оленева Ивана Михеевича; рядового Стоколоса Андрея Петровича — орденом боевого Красного Знамени: политрука Майборского Виктора Григорьевича, старшину Колотуху Максима Федоровича, сержанта Рубена Артура Яновича; рядовых Москвитянина Николая Петровича, Сокольникова Игната Ивановича и Живицу Терентия Емельяновича — орденом Красной Звезды.

Бойцы поднялись и застыли.

— Вот именно! — первым отозвался Оленев. — Так и написано? Иван Михеевич Оленев, ефрейтор?.. Самой высокой награды страны? — Иван все еще не верил и удивленно смотрел то на полковника, то на ребят.

— А ты, Андрей, говоришь, что он телок… — Старшина обнял Оленева.

— Эта награда — признание правительством заслуг наших пограничников, вашего, ребята, героизма, стойкости в боях с гитлеровской армадой в первые часы и дни войны… Выпьем за ваши первые боевые ордена. Пусть они будут не последними. Война ни этой ночью, ни завтра не закончится.

В памяти каждого возникли побратимы по заставе. Вспомнились те, кто погиб: капитан Тулин, Москвитянин, Сокольников, Живица… Умирали они по-разному, но все на глазах у пограничников, оставляя память на всю жизнь. И эта минута молчания стала минутой памяти павших на фронте.

Колотуха локтем подтолкнул Оленева.

— Иван Михеевич! Теперь, прежде чем дать тебе наряд вне очереди, надо хорошо подумать.

— Вот именно. Кончилась твоя власть надо мной.

— Награды не повышают звания, — гордо сказал Максим. — Теперь тебе, Иван Михеевич, и перед Наденькой Калиной не стыдно будет показаться. Простит она подлог.

— А что за подлог? — с укором спросил полковник. — Кто такая Наденька Калина?..

— Двоюродная сестра Живицы. Андрей написал за меня письмо, а этот интриган, — Оленев кивнул на Колотуху, — подменил мою карточку.

— Это же было в мирное время, — оправдывался старшина. — Как же жить без шутки. Все будет в порядке. Все будет хорошо.

Шаблий смотрел на бойцов и думал: «Как хочется, чтобы вот эти ребята снова возвратились на границу. Установили свой полосатый столб с гербом СССР и номером заставы, а потом вернулись к мирным будням».

— Тебя что-то тревожит? — спросил Андрей, чувствуя, что отец думает о своем.

— Есть сведения, что девятого августа фашисты начнут новый штурм Киева. Генералы обещают офицерам устроить банкет на Владимирской горке. Так что есть над чем подумать… Немцы стягивают силы к Киеву.

— А что, наши могут не выстоять?

— Я был только что в укрепрайоне. Боевой дух у бойцов высокий… Но пожалуй, давайте спать. Завтра отряд «Смерть фашизму» собирается в поход на северо-запад от столицы. Там он и будет помогать армии. Вы пойдете в этот отряд командирами групп или взводов, раз уж отказываетесь ехать в Харьков и Ворошиловград… — сказал Семен Кондратьевич.

Андрею уже не хотелось спать. Он поднялся и стал одеваться.

— Ты куда это на ночь глядя?

— Проведаю, отец, свой каштан.

Осенью сорокового года Андрей приезжал в Киев к отцу, когда тот прибыл с границы. В ту пору каштаны сбрасывали листву, и видно было, как густо осыпало плоды развесистое дерево, стоявшее над кручей. Он собрал тогда полный карман гладких, блестящих с прожилками каштанов и привез их в село. Наведывался он к этому раскидистому каштану и весной, перед самой службой, — тогда ветви пенились белым роскошным цветом. Постоял рядом с деревом, простился с ним как с верным другом.

И этой ночью у них встреча. Подсохшие листья что-то тихо шептали на тихом ветру. В сиянии лунного света поблескивали каштаны. Они дозреют через неделю-другую. Андрей разулся и забрался на самую толстую ветку. Принялся неторопливо набивать карманы плодами, очищая их от прохладной, колючей скорлупы.

— А я думаю, чьи это сапоги? — услышал Андрей голос отца. — Ты без мальчишечьих выходок не можешь. Красноармеец, награжденный орденом боевого Красного Знамени, в полночь в городском парке на дереве рвет каштаны. Привел бы тебя патруль босого к коменданту. Вот была бы картина!

— Сказали бы на всякий случай — шпион. А я бы ответил, что полез на дерево, потому что каштаны еще не падают, — объяснил Андрей, вроде уже его действительно допрашивает комендант Киева, и, спрыгнув на землю, подал отцу очищенные каштаны, которые лоснились при лунном свете. — На память о Киеве. В партизанский отряд возьму.

— Каштаны на память… — сказал Шаблий и, вздохнув, крепко привлек к себе сына.

— Я горжусь тобой, отец! Тебя уважают пограничники, любят.

— Хорошо, Андрей, что ты есть у меня на свете.

— Спасибо, отец.

Издалека слышались очереди крупнокалиберного пулемета. От Днепра веяло прохладой. А в небе, как и в мирное время, мерцали звезды.

Ранним утром 9 августа на южных рубежах обороны Киева развернулись упорные бои. После артиллерийского удара по переднему краю советских войск фашистские дивизии перешли в наступление. Красноармейцы и народные ополченцы сражались за каждый метр земли. Однако силы противника значительно превосходили наши, и он захватил Пирогов, Мышеловку.

Положение под Киевом усложнялось с каждым часом. Подкрепление из нескольких дивизий было еще в дороге. Штаб обороны послал на южные рубежи все, что только можно было послать.

После обеда вступили в бой сформированные полковником Шаблием истребительные батальоны и спецгруппы по борьбе с танками. Земля гремела взрывами. Окружив доты, оставшиеся скалистыми островками среди бушующего штормового моря боев, фашистские подразделения все ближе продвигались к Киеву. Вечером были захвачены Голосивские холмы, на которых гитлеровцы быстро установили артиллерийские батареи, нацелив их на центр города.

Казалось, что пройдет еще час и вражеская сила, прорвав последний рубеж, хлынет в Киев, но смелая атака на Мышеловку бойцов воздушно-десантных частей остановила фашистов на подступах к городу. Тяжелой ценой Мышеловка была отбита, а вместе с этим успехом появилась надежда, что немцев можно выбить и из других населенных пунктов.

Воинские части, отряды народного ополчения и студенческий батальон сражались с такой решимостью и яростью, что враг дрогнул. Потом его потеснили ко второй линии обороны, потом и к первой. Бойцы многих дотов, оставшиеся во вражеском тылу, не сложили оружия, сражались до последней возможности. Вместе с воинами-десантниками бойцы киевских дотов стали образцом для всех защитников столицы.

9 августа немецким генералам и офицерам не пришлось обедать на Владимирской горке. Они были потрясены упорством обороняющихся и в тот вечер подсчитали свои потери. А потеряли они в течение дня убитыми и ранеными двадцать тысяч человек. Гитлеровское командование поняло, что с одного, южного направления Киев не взять, и решило нанести удар еще и с запада. Вот почему фашистские военные части, дислоцировавшиеся в районе Коростеня, в срочном порядке тоже двинулись на Киев. Нашей 5-й армии был дан приказ активизировать действия, чтобы задержать противника. Ответственное задание штаба обороны Киева через полковника Шаблия и было передано партизанскому отряду «Смерть фашизму». В радиограмме Шаблий подчеркнул, что задержка противника на шоссе Коростень — Киев даже на шесть часов будет ощутимой помощью в обороне города.

В «Уманской яме» Василий Рябчиков и Шмель Мукагов изголодались и обессилели. Заросшие, угрюмые, в кровоподтеках, они не переставали думать о побеге. Однако выбраться из «ямы» было чрезвычайно трудно. Не повезло первому беглецу, не повезло и последнему. Его догнали недалеко от железной дороги, затравили овчарками, а потом расстреляли. Вместе с ним расстреляли и десять пленных из «ямы».

В тот же день Рябчиков и Мукагов возвращались в лагерь в большой толпе пленных. Возле входа поток людей остановился. Ворота еще были закрыты, а дорогу пленным пересекли женщины с узелками в руках. Они пришли из окрестных сел, из Умани с надеждой встретить или узнать, расспросить о своих мужьях, братьях. Женщины доставали из узелков хлеб, яблоки, сало и просили разрешения передать пищу пленным. Некоторые получали в ответ удары, другие все-таки передавали узелки или кидали хлеб в толпу.

— А моего не видели?.. Возле Подвысокой он был…

— А брата моего под Львовом?..

— А мой муж…

Люди называли фамилии и имена своих близких, надеясь, что кто-то из этих несчастных знает про судьбу их родных.

У Василия Рябчикова мелькнула мысль.

— Слушай, Шмель, выбирай себе молодицу.

— Зачем мне сейчас молодица, — устало и безразлично ответил Мукагов.

— А-а! Выбирай молодицу, кидайся ей на шею и кричи: «Родная моя женушка!..» Дальше все зависит от тебя и от нее, может, конвоиры и поверят.

Рябчиков стал протискиваться к крайней шеренге. У него все-таки теплилась надежда на счастливый случай.

Уже случалось, что женщины, приходящие к «яме», находили своих мужей. Было и такое, когда кое-кого за сало или яйца немецкий конвоир отпускал.

— Господин солдат! Моя жена! — внезапно закричал Шмель. — Вон она! Ясочка! Милая моя! — И кинулся на шею женщине в цветастом платке.

Неожиданно для него женщины сдвинулись, одна зарыдала и уронила голову на грудь Мукагову. Другая, чернявая, подбежала к Рябчикову и быстро зашептала ему:

— Моего мужа звали Данила Гутыря, а я Маланка — Она протянула конвоиру узелок. — Господин немец! Возьмите подарок… Тут яйка, шпик! Млеко! Это мой муж! Больной, худой, от ветра падает! Какая из него рабочая сила!

Она припала губами к губам Рябчикова.

Солдат посмотрел на женщину, на высохшего и худого Рябчикова, взял узелок и толкнул его в спину: «Век!»

Обнимаясь, Маланка и Василий стали медленно выбираться из толпы. Рябчиков озирался и звал:

— Шмель! Сюда! Где же он?

— Этот черный? Да он с моей кумой Мариной. Идут за нами. Скорее, а то передумает немчура… — торопила Маланка.

— У меня и сил нет… Я же не ел по-человечески уже давно.

Маланка поддерживала Василия за плечо. Он ощущал ее теплые руки. Ему даже стало стыдно, что он такой хилый, несчастный, как будто его сняли с креста.

— Наверное, всю силу истратил на поцелуй, даже укусил, — горько улыбнулась Маланка. — Но ничего, удалось-таки вырваться.

— Кто же ты? Как живешь, добрая женщина? — ласково спросил Рябчиков.

— Звеньевой была в колхозе. Живу с детьми — двое их у меня. Одному — десять, другому — три. А у тебя дети есть?

— Трое.

— Где же они?

— С границы я их отправил в Гадяч, к родителям жены. Она туда еще за неделю до войны уехала.

— Красивая она у тебя?

— Очень. И человек хороший.

— Так говоришь, значит, и ты хороший, — похвалила Маланка и пожала ему руку. — Так, говоришь, был на границе?

— Был.

— И тот твой друг, что на турка смахивает?

— Осетин он, а не турок.

— А кто их разберет! И турки и осетины люди, а вот про фашистов этого не скажешь.

— Подождем Марину, — попросил он.

— До ночи в овраге посидим. И тогда в хату тайком. Дожились. В свою хату как воры, — с укором проговорила крестьянка и посмотрела на Рябчикова.

— Да все наладится, Малаша. Придет время — и мы их турнем.

— Эх, быстрее бы! — вздохнула она.

Маланка была в меру полная, лицо миловидное, румянощекое.

— Рассматриваешь? — усмехнулась женщина.

— А ты красивая!

— А твоя жена чернявая или белая?

— Белая.

— Когда я в школу ходила, то жалела, что не белая, — призналась Маланка.

— Почему?

— Да глупая была. Ты же знаешь, какие фильмы крутили у нас? «Трактористы». Марина там белая. «Богатая невеста». Опять блондинка. А «Музыкальная история»? Клаву помнишь? И она блондинка. А «Девушка с характером»? Тоже. Вот и хотелось стать блондинкой, — засмеялась Марина.

— А муж твой?

— Черный как галка. За русым убивалась, а вышла за черного. А вот и они идут, — кивнула Маланка на дорогу, — Марина и твой осетин.

— Хорошо, что вдвоем, — обрадовался Рябчиков. — Марине можно доверять?

— Мы ссорились иногда. Но это на работе, давно. Я заметила, наш председатель давал ей больше суперфосфата. Не стерпела, сказала ему и ей. Самой ныне смешно, из-за какой мелочи спорили… Марине можно верить, как и мне.

Шмель кинулся обнимать Рябчикова.

— Братишка! Мы на свободе. Ну теперь держитесь, фашисты!

— Приди в себя хоть, — сказала Маланка.

— Конечно, придите в себя, — сказала и Марина.

— Верно, — согласился Рябчиков, — как говорили у нас на заставе: «Работы хватит, лишь бы не ленились…»

— Что наши думают о нас? — внезапно спросил Мукагов. — Конечно, думают, что нас убили или мы в плену.

— Наверное, хорошие были ребята с вами? — внезапно спросила Марина. — Мы тоже на границу лучших провожали.

— А немцы в селе есть? — спросил Рябчиков.

— Гарнизон. И полицаи. Там один такой проворный, — сказала Маланка. — К Марине все пристает.

— Верный пес у них, — с горечью добавила Марина. — Откуда такие берутся!

— А ты, Марина, как с ним управляешься? — спросил Рябчиков.

— Я ему уже дала затрещину.

— Шайтан! — с горячностью воскликнул Шмель. — К такой женщине лезет, продажная шкура!

— Сказал, все равно добьется своего и не силой, а убеждением, — продолжала Марина. — Умника корчит из себя. Университет закончил.

— Мы одного такого встречали в «яме». Исчез потом куда-то. Не Вадим ли его звать? — спросил Василий.

— Видимо, он. Жаль, не прикончили там, — сказал Мукагов.

Когда порядком стемнело, пошли огородами к Маланкиному двору. Вдали звучали автоматные очереди. В звездном небе гудели самолеты, их гул тянулся на запад.

— Наши…

Вокруг Киева неумолкаемо грохотали пушки, бахали зенитки на площадях, в скверах и на днепровских склонах. В небе гудели бомбардировщики, с ревом вздымали вверх, падали вниз истребители, иногда оставляя за собой черный хвост дыма. Казалось, кроны каштанов, лип, кленов стали серыми и желтыми не от сентябрьской поры, а от огня и пыли взорванных бомб, снарядов, тех шестнадцати эшелонов боеприпасов, которые выпустил по Киеву гитлеровский генерал Бранд.

Полковник Шаблий дневал и ночевал в Управлении по руководству партизанскими отрядами. Ежедневно к нему стекались сообщения из штаба 5-й армии, воевавшей на западе и северо-западе от столицы. Сообщения поступали по рации, телефону, приносили их и связные, переходившие линию фронта.

Прибыл посланец из партизанского отряда, который действовал на юге от столицы. Это была молодая женщина в сером жакете. Обувь стоптанная, в пыли.

— Товарищи прислали узнать, как действовать дальше? — коротко спросила партизанка.

— Как там обстановка? — Шаблий пригласил ее сесть.

— Несколько раз были в открытом бою.

— Плохо, что в открытом, — с болью заметил Шаблий. — Нужна тактика внезапных ударов.

— Первые две недели мы уничтожали эшелоны, мосты на железной дороге и шоссе, разбили несколько штабов в селах. На юге не так уж много лесов. Мы были все время на ногах…

— Да, движение, постоянное перемещение — это тоже основная тактика партизан. — Ну, еще что?

— Встретились с красноармейскими частями. Нам приказали прикрывать их отход. Там и легло наших немало…

— Печально. В открытом бою с регулярными моторизованными частями противника партизанам не устоять. Да еще в степи, с разветвленной сеткой дорог… Да, жаль! — удрученно покачал головой Шаблий.

— Что же теперь? — в отчаянии спросила партизанка.

— Оставаться в тылу противника. Небольшими группами идите в леса. В подполье. Готовьтесь к борьбе в условиях оккупации. В своей работе опирайтесь на население. Придет время — сформируете новые отряды. Вот что я могу ответить на ваш вопрос.

— Понятно, Семен Кондратьевич. Так и передам, если дойду.

— И еще передайте. Отчизна не забудет подвига вашего партизанского отряда. Пятьдесят бойцов и командиров представлено к правительственным наградам. И вы, Екатерина, среди них.

Слезы выступили у партизанки: может, из этих пятидесяти человек, которых наградят орденами и медалями, многих уже нет в живых.

— Сейчас мой водитель проводит вас. Отдыхайте. Потом в воинскую часть. Оттуда с армейскими разведчиками перейдете линию фронта, — сказал полковник и позвал шофера. — Гриша найдет вам и новую обувь.

— Может, еще встретимся, Семен Кондратьевич! — не то спрашивала, не то утверждала партизанка.

— Должны встретиться, — сказал Шаблий. Ему очень хотелось утешить эту женщину, которая преодолела тяжелый двухсоткилометровый путь и которую ждала еще более тяжелая дорога назад, к партизанам. Он обнял разведчицу и посмотрел ей в глаза. — Не надо плакать.

Партизанка ушла. Мысли полковника устремились туда, за линию фронта, где сражались отряды, прибывшие на помощь столице из Харькова, Полтавы, Донбасса. Еще в те дни, когда гитлеровские генералы собирались устроить обед на Владимирской горке, партизаны нанесли такие ощутимые удары по вражеским частям, штабам, эшелонам, танковым колоннам и складам, что немцы вынуждены были бросить целые дивизии на карательные операции против них.

Шаблий склонился над списком руководителей подпольных групп, остающихся в Киеве. С каждым нужно еще раз поговорить. Тяжело партизанам, но еще тяжелее будет подпольщикам: у фашистов был опыт борьбы с патриотами в Европе, в самой Германии.

Уже стемнело, окна были зашторены. Впопыхах перекусив, Шаблий решил выйти минут на десять на улицу, глотнуть свежего воздуха. Но зазвенел телефон из штаба армии.

«В двадцать три ноль-ноль важное совещание. Ваше присутствие обязательно», — сообщили оттуда.

До начала совещания оставалось немного. Шаблий поехал. На сердце было неспокойно. А сердцу своему он доверял еще с границы.

Еще несколько дней назад по радио велась перекличка трех городов — Ленинграда, Киева и Москвы. Москва обращалась к защитникам двух городов:

Еще вчера из Киева по радио звучала песня «Реве та стогне Днипр широкий», и для Леси Тулиной эта песня была приветом от мужественных ее друзей — Андрея Стоколоса, Максима Колотухи, Ивана Оленева. А сегодня Киев молчит. Песня все время преследует девушку, не дает покоя. Леся не отходит от репродуктора. В сводке Совинформбюро снова сообщают, что в пригородах Киева идут тяжелые бои. Сегодня Леся последний день живет у Полины Ивановны. Завтра она отправляется в составе диверсионной группы за линию фронта.

Девушка убрала в комнате, в какой уж раз за день подошла к шкатулке, подаренной Майборским.

В шкатулке хранились письма от Виктора. В одном из них он спрашивал, что ей известно об Оленеве, Колотухе и Стоколосе. О них писал Полине Ивановне полковник. Все трое «отбыли в командировку». Леся понимала, что значит эта командировка: парни направлены во вражеский тыл.

Не сидят без дела в Харькове ни Опенкин, ни Рубен. Они готовятся стать минерами, а Леся радистом. Опенкин и Рубен занимаются практическими действиями уже здесь. В районе наиболее значительных объектов они готовят глубокие скважины, куда в случае необходимости опустят взрывчатые вещества и мины невиданной конструкции. Эту работу инженер Веденский доверяет лишь тем, на кого можно целиком и полностью положиться, ибо мины, которые ставят они, необычны, их еще не знает история войн.

Девушка положила руку на шкатулку. Вспомнился выпускной вечер 21 июня, встреча с Андреем, их разговоры про звезды. Но в эти воспоминания вихрем ворвался Виктор Майборский. И потому, что подарил шкатулку, и потому, что только он один ей и пишет. И как пишет! Она даже помнила наизусть целые строчки. «Ну зачем так писать? Ведь я же люблю Андрея!» Но рука тянулась к шкатулке. И снова перед глазами строчки, написанные четким прямым почерком.

Леся вздохнула и села на стул, опустила голову. Давно она получила это письмо, но так и не смогла ответить. Ей хотелось плакать: «Ну почему ты не пишешь, Андрей? Где ты?» Она готова так крикнуть, чтобы стало слышно в Киеве и даже во вражеском тылу. Да. Во вражеском тылу. Почему? Разве оттуда могут прийти письма, да еще в такое время, когда Красная Армия отдает села, местечки и города. А тут еще Майборский. Нашел время для признания в любви. Какая любовь, если армия истекает кровью в борьбе. Кто это научил его писать так красиво? Нет, милый политрук! Написать я напишу, но вот горячих слов не будет. Я сочувствую тебе, ты человек прекрасный, честный, мужественный. Но это не дает тебе никакого права вот так ранить мое сердце мою душу. Ты хочешь письмами доказать свое превосходство над Андреем, не только знаниями, но и помыслами, душой. Не надо… Не нужно..»

Леся задумалась, а за спиной беззвучно встала Полина Ивановна.

— Наверное, не знаешь, что и ответить Майборскому? — искренне спросила она.

— Не знаю. Война, а он про любовь, — беспомощно ответила Леся.

— Что война? — простодушно сказала Полина Ивановна. — У пограничников всегда была война. Правда, не такая ужасная, как ныне. А любовь всегда рядом. Или ты Андрея любишь? — осторожно спросила женщина. — Гордый он, неприступный. Сколько жили, а меня так матерью и не назвал, — с сожалением добавила она.

— Родная мама так запечатлелась в его памяти, что он видел ее всю жизнь.

— Славной была Марина. Красивая и храбрая. Отстреливалась от бандитов одна. Страшные были тогда ночи на восточной границе. Правда, и сейчас не легче. Ты не слышала, что передают о Киеве?

— Идут тяжелые бои. А телефонной связи с Киевом уже нету, — ответила Леся, зная, что между столицей и Харьковом действует только радиосвязь.

— Неужели стряслась беда? Газеты еще вчера писали: «Киев был и будет советским!» — с болью проговорила Полина Ивановна. Они помолчали. Леся задумчиво смотрела на эту смуглую женщину с добрыми карими глазами, с вечной трогательной улыбкой. Сколько в ней щедрости, доброты, ласки. Леся мысленно даже укоряла Андрея: «Почему он не называет Полину Ивановну матерью, когда она действительно такая родная для него, а вот в эти дни и для нее, Леси?»

— Будем готовить ужин. Обещали прийти втроем. Илья Гаврилович, Опенкин и Рубен, — сказала Полина Ивановна.

— Придут, — вздохнула Леся.

— Что так грустно?

— А потому что завтра или через несколько дней и мы отправляемся «в командировку».

Полина Ивановна чуть не выпустила нож из рук.

— Не хотела вас огорчать. Тем более со мной еще вопрос не решен. Хотят, чтобы я еще училась. Но вроде все в порядке, — оживилась Леся. — Может, встречу там маму.

Раздался звонок. Лида, только прибежавшая со двора, кинулась открывать дверь. Из коридора донесся ее голос:

— Это Илья Гаврилович с пограничниками!

— Да какие же мы пограничники в гражданском, — возразил Опенкин, здороваясь и вручая Лиде кулек с конфетами.

— Здравствуйте, Полина Ивановна! Чувствовали, здесь жарится картошка, и поэтому спешили. А были на аэродроме, — поцеловал руку хозяйке Веденский.

— Заходите, заходите, дорогие гости.

Веденский не только обучает минеров. Под его руководством вокруг Харькова создают минный пояс. Уже организована оперативно-инженерная группа, в распоряжение инженера выделен саперный батальон. Есть и личный дерзкий замысел у Веденского. Он хочет впервые применить мины, которые можно взрывать на расстоянии, послав им радиосигнал. Эта работа кропотливая. Заряды надо закапывать в землю глубоко. Лопатами тут не управишься. Илья Гаврилович заказал на заводе специальные буры. Саперы уже начали бурить скважины. Радиоминирование инженер доверил надежным людям. И среди них Опенкин и Рубен. События на фронте торопят. Успеть бы заминировать аэродром, участки шоссейных дорог, важнейшие объекты в самом Харькове. Илья Гаврилович убедился, что ему минозаградительную работу надо осуществлять в контакте с действиями партийного подполья.

— Удалось бы! — подумал он вслух.

— О чем это вы? — спросила Полина Ивановна.

— Это от усталости. Много приходится сидеть над схемами и чертежами. А еще больше ездить. Дело всегда прикипает ко мне, и я хожу под его впечатлением. Так что не удивляйтесь, что сам с собой разговариваю. Я даже иногда ругаю себя вслух! — усмехнулся Веденский, хотя в эти дни было не до улыбок. Он сурово посмотрел в лица друзей и сказал: — Известия неутешительные. Противник осатанело штурмует Киев. Гитлер кинул с центрального фронта целую армию. Киеву тяжело. Сейчас Киев как родной брат прикрывает Москву с юга. — Илья Гаврилович взял чарку и тихо сказал: — За мужество киевлян, всех защитников города.

— За Семена Кондратьевича и Андрейку! — со слезами добавила Полина Ивановна.

— За Оленева, за Колотуху! — сказал Артур Рубен.

— За Рябчикова, Мукагова, за всех бойцов заставы, где бы они ни были, — взволнованно сказала Леся.

— За всех родных, матерей, жен, любимых, которые думают о наших бойцах днем и ночью, — тихим голосом сказал и Опенкин.

— Давайте, друзья, и за вашу дорогу! — предложил Веденский. — Я еще в Испании почувствовал, как важно, когда партизаны помогают армии.

Маланка Гутыря прятала Рябчикова и Мукагова сперва в зарослях малины, а потом перевела их на чердак. Переодеться и выйти в село было рискованно, и они пока отсиживались в укромном месте. Старшим полицаем в селе был Вадим Перелетный, знакомый Василию и Шмелю еще по «Уманской яме». Теперь он стал верным приспешником немцев. Он везде утверждал, что немцы и украинцы близки по духу. Он еще не убивал людей, но охотно вешал на трупы таблички: «Партизан», «Коммунист» и всячески выслуживался перед немцами.

Первые два месяца оккупации были трагическими для многих партизанских отрядов, созданных в каждом районе еще до прихода врага. Многие базы продовольствия и оружия стали известны оккупантам, как и руководители отрядов, которые больше прятались в родных местах. Рябчиков, который собирался связаться с партизанским отрядом, слышал сообщения о провалах и расстрелах. Он чувствовал, что местные партизанские руководители жили категориями времен гражданской войны, а ведь перед ними был теперь совсем другой враг — опытный, вероломный, хитрый и жестокий. И поэтому на сельских площадях поднялись виселицы и затянулись петли на первых, часто неопытных партизанах.

Рябчиков и Мукагов сдружились так, как могут сдружиться люди в беде. Ночью они выходили в поле, на дорогу, искали оружие. Без него они не могли себя считать полноценными мстителями. Первым добыл автомат Василий. Утром у соседнего села он увидел прицеп, нагруженный бочками с горючим. У него отлетело колесо. Шофер оставил плюгавого солдата охранять прицеп, а сам на машине уехал в село, где был небольшой гарнизон. Незаметно подойти к солдату было невозможно. Василий прикинулся пьяным, вытащил бутылку с водой. В ответ на грозное; «Хенде хох!» — Рябчиков постучал стаканом по бутылке.

— Пьем, гуляем, господин солдат. Меня назначили попом… или, как там у вас, пастырем. Выпьем, господин солдат… За Иисуса и за меня, нового попа, — дурачился Рябчиков, наливая воды.

Солдат отмахнулся от него. Рябчиков выпил и, не моргнув, снова налил. Солдат с удивлением посмотрел на ополовиненную бутылку. В это мгновение он и получил прямой удар в челюсть. Еще секунда — и автомат был в руках Рябчикова. Из кустов выскочил Шмель:

— Ну, лейтенант, и артист же ты! Я таких еще не видел!

Обыскали карманы потерявшего сознание солдата, забрали документы, нож и две гранаты и шуганули в придорожные кусты, которыми и подкрались сюда.

Шмель сразу же предложил прикончить Перелетного.

— На его место поставят нового. Да еще убьют полсела. В другой раз, в другом месте, — сказал Рябчиков. — Пожалуй, нам надо тихонько смываться и держать курс на восток. Хорошо бы к своим в Лютенки заглянуть. Наверное, там Зина и ребята.

— Много ты хочешь сразу.

Вечером к ним на чердак поднялась Маланка. Она пригласила Рябчикова и Мукагова на ужин к Марине. Но Рябчиков был непреклонен: надо идти!

— Боишься? — с укором спросила Маланка.

— За тебя боюсь.

— А может, все-таки останетесь? — настаивала Маланка.

Рябчиков взял ее за руку.

— Нет, пойдем. Я до смерти не забуду тебя, свою спасительницу.

— Ну тогда прощай, Шмель Бибоевич! — пожала руку Мукагову, потом подошла к Рябчикову. — Может, где и моего встретишь? Скажешь, что мы тут пока живы.

— Обязательно скажу, Маланка, — заверил Рябчиков.

— Счастья вам.

— Спасибо.

Они обнялись. Когда Маланка ушла, на душе у Рябчикова стало тревожно.

Вскоре на чердак заглянула Марина:

— Плачет Маланка.

— Да и нам невесело. Помолчали.

— Идемте к нам, — первой прервала тишину Марина. — Окна занавешены.

— А может, не нужно? — возразил Рябчиков.

— Да мама хочет посмотреть на вас.

Тихо, поодиночке они вошли в гостеприимную хату.

— Здравствуйте, матушка! — поздоровался Василий и снял фуражку.

— Садитесь, садитесь, — засуетилась старушка. — Вот, чем богаты, тем и рады.

На столе уже стояли помидоры, соленые огурцы, свежие яблоки, кусок старого сала.

— Зачем ночью печь топите? — спросил Рябчиков.

— Марина вашего друга хочет угостить варениками. У вас же, Шмель, их нету на Кавказе?

— Нет, мама. У нас пекут чебуреки.

— Никогда не ела.

— На блинчики с мясом похожи, — объяснил Рябчиков.

Марина поставила на стол вареники, залитые сверху салом со шкварками.

В дверь громко постучали.

— Я же закрыла калитку, — испуганно сказала Марина.

— Через плетень кто-то перелез. Отведи, господи, напасть от вас, — перекрестила всех мать.

— Марина! Открывай!

Беды не ищи: она сама найдет тебя. В двери стучал Перелетный. Он уже не раз задерживал Марину на улице, заходил в хату.

Что делать? Бежать через окно. На столе ведь останется еда. Впустить полицая и схватить его? А потом? Придут немцы и сожгут хату, убьют мать, Марину. Что делать?

Ходики на стене неумолимо отстукивали «тик-так, тик-так». И каждое мгновение было против тех, кто был в хате.

— Открой! Успокойся и будь вежливой, — сказал наконец Рябчиков, поправив под немецкой шинелью автомат, висевший на груди.

Марина вышла в сени и крикнула:

— Да сейчас. Ишь разошлись…

В хату неторопливо вошел Перелетный с винтовкой на плече и пистолетом на боку. Он тут же вздрогнул, отступил и стал снимать винтовку.

— Будь гостем, — улыбнулся Рябчиков. — Садись, господин Перелетный! Чтобы не быть должниками, угощаем чаркой с варениками. Ты нас раньше хотел салом и хлебом угостить, а мы вот… — Он кивнул на стол.

Всего мог ждать Перелетный, но никак не ожидал встретить здесь Рябчикова и Мукагова, которых, полагал, давно нет на этом свете.

— Поужинайте, господин Перелетный! — вдруг пригласила Марина. — Забрели к нам эти люди, ищут, где бы перезимовать.

— Шутить будете в другом месте! Здесь вы в моих руках, — неуверенно сказал Перелетный, поднимая винтовку.

— Ну даешь! Мы к тебе с варениками, а ты с винтовкой? — засмеялся Рябчиков. — Да еще в гостях. Несолидно, господин полицай.

Рябчиков лихорадочно думал: «Как выйти из ситуации? Расправиться с Перелетным — раз плюнуть, но пострадают потом Марина с матерью, его дружки наверняка знают, куда он пошел. Прихватить с собой — рискованно тащить такую обузу. Как же нам разойтись?»

— Пей! Ты же человек с головой, знаешь, что убивать мы тебя не будем, даже если бы мы были партизанами, — рассудительно вел Рябчиков. — Да и ты сразу двоих не убьешь, один из нас, если чего, успеет тебя.

Перелетный молча смотрел то на Рябчикова, то на Мукагова и лихорадочно думал.

— Да выпейте же! — примирительно обратилась к полицаю Марина.

— К тебе же по-человечески…

Молнией бросился Мукагов и в одно мгновение выхватил у Перелетного винтовку. Рябчиков откинул полу шинели и показал полицаю автомат.

Ошеломленный Перелетный сразу обмяк и, задыхаясь, выдавил:

— Не… Не убивайте. Я же вас не выдал, когда мы были в «яме».

— Никто тебя не тронет. Выпей чарку, закуси огурцом, если не хочешь варениками, — едко сказал Рябчиков.

— Где ты взялся на нашу голову! — горячился Мукагов, поняв, что с Перелетным рассчитаться не удастся.

Напряженно думал и Василий Рябчиков: «Что с ним делать? Связать, заткнуть кляпом рот и вывести в поле. Но полицаи знают же, где он. Может, напоить, отобрать документы и отпустить. Не скажет же он немцам, у кого был в руках. Промолчит? Главное — отвести беду от Марины».

Марина, как бы почувствовав, о чем думает Рябчиков, сказала:

— Миром разойдитесь.

Василий взял винтовку, вынул затвор и спрятал в карман.

— Бери винтовку. Ничего, что она без затвора. Ночью незаметно. Не думаю, что ты такой безголовый, чтобы про все рассказать коменданту в полиции. И еще. Тронешь Марину или ее мать, не сносить тебе головы!

В глазах Вадима сверкали огни ненависти. Противоречивые мысли роились в голове: «Ну да слава богу, оставили живым. Потом подумаю, как быть».

— Он выдаст Марину и мать! — прошептал Шмель.

— Тем хуже для него. Мы найдем его, — с угрозой в голосе сказал Рябчиков.

— Да что вы! У меня тоже есть мать.

Пограничники хмуро взглянули на Перелетного и вышли, в сенях поклонившись Марине и матери.

— Прощайте.

Через сады выбрались в степь. Прислушались, нет ли погони. На душе было тяжело. Еще раз оглянулись. Село в долине спало. Ни огонька. Только в школе, где была комендатура, светились окна.

— Вроде спокойно, — сказал Шмель, улыбнувшись.

— Вроде. Но откуда же берутся такие выродки, когда приходит беда?

Внезапно небо порозовело. Обернулась и застыли. Над селом хлестало пламя. Горело там, где была хата Марины.

Шмель упал на колени и, закрыв лицо ладонями, застонал:

— Это я! Это же я виноват! Не надо было заходить в хату! — Он вскочил и быстро заговорил: — Дай мне автомат! Я сотру их всех в порошок.

— Стой, Шмель! Стой! Может, это стог сена, — Рябчиков сдерживал безрассудство Мукагова.

В селе завыли собаки.

— Идем, Шмель… Мы еще вернемся. Не убежит этот подлец от мести, — успокаивал Рябчиков друга.

Отсветы пожара усиливались, загорелось еще что-то.

Над дорогами у Борисполя стояла пыль, поднятая сотнями автомашин, тягачей, тракторов, тысячами солдатских сапог, взрывами снарядов, бомб, сброшенных с немецких самолетов на бесконечный поток машин и людей. Рев «юнкерсов», «хейнкелей» сливался с выстрелами зениток, с торопливыми очередями спаренных пулеметов, из которых красноармейцы вели стрельбу по вражеским стервятникам. Пылали автомашины и транспортеры. Горели стога соломы. От огня сентябрьское солнце краснело.

Группа прикрытия, с которой был и полковник Шаблий, отбивала очередную атаку фашистских частей, продвигавшихся к Бориспольскому аэродрому. Пехотинцам помогали курсанты-артиллеристы лейтенанта Зарубы.

Немцы использовали как заслон толпу только что захваченных в плен красноармейцев. Стрелять в своих бойцы не могли, а из-за спины пленных на всем ходу вскоре вырвались танки.

— Приготовить гранаты! Бутылки с горючей смесью! Пэтээры к бою! — раздалась команда по всей обороне.

— Артиллеристы, к бою!

Бойцы лейтенанта Зарубы умели сражаться. Ненависть к мерзавцам, погнавшим впереди себя несчастных и беззащитных людей, переполняла сердца артиллеристов. Точными выстрелами они прошили панцирь двух танков, и те задымились. Еще две машины с перебитыми гусеницами завертелись на месте. Но другие рвались вперед, скрежеща сталью, ведя стрельбу по позиции. Несколько танков двинулось прямо на артиллеристов. Одно орудие вогнало бронебойный снаряд точно под башню, фронт машин дрогнул, но выровнялся и обрушил огонь на батарею. Расчет одной пушки был поражен осколочным снарядом. У ствола встали другие. Выстрелили раз, другой. Танк упрямо и беспощадно шел на орудие.

Нервы у нового расчета не выдержали. Артиллеристы засуетились, забегали у пушки, и громада танка подмяла их под собой. Лишь один из них, отбежав в сторону, в бессильной ярости швырнул под брюхо танка связку гранат. Машина остановилась, вздрогнув от взрыва.

Мгновение, когда был подбит танк у раздавленного орудия, и стало переломным в этой схватке. Курсанты подбили еще две машины. У третьего танка от удара снаряда в броню крутануло башню, он на полном ходу развернулся, как сани на льду, и помчался назад. Другие тоже отошли. В беспорядке отступили и автоматчики.

Спереди и сзади горящих танков лежали убитые фашистские солдаты. Чуть поодаль — раздавленные и расстрелянные пленные.

Велики были потери и на батарее Зарубы. Шаблий подошел к артиллеристам, когда те хоронили погибших товарищей. Он впервые видел бой с танками. Заметив полковника, лейтенант Заруба сказал:

— Ребят много погибло, и снарядов уже нет. Все, товарищ полковник, кончилась наша артиллерийская служба.

— Да, — подтвердил Шаблий. — Придется вам воевать в пехоте. Бери, лейтенант, своих людей и пошли с нами.

Солнце уже садилось, на фоне его кровавого заката вдали над Киевом метались пожары. Киев горел.

Подразделения, принимавшие участие в бою под Борисполем, разделились на две группы. Первую возглавил майор Сильченко и повел ее на Переяславль. Вторую — Шаблий. Его отряд пошел на село Вовчки, где должны были согласно договоренности встретиться отдельные стрелковые подразделения и сборный полк чекистов. Возле Вовчков командиры образовали группу для координации действий и выхода из окружения. Вошел в эту группу и Шаблий. Время не ждало, и они решили общими усилиями пробиваться на Пирятин и Лубны. Не было и часа, чтобы им не приходилось отражать атаки врага.

«Стоим!» — слышалось там и тут. Эти слова были у бойцов как боевой девиз: «Держимся! Стоим!»

Гитлеровцы знали, что имеют дело с чекистами, и стремились разбить их полк, взять в плен бойцов и командиров. Многие из бойцов были милиционерами, пожарниками, оперативными работниками в наркомате и не имели боевого опыта, военной выучки. Однако и они становились обстрелянными солдатами.

Сражались батальоны, роты… А подразделения уже потеряли больше половины состава. А враг продолжал наседать. Может быть, для фашистов на полях под Барышевкой и Переяславлем не было более важного задания, чем разбить полк Наркомата внутренних дел. А у бойцов полка, у красноармейцев была тоже лишь одна цель: «Выстоять! Или жизнь, завоеванная в бою, или смерть!»

— Сдавайтесь! — кричали с вражеской стороны в рупор. — Гарантируем всем жизнь! Не слушайте комиссаров. Кто пойдет с ними, тот погибнет. Слушайте правду о полковнике Шаблий. Еще на границе он имел связь с контрабандистами. А к себе на службу брал уголовников. Рецидивистов посылал и в партизанские отряды. Мы все знаем! Сдавайтесь! Шаблий вас ведет на гибель!

Никто не реагировал на призывы и грязную клевету гитлеровцев.

— Приготовиться к атаке! — твердо командовал Шаблий. — Сигнал — три выстрела из маузера. Передайте всем!

И через несколько минут сам поднимал всех в атаку:

— Впе-ре-о-од! — кричал он во всю силу легких.

Он бежал и стрелял из маузера в эсэсовских солдат. Вперед! Только бы прорваться сквозь вражеские цепи! Только бы не отстали от него остальные!

Бойцы сборного полка и красноармейцы преследовали противника. Шаблию, как и многим, казалось, что бежали они целый час, а на самом деле атака длилась минуты. Каждый шаг обходился дорого, оплачивался кровью. На войне каждый метр кажется километром.

Тревожной сентябрьской ночью Андрей Стоколос и Иван Оленев укладывались спать под натянутой между деревьями плащ-палаткой. Максим сидел на поваленной сосне и тихо говорил с Галиной Цымбал, вспоминая, а чаще придумывая смешные истории. В эти дни, после отступления из Киева, было много горечи и тоски, и Колотуха пытался приободрить девушку. Не в пример старшине печальным все это время был Оленев.

— Ты чего так загрустил? — вдруг спросил Колотуха.

— Вот именно! Да ты сам виноват, Максим! — не очень вежливо ответил Оленев.

— Вот это новость! — удивился Колотуха. — Что же тебя вдруг так разволновало?

— Не вдруг, а давно вот тут скребет, — показал на грудь Оленев. — А в этот вечер особенно. Мы же на Черниговщине, около села Терентия Живицы и Нади Калины.

Колотуха даже привстал.

— Андрей! — обратился он к Стоколосу. — Правда, Надя из этого села или у нашего Ивана заклинило?

— Верно, — ответил Андрей. — В этом селе живет Надя. Давай, Ваня, отпросимся и сходим к ней, пока совсем не стемнело.

— А может, ее нет в селе? — предположила Галина.

— Могла эвакуироваться, — добавил Колотуха.

— Ну это мы выясним, — сказал Стоколос и подмигнул Оленеву: — На всякий случай…

— Командир вас отпустит, — милостиво пообещал старшина. — Идите, а то сердце Оленева не выдержит.

Разрешение отлучиться на три часа было получено. Заодно Стоколосу и Оленеву поручили разведать оперативную обстановку. Немцев в селе не было, и поэтому хату Нади Калины нашли быстро. К хате Стоколос и Оленев подходили не с таким боевым задором, с каким писали девушке письма.

Стоколос постучал в окно.

— Кто там? — раздался девичий голос.

— Свои. Мы служили с твоим братом Терентием. Ну… и письма Ваня Оленев писал, — начал разговор Стоколос.

— Подождите!

Через минуту скрипнул засов, и на крылечке появилась девушка.

— Неужели от Терентия? А как вы попали сюда? И Терентий с вами? Заходите в хату.

В хате горела керосиновая лампа.

— Нет. Терентий остался у Днестра, прикрывал переправу, — ответил Андрей, входя в горницу.

— Вот как, — грустно сказала девушка. — А может?.. — Она суеверно не договорила.

— Будем надеяться на лучшее, — сказал Андрей.

Разговор несмело прервал Иван:

— А я и есть тот самый Оленев.

— Вроде не таким я представляла вас по фотографии, — призналась Надя, приглядываясь к нему.

— Вот именно… — не зная, что ответить, пробормотал Оленев.

— Да как вы тут оказались?

— Долго рассказывать. На границе были, потом прорывались к Киеву. Сейчас партизаним.

— Партизаните? — удивилась Надя и снова взглянула на Оленева. — Вроде вы и не вы. А может быть, с Ваней несчастье? И вы… не хотите сказать? — Она пристально посмотрела на Андрея и вдруг смущенно покраснела.

Андрей шагнул вперед. «Значит, решил взять разговор на себя», — подумал Иван.

— Не обижайся, Надя, — начал Андрей. — Иван Оленев рядом с тобой. А фото тебе прислали мое. Случайно. Так что Оленев не я, а он.

— Как это случайно?

— Все это наш старшина… Мою фотокарточку подменил на фото Андрея.

Надя засмеялась, и ребятам стало легче. Как выпутаться из этой истории, еще минуту назад никто не представлял.

— Не сердись на меня, — посмелел Иван. — Вся эта история с фотографией ничего для меня не меняет в отношениях с тобой.

— Я не удивлюсь, если узнаю, что и письма писал старшина…

Парни поежились.

Какой только не представлялась эта встреча Оленеву! И радостной, с улыбками. И грустной, со слезами. Какой бы ни была, но он надеялся на полное сердечное понимание. И вот они встретились. Глаза Нади светятся, но не согревают его душу. Что-то сдерживает ее.

Надя принесла им молока и хлеба.

— Ты не сердишься? — снова спросил Оленев.

— За что? Мы с девчатами тоже иногда шутили над парнями. Без этого было бы скучно жить, — добавила она голосом, который прозвучал печальной нотой. — Сейчас не до шуток. Война. Немцы отвезли на станцию почти триста крестьян и триста пленных красноармейцев.

Парни молча пили молоко. Надя смотрела на них с той бабьей жалостью, которая во время войны появляется у женщин к солдатам.

Не про такую встречу мечтала она, посылая свои письма на заставу. Разве мог бы кто подумать этой весной про такое отступление оттуда, с юга, до берегов Десны? Закрыла лицо руками, всхлипнула:

— Как же теперь нам жить?

— Ты верь в нас, в нашу Красную Армию, — тихо сказал Андрей. — Ну, нам пора, Надя. Не сердись на нас.

Оленев вскочил и несмело положил руку на плечо девушке.

— И все-таки хорошо, что мы встретились. Правда, Надя?

— Правда.

Иван преобразился. Все-таки хорошо, что они навестили Надю.

В звездном небе гудели самолеты. Небо вспыхивало то на севере, то на востоке. Немцы пускали ракеты и в их свете выискивали отряды пробивающихся из окружения красноармейцев.

Тревожная сентябрьская ночь…

— Пусть будет легкой ваша дорога. Я буду ждать. Возвращайтесь скорее!

Надя долго смотрела в темноту, взволнованная и встревоженная.

Над дымным горизонтом нависало солнце. На него и шли. Они вели под руки и несли на носилках своих раненых побратимов. Предвечерние лучи, теплые и добрые, как материнская или девичья рука, ласкали черные от сажи и красные от ожогов лица.

— Стой! Кто идет? — прозвучал сдержанный, совсем не грозный, как всегда бывает в таких случаях, голос.

Навстречу партизанам отряда «Смерть фашизму» вышло несколько человек со звездочками на пилотках, в серых шинелях, на воротничках которых были нашиты черные, малиновые и зеленоватые петлицы. И без пароля, без объяснений красноармейцы поняли, что пришли к ним искать пристанища измученные, до предела обессиленные, голодные, в обгорелой одежде люди, которые вырвались вроде бы с того света.

— Помогите раненым! — сказал своим бойцам майор Сильченко и обратился к старшине Колотухе: — Кто старший?

— Командир отряда убит. За старшего он, — кивнул Максим на Андрея Стоколоса.

— Никто меня старшим не назначал, — ответил Андрей, бросив удивленный взгляд на Колотуху.

— Ситуация назначила, — сказал Максим.

Сильченко заметил четыре треугольничка на петлицах разодранной гимнастерки Максима и заметил, усмехнувшись:

— Впервые встречаю старшину, который считает себя подчиненным рядовому бойцу.

— Да он у нас не простой рядовой. Орденоносец. Да еще и сын полковника Шаблия, потомственный военный. Ему уже давно капитана надо дать.

— Семен Кондратьевич Шаблий твой отец? — удивился Сильченко. — Тогда я знаю тебя. Мы с Семеном встречались еще на Дальнем Востоке. Да и Киев оставляли последними. Вместе были в бою под Борисполем. Потом пришлось расстаться. Полковник поехал в Вовчки. Там собирались подразделения чекистов-пограничников. Ну а потом… Мы узнали про жестокие бои чекистов под Барышевкой. Возможно, кто из них остался жив, тоже в этом лесу.

— И мы из огня вышли, — с грустью ответил Андрей. — Двадцать человек, вместе с ранеными.

— Тяжелые потери, — опустил голову майор, — но и остановить врага невозможно без крови.

— Может быть, немцы и не взяли Киев 10 августа, потому что и мы в тылу сражались, сковывали их силы.

— Правильно понимаешь эту связь между действиями своего отряда и всего фронта, — сказал Сильченко. — Если бы мы все, низшие и высшие командиры, вот так понимали боевую задачу своих подразделений, дела наши были бы получше. В сложной ситуации некоторые командиры иногда теряются, не хотят брать на себя инициативы, а потому и ответственности, и думают лишь о том, как побыстрее присоединиться к главным силам. Хорошо, что ты не из таких.

Майор Сильченко тоже стремился достичь линии фронта, который где-то там, под Харьковом. Но эту далекую цель он объединил с насущной — бить врага, пока есть снаряды и патроны.

— Дальняя дорога вам предстоит, — заметил Колотуха. — А если остаться тут партизанить?

— Можно. Но мы сперва попытаемся прорваться к линии фронта.

— Проклятое окружение! — выругался старшина. — Попали, как кур в ощип!

— Да, но все равно бить фрицев можно! И вырваться можно! — Майор посмотрел на низкое солнце и добавил: — Располагайтесь, товарищи. Раненых проводить к леснику.

Бойцы мылись у родничка. Не только руки, но и лица многих были в ожогах и ранах. Пораженные места нестерпимо болели, когда к ним прикасались пальцы. Но все же умыться чистой холодной водой было приятно, как после тяжелой работы на жнивье. Потом подкреплялись кашей с консервированным мясом.

— Чего призадумался? — обратился Андрей к Оленеву.

— Что-то дом вспомнился, — виновато усмехнулся Иван. — Мама, отец и… лосята.

Лет восемь назад Иван с отцом принесли из леса двух лосят. Они были еще беспомощные — только родились. Лоси подрастали. Потом их стали приучать к упряжке. И своего добились. В селе шутили: «Олени ездят на лосях!» Эту историю Андрей уже знал.

— Ешь, — сказал он. — Помочь?

Иван взял ложку.

— Не нужно обо мне беспокоиться! Не маленький! — обиженно бросил Оленев.

— Как хочешь! — с деланным безразличием сказал Стоколос.

После ужина Оленева и Матвея Кота повели к леснику. Сопровождать их вызвались Стоколос, Колотуха и Галина. Хозяин пригласил всех в избу. Было уже темно. Все хотели как можно быстрее заснуть: усталость валила с ног.

Лесник предложил Гале кровать в горнице. Девушка отказалась:

— Пусть кто-нибудь из раненых там ляжет.

— Тогда идите в кладовую. Есть раскладушка. А вот и рядно. — Лесник подал полосатую дерюгу, которая еще пахла льном.

— А я на полу устроюсь! — сказал Колотуха.

Галя взяла рядно и пошла в кладовую.

Андрей и Оленев улеглись на свежем сене, которым был забит чердак. Стоколос постелил Ивану и себе шинели, положил под головы маленькие подушки, которые им дал лесник.

Сено пахло летом и солнцем. Этот пьянящий духмяный запах сена отогнал сон. Не давали спать и думы. Когда еще встретятся они?.. От этого вопроса Андрею стало тяжко. С мая месяца, когда Андрей пришел на заставу, он с Иваном — не разлей вода. А три месяца войны стоят для обоих десятилетий, хорошо узнали они друг друга, постигли настоящую мужскую дружбу, оба стали взрослее.

— Подлечишься и пойдешь к Наде Калине, — посоветовал Андрей.

— Не знаю, пойду ли к ней. Но и сидеть сложа руки… — Иван грустно улыбнулся. — Руки, говорю… Что бы там ни было, я создам отряд. Оставайся и ты!

— Нет. Пойду с майором Сильченко. Пойду туда, где главный бой. А ты тут жди нас с Надюшей, Галей, дядькой Котом!

— Дожить бы, Андрюха, еще до утра. Потом до вечера. А потом прожить еще неделю, месяц. С полгодика, — оживился Оленев. — Вот именно! Прожить полгода, да не просто, а на фронте, в бою!

— Главное — не падать духом, как наш старшина говорит.

Оба помолчали. Было слышно, как медленно жует жвачку корова.

Андрей посмотрел в полуоткрытое окошко.

И тогда, 21 июня, в последнюю мирную ночь, было звездно. Тогда сердце, казалось, не помещалось в груди, потому что он и Леся сказали друг другу: «Я люблю…» Всегда будет вспоминать Андрей смуглое и одновременно румяное, как пламенеющая роза, лицо Леси, ее улыбку. Будет помнить и Таню, тоже хрупкую, нежную, чем-то похожую на яблоневую ветку (может, потому, что прощались они в начале мая сорок первого года под расцветающей яблоней), не забудет и ее мечту о женихе в красивой форме морского командира или летчика. Может, Таня и шутила, но Андрей поощрял ее выбор. А вот Вадим Перелетный, ее сосед, с какой-то неприязнью говорил: «Какой толк, что закончил военное училище? Пошлют в какую-нибудь дыру и хоть волком вой. Только олухи могут идти после десятого класса в военное училище или вообще в армию. А твой избранник, Таня, Андрей Стоколос, — совсем оригинал. На границе погибли отец и мать. И это ему не пошло впрок. Теперь просится на заставу! Похоже, что у него не хватает шариков в голове. Ладно, пусть послужит, а я тем временем закончу учебу. Потом и ты подрастешь. Я ведь смотрю на тебя как на свою невесту».

Все это Таня пересказала Андрею в тот вечер, когда они прощались. Он представлял, как горели черные с поволокой глаза Вадима, как вздрагивали толстые маслянистые губы, когда он говорил: «Я ведь смотрю на тебя как на свою невесту».

Стоколос и его друзья — Павло Оберемок и Гнат Тернистый знали, что бахвальства Вадиму Перелетному не занимать.

В радиоузле, где ребята собирались вечерами и куда иногда заходил Перелетный, приехав на каникулы, он с гордостью рассказывал, что его однокурсники монтируют телевизор, а ему поручили изготовить телевизионный диск. Однако Перелетный рассказывал таким тоном, будто он сам является изобретателем телевизора.

Пусть хвастается! Может, парень влюблен в свою физику и ему все другое ни к чему. Может, радиотехника — это его призвание, его стихия, его жизнь. Так считали Павло Оберемок и Гнат Тернистый. Но Андрей в словах Вадима чувствовал открытое пренебрежение к ним, тем, кто моложе на шесть-семь лет. Сын погибшего пограничника, хорошо знавший, что такое бой на границе, что такое опасность, он не мог не поражаться и пренебрежению Перелетного к военным. Да за это Андрей не только студенту дал бы затрещину, но и ученому, если бы тот так оскорбил военных, охраняющих Отчизну от врагов.

По этому поводу между Андреем и Перелетным возникали стычки. По этому поводу Вадим говорил ребятам, что Андрей злится из-за Тани, которая, если Перелетный захочет, побежит за ним. Но он пока, мол, не торопится. Еще надо кончить университет, а потом его оставят работать на кафедре, и вот тогда будет устраивать личную жизнь. А таким, как Андрей, суждено идти в армию…

— О чем думаешь? — обратился Оленев к Андрею, чувствуя, что тот замолк неспроста.

— Так, про дом вспомнил… Давай спать, завтра в дорогу.

Где-то в углу цвиркал сверчок. Пахло мукой и спелыми яблоками. Тихо шуршала мышь.

Время от времени сквозь лес волнами пробивались очереди крупнокалиберных пулеметов. Все эти звуки, как бы из разных эпох, сплетались, раздирая противоречиями душу Максима и Галины.

Они лежали на полу рядом, укрывшись толстой дерюгой, от которой пахло солнцем и льном. Лежали притаившись и вроде боялись не только говорить, но и дышать. Ее голова лежала на его руке. Губы Максима слегка касались ее чела и волос.

— Чего ты молчишь? — Галина удивлялась, что всегда веселый, говорливый и остроумный Максим вот уже столько времени не промолвил ни слова. Только целует. Да и сам Максим не узнавал себя: впервые он так молчит. Что-то изменилось в нем. Верилось и не верилось, что он вместе с Галей. Ему и радостно было — ведь любит ее, но и тревожно — неизвестно, что сделает война с ними завтра.

— Расскажи что-нибудь о себе, — попросила Галя.

— Да ты почти все знаешь. Жил в Одессе, учился в школе, а вырос — работал шлифовальщиком на заводе. Потом граница…

— Окончится война, приезжай в Киев. Иди на «Арсенал». Очень славный завод! — с гордостью сказала Галя.

Про войну она сказала походя, спокойно. В эти минуты в мире, что начинался от подворья лесника, не было слышно ни выстрелов, ни взрывов и дышалось легко. Воздух, настоянный на аромате спелых яблок, туманил голову. И ей казалось, что так будет всю жизнь, вечно.

И внезапно молнией пронзила мысль: «Что будет потом?! Когда кончится эта война с ее выстрелами, ревом самолетов, свистом бомб, взрывами снарядов, пожарами и виселицами на дорогах, по которым прошли фашисты? Что будет потом? Что будет со мною? С нашей любовью?..»

Галина прижалась к Максиму.

— Что с тобой, Галя? — еще нежнее и ближе привлек он ее к себе. Он коснулся своей щекой ее щеки и почувствовал, что ее лицо мокрое от слез. «Чем я ее утешу? Да и способен ли на это сейчас? — думал Максим. — Утром нас ждет разлука, неизвестность, опасность, что была в самой сути войны». Слов не находилось, как ни старался он их найти, и он ласково гладил девушку, как бы защищая любимую большой и сильной рукой от лютой напасти. Грустно было ему. Что видел он в жизни? Когда было пять лет, умерла мать, родив шестого ребенка. В селе жить было тяжело, и отец с шестью детьми на руках переехал в город. Самого младшего по дороге отдали в детдом. В Одессе отец устроился дворником, потом рабочим на завод — вывозил металлическую стружку из цехов. Маленький Максимка летом лазил по крышам со своим дядькой-жестянщиком, помогая ему. С высоты было видно море, пароходы и парусники. В погожий день море особенно привлекательное. Смотрел бы на него и смотрел, представляя и себя на том пароходе или паруснике, которые неторопливо причаливают к берегу или исчезают за горизонтом.

Максим рос смекалистым мальчиком, независимым среди сверстников и даже старших, которые жили в одном дворе. Рано у него появились друзья и недруги. Из последних был один служащий, который жил на втором этаже, и запрещал сыну водиться с компанией «Дворникова босяка Максима». Как ни доказывал Максим, что он «не босяк», все равно тощий очкастый обитатель большой и светлой квартиры твердил свое, и Максим решил ему отомстить. Играл он с ребятами во дворе в футбол. Бил пенальти. Он переставил «ворота» — два кирпича — и попал в окно на втором этаже. Мяч пробил обе рамы и влетел на стол ворчливого соседа.

То был удар, о котором говорили даже на Дерибасовской. Максима стали приглашать из других дворов в свою команду. А сын тощего чиновника в очках стал искать дружбы с ним.

Тяжелого в жизни Максима было немало. Однако он никогда не унывал. Таким был и его отец. Таким он помнит и деда. Лица отца и деда были улыбчивыми, глаза добрыми, и от этого детям становилось легче даже тогда, когда было совсем туго. «Такая уж у вас порода!» — говорили соседи.

Максим мог развеселить кого угодно и веселил, то на заводе, куда его приняли за два года до военной службы, то на заставе, но не сейчас. Галю ему нечем было ни развеселить, ни успокоить. Она плакала.

Да и ему было нелегко. Впервые встретил девушку, которую полюбил по-настоящему, познал с ней счастье, почувствовал сердцем, что с Галей можно пройти через всю жизнь как с верным другом, и вот нужно расставаться, да еще в такой грозный час.

Так они и не заснули до самого утра. Пришло время расставаться. Все пройденное ими вместе и прошлая ночь в эти минуты спрессовались в одно целое, отделились от всего другого, что случалось в жизни. Поэтому и незабываемо мгновение разлуки. Галя не хотела выпускать из объятий Максима, забыв про все: «Как же я буду жить? Что будет потом?»

— До свидания, Галя! — услышала она голос Андрея. — Нам уже пора…

Девушка подала Стоколосу руку и виновато усмехнулась, поправляя волосы, опустившиеся на лоб.

«Как непохожа она на ту Галину, которая давала мне красные ягоды, когда я шел по шоссе к штабу, — подумал Андрей. — Озабоченная, убитая горем, каким стало для нее прощание с Максимом».

Она обняла и поцеловала Андрея, прошептав:

— Счастья тебе! Пусть дождется дивчина, про которую ты думал, когда мы собирали ягоды.

— Будь и ты здорова всегда! — пожелал Андрей.

— Спасибо, — усмехнулась Галина. — Какие же вы хорошие ребята!

Стоколос обнял дядьку Матвея. Потом подошел к Оленеву. Он внимательно посмотрел в его глаза, в глубине которых видел свое отражение. В это мгновение ему показалось, что он передавал ему то, что было у него чистым и добрым, и принимал в свои глаза теплоту сердца Ивана, часть его дум. Андрей верил, что люди, которым смотришь в глаза, не забываются долго, может, до самой кончины.

— Хорошо, Ваня, что ты есть на свете, — гордо, торжественно сказал он, ибо считал, что их искренняя дружба это допускает.

— Максим, Андрей! Я всегда буду думать про вас. Когда тяжело будет вам, представьте, что я рядом! И вас будет как трое, — словно заклинание, произнесла Галя.

— Вот именно! — вздохнул Оленев, держа Андрея за руку. — И меня вспомните, четвертого.

— Хорошо, что нас четверо. Это уже рота, как у моряков! — добавил старшина Колотуха. — А с пятым, майором Сильченко, нас уже полный батальон пограничников!

— Прощай, брат! — сказал Андрей, внимательно всматриваясь в обескровленное лицо Оленева. — Выздоравливай и будь осторожным.

Стоколос не знал, сколько будет в его жизни настоящих друзей. Может, и не так много. И когда он писал письма за Ивана Наде Калине, и когда они встретили первый вражеский десант на советской земле в три часа пятьдесят пять минут 22 июня 1941 года, и когда выходили из огненного поля, чтобы снова стать бойцами регулярной армии, Андрею казалось, что сердце у них одно на двоих.

— Вот именно, постараюсь быть осторожным, — пообещал Иван.

Андрей вынул из кармана два каштана.

— Каштаны на память… Это с дерева на склонах Днепра в Киеве. Когда ты спал у нас дома, я забрался на него и сорвал.

Иван задумчиво поглядел на каштаны и бережно их положил в карман.

— Что же тебе подарить?.. Нет у меня сейчас ничего. А-а! — вдруг спохватился он. — Будем живы, будут у нас дети, сына обязательно назову Андреем.

— А я своего — Иваном! — пообещал Стоколос.

Чувствуя на себе взгляд Максима, Галя вспыхнула, вспоминая прошедшую ночь. Веки ее дрогнули.

— Ну что ты! — тихо шепнул Колотуха.

— Все будет хорошо.

— Точно! — подтвердил появившийся тут же дед Цымбал. — Верить нужно, Галя! Иначе зачем жить?

— Буду верить! Буду!

— Смотрю я на тебя, Галя, смотрю на Максима, на Андрея и Ивана, и хочется мне кое-что сказать, — вмешался в разговор Матвей Кот, приковылявший на костыле.

— Ну так скажите, — попросила девушка.

— Первое мое слово — это спасибо, что вынесли из огня. Какой ворог-супостат может покорить таких, как наша Галя, как Максим, Андрей, Ваня, что сказали так про своих будущих сыновей. Гитлер? Не хватит у него ни силы, ни духа на это. Ты не печалься, Галя! Переберемся на тот берег Днепра. Подлечим раны, как-нибудь дождемся возвращения твоего Максима! С богом, хлопцы! — обратился он к Колотухе и Стоколосу. — Идите и возвращайтесь! Ждем вас!

Над лагерем майора Сильченко появились немецкие самолеты. Красноармейцы успели уже окопаться, и поэтому их потери были небольшие.

Вечером колонна пехотинцев и автомашин двинулась из леса на восток. Время от времени к майору Сильченко подходили командиры рот, связные, которые докладывали обстановку. Андрей заметил, что большинство посыльных не оценивали обстановку, а лишь констатировали то, что происходило, и с надеждой взирали на майора, от которого теперь вроде бы зависела жизнь всех двигающихся в колонне.

Около майора Сильченко остановился мотоцикл с коляской, из которой поднялся неповоротливый, полный человек в сапогах с разрезанными голенищами. Андрей от удивления приостановился. По этим голенищам он узнал старшего лейтенанта Пужая, артиллериста, с которым пришлось встретиться на южном рубеже обороны Киева. Тогда пограничники Оленев, Колотуха и Стоколос помогали батарее лейтенанта Зарубы вести прицельный огонь. Андрей сделал вид, что не узнал артиллериста, а Пужаю было не до Стоколоса и Колотухи.

— Немецкие танки! Слышите? — Он кивнул в ту сторону, где с напряжением выли моторы и лязгали гусеницы. — Сейчас пойдут на нас… — И, оглядываясь, добавил: — А на автомашинах можно бы и оторваться…

Это и было то сообщение, с которым он примчался к Сильченко. Сказав это, Пужай вобрал голову в плечи. Сильченко с ответом не спешил. И Пужай посчитал, что майор понял его. Ведь во время выхода из окружения, безусловно, придется раздробиться на отдельные взводы и группы.

— А разве хватит машин для всех? — внезапно спросил Сильченко.

Пужая передернуло от этих слов.

— Вы говорили про себя или меня? Ловко! — повысил голос Сильченко, и его рука легла на кобуру маузера.

— Товарищ майор! — послышался голос еще одного связного. — Танки на левом фланге!

Сильченко приказал связному следовать по маршруту, проявляя осторожность и бдительность. Обернулся, чтобы поговорить с Пужаем, но того и след простыл. Протрещал лишь вдали мотоцикл, за рулем которого сидел водитель.

Пужай пробрался в глубь колонны. Он пригнул плечи, будто опасался, что кто-то треснет его по затылку, как частенько было в детстве.

«Вот и доверься таким людям, как этот майор! — с раздражением думал он. — Хотел же как лучше! Чего только не приходится переживать и выдерживать!»

У каждого своя доля… Вот Пужая она кидает на этой войне, как щепку в море. В первую неделю августа немцы так надавили, что пришлось старшему лейтенанту бросить гаубицы и снаряды, чтобы не опоздать на переправу. Но воздушнодесантники и моряки из днепровской флотилии заставили Пужая и его пушкарей возвратиться на позицию. А где уже та позиция и техника?! Когда не стало снарядов, даже лейтенант Заруба, заядлый служака, покинул свои гаубицы и перешел на сорокапятки, чтобы стрелять по танкам. Пужай этого не хотел. С гаубиц на корпусную артиллерию он бы перешел, а на сорокапятки нет. Пусть из них стреляют те, кому не дорога жизнь. Получалось так, что Пужая в штаб полка взял майор Барабанов. И снова пришлось быть рядом с недругом Зарубой. Тот тянул свои сорокапятки на правом берегу, перешел с ними на левый. А потом куда-то исчез со своими пушками и курсантами.

Вдали все сильнее гремели немецкие танки. Пужай, держась рукой за живот, вдруг побежал к куче соломы, которая высилась вблизи полевой дороги, и задержался там надолго. Никто из колонны его не знал, и он мог сидеть с ремнем на шее хоть до утра.

Пехотинцы и машины майора Сильченко подняли тучу пыли, которая оседала на придорожную стерню и Пужая. Через четверть часа пыль осела. В небе засияла луна, Не слышно было и немецких танков. Пужай прислушался. «Наверное, танки ушли другой дорогой. Откуда знать, куда они направлялись? А если бы на позицию Сильченко? Бдительность никогда не следует терять…» Так оправдывался он сам перед собой. Да и сделать это ему было не так уж трудно.

«Куда же теперь?» — И решил Пужай двигаться на восток. Один, если никто к нему не присоединится.

«Только на восток». На восток торили свой путь и бойцы майора Сильченко.

— Где этот паникер с кубарями? — укоризненно спросил Сильченко, выискивая взглядом Пужая.

— Пужай? Смылся! — уверенно ответил Андрей.

— Ты и фамилию знаешь?

— Пришлось встречаться.

— Чего же ты сразу не сказал? — с удивлением спросил Колотуха. — Хоть бы поприветствовали. — И к Сильченко: — Товарищ майор! Этот, на мотоцикле который был, посчитал Андрея лазутчиком, пробравшимся с рацией на батарею…

— Серьезно? — поинтересовался майор.

— Было и такое, — нехотя сказал Андрей.

Танки, громыхавшие где-то вблизи (это о них говорил Пужай), повернули в другую сторону. Вражеские войска тоже не вышли из села. Все-таки ночь. Немного изменив направление, обогнув село, красноармейцы пошли дальше.

На фоне багряного неба поднимались корпуса сахарного завода, а в ложбине перед ним лежало неизвестное село, окутанное синеватой дымкой. Лес подступал к селу и заводу. Туда и держала курс колонна майора Сильченко.

Передовые взводы уже втягивались в лесок, когда Сильченко увидел в бинокль длинную колонну автомашин, грузовых и легковых, которые шли на малой скорости. Майор приказал командирам рот немедленно занять оборону. Бойцы расположились по обеим сторонам дороги. Пулеметчики с двумя взводами чуть выдвинулись вперед. Прошло еще несколько минут. Сильченко уже мог различать людей на легковых открытых машинах. Это были офицеры. За легковыми двигались, покачиваясь на ухабах, грузовые. На одной сидели оркестранты с медными трубами. Еще дальше — вереница автомашин с солдатами.

Внезапно духовой оркестр заиграл марш «Хорст Вессель», и бодрая мелодия отозвалась в лесу. Вражеская колонна приближалась. Солдаты громко пели. Офицеры лениво переговаривались. Оркестр гремел, как в Берлине на параде.

Майор Сильченко выстрелил. Ракета описала красную дугу над хатами. По противнику ударило несколько пулеметов из дворов и из-за деревьев. Винтовочные выстрелы были так часты, что, казалось, бьют автоматы. Пулеметы же строчили беспрерывно. Эсэсовцы выпрыгивали из машин и падали на землю. Внезапно из одного двора выскочило двое — один в пальто, другой в долгополой немецкой шинели. Он был с автоматом. Низко пригибаясь, они побежали к большой крытой автомашине, над которой торчала антенна. Человек в пальто метнул гранату. Его напарник резанул из автомата по солдатам, спрятавшимся за колесами.

Несколько сот бойцов с криками «ура!» и «впе-е-ред!» кинулось к автоколонне, на ходу стреляя и орудуя штыками.

Майор Сильченко был на переднем крае, где сосредоточились пулеметы. Он дал сигнал своим не покидать позиции и перерезать гитлеровцам путь к отступлению.

— Как тебе эта картина? — майор крикнул сквозь стрельбу Андрею.

Тот кивнул улыбаясь, — дескать, хороша!

Рядом группа красноармейцев окружила тех двоих, которые внезапно выскочили из двора в разгар боя.

— Вы откуда такие шустрые? — спросил человек в немецкой шинели.

— А вы откуда такие молодчики?

— Может, биографию рассказать? — насмешливо спросил человек в шинели. — От самого Прута своих догоняем.

Его голос показался Андрею знакомым. «Да кто же это может быть?» Со спины обоих не узнать.

— К командиру их, — кто-то приказал.

— Шинель мозолит глаза? А посмотри повыше! Фуражка у меня зеленая, — гордо сказал человек в немецкой шинели.

— Да это же наши! Лейтенант Рябчиков и Мукагов! — радостно крикнул Колотуха.

Андрей еще мгновение назад тоже узнал Рябчикова по голосу, но не мог еще поверить, что это он с Мукаговым. Вот уже три месяца, как они пропали без вести. Еще тогда, когда пошли в разведку под Уманью и как в воду канули. И надо же — встретились!

— Вася! Лейтенант!

— Шмель, дорогой мой!

Колотуха и Стоколос, к большому изумлению красноармейцев, кинулись к Рябчикову и Мукагову. Пограничники били друг друга по плечам, обнимались. У Рябчикова слетела с головы фуражка, и Андрей увидел, что его черные волосы посеребрились у висков. Но веселые, лукавые глаза были такие же, как и раньше, только стали чуть острее.

— А где Оленев?.. Еще кто из наших есть тут? Да раздавишь меня, Максим! Погоди! — Рябчиков освободился от крепких объятий Колотухи. — У нас еще дело есть. Где командир?

Подошел майор Сильченко:

— Слушаю вас.

— Мы вот пробираемся от самой границы… Спали тут в сарае, услышали шум автоколонны. Ну а дальше знаете!

— Вовремя подняли наших в атаку, — сказал Сильченко.

— Не это главное, товарищ майор! Мы не просто бросились на немцев, а ударили по машине с рацией, по штабной то есть. Там целая куча документов. Мы вот прихватили…

Рябчиков расстегнул шинель и выдернул из-под ремня смятое немецкое знамя. Потряс им и перед глазами всех развернул.

— Прошу, товарищ майор, трофей! — Рябчиков бросил к ногам Сильченко штандарт.

В сорок первом году в сентябре месяце не часто попадались трофеи, а знамена воинских частей тем более. Тут же оно лежало у ног, в пыли.

— Что скажешь, сын полковника Шаблия? — спросил Сильченко у Андрея с какой-то торжественностью в голосе.

— А что тут еще скажешь? Рвите, ребята, на портянки! Это же шелк!

Нет, это был не просто шелк. Это символ врага, с которым эсэсовцы прошли пол-Европы. Может, вышагивали они с ним и перед Гитлером и уверены были в своей непобедимости. А сейчас крепкие руки красноармейцев разрывают его на портянки…

Мимо сожженного танка и лежащего возле него Терентия Живицы пронеслись мотоциклисты, устремляясь к переправе, по которой проходили наши войска. Скрежетало железо, клубилась пыль на степной дороге, над беспредельным пшеничным полем поднимался петушиными гребнями огонь и расстилался густой, черный, пахнущий хлебом дым. Мотоциклистам было не до лежащего ничком красноармейца, который осмелился приблизиться к танку и подорвать его. Им было приказано как можно быстрее достичь развилки дорог, откуда строчил пулемет, уничтожить эту огневую точку и выйти к переправе.

В момент взрыва Терентий ощутил удар в плечо. Тело его обожгло огнем, и он упал, истекая кровью. Так и лежал в полузабытьи на меже жизни и смерти. Шум машин, выстрелы, выкрики — все вдруг исчезло.

На самом же деле бой, завязавшийся у развилки, где был Мукагов, и на дорогах, где были бойцы лейтенанта Рябчикова, не прекратился. Терентий Живица не слышал выстрелов. Лишь сознание в нем теплилось, как маленький беззащитный огонек.

— Дядя красноармеец! Вы живой?.. Это мы — Петря и Миколка, — раздался рядом мальчишеский голос.

Петря и Миколка бережно приподняли раненого, повернули лицом к небу.

Петря растерянным и взволнованным голосом спрашивал:

— Дядя! Вы живой? Вы живой?..

— Воды… — прошептал пересохшими губами Терентий.

— Где же ее взять, эту воду? — Петря озирался кругом, глядя своими черными цыганскими глазами. — Может, у убитых немцев фляга? Я подержу, а ты смотайся посмотри, — сказал он дружку.

Миколка ящерицей пополз к убитым солдатам, вздрагивая от страха. Он боялся мертвых. На полпути Миколка оглянулся. Хотел сказать дружку, что раненого красноармейца подержит сам, а Петря пусть поищет флягу с водой, бинты, йод. «Бинты, йод» — эти слова возникли внезапно, сами собой, как необходимость, без которой не обойтись раненому. Медицинские пакеты обязательно должны быть у солдат. Эта мысль придала Миколке силы. Они могут спасти жизнь отчаянному красноармейцу, не побоявшемуся пойти на немецкий танк. И не только пойти, но и победить! «Рана может оказаться смертельной, если ее не смазать йодом, не перевязать. Красноармеец не побоялся пойти на танк, а я, Миколка Днистран, который не считался трусом в своем пятом классе, боюсь взять у убитого ранец. Нет, не боюсь, — подумал Миколка, — возьму еще и плащ-палатку и автомат. Все это пригодится раненому, он же красноармеец…»

— Наши где? — напрягая силы и волю, спросил Живица, узнав мальчика.

— Уже на том берегу. А переправу взорвали. Только щепки разлетелись во все стороны! — ответил Петря повеселевшим голосом.

— Как много дыма. Неужели от танка? — спросил Живица.

— Это пшеница горит, — объяснил Петря.

— Значит, переправились все на тот берег?

— Переправились.

— Остался только я, — тихо сказал Живица. — Воды… Пить.

— Есть вода! Есть бинты! — почти крикнул Миколка.

— А что это у тебя?

— Плащ-палатка. И автомат! — похвастался Миколка. — В бутылочке какая-то жидкость. Может, йод?

Осторожно, но, напрягаясь изо всех сил, потащили ребята раненого через дорогу в кукурузу, откуда тот выходил час назад на поединок с бронированным чудовищем. Над степью рыскали самолеты. Иногда эти стервятники пролетали над ними. Ребята замирали, прижимались к земле. Вдали снова загрохотали тягачи. Нужно было спешить. А дорога была такой широкой! Каждый комок земли был препятствием.

— Не туда надо было! А вот туда! — рассердился Петря, решив, что Миколка, который полз первым, избрал не самый короткий путь к кукурузному полю.

— Дорога в выбоинах. Может, понесем? — предложил Миколка.

— Могут заметить с машин. Давай быстрей!

Едва они добрались к кукурузному полю, как по дороге промчалось несколько автомашин с солдатами. Когда грохот немного стих, ребята залили йодом рану на ноге и забинтовали ее. Потом разрезали на плече гимнастерку.

— А где же осколок? — удивился Миколка.

— А вот, выпал.

Терентий не поверил своим глазам, когда Петря поднял и показал ему окровавленный кусок металла: такой большой!

— Как же дальше жить будем? — с трудом спросил Живица.

— Мы сделаем вам из палатки шалаш! — сказал Миколка. — Нагнем стебли кукурузы и накроем их палаткой! От солнца будете укрываться.

— А ночью мы придем с моим батькой и перенесем в село. Наш сосед, как это… ну коров лечит, — добавил Петря.

— Ветеринар, — объяснил Миколка. — Может, он и не разбирается в человеческих болезнях?

— Не нужно в село. Никому не говорите обо мне, даже отцу. Не пропаду. Воду будете приносить, оружие есть. Вот бы мне гранат пару штук! — сказал Терентий.

— Около убитых есть гранаты с длинными ручками, — ответил Миколка. — Принести?

Терентий Живица вступил на украинскую землю осторожно, озираясь: хоть и своя она, но занята, оккупирована врагом, силу которого он уже познал. Из скупых рассказов Бабуницы знал и про новый порядок в городах и селах. Всюду аресты, смерть. Знал он силу врага, но и знал, как можно его бить. Живица шел не по чужой, а по родной земле, она грела его сердце надеждой и не могла быть враждебной, не смела отвернуться от своего сына в минуту смертельной опасности. Он любил эту землю, как родную мать, и это придавало ему силу.

Проходили дни и недели. Живица шел ночью. А если попадались леса, то и днем. На одной из лесных дорог снял точным выстрелом мотоциклиста. Теперь стало полегче. Можно было ехать, и дальше он пробирался на мотоцикле, избегая основных магистралей, которые были запружены вражескими колоннами.

Сентябрьским утром Живица остановился на развилке дорог. У обочин уже были установлены указатели, написанные по-немецки. Он немного умел читать по-немецки и, когда прочитал, прикусил губу. «Шаблии» — было написано на дощечке. Терентий знал, что из этого села пришел на границу Андрей Стоколос, что тут жила Софья Шаблий, тетка полковника Шаблия. Было над чем подумать, прежде чем решить: идти дальше или заглянуть в село. «Может, ребята с заставы капитана Тулина двигались на Киев этим путем?» — подумал Живица. Он замаскировал мотоцикл ветками, спрятал немецкий френч и пилотку. Остался в серой рубашке. Потом наломал орешника, положил между ветками автомат, обвязал все это проволокой, оставшейся в ранце, и побрел к селу. Шел по лугу. На холме были видны огороды, дальше — сады и хаты. Еще дальше высилась белая заводская труба сахарного завода. Живица выискивал в памяти все то, что рассказывал Стоколос о селе, вспоминал ориентиры. «Вековой дуб и три ивы у криницы. Луга, речка в зарослях ивняка…» — как-то говорил Андрей. «Вон там вековой дуб и три ивы над колодцем, — подумал Терентий, вглядываясь в даль. — А вот яблоневый сад соседа. Подожду у колодца. Не может быть, чтобы сюда не пришли за водой…»

Живица бережно положил охапку хвороста около тропки и заглянул в криницу. В ее воде плыли густые ветви ив, сквозь них отражалось синее бездонное небо. Живица устало улыбнулся своему отражению и покачал головой. Не похож он на того Терентия, который ушел на танк, опираясь на карабин как на костыль. Тот Терентий был в ожогах, ранах, тогда по лицу струились потоки грязного пота. А сегодня он даже побрит — среди трофеев в ранце была бритва и мыло.

Он загорел, обветрился за эти месяцы, и немудрено: все время под открытым небом. Пожалуй, встречный прохожий и не подумает, что его со всей безжалостностью зацепила война. Вот нога, правда, побаливает. Плечо ноет. Но все эти зажившие раны под одеждой.

Сруб покосился, и Терентий стал непроизвольно поправлять его. Откуда-то вышла с ведрами высокая и стройная девушка и, не доходя до колодца, остановилась. Потом подошла поближе, и он разглядел ее белые волосы, которые искрились в лучах раннего солнца. Глаза были синие, как небо в кринице.

— Здравствуй! — сказал Терентий.

— Кто это вас нанял? — спросила она.

— Да Андрей Стоколос как-то попросил поправить сруб, — шутя сказал Терентий. — Сам-то он лодырь.

— Вы знаете Андрея? — Синие глаза девушки загорелись.

— Я Терентий Живица. Служил на одной заставе с Андреем. Он часто рассказывал про свою бабушку Софью Шаблий. Слышал и про дуб в садике между вишнями, и про криницу. Если вы соседка бабушки Софьи, то вы Таня, — сказал пограничник.

— Точно! — совсем смешалась девушка. — Я как раз собиралась ей воды принести. Соседи мы, — кивнула она на яблоневый сад. — Правда, живем не в своей хате, а нанимаем…

Таня подошла к колодцу. Пристегнула ведро, наклонилась и опустила его вниз. Сама же посматривала на Терентия.

— Что смущаешься, Таня? Хочешь спросить, получил ли Андрей твое письмо?

— Я писала последний раз семнадцатого июня, — грустно вспомнила девушка.

— Ну какой же ответ, если это письмо он получил, когда уже началась война. Десять дней мы были в беспрерывных боях, — сказал, вздыхая, Живица.

— Захотел бы, написал, — неуверенно, но обиженно сказала Таня, всматриваясь в зеркало криницы и поправляя непослушные волосы.

Девушка молчала. Было слышно, как капала вода из ведра. Таня и сейчас помнила, что тогда написала Андрею. Известила о приезде Павла Оберемка на похороны бабушки.

Сейчас, вспомнив эти слова, она покраснела.

— Как же он там? — прошептала она чуть слышно и посмотрела своими синими глазами в далекую голубизну неба.

— Последний раз мы вместе были на Днестре. Я прикрывал их, а они переправлялись на другой берег, — сказал Живица и смущенно добавил: — Танк мне пришлось задерживать. Ну и меня малость задело.

— И бросили вас одного?

— Не бросили. У нас там каждый за десятерых работал. Все, видимо, решили, что я погиб, ведь шансов на жизнь у меня не было, — сказал Живица, внимательно разглядывая девушку. — Ты чем-то похожа на мою двоюродную сестру Надю. Та тоже вся золотая.

— А мне хочется быть чернявой.

— Если б только на этом кончились твои беды, дивчина! — рассудительно промолвил Живица.

— Андрей любит другую? Так надо вас понимать? — с видимым безразличием сказала Таня.

— Не про это я. Андрей не раз говорил о тебе. Да разве и я вот так встретил бы тебя, если бы не знал от него про тебя, про эту криницу, дуб, садок на холме… Не про любовь я сейчас, а про войну.

— А-а, ну как же. Ведь ее только и слышишь и видишь. Может быть, вот впервые я и забылась, заговорилась с вами, — виноватым голосом сказала Таня.

— А ты в какой класс перешла?

— В десятый… А наши разобьют немцев?

Терентий посмотрел на девушку испытующим взглядом.

— А тебе не верится?

— И да, и нет. Очень много полегло красноармейцев. И в плен много попало. Не верится, что они были в Красной Армии… А вы что, танк подбили, правда?

— Да так, швырнул под него гранату…

— И он остановился?

— Сгорел даже.

— Теперь я верю, что наши погонят немцев… А Андрею, если встретите, скажите, что я думаю про него. Он хороший. Только вредный, — слегка усмехнулась девушка.

— Хороший и вредный? — переспросил Терентий.

— Самоуверенный такой. Нашел у кого испытывать силу воли! — неуверенно погрозила пальцем Таня. — А я… А мы с бабушкой его ждем!

— Ты любишь его?

— Наверное, — робко ответила девушка, опустив глаза, но тут же спросила: — А у него была девушка на границе?

— Когда же он мог успеть, если и служил-то всего два месяца.

— Он может успеть, девушкам нравится, — с горечью ответила Таня. — Вы скажите — я не обижусь. За мной ведь тоже пытались ухаживать ребята из училищ и даже один студент.

Таня вздохнула, вспомнив Вадима Перелетного, сына хозяина дома, где она снимала с родителями квартиру. Вадим буквально преследовал ее, не давал покоя, особенно с тех пор, как она подружилась с Андреем. Теперь до нее дошли слухи, что он прислуживает немцам.

— Таня! Я скажу Андрею, если удастся встретиться, что ты любишь его, — пообещал Терентий.

— Идемте к бабушке Софье, — пригласила она. — Нет, нет… вдруг заметят…

— Я бы ее привела сюда, но у нее больные ноги. Ходит с палочкой. Берите хворост и идемте, — решительно сказала Таня.

Они зашли в небольшой садик, над которым гордо высился дуб. К листьям вишен уже прикоснулась осень. Дворик небольшой, но опрятный. Всюду цвели георгины, астры, ноготки, флоксы, и вся хата была украшена венками, как невеста.

На крыльце сидела пожилая женщина с большими карими глазами. Взгляд гордый. Лицо благородное. Терентий склонил голову, поздоровался.

— Он служил с Андреем, идет от самой границы, — шепотом объяснила Таня, когда Живица опустил на землю вязанку хвороста.

Опершись на толстую узловатую палку, Софья Шаблий поднялась и застыла как вкопанная. Она была в складчатой юбке, в вышитой сорочке и жилете. На седой, гладко зачесанной голове гребень. Она улыбалась глазами, полными слез.

— Прошу в хату.

И снова Живица попал в царство цветов. Только внутри хаты цветы были неживые. Они были нарисованы сочными красными и синими красками на печи и стенах. Среди этих ярких цветов стояли парень и девушка, над ними летали сказочные птицы. И всюду ощущалось солнце, голубое небо, ощущалась природа, жизнь. Такого чуда Живица еще никогда не видел, и почему-то вспомнилось детство, далекие и чудесные сны, сказки, которые он когда-то слышал.

— И в этой хате жил Андрей? — наконец опомнился и спросил он. — Да ему же грех не сочинять за ребят писем девушкам!

— А он, бабушка, танк подорвал, — с гордостью сказала Таня, кивнув на Терентия.

— Танк? Это хорошо, хорошо. Молодец!.. А к нам пришел с хворостом. Правильно, такое мог придумать только хлопец с заставы. К своим теперь пробираешься?

— К своим. Я был ранен, меня молдаване спасли. — Терентий расстегнул воротник и снял рубашку. Через все плечо краснел свежий рубец. Он виновато усмехнулся: — Наши думают, что я на том свете. А я вот пробираюсь к ним. Увидел на шоссе указательный знак и надпись — «Шаблии». Решил свернуть к вам, бабушка. Навестить. Андрей с бойцами переправился через Днестр еще в июле, все пошли на Киев. Так ничего о них и не знаю.

— Сходи, детка, и нарви красных георгинов, — внезапно обернулась бабушка к Тане.

Девушка выпорхнула из хаты. А хозяйка поковыляла к старому сундуку.

— Покажу тебе, парень, одну вещь. За ней уже охотятся немцы. Запомни: эта вещь будет закопана под дубом, мимо которого ты проходил. Так и скажи Семену Кондратьевичу, Андрейке.

— Так и скажу, — пообещал Терентий. — Под дубом…

Зашла Таня, прижимая к груди букет цветов.

— Тебе, дорогой, эти георгины за то, что танк не дошел до нашего села… — растроганно сказала бабушка Софья.

— Спасибо. Но зачем они мне в дороге? Пусть лучше Тане останутся.

— Нет! Нет! Это вам!

Бабушка Софья стояла, сложив на груди руки, и смотрела на девушку и на юношу, на цветы в руках Тани. Эти цветы были посажены мирной весной для красоты и для любимых людей.

Она наклонилась и вынула из сундука предмет, похожий на косу, завернутый в черный с красными цветами платок. Развернула — и перед глазами Терентия и Тани сверкнули золотым узором и бриллиантовыми камнями ножны сабли с серебряной ручкой-эфесом. Бабушка протерла платком ножны сабли, и камешки заискрились мириадами маленьких солнц, заиграло на эфесе серебро и золото.

— Чудо чудное! — в восторге воскликнула Таня. — Сколько ценных камешков!

— Береженого бог бережет, а казака сабля стережет! — сказала бабушка Софья. — Уже две с половиной сотни лет наш род хранит эту саблю. Это оружие нашего предка, казачьего атамана, полковника Шаблия. Добыл он его в поединке с турецким полковником. Победил наш Шаблий турка, и тот отдал ему эту саблю. Теперь вот немцы за ней охотятся — кто-то донес. А я им твержу, что реликвию забрал Семен Шаблий.

— Они знают про полковника? — настороженно спросил Терентий.

— Знают! — гордо ответила тетка Семена Кондратьевича.

— Вас же могут… — не договорил Терентий.

— Могут, ведь у Гитлера нету ни совести, ни чести. Я уже им сказала, что позор воевать со старой женщиной. Пока не цепляются, — вздохнула бабушка. — А вам я показала ее, красные бойцы, — сказала она так, как будто перед ней стоял целый строй солдат, — чтобы вы помнили славных наших предков, которые себя не жалели, побеждали своих врагов, и чтобы они для вас стали примером… — Бабушка некоторое время помолчала. — Все может быть, сынок! Фашист стреляет не только в солдат. Может, и мне придется погибнуть. Сабля должна остаться на нашей земле. Так и передай полковнику, Андрейке.

— Передам! — Терентий наклонил голову и прикоснулся губами к холодной стали, выхваченной из ножен.

Бабушка Софья перекрестила оружие и Терентия и сама поцеловала саблю. Потом завернула ее в платок и положила обратно в сундук.

— Что же тебе дать в дорогу? — как бы спросила себя.

— Ничего не нужно! В хворосте у меня автомат, А на плечах — голова!

— Таня! Отрежь сала. Ты знаешь где? — обернулась бабушка к юной соседке.

— Да не нужно, — отказался Терентий.

— Бери. Не стоит рисковать этой головой, добывая пропитание. Понадобится она тебе и там, куда направляешься! — рассудительно сказала тетка полковника. — Возвращайтесь! Мы будем ждать!

— Мы будем ждать! Так и скажите Андрею! — промолвила Таня и, подскочив к нему, поцеловала в щеку.

Ох, эти встречи и расставания на войне!

Еще недавно он прощался с Миколкой Днистраном, отцом и сыном Бабуница. И те в один голос сказали: «Возвращайтесь скорее!» Страшно и тяжко народу сейчас в оккупации. Как выйти из этого позорного и угнетающего состояния? Нельзя ждать! Нужно бороться! Идти к своим, чтобы потом вернуться непреодолимой силой и разгромить врага на родной земле.

Бабушка Софья, золотоволосая и хрупкая, как веточка ивы, поникшая над водой; такая же беззащитная и хрупкая Таня; сабля казачьего полковника; хата командира пограничников Семена Кондратьевича Шаблия; красные георгины и искренние, от сердца слова на дорогу: «Возвращайтесь! Мы будем ждать!» — все это волновало Терентия. Казалось, легче идти на фашистский танк, чем спокойно выдержать эти минуты расставания и горечи.

— Мы возвратимся, мамо! — тихо сказал Терентий и склонил голову перед этой гордой женщиной.

Выход отряда Опенкина — Рубена во вражеский тыл задерживался. В эти дни в отряд прибыло пополнение и с ним главный минер Устим Гутыря, недавно возвратившийся с боевого задания из тыла врага.

Гутыря был высокий и кряжистый, как и Артур Рубен, только на четыре года старше его. Лицо с соколиным носом, надо лбом, прорезанным двумя глубокими морщинами, кудрявый чуб, на подбородке ямочка. Улыбался он уголками губ, прищуривая глаза. Хотя Устим был преподавателем истории, но руки у него были в мозолях: не чурался черной работы. В тридцатые годы работал он на шахте, куда поехал из своего родного села.

— Как там в тылу? — спросил Опенкин. — Шуганули немцев?

— Мы больше помогали окруженцам, выводили их к нашим, — ответил Устим. — Но один эшелон все-таки взорвали. Для практики. На Сумщине, Черниговщине появились партизанские отряды. Шумит и Брянский лес…

— Мы что, уже не будем первыми? — сокрушенно спросил Опенкин.

— Что касается первых отрядов, то они уже были в августе под Киевом. А вам сильно хотелось быть первыми? — не без иронии спросил Устим.

— Не так, чтоб уж… Но нас все время задерживают, — ответил Опенкин.

— С нас больше и спросят — нас ведь специально готовят. У таких учителей, как Илья Гаврилович, есть чему научиться. А что касается первенства, то хватит и нам всяких и разных дел, чтобы в чем-нибудь и мы были первыми. Лишь бы не обрасти мохом. — Гутыря засмеялся уголками губ и прищурил глаза.

Устим вначале показался Опенкину и Рубену человеком суровым и скрытным. Они сперва не могли понять, шутит ли он или говорит правду. Так ведут себя те, кто уже немало повидал на своем веку, знает цену людям, кто на себе испытал, что на свете есть добро и зло. Гутыря не любил разговоров о себе. Он больше слушал других, присматривался, усмехался и жмурил карие глаза, над которыми разлетались брови.

На очередных занятиях ставили мины в условиях, приближенных к боевым. Гутыря учил этой нелегкой работе подрывников. С ними была и Леся Тулина.

Была темная ночь, и подрывники действовали на ощупь. Гутыря время от времени направлял свет карманного фонарика на рельс, около которого возились Леся и курсант.

— Можно погасить! — уверенно заметила Леся. — Там нам не будут светить фонариком.

— Не будут, — согласился главный минер отряда. — Но работать с миной надо спокойно. И не озираться. За минерами всегда группа прикрытия…

Леся представляла, что она ставит мину в тылу врага. Вот она настраивает электролит. На лбу выступают капельки пота. За движением ее рук следит Устим Гутыря, включив фонарик. Ей кажется, что она делает что-то не так. «А может, и нет. Все в порядке». В это же мгновение Гутыря молниеносно, как ястреб, выхватывает левой рукой капсюль из рук Леси.

— Ой! — успела крикнуть она, когда услышала приглушенный хлопок, — капсюль взорвался в руке Гутыри. Леся схватила фонарик, навела на руку Устима — она кровоточила. — Что я наделала! — схватилась за голову девушка.

— Не смертельно, — хмуро сказал Гутыря. — Если бы капсюль взорвался у вас в руках, — добавил он с укором, — было бы худо. Что же это за радист с покалеченной правой рукой!

То, что сказал Гутыря, поразило Лесю. Она только теперь поняла, к чему могла привести ошибка: руки были бы изуродованы. А это означало, что она уже не смогла бы работать телеграфным ключом и никуда ее бы не послали. Но есть и другая сторона этой скверной истории. Кто-то мог подумать, что она сделала это нарочно, чтобы остаться в тылу. Попробуй докажи, что получилось случайно. Это потрясло Лесю.

Она достала индивидуальный пакет. Парни обработали йодом кровоточащие пальцы, ладонь. Гутыря поморщился от боли и подул на раны.

— Забинтовывать не надо. Заживет. А теперь вот что! Леся к капсюлю не имеет никакого отношения. Поняли меня? — внезапно спросил Гутыря. — И никому про это ни слова!

— Ясно, товарищ командир!

— Капсюль к мине готовил я, и внезапно… взрыв! — сказал Устим. — А теперь продолжайте занятия.

Минеры, которые после взрыва капсюля спустились с насыпи, снова поползли к железнодорожной колее. Под локтями, коленями похрустывали веточки. Где-то на озерце, заросшем камышом, прокричал коростель.

— Надо ползти тише! — предупредил Гутыря.

Группа будущих подрывников уже на колее. Положили на шпалы автоматы. Расстелили плащ-палатку. Пригоршнями ссыпают песок на плащ-палатку, чтобы и щепотка не просыпалась. Один из минеров настраивает электролит. В четыре руки опускают в яму мину и засыпают ее песком. Леся набрасывает сверху щебенки.

— Банку с мазутом, — напоминает Гутыря.

— Нету.

— Плохо. Надо окропить щебенку мазутом. Оставить как было. И делать все надо четко, уверенно, так, чтобы враг не заметил следов. Иначе вся работа и все волнения напрасны!

— Учтем и запомним, товарищ командир!

В город возвращались на грузовике. Леся сидела рядом с Устимом Гутырей и, чувствуя свою вину, приговаривала:

— Какая же я растяпа!

— Успокойся. Из этого еще раз следует вывод: радисту нечего совать нос к минерам.

— А взаимозамена?

— Это мужское дело. В каждом отряде должны быть ребята, которые могут ставить мины. А вот радистов у партизан никто не заменит. Я был в тылу у немцев. Партизаны говорят, что у них на десять-двадцать отрядов только одна рация. Понимаешь? На сотни партизан — только один радист! Учти это, Леся! Без радистов партизанский отряд как без ушей и глаз. Без рации не может быть и речи о разведке для армии. А как можно воевать без разведки?.. Я сам виноват, что разрешил тебе устанавливать капсюль. Все. А ну, хлопцы, что-нибудь веселенькое расскажите, — обратился Гутыря к курсантам.

— Любите слушать веселое, а сами все время какой-то печальный, — тихо заметила Леся.

Она с удовлетворением думала о том, что в их отряде будет такой бесстрашный и опытный человек. Подул на руки. «Заживет. И никому про это ни слова!..» — слышались его слова. С таким не пропадешь. С ним можно без страха идти на ту сторону фронта.

— Печальный, говоришь? — спросил Гутыря. — А чему радоваться, если на небе солнце не светит? — Было опять непонятно, шутит ли он. — А вообще-то я оптимист, хотя и потрясло меня на ухабах. Я редко кому об этом говорю. Но тебе, Леся, скажу. У тебя вся жизнь впереди, и ты должна в ней, выражаясь партизанским языком, ориентироваться, найти свой азимут. Главное — разбираться в людях. А это нелегко. Когда я был такой молодой, как ты, то мне казалось, что все люди должны быть такими, как я, как мать и отец, которые никогда не кривили душой. Поэтому и мерил всех однокурсников в университете одной меркой. И вот на третьем курсе…

— Вы пошли учиться в университет из шахты? — спросила Леся.

— Да. Вначале я жил в селе, был в колхозе. Меня даже членом правления избрали. А потом комсомол бросил клич: «Молодежь! На шахты в Донбасс!» Кому же идти на шахты, как не нам, сильным хлопцам? Я был на шахте крепильщиком. Поэтому и руки такие черные. Работал и учился на рабфаке, а в тридцать пятом поступил в Харьковский университет. В то время уже был членом партии. И вот кто-то написал, что я имел «связи с контрреволюционными элементами».

— Удивительно. Наверное, имели эти «связи» среди шахтеров? — с иронией спросила Леся. — Или в колхозе, среди косарей?

— Да, вроде смешно. Но тогда было не до смеха. Контрреволюционером оказался мой парикмахер, который иногда стриг меня бесплатно. Чуб ему понравился или я сам, но он частенько не брал с меня платы. Просто разговаривали про родные края. Кто-то из «бдительных» написал, что парикмахер — «японский агент». Его взяли под следствие. Но быстро выпустили. А ко мне отнеслись решительно: дело шло об исключении из университета…

…Тогда Устим Гутыря был ошеломлен, но решительно доказывал свою невиновность. Комиссия долго разбирала это дело.

«Кто бы мог это написать?» — не раз думал Гутыря. И потом пришел к выводу, что на такую подлость способен тот, кто завидует целеустремленным работящим ребятам, тем, которые в почете. Им мог быть Вадим Перелетный, сосед по комнате. Его ненависть Устим ощутил, когда Вадим пытался выразить ему свое сочувствие. По своей натуре Перелетный был трус. Если бы действительно у Гутыри были связи с «элементами», Перелетный обошел бы его десятой дорогой, чтобы не скомпрометировать себя. Значит, он знает, что обвинение ложное. Выходит, это дело его рук. Но как тут докажешь?

Весной Гутырю вызвали в райком партии и сказали: «Произошла досадная ошибка. Кто-то вас оклеветал. Продолжайте спокойно учебу…»

Закончив университет, Устим учительствовал в одной из сельских школ на Харьковщине. Отсюда он пошел добровольцем на курсы минеров к инженеру Веденскому и уже успел побывать во вражеском тылу…

— Только, Леся, пусть это будет между нами. Ты не думай, что я оскорблен и обижен на своих. Они сделали из меня человека, дали образование, возможность показать, раскрыть себя. А эта клевета… Ко мне грязь не пристает. К сожалению, не перевелись еще подлые людишки. Но рано или поздно их сущность проявляется, и они несут ответ при всем честном народе за свои грязные делишки, — взволнованно проговорил Гутыря и сжал кулак. — О, работает рука! Все будет в порядке!

— Спасибо вам за откровенность, Устим Максимович, — сказала Леся. — Этим вы напоминаете моего отца. Он никогда и ничего не скрывал от меня. Мы были с ним друзьями. Это возвышало меня в моих глазах. Я гордилась дружбой с отцом.

— Гордость наша — это тоже оружие. Такое же, как мины, автоматы, танки.

— Мало у нас танков, — с грустью сказала Леся.

— Будут! Харьковские рабочие создали новую машину. Поехали продолжать начатое дело на Урал. Будут танки!

— Мой знакомый, политрук Майборский, пишет, что уже пересел на тридцатьчетверку. Наверное, под Москвой.

— Только не храни такие письма в кармане, лучше в сердце, — задумчиво сказал Гутыря.

— Вы правы, Устим Максимович. С такими письмами нельзя идти в тыл врага.

В тот же день Леся сожгла это письмо Майборского.

Уже месяц, как Перелетному видится во сне черное пепелище, оставшееся от Марининой хаты.

Смолчал бы Перелетный перед комендантом и полицейской управой. Ничего бы не сказал про связь Марины и ее матери с красноармейцами, но он тогда задержался в хате, и чуть позднее в нее вошли полицаи и немец. Немец почему-то внимательно присматривался к Перелетному. Тот решил, что смотрит на винтовку, у которой не было затвора. И не выдержал. Испугался. Решил, что немец что-то заподозрил и лучше самому сказать.

— До меня они угощали партизан! Вот чарки, миски. — Перелетный сказал громко, как будто вел следствие: — Их надо допросить, куда пошли красные.

Марина и мать онемели. Больше всего их удивило, что Перелетный так легко переступил этот порог предательства. Мать стояла ни жива ни мертва, потом внезапно накинулась на Перелетного:

— Тьфу на тебя, нечисть!..

— Еще и оскорбляешь личность на службе!.. Я вам покажу! Будете знать, как помогать партизанам.

— Какие партизаны? — попробовала угомонить Перелетного Марина. — Опомнись!

Перелетный мог бы и опомниться. К тому же его сообщники уже хлестали самогон, ни на кого не обращая внимания. Но Вадим уже не видел поворота назад. Он думал о своем будущем, и как раз, решил, представился случай. Нужно вытравить из своей души жалость, вселить в нее если не ненависть, то полное пренебрежение ко всем обреченным, какими были Марина и ее мать. Теперь он считал, что делает единственно верный в данной ситуации ход, на который его толкает жизнь. Он должен был во что бы то ни стало заслужить авторитет у немцев, их доверие, добиться, чтобы его перевели побыстрее отсюда в другие края. И в этом стремлении он становился неумолимым и совершенно остервенелым. Его возбуждал страх, желание возвыситься над этими неграмотными пьянчужками полицаями. Одним махом он решил сделать многое. От допроса перешел к делу. В сенях он увидел бутылку с керосином, полез по лестнице на чердак. Руки дрожали, как у ворюги, которого вот-вот могут схватить. Но сознание было на удивление ясным и четким. Перелетный облил керосином сено на чердаке и поджег. Кинул в огонь и винтовку, чтобы не было свидетельства позора. В мгновение огонь охватил кровлю. Двор заполнили крики и плач. Прибежавшие соседи кинулись в задымленную хату, чтобы спасти хоть какие-нибудь вещи. Перелетный попросил у немца автомат и дал предупредительную очередь. Люди попятились к забору, прижались к деревьям, освещенные красноватыми отблесками. Пламя петушиным гребнем взметнулось над крышей в звездное небо.

— Еще спасибо когда-нибудь скажете, что поджег вашу хату. Иначе немцы бы вас расстреляли! — тихо бросил Перелетный.

Марина промолчала, отвернулась. А старая мать как бы очнулась и внезапно бросилась к Вадиму с душераздирающим криком:

— Будь же ты проклят, каин!

— Мама! Мама!.. — Марина подбежала к ней…

После этого пожара и стали приходить к Вадиму кошмары во сне, особенно тогда, когда был он трезвый. Да и наяву мерещились ему огонь и кровь. Слышался крик Марининой матери: «Будь же ты проклят, каин!»

Решительные действия Вадима Перелетного понравились коменданту, хотя тот и сделал ему замечание, что такие действия следует предпринимать с согласия властей. Но, учитывая, что Вадимом «руководила в ту минуту ненависть к красным и их пособникам», комендант ограничился только устным замечанием. «Ненависть к коммунистам — это серьезный фактор в войне. На ненависти держится дух немецкой армии, ненависть должна жить и в крови полицая». Комендант отметил действия Перелетного и распорядился, чтобы ему выдали автомат. Вадим стал первой кандидатурой на долгосрочные курсы, куда он вскоре и отправился.

На курсах Перелетный показал себя достойным пособником оккупационной власти. Власти учли его рвение, и он вскоре был назначен начальником полицейской управы.

Октябрьским днем Вадим Перелетный появился на мотоцикле в селе, где жила Надя Калина. Местный полицай донес, что видел ее с каким-то одноруким человеком, может быть, красноармейцем.

— Здравствуйте вам в хату! — застыл на пороге Перелетный.

— Здравствуйте! — ответила Надя.

Она стирала, лицо ее было покрыто капельками пота. Рукава засучены. Выпрямившись, она провела рукой по вспотевшему лицу.

— Кто же вы будете? — внимательно рассматривая Перелетного, вооруженного автоматом, спросила Надя.

— Прислан служить в ваш район, — ответил он, зыркая глазами по хате. — Рубаху стираешь тому однорукому? — ткнул он пальцем в корыто.

— Это рубашка двоюродного брата. — Надя немного смешалась. — Как память осталась.

— Сентиментально. А где же этот братик?

— Был на границе. А сейчас кто его знает…

— Значит, красный?

— Чудной вопрос! А вы разве были белым до войны?

— Сразу видно, говорить умеешь… Что же не приглашаешь садиться? — Вадим все притопывал вокруг корыта.

Надя вытерла руки. А он зашел в горницу и остановился около этажерки. Раскрыл одну книгу, вторую. Усмехнулся и взял альбом, лениво полистал.

— Удивительно! — вдруг воскликнул он, увидев знакомое лицо. — Как попала к тебе карточка Андрея Стоколоса? Вот это встреча! — Перелетный смотрел то на фотографию, то на девушку: — «Надюшке Калине от Ивана Оленева на добрую память. Западная граница. Июнь 1941 года». Гм!.. Что за морда? Почему от какого-то Оленева? Но ведь это же Стоколос. Как понимать?..

— Сама не знаю! — почти безразлично ответила Надя.

— Ну и дела! Идешь выяснять про какого-то безрукого, а тут знакомое лицо. Гм… Губы стиснуты, взгляд пронзительный… А может, ты с ним встречалась и теперь прячешь?

— Не он, — ответила Надя.

— А кто же?

— А откуда я знаю! Так, прохожий, — сказала девушка, понимая, что отмалчиваться не стоит. — Проходил через село. Мы же все-таки люди!

— И куда же он пошел?

— Да разве я знаю? Дала ему буханку, и все.

— Он красноармеец?

— Когда-то был. В бою оторвало руку. Калека он, а не солдат.

Перелетный был удивлен спокойствием девушки. Вообще в последнее время он замечал за собой, что плохо разбирается в людях, не может предугадать их поведения. Так было, когда он встретился с лейтенантом Рябчиковым и красноармейцем Мукаговым в плену. Вадим даже представить себе не мог, что его так будет ненавидеть Марина. А сюда Перелетный шел, чтобы ошеломить Надежду Калину, что ему известно про ее встречу с подозрительным одноруким мужчиной, может быть, партизаном. Конечно, был бы этот однорукий лояльным к новому порядку, то не прятался бы. Зарегистрировался и жил бы себе где-нибудь в примаках как инвалид войны. Но Надя была спокойна: «Встречалась… ну и что? Мы же все-таки люди!»

Почему она не дрожит, как дрожал он, когда попал в руки Рябчикова и Мукагова? Почему дивчина не боится ни вооруженных полицаев, ни властей? Да и рубашку стирает не для того, чтоб была она как память о двоюродном братце… Видно, кого-то надо переодеть. Уже за это ее можно потащить в управу, передать жандармерии. Ему, Перелетному, сделать это нетрудно. Он и шел сюда с твердым намерением выспросить у нее про окруженца. Но ее признание про встречу с ним сбило его с толку. А тут еще фото Андрея Стоколоса. К такому сюрпризу Вадим был не готов. В это трудно поверить, но это правда. Судьбы Перелетного и Стоколоса незримо сошлись здесь, на Черниговщине, во время новой власти.

— И нравится он тебе? — Вадим кивнул на фото.

— Симпатичный.

«Симпатичный…» — так говорила о нем и Таня. Вадим застал Андрея с Таней под цветущей яблоней, когда тот собирался в армию. Увидев Вадима, девушка хотела уйти, но Андрей удержал ее, не выпуская руки. Другой бы уже подался из чужого сада, а Стоколос — нет. Стоял, как будто это был его сад. Эта самоуверенность не понравилась Вадиму. Не такие ли раскулачили его дядьку, отобрали мельницу, молотилку, коней! Они вели себя во дворе дядьки как в собственном. Может, дошла бы очередь до отца Вадима, но тот вовремя сориентировался. Сам стал вытаскивать из-под навеса плуг, выводить коней. Еще и причитал: «Братуха и меня эксплуатировал! Я был его должником». Отец стал колхозным активистом, но сыну твердил: «Не я! Они раскулачили моими руками твоего дядьку! Он жертва, которая нас спасла. Запомни, Вадим. Наше время придет. Придет их погибель!»

Конечно, Андрея Стоколоса тогда и близко не было возле их села — жил где-то на границе.

Тогда под яблоней Вадиму хотелось унизить этого молокососа. Он стиснул кулаки и шагнул к нему: «Ну, Ромео!..» Взгляды их встретились, и Вадим не выдержал презрительного взгляда Андрея, опустил глаза, отступил и вдруг увидел, как тихо падали с яблонь белые лепестки.

«И на фото такой же взгляд, как и тогда. Полководец!..» — со злостью подумал Вадим, положив альбом на полку.

— Интересно, какими будут его глаза, когда немцы войдут в Москву? — мрачно усмехнулся он. — Ну так что будем делать? — вроде бы советуясь, спросил. — В управу тебя вести или в жандармерию?

— За что?

— Ты же не говоришь, с кем у тебя связи… Кто этот однорукий?

— Он вроде на вас похож, — ответила Надя.

Вадим понимал, что никуда ее не поведет. Если этот однорукий случайно оказался в селе, то нечего поднимать шум. Если она что-то скрывает, то надо нащупать ниточку и распутать весь клубок. Горячку пороть ни к чему. Хватит с него расправы с Мариной и ее матерью. Даже немцы не ожидали от него такого усердия, не говоря о полицаях… Как тогда, после поджога, кинулась на него старая мать Марины, так и хотела выцарапать ему глаза. «Будь же ты проклят, каин!..» Перелетный в душе ждал и даже хотел такого взрыва. Короткая очередь из автомата, который ему дал немец… Мать и Марина упали, хватаясь за грудь…

Он встрепенулся, качнул головой, как бы отгоняя видение, и оценивающе посмотрел на девушку.

«Она не хуже Марины. Ладони только грубоваты от работы, а так ничего…»

Он приблизился к Наде, взял ее за руку и вроде бы невзначай дотронулся до тугой груди.

— Это уж слишком! — Надя решительно отвела его руку.

— Кхе-е-хе-хе…

«И смеяться-то не умеет по-человечески», — подумала она, опуская глаза. Надо спрятать свое презрение, ведь жить же с ним в одном селе, да еще при этой страшной власти.

— Ты живешь одна? — поинтересовался Перелетный.

— Нет. С матерью, — сказала Надя и тут же для убедительности добавила: — Она сейчас у старшей сестры шинкует капусту.

— А может, ты все-таки вспомнишь про окруженца? Кто он? Куда шел?..

— Ну вот… Дала ему буханку хлеба — и все. Если опять придет, я вам скажу.

— Вот это разговор… А выпить-то есть у тебя?

— Нет, не держим.

— Так я и поверил.

— Можете поискать.

— Нет, этим я не занимаюсь. — Перелетный хмыкнул. — На дворе зябко. Не мешало бы и выпить. Пойду в другую хату, там угостят… — Он еще раз прошелся по комнате, осмотрел ее внимательно и, остановившись перед Надей, поднял пальцем подбородок девушки. — Хороша. Смотри у меня! Не забудь про того, кого видели с тобой у околицы.

— Не забуду, — пообещала Надя, провожая начальника полицейской управы. — Придет — скажу!

Перелетный покинул хату, и Надя задумалась: «Как же теперь быть?» Неужели Иван останется в лесу? Ведь полицаи, жандармы, как только выпадет снег, выследят его. Вот уже первая тревога: кто увидел ее и Оленева на краю села? Ведь могут еще раз увидеть, а затем и выследить его землянку.

Надя не находила себе места. Хотелось побежать, рассказать все Оленеву, посоветоваться с ним. Видно, Перелетный так от нее не отстанет, будет все разнюхивать, а заодно и липнуть к ней смолой. Такой, с маслеными глазками, не оставит ее в покое. Но сейчас бежать в лес нельзя. Может, этого только и ждет Перелетный. Надо дождаться ночи и убедиться, что он уехал в райцентр.

Время тянулось мучительно долго. Несколько раз подбегала она к окну, смотрела, не промчится ли мотоцикл. К счастью, осенний день короткий и недавний гость из управы не стал ждать, пока стемнеет, поехал. Проезжая возле Надиной хаты, повернул к ней голову, будто что-то забыл здесь.

— Ты куда, дочка? — встретила мать Надю на пороге. — Еле ноги тяну. Опять ревматизм проклятый замучил. Видать, на погоду.

— Ложитесь, отдыхайте!.. Я через часик вернусь. Нужно, мама. Кто спросит, скажите, за солью пошла.

— Да куда же ты?

— Потом, мама! Не задерживайте меня, — добавила шепотом.

Она побежала огородами, затем через заросли ивняка.

Голая лоза хлестала по ногам, била по подолу юбки. Рядом бежал ручей. Когда Надя останавливалась, чтобы перевести дух, казалось, и он приостанавливает свой бег и тоже прислушивается к завыванию ветра. Темно, хоть глаз выколи. Но Надя хорошо знала дорогу. И страха у ней не было. Какой может быть страх, если от нее зависит жизнь человека!.. Этой дорожкой Надя ходила со своим звеном на сахарную свеклу. Уже было время вывозить ее на завод. Но в этом году не придется. Люди выкопали бураки перед самым приходом оккупантов и попрятали, чтобы не достался урожай врагу. Теперь будут варить из свеклы отвар.

Она шла по ископанному полю. Ноги проваливались в ямки, скользили по ботве.

Но вот и лес. Шумел он тоскливо.

Темно! Девушка остановилась, осмотрелась и подошла к громадному дубу-великану. Около него лежала палка. Надя постучала ею по стволу: «Тук… тук… тук…»

Так они договорились с Иваном. «Тук… тук…»

Прислушалась. Затрещали сухие ветки, зашуршали опавшие листья.

— Ты, Ваня?

— Вот именно! — ответил Оленев. — Что произошло, Надя?

— Нас заметили полицаи! — ответила девушка, взяла его за руку.

Надя рассказала про встречу с Перелетным и про то, как полицай узнал на портрете своего односельчанина Андрея Стоколоса. Что мог посоветовать Иван? Быть осторожной? Но это она и так знала. Кого остерегаться? Чего опасаться? Ухаживаний полицая Перелетного? Но долго ли сможет бороться она одна против начальника управы и его оравы пьяниц?

Оленев думал не о себе. Он как-нибудь перебился бы в лесу. Заживала бы скорее рука, не было осложнения. Единомышленников найти не тяжело. Но Ивана тревожило, что оставшиеся в подполье, в партизанах, часто попадали в беду. Их кто-то выслеживал и предавал. Либо сами нарывались на засады. Это наталкивало на мысль, что беспечности у наших людей хоть отбавляй. Многим еще не верится, что враг такой жестокий, такой хитрый, такой коварный, и многие еще применяют в партизанской борьбе тактику времен гражданской войны, а она не оправдывает себя. Все это познал Иван Оленев, и когда сам был у партизан, и когда шел по оккупированной территории к Наде Калине. Более того, он не хотел партизанить вблизи села, где она жила. Если узнают про их отношения, то беды Наде не миновать.

— Чего молчишь? — наконец не выдержала она.

— Слушаю, что подскажет ветер, — задумчиво ответил он.

— Мне же домой надо. Боюсь, кто-нибудь придет ночью, чтобы проследить за мной. Ваня! Дорогой, что делать? — Она прижалась к его груди.

— А может…

— Что может?..

— Взбрело, как во сне…

— Не жалеешь ты меня.

— Зачем ты так?.. — Он обнял ее и поцеловал в щеку. — Ты меня любишь? — внезапно спросил. Иван надеялся, что не от страха и жалости льнет к нему Надя, а от чистого и светлого чувства.

«Что ответить?» — Надя кусала губы. Она и сама не знает, любит ли Ивана или нет. Знает только, что он добрый, искренний и простой, что такого обязательно надо любить.

— Уже время идти в село, а ты молчишь. Может, все-таки пойдешь со мной? — спросила внезапно.

Оленев молчал.

— Не тронут они тебя. Откуда им знать, что ты пограничник? Просто окруженец, которых тысячи, и все! Так и Перелетный тебя назвал.

— Ты хочешь сказать, что у меня нет выхода?

— Я не об этом… Я бы пошла с тобой, но не могу бросить мать. Ее совсем ревматизм с ног свалил. Да и куда идти?.. — Надя всхлипнула.

— Не нужно слез.

— Ваня, другого выхода нет, для тебя особенно, если ты, естественно, хочешь… Будь моим мужем! Это спасет меня от насильников, а ты подлечишь руку, окрепнешь. Если не то говорю, не обижайся. Прошу тебя. От меня теперь не отстанут полицаи. А так пусть приходят и видят нас вместе. Сразу подумают, что если не прячешься, значит, бояться тебе нечего. И отстанут от нас.

Оленев растерялся. Он не узнавал себя, такой стал нерешительный. Запутался, точно теленок на привязи. Вроде другой Оленев храбро сражался в первые дни войны на границе и потом в партизанском отряде. Ему хотелось еще раз спросить: «Ты меня любишь, Надя?» Без любви он не представлял себе семейной жизни. «Должна любить…» Внезапно ему послышался свой же голос: «Будет сын, назову его Андреем…» И жар стыда залил его лицо: сейчас как испытывает Надю, хотя она и не заслуживает этого. Девушка, возможно, приносит себя в жертву, чтобы вылечить его, спасти от преследований. А он?..

— Надя, милая! Я пойду с тобой! — Он поцеловал ее в щеки, шею, губы.

— Я знала, что тебя мучают сомнения. Но война же завтра не заканчивается. Вспомни, сколько ты убил немцев от границы до этих лесов. Если бы каждый сделал так, ни одного немца не осталось бы на нашей земле. Совесть у тебя кристальная. Разве я бы отважилась на такой шаг, будь ты другим?

— Ты успокаиваешь меня, Надюша.

— Приходится.

— Вот именно. Больше не буду скулить, — пообещал Оленев. — После ранения я стал капризным.

Дорога домой показалась Наде короче. Может быть, потому, что шли вдвоем, держась под руку. А почему им и не жить вместе?

— Скажешь полицаям, что служил на железной дороге, — обратилась Надя к Ивану. — Что-нибудь знаешь в этом деле?

— Как мосты взрывать, знаю, приходилось на границе ставить заряд под лонжероны железнодорожного моста.

— Это не годится, — задумчиво проговорила Надя.

— Вот именно. Тогда я артиллерист. Кашеваром на батарее был. У нас на заставе все умели работать по этой части. Было бы из чего! — повеселел Иван.

— Будешь и дальше Иваном, а фамилия пусть будет Лосев, а? Чтобы свою родную не забыть, — усмехнулась девушка. — И все!

— А документы пропали во время бомбежки, когда и руку потерял, — задумчиво добавил Иван. — Неплохо ты советуешь, Надя.

К хате подошли осторожно. Надя тихонько отворила двери и вошла первая.

— Мама!

— Где ты пропадала?

— Никто не приходил к нам?

— Никто. Ты не одна?

— Со мной друг нашего Терентия. Тот, который письма писал.

— Кто знает, кто тебе их писал, — настороженно сказала мать.

— Ваня Оленев. Он без руки.

— Ты уже на примете у полицаев. Быть беде, дочка!

— Знаю. Поэтому мы и решили с Ваней пожениться, — смело сказала Надя и сама испугалась этих слов.

Мать вроде захлебнулась и замолкла.

— Не сердитесь на нас, мама! — заговорил Оленев.

— Никогда не считала тебя неразумной, хотя ты и забавлялась этими письмами с парнями. Вот и доигралась, привела мужа среди ночи! — с грустью проговорила мать.

— Простите. Так надо!

— Я не враг тебе, дочка. Ужинайте и ложитесь спать. Скоро петухи пропоют.

— Нет петухов — съели немцы, — сказала Надя.

Она завесила одеялом окно, зажгла коптилку и пригласила Ивана к столу. Поставила ту самую крынку, из которой угощала молоком Ивана и Андрея, когда они приходили к ней из партизанского отряда.

— Молока нет. Забрали у нас корову. Варим компот: из яблок, груш и терна. Пей, Ваня. — Надя отрезала кусок хлеба и подала Оленеву.

— Спасибо.

И все-таки она чувствовала, что между ними существует какое-то препятствие, что он задумчивый, печальный: наверное, думает, что он ей в тягость. «Но что же сделать, если не могу повернуть всю душу, сердце к тебе. Сердцу ведь не прикажешь! Пойми ты меня наконец!» — чуть не плакала.

Пили компот с хлебом. Вкусным показался этот ужин Оленеву.

— А ребята пошли на Харьков? — спросила Надя.

— Пошли. — Он поставил кружку и вынул из кармана гимнастерки два каштана. — Андрей оставил на память. Когда были в Киеве, он сорвал их с дерева у Днепра. Тогда каштаны еще не падали, а теперь уже и листьев нет на деревьях.

— Только на дубе остались, — добавила Надя, положив на ладонь каштан.

— Возьми один себе, — сказал Оленев. — Пусть он будет нам как пароль.

Близилось утро, а они все разговаривали. Наконец он поднялся и прошептал ей на ухо:

— Не пора ли спать? Взять коптилку?

— Не надо. Пусть здесь стоит, — ответила Надя и пошла в комнату, где стояла койка.

Оленев остался сидеть за столом, подперев рукой подбородок. «Иван Лосев, кашевар батареи. Не забыть бы номер батареи старшего лейтенанта Пужая на всякий случай…»

— Ваня, гаси свет! — услышал ласковый голос из другой комнаты.

Оленев подул на огонек, тот метнулся и погас. Ступив несколько шагов, Иван наткнулся на Надю, стоявшую у кровати в одной сорочке.

— А, вот ты где!..

— Вот где я, — прошептала Надя.

— Надя, милая…

Остаток ночи прошел быстро.

Утро выдалось хмурым. За окном сеял мелкий дождь.

— Время вставать! — первым подал голос Иван. — Мать уже хозяйничает.

— Еле ноги волочит, а возится. Хоть переставлять что-нибудь с места на место, лишь бы не сидеть без дела, — сказала Надя.

— Мы тоже привыкли мало спать. — Иван вспомнил пограничную службу. Помолчал, потом виноватым голосом попросил: — Помоги мне одеться.

Надя вскочила, достала чистую рубаху, выстиранную вчера. Надела, пытаясь не касаться забинтованной культи. А Ивану казалось, что она вот-вот заплачет, осознав, что связала себя крепким узлом с ним.

— Все, — сказала Надя, одергивая рубаху.

— Спасибо.

— Не за что. А теперь отвернись: я буду одеваться. Да проворней!

— Уже и ругаться начала! Я зажмурюсь.

Надя быстро оделась. Иван видел ее стройные загорелые ноги. «Это летнее солнце. Оно позолотило и ее буйные красивые волосы».

— Золотая ты моя! — прошептал он, не сводя с нее нежного взгляда.

— Какая есть! А теперь идем завтракать.

У двора затарахтел мотоцикл. Начальник управы Вадим Перелетный не стал задерживаться с повторным визитом. Ему хотелось узнать, кто этот однорукий, с кем стояла Калина рано утром на околице села.

А еще хотелось увидеть ее, посидеть с ней за столом. Он знал, что Надина мать не гонит самогонку, и прихватил бутылку, кольцо колбасы.

— Здравствуйте вам в хату! — как и вчера, Перелетный с порога поприветствовал хозяев.

— Здравствуйте! — сказал Оленев, одетый в коричневый костюм, взятый Надей у матери Терентия Живицы.

Перелетный от удивления заморгал глазами. Взгляд его почти примерз к пустому рукаву, заправленному в карман. Вадим чуть не выпустил из рук сверток. Свирепо взглянул на Надю. Та стояла возле печи и сдержанно улыбалась.

— Познакомьтесь, господин, начальник, Иван Лосев, мой муж.

Перелетный растерялся. Он всегда считал себя человеком, который может ориентироваться в любой обстановке, но сейчас как остолбенел. Что угодно он ожидал, но только не однорукого, который еще и муж Нади. Уже не первый раз попадает он в тупик, ошибаясь в людях. Дурачит она его, что ли? Может быть, привела однорукого, чтобы отшить его, Перелетного? Или есть тут еще иной умысел?..

— Вы сказали, я вот и привела Ваню к себе в хату, — тихим, покорным голосом сказала Надя, вроде бы Перелетный действительно приказал ей выйти замуж.

От этих слов Вадима передернуло. А Надя продолжала ровным, рассудительным голосом:

— Здоровых мужчин нет. Они же все воюют… Зато хлопот теперь у меня не будет.

«А ты, красавица, артистка! Ловко все закручиваешь!» — подумал Перелетный.

— Из окруженцев? — наконец спросил он грозным голосом.

— Да. Из 173-го артполка. Я служил кашеваром. Бомбили нас, и вот руку… — ответил Оленев.

— Где же это произошло? — Перелетный пронзил взглядом Оленева, смерив его с головы до ног.

— Под Васильковом.

— Давно уже. Рана не кровоточит?

У Оленева все внутри сжалось. Вдруг полицай заставит снять пиджак и рубашку и осмотрит руку? Если б ему оторвало руку под Васильковом, то она б уже не кровоточила. Но она еще кровоточит.

— Не совсем зажила. Неделями не мог сделать перевязки. Все время в пути ведь.

— Не к нам на регистрацию, а в лес тебя потянуло, — пытливо заметил Перелетный.

— Вот именно. Видел я, что немцы делают с пленными.

— Откуда родом?

— Из Сибири.

— Потомок Ермака! — усмехнулся Перелетный.

— Какого Ермака?

— Покорителя Сибири.

— Нет. Родители в тридцатом году были высланы из Тамбовщины… — соврал Оленев, прикидываясь простачком.

— Как кулака сослали папашу?

— Откуда мне знать, кулак или нет? В первый класс только ходил тогда.

— А сколько всего закончил?

Оленев показал пятерню и загнул большой палец:

— Неполных пять классов. На большее терпения не хватило.

— Документы?

— Да остались в медсанбате. Бомбили нас, ну и разбежались все кто куда. Государства в войну исчезают, а документы… — вздохнул Оленев.

— Пять классов не закончил, а говоришь как профессор: «Государства исчезают…» Не брешешь, что пять закончил? Глаза у тебя вроде тоже неглупые.

— Вот именно. Давно не пил, поэтому и глаза неглупые, — ответил Иван и с ненавистью подумал: «Какой прокурор нашелся! Все видит, все знает. И смотрит, как коршун на цыпленка… Почему я должен быть дурнее тебя?..»

— Выпьем в другой раз! — сказал Перелетный, со злостью вспомнив ужин с Рябчиковым и Мукаговым. — Твоя фамилия, окруженец?

— Лосев.

— А ну подай-ка альбом! — обернулся внезапно Перелетный к Наде.

Надя принесла ему альбом. Перелетный вслух прочитал надпись на фотографии Андрея:

— «На добрую память от Ивана Оленева». Гм! Лесные красавцы. Олень и лось! — Можно подумать, что ты, Калина, женщина легкого поведения. Один присылает тебе карточку, другой ее подписывает, а замуж выходишь за третьего.

— Разве я виновата! Это мой двоюродный брат Терентий подшутил! — сказала Надя.

— О! Еще и четвертый! Двоюродный брат, кузен, как говорят французы! — удивился Перелетный.

Он посмотрел маслянистыми глазами на Надю и неторопливо вышел из хаты. Через минуту затарахтел мотоцикл.

— Ты побледнел, Ваня, — забеспокоилась Надя. — Рука болит?

— Честно говоря, испугался, Надюша. В каком бы положении мы оказались, если бы Колотуха не подменил фото? Да Перелетный с немцами вытянули бы из меня все жилы! Нашли бы газеты с Указом о награждении меня орденом, и тогда конец! — Внезапно он засмеялся: — А как я ругал старшину за его выходку! Переживал, когда с Андреем впервые пришли к тебе. И как все это неожиданно повернулось!

— Может, все обойдется, — вздохнула Надя.

— Слушайте меня, дети! — вмешалась мать. — Очи этого человека завистливые и жестокие. Берегитесь!

Ротами, взводами, отделениями, просто группами и поодиночке красноармейцы и командиры выходили из окружения. Четыре пограничника заставы капитана Тулина — Андрей Стоколос, Максим Колотуха, Шмель Мукагов и Василий Рябчиков — соединили свои судьбы с бойцами майора Сильченко. Теперь он командовал уже не полком и не двумя батальонами, а только ротой. Концентрация немецких войск, чем ближе к фронту, тем больше увеличивалась, и это заставило полк рассредоточиться.

Поздно вечером рота майора Сильченко остановилась на привал. За начальника штаба был лейтенант Рябчиков. В обстановке, когда можно было ждать врага со всех четырех сторон, он организовал хорошую разведку и боевые группы охранения.

— Теперь и нам можно подремать! — сказал Рябчиков майору.

— Какая гарантия, что охрана не заснет? Люди почти неделю без сна. Валятся на землю, как снопы, — встревоженно сказал Сильченко.

— Чтоб не заснуть, давайте вместе походим, — предложил Рябчиков.

— Хорошо.

Стоколос, Мукагов, Колотуха слышали разговор и остались довольны, что ни Рябчиков, ни Сильченко их не вспомнили. В таких случаях всегда ищут энтузиастов. Да какой там энтузиазм, когда неимоверно хочется спать? Хотя бы часик! Спать. Спать…

Сквозь сон Андрей услышал разговор между Сильченко, вернувшимся с проверки дозоров, и каким-то человеком.

— И далеко вы оторвались, старший лейтенант? — с ударением на слове «оторвались» спросил майор.

— Как сказать! Сейчас все делятся на группы. Так что виноватым себя не считаю. Встретил чекистов. Они в гражданском. Тоже шли группами.

— Я не обвиняю вас. Просто вспомнил вашу фразу: «Оторвемся…»

«Это же Пужай… — подумал Стоколос. — Значит, снова пришлось с ним встретиться…»

— Что это за чекисты? — спросил Сильченко.

— А кто их знает! С ними был и лейтенант Заруба из нашего полка, — ответил с удивлением Пужай.

«Петро Заруба! — вдруг вспомнил Стоколос. — Я же с ним корректировал артогонь под Киевом. Тогда еще про него рассказывал майор Сильченко. Курсанты Зарубы расколошматили танковую колонну противника. Еще сказал майор, что полковник Шаблий пошел с группой бойцов в село Вовчки…» Андрей мгновенно поднялся на ноги и подскочил к Пужаю.

— А вы встречали моего отца? Полковника Шаблия?! Он с лейтенантом Зарубой!

— А ты кто такой? — Пужай вперил глаза в Стоколоса. — Неужели ты, радист?

— Скажите, не видели полковника Шаблия? Скажите же!.. — Андрей положил руки на грудь Пужая. Давняя стычка в это мгновение забылась. Перед Андреем был человек, возможно, видевший его отца. — Ну, скажите же…

Что только не передумаешь в эти минуты! Может, молчит Пужай потому, что случилось несчастье с полковником Шаблием? Может, отец пошел с другой группой? Все может быть. Только не может сказать неправду сейчас старший лейтенант Пужай.

— Он высокий, русый чуб над высоким лбом!.. — вдруг принялся перечислять приметы Андрей.

— Русый чуб?..

«Что же он молчит? Неужели погиб отец? Почему я не там?..»

Пужай не торопился отвечать, так как не знал, что выгоднее — сказать правду или сказать: «Не знаю». Если бы не было Сильченко, можно было бы и утаить, что он видел полковника Шаблия. Пужай нутром невзлюбил Стоколоса еще во время первой, очень памятной встречи. Но все-таки придется сказать правду. Тем самым он выгородит себя. Хорошо, что сейчас ночь, и петлиц, с которых сорваны кубики, не видят ни Сильченко, ни Стоколос, с кем Пужаю не очень хотелось встречаться.

— Наверное, то был твой отец, пограничник, — наконец сказал Пужай, не называя фамилию Андрея, подчеркивая этим, что давние связи между ними забыты. Но на самом деле он навсегда запомнил этого парня с решительными упрямыми глазами. Да и как забыть Андрея, который вынес с позиции горячий снаряд!

— А про меня вы ему не сказали? — спросил Андрей, не подумав, что Пужая в прошлый раз узнал только он, когда была ночь, в которой тот растворился, пытаясь «оторваться».

— Откуда я мог знать, где ты? — удивился Пужай.

— Это правда? — повеселевшим голосом спросил Стоколос. — Живой отец! И не пропадет с таким, как лейтенант Заруба.

— Верно! — подхватил Пужай. — Зарубу я просто не узнал. Ходит возле твоего отца, как адъютант. Может, когда-нибудь Шаблий вспомнит товарищей, с которыми разделял трудное время, — сказал он с завистью.

— На что намекаешь? Заруба корыстный? — мгновенно вспыхнул Андрей.

И хотя была темная октябрьская ночь, Андрей увидел лицо и всего Пужая, в сапогах с распоротыми голенищами, как будто сейчас был ясный день. Все вспомнилось… Вот Пужай приказывает отнести снаряд… Потом подъезжает на мотоцикле к майору Сильченко и заговорщицки предлагает ему «оторваться на машине»…

«Почему же Пужай не остался с отцовской группой?» — задумался Андрей, забыв про свой гневный вопрос.

«Что скажут красноармейцы, когда увидят, что я сорвал кубари? — лихорадочно думал Пужай. — Снова кивать на чекистов, которые в гражданской одежде? Сильченко может сказать: «Чекисты — это другое дело. Им, может быть, и положено ходить в такой одежде, которую требуют обстоятельства. А мы пока что солдаты регулярной армии…» Конечно, так скажет майор. Где он взялся на мою несчастную голову вместе с пограничниками?» Если бы не Заруба, то он, Пужай, и остался бы с полковником Шаблием. Вышли бы вместе в свой тыл, и был бы Пужай «чистеньким».

Пужай вздохнул. Ну и жизнь! Убегал от танков, идущих на Сильченко, и встретился с Зарубой. Повернул от Зарубы, чтобы где-нибудь переждать трудные времена, и снова натолкнулся на Сильченко, да еще и Стоколоса со старшиной Колотухой. Немцы от этого леса в нескольких километрах, а Сильченко, Колотуха и сын полковника Шаблия рядом. Как меж двух огней. «И не туда Никита, и не сюда Никита!»

Пужай расстелил плащ-палатку подальше от бойцов.

— О! Живот болит! Наверное, что-то съел… — послышался через несколько минут его голос.

Никто не ответил. Те, кто проснулся, вновь засыпали. Закрыл глаза и Андрей.

— Придется идти в кусты, — громко, вроде бы про себя бубнил Пужай.

«Молчал бы себе, если припекло…» — подумал Андрей.

Пужай вернулся через несколько минут и вздохнул:

— Товарищ майор, вы спите?

— Майор пошел проверять посты, — ответил кто-то.

— А вблизи немцы есть? — спросил Пужай.

— Так и кишит ими.

— Сюда бы нашу гаубицу и твою рацию, Андрей. Отрезаны мы от всего света. Где свои? Что с ними происходит? Где партизаны? Нету связи. Нету никаких явок. И все потому, что не думали воевать. Ладно, поспим, — как бы читая молитву, сказал Пужай.

Лежал он как на иголках. Понимал, что встречать утро вместе с майором Сильченко равнозначно смерти: могут обвинить в дезертирстве. Нужно «оторваться», пока майор не заметил, что у него сорваны знаки отличия.

«Скорее бы заснул Стоколос… Пока нет майора, можно сходить в кусты и оттуда уже не вернуться. Господи, что за жизнь настала! Всего надо бояться. Даже не верится, что все это со мной происходит…»

Так мучился в мыслях Пужай, ворочаясь с боку на бок. Он думал об одном: как незаметно исчезнуть отсюда. Через полчаса Пужай снова стал охать, а потом поплелся к кустам, держась за живот. На этот раз он шел в те кусты, что были подальше от часового.

Повеял ветерок. Зашумели деревья. Пужай облегченно вздохнул: погода на его стороне. Он пополз к лугу, быстро промок. Стало холодно. Но что поделаешь? На месте майора Сильченко он бы уже расстрелял такого, который предлагает «оторваться». «Да что это я на себя наговариваю! — спохватился Пужай. — Разве я не шел, как все, на восток?»

Да, Пужай тоже шел к линии фронта. Только тут у него была своя тактика. Главное — выжить, а для этого, считал, надо исключить риск. Вот поэтому он и шарахался от одной группы к другой. Расходились его дороги то с красноармейцами, то с партизанами.

Перед встречей с чекистами у него заболела нога — оступился. Идти помогал красноармеец. Когда переходили речку, он нес Пужая на спине, и тот покрикивал: «Скорее! Не туда ступаешь… Сюда… Вот туда…» На другом берегу красноармеец вытер пот и сказал: «Слазь!»

«Как это?» — возмутился Пужай. «А так. Не хочу, чтобы с моей спины мной командовали», — злобно сказал красноармеец. «Я приказываю!..» — выкрикнул Пужай.

И он остался на лугу один. Тут была старая с выбитыми стеклами хата, в которой летом в мирное время жили доярки. В нее-то и забрался Пужай. Нога, к счастью, перестала болеть уже на следующее утро.

Пужай уже собрался было двинуться дальше, но вдруг увидел в окно, что на берег речки вышло человек восемь в гражданской одежде с автоматами ППД. Пужай всполошился: неужели немцы?.. Тогда конец. Плена не миновать. А может, не заметят? Надо хотя бы снять с петлиц кубики. И он поспешно принялся срывать с себя знаки отличия. «Дурак ты, Никита! — выругал себя. — Разве могут быть автоматы ППД у немцев, полицаев? Это же свои. Может, генерал какой-нибудь пробирается с штабом к линии фронта? А, будь что будет! Два раза не умирать». Он успокоился. В окружении приходилось встречаться с сотнями людей, с которыми расходились мирно. Обстановка подчас делает всех равными. Тут, как это доказал красноармеец, бросивший Пужая на произвол судьбы, каждый сам себе генерал и рядовой.

Незнакомцы постояли на берегу, смотрели по сторонам. Потом один из них, выставив ППД, стал подкрадываться к хате. Пужай ждал. «Главное — выдержка. Первым не начинать разговор. Послушать, что скажут они…» И тут он встряхнул головой, точно отгонял наваждение: к хижине приближался одетый в фуфайку лейтенант Заруба.

— Так вот где мы встретились с тобой, голубчик! — почти вскрикнул Пужай. — Сбросил артиллерийскую шинель и надел фуфайку! Не гнись к земле, Заруба! — властно и бодро выкрикнул Пужай. — Я тебя уже давно вижу и держу на мушке!

Пужай смело вышел вперед, так как был уверен, что Заруба полицаем не станет. Но пистолет в руке держал на всякий случай.

Молодой лейтенант остановился и усмехнулся:

— Про какую мушку говоришь? Ты же не попадешь и с пяти шагов. — Неожиданно для Пужая Заруба засмеялся, а потом поприветствовал: — Добрый день, Никита Данилович! Какими ветрами занесло тебя на лоно природы?

— Не любил я тебя и не буду уважать, если ты будешь скалить зубы! — в сердцах заметил Пужай.

— Почему не радуешься встрече? Почему не спросишь, какими ветрами?

Они пожали друг другу руки. Заруба обернулся и поднял вверх автомат, что означало: «идите сюда!»

А Никита Пужай уже мозговал, как от них «оторваться»…

И снова он полз по неизвестному азимуту, надеясь, что больше никогда не встретится ни с Зарубой, ни с Сильченко, ни со Стоколосом.

Майор Сильченко вернулся к сосне, под которой внавалку лежали бойцы, и посмотрел на место, где еще недавно устраивался на отдых старший лейтенант Пужай. «Побежал, наверное, в кусты», — подумал и тут же насторожился. Не было ни шинели, ни вещевого мешка. Только плащ-палатка и фуражка.

— Андрей! — позвал Сильченко. — Где Пужай?

— Да где же еще! В кустах сидит.

— Давно?

— Минут пятнадцать, — сказал кто-то.

— Ну и вояка, — сурово сказал майор. — Пусть еще поспят часик, и в поход…

Очередная засада Терентия Живицы окончилась неудачно. Он не удержался, когда показалась машина с офицерами, и бросил в нее гранату. «Может, это важные птицы и их нельзя пропускать на восток». Взрыв отбросил машину к обочине. Терентий послал еще и очередь из автомата. Но внезапно на шоссе появилось несколько мотоциклистов. «Фельджандармерия», — догадался Терентий. Этих служак побаивались даже немецкие солдаты. Полевые жандармы с ходу открыли огонь в сторону Живицы. За ними показались и крытые машины, из которых уже прыгали солдаты. Терентий кинулся бежать. Однако бежать ему было нелегко. Раненая нога давала о себе знать. Терентий бежал, припадая на нее, и оглядывался. Жандармов и солдат он не видел, лес был густой, хвойный. Но голоса их слышал, слышал и свист пуль.

«Хорошо, хоть без собак!» — утешал себя Терентий, считая, что есть еще маленькая надежда спастись.

Минуты тянулись, а Терентий все бежал, тяжело дыша и оглядываясь, чувствуя погоню. Внезапно из густых кустов перед ним предстал дуб-великан. Широкая раскидистая крона, отяжелевшие от желудей ветви. Его даже не коснулась осенняя позолота, которая играла на листьях орешника. Дуб не сдается осени и листья всегда сбрасывает последним, некоторые же дубы оставляют их и на зиму.

«Сюда. На дуб!» — решил Терентий.

Мгновенно скинул сапоги, сунул их в ранец. Нижняя ветка была высоко над головой. Терентий прыгнул, но не достал ее. Присел, напружинился, оторвался от земли, но уцепился лишь одной рукой и сорвался. Кинулся к стволу. Пальцами схватился за кору, она ломалась и крошилась. Выкрики солдат слышались уже совсем рядом. Время потеряно. Теперь ему не спастись. Зря он остановился возле дуба… Не хватало каких-то пяти сантиметров, чтобы ухватиться за ветку.

«А что, если сбросить ранец?..» — мелькнула мысль. Мгновение — и он оказался на земле. Живица стал на ранец и, подпрыгнув, уцепился двумя руками за ветку. С напряжением подтянулся на руках и с размаху закинул здоровую ногу на ветку. Потом навалился на нее грудью.

Шум приближался. Жизнь Терентия, как и тогда, около танка над Днестром, висела на волоске. Или он сорвется прямо под ноги жандармам, или найдет в себе силы и заберется повыше. «Дуб, милый, помоги!» — как взмолился Терентий. Он расшатал ветку, на которой лежал, и когда та поднялась вверх, уцепился за другую ветку, что была повыше, и поднялся, приник к стволу. Задержал дыхание, прислушался. Передохнул две-три секунды. Потом стал подниматься выше и выше. Наконец уселся на рогатине из двух могучих веток, уперся спиной в ствол.

В это же время из чащи выскочили два жандарма. Один чуть не зацепился за ранец, и увидев его, растерянно остановился. Другой окликнул его и махнул рукой, показывая, что надо бежать дальше. По-видимому, они посчитали, что красноармеец бросил вещи, чтобы легче было бежать. Они прихватили с собой ранец Терентия и скрылись в зарослях.

И снова затопало в орешнике. Возле дуба пробежало еще несколько солдат. Некоторые мельком осматривали его. Им и в голову не приходило, что на это могучее дерево можно взобраться.

Всю ночь просидел Живица на дереве, а утром снова отправился в путь.

Теперь надо было где-то раздобыть сапоги. В селах стояли немцы и полицаи, но все они ходили группами, как будто получили такой приказ. Нападать на нескольких сразу, чтобы добыть обувь, рискованно. Терентий решил, что его жизнь ему еще пригодится в этой войне. Так и шел он босиком. Питался тем, что попадалось в поле, — картошкой, редькой. Не всегда выпадало счастье развести костер, чтобы обогреться, а постучать в какую-нибудь хату, чтобы поесть горячего, не решался.

Живица шел в родное село. Он решил передохнуть у своих родителей, подлечить раны, набраться сил и потом двинуться дальше, за линию фронта. Ноги уже опухли, раны кровоточили. К тому же он простыл.

Изможденный, усталый, Терентий Живица и подошел октябрьским вечером к родному селу. Переждал, когда совсем стемнело, и двинулся дорожкой, по которой люди ходили в поле. Остановился, увидев знакомые силуэты берез. Они росли вдоль огорода Калины. «Может, сперва зайти к ним? — подумал Терентий. — Надюха сбегает домой, предупредит, а то еще испугаются…»

Калитка была закрыта, и Терентий перелез через плетень. В хате было темно. Он подошел к окну и слегка трижды постучал.

— Кто там? — послышался мужской голос.

Живица отпрянул от окна, как от огня. Рука привычно легла на автомат.

— Да кто же там в такую пору?

Терентий узнал голос своей двоюродной сестры Нади. Напрягая зрение, он увидел в окне мужскую голову. «Кто же этот мужчина? Неужели Надя вышла замуж? Зачем я сюда приперся? Надо было сразу идти к матери, домой!..» — промелькнули у него невеселые мысли. В сенях заскрипел засов.

Группа майора Сильченко преодолела фронтовую полосу и попала на позиции 300-й дивизии, защищавшей Харьков в районе Люботина. С немецкой стороны оборонительных сооружений не было. Лишь окопы и то не везде. Рвы, колючую проволоку красноармейцам удалось преодолеть, когда приближались к своим. Бойцам Сильченко пришлось побывать и в селах так называемой нейтральной полосы, откуда уже ушли красноармейские части и куда еще не ворвались немцы. Встречали они и отдельные подразделения красноармейцев, мужественно державших оборону в тылу противника и считавших, что это и есть основной фронт. В тот же день группу Сильченко накормили, обмундировали. Майор Сильченко с красноармейцами остался на фронте. А три пограничника направились в Харьков.

— Встретишь отца, кланяйся ему от меня, — сказал майор Андрею.

— А если он не вышел из окружения?

— Выйдет! Вот, Андрей, закончилась еще одна «глава» в твоей жизни на этой войне.

— Я не забуду ни вас, ни ваших бойцов! — как клятву произнес Андрей. — Спасибо судьбе, что встретился с вами, и вам спасибо, товарищ майор.

Сильченко был растроган. Уже тарахтел мотор грузовика. Ребята усаживались в машину. «Закончилась еще одна «глава» на этой войне!» — повторил Стоколос слова майора Сильченко. «Одна закончилась, начинается новая…» Андрей помахал рукой майору и его бойцам.

Правее от шоссе, под Люботином, гремела артиллерия. Там части 300-й дивизии, в которую вошли бойцы майора Сильченко, держали оборону. Клубились дымы и в стороне Богодухова, и дальше на север, за Дергачами.

— Эй, водитель, дорогой! Жми на газ! — крикнул Колотуха, заглядывая из кузова в кабину.

Шофер не ответил. Он и так выжимал из машины все, что можно.

— А тебе не кажется странным, Андрей, что ни одна заводская труба не дымит? — спросил Мукагов, вглядываясь в даль.

— Да, как-то неестественно… — ответил Стоколос.

— А разве не странно, что от Харькова не идет ни один эшелон? — вмешался Колотуха.

Парни глядели во все стороны, но ни одного поезда так нигде и не увидели. А ведь от Харькова тянется шесть железнодорожных веток…

Но из кузова они не видели ветки, к которой подходили колеи с заводов-гигантов. А по ней днем и ночью шли через Купянск на восток эшелон за эшелоном.

Когда пограничники въезжали в Харьков, город покидал уже шестьсот пятидесятый эшелон с машинами, заводским оборудованием и, конечно, с людьми. Поэтому и не дымили трубы на тракторном, турбинном, электромеханическом заводах. В то время, когда 38-я армия сдерживала натиск 6-й фашистской армии, рабочие Харькова демонтировали и вывозили из города машины, станки, чтобы за Волгой выпускать танки, самолеты, транспортеры.

Немало городских зданий было уже разрушено взрывами бомб и снарядов. Улицы казались мрачными и пустынными.

Машина остановилась у дома, где жили Артур Рубен, Иван Опенкин и Леся Тулина, о чем ребята уже знали.

Сдерживая дыхание, они приблизились к подъезду. Попросили дежурного позвонить инженер-полковнику Веденскому. К ним вышел стройный простоволосый человек в плаще.

— Так это вы? — спросил он, глядя на ребят вопросительными и спокойными глазами. — Пограничники заставы капитана Тулина? А где же Рябчиков, мой друг?

Парни молчали. И Веденский сказал:

— Значит, погиб…

— Да, Илья Гаврилович, — ответил Стоколос. — Не дошел до Харькова…

— Жаль. Замечательный парень, — уже хмуро сказал Веденский. И добавил: — Из него бы прекрасный минер вышел. Мало вас. Ой как мало осталось, ребята. Со своими — Опенкиным, Рубеном и Лесей — вы встретитесь сегодня. Завтра уже было бы поздно… И еще одно. Вчера я получил известия от Семена Кондратьевича. Он под Курском встретился с нашими войсками.

— Слышали, братцы! Отец вышел из окружения! — Лицо Андрея засияло. — Я верил.

Илья Гаврилович прислушался к канонаде и тяжело вздохнул.

— Наши дивизии обескровлены, но стойко держатся. Однако и противник несет большие потери. Уже сто тысяч солдат и офицеров потерял, полтысячи танков. Эх, были бы у нас свежие силы! — с горечью сказал Веденский. — А сейчас идемте со мной. Получите паек на шесть дней.

— Про вас нам часто рассказывал Василий Михайлович Рябчиков, товарищ инженер-полковник! — вспомнил Мукагов. — Жив буду, разыщу детей Рябчикова и скажу: «Я ваш отец. Потому что ваш отец — настоящий друг, брат мой!».

Колотуха, Мукагов и Стоколос получили паек на четверых. Четвертым был Илья Гаврилович.

Потом подошли к одной из комнат полуподвального помещения. Колотуха открыл дверь. Из комнаты доносились негромкие сигналы рации. За столом сидела, держа пальцами головку телеграфного ключа, девушка. За другим столом — несколько человек в гражданской одежде.

— Наши!

— Родные! — в один голос выкрикнули Колотуха и Мукагов.

Встретив на улице Рубена и Опенкина, они бы, пожалуй, их и не узнали. Необычно видеть Артура и Ивана в гражданской одежде. Леся в жакете, хромовых сапожках, берете. Рубен и Опенкин возмужали, казались старше своих лет. Леся тоже сильно изменилась. Шмель и Максим запомнили ее такой, какой она была в день окончания школы: в белом платье, с букетом цветов, беспечная, веселая, порывистая в движениях.

Радостной и одновременно грустной была эта встреча после четырех месяцев разлуки. Радостной потому, что встретились настоящие друзья. Сдержанной потому, что идет война, немало людей погибло.

— А где же Андрей? — с опаской и нетерпением спросила Леся.

— В скверике.

Девушка кинулась к выходу. Но, пробежав несколько шагов, остановилась. Одернула жакет, поправила волосы под красным беретом…

Андрей сидел на скамье. Смотрел в небо, думал, вспоминал Лесю, всех, кого хорошо знал, с кем встречался, ходил в бой. И тут услышал шаги. Кто-то торопливо и легко шел по опавшей кленовой листве. Он узнал бы эти шаги из тысяч…

С высоких холмов, поднимавшихся с берега тихой речки Уды, огромный город в ложбине казался в этот октябрьский вечер беспросветно серым и хмурым. Заводские трубы, похожие на шахматные туры, башни тепловых электростанций, совсем недавно подпиравшие своими дымами небо и отдалявшие линию горизонта на многие километры, до ХТЗ, теперь стояли мертвыми, словно идолы. На многочисленных ветках второго в стране после Москвы железнодорожного узла не суетились веселые и проворные, как вихрь, маневровые паровозы, не клубились султаны их бело-сизых дымков, утихла скороговорка вагонных колес на рельсах. Смолкли гудки заводов и фабрик. Да и весь гигантский город-труженик приумолк, занемел. И от этой немоты и необычной тишины жутко было на душе. Даже всегда игривые солнечные блики в окнах самого высокого здания в стране — Госпрома, общежития «Гигант», на крышах заводских корпусов и позолоченном куполе колокольни сейчас поблескивали тревожно, предвещая неумолимо надвигающуюся беду. Онемевший, опустевший Харьков, будто огромный корабль, погружался во мрак, на самое дно оккупационной ночи.

Еще страшнее становилась тишина от зловещего грохота: в мертвый город длинными змеями вползали колонны фашистских танков и мотопехоты, наполняя улицы вонючим газом перегретых моторов.

— Прощай, наш Харьков! — тихо сказал Андрей Стоколос.

Его товарищи-побратимы, бывшие бойцы пятой заставы на реке Прут — Максим Колотуха, Шмель Мукагов, Артур Рубен и старшина милиции Иван Опенкин — молча сняли шапки, склонили головы, словно над братской могилой.

Всего несколько дней назад Стоколос, Колотуха и Мукагов вышли к Харькову из «киевского окружения», а теперь вот снова возвращаются в тыл фашистской армии — в группе командира Ивана Опенкина и комиссара Артура Рубена.

Иван Опенкин думал, все ли он сказал своей милой, родной Стеше в последнем письме. Иван старался убедить жену, что возвратится с «похода» непременно, что Стеша не должна волноваться, когда не будет долго от него письма. Так надо. Возможно, за него ей напишет полковник Шаблий. Главное — верить и растить сына, жить душа в душу с матерью. Он даже отважился написать:

Написал так Иван, чтобы успокоить жену, вселить в ее душу уверенность, как сказал его боевой товарищ Андрей Стоколос, на всякий случай, чтобы когда-то прочел это письмо и сын Опенкина, пусть и через десять лет, когда вырастет. Надо же думать о будущем даже на такой тяжелой войне!.. А утвердить себя во вражеском тылу ребята Опенкина могут. У них есть грозное оружие — мины полковника Веденского, уполномоченным от которого является минер Устим Гутыря.

Опенкин остановил взгляд своих добрых серых глаз на Гутыре. Но главный минер не заметил этого взора. У Гутыри свои думы.

Настало время, когда каждый должен показать, кто же он есть, и не на словах, а на деле, в боевой работе против немецко-фашистской армии. Вот и пошел Гутыря, бывший учитель, добровольцем на курсы партизанских минеров к инженеру Илье Гавриловичу Веденскому, а теперь собирался во вражеский тыл.

Шмель Мукагов по-своему прощался с городом, смотря на запад, где за далекими лесами и степью, за горизонтами были они с лейтенантом Рябчиковым в разведке, а потом неожиданно оказались в немецком плену. Шмель вспомнил милых, сердечных женщин — Маланку и Марину, вырвавших его и Рябчикова из «Уманской ямы». «Живая ли Марина? — До боли прикусил Шмель губу, и в его глазах вспыхнули огоньки, словно отблеск пламени, что взвилось над хатой Марины. — Зря мы зашли с Васей к Марине проститься. Получается, что и мы виновны в том, что фашистские собаки сожгли хату… — Шмелю вспомнился орел над родным ущельем Даргавс в Осетии. — Полететь бы мне под Умань и узнать, как там Марина и ее старая мать?» Мукагов вздохнул. Перед взором вдруг возникли коренастые сосны. Своими жилистыми корнями они вонзились в скалы, в щели, куда доходила влага, а их стволы и ветви висели над глубоким ущельем, над клокочущим потоком. Да, сосны росли кронами вниз.

И еще Шмель припомнил в эту минуту высокие каменные башни на вершинах над зеленым ущельем. Башни эти подоблачные, казалось, были построены не людьми, а сказочными зодчими и установлены там на страже сине-зеленых гор, аулов и родной сакли. Сторожевые башни волновали воображение Шмеля, когда он еще пас овец и коров. И еще его детский мозг не раз будоражили могилы-мавзолеи в родной долине Даргавс, в которых две тысячи лет назад были захоронены с оружием его далекие предки. «Такая даль во времени! И в расстояниях! Могилы-мавзолеи две тысячи лет назад и могилы на Украине в военную осень сорок первого!»

На всю жизнь запомнилось Шмелю кредо его деда: быть гордым, ценить добрых людей и не обращать внимания на подлецов, которых его народ окрестил собаками. Возможно, уже с детских лет у Шмеля появилась неприязнь к собакам, хотя они всегда были надежными помощниками и друзьями чабанов. И уж вовсе потерял Шмель уважение к этому животному, когда немецкие овчарки выследили горстку красноармейцев и привели к островку среди топей фашистских карателей. Шмель уверен, что, если бы не псы, Василий Рябчиков остался бы жив.

Но как не обращать внимания на таких собак, как Вадим Перелетный, перемахнувший к немцам! Таких собак Шмель будет уничтожать, объявив им кровную месть.

Максим Колотуха думал о тяжело раненном Иване Оленеве, оставшемся под Киевом. Думал он и о Гале Цымбал, девушке с завода «Арсенал»… Пусть Галя родит ему сына, а рожать она будет в июне сорок второго. Война войной, а жизнь не остановишь.

Солнце все глубже погружалось в синие леса, за холмы. Артуру Рубену представлялось, что оно сейчас утонет в седых волнах Балтики.

Солнце одно — и для лесистой земли Латвии, и для украинской степи, и для горных вершин Кавказских гор, и для равнины с тихими, задумчивыми перелесками родной Опенкину тульской земли. Да, оно одно и для них, сынов одной многонациональной Родины, и для заклятого врага, с которым Артур Рубен собирался сражаться в далекой Испании, когда ему было пятнадцать лет. Через пять лет пограничника Рубена назначили комиссаром украинского партизанского отряда. Рубен было удивился такому назначению: отряд собирался в основном из украинцев и русских, а вот комиссар — латыш… «Считай, отряд интернациональный», — сказали ему.

Артур почувствовал тогда крепкое пожатие руки, такой же сильной, с мозолями, как и у него самого. Это стиснул ему руку Устим Гутыря.

Андрею Стоколосу еще чудились быстрые шаги Леси по опавшей кленовой листве, устилавшей дорожку в сквере… Их встреча оказалась совсем не такой, какой он ее представлял. Не мог он согласиться с тем, чтобы дочь погибшего начальника заставы капитана Тулина выходила на задание в тыл противника. Не хуже ее знал рацию комиссар Рубен, да и он сам. Этого обстоятельства было достаточно, чтобы Стоколос с друзьями-пограничниками убедил инженера Веденского оставить Лесю в советском тылу.

«Глупенькая! Хватит еще заданий и на твои плечи», — припомнил Андрей свои же слова, сказанные Лесе, и тяжело вздохнул.

Шестеро стояли, глубоко задумавшись. Ветер шевелил их волосы: русые, белые, каштановые, черные. Глядя на солнце, хлопцы не щурились, как щурятся люди, провожая близких в далекий путь, следя за тем, как поднимается тучею пыль следом за подводой, автомашиной или как тают огоньки последнего вагона поезда.

«Не сердись на меня, Леся!» — мысленно обратился Андрей к девушке. Как он ожидал этого свидания с ней и каким натянутым оно оказалось!.. «Я буду ждать тебя. Мы встретимся, Андрейка», — сказала она, на минуту забыв об обиде, еле сдерживая слезы. «Я приду! Приду! Приду!» — горячо сказал он.

— Свейке, солнце! — промолвил Рубен и положил руку на плечо Стоколоса. — Лаби. Хорошо. Снова мы вместе, как на заставе. Кажется, вот-вот подойдут капитан Тулин, лейтенант Рябчиков, политрук Майборский, бойцы Оленев, Живица, Москвитянин, Сокольников, киномеханик Гаврюша Шишкин — все, все наши. Они верили: страшнее смерти бесчестье воина, выше смерти честь твоя и твоей Отчизны. И видится мне, друг мой, все наши хлопцы выходят в наряд по охране государственной границы. А, Андрей? — шепотом спросил Рубен, глядя на запад.

Солнце тяжело опускалось за горизонт, бросая кровавый отблеск на неподвижную тучу.

Командир 68-й пехотной дивизии генерал Георг фон Браун, двоюродный брат известного в Германии физика и инженера Вернера фон Брауна, был назначен начальником Харьковского гарнизона.

Генерал, однако, не спешил к месту назначения, как вообще не спешил на восток. Его дивизии удобнее было идти вслед за танками Гудериана и Клейста. Тише едешь — дальше будешь, даже в «блицкриге», который уже срывался: к октябрю немецкие войска были не на Волге, как планировалось, а лишь под Харьковом. В Валках генералу пришлось еще раз припомнить русскую пословицу о тех, кто спешит. Ему доложили, что за прошедшие дни на дорогах в направлении Харькова подорвались на минах десятки автомашин и танков.

Фон Браун оставил свой бронированный «хорх» и стал ждать новых сообщений от командира саперного батальона гауптмана Гейдена. Гейден предстал перед генералом не совсем по форме — в замасленном кожаном пальто и в заляпанных грязью хромовых сапогах.

— Герр генерал! Шоссе и обочины дороги плотно заминированы противотанковыми минами.

— Еще один сюрприз русских? — сердито спросил фон Браун. — Как долго стоять мне здесь?

— Ехать можно сейчас — все, что могло взорваться под колесами или гусеницами, уже взорвалось или обезврежено моими саперами. Но… — Гейден развел руками. — Остаются мины, которые могут «откликнуться» под любой машиной сегодня, завтра или, может, через два месяца.

— Что за мины? — настороженно спросил генерал.

— Это мины замедленного действия с химическими взрывателями. Их настраивают на взрыв в определенное время, когда над ними промчится, возможно, десятая машина или танк.

— Кто бы подумал, что на пятый месяц войны русские будут еще заниматься минированием дорог? — проговорил удивленный фон Браун и, откинув высокий воротник плаща, добавил: — Едем в Харьков! Немедленно!

Бронированный «хорх» двинулся следом за «опелем» гауптмана Гейдена и другими машинами из саперного батальона.

С опаской, с тревогой на сердце въезжал в город генерал фон Браун; осторожно, словно босые по битому стеклу, в Харьков входили гитлеровские войска. Немецкое командование было крайне обеспокоено тем, что харьковчане успели отправить на восток около тысячи эшелонов с заводским оборудованием, машинами. Генералу фон Брауну доложили, что на тракторном заводе, этой гордости первых большевистских пятилеток, нет условий даже для мелкого ремонта танков.

— Смешно, но факт, — сказал фон Брауну капитан Гейден, — на тракторном и паровозостроительном, на ХЭМЗе, то есть на заводе Гартмана, можно мастерить разве что самогонные аппараты или зажигалки.

Не проходило и дня, чтобы в городе не раздался взрыв. Оккупанты боялись обживать дома, сам начальник гарнизона генерал Браун поселился в скромном жилище на Холодной горе. Он дал распоряжение немедленно выгнать всех жителей из пригородных домов и заселить их офицерами — не могли же саперы Красной Армии поставить мины там, где жили люди. И тысячи харьковчан оказались на улице под холодным дождливым осенним небом. Генерал фон Браун издал приказ, его отпечатали и расклеили на стенах и заборах:

Тем временем немецкие саперы усердно работали над разминированием промышленных объектов, дорог. Все эти дни фон Браун жил в домике, совсем не подходящем для начальника гарнизона и командира дивизии. Приходилось ждать, пока саперы обезвредят мины во всех особняках в центре города.

Внимание гауптмана Гейдена привлек особняк по улице Дзержинского. Гейден хотел предложить этот уютный дом генералу и вместе с саперами приехал его осмотреть. Они обошли двор, коридор, комнаты, спустились в подвал. И вдруг один из саперов обнаружил тонкий проводок. Тянулся он в пожелтевшей траве по двору и исчезал в большей куче каменного угля в котельной. «Что делать?» — спрашивали глаза солдата, нашедшего этот провод. Гейден растерялся. Что делать? Можно, конечно, перерезать провод. Но это опасно. Можно перебрать весь уголь… А если вдруг сработает замыкатель?

Гауптман Гейден искал добровольцев, а их нелегко было найти среди солдат саперного батальона — харьковские мины уже сидели у них в печенках. Почти всю Европу прошли солдаты Гейдена, а такого минного лабиринта еще не встречали. Уже выявлено девять различных типов мин. С одними управиться нетрудно, с другими — сложнее, а некоторые вообще пока не удается обезвредить. Гейден знал уже, что тут поработал какой-то инженер-полковник, участник войны в Испании. Гауптман Карл Гейден слышал о русском инженере Карбышеве, слышал об инженере Старинове, но фамилия Веденский ему ничего не говорила. Может, это вымышленная фамилия? Как бы то ни было, он задал Гейдену и всем его саперам в Харькове задачу со многими неизвестными.

Взвод выстроился перед гауптманом. Ему ничего не стоило приказать любому из саперов сделать шаг вперед. Но это не выход. Мало обезвредить мину. Может, она отличается от тех девяти типов, которые уже встречались, и неплохо было бы узнать ее конструкцию.

Гауптман медленно обвел глазами шеренгу. Саперы опустили головы.

— Нет охотников? — переспросил гауптман и презрительно бросил: — Трусы! Я сам буду перебирать уголь. Ефрейтор Броер! — обратился он к одному из саперов.

Эрих Броер вышел из шеренги и затосковавшим взглядом уставился на командира.

— Начнем. Таков приказ начальника гарнизона генерала фон Брауна, — спокойно сказал Гейден…

Ночь застала их в котельной. Работать дальше у Гейдена и Броера не хватило ни сил, ни нервов. Они перебрали больше тонны угля, но конца провода так и не обнаружили. Он уходил куда-то в уголок котельной.

В ту же ночь гауптман Гейден сообщил по телефону генералу фон Брауну, что он сам лично ищет мину в особняке и что, возможно, это и не мина. Он говорил так для самоуспокоения, а еще для того, чтобы генерал почувствовал, какой все-таки бесстрашный командир саперного батальона.

С утра они вновь начали перебирать уголь и часа через два докопались до деревянного ящика.

— Больше не могу! — не выдержал Броер, вытирая холодный пот.

Оба вышли во двор, присели на камне, закурили. Лица у обоих были перепачканы углем, блестели лишь зубы. Оба сосредоточенно сосали сигареты и, казалось, ни о чем не думали.

— Ефрейтор Броер, — устало сказал Гейден, когда они почти одновременно бросили окурки, — генерал фон Браун обещал, если мы справимся с этой проклятой миной…

Броер только качнул головой. За все время работы с Гейденом ефрейтор не промолвил ни слова, только сопел, как кузнечный мех, обливаясь потом. И теперь, потупившись, молча пошел за своим командиром. Остальные саперы поспешно отбежали за угол соседнего дома, патрули перекрыли улицу.

— Герр гауптман! — удивленно воскликнул Броер. — Да тут же радиоприемник?

Действительно, в мину была вмонтирована панель приемника с лампами, конденсаторами, сопротивлениями, индуктивными катушками. Гейден только моргал и почти перестал дышать, вобрав голову в плечи. Сколько он знает типов мин, но такой не видел… В мине — радиоприемник! Неужели это радиомина?

— Радиоприемник в мине — глупость!

— Яволь, герр гауптман! Глупость! Разрешите мне идти? — Губы у Броера побелели.

— Иди. Ты свое сделал, — кивнул гауптман и пошел звонить фон Брауну.

— Мин в особняке нет! — торжественно доложил он. — Найденная мина с радиоприемником обезврежена! Можете переселяться, герр генерал.

— Что будете делать с этим радиоприемником? — поинтересовался фон Браун.

— Заберу на квартиру. На память о шуточках русских.

В тот же день начальник гарнизона генерал фон Браун созвал в комендатуру командиров саперных батальонов, пригласил также представителей контрразведки, чтобы детально обсудить работу по обезвреживанию мин, поставленных саперами Красной Армии.

Еще по дороге в Харьков, в Валках, остановленный взрывами на шоссе, фон Браун дал распоряжение прочесать лагеря военнопленных, найти там бывших саперов и использовать их на розыске и обезвреживании мин. Саперов искали повсюду и потом жестоко допрашивали в присутствии инженерной службы: «В каких местах оставлены мины? Кто руководил работой по минированию Харькова, окраин, дорог? Что знаете о видах мин?» Однако даже под пытками советские военнопленные ничего не сказали. Они были обыкновенными саперами, наводили и подрывали мосты на дорогах, но к харьковским минам не имели никакого отношения. Такое поведение военнопленных бесило фон Брауна, и он дал распоряжение расстрелять несколько сот красноармейцев перед строем саперов. Но и это не помогло. Генерал фон Браун еще хранил надежду, что к нему придут за наградой если не тысячи, то сотни харьковчан, знающих о заложенных минах, но этого не произошло.

Гейден считался вроде придворного сапера при фон Брауне, к нему и обратился генерал как к наиболее компетентному и информированному лицу:

— Докладывайте!

— Герр генерал! — начал Гейден. — Как вам известно, мины были найдены нами за семьдесят километров от Харькова. Наши саперы впервые встретились с новыми образцами, имеющими химические взрыватели. Найдено уже девять видов таких мин, вес зарядов — от двухсот граммов до двухсот килограммов. Встречались и мины, изготовленные из крупных снарядов, которые взрывались, уничтожая все живое в радиусе пятидесяти метров. Саперные войска сегодня хотят продемонстрировать вам лично образцы найденных нами мин, некоторые из них попали в наши руки только потому, что саперы сами обезвредили химические взрыватели. Другие образцы взрывались при попытке извлечь из них детонаторы, и солдаты, выполнявшие эту работу, тяжело ранены или убиты.

— Я же давал распоряжение, чтобы эти проклятые мины разряжали русские пленные саперы! — раздраженно заметил фон Браун.

— Да, герр генерал. Однако нам самим важно знать, в чем секрет. Сильнее всего саперов пугает значительное количество мин замедленного действия, большую часть которых просто невозможно обезвредить и которые могут взрываться в течение двух месяцев! — отважился сказать всю правду гауптман Гейден.

После этих слов он вобрал голову в плечи, словно вновь наткнулся на мину, вынутую из-под угля в котельной. Наступила продолжительная пауза.

Гейден чувствовал, что нагнал страху на генерала, но лучше было сказать об этом сейчас, в присутствии многих специалистов, чем потом тебя обвинят в неточной информации.

— Герр генерал! Работу по разминированию, как вы и приказывали, проводили русские военнопленные. Почти все они погибли или были тяжело ранены. Если не имелось поблизости пленных, мы подрывали мины при помощи двух, а то и трех зарядов.

— Бог мой! Сколько возни с этими минами! — недовольным голосом заметил фон Браун.

— Так точно, герр генерал! Во многих случаях наши заряды взрывались там, где большевики оставляли ложные заряды, — искренне признался гауптман Гейден и испуганно заморгал, встретившись с колючим взглядом штурмбаннфюрера СС Вассермана.

Вассерман был уполномоченным по формированию карательных команд, инспектировал лагеря военнопленных и нередко вмешивался в личные дела офицеров воинских частей. Права у него были большие, возможно, поэтому и вел он себя весьма независимо.

— Сюжет! Композиция! — выкрикнул насмешливым голосом штурмбаннфюрер, обращаясь к командиру саперного батальона. — Вы закладываете три заряда, а мины там нету… Ха-ха… Более чем странно!

— Не стоит недооценивать противника, герр штурмбаннфюрер, — осторожно ответил гауптман Гейден. — Русские во многих местах копали колодцы и закладывали туда железо, доски, умышленно плохо маскировали эти гнезда, чтобы мы их заметили. Невероятно, но факт. Иногда в этот хлам они клали мину, которая взрывалась, когда мы начинали ее разряжать. Вот почему нам приходится делать сотни взрывов, чтобы в подозрительных местах попасть на их мину.

— Вот как! — выкрикнул штурмбаннфюрер Вассерман. — Доблестные войска фюрера сегодня или завтра войдут в большевистскую Москву, что означает победный конец в этой войне, а гауптман Гейден рассказывает басни о русских минах. А потом выясняется, что это не мины, а куча железок. Ха-ха! Сюжет! — Вассерман смерил убийственным взглядом сапера. — Да мы пустим своих собак, которые стерегут сейчас пленных-заложников, и они найдут все мины.

— Герр генерал! — обратился гауптман Гейден к начальнику гарнизона. — Мне продолжать?..

— Говорите, — кивнул фон Браун.

— В Москву войдут наши славные войска, может, и сегодня. Но Москва от нас далеко, а под Харьковом на шоссе мины взрываются столь часто, что отдельные участки мы вынуждены объезжать стороной, утопая в грязи. Объезды требуют много времени, вдвое-втрое больше горючего, которого нам и так не хватает. Вчера группа офицеров батальона свернула с шоссе только потому, что перед этим одна из машин нарвалась на мину замедленного действия, шофер и его спутники убиты. Наши ехали тридцать километров по грязи три часа, а по дороге можно было бы проехать за сорок минут.

— И на железной дороге настоящий ад! Мины взорвались уже под сотней поездов! — выкрикнул фон Браун.

— Вчера во время аварии погибло около ста офицеров! — уточнил штурмбаннфюрер Вассерман. — Что вы на это скажете, герр гауптман?

— Мы сейчас пропускаем перед военным эшелоном специальные товарные поезда с балластом. Но это почти не дает результатов. Невероятно, но факт… поезд с балластом остается целым, а тот, что за ним, взрывается. Бывает, что взрывается эшелон с балластом, а за ним и ремонтный поезд, когда приходит на место аварии…

— Безобразие! — с сердцем проговорил фон Браун.

Идя на это совещание, штурмбаннфюрер Вассерман прихватил необходимые справки, среди них были и сведения о Веденском.

— Этот Веденский еще в Испании попортил нам крови.

— Знаем этих интернационалистов, — со злобой в голосе перебил фон Браун Вассермана. — Однако ничего не вышло у них в Испании. А наши доблестные войска прошли потом и Нидерланды, и Бельгию, и Люксембург, и Францию, и Норвегию, и Данию, и Грецию, и Югославию…

Все встали в честь побед великой армии фюрера. Когда сели, генерал фон Браун продолжал:

— И вот солдаты, которые прошли победоносно по Европе, вынуждены гибнуть на минах какого-то испанского интернационалиста, и когда город уже занят нами!.. — Он стал читать справку: — «Солдат погибло две тысячи, разрушено минами девять мостов и виадуков, уничтожено семьдесят автомобилей, десятки танков, несколько десятков подвод и уже сто одиннадцатый эшелон». Спокойно только на аэродроме. Возможно, не успели заминировать. Гауптман Гейден, что вы предлагаете как специалист, как сапер?

— Нам нужны новые средства для обнаружения мин, а не пленные. Нам просто необходимы такие технические приспособления, которые заставили бы взорваться заложенные русскими мины. Иначе нам придется строить новые автомобильные дороги.

— Сюжет!.. — Штурмбаннфюрер засмеялся. — Не хочет ли герр Гейден сказать, что русские саперы и их инженеры загнали в тупик наших? — Вассерман бросил победный взгляд на брата изобретателя «фау-снарядов», начальника гарнизона генерала фон Брауна.

Но именно потому, что генерал имел такого знаменитого брата и знал цену таланту инженера, он и выслушивал таких, как гауптман Гейден, в совершенстве знающих свое дело. А техника в этой войне значила многое, как бы скептически ни смотрели на нее в канцелярии Гиммлера. И потому, когда разобиженный нападками Вассермана гауптман попросил вызвать на совещание ефрейтора Броера, фон Браун кивнул головой. Быстрым шагом Гейден оставил большую, обставленную дубовой мебелью комнату и вскоре вернулся вместе с ефрейтором, который нес ящик, найденный в угле.

Гауптман осторожно поставил ящик на длинный стол, за которым сидели присутствующие, как раз напротив Вассермана. Краем глаза Гейден наблюдал за Вассерманом, глаза которого вдруг забегали туда-сюда, хотя на губах играла все та же неизменная ухмылка.

— Господа! — обратился Гейден ко всем и прежде всего к Вассерману. — Я и ефрейтор Броер разминировали этот ящик и обнаружили в нем радиоприемник… Думаю, что это бутафория, а не мина. Я не хочу утверждать, что русские сконструировали радиомину, которой нет у нас. Этого действительно быть не может! И потому могу объявить с полной уверенностью, что в особняке для герр генерала мин нету! Но вы можете себе представить, сколько работы задали нам минеры некоего Веденского.

— И что вы думаете делать с этим ящиком? — примирительно спросил штурмбаннфюрер.

— Ящик уже несколько дней стоит у меня на тумбочке, и я собираюсь с его помощью послушать передачу о вступлении славных войск фюрера в Москву!

— Браво, Гейден! — выкрикнул кто-то из присутствующих.

— За разминирование особняка вам, Гейден, благодарность. Что же касается вашего отношения к пленным, которых, кажется, вам очень жаль, то на первый случай делаю вам замечание, — сказал генерал фон Браун.

— Мне не жаль пленных, герр генерал! Я лишь хотел сказать, что для саперов важно не просто найти мину, но и определить, что у нее внутри. И только!

— Хорошо, хорошо. Сегодня же в особняк перебазируется наш штаб, — решил фон Браун. — Основная ваша задача, Гейден, как и раньше: активная борьба с минами противника. И никаких колебаний в отношении к пленным и к населению города!

Полковник Шаблий вернулся из-за линии фронта после пятинедельных скитаний по вражескому тылу, словно с того света. Он был бледен и худ, с запавшими щеками, заросший густой щетиной, но это его не печалило. Главное — он теперь у своих. Ему удалось вернуться к своим с партбилетом, депутатским значком и удостоверением, с орденом и медалью. Он успел лишь побриться и сразу же сел писать отчет в Москву, самому наркому о своем непредвиденном пребывании в окружении. А уже на следующий же день полковник поехал в Ворошиловград продолжать работу, доверенную ему ЦК КП(б) Украины еще в июле сорок первого, по подготовке партизанских формирований, диверсионных и разведывательных групп, по координации партизанских действий с частями Красной Армии.

На квартире, где жили его эвакуированные жена и дочка, Шаблий застал Лесю Тулину, которая помогала Полине у плиты.

— Здравствуй, Леся, дочка пятой заставы! — по-отцовски поздоровался Семен Кондратьевич. Потом обнял жену и, вытирая слезы с ее щек, проговорил шепотом: — Все в порядке, Поля! Все в порядке!

Несколько раз Шаблий перехватывал недовольный взгляд Леси и подумал: «Все еще сердится за то, что оставили по эту сторону фронта».

Да, Леся думала об этом: «Как же! Пожалел меня полковник, а сына своего послал. Дескать, не может быть одна девушка в партизанском отряде. Почему одна? Да пришли б еще девчата целым отрядом — были бы и санитарками и стрелками».

В минуту, когда Илья Григорьевич сообщил Лесе, что она не идет на запад, девушка едва сдержалась, чтобы не заплакать. Ему-то что? Воевал в гражданскую, в Испании, на финской. А Лесе нужно еще свести счеты за смерть отца и лейтенанта Василия Рябчикова, за тех пограничников, которые погибли в первые часы и дни войны, еще нужно постоять за честь родной заставы.

— Ты все еще сердишься на меня? — оборвал ее раздумья полковник. — Пойми, так нужно. Тебя еще ждет серьезное дело. Партизанская война только разгорается.

— Нет. Я просто… Знаю, будет работа и у меня. О маме, о ребятах с нашей заставы вспомнила.

Все понимали, что в этом «просто» были мысли и об Андрее. А Леся будто и вправду ощутила пожатие его руки, как и тогда, в последний вечер мирного времени, на берегу Прута, когда в необъятном небе они отыскивали свою звезду. Все это казалось ей сейчас детской игрой, так повзрослела она за четыре месяца войны.

В комнату не вошел — вбежал Веденский. Шаблий, внимательно взглянув на него, показал рукой на стул.

— Есть шанс убить медведя! Нужен У-2, чтобы полететь в Воронеж, — сказал Веденский.

— Убивать медведя? — засмеялась Полина Ивановна.

— Именно так, — с волнением сказал Веденский.

Шаблий и Леся знали, что это за «шанс убить медведя». С нетерпением ожидали радисты сообщения от «ЗСТ-5» («ЗСТ-5» — позывные отряда Опенкина, что означало «Пятая застава»; так хлопцы назвали свой отряд, который внимательно следил за возней гитлеровских саперов возле особняка по улице Дзержинского в Харькове).

Илья Григорьевич имел основания волноваться. В одной из высоких инстанций скептически приняли его план минирования дорог: новые виды мин ни разу еще не применялись на практике, и время ли экспериментировать? Лишь настойчивость Ильи Гавриловича поколебала противников этого плана, которые, однако же, предусмотрительно предложили, чтобы всю ответственность за результаты несли инженер Веденский и полковник Шаблий, который активно поддержал его.

— Поехали в управление, — предложил Шаблий.

— Можно начинать эту серию взрывов, — сказал Веденский, когда они сели в машину. — В Харькове расположилась эскадрилья немецких самолетов. Если мы ежедневно будем производить по пять взрывов, глядишь, немцы в течение месяца и недосчитаются десятка-другого самолетов. Овчинка, думаю, стоит выделки. И еще! Хлопцы наконец сообщили: в особняке появился «хозяин».

— Непременно нужно лететь в Воронеж? — спросил Шаблий. — Неужели такой слабый у нас передатчик, что не сможет заставить сработать мину?

— Убежден, что можно дать сигнал с нашей рации и приемник в мине этот сигнал примет. Так и будет через некоторое время. Но сейчас-то — первая! И нужно дать сигнал с мощной стационарной радиостанции, которая есть в Воронеже. Я сам принимал участие в монтаже этой станции. Нужно только оттуда. Так надежнее.

— Ну что ж, Илья Гаврилович, нужно так нужно, — сказал Шаблий, словно подытоживая разговор. — Запрягайте свою «уточку» и летите в Воронеж. В этой операции вы — главное лицо. Вам и карты в руки. Давайте сигнал на взрыв радиомин!

— Как я рад, что судьба свела меня с вами! — растроганно сказал Веденский. — Спасибо за доверие, за поддержку! — И, заметив протестующий жест Шаблия, горячо добавил: — Нет, нет, вы молчите. Разве только в радиоминах суть? Вы представляете, Семен Кондратьевич, что по радио можно управлять не только взрывом радиомины, но и летательными аппаратами на неимоверно далеких расстояниях. Для радиоволны практически нет границ в необъятной вселенной. С помощью радио мы еще пошлем ракеты Циолковского на другие планеты. Впрочем, не будем… — оборвал он свои мечты. — Сейчас нам нужно подорвать радиомины в штабе генерала фон Брауна и на Харьковском аэродроме.

Офицеры гарнизона в этот вечер отмечали свое переселение в особняк. Сам генерал вскорости оставил их в зале и пошел отдыхать. Веселое общество не развлекло фон Брауна. Даже после рюмки кюммеля он чувствовал себя неспокойно. Его все пугало, даже тиканье собственных часов. Перед тем, как лечь спать, фон Браун с подозрением осмотрел камин в своем новом кабинете. Взгляд генерала привлекла облицовка камина — на плитках был изображен первобытный человек в звериной шкуре, добывающий с помощью палки огонь…

Пораньше поехал на свою квартиру и гауптман Гейден. Настроение было плохим — и все из-за штурмбаннфюрера Вассермана, который пытался выставить Гейдена чуть ли не пособником русских. Гейден погасил свет, лег на кровать, ощупав рукой ящик, добытый ценой таких больших усилий из-под угольной кучи. Затем закрыл глаза и попытался заснуть, но сна не было. «Наверное, от кофе», — подумал он, подкладывая поудобнее пуку под голову. Перед глазами стояли подорвавшиеся на минах саперы, сотни расстрелянных военнопленных и жителей Харькова. Ну пусть Вассерман — он эсэсовец, но почему так жесток генерал фон Браун? Зачем уничтожать столько людей, не имеющих никакого отношения ни к партизанам, ни к минам? А сколько желчи у этого штурмбаннфюрера Вассермана — он готов бросить в концлагерь даже офицеров вермахта, которые ему не по душе. Как позеленел Вассерман, когда услышал от Гейдена, что он обезвредил радиомину: «Какая радиомина может быть у большевиков, если ее нет у Германии?..» А если все-таки допустить, что мина у них есть? Иначе зачем приемник в ящике? Чтобы потешиться над ним, капитаном Гейденом? Слишком дорогая шутка — радиоприемник в мине! А если так, что же тогда? Выходит, Гейден и Броер разминировали первую русскую радиомину? Значит, где-то будет и вторая, и третья, и сотая?

От этих мыслей рыжеватые волосы на голове Гейдена зашевелились. С кого спросят, если это настоящая радиомина? Конечно же, спросят с него, командира саперного батальона Гейдена.

Гауптман резко поднялся, зажег свечу (электрического освещения в этом неприветливом городе еще не было) и посмотрел на часы, лежавшие на столе рядом с ящиком. Четвертый час утра. Именно в такое время начиналась война с Россией, победоносная и молниеносная… Вассерман уверен, что завтра войска фюрера войдут в Москву. Вермахт захватил уже Киев и Харьков — почти всю Украину. Но победа ли это?

Гейден закурил сигарету и решил, что больше не будет пить столько кофе. Внезапно в ящике что-то щелкнуло, словно захлопнулась мышеловка. Как ошпаренный, гауптман отскочил от стола, чиркнул зажигалкой. Невероятно, но факт! Это настоящий радиоприемник — и вот сейчас аппарат принял какой-то сигнал! Какой-то сигнал?.. Какой же может он быть для радиоприемника, вмонтированного в мину?.. «Боже мой! — прошептал побелевшими губами Гейден. — Мина, которую они вынули из-под угля, должна была взорваться именно в эту минуту, в это мгновение!»

Его словно ударило током: «А если такая мина есть и под самим особняком, в котором сейчас мирно спят генерал и работники штаба?»

Дрожащей рукой Гейден стал крутить ручку телефонного аппарата.

Генерал ответил сразу же, совсем не сонным, а испуганным голосом:

— В чем дело, Гейден?

— Я… Вы… Я… — заикаясь, начал докладывать главный сапер фон Брауна. — Приемник в ящике сработал! Только что. Сомнений нет! Русские применяют против нас и радиомины! Немедленно покиньте особняк, герр генерал!

— Я вас расстреляю, Гейден! Я вас… Я вас предам полевому суду… Я…

— Я не могу сказать что-то определенное, кроме того, что мой ящик принял радиосигнал, — сказал Гейден, вытирая пот, катившийся с него градом. — Завтра мы еще раз…

Но генерал уже швырнул трубку.

Гейден уже жалел, что рассказал все генералу, — теперь беды не оберешься. Но по своей натуре Гейден был честным сапером и не мог не сообщить о том, что произошло у него на квартире, самому начальнику гарнизона.

Фон Браун был крайне напуган звонком сапера. Он и так не спал, думая, как и Гейден, что бессонница эта из-за кофе и кюммеля. В действительности же ему всюду чудились мины — даже за столом, когда обедал. Ему слышалось тиканье «адской машины», когда он еще только шел в свой кабинет. Генералу казалось, что во всех стенах замурованы мины с часовыми механизмами, что они лежат под половицами и кислота капля за каплей разъедает предохранитель в химических взрывателях…

«Майн гот! — шептал генерал, машинально надевая китель и в суете забыв натянуть брюки с широкими генеральскими лампасами. — Майн гот! Я так радовался, когда получил высокое назначение от самого фельдмаршала Рунштедта, а оказалось, попал в ад! За что такие наказания? За что?..»

Лицо его перекосилось, он заметался по кабинету, словно загнанный зверь, искал и никак не находил свою генеральскую фуражку.

Именно в эту секунду за триста километров от Харькова, на Воронежской радиостанции, инженер-полковник Илья Веденский подал команду: «Подорвать мину номер два!»

Огромной силы взрыв поднял в воздух особняк на улице Дзержинского. Его руины погребли генерала фон Брауна и около десятка офицеров штаба.

«Подорвать мину номер три… Четыре… Пять… Шесть!» — перенес Веденский смертоносный огонь на аэродром.

Ангар развалился на части, а несколько «юнкерсов», прошитых горячими осколками, факелами вспыхнули среди темной осенней ночи.

В конце той ночи, длинной, как жизнь, за гауптманом Гейденом приехал штурмбаннфюрер Вассерман. Сперва повезли на место, где еще вчера стоял чудесный дом, в котором размещался штаб генерала фон Брауна. Теперь там над глубокой ямой высились, будто скифские бабы в украинских степях, каменные столбы, остатки стен и трубы от печей, облицованных кафелем.

Перед руинами стояла шеренга саперов, напротив них — эсэсовцы. Саперы, как и несколько дней назад, когда к ним обращался гауптман Гейден, стояли неподвижно. В строю не было только ефрейтора Броера, которого два эсэсовца подвели к Гейдену.

Какой-то незнакомый генерал подошел к гауптману и сорвал с его шинели погоны.

— На фронт. Рядовым! — коротко бросил генерал и повернулся к команде эсэсовцев: — Можете начинать!

Восемь автоматчиков приготовили оружие. По команде нажали на спусковые крючки, и «шмайссеры» задергались, выплевывая горячие пули.

Гейден поднял взгляд на эсэсовцев, на стволы их автоматов, из которых только что были расстреляны солдаты его взвода, и что-то прошептал бескровными губами.

От руин одна за другой отъезжали машины с трупами. Двинулся фургон и с Гейденом и Броером, взятыми под стражу. Последними вместе с штурмбаннфюрером уехали эсэсовцы, расстрелявшие солдат.

И тут же с улицы во двор, опираясь на палку, вошел человек с торбой, перекинутой через плечо. Был он невысок, коренаст. Это был Устим Гутыря, прибывший ночью в Харьков, чтобы посмотреть, как сработали мины.

Он нагнулся и поднял плитку, на которой был изображен первобытный человек. Плитка была знакома Устиму — он подолгу рассматривал ее, когда у камина играл в шахматы с Опенкиным, Рубеном и Веденским. Он вытер плитку рукавом и спрятал ее в мешок. Он не спешил покидать двор, заваленный битым кирпичом, балками. «А все-таки здорово! Мина откликнулась на радиосигнал! Это же то, чем жил, о чем мечтал полковник Веденский…» Прихрамывая, Гутыря вышел на Сумскую и остановился возле памятника Шевченко.

Кобзарь словно сделал шаг ему навстречу, и казалось, вот-вот сойдет с пьедестала, а за ним — весь этот строй людей, воплощающих поколения разных эпох. Сойдут те, которые срывают со своих рук цепи, сойдут и те, которые с винтовкой и красным знаменем поднимаются на борьбу.

Словно льдину в океане, носило отряд «ЗСТ-5» по Харьковщине и Сумщине, где базировался тыл немецкой армии, ее второй эшелон. Маршруты партизан пересекали шоссе, грейдеры и железные дороги, веером расходившиеся от Харькова. Вблизи дорог минеры Устима Гутыри задерживались, чтобы нанести удар по автоколоннам. Случалось, подрывники нападали на штабы военных частей, взрывали фургоны с радиостанциями, легковые машины штабистов. Не раз группа Максима Колотухи и Шмеля Мукагова приводила «языка», и тогда Рубен и Стоколос передавали радиограммы с важными сведениями.

В погоню за партизанами немецкое командование снарядило карателей — солдат полевых частей и полицейские команды нескольких районов. Иван Опенкин не стал углубляться в лес, чтобы оторваться от преследования. Командир задумал так: каратели должны посчитать, что партизаны исчезли где-то в лесу, туда и направят все силы. И на марше можно встретить карателей.

Враги, и вправду совсем не остерегаясь, выступили к лесу на автомашинах, чтобы уже потом развернуться в цепь. Но партизаны ожидали их не в лесу, а на бывшей совхозной усадьбе… «Охотники за партизанами», которым посчастливилось унести ноги, не забрали даже своих раненых.

За несколько долгих ночей отряд прошел возле сел, названия которых Андрей узнал еще в школе: Диканька, Мануйловка, Хомутец, Яреськи, Шишаки… С этими местами тесно связаны имена декабристов и крестьян-турбаивцев, имена Григория Сковороды, Гоголя, Панаса Мирного, Леси Украинки, Тесленко, Короленко, Куинджи, Васильковского, Пимоненко, Ярошенко…

В походе Андрей простудился, попав в прорубь на Ворскле, и теперь боялся, что командир оставит его где-нибудь на хуторе. Но Опенкин, казалось, пока ничего не замечал.

— Пойдем в село, Андрей! — обратился вдруг командир, когда они присели отдохнуть на поваленное дерево.

— Что мы в селе не видели? — насторожился Андрей. — Хочешь меня там оставить?

— Заболел, что ли? Чего ерунду городишь? — удивился Опенкин. — Село-то Лютенки. Это в него выезжала Маргарита Григорьевна с детьми лейтенанта Рябчикова. Может, найдем ее.

— Идем, командир! — вскочил Андрей, услышав имя матери Леси.

— Тебе, Андрей, нужно сменить обстановку хотя бы на несколько дней, пока не выздоровеешь… — совсем уменьшил голос Опенкин. — Я ведь вижу — хвораешь.

— Да здоров я! — запротестовал парень.

— Я сказал так, на всякий случай! — усмехнулся командир.

За несколько дней почти во всех селах расположились подразделения немецких войск. Как сообщали подпольщики, они прибыли на помощь карателям в их походе против партизан. Это и было одной из причин созыва совещания представителей полтавских партизанских отрядов, действовавших к северу от железной дороги Киев — Харьков в районе Миргорода.

Совещание было не таким бурным, как в мирные дни, когда, в нем участвовал секретарь областного комитета КП(б) Украины и на котором речь шла о планах весенней посевной или хлебозаготовок. Сейчас на нивах Полтавщины шла война между партизанами и оккупантами. В эти дни нависла реальная угроза карательной экспедиции, которую фашистское командование собиралось провести, пользуясь тем, что на фронте за Харьковом установилось затишье.

Как быть отрядам в это критическое для них время конца сорок первого года, когда выпали глубокие снега, ударили морозы, когда по райцентрам и селам расквартировывались гарнизоны? Отдельные представители отрядов высказали мысль, что нужно расформировать отряды до прихода весны, уйти в подполье, чтобы перебыть зиму и сохранить силы.

— Точно! Иначе не видать нам победы, понимаешь! — выделился чей-то голос.

Шмель Мукагов, Устим Гутыря и Иван Опенкин, представлявшие отряд «ЗСТ-5», переглянулись. Шмель поднялся и увидел грузного человека, державшего на коленях пальто с большим меховым воротником. Шмель до боли прикусил губу: неужели это старший лейтенант Пужай! Тот самый Пужай, с которым они встретились где-то под Полтавой, когда еще был жив Вася Рябчиков? Все, а особенно. Андрей, которому приходилось встречаться с этим комбатом еще под Васильковом, были убеждены, что Пужай драпанул в ту осеннюю ночь, а он… вынырнул теперь как партизанский командир.

Но было и другое мнение на этом совещании: «Продолжать борьбу всеми силами и средствами. Никакие «щели» не спасут тех, кто оставит отряд, чтобы дождаться весны. Выход один — только активные действия, а в момент нападения карателей — общая оборона».

Эту мысль высказал Иван Опенкин, закончивший свое выступление такими словами:

— Снег — не только наша беда, поскольку на нем остается много следов. По снегу каратели тоже не очень-то развернутся на автомашинах. Мы же тем временем выделим группы подрывников, которые будут отвлекать на себя внимание карателей и осуществлять главную партизанскую задачу — уничтожать вражеские эшелоны и автотранспорт на дорогах. Круговая оборона в труднодоступных для врага местах — и никаких гвоздей!

— Товарищи! До чего мы дошли? — вновь вмешался Пужай. — Кто нас уму-разуму учит? Помилуй бог! Сосед по скамейке сказал мне, что звание у товарища, который, понимаешь, поучает нас, — старшина! Меня, старшего лейтенанта, командира отряда, поучать? На каком таком, понимаешь, основании?

— Угомонитесь, товарищ! — насупил брови секретарь обкома партии и повернулся к Опенкину: — Прошу, продолжайте.

— Сейчас схватил бы этого Пужая за шиворот… — прошептал Мукагов Гутыре. — А наш Опенкин и бровью не повел. И правильно, что не обращает внимания на него! Пусть себе болтает Пужай, знаем этого вояку.

— Помолчи и ты! — приказал Гутыря.

Секретарь обкома партии поднял руку, призывая к тишине, и сказал:

— Есть предложение: командиром объединенного отряда полтавских партизан назначить Ивана Осиповича Опенкина, который только что выступал, а комиссаром — секретаря Миргородского райкома партии Григория Авксентиевича. Есть другие кандидатуры?

Командиры молчали. Каждый думал о том, что тут было сказано, о том, что ожидало их за стенами этой хаты среди глубоких снегов… На совещании присутствовали и недавние майоры Красной Армии, и даже один полковник. Но секретарь обкома партии предложил назначить командиром объединенного отряда старшину. Логично ли это?

Гутыря наблюдал, как перешептывались присутствующие, как кое-кто равнодушно махал рукой, как другие, опустив головы, сидели в глубоком раздумье. Пауза затянулась. Никто не возражал против назначения Опенкина, но пока что никто и не одобрял предложения секретаря обкома. Сам же Опенкин совсем не ожидал такого поворота и чувствовал себя несколько неловко. Мукагов подмигнул ему: не отказывайся, мол, Иван.

— Так тут же есть полковник!.. — растерянно прошептал Опенкин.

— Думаешь, секретарь не знает об этом? — тоже шепотом возразил Гутыря.

— Ставлю на голосование, — нарушил молчание секретарь обкома партии. — Кто за то, чтобы командиром объединения избрать Ивана Осиповича?

Опенкин наклонил голову. Но Гутыря положил ему руку на плечо и сказал тихо:

— Смотри на руки людей, Иван, вон их сколько!

— Кто воздержался? Один, два, три.

Мукагов бросил быстрый взгляд на Пужая — он был среди этих трех. Ему вроде холодно было в этой душной хате, и он накинул на плечи пальто. «Передать бы ему привет от Колотухи и Стоколоса. Они с ним встречались раньше меня и Рябчикова. Ах, с каким шиком одет!»

Однако, когда совещание закончилось, Пужай сразу же подошел к Опенкину и поздравил его с назначением, пожал руку Гутыре и Мукагову.

— Помилуй бог! Вроде старые знакомые?! Мне понравилась ваша позиция. А что я воздержался, не означает, что не верю вам как командиру или что другое, — обратился Пужай к Опенкину. — Как-никак, а мы же не на такой конференции, что до войны. Там тоже часто единогласия не бывало, да еще когда голосовали тайно. А тут каждый считает себя Суворовым или Кутузовым… Такая уж судьба. Я в одном лице и командир, и комиссар отряда. Приглашаю вас к себе в лагерь. Есть земляночка. Есть на чем и спать людям. Сами знаете, кадры решают все… — слащаво сказал Пужай, все время следя за выражением лица Шмеля. — А ты, кабардинец, горяч немного.

— Я осетин, — вспыхнул Мукагов.

— Помилуй бог, понимаешь! Кто вас там разберет. Все чернявые и юркие. С таким характером ужиться нелегко.

Шмель не ответил. Да и зачем. Еще тогда, когда он пробивался с майором Сильченко к Харькову и на них набрел лейтенант Пужай, а потом внезапно исчез ночью, Шмель понял, что у Пужая есть что-то от флюгера: куда ветер подует, туда и повернется.

Шмель вышел из хаты, и на сердце у Пужая отлегло. Ему не нравился этот быстрый, с большими глазами и изломанными бровями осетин.

— Откровенно говоря, — промолвил Пужай, обращаясь к Опенкину и Гутыре, — я воздержался при голосовании не потому, что не знаю вас. Как по мне, то я повел бы все отряды на Сумщину, а то и в Брянский лес. Там, говорят, у наших какой-то Ковпак объявился, создает целую партизанскую армию. А тут где развернешься? Вокруг немцы. От одного только Харькова шесть железнодорожных веток!

— А воевать-то нужно везде, не только в Брянских лесах, — заметил Опенкин.

— Так-то оно так, но война войне, понимаешь, рознь! — загадочно выразился Пужай и поплелся, слегка переваливаясь на коротких ногах, как селезень, к другой группе партизан.

Объединенный отряд, сформировав несколько хорошо оснащенных диверсионных групп в составе двадцати-тридцати бойцов, провел с десяток операций против фашистских подразделений на территории Миргородского, Комышнянского, Гадячского, Зиньковского районов. Этого немцы не ждали, по их расчетам, с наступлением зимы партизаны должны были притихнуть. Действия объединенного отряда взбесили фашистов и самого штурмбаннфюрера Вассермана, прибывшего сюда с особыми полномочиями. Каратели предупредили своих агентов, чтобы те утроили бдительность и следили за каждым шагом отряда.

У Вассермана были подробные портретные характеристики командира Опенкина, комиссара Григория Авксентиевича и секретаря подпольного обкома партии. Штурмбаннфюрер Вассерман считал, что активно действовать в неблагоприятной для них обстановке партизаны могут лишь под руководством фанатичных и весьма толковых вожаков, а потому поставил задачу как можно быстрее ликвидировать всех троих руководителей. Но лазутчики никак не могли проникнуть в партизанский лагерь, гибли или возвращались ни с чем. И тогда штурмбаннфюрер СС Вассерман выпросил на помощь карателям еще и полк солдат, намереваясь блокировать партизан в лесу.

Но партизаны не дремали. Еще с осени в Миргороде, Гадяче, Диканьке и в других селах были оставлены надежные люди, которые извещали партизан о передвижении карателей. Благодаря им партизанские отряды и группы избегали нежелательных для них лобовых столкновений с фашистскими подразделениями, в то же время нанося ощутимые удары в самых неожиданных местах.

В холодное январское утро в лес, где расположилось несколько партизанских формирований объединенного отряда, пришел паренек лет семнадцати — в осеннем ветхом пальтишке, в валенках. Первыми, на кого попал посланец из Малой Обуховки, были люди старшего лейтенанта Пужая, которым пришлось все же покинуть свои «земляночки» и делить вместе с другими отрядами трудности походов.

— Мне нужен командир, — сказал хлопец-связной.

— Командир тут я! — заявил Пужай.

— А где Григорий Авксентиевич? Мне нужен лично он!

— Вот как… Ему, видите ли, главного комиссара, понимаешь, сразу подавай. Помилуй бог! А может, ты шпион, пришел убить командира и Григория Авксентиевича? Выкладывай все мне лично. Я тут и командир и комиссар! — постучал толстым пальцем себя в грудь Пужай.

Хлопец недоверчиво посмотрел на него и повторил:

— Мне командира или Григория Авксентиевича.

Пужай, присмотревшись к одежде хлопца, вдруг выкрикнул:

— Помилуй бог! Сверху рвань, а под ней, понимаешь… — Он быстро начал расстегивать пуговицы на обтрепанном пальтишке хлопца. — Но нас не проведешь! А под нею, смотрите-ка, шикарный жилет на неведомом меху! А?

— На обезьяньем меху, — пояснил парнишка, смутившись. — Холодно, так учитель занял мне жилет. Нечего меня… Я не девка!

— Тише тут, понимаешь! — прикрикнул Пужай.

— Ведите к командиру, — стоял на своем хлопец.

— Мы за вас тут кровь проливаем, а он живет в селе, на печи выгревается, еще и в теплом дорогом жилете расхаживает! Снимай и не рассуждать!

Услышав это, бойцы, окружившие связного, потупили глаза, кое-кто отвернулся, отошел. Как раз в это время в группу старшего лейтенанта пришли Рубен, Стоколос и Колотуха — хотели узнать, нет ли у них сухих батареек, хотя бы от приемника «Родина», которым пользовались бойцы, когда стояли самостоятельным лагерем, слушая передачи из Москвы. А Рубен еще и выполнял поручение командира объединенного отряда Опенкина: договориться о связи с соседями во время обороны.

— Чего там договариваться? — удивился Пужай. — Будем стоять насмерть, как герои!

Однако внимательного взгляда ясных глаз Опенкина темные глазки Пужая не выдержали. Он отвернулся куда-то в сторону, вытер вспотевший лоб. Эти чекисты Шаблия с границы словно преследуют его, как привидения, с первых недель войны. А тут еще связной из Малой Обуховки снял ветхое пальто, а потом и жилет на «обезьяньем» меху.

— Берите, если вам холодно в кожухе, только пусть ваши проведут меня к командиру или к комиссару! — выкрикнул он. — А может, я не туда попал? Может, вы банда, а не партизаны. Тогда ставьте под дерево и стреляйте. Может, вам и бабусины валенки снять?..

— Хватит! Разболтался тут! Молод еще! — угрожающе выкрикнул Пужай.

У Андрея, Максима и Артура похолодело внутри. Это была уже четвертая встреча Стоколоса и Колотухи с Пужаем. Рубен же виделся с ним впервые. Но было достаточно одной этой сцены с жилетом, чтобы пограничник поразился. До чего дойти: снять у парня жилет, да еще величать себя партизанским командиром и комиссаром!

Андрей Стоколос стиснул зубы и клацнул затвором автомата, но в ту же минуту сильная рука Рубена легла на оружие.

— Не горячись! — кинул Артур и сказал связному: — Идем с нами! Мы проведем тебя к командиру.

— Жилет же не мой, — сказал связной.

Пужай в душе проклинал Стоколоса и Колотуху, которые так некстати появляются на его пути вот уже полгода. «И еще один выявился, белобрысый, который, оказывается, тоже из пограничников. Однако нужно немедленно что-то ответить, иначе авторитет его, Пужая, перед бойцами лопнет как мыльный пузырь».

— Приказываю вам, пограничники, спровадить этого типа к товарищу Ивану Осиповичу… А вы все, — повернулся он к своим, — р-р-ра-зойдись!

— Вы правда отведете? — все еще не верил хлопец, обращаясь к Андрею, очевидно, потому, что увидел в нем ровесника.

— Да, — ответил Стоколос и обратился к бойцам: — Я радист. Пришел к вам, хлопцы, не займете ли батареек? У вас же была «Родина».

— Не хватало еще, помилуй бог, чтобы мы носились с такой бандурой! — сказал Пужай, обрадованный тем, что пограничники вроде бы не придали значения инциденту с жилетом.

— Бандурой?! — с возмущением переспросил Стоколос. — Да известно ли вам, что такое бандура? Вы… — Андрей задохнулся, не находя слов.

Рубен предостерегающе поднял руку, сдерживая Стоколоса.

— Нету у нас батарей. Это правда, — тихо сказал кто-то из партизан. — Очень нужны?

— До зарезу. Чтобы передать радиограмму, нужно напряжение хотя бы сто шестьдесят вольт. А наши батареи уже сработались. Самолет не можем принять, мы ведь сегодня здесь, завтра там, — объяснил Стоколос.

— Может, сходить туда с кем-нибудь? — обратился партизан к Пужаю. — Можно было бы и взять.

— Никаких хождений! И не рассуждать! — прикрикнул на него Пужай.

— Я поищу по селу, может, и найду, — неуверенно пообещал связной. — Немцы все приемники забрали. А у попа, может, и остались батареи.

— Хо-хо-хо! — деланно захохотал Пужай. — Я нутром понял, что прилетела к нам непростая птица. Помилуй бог, какой поп тебе союзник? Ведите, ведите его к командиру, пусть этот бродяга подсыплет ему в кашу мышьяку. Верите всяким! Где ваша бдительность, — вдруг повел наступление Пужай. — Так и передайте командиру объединенного. Я вас, понимаешь, предупреждал!

Андрей очень сожалел, что тут были люди из отряда Пужая. При них он просто не имел права сказать старшему лейтенанту всего, что думал о нем.

— Ты извини, — обратился Андрей к связному, когда они оставили лагерь Пужая.

— Ты о чем? — не понял хлопец.

— Да о том, что сняли с тебя кептарь.

— А-а… Так можно подумать, что все партизаны такие, — вздохнул юноша.

— Да никакие они еще не партизаны, — вмешался Колотуха. — Пока ты там стискивал кулаки, Андрей, я переговорил с его людьми. Пужай с двумя бойцами, сопровождавшими его, набрел на полсотни окруженцев и присоединил их к себе. Пока его не было, хлопцы потихоньку воевали, а как он появился, то занимаются лишь подготовкой к зиме.

— Зачем же они Пужая командиром избрали? — удивился Андрей.

— А он назвался уполномоченным «энкаведе по партизанской линии». Вот и стал «командиром и комиссаром в одном лице», — как он говорит.

— Вот хлюст! — в сердцах сказал Андрей. — Мещанин в партизанстве!

Андрей посмотрел на хлопца. Тот поправлял уже давно поднятый воротник, мороз пробирал его до костей, обжигал грудь.

— Надо было хоть платок взять. Да разве ж я знал! — сокрушался хлопец.

— Постой, друг! У меня свитер есть, а в рации еще и большой шарф, тетка подарила, — сказал Андрей. — Да еще теплое белье, фуфайка. Подержи, Артур, автомат, я скину свитер.

Рубен молча взял автомат и взглянул на парня. Тот дрожал от холода.

— А я все-таки думаю, товарищи, что Пужай не наш человек. Таких мой отец стрелял в революцию и в гражданскую, — проговорил задумчиво Рубен. — Чует мое сердце, будет с ним мороки…

— Мы так и доложим Григорию Авксентиевичу и Опенкину, — сказал Колотуха.

Стоколос подал хлопцу теплый свитер:

— Надень. Ну, чего стоишь, будто вкопанный? Хочешь, чтобы я замерз?

— Давай! — подтолкнул связного Колотуха. — Не бойся. Вшей, «союзников» Гитлера, нету. Мы одежду на огне окуриваем, сушим на морозе.

— Не боюсь я! Спа-си-бо, — наконец ответил хлопец, удивившись не меньше, чем тогда, когда у него отобрали одолженный у учителя жилет.

Комиссар объединенного отряда Григорий Авксентиевич напоил парня чаем с сахаром, который еще оставался в припасах партизан. Потом уселись на кучке дров, лежавших около костра, вокруг которого грелись партизаны.

— Спасибо за угощение, — поблагодарил парень и пододвинулся к Опенкину поближе. — Передали наши люди из Миргорода, что завтра в Малую Обуховку придет полк карателей, чтобы оттуда начать поход против вас. Из Полтавы или, может быть, из Харькова прибыл, говорят, злющий эсэсовец по фамилии Вассерман, а звание такое, что и не выговоришь. Какой-то там фюрер… Говорят, на Харьковщине этот Вассерман сжег несколько сел, жители которых помогали партизанам.

— Это точно известно, что они пойдут сначала на Малую Обуховку? — спросил Опенкин.

— Старосте заказали завтрак для офицеров, — ответил хлопец.

— Угу, — кивнул Опенкин и сказал Григорию Авксентиевичу. — У меня тут небольшая идейка…

— Подожди, командир! Хлопец назвал имя офицера… — насторожился Гутыря.

— Какой-то фюрер Вассерман, — повторил парень.

— Эту же фамилию называли пленные Гейден и Броер, — припомнил Гутыря. — Сейчас пойду к ним, пусть еще расскажут об этой собаке. Вассерман расстрелял даже взвод немецких саперов за то, что не сумели справиться с нашими радиоминами, — пояснил он Григорию Авксентиевичу.

— Иди, Устим, — кивнул головой Опенкин.

— Да, — согласился Григорий Авксентиевич и положил руку на плечо хлопца: — Иди погуляй. Спасибо тебе от всех партизан! Так что у тебя, Иван Осипович, за план?

— Вот подойдут наши, посоветуемся.

— Да, это тот Вассерман, который лютовал в Харькове, — доложил Гутыря, возвратившись. — Гейден и Броер говорят, что убили бы его собственноручно.

Тем временем подошли и остальные.

— Сначала давайте о Пужае, — насупившись, предложил Артур Рубен. — Он не наш человек… — и рассказал все, что видел в лагере у Пужая.

— Печальный факт, — согласился Григорий Авксентиевич. — А не сложится ли мнение, что пограничники слишком вмешиваются в дела отрядов, которые действовали тут и до вашего прихода?

— Дело ваше, товарищ секретарь райкома партии, — ответил Рубен. — Я сказал все, что думал.

— Хорошо, мы займемся Пужаем. Садитесь, товарищи, — пригласил Григорий Авксентиевич — Командир хочет изложить нам свой план обороны.

— Я считаю, что нам нужно перехватить их основные силы и нанести упредительный удар. Около села два ветряка на холмах. Под ними поставим станковые пулеметы и по одному ручному. Я стану в центре подковы и постараюсь подпустить их возможно ближе. Ты, Андрей, возьмешь левый фланг. У тебя тоже будет два пулемета и десять автоматчиков. Остальные бойцы с винтовками. Вы, Григорий Авксентиевич, пойдете на правый фланг. Там в садах возле крайних хат как-то можно замаскироваться.

— Мне кажется, это тот план, который нужен, — первым согласился Григорий Авксентиевич.

— На ветряках поставим снайперов, — добавил Артур Рубен, зная еще с заставы, как много может сделать снайпер, сняв командиров вражеской колонны.

— Годится, — сказал Опенкин. — Поставим снайперов на ветряки.

— Если бы несколько мин взорвать в хвосте колонны. Получилась бы хорошая пробка, когда колонна бросится назад, — предложил Гутыря.

— Годится, — одобрил командир.

На этом совещание в штабе окончилось. Парень, который принес ценные сведения из Миргорода, наконец дождался Андрея Стоколоса.

— А где же твой шерстяной шарф? — спросил он.

— Какой шарф? — растерялся Андрей. — А-а…

— Ну и сочинитель ты, как видно, — покачал головой юноша. — Так говорил уверенно, что у тебя где-то в ящике из-под рации шарф. Забирай назад свой свитер!

— От подарка отказываешься? Маргарита Григорьевна! — позвал Стоколос на помощь женщину, которая, казалось, давно ждала его. — Скажите ему, что от подарка не отказываются.

— Не отказываются, — подтвердила женщина.

— А чего же он обманывает? Говорил, что у него есть шарф, а на самом деле…

— Это он спутал шарф с платком. Возьми, Андрей. Вот. Небольшой, но теплый и мягкий. — Она укутала платком шею Андрея. — От подарка не отказываются.

Платок источал запах каких-то цветов. От этого запаха Андрей сразу будто захмелел. Ему показалось, что так пахли волосы Леси, когда он прикасался к ее голове губами.

— Спасибо! — растроганно поблагодарил Андрей.

В эту ночь стоял сумасшедший мороз. От скрипа снега на дороге, по которой ступали сотни ног, казалось, вздрагивал рог молодого месяца. Впереди человеческого потока, выстроившегося в длинную вереницу, ехали, пробивая дорогу, сани. Позади колонны — тоже сани с хвойными ветками, которые заметали следы от сапог, валенок, чунь.

К утру, когда нужно было занимать боевые позиции, группа старшего лейтенанта Пужая не оказалась на определенном ей месте. Никита Пужай вывел ее из объединенного отряда и вроде бы направился к Брянскому лесу. Так он велел передать Григорию Авксентиевичу и Опенкину. От этой вести комиссар помрачнел. Артур Рубен, криво усмехнувшись, сказал:

— Не жалейте, Авксентиевич. Пужай — крыса, уже подумал, что наш корабль тонет, и сбежал. Хорошо, что перед боем.

Позиции пришлось перестраивать.

За полем, за далекими борами всходило солнце. Таким красным Стоколос видел его и в Харькове, когда последние подразделения красноармейцев покидали город. Сейчас оно было совсем багровым, еще грознее, будто чужое светило, занесенное войной на временную орбиту. «Неужели это какое-то недоброе знамение? — думал Андрей. — Неужели каратели не пойдут через Малую Обуховку и весь план Опенкина летит кувырком?..» Никто не мог ответить на это Андрею. Все, видимо, думали о том же.

Однако после восхода солнца каратели не заставили себя ждать. По дороге из Миргорода на просторе безграничной белой пустыни появились кони с санями и эскадроны всадников. Следом за первой группой пошла длинная колонна с интервалами между взводами. Еще дальше полз караван машин по уже пробитой дороге. Когда они подошли почти вплотную к ветрякам, Опенкин выстрелил из ракетницы.

Утро дрогнуло, раскололось. Красное солнце заметалось среди ожесточенной пальбы. Смертоносные струи пулеметных очередей, словно мечом срезали карателей с лошадей, с саней, они бежали и падали в снег. Часть колонны по инерции ускорила движение к селу. Но оттуда вместе с пулеметными дружно вырывались автоматные очереди, и перед карателями опустилась сплошная огневая завеса. Солдаты бросились к крайним хатам, в палисадники, но там их тоже встретил огонь из автоматов, и вся неприятельская колонна откатилась вновь на дорогу к машинам. Все перемешалось: перевернутые сани, кони, ставшие на дыбы, ломающие оглобли, убитые солдаты, раненые, ползущие в поиске спасения, автомашины, которые яростно рычали, стремясь развернуться назад. Более смелые солдаты под огнем партизан выталкивали машины из сугробов на ровное место, чтобы залезть в крытые кузова. Некоторые из них уже поворачивали назад, натужно ревя моторами. Но вот перед одним из автомобилей внезапно взорвалась мина, заранее поставленная подрывниками Гутыри. Другие мины были соединены с первой детонирующим шнуром — вокруг забухало, словно из пушек. Снег, смешанный с землей, вырывался фонтанами, опрокидывая то одну, то другую машину, разворачивая их поперек дороги, отрезая колонне путь к отступлению.

Лишь одной машине посчастливилось вырваться из этого ада — в ней был штурмбаннфюрер Вассерман. Он лежал возле ног шофера, скорчившись в три погибели, и только хрипел: «Шнель! Шнель!»

Вскоре вокруг все стихло. Дорога, обочины, поле — всюду трупы. Черные распластанные фигуры на белом снегу.

Но тишина над полем боя стояла недолго. Из-за холма вновь появились гитлеровцы — теперь уже по приказу Вассермана, развернутые в цепь. Они шли на село, по колени утопая в снегу, а тем временем за их спинами заняла огневой рубеж минометная батарея и начала обстрел партизанских позиций.

Бой был тяжелым и затяжным. Неприятельские пехотинцы не могли пробиться через огневой заслон партизан, но своим минометным огнем враги натворили немало бед. Хаты пылали, и некому было их тушить, потому что среди этих кострищ снова и снова ухали мины. Все же карателям так и не удалось прорвать оборону партизан, и к вечеру они вернулись в Миргород.

В тот же вечер объединенный отряд оставил Малую Обуховку и за ночь осуществил переход в леса, которые тянулись вдоль берега реки Псел. Измотанные тяжелым боем и походом, бойцы раскладывали костры, ложились на хворост и засыпали, спрятав руки в рукава.

Не спал Андрей Стоколос. Утром он должен передать радиограмму. Как кратко ни старались записать ее Рубен и Опенкин, все же текста набралось около ста пятизначных цифровых групп. Передать их при слабой мощности сухих батарей нелегко. Андрей старательно растирал ладони, вдыхал полной грудью воздух. Он хотел сосредоточиться, так как, возможно, это будет последняя радиограмма, пока они не найдут питания для рации. Так Андрей и скажет радисту по «кю-коду», чтобы в ближайшее время не ждал его в эфире. А передать нужно много: и сведения о дислокации военных частей, и о совещании командиров отрядов, и о бое под Малой Обуховкой, и о встрече с Маргаритой Григорьевной.

— Аккумуляторы от автомашин не подойдут? — спросил кто-то из бойцов.

— Нет, — покачал головой Андрей.

— Жаль.

Не меньше, чем Андрей, волновался Григорий Авксентиевич. Ему хотелось, чтобы по ту сторону фронта хотя бы в нескольких словах узнали, что полтавские партизаны в это трудное время не забились в «щели», а действуют в меру своих сил и возможностей, беспощадно бьют врага.

— Я не помешаю, если посижу тут? — спросил Григорий Авксентиевич у Стоколоса. — Знал бы ты, Андрей, как хочется дотронуться до телеграфного ключа и отстукать: «Это мы, миргородцы. Били врага в сорок первом, бьем и в сорок втором!»

— Почти такие слова и написаны тут, — сказал Стоколос, тронутый необычным желанием Григория Авксентиевича.

— Знаю. А не подведет твоя рация?

Андрей заколебался на мгновение, а потом передал ему ключ:

— Не подведет! — и заговорщически подмигнул: — Не бойтесь. Наши ничего не поймут, а немцы в Миргороде и Гадяче не услышат.

Григорий Авксентиевич, оглядываясь, словно мальчишка, вздумавший попроказничать, взял ключ и немного «поклевал».

— И это пошло в эфир?

— А как же! Видели, как стрелочка дрожала?

— Ты извини, что я смальчишничал, как сказала бы моя жена. Я очень любил играть с детьми. Вы вот в октябре были у своих, а я тут с первого дня оккупации. И так хочется крикнуть, чтобы там, за Харьковом, услышали то, что на сердце у меня все эти месяцы.

— Я вас понимаю, Григорий Авксентиевич.

— И я тоже, — сказала Маргарита Григорьевна, которая наблюдала за Григорием Авксентиевичем и радистом. — У вас там жена, а у меня дочка.

В наушниках послышались легкие и частые гудки — и радист переключился на прием.

— Знай наших! — выкрикнул Андрей. — Это Леся работает, ее почерк.

— Доченька! — прошептала сквозь слезы Маргарита Григорьевна.

Передавать радиограмму было трудно, приходилось повторять отдельные цифровые группы. Плохое качество анодных батарей давало знать. Андрей понимал: из-за этих повторов шифровку не удастся передать до конца. Андрей ругал себя, что из-за мороза не может четко выбивать знаки Морзе: приходилось часто прекращать работу и дышать на руки. Попросить Рубена? Но Артур сам давно признал, что с передачей у него значительно хуже, чем у него, Стоколоса.

Как быть? Может, дать сигнал с просьбой заменить оператора на более опытного. Но заменять будут Лесю, она обидится на него, скажет, сам не умеет передавать, а сваливает на другого. А радиограмма важнейшая, срочная. Чего стоит только весть о том, что они встретились с мамой Леси. Как Андрею хотелось, чтобы именно она приняла эту радиограмму! Но…

Он до боли кусал губы. Передавать еще не меньше трех десятков цифровых групп, а батареи почти сели. «Прости меня, Леся…» Он решительно выстучал «OP № 1» — и сразу же переключился на прием.

Две-три секунды он не дышал, словно получил от Леси пощечину. Даже руку прижал к щеке. «Ну зачем я сел на эту вахту? Пусть бы Рубен требовал оператора номер один. Почему сейчас выпала Лесина смена? Разве мало там радистов?»

Андрей уже не чувствовал холода, не видел обеспокоенных взглядов Маргариты Григорьевны и комиссара объединенного отряда…

«Спокойно, Андрей! — приказал сам себе. — Люби, вздыхай, но телеграмму должен передать до конца. Если Леся обидится из-за моего требования, так тому и быть…» Он вроде бы поуспокоился, поправил под шапкой наушники. И вдруг с той стороны фронта засигналило «LB» — языком «кю-кода»: «Я люблю вас!» Андрей удивленно замигал глазами. Неужели это отстучала Леся? Это она для смеха, от обиды, что снял ее с вахты! «Я люблю вас!» И он в то же мгновение переключился на передачу и повторил сигнал: «LB».

Но принял этот клич уже оператор номер один, который ворвался в эфир со своим почерком, словно вихрь, отстучав «спасибо» и «к приему готов». Все это случилось так быстро, что Андрею показалось, будто этот оператор высокого класса уже давно сидел возле Леси и она сама попросила у него помощи.

— Наконец! Передал! — сказал Андрей и самому себе, и Маргарите Григорьевне, и Григорию Авксентиевичу, и всем бойцам, столпившимся возле рации.

— У меня самой сердце стучало, как морзянка, — призналась Лесина мать. — Как там она? — кивнула головой в сторону рации. — Все приняла?.. Она у меня настойчивая.

— Все приняла, — сказал Андрей, пряча глаза, и добавил про себя: «К настойчивости еще и умение нужно добавить, опыт, а мы еще только учимся всем премудростям радиодела».

Вьюга разыгрывалась все сильнее. Ветер тоскливо свистел между ветвями деревьев, стряхивая с них последние комья снега. Партизаны разожгли несколько костров, чтобы вскипятить воду, которую потом можно заправить мерзлыми листьями брусники, грелись. Все ждали, когда расшифрует ответ Артур Рубен. Надеялись, что полковник Шаблий сообщит о самолетах, пусть и не специальных, а попутных, которые сбросят грузы: питание для рации, боеприпасы, медикаменты. Но как были удивлены и Опенкин, и Стоколос и сам Рубен, который только что раскодировал телеграмму, прочитав:

— Коротко — и никаких гвоздей! — прокомментировал радиограмму Опенкин, подавая бумажку Григорию Авксентиевичу.

— Значит, не могут прислать самолетов. Да и, может, вас ожидает какое-то новое задание. Мы тут думаем одно, а они другое. Им виднее. Война. И мы от них словно в другом государстве, — размышлял вслух Григорий Авксентиевич. — А все-таки я рад такому сообщению. Представьте: ЦК КП(б) Украины о нашем бое под Малой Обуховкой сообщит Совинформбюро!

— Видно, так нужно, раз отзывают нас на восток, Авксентиевич, — сказал Опенкин. — Жаль разлучаться с вами.

— И мне. Хотелось бы с вами, хлопцы, пройти всю войну до самого Берлина, — сокрушался секретарь райкома.

— И дойдем! — заверил Шмель Мукагов. — Недаром же мы с лейтенантом Рябчиковым для начала отобрали у их полка знамя со свастикой и порвали его на портянки еще под Киевом.

После боя под Малой Обуховкой штурмбаннфюрер Вассерман убедился, что действовать нужно осмотрительнее, используя даже скверную погоду, когда во время метели партизаны идут в села поодиночке или отдельными группами — в разведку, за продовольствием или просто погреться. В засады он посылал по два, по три взвода хорошо вооруженных солдат и полицаев, которые были проводниками.

Вскоре был убит из засады секретарь Миргородского райкома партии Григорий Авксентиевич. «Умру, а не отступлю с родной земли!» — сказал он пограничникам на прощание, и слова эти были девизом его жизни. Команды штурмбаннфюрера Вассермана продолжали поиск партизанских отрядов, дислоцировавшихся на север от железной дороги Киев — Харьков. Особенно старался Вассерман найти следы пограничников, чтобы отомстить Опенкину за нападение под Малой Обуховкой, когда немцы недосчитались нескольких сот солдат. Отряд Опенкина интересовал немецкое командование еще и потому, что он был причастен к многочисленным взрывам в Харькове и на окрестных коммуникациях, и, наконец, к радиоминам на аэродроме.

Вот так, вынюхивая, выслеживая отряд Опенкина, штурмбаннфюрер наскочил на след от саней с высокими и узкими полозьями. Сани эти заинтересовали Вассермана, так как до сих пор партизаны ездили обычными санями с широкими полозьями. А под Малой Обуховкой Опенкин, как выяснилось потом, даже замел следы от саней ветвями. «Вот это сюжет! Может, тут проехал сам секретарь обкома?» — подумал Вассерман и немедленно послал разведку по следу. Гонка продолжалась недолго. Через каких-то полтора километра солдаты дали знак, что к ним может подойти сам штурмбаннфюрер. От удивления он чуть не выронил бинокль. На санях, застеленных цветастым ковром, сидел человек в пальто с большим воротником и держал на коленях развернутый рушник. На рушнике бутылка, чарка, закуска. Оружие — автомат — висело на спинке саней. Человек выпил чарку, вторую и начал аппетитно закусывать, вытирая губы рушником. Вокруг стояли люди, вооруженные винтовками. «Это его охрана!» — потирал Вассерман руки в предвкушении удачной охоты.

Тем временем около саней разгорелся спор.

— Позор так воевать, как мы! — крикнул кто-то из охраны.

— Помилуй бог! Он еще и разглагольствует! Да если бы не я, от вас под Малой Обуховкой и мокрого места не осталось бы! А вы живы и здоровы! Растает снег, мы заживем! — отчитывал подчиненных и обосновывал свою стратегию и тактику Пужай.

— А когда нам можно перекусить? — спросил второй.

— Помилуй бог! Не могу же я есть и крутить головой туда-сюда, не идут ли немцы… Пища — вещь деликатная, — и Пужай продолжал жевать кусок баранины. — Секретарь райкома партии и тот погиб. А вы под моим началом так всю войну пройдете. Следили бы, понимаешь, за дорогой как следует!

Пока шла эта перебранка, каратели разделились на три группы, потом громко крича и стреляя из автоматов, атаковали сани и их сопровождение. Кто-то из охраны сделал два или три выстрела. Некоторые сразу же умолкли навсегда под автоматными очередями немцев. Пужай, хлопая глазами, машинально вытирал руки, потом решительно поднял их вверх.

— Помилуй бог! Сдаюсь, господа немцы! Без сопротивления. Автомат мой вот! — мотал он головой вниз и немного вбок.

Вассерман, заложив руки за спину, самодовольно сказал:

— Картина! Я непременно напишу этот сюжет и подарю фюреру!

— Хайль Гитлер! — загорланили солдаты. Пужай на всякий случай тоже выкрикнул:

— Хайль Гитлер!..

Однако Вассерман сделал вид, будто не расслышал то, что выпалил со страху человек на санях, и спросил совершенно серьезно:

— Вы Опенкин, командир объединенного отряда?

— Помилуй бог! — залепетал Пужай, впервые подумав, что эти слова сейчас как раз кстати. — Помилуй бог! Никакой я не Опенкин! Мне с ним всегда было не по пути.

— Вы секретарь Полтавского подпольного обкома партии? — снова спросил Вассерман, которому так хотелось, чтобы в этих санях сидел кто-нибудь из известных партизанских руководителей.

— Что вы?!

— Но вы же сказали, что с Опенкиным вам не по дороге. Вы встречались с ним?

Пужай опустил голову. И не потому, что ему не хотелось говорить правду. На него пристально смотрел один из бойцов его отряда, уже разоруженный и связанный. Пужай в этот момент прощался с остатками своей совести. Что совесть? Ему надо жить! Вот так помолчишь с минуту — и тебя на виселицу.

— Все отдам, только не убивайте! — внезапно завопил Пужай, сбрасывая с себя пальто и протягивая его Вассерману, но Вассерман остановил прыткого толстяка рукой. Этот жест подбодрил Пужая, и он забормотал, глотая слова: — Я Опенкина знаю… Знаю и этих пограничников-чекистов. Еще с прошлой осени, когда ваши славные немецкие войска подходили к Киеву. Помилуй бог! Я душой всегда больше ваш, вполне лояльный. Давно бы сам перешел к вам, да так боялся, что эти выродки убьют! — кивнул он на свою охрану.

Вассерман понял, с кем он имеет дело. К сожалению, ни Опенкин, ни секретарь подпольного обкома не попались в его когти. Но и то важно, что этот тип знает и того и другого, и, определенно, еще многих. Такой пригодится. Только нужно больше страху на него нагнать.

— Если бы ты был офицером Красной Армии — это одно дело. Но ты партизан, бандит — таких сразу уничтожают! — провел Вассерман пальцем по шее.

— Помилуй бог! Да какой я партизан! Я не убил ни одного немца. Я только питался за счет большевистского населения. Ждал момента, чтобы к вам перемахнуть, — умоляющим голосом говорил Пужай, сердце которого уже нырнуло в самые пятки.

Когда каратели с пленными партизанами выехали на шоссе, по которому взад-вперед проносились машины, и угроза любого нападения партизан была исключена, штурмбаннфюрер облегченно вздохнул. Он был таким же трусом, как и бывший старший лейтенант Пужай.

Вдруг он приказал остановить «мерседес». За ним остановились и грузовые машины с крытыми кузовами, в которых ехали пленные.

— Как они тут? — спросил Вассерман у конвоиров.

— Волками смотрят на своего недавнего командира. Особенно эти вот двое, — показал конвоир на пленных.

Двоих партизан вытолкали из машины. Штурмбаннфюрер вынул парабеллум и выстрелил им в головы.

— Все. Можете ехать дальше, — приказал он, пряча пистолет. — Орднунг! Порядок. Настоящий сюжет для картины.

Вассерман теперь перестал опасаться, что кто-нибудь из пленных прибьет или задушит такого ценного «языка», как Пужай. Так безопаснее. Так надежнее.

«Помилуй бог! — прошептал Пужай, когда штурмбаннфюрер вернулся в легковую машину. Он боялся даже дух перевести, так напугали его выстрелы Вассермана. — Но ведь он ради моего спокойствия застрелил их. Я им нужен. Это факт. Вот когда пригодились мои встречи с пограничниками!.. А я ж их и ненавидел, будто знал, что эта ненависть нужна будет, чтобы оправдаться перед немцами! В жизни, понимаешь, как на долгой ниве…»

И вдруг Пужай улыбнулся, как бы найдя что-то давно потерянное. Жестокий расстрел Вассерманом двух пленных партизан неожиданно принес Пужаю облегчение: он отделался еще от двух свидетелей своей окончательной измены.

— Андрейка! Сыночек! — воскликнула Полина Ивановна, протягивая руки к парню, как только он переступил порог комнаты.

Обнялись. Названая мать поцеловала Андрея в лоб, а потом стала вглядываться в его бронзовое от морозных ветров лицо, в морщинку, пролегшую между бровями. И он, Андрей, и будто не он: такой возмужавший, с усиками. В последний раз они встречались еще в мирные дни, когда Андрей Стоколос уходил на службу.

— Сынок… — пока что не находила других слов мать, видя свое отражение в его глазах.

Андрей же стоял в нерешительности. И от сомнения, назвать ли Полину Ивановну матерью, и от мыслей об этой встрече. Об этой встрече он думал все последние дни, когда отряд Опенкина — Рубена преодолевал трудные километры вблизи Котельвы, Богодухова, Мерефы, Змиева, когда переправлялся через Донец и наконец добрался до позиций Красной Армии.

— Мама! — произнес он негромко и словно виновато. — Вот мы и снова встретились… — И добавил шутливо: — На всякий случай!

В жизни подруги пограничника Шаблия было много трудных, наполненных высоким нервным напряжением дней и часов. И все это было ожиданием мужа: из наряда по охране границы, из стычек и боев, из похода против белокитайских банд в 1929 году. А сколько Полина Ивановна пережила за те недели, когда люди говорили, что полковник Шаблий пропал без вести под Киевом. И еще изо дня в день она ожидала вестей от приемного сына. Ждала и его самого, такого сейчас отчужденного, действительно неродного, погруженного в свои мысли, но такого дорогого ее сердцу. Она знала, что в этих мыслях у Андрея на всю жизнь осталась память о родных отце и матери.

— Умойся, сынок, с далекой дороги! — повеселевшим голосом сказала мать. — А вы, хлопцы, с пятой заставы — все молодцы! Так о вас говорил и Илья Гаврилович, и отец. Уже в сорок первом показали, как надо воевать партизанам. За это Ивану Осиповичу Опенкину и дали звание Героя Советского Союза вместе с тремя самыми лучшими партизанскими командирами на Украине. Ты знаешь, что и тебя наградили вторым боевым орденом? И друзей твоих?

— Наградят, мама, и третьим, только не ленись на войне, — пошутил Андрей, ловя струйку воды, которую из кружки лила Полина Ивановна на его руки. — Если не убьют, конечно!.. Слышал, что отцу присвоили генеральское звание. Все хлопцы рады за него и говорят, что он настоящий партизанский генерал:

— Надолго пришли на эту сторону фронта? — несмело спросила мать.

— Пока снова не пошлют, — ответил Андрей.

— Тебе все шуточки! Может, какую-нибудь передышку сделал бы, подучился на курсах, в школе, в училище? Война эта, по всему видно, не закончится в сорок втором.

— Приходится, мама, на ходу учиться. Я, наверно, навсегда связан одной веревочкой, как альпинист, со своими товарищами. Куда Опенкин, Рубен, Мукагов, Колотуха, туда и я. Мы же все — пятая застава. Надо нести ее честь! Да еще тут одно обстоятельство. Не для печати, как говорится. Хлопцы верят в то, что меня не запеленгуют немцы за пять-двенадцать километров. Может, в этом и есть доля правды — я много думал и работал над тем, чтобы моя рация была слабо слышимой вблизи. А это немаловажная причина, чтобы идти с таким радистом на боевые задания!

Андрей вытирался свежим, чистым полотенцем, пахнущим льном, водой и даже солнечными лучами, под которыми отбеливалось когда-то полотно.

— Правда, крепкий узелок связывает тебя с бойцами своей заставы, — заметила Полина Ивановна.

Андрей глянул на стол. Там уже стояли тарелки с огурцами, помидорами и квашеными яблоками. На плите — кастрюля, в которой варилась картошка.

— Целый десант гостей ждет, Полина Ива… — Андрей прикусил губу: заговорился. «Не обиделась ли она?»

Но Полина Ивановна сделала вид, что ничего не произошло, и сказала:

— Да. Придут твои друзья — Опенкин, латыш Артур, осетин Шмель, Колотуха, Леся со своей матерью…

— Лида, наверно, не знала, что я возвращаюсь? — спросил Андрей. — Где она?..

— Еще в школе. Прибежит сейчас, — успокоила Полина Ивановна.

— На всякий случай я пойду встречу гостей. А, мама? — посмотрев в зеркало и пригладив взъерошенный чуб, сказал Андрей.

— Иди! — сказала мать, провожая его теплым взглядом.

На улице Андрей сразу же встретил Маргариту Григорьевну и Лесю. Обнял обеих за плечи, прижимая к себе и говоря:

— Теперь вы всегда будете вместе! Слышишь, Леся? Не будь таким неслухом, как на заставе, — намекнул Андрей на то, что девушка не поехала эшелоном на восток вместе с матерью, а осталась на границе вместе с отцом и бойцами.

— Слышишь, дочка, что говорит Андрей? — обняла Лесю мать, заглядывая в ее глаза.

Леся поднялась на цыпочках и поцеловала мать в щеку, Маргарита Григорьевна покраснела и сказала:

— Вот так всегда… Ну, я побежала к Полине Ивановне. Помогу на кухне.

Леся прижалась к груди матери и глубоко вздохнула.

В эту минуту Стоколос припомнил ласковый вечер двадцать первого июня на берегу Прута. Мать и дочка пели на веранде: «Ой у полі три криниченьки…» и что-то вкусное готовили. Леся была в белом, легком, как облачко, платье, собиралась идти на выпускной вечер в городок. «Как давно это было!»

Маргарита Григорьевна пошла, а Андрей мысленно все еще бродил на берегу пограничной реки, искал на небе звезды — Юности, Любви, Надежды и Счастья. Но Леся грустна. «Почему же?»

Он вел ее за руку в небольшой сквер, где по-весеннему оголенные, неуклюжие деревья уже выбрасывали листочки.

— Эх, как здорово, что мы вместе! — сказал Андрей. — А ты по-настоящему молодец! Когда я передавал тебе о замене оператора, даже руки задрожали на ключе.

— Что-то не заметила. Правда, и слышно тебя было плохо, — заговорила Леся. — Ты просто забыл: «OP номер один» ты отстучал с железной выдержкой и твердостью.

— Даже не представляешь, как ты меня поддержала этим «Я люблю вас!» — сказал Андрей, не замечая холодного тона девушки. — Я так и сказал себе: «Леся понимает, что питание к рации у нас кончается, что каждая минута чрезвычайно дорога! Она рассудительна!» Спасибо тебе, милая, родная! Отбил тебе в ответ и я «LB», но принял уже высококлассный спец. Хочешь, я сейчас крикну на весь мир: «Люблю Лесю!» «LB»!

Андрей обнял девушку и хотел поцеловать, но она защитила свои губы пальцами.

— Ты всегда был самонадеянным. И даже тогда, когда снимал меня с вахты на позор всем радистам.

— Что ты, Леся? — отступил на шаг от девушки Андрей.

В его горле начало жечь, словно он разжевал сразу два стручка красного перца, который когда-то давала ему в Лютенках Арина Кирилловна, праправнучка первого русского генерала-артиллериста.

— Хочешь, спроси у Маргариты Григорьевны, что я тогда сказал ей после трудного радиосеанса… Я сказал Маргарите Григорьевне, что Леся стояла на вахте, как бог эфира!

— Не стоит впутывать сюда еще и маму.

— Верно. Обойдемся без мамы, — согласился Андрей. — Но как тогда понимать «LB»?

— Спроси у Ильи Гавриловича.

— А при чем тут Илья Гаврилович?

— Это он подсказал, имея в виду, наверно, свою Анну-Луизу.

— Он был там, когда я передавал?

— Да.

— Можешь не продолжать, — тихим, упавшим голосом сказал Андрей. — А я поверил тебе, считал, что это чистая правда, что ты в то мгновение представила себя на моем месте после тяжкого боя.

Они сели на холодную скамью под акацией. Ствол дерева был шершавый и кривой, а ветви — словно скрюченные руки.

— Леся! Я мог не успеть передать всю радиограмму. После того сеанса я выкинул батареи! — пытался еще объяснить Андрей.

— Ты об этом уже говорил мне.

Над ними щебетали птицы, радуясь весне, шумел по-весеннему теплый ветер из донецкой степи. А им, когда-то клявшимся в любви, верившим в свои звезды, как будто и нечего было сказать друг другу. Эх, лучше б ту радиограмму передавал Артур Рубен. Только ж у него с передачей хуже, нельзя было рисковать. Да неужели Леся не понимает, не может переступить через личную обиду?!

Горький клубок подкатился к горлу. Парень расстегнул верхние пуговицы фуфайки, потом и воротничок косоворотки, печально улыбнулся.

«Еще и улыбается! — глянула быстрыми глазами на Андрея Леся. — А я ждала, что он извинится… Виктор Майборский так никогда бы не поступил со мной!..»

В этот миг Андрей, перехватив взгляд, будто прочел ее мысли. Леся смутилась, прикрыв глаза длинными темными ресницами.

— Что пишет Виктор Майборский? Где он сейчас? — ровным голосом спросил Андрей, словно затем и пришел к ней на встречу.

— Он командир танковой роты. А что?

— Нужно же знать, где люди пятой заставы.

— Ты вроде сердишься? Будем друзьями.

— Будем друзьями, — согласился он невесело и вынул из кармана часы.

Андрей и Леся возвращались туда, где ожидали их обе матери, Семен Кондратьевич, друзья Стоколоса, с которыми он еще несколько дней назад делил трудности походов во вражеском тылу, боль тяжких ран от обычных и разрывных пуль, тоску по Большой земле.

Его руки машинально расстегнули полевую сумку, нащупали несколько твердых сморщенных шариков. Это были киевские каштаны, которые сорвал он ранней осенью на днепровской круче.

— Наверно, и не взойдут такие, — сказал задумчиво, словно только для себя. — Надо положить во влажное… Знаешь, Леся, я начинаю верить — дойду к Днепру и даже к границе.

Леся взглянула на Андрея удивленно: как будто бы и его голос, и одновременно какой-то другой, чужой. Лишь теперь поняла: ссора зашла слишком далеко.

А еще идя в сквер, Леся верила, что все пойдет у них, как и раньше, пусть только он извинится. Теперь ясно, что плохо знала Андрея, а за восемь месяцев войны у парня сформировался характер, все, что было у него от школьника, что делало его таким непосредственным, наивным, даже застенчивым, — все это ушло навсегда.

— Я тебя понимаю, — вдруг снова сказал Андрей. — Ты столько пережила, потеряв отца, ожидая мать. И нужно же, такой фатальный момент: я передавал в этой радиограмме о твоей матери, выстукивал дорогую для тебя весть, и именно в эти минуты ты уже вычеркивала меня из своего сердца. Когда-нибудь ты это, наверно, поймешь…

Ему хотелось побыть одному, но Леся тоже остановилась, осторожно дотронулась до его руки. Он отвернулся, стал смотреть на небо, по-весеннему синее, на высокие-высокие, легкие, как лебединый пух, облака.

Леся вздохнула. Нет, Андрей и не собирается просить извинения, он невозможный эгоист, хотя и необычный парень, может, единственный такой в целом мире. Кому-то, наверно, с ним будет хорошо, кто-то с ним будет счастлив, но не она.

А он все смотрел в небесную синь, словно ждал, когда теплый ветер из степи и ясное солнце осушат его глаза, которые вдруг неизвестно от чего стали влажными.

Десантники сняли ордена и медали с гимнастерок, отдали их генералу Шаблию. Лишь Артур Рубен не торопился снимать свои боевые награды — ордена Красного Знамени и Красной Звезды. Переминаясь с ноги на ногу, неуверенным голосом обратился к генералу:

— Я же лечу комиссаром боевого отряда, а не в подполье. Разрешите на новое задание пойти с орденами.

Генерал Шаблий молчал. Он понимал, почему Артуру хотелось лететь с орденами на гимнастерке. В отряд будет приходить новое пополнение, возможно, среди этих людей будут и командиры, а у Рубена никаких отличий. Наверно, попадутся и такие, которые засомневаются: что, мол, за птица этот комиссар? К тому же некоторые партизаны носят ордена, особенно в крупных отрядах и соединениях. Правда, отряд Опенкина насчитывает пока что всего двадцать человек. Это уж там, в тылу противника, он вырастет до сотни или больше бойцов в зависимости от обстоятельств, в которых придется выполнять боевые задачи. А дислоцироваться они будут не в больших лесных массивах, как на Сумщине или Черниговщине, а в степных районах, почти на глазах у врага. И отказать комиссару Шаблий не смог:

— Полетишь с орденами.

— Палдес. Спасибо! — поблагодарил Рубен.

Артур положил руку на грудь, закрыв ордена, а потом опустил ее. Его лицо раскраснелось от волнения, а голубые глаза смотрели на генерала немного виновато и одновременно светились благодарностью.

Семен Кондратьевич провожал за линию фронта двадцать бойцов. Военное командование согласилось дать для этого три дальних бомбардировщика, и отряд прибыл на аэродром еще вечером, хотя самолеты должны были стартовать только ночью.

Парашютисты были навьючены как верблюды: ранец с парашютом, ранец с минами, мешок с семидневным запасом провианта, автомат, а кое у кого еще и подсумок с гранатами. У радистов Стоколоса и Рубена было также по два «пакета» с рацией и питанием к ней. Десантники молча улеглись на землю.

Пахло степью, травами. Над головой вечернее небо, которое тоже будто вобрало в себя ароматы донецкой степи. Андрей Стоколос зажмурил глаза, и в памяти возникла другая — бессарабская степь над Прутом, несущим свои мутные воды с Карпат, звезды над нею, среди которых они с Лесей искали звезды. «Каким школярским, наивным все это было…» — грустно улыбнулся Андрей и тотчас нахмурился, припомнив ту памятную передачу из-под Миргорода.

В группе парашютистов сидел и отец Андрея — Шаблий. Ему уже приходилось провожать десанты, летевшие в степи под Херсон, к Одессе, в запорожские плавни, в Холодный Яр, в другие районы. К сожалению, пока что очень мало материалов о действиях партизан и подпольных организаций в тех краях, ведь на связи с ними работает лишь с десяток радиостанций. Это капля в море на полторы тысячи отрядов, действующих сейчас на Украине. Двусторонняя связь штаба с партизанами особенно волновала сейчас Шаблия. Впрочем, есть надежда, что эта проблема будет вскоре решена. Еще в первые месяцы войны сконструирована партизанская рация. Она все время совершенствовалась, и недавно новая модель передана в серийное производство. Теперь слово за промышленностью. Скоро совсем отпадет необходимость посылать во вражеский тыл и оттуда бесстрашных связных.

Шаблий был доволен тем, что работает с таким опытным организатором минно-подрывного дела, как Илья Веденский.

В созданном по решению Государственного Комитета Обороны территориальном партизанском штабе полковник Веденский возглавляет инженерный, то есть диверсионный, отдел, один из главнейших. После того как Опенкин доставил пленных Гейдена и Броера, настроение у полковника Веденского улучшилось. Узнав о показаниях пленных саперов, те, кто не верил в успех радиомин в партизанской войне, вынуждены были признать, что Веденский имел все основания отстаивать свою идею о применении на железных дорогах противника МЗД-5 (мин замедленного действия). Правда, эти мины требуют опытных минеров, а потому отдел инженера Веденского должен подготовить свыше пяти тысяч подрывников, которые сумеют пользоваться МЗД и смогут нанести ощутимый удар по коммуникациям противника. Для будущей операции Илья Гаврилович уже придумал и название — «Битва на рельсах»…

Шаблий поднялся с земли, отряхнув сухие стебельки травы, прицепившиеся к брюкам, и вдруг перехватил погрустневший взгляд одного из парашютистов. Подошел к хлопцу.

— О чем задумался, Киселев? — спросил негромко.

Тот лишь виновато улыбнулся и тяжело вздохнул. Шаблий расспрашивал его о доме, о матери и даже о девушке. Пообещал писать всем письма, пока Киселев и весь десант будут во вражеском тылу. Он и писал подробные письма, успокаивая родных и близких. Иногда Шаблий приглашал на аэродром кого-нибудь из членов правительства Советской Украины, находившихся в то время в Ворошиловграде. Был убежден, что такая чуткость — немаловажная поддержка десантникам, отправляющимся на выполнение опасного задания.

— Как мы там поместимся вместе с бомбами? — кивнул Колотуха на самолет. — Это же надо согнуться в три погибели.

— Поместишься! — заверил Рубен, который был и ростом выше, и в плечах шире, как борец.

— В твой самолет, Артур, меньше людей втиснут из-за твоих плеч, — заметил Колотуха.

— Зато у нас будет еще стокилограммовый мешок с минами, — не растерялся Рубен.

— Сядешь верхом на этот мешок, как Вакула на черта, — вмешался Андрей Стоколос, — и… в немецкий тыл за черевичками для своей Сильвии или Алмы.

— Я женюсь на твоей землячке, — покачал головой Рубен. — На Марусе.

— Хорошо, что я уже женат на Галине Цымбал, — пошутил Колотуха. — А то за этими латышами да осетинами и дивчины на своей родной земле не найдешь, хоть на Кавказ лети.

— По самолетам! — прозвучала команда.

Десантники поднялись, стали дружно проверять, все ли привязано как следует к парашютным лямкам, ремням. Перевязаны бечевками были даже сапоги, чтобы не соскользнули с ног. Пилотки и фуражки хлопцы попрятали в мешки, и сейчас теплый ветер с востока нежно ласкал их волосы.

— Пошли, братцы! И никаких гвоздей! — тихо сказал командир десанта.

— Отец! Скажи ей… пусть не сердится, — задержавшись на минутку, тихо сказал Андрей, кусая губы. — Я не мог иначе. Леся должна это понять.

— Скажу. Все будет в порядке, сын. Будь осмотрителен. Я, видишь ли, хотел послать тебя в спецшколу, война ведь в июне сорок второго не кончается.

— Не нужно об этом. Я с хлопцами своей заставы.

— Ты прости меня, — тихо обронил Семен Кондратьевич. — Знаешь, я бы сам сейчас парашют за спину — и с вами. Было бы стократ легче, чем посылать тебя в третий раз.

Стоколос шагал рядом с отцом вслед за десантниками.

— Когда же действительно придет этот день — и мы, десантники, партизаны, выйдем навстречу своей армии? А, отец? Скоро? Наши ведь развернули наступление под Харьковом.

— Настанет, сынок, непременно настанет!

Один за другим влезали десантники в чрево самолета через бомбовые люки. На первом «бомбовозе», как шутили ребята, должны лететь Опенкин, Гутыря и Стоколос с бойцами, другую группу возглавил Мукагов, третью — Рубен и Колотуха.

Последние парашютисты влезли в самолет, и бомбовые люки закрылись, стало темно, тесно, каждый сидел, подобрав ноги, наклонив голову. Свободно было только рукам, но и ими никак не достать до одеревеневшей шеи.

Генерал Шаблий долго стоял и смотрел на три бомбардировщика, которые перенесут дорогих его сердцу людей в тыл врага. В самолете не было иллюминаторов, и потому никто из пограничников не мог видеть его одинокую фигуру. «Не рассеялись бы во время десантирования… — с тревогой думал Семен Кондратьевич. — Скорость у самолета не та, что у транспортного. Да и низко спуститься он не может…»

Загудели моторы. Бомбардировщики медленно стронулись с места и поползли, слегка покачиваясь на бетонной дорожке. Еще минута — и, разогнавшись один за другим, ДБ-3 оторвались от земли, сделали круг над аэродромом и стали набирать высоту.

А у партизан-парашютистов свои заботы в эти длинные минуты. Прыгать с самолета, да еще впервые, страшновато. Однако о тренировочных полетах не могло быть и речи: где взять свободные самолеты для этого?

Иногда по бомбардировщикам стреляли немецкие зенитки, и самолеты забирались еще выше, а их пассажиры спинами и ранцами наваливались на тех, кто сидел сзади. Временами ДБ-3 падал вниз, и тогда каждый чувствовал себя совсем невесомым.

Наконец пилоты просигналили, что подошли к месту десантирования. Открылся люк, уши сразу же заложило от рева моторов и ветра. Парашютисты бомбами стали вываливаться друг за другом.

Десантники приземлялись на поле. Ветер был не сильным, но все же наполнял парашюты как паруса. Тех десантников, которые не успели вскочить на ноги, шелковые шатры, похожие на гигантских медуз, поволокли по забурьяненной ниве. Все же хлопцы постепенно смиряли их, и они гасли, а ветер-проказник, наигравшись с парусами, внезапно появившимися в степи, стих.

Укротив парашюты, десантники сворачивали их и спешно готовили оружие к бою. Еще в воздухе они видели, как по ним и самолетам стреляли. Как ни старались пилоты найти тихое место на вражеской территории — не повезло. Вот что значит десант вслепую. Теперь партизаны, возможно, поплатятся за это собственной жизнью, так и не начав выполнять задание, ради которого сюда прилетели.

Десантники договаривались о сигналах после приземления: кто-то будет щелкать языком, другой стучать деревянной ручкой ножа о приклад автомата… Но сейчас все эти сигналы ни к чему, потому что попали не в лес, как думалось. В лунную ночь далеко видно в поле. Почти каждый партизан видел одного или двух бойцов, прыгнувших перед ним или вслед. На поле десантировалось четырнадцать человек, было сброшено несколько мешков (на парашютах) с боевым снаряжением. Все быстро сосчитали и убедились, что на этом поле приземлились люди лишь с двух самолетов, где за старших были Опенкин и Гутыря, а бойцов комиссара Рубена с третьего бомбардировщика отнесло куда-то дальше.

Вдруг по ту сторону села, дома которого цепочкой вытянулись вдоль долины, застрочили пулеметы, затрещали автоматы. Выстрелы эти ножом полоснули по сердцу.

— Не могут немцы так быстро собраться и выступить против нас, — засомневался Иван Опенкин.

— Может, это они на всякий случай? — Стоколос жил в эти минуты той же надеждой, что и командир.

— Собирайте быстрее грузы! — крикнул Гутыря.

— Есть! Мешки уже собраны!

— Шмель! — приказал Опенкин Мукагову. — Бери двоих хлопцев и обойди село. Встретишь наших — веди сюда. Мы будем возле оврага.

— Есть! — коротко ответил Мукагов.

Шмель с полуслова понял командира. Десантники Артура Рубена оставили свой самолет на минуту позже, и их могло занести на ту сторону села. Не успел Шмель, а с ним еще два бойца исчезнуть во мгле лунной ночи, как за селом вновь ударили пулеметы и автоматы. Десантники переглянулись, и руки их инстинктивно легли на оружие. Теперь они ясно слышали, что стучал ручной пулемет «дегтярь» — значит, стреляли не только немцы, но и наши. С каждым мгновением стрельба нарастала, волной катилась по степи.

— Нужно идти Рубену на помощь. Может, немцев там не так и много, — предложил Андрей.

— Нужно, — согласился командир. — Но ты, Гутыря, и еще два бойца останетесь. Вот там, в лесочке.

— Нет, — возразил Андрей, — я с вами!..

— Ты радист! — твердо сказал командир. — Даже если останешься один, сможешь связаться с Большой землей. Все! И никаких гвоздей!

По ту сторону села трассирующие пули огненными струями прорезали ночь, подсвеченную серебряным сиянием луны. Но вот вверх взметнулось огромное пламя, будто из кратера вулкана, разбрасывая брызги огненной лавы, а через четыре-пять секунд прогремел могучей силы взрыв.

— Это взорвались наши мины! — воскликнул Гутыря. — Кто-то из наших подорвал мешок с минами!..

Ему никто не ответил — каждый понимал, что мина сама собой не взорвется, ведь детонаторы, капсюли положены отдельно. Чтобы она сработала, нужно вставить в нее заряд. И кто-то сделал это.

Все замерли, в ушах стоял звон — таким сильным был взрыв. Но вот звон прошел, и уши уловили тишину, мягкое дуновение ветерка, успевшего вернуться в поле и теперь о чем-то шептавшегося с бурьяном. С той стороны села больше не стреляли. А еще через несколько минут забрехали собаки. Всего пятнадцать минут десантники на вражеской территории, хотя и на своей родной земле, а июньская ночь уже встретила их выстрелами, огненным взрывом.

Проходило время, а над степью стояла все та же гнетущая тишина. Лишь собаки дико брешут где-то в селе.

— На краю поля, у лесочка, как договорились встретиться со Шмелем, займем оборону, — наконец нарушил тягостное молчание командир.

Когда за спиною не безграничное поле, а овраг, все-таки чувствуешь себя безопаснее. Ясное дело, этот байрак утром непременно привлечет внимание карателей, поэтому Опенкин, Гутыря и Стоколос решили встретить немцев именно тут, заминировав линию обороны. Было три пулемета, но Опенкин приказал оборудовать целых пять пулеметных гнезд, чтобы создать видимость большой огневой силы у десантников. Пулеметчики должны были маневрировать по всей дуге обороны.

Время текло в напряженной работе — партизаны копали окопы, оборудовали пулеметные гнезда. За работой и не заметили, как на востоке разгорелось розовое зарево: коротка ночь в июне.

— Наши! — раздалось вдруг на правом фланге обороны, у первых яворов.

Это пришли Мукагов с двумя бойцами и четверо из шести десантников, приземлившихся по ту сторону села. Они были в изорванных гимнастерках, без пилоток, которые так и не успели достать из ранцев.

— Воды!

Кто-то подал Рубену баклагу, и он жадно пил и пил, пока она не опустела. Переведя дух, комиссар опустился рядом со своими бойцами, коротко рассказал о том, что случилось за селом.

По ним открыли огонь из пулеметов, когда парашютисты были еще в воздухе. Приземлились на околице и едва успели приготовить автоматы и пулемет, как пришлось встречать огнем немецких солдат. Первую атаку отбил фактически один комиссар, который сам залег за пулемет. Фашисты, наспех переформировавшись, сразу же пошли во вторую — поняли, десант небольшой. Стреляя из автоматов и вопя, солдаты приближались к десантникам. В эту-то минуту и передал Киселев комиссару свой планшет, сказав, что попробует задержать врага, а другие десантники пусть отползают в поле.

Вскоре немцы окружили Киселева тесным кольцом, и он прекратил стрельбу. Убит? Ранен?.. Этого не знали ни Артур со своими товарищами, ни фашисты. Десятка три их бросилось к мешкам с грузом, уже даже и ухватились за парашютные стропы, а Киселев не собирался бежать. Он неподвижно лежал возле мешка, запустив в него обе руки. Уже стали слышны выкрики: «Хенде хох! Рус! Сдавайса!» И тогда Киселев выкрикнул в ответ: «В плен не сдаюсь!» Еще мгновение — и вспыхнула искра, а за нею гром, будто залп целой батареи. Из земли взметнулся высоченный столб огня. Тысячи осколков веером разлетелись во все стороны, поражая фашистских солдат. Этот взрыв мешка с минами, которыми Киселев подорвал себя и десятки солдат, принудил ошеломленных гитлеровцев отступить. Именно тогда на помощь бойцам Рубена подоспел Мукагов и вывел их на соединение с отрядом.

Артур поднялся и тихо сказал:

— Товарищи! Последними словами Киселева были: «В плен не сдаюсь!» Он погиб, чтобы мы до конца выполнили задание штаба… Мы отомстим за смерть нашего боевого побратима!

Десант Ивана Опенкина все-таки избежал преследования и теперь занялся своим обычным делом — поставил несколько мин замедленного действия на железнодорожном полотне и ожидал взрывов под эшелонами. А на фронте в эти дни внезапно изменилась обстановка: захлебнулось наступление войск Юго-Западного фронта. Наши части столкнулись с крупной группировкой фашистских войск, все прибывавших и прибывавших с других фронтов и из стран Западной Европы на Харьковщину, где, по планам гитлеровского командования, должны были развернуться основные события лета 1942 года.

О большом сосредоточении немецких войск ежедневно передавал по радио Андрей Стоколос, называя номера полевых почт этих частей и их маршруты. Иногда брали в плен «языка», находили на месте недавних остановок врага конверты с надписанными адресами, номерами полевой почты, фамилиями солдат. Андрей работал утром и вечером, посылая в свой партизанский штаб весьма неутешительные сведения.

В этот вечер связной, ежедневно ходивший на железнодорожную станцию, принес сообщение, оставленное в консервной банке под сосной. В записке железнодорожник-подпольщик сообщал, что на рассвете с запада пройдет какой-то важный эшелон. Мина замедленного действия не может взорваться именно под этим поездом, его можно подорвать только управляемой миной мгновенного действия с помощью шнура или электровзрывателя. А потому Гутыря еще до темноты привел подрывников к колее.

Когда солнце зашло, оставив багровое зарево на западе, на линию вышел патруль из трех солдат с собаками. Гутыря предупредил:

— Пропустим патруль и выходим!

— Ты глянь на собаку. Еще и мины не заложили, а уже нюхает, проклятый пес! — промолвил Мукагов.

— На то он и пес, чтобы нюхать, — спокойно заметил Андрей.

— Помолчим, хлопцы! За дело! — предупредил главный минер. — Веди своих, Шмель.

Минеры стали подкрадываться к полотну. Патрульные отошли уже на несколько сот метров, но их фигуры еще рисовались на фоне розоватого от вечернего заката неба. Залаяла собака. Шмель вздрогнул, выругался: «Шайтан!..»

Хлопцы, которые пошли с Гутырей, выкопали под шпалой лунку, ссыпая верхний слой балласта в одну кучку, а нижний — на расстеленную плащ-палатку. На связанные плитки тротила осторожно положили мину. К ее взрывателю присоединили электрошнур. Андрей протащил его под рельсом и передал весь клубок другому подрывнику. Тот побежал к кустарнику, из которого они следили за дорогой, на ходу разматывая шнур. Когда засыпали мину балластом из верхнего слоя, Гутыря приказал партизану, обутому в немецкие сапоги, пройтись взад-вперед, оставив следы от шипов: резиновые шипы на подметках красноармейцев существенно отличались от металлических немецких.

— Поезд! — подал сигнал боец группы прикрытия, которая разошлась в обе стороны от минеров.

— Успели? — нетерпеливо спросил Шмель.

— Да. Скорее «освятите» мину мазутом! — приказал Гутыря партизану, державшему бутылку с жидкостью. — И исчезаем!..

Минеры и группа прикрытия оставили насыпь, залегли в кустарнике, густо укрывавшем маленький холмик среди болотца. На насыпь, тяжело отдуваясь, выскочил поезд. На платформах кучи руды или угля. Подрывники на мгновение затаили дыхание, когда передние колеса паровоза прокатились над закопанной миной. Все в порядке, локомотив только обдал паром шпалы. Теперь мину заметить еще труднее.

Уже загорелась утренняя заря. Капли росы на траве, на осоке, на листьях кустов вспыхнули как алмазы. Андрей прислушался: где-то далеко куковала, кукушка.

— Пятнадцать… Шестнадцать… — считал он шепотом. — Счастье кому-то. Еще шестнадцать лет будет жить.

— Последние песни кукушки, — проговорил задумчиво Гутыря: — Завтра смолкнет — хлеба уже выкинули колос.

— Все-то ты знаешь! — заметил Андрей и насторожился. — Поезд!..

— Неужели слышишь? — удивился Гутыря.

— Точно. Поезд идет на запад! — подтвердил кто-то из бойцов.

— Приготовиться!

В такие минуты Устам Гутыря всегда обращался больше к себе, чем к тем, кто был рядом. Сегодня он немного волновался. Это будет его двенадцатый эшелон. Много это или мало за год войны, а точнее, за четыре месяца пребывания во вражеском тылу? Все зависит от того, с чем сравнивать.

Гутыря потер руки, как это делают, когда собираются поднять что-то тяжелое. Минеры сосредоточились. Вскоре увидели пассажирский, идущий с востока.

В тамбурах, в вагонах солдаты на костылях, с забинтованными головами и ногами…

— Да их там как селедок в бочке! — послышались голоса минеров.

— Это же, наверно, все офицеры. Для рядовых подали бы «телятники».

— Пропускаем этот эшелон! — вдруг решил главный минер.

— Ты что?.. Почему? — удивился Шмель Мукагов.

— Мы же не бандиты, чтобы громить санитарный поезд.

— Так там же наши ярые враги, фашисты!..

— Знаю. Но они раненые, — ответил Гутыря, провожая взглядом эшелон, как раз проезжавший над миной. — Раненые едут домой, а не на фронт.

— Может, в одном из вагонов — генерал? Поэтому и написал железнодорожник, что важный поезд? — высказал предположение кто-то из минеров.

— Нет, — твердо сказал Гутыря. — Наш поезд еще не прошел…

Взошло солнце, и мириады капелек на траве отразили его лучи.

— Кажется, летит «мессер», — предупредил Андрей Стоколос. — Причем низко над землей.

— Ну и акустик же ты! Почем знаешь, что низко, а не высоко? — недоверчиво спросил Мукагов.

— Эхо сильное. Звук как бы бьется о землю, а не тает в небе, — объяснил Стоколос.

Минеры повернули головы и впрямь увидели над дорогой самолет, сквозь рев которого внезапно прорвалась пулеметная очередь. Инстинктивно прижали головы к земле. «Мессершмитт» пронесся молнией, раскалывая утреннюю тишину, еще несколько раз пальнул из пулеметов вдоль колеи и исчез за горизонтом.

— Это он что — на всякий случай? — сам себя спросил Стоколос.

— На всякий случай не станут гонять «мессер», — не согласился Гутыря. — Видно, очень важный поезд должен пройти.

Ему очень хотелось, чтобы самолет действительно пролетел не случайно, чтобы вслед за «профилактическим» полетом вдоль дороги пошел этот важный поезд. Его двенадцатый эшелон… О, тогда бы у него не дрогнула рука, он бы отомстил фашистам за смерть Киселева…

Вскоре из-за края неба, откуда должен был появиться патруль, выросло два султана дыма, а еще через несколько минут на взгорок змеей выполз длиннейший эшелон с двумя паровозами. Издали было видно: на платформах стояли танки, накрытые брезентом. Были тут и цистерны, и два пассажирских вагона.

— Вот это наш, — сквозь зубы сказал Гутыря, не сводя глаз с поезда.

— Давай! — не выдержал Андрей.

— Есть! — выкрикнул Гутыря и резко повернул ручку электровключателя.

За метр от паровоза вспыхнул огонь и прогремел взрыв, вырвавший кусок рельса. Охваченный паром и огнем паровоз еще пробежал по инерции вперед и повалился с насыпи. За ним — второй; натыкаясь одна на другую, полетели платформы с танками.

— Огонь! — крикнул Гутыря. — По вагонам, по цистернам!..

Красные вагоны, в которых были снаряды, вдруг стали взрываться. В небо полетели каски, пилотки, ранцы, доски, куски брезента…

Несколько ранцев, которые, видимо, были сложены на нарах, долетели до минеров. Рядом на куст упала полевая сумка, которую тут же подхватил Андрей Стоколос и лег, закрыв голову руками.

За пулеметом лежал Мукагов. Он был весь в грязи, потому что поднятая взрывами саперов земля частым дождем сыпалась на минеров. Шмель беспощадно поливал эшелон огнем. Пули пробили одну цистерну, вторую, из них широким потоком разлилось пламя, густой черный дым завис над насыпью.

Андрей с нетерпением ждал тех минут, когда он передаст по рации о двенадцатом эшелоне противника, уничтоженном Устимом Гутырей. Не забыть бы еще добавить, что подрывники обстреляли вагоны зажигательными и бронебойными пулями. Может, это пригодится подрывникам из других отрядов и групп. И еще скажет Андрей, что этот главный минер, с глазами, пылающими ненавистью к врагу, пропустил на запад эшелон с ранеными немецкими солдатами.

И Андрей Стоколос передал по радио генералу Шаблию об эшелоне, который не довез танки до места назначения. А еще много места в радиограмме заняло сообщение о трофейных бумагах, попавших в руки партизан во время диверсии на железной дороге. В полевой сумке немецкого офицера оказалось письмо, в котором офицер писал, что они живут накануне события, сравнимого разве что с первым днем войны, что скоро он будет со своими танками далеко от Харькова.

Это была правда. Немецкое командование стягивало войска, готовясь к новому броску в глубь России. Еще в марте 1942 года все штабы фашистской Германии изучали директиву Гитлера, план второго «молниеносного» похода против Советского Союза под кодовым названием «Блау». Теперь фюрер считал, что путь к победе лежит через юг. По плану «Блау» основные силы Красной Армии должны быть уничтожены в районе Дона, потом танковые армии ринутся на Сталинград, в степи Северного Кавказа, к перевалам через Кавказский хребет и, конечно же, к Баку… Гитлер пошел даже на то, чтобы сосредоточить свои основные силы на юге советско-германского фронта, ослабив войска групп «Центр» и «Север», — русские ведь тоже должны будут бросить резервы сюда за счет других направлений. Отовсюду стекались на юг эшелоны с техникой, войсками. Вот почему захлебнулось наступление частей Юго-Западного фронта на Харьковщине.

Рывок танков и мотомехчастей противника в июле сорок второго года в направлениях Волги и Кавказского хребта поломал и планы штаба, возглавляемого Шаблием. В эти критические дни нужно было во что бы то ни стало сохранить несколько сот курсантов партизанской школы, вывести их из-под огня. Штаб еще не имел своих машин, поэтому шли пешком курными шляхами знойного лета сорок второго года. Иногда приходилось ввязываться в стычки с немецкими частями, вырвавшимися вперед.

Однажды с колонной партизанской школы поравнялась «эмка» армейского генерала. Он вышел из машины, расставив ноги, стал посреди дороги.

— Что это за организованный «драп нах остен»? — с иронией спросил генерал. — Какая часть? Какой дивизии?

— Мы не из дивизии, — ответила Леся Тулина, шедшая впереди первой роты. — Мы курсанты партизанской школы. Минеры и радисты.

— Какие еще такие курсанты? — не поверил генерал. — Есть тут еще командир, кроме вас?

— Так точно! Генерал-майор Шаблий! — четко ответила Леся.

— Не знаю такого генерала! — сердито сказал военачальник, отыскивая глазами человека со шпалами или кубиками на петлицах, который мог бы ответить вместо этой смуглой румянощекой девицы в военной гимнастерке и кирзовых сапогах.

— Разрешите идти, товарищ генерал? — спросила Леся.

— Не разрешаю! — решительно оборвал генерал и повернулся к одному из своих командиров: — Майор Сильченко! Выведите из строя девушек, остальную команду берите и атакуйте балку!..

— Есть, — неохотно ответил майор. — Но это действительно курсанты партизанской школы. И есть такой генерал Шаблий. Я был с ним в Киеве.

— Вы должны отбить у немцев балку! — повторил генерал, повысив голос. — Нет времени разбираться, чья колонна. Есть приказ Верховного — больше не отступать ни на шаг!

— Слушай мою команду! — крикнул майор партизанам. — Девушки! Три шага вперед!

Но из колонны никто не вышел. Майор Сильченко виновато потупил взгляд, еще раз просительно посмотрел на генерала, но тот был непреклонен в своем решении.

Сильченко повторил команду. Ни одна из девушек не стронулась с места, а Леся стала в первую шеренгу.

— Тогда… Вся колонна! Кру-гом! — скомандовал сам генерал.

Партизаны четко повернулись по этой команде и стали лицом на запад.

— Ведите, товарищ майор! — обратился генерал к Сильченко. — Шагом марш!

Колонна плохо вооруженных курсантов, поднимая сапогами пыль, медленно побрела туда, где раздавалась беспрестанная стрельба.

Через минуту на дороге остановилась еще одна «эмка», из нее выскочил генерал Шаблий.

— Товарищ генерал! Вы не имеете права распоряжаться нашими курсантами! — сказал он, приближаясь к командиру, который только что повернул партизанскую колонну.

— Какие еще могут быть курсанты в такое напряженное время! Есть приказ: «Ни шагу назад!» — сухо ответил генерал.

— Конечно, — согласился взволнованный Шаблий. — Но я прошу вас немедленно вернуть людей.

— Это мой участок фронта! Я за него отвечаю перед маршалом Тимошенко!

— А я отвечаю за курсантов перед Центральным Комитетом партии, перед собственной совестью! — вспылил Шаблий.

— Фронт трещит… — уже тише сказал генерал, заметив, что на кителе Семена Шаблия был депутатский значок.

— Поймите, есть указание Центрального Комитета любой ценой, даже в этих страшных обстоятельствах, сохранить курсантов партизанской школы, не бросать их в бой на фронте. Их фронт — вражеский тыл! — объяснил Шаблий.

— Какие указания, когда под угрозой государство? Зачем разводить демагогию? Майор Сильченко сейчас пополнит свой батальон и вернет важную балку, захваченную немцем. А тогда пусть идут своей дорогой, — возразил генерал.

«Ну что ты скажешь этому командиру дивизии? — подумал Семен Кондратьевич. — Балку он, может, и вернет, но сколько радистов и минеров из этих четырехсот останется в живых? Что же тогда будет?..»

— Прошу вас в последний раз, генерал, как начальник партизанского штаба. Прикажите майору возвратиться с моими людьми! — Шаблий быстро достал из кармана гимнастерки сложенную вчетверо бумагу и подал генералу: — Тут на бланке секретаря ЦК КП(б) Украины слово в слово написано все, что я вам сказал.

Армейский генерал подержал в руках бумагу, которую ему дал начштаба партизан, неохотно приказал своему адъютанту:

— Гони «эмку» за майором Сильченко. Пусть возвращается вместе с этими трусами!

— За майором Сильченко? — переспросил Шаблий. — Федор Сильченко отходил из Киева с саперами, которые уничтожали мосты. Он?..

— Тот самый Сильченко, — кивнул генерал.

— Так вот майор Сильченко вам скажет, что Шаблий никогда не командовал трусами! Впрочем, не время оскорблять друг друга, товарищ генерал. Со временем поймете, что вгорячах послали партизан-курсантов. Они — надежда партизанской войны в тылу врага, они — пока что единственный наш второй фронт. Много их погибнет, но там, в тылу, в боях с фашистскими эшелонами и карателями, куда они пойдут, чтобы помогать своей армии на фронте… Вода тут есть у кого-нибудь? — обернулся он к командирам, сопровождавшим своего генерала.

Шаблию подали фляжку, и он стал жадно глотать воду.

— За время войны впервые встречаю партизанского генерала, — вдруг заметил армейский генерал.

— Еще встретите, когда пойдете на Украину снова.

Вскоре возвратилась колонна курсантов во главе с майором Сильченко.

— Здравствуй, друг мой! — Шаблий обнял за плечи Сильченко. — Вот как довелось встретиться.

— Не говорите, Семен Кондратьевич. Везет на встречи, когда приходится отступать, — огорченно ответил Сильченко.

— Досадно, — согласился Шаблий. — Но будем надеяться, что в следующий раз, Федор, встретимся, когда наши полководцы поведут свои армии не к Волге, а к Днепру! — Он многозначительно взглянул на армейского генерала и поднес руку к козырьку.

Сейчас ему почему-то припомнились шеренги таких же измученных красноармейцев и бойцов-чекистов сентября сорок первого под Киевом. Тогда у Шаблия щемило сердце от мысли: как далеко еще опаленным огнем красноармейским ротам до выхода на священные западные рубежи, откуда началась война… А нынче, в июльский день сорок второго, когда подразделение красноармейцев оставляло последнее украинское село, он был удивительно спокоен. Какая-то внутренняя уверенность полностью овладела Шаблием: советские войска непременно вернутся на запад!

А пока что весь небосклон на западе был затянут черным дымом. Где-то там, за окровавленным горизонтом, стелились степи Украины, разоренные оккупантами, где-то там вели нелегкий бой с фашистами родные его сердцу ребята Опенкина, а среди них его названый сын Андрей.

Пламя то взметалось вверх, то угасало. Дождь не унимался, люди промокли до нитки и со всех сторон тянулись руками к огню.

Опенкин устало смотрел на огонь. Так бы упал на землю и заснул. Даже под дождем. Одеревенели ноги и все тело, горело раненое плечо.

— Колотуха вернулся? — спросил он.

— Пока нету.

Дождь наконец-то утих, и костер разгорелся. Запахло дымом, смолой.

— Стой, кто идет?

— Колотуха! — донеслось в ответ.

— Наши! — облегченно вздохнул Опенкин.

— Нашли патроны к пулеметам и автоматам, — доложил Колотуха, дергая за повод коня, навьюченного двумя мешками.

— Думаешь, оторвались от немцев? — спросил командир.

— Не очень.

Опенкин опустил голову, а потом снова стал смотреть на костер, пожиравший крупные сучья. Его большие серые глаза под широкими бровями смотрели сквозь огонь, а немного припухшие губы застыли в горькой улыбке. Наконец он поднялся и твердо сказал:

— С рассветом поднимать людей и копать окопы. В этом наше спасение, с такими ослабевшими людьми нам не уйти.

Бойцы вышли в поле, когда еще было темно. Возвратились через полтора-два часа мокрые, в грязи. Первые лучи солнца в это время уже пронзили лесок и прогнали сон. Птицы вокруг партизанского лагеря пели так звонко, что люди на мгновение забыли о войне, о том, что на сотни километров вокруг — враги.

— Товарищ командир, окопы вырыты!

— Тогда на кухню! Есть трофейные консервы. Подкрепиться!

Две железные бочки, в которых сварили похлебку, были опустошены мгновенно. Группа бывших пленных подошла к Опенкину.

— Благодарим! Спасибо, командир.

— Кто хочет, может стать бойцом нашего отряда. Есть оружие, есть патроны. Но и задерживать вас не будем. Можете разбиться на группы и идти к линии фронта.

— Где теперь та линия?

— Еще скажу: партизана, если попадется в лапы фашистов, ждет только смерть. Вы знаете, почем фунт лиха для красноармейца в плену. А для партизана — лютые пытки, мучительная смерть. Так что думайте… — предупредил командир.

Пока кто-то из бойцов перевязывал ему рану, возле штабеля трофейных карабинов устроилась очередь — получать оружие, патроны. Были и такие, что группками покидали лагерь, исчезая в сизой утренней дымке.

Поднималось солнце. Его лучи уже успели поджечь верхушки молодых сосен и дубков, когда прибежал кто-то из дозорных.

— Немцы! Под самым носом уже! А мы тут похлебку варим!

Бойцы всполошились. Все ждали распоряжений командира. Лишь повар продолжал хозяйничать у железных бочек, служивших котлами. На добродушном лице Опенкина появилась улыбка.

— Под носом, говоришь? А под чьим? Если под моим, — прикоснулся он к своему слегка курносому, — то немедленно нужно занимать боевые позиции. А если под Шмелевым, то успеем и перекусить.

— А точнее, — продолжал разведчик, — немцы выходят из села. Нарушили даже свое расписание. Всегда выступают после завтрака, а сейчас только шестой утра!

— Может, уклонимся от боя, отойдем? — спросил кто-то.

— Если знают, где мы, то только и ждут, когда выйдем из этого яра. Бой — и никаких гвоздей! — решил Опенкин.

Бойцы поспешно заняли подготовленную час назад позицию. Опенкин расставлял людей, инструктировал новичков, особенно пулеметчиков, от которых многое зависело в предстоящей схватке.

Полевой дорогой впереди шел взвод разведчиков. За ним на расстоянии нескольких сот метров длинной змеей извивалась колонна солдат. Этих первых подпустили к яру, возле которого застыли кусты краснотала. Когда отрезок дороги, который контролировался партизанами, был заполнен карателями, внезапно ударили пулеметы, «дегтярям» и «максимам» помогали трехлинейки, полуавтоматические винтовки, карабины, свои и трофейные автоматы. Перекрестный огонь, как и тогда, под Малой Обуховкой, в заснеженный январский день, когда был разгромлен полк регулярных войск, посланных на партизан объединенного отряда, посеял во вражеских рядах страшную панику. Вскоре стрельба утихла.

— Ты прикрой меня! — обратился Колотуха к Мукагову. — В тридцати шагах — трофеи. Нужно забрать автоматы.

— Прикрою! — кивнул тот.

Не впервые Колотухе собирать оружие. На этот раз за ним к трупам гитлеровцев поползло еще несколько красноармейцев, бежавших из плена, — ведь им нужно вооружаться за счет противника. Не так-то просто было взять эти автоматы. Солдаты, которые только что отступили, успели опомниться и, укрывшись в мельнице, открыли огонь. Припадая к земле, Колотуха и его товарищи быстро ползали между убитыми. Вернулись назад измазанные с ног до головы, но с автоматами и ранцами, в которых были сухари и консервы.

— Товарищ командир! Эти немцы только что пришли из села, но у всех сухари, а не хлеб, — заметил кто-то из партизан.

— Это у них фронтовой паек. Но их, видимо, задержали, бросив против нас…

— Броневики! — выкрикнул наблюдатель.

— Пулеметчики и бронебойщики! — быстро среагировал Опенкин. — Целиться в скаты! Под башню! И никаких гвоздей!..

— Есть! — дружно ответили партизаны.

Опенкин прошел с ними не одну сотню километров по вражеским тылам. В Ивана верили. Но, наверное, только ему самому да еще Рубену, Гутыре, Колотухе, Мукагову и Стоколосу известно, как нелегко давались эти решения, распоряжения, приказы и даже шутки. Иногда хотелось спросить совета у генерала Шаблия: «Как же быть дальше?..» Но за последние дни Андрей всего лишь несколько раз имел радиосвязь со штабом. Слышно их было плохо, потому что радиостанция где-то на ходу — не на стационаре.

Как все эти стычки и бои не похожи на те партизанские действия, о которых говорил в Ворошиловграде Шаблий. Только и того, что отряд назывался партизанским. В действительности же он вынужден воевать как на фронте — только с противником, многократно превышающим его силой, имеющим неограниченные резервы. К тому же фашисты знали (об этом побеспокоился штурмбаннфюрер Вассерман), что они охотятся за отрядом Героя Советского Союза.

Затрещали пулеметы. Партизаны стреляли по броневикам и пехотинцам, которые, пригнувшись, бежали за машинами. Огонь отсек солдат от машин, вынудил их залечь. Тем временем бронебойщики сосредоточили огонь на первых двух бронемашинах, которые захлебывались, стреляя из башенных пулеметов. Но когда у одной вспыхнул бак с горючим, экипажу стало не до стрельбы. Водитель и пулеметчик попытались спастись через люк, но меткие партизанские выстрелы уложили их.

Вторая бронемашина уже не стреляла, застыв на обочине. Партизаны бросились сбивать пламя плащ-палатками. Огонь отступил. Партизанские механики и пулеметчики захлопотали у броневика, разворачивая его на врага.

— Немцы подтягивают орудия! — поступило еще одно сообщение от наблюдателя.

Прячась за орудийные щиты, артиллеристы продвигали свою грозную технику все ближе к партизанским окопам. И вот из орудийных жерл вырвалось пламя. В то же мгновение с воем взорвались снаряды, расшвыривая землю, срезая кусты, ветви на деревьях. Еще залп — и перед глазами Андрея Стоколоса вырос черный столб. Вместе с землей, листьями, ветками в воздух поднялся моток провода и обломки радиостанции.

«Рация!» — с ужасом подумал Андрей, безнадежно посмотрев на командира.

— Не расстраивайся, — сказал ему Опенкин. — Не понадобится она теперь штабу нашего фронта. Наши отступают… Послушайте меня все! — поднялся командир. — Отсюда нам ближе к орудиям, нежели их автоматчикам. Возьми, Андрей, человек сорок, и атакуйте орудия!

Андрей мгновенно выскочил из окопа и побежал вдоль бруствера:

— На батарею немцев! За мной! Впе-е-е-ред!

— В атаку! — крикнул и Иван Опенкин, поддерживая раненую руку.

Еще минуту назад немецкие артиллеристы издевались над бессилием партизан. Но Стоколос с бойцами так стремительно преодолел эти триста метров, что немцы растерялись. Одни побежали с поля боя, другие подняли руки вверх, третьи пытались защищаться. Андрей то стрелял, то бил прикладом или ногой, то хватал артиллеристов за грудь, швырял их на ящики из-под снарядов. Партизаны, оставшиеся на позиции, открыли огонь по вражеской пехоте, чтобы отсечь ее от артиллеристов, не дать ей подойти к батарее.

— Развернуть орудия на сто восемьдесят градусов!

Среди освобожденных из плена красноармейцев были и артиллеристы, даже один командир батареи, который тут же хрипло скомандовал:

— По пехоте — прямой наводкой!

Три пушки и два пулемета с броневиков, где распоряжались хлопцы Колотухи и Мукагова, ударили по неприятельским рядам. И вновь, как и три минуты назад, снаряды поднимали в воздух комья земли, но теперь уже во вражеском стане.

В этот день немцы больше не беспокоили партизан. Но это не утешало. Завтра они снова придут с еще большими силами, а отбиваться уже нечем: патроны к отечественному оружию почти израсходованы. Много убитых и раненых. Вокруг ни лесов, ни болот, куда бы не могли пробиться со своей техникой вражеские части. Да и не в оружии только дело — его можно добыть в бою. Отряд не может вести разведку для партизанского штаба, для Красной Армии. Без радиостанции не передашь разведданных, нельзя вызвать самолет с минно-подрывным снаряжением для дальнейшей работы. Без рации тут не обойтись отряду.

Андрей корил себя: почему не спрятал радиостанцию под деревом, не укрыл ее дерном? Нужно было, наверное, навьючить ее на себя. Только где гарантия, что осколок или пуля не прошили бы радиоаппаратуру и на спине? Он тяжело вздохнул. «А разве послал бы меня Опенкин в атаку на фашистских артиллеристов, если бы я был с рацией? Да ни за что на свете командир не послал бы меня в рукопашную! А если бы мы не пошли на артиллеристов, то через десять минут они сделали бы месиво из нашей позиции». Но факт остается фактом — рация разбита немецким снарядом, а без нее отряд все равно что человек без ушей и без глаз.

Командиры групп сошлись на совет, уселись на ящики из-под снарядов, на лафеты, окружив Опенкина.

— Большое спасибо, хлопцы, за мужество в бою! — сердечно поблагодарил командир. — Наше положение критическое. Что вы все думаете о завтрашнем дне?

— Мелкими группами можно идти вслед за немцами, где-то пересечь линию фронта и выйти к своим, — первым предложил Колотуха.

— Правильно, группами к позициям нашей армии!

— Другого выхода нет.

— И я так думаю, — подытожил мысли товарищей комиссар Рубен.

— Ну что же, — согласился Опенкин. — Другого выхода у нас, видимо, действительно нет. Одну группу поведут Шмель и Устим, вторую Андрей и Колотуха, третью — комиссар, а четвертая пойдет со мной.

— Ты же ранен, Иван, — возразил Рубен. — Нужно, чтобы третья группа пошла с Максимом и Андреем. А мое место сейчас рядом с раненым командиром.

Иван Опенкин виновато опустил голову. Это правда, он очень ослаб после ранения. «Спасибо тебе, друг!» — мысленно поблагодарил Артура.

— До свидания, Андрей! — Артур положил руку на руку Стоколоса. — Свейке, Шмель, Устим, Максим!.. Вы настоящие друзья. Лай дзиву драйзиба! Я сказал: «Да живет дружба!»

Устим Гутыря снял свою пилотку и подал ее командиру:

— Может, махнем, товарищ командир?

— Махнем! — улыбнувшись, согласился Опенкин.

Гутыря отдал командиру пилотку, а тот ему — свою фуражку.

Партизаны одолевали последние километры украинской земли. Идти дальше не было сил. Измученные жаждой, голодом и ранами, бойцы Опенкина оказались среди дня у затерянного в степи хуторка, укрылись в забурьяненном саду. Не успели перевязать раны, как часовой сообщил:

— Какие-то красноармейцы идут к нам!

Группа людей в красноармейской форме направлялась к саду. Рубен, приготовив в кармане гранату-«лимонку», ступил им навстречу:

— Кто такие?

— Партизаны!

— Какого отряда?

— «Красный партизан». А вы?..

— Мы окруженцы, — осторожно ответил Рубен. — Отстали от своей части. Возьмите в свой отряд? — Выжидающе прищурил голубые глаза.

Однако во взглядах незнакомцев он не уловил ни радости от встречи, ни сочувствия к несчастным окруженцам, наоборот — какое-то нетерпение, даже злорадство. Рубен неожиданно выхватил гранату, выдернул кольцо, крикнул:

— Руки вверх!

В это время на обессиленных партизан, лежавших в траве, набросились каратели, стреляя из автоматов. С другой стороны тоже бежали и стреляли на ходу солдаты — и переодетые в красноармейцев, и в зеленых мундирах. Граната Рубена взорвалась среди вражеской цепи. Но за спиной комиссара фашистская команда уже расправлялась с партизанами, так глупо, не сделав и выстрела, попавшихся в плен.

На Артура прыгнуло несколько солдат. Напрягшись он отшвырнул их. Но каратели, видимо, не хотели убивать пленника с орденами Красного Знамени и Красной Звезды на гимнастерке, и вновь, как волки добычу, окружили комиссара, навалились на него, прижали к земле, связали веревкой.

Схваченных в коварной и неравной стычке партизан отправили в лагерь военнопленных. Опенкина ранило в другую руку, и теперь он был совсем беспомощным. Пока их вели, договорились называть себя красноармейцами…

Однако они не знали, что за партизанами-парашютистами Опенкина и Рубена охотился штурмбаннфюрер СС Вассерман. Не знали, что каратели не спускали с их отряда глаз вот уже восемь месяцев, что отряд рассекретил себя своими боевыми действиями, взрывами на железной дороге, что «почерк» Опенкина и Рубена был давно известен немецкому командованию.

Опенкина и Рубена заперли в отдельной камере. Вечером к ним зашел вахтман, одетый в теплый жилет. Он все время держался за поясницу. Зоркий глаз пограничника остановился на жилете. Вроде бы где-то видел Артур эту одежку… Кусал губы, припоминая, и вдруг заморгал от изумления… «Неужели это жилет, отобранный Пужаем у связного из Малой Обуховки?!»

Вахтман, видимо, поймал на себе пристальный взгляд Рубена, потому что некоторое время тупо смотрел перед собой, ничего не понимая, а потом внезапно ударил Артура здоровенным, скользким от пота кулаком под челюсть. Комиссар дернулся. Тело его так напряглось, что бечева, которой были связаны его руки, лопнула. Освободившаяся рука нанесла такой мощный удар, что надзиратель распахнул своей головой тяжелые двери.

Когда фашист быстро запер их на засов, Артур наклонился над раненым Опенкиным…

— Ваня! Этот жилет, который на вахтмане, один тип отобрал у связного из Малой Обуховки.

— Что-то я не понимаю, — покачал головой Опенкин.

— Ты тоже встречался с этим липовым командиром — Пужаем. «Помилуй бог» — все говорил он…

— А-а! — припомнил Опенкин.

— Тогда Пужай еще и предал нас перед боем. Андрей даже хотел прикончить его…

— А как же жилет мог очутиться на немце, — не понимал Опенкин. — Ты хочешь сказать, что немцы взяли Пужая в плен еще под Миргородом?

— Возможно, — пожал плечами комиссар, взявшись за щеку.

— Больно?

— Этого вахтмана хорошо вышколили, — вздохнул Рубен и выплюнул кровь. — Но сдачи он получил.

Разгадка «тайны» настала утром. Рядом с надзирателем, все время державшим руку на пояснице, стоял в поношенной гимнастерке, но в новых галифе и хромовых сапогах с подвернутыми голенищами (очевидно, они, как и валенки, не налезали на толстые, как груши, лытки) Пужай. Он о чем-то тихо переговаривался с новым владельцем жилета. Рубен понял: Пужай отдал жилет новому хозяину, вахтману, а сам, наверное, снял с какого-нибудь пленного командира сапоги и галифе. Не подыскал только гимнастерки: слишком толста и коротка шея.

— Не смотри на него, — предупредил Опенкин.

Но это предупреждение было уже ни к чему. Пужай узнал их обоих, подался назад. Перемену в лице Пужая сразу же заметил вахтман и быстро спросил:

— Вас ист лос?..

Все может случиться на войне. Но встретить в лагере старых знакомых, да еще и недругов, каковыми считал он Опенкина и Рубена, Пужай не ожидал никак. Его перекосило. Отвел от них глаза, но наткнулся взглядом на жилет, который пришлось подарить вахтману, потому что тот жаловался на радикулит. «Может, прикинуться, что не заметил? Черт с ними, этими пограничниками! Им все равно не жить! А если выживут? Если Красная Армия вернется и мне придется мотать от немцев? Жизнь, она такая…»

Однако Пужай не выдержал пронзительного взгляда вахтмана и крикнул:

— Помилуй бог! Какая встреча!.. Славные пограничники стали, понимаешь, на немецкое довольствие! Ха-ха-ха!

После завтрака в лагерь прибыл штурмбаннфюрер Вассерман. В сторожке вахтмана он учинил допрос пленным, на которых указал Пужай.

— Я армейский старшина, — ответил Опенкин на первый вопрос Вассермана и назвал вымышленный номер военной части.

— Мы попали в окружение, — подтвердил Рубен.

— Вы очень похожи на немца, — внимательно присматривался к нему Вассерман. — О, вы с орденами? Неужели генерал Шаблий посылает к нам парашютистов с наградами? Сюжет!

— Мы красноармейцы! — повторил Рубен.

— У нас есть основания утверждать, что вы Опенкин, Герой Советского Союза, что вы были командиром полтавских отрядов.

— Вы с кем-то спутали меня. Я обычный армейский старшина, — ответил Опенкин.

— О, вы необычный! Вы чекист Опенкин! Вы посланы сюда уже второй раз генералом Шаблием и инженером Веденским. Вы причастны к радиоминам в Харькове. Неделю назад вы захватили артбатарею. Вы… Вы… У меня пальцев не хватит перечислять ваши бандитские преступления против великой армии фюрера! А вы не немец? — Вассерман вновь уставился на белобрысого голубоглазого Рубена.

— Может, и немец! — загадочно ответил Артур по-немецки.

Тем временем вахтман принес охапку палок и приказал Опенкину лечь на широкую лавку, недавно вымытую, но в пятнах крови, пропитавшей ткань дерева.

Вахтман начал зверски избивать командира. Из ран Ивана прямо на лавку заструилась кровь. Рубен с болью смотрел на своего командира и вздрагивал от каждого удара, словно били его. В глазах Ивана поразительное спокойствие, будто бы и не ощущал он нечеловеческой боли, ни одного стона не сорвалось с его окровавленных уст.

— Будешь говорить? — тыкал взбешенный Вассерман дулом парабеллума в грудь Рубена. — Это Герой Советского Союза?.. Вы посланы генералом Шаблием?

В это время в сторожку зашел Пужай.

— Позвольте, господин Вассерман, несколько слов, понимаешь… Врут они, что красноармейцы или старшины. Простых не посылают по нескольку раз в тыл к немцам. Это Опенкин, он майор, а этот, с орденами, — капитан. — Им все равно умирать, думал Пужай, а немцам не хочется, чтобы пленные были рядовыми, и потому решил «присвоить» им звания повыше. — Фамилию знать не могу точно — у них все под секретом. Но когда-то называли его дружки Артуром… Так что бросьте прикидываться бедными, понимаешь. Рядовым в вашей армии таких орденов не дают. Вот так, понимаешь.

— Один майор, второй капитан? Оба чекисты? Оба партизаны, то есть бандиты? Почему раньше не сказали? — окрысился Вассерман на Пужая.

— Помилуй бог! Я думал, что они сами, понимаешь, признаются…

— Ваша настоящая фамилия? Скажите все, что знаете о генерале Шаблии, о партизанском штабе. Скажи, капитан, это майор Опенкин? — показал Вассерман рукой на замученного командира.

Рубен не сводил взгляда с друга — искорки в его светлых глазах медленно гасли. У Артура потекли слезы.

— Чекист плачет! Вот это сюжет! Композиция, в которую не поверит рейхсфюрер СС! — весело выкрикнул штурмбаннфюрер.

— Теперь все равно, фашист! Да, плачу! Человек, которого считаете Героем Советского Союза, умер.

— Что? Перестарался, идиот! Ах ты ж сволочь! Нечего было дуть ром! — разбушевался Вассерман.

— Одним меньше… — попробовал оправдаться вахтман и оскалился на Рубена: — А ну ложись на лавку! Шнель!

Вассерман отстранил надзирателя рукой:

— Хотя бы этот мне нужен живым!

Через окно сторожки был виден клочок чистого неба, отражавшегося в озерке крови, в застывших глазах командира.

Сталинград — вулкан. В Сталинграде — непрерывный гром.

В августовском небе роятся армады «юнкерсов», «хейнкелей», «мессершмиттов». С исступленным ревом и воем пикируют они на растерзанный город, и тысячи бомб летят на заводские корпуса и жилые кварталы, на площади и скверы, на Волгу, заполненную большими и малыми судами с ранеными, беженцами, войсками, техникой, провиантом.

За два месяца на Сталинград не пролилось ни капли дождя, и все вспыхивало порохом, город слился в один сплошной гигантский пожар. Горела даже Волга — это из разбомбленных хранилищ растекалась по воде пылающая нефть. Столбы огня и дыма смерчами подпирали небо, поглотили солнце. Монотонно, не затихая, тататакали зенитки.

Таким увидели Сталинград, добравшись до берега, работники штаба Шаблия. В пути генерал Шаблий старался держаться поблизости от автофургона с рацией. Ведь из этой радиорубки на колесах была переброшена в неприятельский тыл единственная ниточка связи с партизанскими десантами, с отрядами, посланными за линию фронта накануне и во время наступления советских войск на Харьковском и Изюмском направлениях.

С болью в сердце Шаблий вот уже на протяжении двух месяцев вслушивается в горькие сообщения дежурных радистов: в эфир не выходит то первый, то второй, то десятый, то уже и пятнадцатый позывной. Замолк и «ЗСТ-5»…

Генерал понимал, что партизанские отряды и группы в восточных областях Украины столкнулись с многочисленными воинскими частями, подтягивавшимися к линии фронта, и попали в расположение вражеских дивизий, что в оврагах и редких лесах спасаться невозможно, а в степи партизанам против регулярных войск не удержаться.

Такого резкого поворота событий на южном крыле советско-германского фронта в июле сорок второго года никто не ожидал. В представлении большинства людей уже вырисовывались контуры победы.

Однако вместо победного наступления — потеря Севастополя и Керчи, трагедия на Изюм-Барвенковском направлении, отступление наших войск с тяжелыми боями до самой Волги. Так Сталинград стал центром всех событий на советско-германском фронте.

Шаблий добрался до блиндажа, в котором на рации дежурила Леся Тулина. Тут же был майор Перекалов, представитель партизанского штаба на Сталинградском фронте.

— Что нового? — с надеждой спросил Шаблий у радистки.

— Выходил в эфир «Красный десант», — ответила Леся.

— Это в районе Таганрога, — уточнил майор Перекалов.

— Откликались также «За тихий Дон» и «Отважный», — добавила дежурная радистка.

— Эти два отряда вблизи Ростова, — объяснил майор.

— Что же передают из «Красного десанта»?

— Просили обождать несколько минут. Есть важная радиограмма, — ответила Леся.

— Наш штаб передислоцируют в Москву, — задумчиво сказал Шаблий, обращаясь к Перекалову.

— Логично. Ближе к Ставке и партизанским отрядам на Днепре и Правобережье, которые должны сказать свое слово, когда армия двинется на запад.

Тем временем Леся всем своим вниманием углубилась в эфир, который высвистывал, разноязыко выкрикивал позывные. У Леси еще таилась надежда, что вот-вот среди этого шума и треска объявится «ЗСТ-5», и это будет означать — на рации Андрей или Артур. Пусть бы их слышно было чуть-чуть, на два балла, пусть бы Лесю сняли с вахты и заменили оператором номер один, мастером по приему азбуки Морзе в засоренном звуками эфире. Пусть!.. Лишь бы отозвался «ЗСТ-5»!

В этот миг засигналил далекий радист из «Красного десанта». Леся приготовилась к записи, поправив наушники, посаженные в байковые гнезда, чтобы меньше мешали посторонние звуки, стрельба и грохот над блиндажом.

Радистке пришлось самой расшифровывать текст. На это ушло еще с полчаса. Но генерал Шаблий не покинул радиорубку, пока не прочел сообщение.

— «Провели налет на штаб 375-го полка 544-й немецкой пехотной дивизии, захватили документы. Как только переведем, сообщим. К нам с Украины пришла группа партизан Шмеля и Устима. Их отряд в безвыходном положении разделился на три группы. Первую повели раненый командир и комиссар, вторую — радист Андрей и старшина Максим. Перешли ли они линию фронта? Устим тяжело ранен осколком гранаты, пристроили его у местных рыбаков. Есть надежда на поправку…» — прочитал вслух Шаблий и поднял голову:

— Вот и отозвались наши.

Как ни ждали вестей от «ЗСТ-5», радости эта радиограмма не принесла, наоборот, посеяла тревогу. Выживет ли Устим? Что с Опенкиным и комиссаром? Где старшина Колотуха и Андрей со своими?

В блиндаже воцарилось гнетущее молчание. Слышен лишь гул над перекрытием.

Ночью партизаны Андрея Стоколоса и Максима Колотухи увидели на востоке кровавое зарево, которое разливалось по далекому горизонту. Там был Сталинград… Однако идти дальше, утомленные и истощенные, со сбитыми в кровь ногами, люди уже не могли.

— Впереди большая балка. На той стороне кусты. Лучшего места не найти! — доложил партизанам Максим Колотуха, возвратившись с двумя бойцами из разведки.

Вся группа — полтора десятка бойцов — забралась в терновник. Опустились на опаленную жарой траву. Земля была теплая, пахло полынью и чебрецом.

Андрей лег рядом с Колотухой и протянул руку, чтобы ощущать локоть друга. Так они привыкли за два месяца скитаний во вражеском тьму.

— Может, охрану поставить? — прошептал, привыкший еще на границе к порядку и дисциплине, Колотуха.

— Какой черт полезет в эти колючие кусты? — усталым голосом ответил Стоколос. — Пусть ребята выспятся.

Андрей смотрел на потемневшее небо. «Где ты сейчас, Леся?..»

Он подложил под голову обе руки, смежил веки. «Вот так бы проснуться, а вокруг — ни немцев, ни войны! Настанет же когда-то день Победы, и доживут же до него самые счастливые из тех, кто воевал на фронте, партизанил. Когда это будет?.. Первого мая Верховный Главнокомандующий сказал, что решающим в разгроме фашистской Германии должен стать сорок второй год. Конечно, товарищ Сталин имел в виду, что союзники откроют второй фронт в Европе в этом же году. А что вышло? Где же этот второй фронт?.. Немцы уже на Дону, у Волги, в степях и предгорьях Северного Кавказа. Ох, как долго еще до того желанного дня Победы, сколько кровавых километров надо преодолеть, сколько жизней отдать проклятой войне!»

— Максим, ты спишь? — прошептал Андрей и, не дождавшись ответа, сказал сам себе: — Удалось ли Опенкину и Артуру, Шмелю и Устиму пробиться к своим?

Постепенно сон брал свое, и Андрей заснул. Он не слышал, как проснулся Колотуха, как он потом укрыл его трофейной плащ-палаткой. «Вот так, Андрей, и будем по очереди дежурить», — вздохнул Максим.

Вдруг послышался нарастающий гул. «Танки и тягачи», — определил Колотуха, не поднимаясь. Гудение моторов и лязг гусениц разбудили всех бойцов. Не сговариваясь, несколько человек пошли с Колотухой из балки вверх.

Это была пора, когда ночь уже умирала, а утро еще не родилось. На востоке серело. Выйдя из кустарника, партизаны увидели, что недалеко от них в овражек, поросший по краях кустами, направились полтора десятка немецких гусеничных тягачей и несколько легковых машин. Потом тягачи остановились, солдаты отцепили от них длинноствольные орудия и покатили их к котлованам. Орудий было двенадцать и занимали они позицию ломаной линией. Из кузовов других тягачей артиллеристы переносили в блиндажи ящики со снарядами.

— Гляди, какие длиннющие стволы! — обратил внимание Колотуха. — Таких мы не встречали.

Заря на востоке разливалась, охватывая полнеба. За позициями немецких батарей балка тянулась на север, и в ней за километр или полтора к обоим берегам степной речушки скромно прижался хутор. Дальше за ним виднелась железнодорожная насыпь, а возле нее — поваленные телеграфные столбы. Колотуха нацелил бинокль на хаты и хлева, на садочки и копенки сена — там всюду стояли танки. Повел биноклем по степи и увидел беспорядочно разбросанные по всему полю черные силуэты — сожженные танки. Перед партизанами было поле вчерашнего танкового сражения.

А когда совсем рассвело, все увидели на близком горизонте село, которое курчавилось деревьями, как островок в степном море.

— И надо же! — нарушил молчание Стоколос. — Не дошли к своим каких-то четыре километра.

— Уверен, что там наши? — засомневался Колотуха.

— Наши! И половина подбитых танков на этом поле из того села, — рассудил Андрей. — Сегодня бой продолжится, по всему видно.

— Странно, — сказал кто-то из бойцов. — Наши рядом, а мы думали, фронт в Сталинграде, за шестьдесят километров.

— Чего удивляться. Немцы привыкли двигаться клиньями. Жала свои гадючьи выбрасывают вперед! — пожал плечами Максим.

— Пока солнце не взошло, проберемся полем, между сожженными танками и воронками, если, правда, там свои, — предложил один из бойцов.

— Нужно сообщить о танковом пополнении и об арт-батареях! — поддержал мысль второй партизан.

— Нас много. И немцы могут заметить, а потом накроют минометным огнем, а то и пару танков пустят, Надо ждать до вечера, — сказал третий.

— Именно так, — вмешался четвертый боец.

— Да не очень… Ты можешь гарантировать, что они придут или не придут в наш овраг копать котлованы? Да еще я и сон видел.

— Что же за сон ты видел? — иронически поинтересовался Колотуха, напряженно обдумывая что-то свое.

— Да бабенку какую-то видел. И обнимался с нею.

— Знакомая бабенка-то?

— Не-е, — смущенно признался парень, будто бы речь шла не о сне. — И была она в чем мать родила.

— Тогда порядок! — насмешливо бросил Колотуха. — Тут останемся, к своим ли поползем — свидание состоится… с фрицем в ближнем бою. Обниматься будем! Сон этот проверенный уже не раз. — Колотуха решительно обернулся к Андрею: — Запомни расположение орудий. Таких длинношеих еще не встречали у немцев. Попробуешь, Андрей, прорваться один, предупредишь наших. А мы перебудем в этих кустах до вечера.

— А может, товарищ командир, всем вместе туда? — искал еще один боец лучшего варианта.

— Нет, — возразил Колотуха. — От Изюма мы идем на восток не потому, что нам не было где или с кем воевать, а потому, что без рации мы обычные окруженцы. А посланы-то были на большое дело. Говорите, всем идти к своим на завтрак?.. А заработали его? Вот так-то!

Это был приказ. Максим сожалел, что не пойдет вместе с Андреем, не хотелось ему отпускать парня от себя. Но солдатским чутьем понимал: лучше всего послать именно Стоколоса. Он понимал, через какое «сито и решето» пропускают по ту сторону фронта тех, кто пришел из немецкого тыла. И правильно, откуда нашим знать: с открытым и чистым сердцем пришел к ним окруженец или подослан врагами с фальшивыми «ценными сведениями» для дезориентации? Так что частенько такие сперва попадают в СМЕРШ для выяснения личности. Андрей из тех, кто умеет доказывать, да и отец у него генерал. Быстро разберутся.

— Может, у кого возражения?

Все молчали…

Комбриг Гуменной давал распоряжения командирам танковых батальонов. Стоколос услышал лишь то, что касалось капитана Майборского.

— Когда начнем контратаку, взвод твоих машин пойдет левым флангом с автоматчиками на броне. Подкинь их к балке поближе, но незаметно.

— Есть! — ответил Майборский.

— А рота ваших автоматчиков, — обратился полковник уже к командиру мотострелкового батальона, — должна проползти до этой балки, — показал он по карте в развернутом планшете, который держал в руке. — Там вас ожидают партизаны — пятнадцать бойцов.

Командир батальона мотострелков удивленно, даже с недоверием взглянул на командира бригады:

— Какие партизаны? Откуда взялись? Откуда знают, что мы будем идти к балке?

Полковник Гуменной не ответил комбату, потому что вперед решительно выступил Андрей Стоколос:

— Я… Я проведу ваших автоматчиков к позициям артиллеристов!

— Добро! — сказал полковник. — Расчеты «гадючек» нужно уничтожить непременно. Задача ясна?

— Так точно! — козырнул командир мотострелкового батальона. — Рота автоматчиков садится на броню танков Майборского.

Нарастал гул вражеских самолетов, и комбриг, посмотрев на западный небосклон, крикнул:

— На КП! Передать экипажам: при бомбардировке двигаться! — И повернулся к комбатам: — По коням, товарищи! Во время атаки мой танк — КВ старшего лейтенанта Тернистого. И не забудьте о дымовых шашках.

Зенитный артдивизион, прикрывавший расположение бригады с воздуха, работал в полную силу, наполняя степь резкими оглушительными выстрелами. Самолеты носились над полем, сбрасывая бомбы на расположение батальонов, и десятки танков в поле маневрировали, то срываясь вперед, то внезапно останавливаясь, то давая задний ход, то разворачиваясь, чтобы броситься в сторону. Под одним КВ взметнулся целый сноп выброшенной земли. Бомба вырыла такую воронку, что тяжелый танк, который сполз туда по инерции, скрылся с башней.

— Тысячекилограммовая! — обронил кто-то из присутствующих на КП командиров.

Андрей с замирающим сердцем следил за полем, над которым воронами кружили самолеты. Один танк вдруг вспыхнул огнем, смешанным со струями черного дыма. Стоколос взглянул на комбрига Гуменного и увидел, как потемнело его лицо. Тем временем двое вытаскивали из подожженного танка третьего, охваченного пламенем. Положив раненого на землю, один из танкистов снял танкошлем и стал сбивать им пламя со спины товарища.

Один за другим задымились еще несколько танков. Андрею стало не по себе. Он никогда не видел, чтобы летчики могли так точно метать бомбы. Андрей вообще не очень доверял пилотам, считал: раз уж они не способны точно сбросить парашютистов, то попасть в какой-нибудь объект могут лишь случайно. А тут танки в движении. Повалил густой серый дым от нескольких танков в селе, дымился и КВ, который комбриг назвал своим танком.

Андрей боязливо, украдкой, будто бы он был виновен в такой трагедии, посмотрел на Гуменного. А у того под прищуренными карими глазами морщинки, а на губах хитроватая улыбка. Только теперь Стоколос понял, для чего перед нападением неприятельской авиации Гуменной что-то напомнил о дымовых шашках: «Так вот почему над танками серый дым!» — прикусил губу Андрей. Но и «свой» дым лез в глаза, и все присутствующие на командном пункте начали чихать и кашлять.

— Уже сорок дымов! — доложил кто-то из командиров, наблюдавших за обстановкой в стереотрубу. — Задымилось еще несколько машин.

— И сам вижу! — припал к стеклам прибора комбриг. — Это уже перебор! Заставь кое-кого, как говорят, богу молиться, так он и лоб разобьет! — недовольно буркнул Гуменной, а потом резко опустил руку. — Хватит!..

— Товарищ комбриг, самолеты сбросили весь бомбовый груз, возвращаются назад, — доложил наблюдатель. — Остается только «рама». Кружится.

— Это она фотографирует результаты бомбардировки, — сказал Гуменной.

Командиры батальонов доложили по радио о последствиях вражеского налета. Пострадало пять машин. У двух повреждена ходовая часть, разбиты гусеницы, выбиты катки. У одного выведена из строя пушка. Одна тридцатьчетверка подбита серьезно, а судьба экипажа КВ, который сполз в воронку, еще неизвестна.

— Молчит рация КВ… — закончил доклад штабист.

— Помолчал бы и генерал Гот, пока пилоты с «рамы» не передадут ему результаты своей съемки. Хотя бы они задержались с атакой, — сказал полковник Гуменной.

Андрей еще не понял, почему комбриг так хотел паузы в этом бою. Одно знал точно: первыми в наступление пойдут немцы, а бригада будет обороняться. Это означало также, что огонь «гадючек» сюда не достанет, что они предназначены для советских танков, которые пойдут в контратаку.

— Должны бы поверить «раме», — сказал кто-то из штабных офицеров.

— Пилоты Геринга — народ хвастливый, заставят и самого Гота поверить, что их налет и в самом деле был удачным.

«Вот почему хочет полковник паузы! Пауза — это внезапное изменение обстановки, когда сорок «подбитых» танков враз ударят из пушек по машинам врага, идущим в атаку!» — догадался Андрей.

И немецкие танки пошли. Решительно, один за другим выползли из села, разворачиваясь в боевые порядки. Вражеские танкисты осмелели. Они, видимо, уже знали сообщение пилотов, да и с наблюдательного пункта можно было через дальномер посчитать дымы на советских позициях. Комбриг Гуменной дал команду подпустить танки противника на верный прицел. И, словно по команде, дымовые шашки на сорока машинах были погашены мгновенно. Случилось чудо: танки, из которых только что вились дымы, танки, которые немцы считали подбитыми, сожженными, теперь ударили из сорока орудийных стволов, из пулеметов по бронированным машинам и немецким автоматчикам, бегущим за ними.

Такого в лагере противника не ожидали. Несколько минут боя — и вспыхнули настоящим огнем, задымились черным дымом десятки немецких танков. Как ошпаренные выскакивали танкисты из подбитых машин, метались по полю, хватались руками за головы, бежали не зная куда, попадая под шквальный огонь автоматов. Уцелевшие немецкие танки разворачивались и уходили назад.

— О! Дрогнули немчики, как зайцы! — весело выкрикнул полковник Гуменной. — По машинам!

— По машинам! — повторили команду командиры танковых батальонов и рот.

— Ты, Андрей, держись с той группой! — показал Майборский на группу бойцов в касках.

Среди красноармейцев Андрей узнал и совсем юного автоматчика, на которого он вышел сегодня утром.

От села и от железнодорожной насыпи начали бить противотанковые батареи врага. Снаряды высекали огонь из брони, взрывались между танками. Стреляли по неприятельским орудиям и тридцатьчетверки, и КВ, останавливаясь иногда, чтобы схватить цель. Выстрелив, машины снова бросались вперед, набирая скорость. Но вот одну из них потряс взрыв. В последний раз из выхлопной трубы вылетели кольца дыма и, тая в воздухе, поплыли над полем. Еще несколько машин расстелили перебитые гусеницы.

Батареи врага били не умолкая. Своей огневой завесой они должны были создать условия для решительного броска своих танков. Артиллеристы понимали: стоит тридцатьчетверкам ворваться на их позиции — и тогда смерть под гусеницами, а от пушек останется металлолом…

Напряжение росло. Остановилось еще несколько наших машин. В эфире прозвучал хриплый голос полковника Гуменного:

— Не узнаю вас, гвардейцы! Чего топчетесь на месте?!

В это время навстречу атакующей бригаде, рассредоточившись, шли фашистские танки.

Все свои танки Гуменной уже бросил в бой, ни одной машины не оставив в резерве. Как же хорошо, что помогли партизаны, сообщив о батареях, стреляющих кумулятивными снарядами, — иначе потери были бы значительно больше.

— Тернистый! — крикнул комбриг командиру танка. — Немедленно знамя сюда!

Гуменной открыл верхний люк. КВ уже мчался сквозь боевые порядки фашистских машин, стреляя из пушек, пулеметов, при случае тараня легкие танки врага. Гуменной высоко поднял древко знамени. Стяг заполоскался на ветру, его уже секли осколки вражеских снарядов. Два или три осколка впилось и в руку полковника Гуменного. Но пальцы не разжались, а еще крепче охватили древко.

О том, что танк комбрига идет под знаменем, старший лейтенант Тернистый сообщил всем экипажам в тот момент, когда расчехлил и передал самую дорогую реликвию бригады самому командиру.

Перед машиной комбрига шло несколько танков, прикрывая танк-знаменосец. Неприятельская колонна смята, десятки танков пылают факелами, остальные панически поворачивают назад.

Но бой еще не окончен. В эти минуты три танка из батальона капитана Майборского уже достигли балки. Автоматчикам не пришлось спрыгивать с танков, чтобы отыскать партизан; из колючих кустов выскочило полтора десятка людей в пилотках, в вылинялых и выцветших гимнастерках, даже в немецких френчах, а один — в морской тельняшке.

— Что за братия? — воскликнул командир мотострелков, который вместе с Андреем Стоколосом был на первом танке.

Красноармейцы были удивлены не столько видом партизан, сколько тем, что один из бойцов размахивал знаменем, держа в руках неровное, вытесанное из ветки глода сучковатое древко. Андрей припомнил, что один из окруженцев шел с ними от самого Донца, обмотавшись знаменем своего полка. Теперь же, увидев на поле боя знамя над машиной комбрига, быстро сориентировался.

Танки оврагом быстро двинулись на позиции «гадючек». А они уже выплевывали смертоносные жала в машины батальона капитана Майборского. Еще полминуты — и танки Майборского попадут под точный прицел «гадючек». Но именно в эти полминуты три тридцатьчетверки с десантниками на броне вихрем налетели на позиции артиллеристов.

— Гранаты к бою!

— Вперед! Ур-ра! — дружно закричали автоматчики.

Десант словно ветром сдуло с брони. Десятки гранат полетели к пушкам, в ящики со снарядами. Гитлеровцы заметались. Некоторые пытались развернуть орудия, чтобы встретить танки с десантом, но было поздно. Гранаты взрывались уже среди расчетов. Танки Майборского, мчавшиеся по фронту, с разгону налетели на пушки, раздавливая их.

Андрей Стоколос вел бой в котловане рядом с парнем, который утром задержал его. Куда и делся у того юношеский румянец — был он бледен, глаза неестественно бегали.

— Ты горлань! Кричи! Не так страшно будет! — посоветовал ему Андрей.

В этот миг где-то сбоку затрещал автомат, и Андрей схватился рукой за левое плечо! Еще мгновение — и почувствовал, как обожгло грудь. Но сознание его не покидало. Он видел: несли раненых на плащ-палатках, приспособленных под носилки, в брезент заворачивали убитых красноармейцев и партизан.

— Будешь со старшиной Колотухой, он тоже ранен, на моей машине, — сказал капитан Майборский, помогая санитару перевязать раны Андрея. — Ты потерял много крови. Проклятый фашист всадил разрывной.

— Я же партизан. А по партизанам — они разрывными. Видно, и тут меня узнали… — невесело пошутил Андрей. — А что, могут немцы снова броситься в наступление?

— Не бросятся. К такой битве готовятся неделями, а то и месяцами. Не пойдут. Не с чем идти. В том и стратегия нашего Гуменного — бросить сегодня, в этот час, в эту минуту, все, чтобы уже не пошли они ни после обеда, ни вечером, ни завтра. Бригада свое сделала, хотя и наших машин немало подбито. Но еще продержимся! — решительно сказал Майборский и взглянул на небо. — А вот стервятники прилетят. Это точно.

Танки гвардейской бригады полковника Гуменного возвращались на исходные рубежи. Капитан Майборский сидел на броне возле раненого Андрея, поддерживал его обеими руками.

Танки с ранеными остановились в степной балке. Андрея положили на носилки, опустили на землю.

Сверху в балку мчался мотоцикл. Мотоциклист — среднего роста, широкий в плечах старший лейтенант в полевой форме, но в танкошлеме. Его серые глаза нетерпеливо бегали по лицам раненых, словно искали знакомого.

Андрей узнал старшего лейтенанта Тернистого. «Так вот какой Тернистый командовал танком-знаменосцем! Школьный друг!»

— Вот и встретились мы. Только не в сорок пятом, как договаривались на выпускном вечере, — грустно сказал Тернистый.

Шаблий сидел в приемной Государственного Комитета Обороны, ожидая, когда его вызовут. На коленях он держал папку с документами. Среди бумаг была просьба о предоставлении штабу транспортной авиации, был и перечень оружия, боеприпасов и другого снаряжения для партизанских отрядов.

Ни один из территориальных партизанских штабов, образованных решением ЦК ВКП(б) и ГКО в начале лета 1942 года, не испытал таких трудностей, как штаб, возглавляемый Шаблием.

Сотни километров довелось преодолеть штабистам и курсантам партизанской школы, чтобы добраться до Сталинграда, а потом до Саратова. То был переход под обстрелом вражеских батарей, под взрывами бомб, но Шаблию все же удалось уберечь триста специалистов для будущих партизанских операций в глубоком тылу противника.

Месяц назад через радиостанцию ростовского отряда «Красный десант» откликнулась группа Шмеля Мукагова и Устима Гутыри, сообщив, что их отряд «ЗСТ-5» попал в трагическое положение. Вестей от Ивана Опенкина и Артура Рубена, которые повели бойцов на восток, нет до сих пор.

— Товарищ Шаблий! Вас приглашают.

Он поднялся, большим пальцем привычно поправил ремень, одернул гимнастерку. У него еще минута-другая времени.

У двери Семен Кондратьевич встретился с русоволосым человеком с тремя ромбами на петлицах. Шаблий сразу узнал его — генерал бронетанковых войск Федоренко. Он совсем не изменился: так же очерчены стиснутые губы, волевой подбородок. Только на висках стало больше седины. Остановился и танковый генерал.

— Вы, Семен Кондратьевич? Идете отчитываться, земляк?

— Да, Яков Николаевич, — ответил Шаблий, заметно волнуясь.

— А я собирался сегодня же разыскать вас по телефону. Мне с юга передали утром, что вместе с комбригом полковником Гуменным в госпитале и ваш сын Андрей.

— Правда? Значит, живой! Все эти три месяца я был на колесах и на ногах. Даже адреса не было постоянного. Вот так весточка! Спасибо! — пожал обеими руками Семен Кондратьевич сильную руку генерала Федоренко.

— Рад за вашего сына. Живой! Мы еще поговорим, когда встретимся.

— Спасибо, Яков Николаевич!

Шаблий вошел в кабинет.

— Как проходит рейд на правый берег Днепра двух посланных соединений? — спросил Сталин после небольшой паузы.

— Получена радиограмма: оба соединения форсировали Днепр вблизи местечка Лоева, — ответил Шаблий. — Местные немецкие гарнизоны такого дерзкого броска от партизан не ожидали. Оба соединения уже прошли четыреста километров, пересекли пять железных дорог, реки Десну, Снов, Днепр, Припять. Взято несколько районных центров, разгромлены их гарнизоны. Везде отряды пополняются за счет местного населения.

— Какими средствами партизанам удалось форсировать Днепр? — поинтересовался Калинин.

— Народными средствами, Михаил Иванович! Рыбацкие челны, колоды, плоты, бочки, даже ворота пригодились — все, что могло плавать и удерживать на воде партизана с его оружием, пошло в дело, — рассказывал Шаблий. — Партизанам на левом берегу помогли жители украинских сел, а на правом берегу Днепра — белорусских. Место для переправы командиры избрали не глухое, а у самого Лоева, что было неожиданным для врага. Днепр был форсирован ночью. Партизаны опыта набираются.

— Поздравьте партизан с этим успехом, — сказал Сталин, набивая пожелтевшим указательным пальцем табак в трубку. — Этот опыт пригодится и для армии. Что у вас еще, товарищ пограничник и партизан?

— Отрядам не хватает автоматического оружия, минометов, мин для борьбы с эшелонами. Здесь мы составили список необходимого. Вот. — Шаблий достал бумагу из папки.

— А за счет противника! — посоветовал кто-то строгим, даже недовольным голосом. Шаблий узнал этот голос, даже не повернув головы. Эту реплику бросил нарком, перед которым отчитывался Шаблий о пребывании в «киевском окружении».

— В гражданскую войну на Дальнем Востоке мы, партизаны, только и вооружались за счет Колчака или Семенова, — вспомнил Шаблий, поняв, что его слушают внимательно. — Но фашистская армия — не Колчак и не банды Семенова. У нас созданы Центральный и территориальные партизанские штабы, чтобы координировать действия, руководить и помогать партизанам. Конечно, партизаны стараются вооружаться и за счет врага. Однако обстановка требует развертывания масштабной диверсионной работы на коммуникациях противника. Необходима существенная помощь Большой земли. Партизанам уже сейчас нужно четыре-пять тысяч мин, взрывчатка, автоматы.

— Этот важный вопрос надо решить, — заметил Сталин. — Что у вас еще?

— Нашему штабу уже сейчас необходима также транспортная авиация. Мы просим полк транспортных самолетов! — сказал генерал Шаблий и положил бумаги на стол.

— Полк транспортной авиации? — раздался уже знакомый Семену Кондратьевичу голос члена ГКО. — Кроме вашего штаба, у нас есть еще пять территориальных партизанских штабов.

Но Шаблий будто и не услышал этого замечания. Он знал наперед, что такие вопросы, замечания и возражения будут. Главное для него — добиться транспортных самолетов, без чего невозможно посылать ни диверсионно-разведывательные группы, ни оружие и боеприпасы, ни вывозить из вражеского тыла раненых партизан.

— Во время отхода наших войск к Сталинграду, — продолжал Семен Кондратьевич, — наш штаб оставил от Азовского побережья до Харькова десятки разведывательно-диверсионных групп с радиостанциями. Этого мало. Приходится уже думать и о наступлении Красной Армии на запад, на Украину, к Днепру, еще и еще посылать за сотни километров от фронта партизан-парашютистов. Попутными самолетами это невозможно, а своих у нас нет.

— Это, конечно, верно, — подтвердил Сталин.

— Главные силы немцев сейчас под Сталинградом и на Северном Кавказе, юг немцы считают решающим своим фронтом вот уже второй год войны. Поэтому ЦК КП(б) Украины и наш штаб просят больше внимания уделить нашим партизанским отрядам, — сказал Семен Кондратьевич.

— Полк транспортной авиации мы дадим вам позже. Сейчас нет такой возможности. Хотя некоторый транспорт мы подбросим. Что там еще в вашем списке? — Сталин взял со стола бумаги. — А почему не вписаны пушки?

Вопрос был настолько неожиданным, что Шаблий даже растерялся и не нашелся что сказать.

— Обещанного союзниками второго фронта в Европе нет. В Сталинграде нам тяжело. На Северном Кавказе — тоже. Пока что вы, партизаны, — наш второй фронт. Если ваши отряды будут воевать на обоих берегах Днепра, да еще с орудиями, по тылам противника прокатится сильное эхо, — сказал Верховный Главнокомандующий и поднял руку, в которой держал трубку. — Непременно на первый случай получите и дюжину орудий вместе с другим боевым снаряжением.

Ноябрь сорок второго года был холодным. На безлистых веточках замерзали дождевые капли. Серая и неприветливая, скованная морозом земля. Между ветвями дубов завывает ветер.

Холодно было Терентию Живице и Ивану Оленеву в лесу. Они уже могли остановить несколько машин, промчавшихся по шоссе, но обоим хотелось дождаться более заметной «птицы» на легковой машине или на мотоцикле.

Прошел год, как Иван Оленев стал Лосевым и жил у Надежды Калины, как пришел из Молдавии тяжело раненный двоюродный брат Надежды и друг Ивана по пятой заставе Терентий Живица.

Друзья-пограничники еще прошлой осенью с помощью двух ребят-десятиклассников собрали детекторный приемник.

И протянулась к ним тонюсенькая нить из Москвы, из Саратова, откуда вела передачи радиостанция имени Тараса Шевченко.

Бывшие пограничники не только слушали радио из Москвы и пересказывали потом услышанное надежным людям. Навесив торбы с кукурузным зерном или какой-нибудь крупой, Терентий и Иван то и дело отправлялись в путешествие обменивать продукты на вещи, хотя выменянного товара у них так никто и не видел. И Надежда тоже. Она, правда, догадывалась, что «товар», видимо, стоил того, чтобы ходить за ним, потому что после возвращения настроение у хлопцев всегда было приподнятое.

А ходили они почти за сотню километров от села, на дорогу Киев — Харьков, вблизи которой еще в сентябре сорок первого шли ожесточенные бои между фашистскими военными частями и партизанским отрядом арсенальцев.

Места были памятны Ивану: тут он потерял руку, тут стояли насмерть красноармейцы и чекисты, возглавляемые Шаблием, всего двенадцать человек вышли тут из огня живыми. У края поля были вкопаны и наспех засыпаны длинные глубокие рвы. Из-под земли торчали черепа, кости.

— Сколько же наших людей тут расстреляно! — ужасался Оленев.

Листовок хлопцы не распространяли. Листовки, считали Терентий и Иван, — занятие для школяров. Им же нужно убивать фашистских солдат, офицеров тут, за шестьсот километров от фронта. Потому они и ходили к реке Трубеж, в лес, подступавший с обеих сторон к шоссе. Там у них была спрятана снайперская винтовка, послужившая Оленеву еще на границе.

Они залегали и стреляли в фашистов, ехавших по шоссе.

Оленев бил мотоциклистов без промаха, особенно тех, у которых на груди висели металлические подковы с фосфоресцирующими буквами, светившимися ночью: «Фельджандармерия». Это были эсэсовские патрули, убийцы, головорезы. Всякий раз после выстрела Оленев приговаривал: «Вот именно! Живет еще пятая застава. Это вам за рвы под Барышевкой!..»

Штурмбаннфюрер СС Вассерман получил благодарность лично от штандартенфюрера Мюллера за карательные операции против советских партизан, а особенно за разгром отряда Героя Советского Союза Опенкина и комиссара Рубена. И уж совсем выросли крылья у эсэсовца, когда, читая доносы на людей, проникнутых коммунистическим духом, узнал о сабле, которую хранила Софья Шаблий. Это сообщение написано было Вадимом Перелетным. Поэтому и вызвали его в родное село. Ради операции «Казацкая сабля» прибыл в село, где жила тетка советского генерала, и сам штурмбаннфюрер. Драгоценный трофей штурмбаннфюрер собирался подарить штандартенфюреру Мюллеру, а может, даже самому рейхсфюреру Гиммлеру.

Увидев у Вассермана свое письмо, в котором сообщалось о казацкой сабле, Перелетный догадался, зачем он нужен штурмбаннфюреру.

Вассерман подал ему холодную руку, словно милостыню.

— Настало время зайти в гости к Шаблий, хранительнице казацкой реликвии, место которой в великой Германии. Сходите к своим родителям, а потом вместе к этой старухе, — сказал Вассерман.

После похорон Шаблий раненую Таню взял к себе доктор Миронович. Наверное, впервые за время своих победных походов в Испании, Франции, Греции Вассерман пошел на уступку людям, позволив Мироновичу взять девушку. Но тут же приказал Перелетному быть все время при Тане, прислушиваться к каждому ее слову.

И вот Перелетный приставлен к раненой девушке. Таню температурило, лицо было как огонь, она все время бредила: «Бабушка Софья, бабушка Софья». А потом: «Никаких лейтенантов я не люблю. Это я так. Глупой была. Ты… ты мой, Андрей! — Слова эти она шептала пересохшими губами, металась по подушке, разбрасывая золотистые волосы. — Мама! Мама!»

— Шаблий, Андрей, мама… Вот вопрос, Миронович, — издевательски бросил Перелетный. — Кто будет четвертым?

— Наверно, уж ты… Ты же, хлопцы говорили, бегал за нею…

— Замолчите, а то…

А четвертым Таня вспомнила какого-то пограничника. Не Андрея, а того, с которым будто бы встретилась у колодца, когда пришла набрать воды. Перелетный напряг слух, не сводя глаз с больной.

Вдруг девушка ужаснулась: «Да у вас же рана через все плечо!..»

— Кто он? Как его имя? — лихорадочно спрашивал Вадим. — Имя товарища Андрея?

— А я и не знаю, — усталым и безразличным голосом проговорила девушка, не приходя в сознание.

Потом она вздрогнула, словно очнулась, и замолчала надолго. Ее лицо, бледное, обескровленное, оросилось холодным потом. Глаза глядели как из глубокого колодца, о котором вспоминала она, разговаривая в забытьи.

— Все! — сказал Перелетный. — В горячке ты выкрикивала имя друга Андрея, с которым встречалась в нашем селе.

Девушка вздрогнула, прикусила губу.

— Кто он? — с угрозой спросил Перелетный.

— Вам лучше знать, что я говорила во сне!.. Ни с кем я не встречалась. Что вы сделали с бабушкой? Кому я нужна с искалеченной ногой?

— У тебя нога заживет, Таня! — вмешался Миронович. — Я все сделал, чтобы спасти ногу. Ты будешь ходить прямо и гордо. И люди о тебе скажут, что наша Таня — тоже герой Сталинграда!

Девушка улыбнулась. Легче стало и на душе у Мироновича. Тревожило его только то, сколько времени будет околачиваться тут Перелетный. Тревожило и то, знает ли она что-нибудь о сабле. «Ключ к тайне — в той встрече старой Софьи с боевым другом Андрея, — подумал Миронович. — Таня даже запомнила, что у него через плечо краснела незарубцованная рана… Но ищите ветра в поле, паны немцы!»

В тот же день Вадим поехал в Белую, к штурмбаннфюреру, чтобы сообщить о встрече Тани и Шаблий с каким-то раненым пограничником. «Был бы жив этот пограничник — и сабля найдена, — думал Перелетный, подъезжая к домику, где остановился Вассерман. — Немного не так вышло, как думалось. И все из-за упрямства старой Шаблиихи. Вот взялась на мою голову! Теперь все село видело меня вместе с командой господина Вассермана, хотя я ничего не делал».

Выйдя из машины, Перелетный вдруг засмеялся над собой: «Да чего это я должен кого-то бояться! Все они будут стерты в порошок, погибнут, как погибла старая Шаблий. А я буду жить, я буду идти по земле за десятерых убитых, за сотню сожженных и казненных. Таков закон жизни. Выживают те, кто лучше приспособился к условиям биологическим, географическим и политическим».

Вассерман внимательно выслушал Перелетного, а потом спросил:

— Когда могла произойти встреча?

— Летом или осенью сорок первого.

Мгновенно глаза у штурмбаннфюрера Вассермана заискрились, а губы искривила самодовольная, надменная улыбка:

— Я знаю одного фанатика! Он пограничник и мог проходить через это село. Это капитан Рубенис.

Он посмотрел в окно. На улице сыпал густой снег.

Леся Тулина не поехала в Москву, куда по приказу Ставки Верховного Главнокомандующего передислоцировался еще в конце октября штаб генерала Шаблия. Она служила в разведке штаба 62-й армии, обороняющей Сталинград. Непосредственным начальником был майор Перекалов, служивший когда-то на заставе ее отца в пограничном отряде Шаблия. Майор старался держать Лесю при штабе как уже опытную радистку. Но девушка была не из тех, чтобы сидеть по эту сторону фронта, хотя в сталинградском аду в эти зимние дни сорок второго года было труднее, чем где-то. В тыл врага Лесю гнало чувство мести и желание сделать как можно больше для армии, для фронта.

Леся и ее боевая подруга Аленка, одетые в пальто с меховыми воротниками, в теплые платки, перешли ночью линию фронта. У Леси была новая портативная рация «Север».

Девчата выбрали место связи — руины какого-то завода. Леся была уверена: новая рация, которую хвалили в штабе, не подведет, на то она и новая. К тому же она специально предназначалась для работы во вражеском тылу.

Между разрушенными стенами, металлическими балками девушки раскинули антенну, и Леся стала работать на передачу. И как же удивилась, когда приняла от своих, что ее еле слышно, что придется повторить большую часть цифровых групп. И это надо отстучать пальцами на морозе в двадцать градусов, да еще при бешеном ветре с юго-востока! Леся нервничала, заледеневшие пальцы не слушались, даже когда Аленка растирала их шерстяным платком. Девушке казалось в эти минуты, что слышат ее плохо из-за того, что вокруг стреляют из пулеметов, минометов, что движению радиоволн мешают осветительные ракеты, которые немцы бросают в звездное небо, и даже шаги Аленки, скрип ее сапог…

И вдруг ей представилось: лютый мороз, где-то в заснеженном лесу, на поваленном дереве, сидит Андрей и выстукивает на своей рации чрезвычайно важную программу. Мороз жжет, пальцы скрючились, кажется, что кровь застывает в жилах. Радиопитание иссякает. Еще с полчаса работы — и все, конец: Андрей сможет лишь принимать, а не передавать, У радиста Стоколоса другого выхода нет: он просит, чтобы там, в штабе, где тепло и уютно, где не дует и не стреляют, на прием посадили оператора номер один, чтобы Леся, его верная любовь, уступила свое место другому, более опытному. Только теперь Леся поняла, как прав был Андрей: и тогда, когда при матери требовал замены, и тогда, когда в Ворошиловграде не стал извиняться за свое решение, которое так обидело ее. Она кусала губы от своего бессилия, стараясь выжать из «Севера» все, что можно.

— Прости меня, Андрей! Прости, — шептала она, — я виновата была тогда…

— Это, Леся, оттого, что мы не можем поднять и растянуть как следует антенну в этих развалинах, — сказала Аленка, стараясь как-то успокоить подругу. — Доберемся до своих и все расскажем!

— На черта же мне майор дал этот «Север»? Эту же рацию только испытывают. Вот так положила бы ее на кирпич и кирпичом сверху — бах! — сердилась Леся.

— Хоть что-нибудь приняли?

— Сказали, что да. Наверно, для того, чтобы я тут не нюнила.

— Раз сказали, значит, приняли, Леся. Идем.

Они прошли еще несколько километров мимо опустевших хуторов. Скрип от их сапог, казалось, летел к самым звездам, блестевшим в вышине. Вдруг откуда-то раздалась автоматная очередь. Девушки упали. Леся из предосторожности, а Аленке пуля ожгла ногу. Леся склонилась над подругой.

— В ногу, — сказала Аленка, поморщившись от боли.

— Вон недалеко какой-то сарай, — сказала Леся. — Берись за шею, пойдем, а то замерзнем.

Девчата добрались до сарая, который был без крыши, но со стенами и мог защитить от ветра. Под стеной куча соломы.

Леся отбросила вещевой мешок Аленки, чтобы не мешал, и стала бинтовать ногу подруге.

Вдруг в темноте что-то зашелестело. Леся выхватила пистолет. В этот миг кто-то тенью метнулся к вещевому мешку и, схватив его, бросился в соломенную кучу. Леся выстрелила наугад и услышала испуганный крик:

— Гитлер капут! Нихт шиссен! Не стреляйт!

Леся и Аленка переглянулись.

— Не стреляйт! Мы хочем хлеп. Бутер!

Леся достала фонарик и нацепила луч в уголок на солому. Там сидели два немецких солдата, обросшие, худющие. Они пытались разломить замерзшую буханку. Руки их дрожали, а буханка была как кирпич, никак не поддавалась. Солдаты стали жадно грызть хлеб с обеих концов. Даже свет фонарика не всполошил их.

— Смотри ты, — прошептала Аленка. — Как шакалы! Еще и замерзнем из-за этих троглодитов, я от ран и холода, а ты от голода!

Тем временем Леся отобрала оружие у этих вояк. У обоих были автоматы, но без рожков. «Наверно, давно выбросили, чтобы сдаться в плен, да что-то помешало, и они спрятались…» Немцы грызли мерзлую буханку, как собаки кость, жадно подбирали крошки. У одного на голове женский платок, другой весь обмотан каким-то тряпьем.

— Погаси фонарик, противно смотреть на эти морды! — скривилась Аленка.

— Просто невероятно, что летом в этих степях жара свыше тридцати! — проговорила Леся, припоминая переход партизан от Ворошиловграда до Сталинграда.

Ей припомнилось письмо Виктора Майборского, полученное в Сталинграде.

Эту часть письма Леся знала наизусть. Всегда, когда мысленно читала его, казалось, что сама она побывала в той степи, где в жестоком бою сошлись танки.

«Хорошо, когда на свете есть ОДНА!» — повторила Леся, стараясь шевелить пальцами в сапогах.

«Ну нет чтобы надеть валенки! Проклятая оттепель подвела… Хорошо, что есть ОДНА. А если у одной есть двое?..» Девушка даже испугалась такой мысли. А письмо все дальше бежало строками перед глазами.

Что там дальше?

— Холод сумасшедший, Лесенька! — пожаловалась Аленка. — Щеки мерзнут, а ноги вроде уже и нет.

— Будем как-то выходить, Аленка, а то и впрямь замерзнем!

— А немцы? Что с ними делать?

— В расход! — решительно сказала Леся, припомнив письмо Майборского и слова о ранении Андрея.

— Может, эти птицы понадобятся нашим? — возразила Аленка.

— Птицы? — скептически отозвалась Леся. — Кому они нужны, когда сотни и тысячи наших людей гибнут каждый день! Прикончим!

— Гитлер капут! — воскликнул один из немцев.

— Вот черти! Я думала, задремали, — сказала Леся и обратилась к солдатам: — Пойдете в плен?..

— Гитлер капут! — сказал один.

— Яволь! — ответил другой.

— Придется взять с собой, — вздохнула Леся. — Но как же мне с вами справиться?

— Зольдат помогать!

— Яволь! Солдат вам помогай!

Немцы смастерили из двух палок и плащ-палатки носилки и положили на них раненую Аленку. Они же и понесли девушку. А Леся шла, неся рацию и оружие. Вспыхивали осветительные ракеты, иногда коротко строчили пулеметы. Немцы мгновенно клали носилки и падали на землю. Стрельба утихала, и солдаты поднимались, несли дальше раненую Аленку заснеженной, изрытой снарядами, бомбами и минами равниной.

До наших позиций оставалось каких-то семь-восемь километров, а Лесе казалось, что перед ними простирается бесконечная, как тундра, снежная пустыня.

Когда рассвело, увидела арбу, запряженную волами и до предела нагруженную какими-то непонятными вещами. Волов погоняла женщина в кожухе, укутанная в теплый плат. Леся решила подождать, пока подъедет ближе.

— Цабе, серый! Цабе! — погоняла женщина быков. — Девушка милая! Куда ехать, чтобы в плен этих вояк сдать?

Теперь Леся поняла, почему издали груз показался странным. На арбе, съежившись, сидели итальянские и румынские солдаты. Было их около сорока.

— А вы уверены, что они живы? — спросила Леся.

— Были живы, дочка! Я их в балке нашла. Там вроде бы затишно, вот они и сгуртовались как овцы. Я побежала на хутор, запрягла арбу — и к ним. «Садитесь, — говорю, — да повезу вас в плен!» Кто мог, уселся. А увидела тебя с двумя фрицами и подумала: знаешь, где позиции наших. Передаю тебе этих вояк. Они вроде еще теплые. Хотя и враги, а люди все-таки… Бери волов и погоняй к своим. Передай, чтобы скорее выметали с нашей земли этих проходимцев!

Женщина еще отдала раненой Аленке свои рукавицы и пошла обратно. Солдаты подвинулись, освободив место для раненой, и Леся крикнула:

— Цабе, серый! Ленивый ты какой!

Напротив всходило солнце — большое, красное, как и летом, но холодное… «Светит, но не греет солнце золотое», — припомнились слова из детского стишка.

Но вот и последние метры до позиции, где стояли гаубицы, накрытые маскировочными сетями. Оттуда прозвучал желанный, долгожданный выкрик:

— Стой! Кто идет?

— Не идем. Едем на волах! — ответила Леся.

— Ну и груз! — схватился за голову красноармеец. — Да твои же пленные фрицы и адольфы в чурки превратились! Так поработал мороз!

Раненую Аленку бойцы понесли в медсанбат, а Лесю и пленных провели в землянку.

Над самодельным столом, сбитым из ящиков, склонились над картой два офицера. В другом уголке два бойца грелись над большими «сковородами» — противотанковыми минами, используемыми как печки, — взрыватели из них, понятно, были вынуты. Пахло горящей серой. Над минами-«сковородами» бойцы держали мерзлый хлеб.

Леся обернулась, отыскивая взглядом пленных немцев, которые ночью ели замерзшую буханку. Они словно ждали этого взгляда, вытянулись и назвались, обращаясь к командиру батареи:

— Ефрейтор Карл Вебер. Второй батальон триста семьдесят пятого полка четыреста пятьдесят второй пехотной дивизии.

— Обер-ефрейтор Отто Герман, штаб триста семьдесят пятого полка.

— Видно, что обер, раз платком укутался! — заметил командир батареи старший лейтенант Петр Заруба и обратился к Лесе: — Вы ранены?

— Что-то с ногами.

Старший лейтенант посадил Лесю на нары и стянул с ее ног сапоги.

— Принесите снегу! — приказал артиллерист и стал растирать Лесины ноги. — Как же это вы без валенок?

— Выходила в тыл, была оттепель, — ответила, оправдываясь, Леся. — А потом ударил такой лютый мороз.

— Так посмотреть на вас, ни за что не скажешь, что вы партизаны, — заметил Заруба. — Привели пленных, о которых ничего не знаете.

— Не было нужды и условий для знакомства. Разведданные я передала по рации.

— А между тем эти два субчика принесли в своем «сидоре» много документов, писем, не отправленных в Германию. Ценны они и как живые «языки», — вмешался в разговор командир огневого взвода, который знакомился с пленными, пока командир батареи спасал девушке ноги.

— И все-таки не верится, чтобы полковник Шаблий послал в тыл противника своих бойцов, будто на концерт, — покачал головой командир батареи.

— Вы Семена Кондратьевича знаете? — удивилась Леся.

— Я-то знаю. Но пока что неясно, знаете ли вы его, — сдержанно ответил старший лейтенант Заруба.

— Нас послал майор Перкалов. Его я и уговорила надеть эти пальто и сапожки. Да холод подвел! — обиженно объяснила Леся. — Это во-первых. А во-вторых, Шаблий уже давно не полковник, а генерал-майор.

Старший лейтенант Заруба накрыл ей ноги байковым одеялом, которое подал кто-то из артиллеристов, и заметил вздохнув:

— Странно, какие вы люди, партизаны-разведчики.

— Это вы странный, товарищ старший лейтенант. Говорите, что хорошо знакомы с товарищем Шаблием, а людям не верите! Как это понимать? — с сердцем проговорила Леся. — Свяжитесь с майором Перкаловым, и он ответит, кто такие Аленка и Леся.

— Я действительно знаю Семена Кондратьевича. Вместе были под Киевом. Я найду вашего майора… А когда вы в последний раз виделись с Шаблием?

— В октябре. Наш штаб передислоцировался в Москву. Но не весь. Часть людей осталась с майором Перкаловым при Сталинградском фронте, — ответила Леся.

— А, случаем, таких хлопцев, как Максим Колотуха, Андрей Стоколос, Иван Оленев, вы не встречали? — спросил командир батареи.

Кровь краской плеснула ей в лицо: этот старший лейтенант знает бойцов пятой заставы!

— Это ребята с нашей заставы. Я дочь погибшего капитана Тулина, начальника заставы.

Они посмотрели один другому в глаза.

— Вот какая ты, Леся, мечта Андрея, — промолвил задумчиво Заруба.

— Откуда вы знаете? — вздрогнула девушка.

— Знаю…

«Так вот ты какой, Андрей! Рассказал командиру артиллеристов обо мне, говорил ему, что я твоя любимая. Наверно, подружился с этим Зарубой. А между друзьями неправды быть не может. На войне ребята не станут первому встречному раскрывать душу, а уж если откроют, то только настоящему другу».

— Андрей сейчас в госпитале, — наконец сказала Леся, закрыв лицо руками.

Старший лейтенант Заруба не знал, что и говорить. Ему помогла сама Леся.

— Хватит об этом! — подняла голову. — Давайте я покажу вам, где расположены вражеские огневые точки.

Командир взял карту.

— Вот тут… Это от вас в семи километрах… Достанете? — спросила Леся, наклонившись над картой.

— Гаубица — универсальное орудие. Бог войны! — заверил старший лейтенант.

Она называла оборонительные объекты и огневые точки и показывала на карте, а лейтенанты советовались между собой. Девушка слышала артиллерийские термины: «дирректация угла», «подготовить репер», «магнитный азимут». И тут же Заруба спрашивал, сколько у них еще снарядов осколочно-фугасных, бризантных, кумулятивных… А дальше Леся уже ничего не слышала. Ее голова склонилась на чью-то руку. Старший лейтенант Заруба уложил ее на свои нары.

Когда она проснулась, в землянке был только Заруба.

— Извините, — виновато улыбнулась Леся. — Мы с Аленкой три ночи не спали.

— Ничего, — успокоил Заруба. — Главное — успели показать огневые точки.

Леся вспомнила, что этот старший лейтенант друг Андрея, какая-то теплая волна разлилась в ее груди, и она вдруг спросила:

— Расскажите о себе.

Старший лейтенант Заруба невесело улыбнулся:

— Что там рассказывать? Окончил Киевское артиллерийское, был на фронте, в окружении. Осенью проходил у родного села и даже не смог заскочить к матери. Еще брат младший есть, торпедистом на подводной лодке служит на Балтике… Когда вышли к своим, полковник Шаблий предлагал идти к вам, партизанам. Но мое место в армии, в артиллерии. Это Семен Кондратьевич понял и согласился со мной. Он сам такой, потому что знает, что значит, когда человек на своем месте, да еще в войну.

— Мы знакомы несколько часов, а мне кажется, я знаю вас давно. Война научила меня разбираться в людях.

— Это потому, что на войне души людские как бы на поверхности. Вот и видишь, чем они начинены: честью или подлостью, — сказал Заруба.

— Теперь знаю, почему вы считаете своими друзьями Андрея, Оленева и Колотуху, почему вас хотел оставить у себя генерал Шаблий.

Усталость брала свое. Леся вновь смежила веки. Еще минута — и она крепко заснула.

Старший лейтенант осторожно вышел из землянки и шепотом сказал командиру огневого взвода:

— У меня прямо сердце сжимается, когда вижу девчат на войне. А сейчас идем поработаем…

Никто не может на войне сравниться с артиллеристами-трудягами. Сколько лишь накануне 19 ноября 1942 года пришлось им перекопать земли, промерзшей на полтора метра, чтобы установить орудия на позициях. Копали только ночью, укрываясь от глаз противника. Не копали, а долбили землю кайлами и ломами, откалывали глыбы, как каменный уголь. А потом привезли пушки. Батарей к началу наступления было столько, что орудия стояли через три метра одно от другого на десятках километров линии фронта. За два часа артиллеристы батареи старшего лейтенанта Зарубы выпустили свыше трех с половиной сотен снарядов. Это был каторжный труд.

Вот и сейчас батарея гаубиц должна ударить по целям, обнаруженным партизанками-разведчицами. И вот так из этих залпов, из тех боев, в которых еще примут участие и танки, и пехота, и авиация, как из многих-многих нитей, сплеталось кружево победы.

— Товарищ старший лейтенант! Вас хочет видеть майор Перкалов! — доложил дежурный боец.

Майор Георгий Перкалов, побратим Шаблия по заставам Дальнего Востока, теперь представлял партизанский штаб на Сталинградском фронте. Узнав, что вернулись его разведчицы, Перкалов сначала посетил Аленку в госпитале, а затем отправился на позицию старшего лейтенанта Зарубы, прихватив буханку хлеба, граммов сто сахару и немного жареной картошки.

На позиции как раз ударили в гильзу. Это был сигнал боевой тревоги. Через считанные секунды прозвучала команда:

— Наводка!.. 35–17… Батарея! Огонь!

Артиллеристы работали с четверть часа, а потом пушки умолкли. Командир батареи Заруба и майор Перкалов вместе пришли в землянку. Леся сидела уже умытая и причесанная.

— Здравствуй, Леся! — поздоровался Перкалов. — Аленка сейчас в санчасти. Плохо у нее с ногой. Как у тебя?

Леся развела руками и показала на Зарубу:

— Вот мой доктор.

— Я привез тебе письма. От матери, еще одно с нашего фронта, — сказал Перкалов, подавая конверт и треугольничек.

— А больше нету? — нетерпеливо спросила Леся.

— Нету, — развел руками майор.

«Обижается Андрей, не хочет писать. А может, рана такая серьезная, что боится сказать о ней? А может…» Она пробежала глазами письмо матери и сказала сама себе:

— Все жалуется, что редко пишу.

Спрятав конверт, развернула треугольник и объяснила Зарубе, стоявшему в задумчивости и не спускавшему с нее глаз:

— Это от нашего пограничника, теперь командира танкового батальона. Из Котельникова.

«Наконец-то!» — сказала про себя Леся, дойдя до строк об Андрее и Колотухе.

На позиции дежурный артиллерист ударил в гильзу — боевая тревога!

Немало воды утекло с тех пор, как Артур Рубен попал вместе с командиром отряда в фашистский плен.

Артура Рубениса, как звали его в лагере военнопленных и тюрьмах, то пытали, то задабривали рюмкой коньяка, особенно накануне разговора с высоким гестаповским начальством. Фашистам необходимо было докопаться до некоторых подробностей деятельности штаба партизан, которым руководил генерал Шаблий, от которого и посылался в тыл к немцам отряд Героя Советского Союза Опенкина и комиссара Рубена.

В этот день Рубена повели к железному крюку, свисавшему с блока. Двое заломили пленному руки назад, связали их. Третий взял крюк. Потом зацепили крюк за узел, которым были связаны руки, и подвесили тело. Артур заскрипел зубами, подавляя боль.

Закурив сигарету, эсэсовец в жилете тихо приговаривал:

— Это ты следователей мог утомить, а нас не удастся! Герр Вассерман далеко, и твой полный и всесильный владыка я!

Он подал знак рукавицей, и палачи с помощью лебедки подняли крюк еще выше.

В камере Рубен тупым взглядом смотрел на котелок, из которого несло гнилой капустой и картофельными очистками. Однако есть что-то нужно, и Артур хлебал теплую бурду.

Он знал, что от его имени и даже с его портретом гестапо заготовило листовку, в которой «бывший партизанский комиссар» якобы раскаивался за свою прошлую связь с партизанами и призывал прекратить бессмысленную борьбу против немцев. Гестаповцы говорили, что эту листовку они еще не сбросили на партизанские леса Украины, Белоруссии, Смоленщины, Ленинградской области и его родной Латвии, надеются, что он все-таки расскажет правду. Но Рубен уверен, что его имя уже проклинают свои люди по обе стороны фронта. Не все, конечно. Генерал Шаблий не поверит немецкой фальшивке. Ну а другие…

Артур тяжело опустился на нары. И представились ему густые еловые леса родной Курземе, ласковые волны Балтийского моря, вставали перед глазами ребята с родной пятой заставы, из партизанского отряда, в котором Рубен дважды был комиссаром…

На следующий день в камеру вместе с дежурным явились два штурмовика и вывели Рубена на плац. Там стоял вахтман Эккариус. К нему приближался Пужай с охапкой прутьев. Он положил их у ног вахтмана и опасливо спросил:

— Мне можно уйти, господин?

— Нет! — бросил Эккариус и стал давать объяснения монотонным голосом: — Это не обыкновенные розги, а из орехового дерева. Ценное дерево. Гордитесь этим, капитан. Розги гибкие, не ломаются, долго служат.

Рубен знал, что служат эти розги долго, потому что вымочены в крови.

— Рассказал бы лучше все о своем проклятом штабе! — вмешался Пужай.

— А что же я могу знать, если уже столько времени в плену? — процедил сквозь зубы Артур.

В это время перед Эккариусом появился запыхавшийся эсэсовец и подал телеграмму.

Эккариус молча прочитал:

Потом обернулся к пленному:

— Как здорово, что у тебя, капитан, спартанское здоровье. Ты силен, как чемпион Олимпиады в Берлине, которому я аплодировал в тридцать шестом году. Вставай! Сеанс окончен! Ты, капитан, нужен сейчас в другом месте.

Прошла неделя, и Артур Рубен в сопровождении эсэсовцев вошел в хату доктора Мироновича. Кроме хозяина и девушки на кровати, он увидел еще полицейского и штурмбаннфюрера Вассермана. Это было неожиданно. Артур считал, что его перевозят в новую тюрьму, может, даже в Германию. Но чтобы его привели в аккуратную украинскую хату — этого Рубен никак не предвидел. Он сдержанно поздоровался с больной и пожилым мужчиной, стоявшим у кровати.

— Свейке. Здравствуйте.

«Чего от меня хочет этот немец? — думал Рубен, гневными глазами глядя на Вассермана. — Какой еще сюжет выдумал этот живописец смерти?»

Штурмбаннфюрер смотрел на девушку, а рукой показывал на Рубена:

— Этот пограничник заходил к Шаблий?

Девушка не ответила, и Вассерман обратился к пленному:

— Капитан Рубенис… Ты знаешь генерала Шаблия, ты друг Опенкина. Ты должен знать, куда делась сабля тетки генерала!

Только тут Рубен понял, зачем его привезли в это село. О какой-то сабле Андрей рассказывал ему на заставе.

— Раздевайся! — приказал Артуру Вассерман. — До пояса.

Но Артур не сводил взгляда с девушки: бледное, точно мраморное лицо, голова словно в золотой солнечной короне, синие глаза смотрят с печалью, тоскливо. «Сколько же ты выстрадала, бедная! — подумал Артур. — Такая красота — и пытки…»

— Один момент! — выпалил Вассерман. — Вы отрицаете, что встречались, а смотрите друг на друга как старые знакомые.

— Это все легенда, ни с кем я не встречалась, — ответила Таня слабым голосом.

— Капитан Рубенис! Раздеться! — повторил Вассерман приказ.

Артур разделся и грудью повернулся к Вассерману. На его руках были шрамы от ран. Штурмбаннфюрер приказал повернуться спиной к Тане. И между лопатками был рубец, и на плече, да и вся спина в свежих полосах от ореховых розог, в глубоких ранах от крюка Эккариуса.

— Боже милостивый! — не выдержал доктор Миронович. — Сколько ран на теле у человека!..

— Он? Этот пограничник? — свирепым голосом спросил Вассерман у Тани, кивнув на Артура.

— Нет, нет… Никого я не видела у бабушки Софьи!.. Может, в горячке что-то и говорила. Но это все от книг, от писем, от снов. Я правду… — она не договорила, устало откинув голову на край подушки.

— Но вы же посмотрели один на другого, словно уже встречались!

— Я никого не знаю! Не он! Не он! — решительно ответила девушка.

— Не он? — переспросил Вассерман. — Значит, кто-то тут был?

— Господин Вассерман, неужели вы еще не убедились в том, что девушка меня никогда не видела до этого часа?.. Я тут никогда не бывал! — произнес Рубен.

Штурмбаннфюреру очень хотелось, чтобы пленный, с которым ему пришлось столько повозиться, все-таки бывал в этом селе, встречался с Софьей и знал о сабле. Это было бы вознаграждением за его терпение к Рубенису, которого он раздавил бы собственной рукой как воплощение ненавистного духа большевизма, интернационализма, которыми вооружена Красная Армия и даже раненая украинская девчонка, и этот доктор с хитрыми и дерзкими глазами.

Вассерману стало жарко, и он подошел к скамье, на которой стояло ведро с водой.

— В хате тепло, — сказал доктор, глядя на штурмбаннфюрера. — Чугунка маленькая, два совка неперегоревшего шлаку — и пышет как домна в Запорожье.

Но в этих словах Вассерман ощутил что-то подозрительное, вдруг подумал, что вода отравленная, и остановился в нерешительности с кружкой в руке.

— Сюда! — махнул он рукой Мироновичу. — Выпей первым!

Хозяин хаты достал с полки чистую чашку и подал Вассерману, а сам взял у него кружку и набрал воды.

— Господин Вассерман, позвольте мне обработать раны на спине и руках вашего пленного. Я же доктор, а не политик, — вдруг попросил Миронович.

Вассерман выпил воды, обтер губы и ответил:

— Нет! Пока капитан Рубенис не скажет о сабле, никакого лечения! — И к Артуру: — Мы довольно долго создавали вам условия в плену, а результат?

— Важен результат! — ответил Рубен словами Вассермана.

— Так. А ну давай поставим себя на место вашего генерала Шаблия, когда в его руки попадет листовка с показаниями капитана Рубениса.

— Разрешите выпить воды? — спросил после долгой паузы Рубен у своего палача.

Штурмбаннфюрер кивнул головой, Артур пошел к скамье, у которой еще стоял Миронович, и сказал:

— Спасибо, что вы человек! Мне жить, наверно, осталось очень мало, но я рад, что встретил вас и эту девушку.

— Я хотел вам помочь.

— Молчать! Говорите о сабле! Где сабля? — выкрикнул рассвирепевший Вассерман.

Рубен шел медленно. Ему хотелось, чтобы эти несколько шагов превратились в длинные километры, которые преодолеет он без мук, с мыслью, что еще живет на свете и сейчас напьется чистой воды, которая прибавит ему сил, чтобы идти дальше. Куда?.. Снова поведут пытать, снова Эккариус будет применять «зондербехандлюнг». А тут еще угроза, что сбросят с самолета листовки за подписью капитана Рубениса… Что скажут свои, когда прочитают? Поймут ли, что это фальшивка, провокация!

«Провокация! Ложь!» — чуть не выкрикнул Артур и в это мгновение увидел кота, беззаботно гревшегося у чугунки. Артур наклонился и хотел погладить кота, но тот отпрыгнул к Вассерману и стал тереться о его хромовые сапоги с гладенькими голенищами.

— Знает кот, у кого доброе сердце! — заметил доктор Миронович.

Усмехнулся и Вассерман от такой остроты.

— Кот, кети по-латышски, — задумчиво проговорил Артур.

«Живет себе кети!.. А мне жить не хочется. Еще один «зондербехандлюнг» — и я покончу с собой. Перережу себе вены осколком от стекла…» Он выпрямился, и его горький взгляд с угасающими огоньками перехватил Миронович.

— Раны у вашего пленника уже гноятся. Он медленно умирает. Я доктор. Позвольте, господин Вассерман, обработать раны? — еще раз обратился к эсэсовцу Миронович.

— Еще один сюжет картины. Юмористы вы тут все, — с иронией проговорил Вассерман. — У вас черта национального характера — юмор? Так, кажется, писал ваш Гоголь, — и бросил конвоирам: — Отведите пленного!

Конвоиры уткнули стволы автоматов в грудь Артура.

Таня зарыдала, Рубен посмотрел на нее теплым взглядом.

«Нет! Врет этот железный комиссар! — следил за каждым движением Артура штурмбаннфюрер. — Он знает эту девушку!»

От гостиницы «Москва» до Тверского бульвара, где в одном из дворов в двухэтажном особняке разместился партизанский штаб, у Шаблия был постоянный, словно пограничная тропа, маршрут. Военные патрули и дежурные милиционеры издали узнавали его по генеральской папахе, высокой фигуре, по быстрому и твердому шагу и даже по скрипу сапог. И поздней ночью, и ранним утром в морозную погоду этот скрип эхом отзывался между громадами серых домов затемненной московской улицы.

Начальник партизанского штаба не злоупотреблял ездой на «эмке», если у него было время. Любил ходить пешком. За двадцать лет службы на государственной границе он, наверное, не один раз «обошел» Землю по экватору.

Уже март, дни весеннего равноденствия. Ночь заметно убавилась. В эти минуты приближался рассвет и угасало яркое звездное небо, очищенное от облаков весенним, свежим ветром. Солнце пойдет на лето. Каким оно будет для Красной Армии? Для партизан? Шаблий знал, что лето сорок третьего будет очень горячим и для партизанских отрядов Украины.

Советские войска прошли от Сталинграда до Лозовой и Павлограда. Но не дальше. Танковые корпуса требуют немедленного переформирования, пополнения, войска сильно устали, тыл армий отстал от передовых частей на сотню километров. На Украине сейчас бездорожье, распутица. Гитлер перебросил из Западной Европы на Украину 23 дивизии, из них — несколько танковых. Командующий группой войск «Юг» генерал-фельдмаршал Эрих фон Манштейн уже собрал танковый кулак и начал контрудар на Харьков и Белгород, и эти города он может захватить. Шаблий успокаивал себя: «Это временный успех немцев, тактический успех, но не стратегический. Дальше Белгорода они не пройдут. У нас сейчас больше танков, самолетов, чем у немцев. У нас возмужали, закалились в боях способные и талантливые командующие на фронтах, у нас настоящие полководцы в Генеральном штабе и Ставке».

Шаблий не заметил, как подошел к зданию штаба, как поднялся в свой кабинет на втором этаже. Он включил свет, снял серую папаху и рядом с ней повесил на вешалку шинель. Потом сел за стол и стал писать ходатайство о присвоении звания генерал-майора шести командирам, ветеранам партизанского движения, соединения которых прославились своими историческими рейдами из Сумской области через Десну, Днепр, Припять на Правобережье Украины и новым рейдом из той же базовой Сумской области на юг, через Днепр в район Кировоградской области.

Он посмотрел записи в настольном календаре:

Семен Кондратьевич поднял голову и потер рукой лоб. Пальцы теребили негустой светло-русый чубчик. «Опенкин погиб. Киселев погиб. Десятки бойцов-десантников погибли, так как десантировались на случайно идущих на запад самолетах. А какова судьба Артура Рубена?»

Шаблий взял из сейфа главный документ штаба — «План диверсионных и боевых операций партизанских отрядов в весенне-летнюю кампанию Красной Армии 1943 года». План должны утвердить в Ставке, одобрить. А начнется новое наступление Красной Армии на Украине, штаб представит командующим тех фронтов «План боевого взаимодействия партизанских отрядов с частями Красной Армии в битве за Днепр и Киев».

Семен Кондратьевич посмотрел в окно. Уже рассвело. Во дворе группами стояли партизаны и переговаривались. Они одеты в фуфайки, в кожаные и меховые куртки-штормовки, тулупы. Все обуты в сапоги, из-за голенищ сапог широкой меховой каемкой выглядывали чулки-унты, присланные партизанам в подарок с далекой Чукотки. Почти у каждого партизана из-за голенища торчал кинжал. Здесь толпились, закуривая «Казбек», «Беломорканал» и «Пилот», бывалые командиры и комиссары, начальники штабов отрядов, возвращающиеся в тыл врага из госпиталей, из командировки в штаб, и новички, но мастера своего дела — радисты, минеры, медики. Были здесь и журналисты, писатели, несколько кинооператоров. У многих за плечами — автоматы ППШ и ППС.

Во дворе стоял гомон, словно это была Запорожская Сечь. Гомон этот доносился в кабинет через открытую форточку.

Генерал посмотрел на часы. В этот миг открылась дверь и прозвучал знакомый голос:

— К вам можно, товарищ генерал-майор.

В кабинет вошли Шмель Мукагов и Устим Гутыря. Шаблий обнял за плечи обоих партизан, указал рукой на стулья.

— Времени сегодня у меня в обрез, — словно извиняясь, сказал Семен Кондратьевич. — Остальное договорим на аэродроме.

— И теперь будем лететь на бомбардировщике? — с опаской спросил Мукагов, и его черные глаза вспыхнули огоньком.

— На «Дугласе». С ДБ-3 вас сбрасывали как бомбы, а в этом вы будете сидеть и ходить как в вагоне! — подмигнул Семен Кондратьевич. — ГКО и Ставка дали нам полк транспортной авиации. Многие пилоты уже знают дорогу в партизанские отряды, как в свой клуб на аэродроме. Командует полком одна из прославленных женщин страны — Валентина Степановна.

— Слышали о ней еще в 1939 году, — заметил Гутыря. — Славная у вас союзница, товарищ генерал-майор!

— Вы приземлитесь в соединении Сидора Артемьевича. Поблагодарите его за хлеб-соль, и… как говорят партизаны, ноги и мины на плечи — вперед, на юг. Пересечете три железнодорожные ветки на Киев с запада и юго-запада. По пути ставьте мины замедленного действия вместе с партизанами, которые будут вас сопровождать. Вы должны научить местных подрывников, как применять эти мины. Мы с полковником Веденским считаем МЗД грозным оружием в борьбе с вражескими эшелонами на железных дорогах.

— Еще бы! — сказал Гутыря. — Нам бы еще в войне на рельсах использовать радиомины. А здорово мы подорвали штаб генерал-лейтенанта Брауна в Харькове!

— Да, к слову. Ваш пленный гауптман Гейден, которого вы взяли под Миргородом, подтвердил взрыв радиомины полковника Веденского в Харькове.

— А нашей радиограмме не поверили? Да я сам был на руинах по Дзержинского.

— Гейден был послан в Генеральный штаб. С ним говорил и товарищ Сталин.

— Такое недоверие было к радиомине? — спросил Гутыря.

— Радиомина не только оружие, но и осуществленный на практике факт управления по радио аппаратами за сотни километров. Это же открытие! Радиомины у вас, партизан, пока в будущем. Сегодня главное у вас оружие — мины замедленного действия с химическими взрывателями.

— Понятно.

— И еще вам одно задание и моя личная просьба к вам, хлопцы мои, — тяжело вздохнул Шаблий. — Сделайте все, чтобы увести из села мою тетку Софью Шаблий. Узнайте также, где она хранит саблю моего предка — запорожского полковника Шаблия. Немцы сейчас развернули тотальный грабеж исторических реликвий, картин, музейных ценностей, церковной утвари. Подпольщики сообщают, что только в киевском Русском музее они упаковали для отправки в Германию восемьсот картин. В описи фашистских ценителей чужих ценностей значится и сабля наших славных предков — запорожских казаков, сабля рода Шаблиев. Не должна она попасть в грязные руки Гитлера. Сабля должна остаться на Украине — она народная реликвия.

— Почему в сорок первом не эвакуировалась ваша тетка? Немцы, видимо, сразу узнали, чья она родственница, — спросил Гутыря.

— «Если случится умереть — умру на своей родной земле», — сказала она нашим товарищам, которые упрашивали ее эвакуироваться. Не могла Софья поверить, что мы можем отступить так далеко и так надолго. И болит сейчас у меня за нее сердце. Как она там сейчас? — будто у самого себя спросил Шаблий и добавил со вздохом: — Если еще жива…

— Все сделаем, чтобы спасти ее, — пообещал Гутыря и тоже добавил: — Если еще жива…

Они помолчали, глядя друг другу в глаза.

— Будьте же осмотрительны, товарищи, — предупредил Семен Кондратьевич. — Помните: посылаем вас внедрить в практику применение мин, от которых зависит успех битвы на рельсах. Это задача не только нашего штаба, но и Ставки Верховного Главнокомандующего. Поэтому не ввязывайтесь в стычки с паршивой полицией, если фашистские прихвостни прямо не мешают вашей работе, главной работе. Ваше дело — железные дороги, станции, узлы. Вот там и разговаривайте с противником, — напутствовал он своих минеров.

— Недостает в десанте еще Андрея да Максима Колотухи, — сказал Мукагов. — Вчера я был в партизанской школе, встречался с ними.

— Как они там?

— Старшина Колотуха говорит, что убивают двух зайцев — раны залечивают и партизанскую науку постигают, — ответил Шмель. — Андрей тоже повеселел, скоро выпишут.

— Да-а, у них еще будет работа. И Андрей, и Максим, и Леся не останутся без дела. Будут они на самых ответственных местах, на самых первых рубежах!

Генерал Шаблий сидел в приемной Председателя Государственного Комитета Обороны. Он держал папку — «План диверсионных и боевых действий…». Этим планом, в частности, предусматривалось из полесских районов Украины, где была образована партизанская зона, соседствующая с зоной белорусских партизан, послать 15 соединений и отрядов в рейд на юг и юго-запад Украины, к железнодорожным уздам Козятин, Жмеринка, Шепетовка, Здолбунов, одновременно усилив удары по Ковельскому, Сарненскому и Коростенскому узлам. Штаб Шаблия детально разработал мероприятия по активизации деятельности небольших отрядов и разведывательно-диверсионных групп в степной части Украины — в Запорожской, Николаевской и Одесской областях, куда полетят десятки партизанских десантов, вооруженных новыми минами, надежно обеспеченных радиосвязью. Семен Кондратьевич на память знает необходимые цифры, о которых он будет говорить. Чтобы перебросить из Москвы в партизанские отряды Украины людей и грузы, потребуется более двухсот пятидесяти самолето-вылетов транспортной авиации. Это значит: каждую ночь в течение трех недель к партизанам должно прилетать по дюжине самолетов.

— Семен Кондратьевич! Товарищ генерал!

Голос этот показался знакомым, и Шаблий быстро поднялся, расправив полы кителя.

Перед ним стоял генерал-полковник Федоренко и рядом с командующим бронетанковыми силами — майор Майборский.

Они только что вышли из кабинета Председателя ГКО. Шаблий крепко пожал руку танковому генералу, а Майборского обнял за плечи, не находя в это первое мгновение слов: такой неожиданной оказалась встреча.

Он хотел было поблагодарить и командующего и Майборского за то, что раненные в бою под Сталинградом Андрей Стоколос и Максим Колотуха были помещены в госпитальной палате вместе с комбригом Гуменным, поблагодарить вообще за братское отношение танкистов к партизанам в те страшные дни августа и сентября сорок второго года. Однако сказал Шаблий совсем другие слова:

— И вы здесь, Виктор?.. Таки добился своего — не захотел в кавалерию, когда не было тридцатьчетверок, а пересел на танк.

— И правильно сделал, — ответил за майора генерал-полковник.

— И как? — обратился Шаблий к бывшему старшему политруку.

— Вопрос не в бровь, а в глаз… — снова заговорил за Майборского генерал Федоренко. — Привез ваш и наш теперь Майборский в Москву на железнодорожной платформе живого «королевского тигра». Это новинка, шедевр немецкого танкостроения.

— Молодчина!

— Не спешите хвалить, Семен Кондратьевич! — предупреждающе поднял руку Федоренко. — Эти «королевские» сожгла почти весь танковый батальон Майборского под станцией Томаровка, вблизи Белгорода.

— Было дело, — тяжело вздохнул Виктор и виновато опустил голову. — Наши Т-34 и КВ не смогли пробить броню «королевского тигра», даже когда подкрадывались к нему на четыреста и меньше метров. А он поджигал нас за километр…

— Вот, чтобы оправдаться, майор со своими танкистами взял в плен «королевского тигра» вместе с экипажем и притащил этого зверя на налыгаче, как сказали бы у нас на Украине, в Москву — на полигон, дескать, попробуйте, командующие артиллерией и бронетанковыми частями, какова крепость брони этого «тигра».

— И что же?.. — заинтересовался Шаблий, сочувственно посмотрев на Майборского.

— Попробовали. Уже есть решение… — Федоренко продолжил почти шепотом: — В темпе надо перевооружить Т-34 и КВ, заменив на них орудия новыми, большего калибра. Знаете, конструкторы наших танков будто бы предвидели и такую ситуацию. Башни наших танков примут орудия и удвоенной силы.

— Молодцы ваши конструкторы, — похвалил Шаблий. — Выходит, Виктор Петрович, что «королевский тигр» спас вас от больших неприятностей? Вот так история!

— Важно то, что на всех танках, и какие в строю, и что будут построены, ставятся надежные пушки, что появятся САУ — «тигробои». А снаряды этих самоходок будут щелкать «тигров» как грецкие орехи! — со страстью битого не раз и потому бывалого воина сказал Майборский.

— Верно, — подтвердил командующий. — Успеть бы нам все это сделать к летнему наступлению немцев на юге.

— А вы думаете, Яков Николаевич, что и нынешним летом немцы начнут наступление? — озадаченно спросил Шаблий.

— Непременно! Но это будет их последнее наступление летом. Наши танковые войска докажут Гитлеру под тем же Белгородом, где несколько дней назад Манштейн и Гот намылили шею майору Майборскому, да и не только ему, но и мне, что лето сорок третьего будет за нами!

— А не только зима со своим «генералом морозом» согласно немецкой военной теории, — добавил Майборский.

— Рад за вас, Виктор! Рад этой встрече. Ведь мы увидимся завтра? А? — спросил генерал Шаблий.

— Майборского можно поздравить, — сказал Федоренко. — Я назначаю его командиром отдельной танковой бригады. Правда, ситуация?! Его батальон истреблен «тиграми», а ему — отдельную бригаду. За такого битого, как он, можно и десять небитых отдать. Так я сказал и товарищу Сталину…

— Правильно сказали, — согласился Шаблий.

Шаблия пригласили в кабинет.

— Я ознакомился с вашим «Планом диверсионных и боевых действий…». Разве «диверсионные» не «боевые действия»?

— Наш штаб выделяет диверсионные как главные, решающие действия в партизанском движении в данный момент. Наши минеры, подрывники — это бойцы передовой линии партизанского фронта, — ответил Шаблий.

— Верно. Мы за такой «План», и партизанам надо сделать все, чтобы превратить его в реальность… — Сталин подошел к карте, висевшей на стене. — Наши же информаторы сообщают, что командующий группой «Юг» Манштейн в эти дни выдвинул идею создания «Днепрлинии», то есть оборонительного вала. И это в то время, когда тот же Манштейн взял Харьков и Белгород, потеснив нас. Стало быть, немцы сами ждут нас на Днепре уже в этом году. Для Красной Армии Днепр — тяжелый рубеж, — Иосиф Виссарионович посмотрел на Шаблия. — В операции на Днепре своей армии должны серьезно помочь украинские партизаны.

— Думаю об этом день и ночь, — сказал Семен Кондратьевич. — Когда наши войска будут подходить к Днепру, партизанские отряды с обоих берегов подтянутся к Днепру, Десне и Припяти, захватят плацдармы, переправы и удержат их до подхода Красной Армии.

— Сколько, по вашему мнению, партизан может принять участие в этой операции?

— Пятнадцать-семнадцать тысяч хорошо вооруженных бойцов. Действия отрядов будут координировать оперативные группы нашего штаба.

— Это севернее Киева?

— Главным образом на Днепре, севернее Киева, а также на Десне и Припяти.

— А дальше на юг у вас же нет партизанских соединений в степной части Украины по берегу Днепра?

— На юге есть небольшие отряды, есть множество подпольных партийных и комсомольских организаций, с которыми держат связь партизаны. Там действуют десятки партизанских групп, посланных и посылаемых в настоящее время нашим штабом, согласно вот этому плану, который мы предлагаем утвердить. Наконец, мы поднимем всех старых рыбаков, жителей прибрежных сел! — сказал генерал-майор Шаблий.

— Верно, товарищ пограничник и партизан! В битве за Днепр, за Киев будет участвовать весь народ!

Шаблий повернул голову на этот голос и встретился с добрыми серыми глазами Калинина, который одобрительно кивнул головой и сказал:

— После заседания прошу вас как депутата Верховного Совета, Семен Кондратьевич, зайти в Президиум. Надо подумать, как передать семьсот правительственных наград партизанам Украины.

— Спасибо, Михаил Иванович.

— Мы утверждаем ваш «План…», — сказал Сталин после паузы. — У вас есть вопросы?

— Да! — Шаблий вынул из папки лист бумаги и подал Сталину. — Ходатайство в Совнарком СССР о присвоении шести командирам партизанских соединений воинского звания генерал-майора. Четверо из этих командиров возглавляли исторический рейд партизанских отрядов из Сумской области на Правобережную Украину по приказу Ставки Верховного Главнокомандования. Пятый командир рейдом вывел свои отряды из той же Сумской области в Кировоградскую, форсировав неделю назад Днепр в районе Чигирина. Шестой командир, он же начальник областного партизанского штаба в Ровенской области, первый секретарь подпольного обкома партии, депутат Верховного Совета СССР от той же области, в тыл врага послан ЦК ВКП(б).

— Этого мало для генеральского звания, — сделал замечание нарком иностранных дел. — На фронте мы отдали немцам Харьков и Белгород, застряли на Таманском полуострове, а количество генералов в армии все растет!

Сталин, смотря в глаза Шаблию, развел руками, дескать, слышите возражение?

— Я постараюсь доказать, что это очень важно для развития партизанского движения.

— Доказывайте.

— Генерал, командир соединения, — это будет означать высокую, как в регулярных войсках, воинскую дисциплину среди партизан. Командиры отрядов, генералы, для немцев будут означать, что в их тылу действуют целые партизанские дивизии. Со своей стороны мы сделаем все, чтобы немецкое командование и администрация знали, что в их тылу воюют советские генералы. Конечно же, об этом будет знать все население. Товарищи Бегма и Федоров не только командиры, но и секретари обкомов партии, депутаты Верховного Совета. Они сражаются сейчас вместе со своими избирателями против фашистских оккупантов. Это важно с политической точки зрения. Это также подтверждает руководящую роль в партизанском движении Коммунистической партии.

Все смотрели то на Шаблия, то на Сталина. Верховный стал набивать трубку новой порцией табака. Наконец он зажег спичку и сказал:

— Я думаю, товарищи, возражений не будет. Уточните, товарищ начштаба, рост и размеры одежды этих шести командиров. Генеральскую форму отошлете.

— Я и сам могу повезти им эту форму! — поспешил сказать генерал Шаблий. — Дело у меня там неотложное. Надо разъяснить многим командирам вопросы стратегии и тактики, поставленные сейчас самой жизнью и только что утвержденным планом партизанских действий.

На это предложение ответа не последовало, и Шаблий пошел к выходу.

Так закончился этот мартовский день 1943 года, один из важных в работе генерала Шаблия.

Экипаж самолета втащил трап, закрыл дверцу. Самолет взревел моторами, поднимая бешеный ветер, тронулся, а затем и оторвался от московской земли. Полузатемненный огромный город растаял среди необозримого простора под крылом самолета. Поля, укрытые снегом, блестели, словно летние озера в лунном свете. Чернеют издали боры. Городки и села прифронтовой полосы молчаливы, в сером сумраке. В окошечки видны вспышки зенитных снарядов. Самолет набрал высоту.

Истек час, другой, и вдали появилось зарево. Уже хорошо видны костры. В небе загорелась ракета. Внизу, под крылом, широкое поле. Кто-то из пилотов открыл дверцу и стал выбрасывать вещевые мешки, над которыми тут же взрывались парашюты, словно сизые облачка. Дошла очередь и до людей. Первым должен прыгать Мукагов, за ним кинооператоры, потом бойцы партизанской группы, последним — Гутыря.

— Пошел! — раздалась команда штурмана.

— Пошел! — отозвался Мукагов и бросился вниз головой. За ним — партизаны. Шмеля дернуло так, что клацнули зубы. Оглянулся по сторонам, держась за парашютные стропы. Видел — то тут, то там вспыхивают зонтики. Шмель насчитал уже с десяток парашютов, появившихся в небе после него. Наконец последний — Устима Гутыри. «Это не то, что с ДБ-3, как в прошлое лето!» — подумал Мукагов. Он коснулся ногами земли и упал. Парашют угас, словно парус на поваленной мачте. Не успел Шмель освободиться от лямок, как к нему подбежало несколько человек.

— Пароль?

— Вот чудак! Он у тебя должен пароль спросить!.. Неужели думаешь, что немцы выбросили десант на наши огни? — сказал другой партизан. — Лучше бы табачку попросил!..

— Тебе сразу и дам табачку. Видно, что человек ты смышленый. А твой приятель слишком бдительный! — засмеялся Шмель. — Здравствуйте!..

В свете костра он увидел, что к ним бегут люди в фуфайках, шинелях, с автоматами и карабинами в руках. На шапках — красные звезды и ленты. Мукагову показалось: всех их он давно встретил на пятой заставе, в армейских частях или в партизанах где-то под Миргородом или на Сталинградском фронте.

Гутыря и Мукагов искали глазами командира соединения.

— Он там! — двинулся Шмель к самому большому костру.

На колоде сидел человек в длинном кожухе с большим воротником, в шапке-чапаевке, дымил табаком. К этому костру партизаны сносили парашюты и мешки с грузом.

Увидев десантников, командир поднялся и пошел навстречу.

— Мы вас уже несколько дней ждем, — сказал он, пожимая руки Мукагову, Гутыре, другим парашютистам, и назвался: — Артемович.

— Погода была нелетная, Артемович! — ответил за всех Гутыря.

— Вот так-то. Соколы, а ждут у моря погоды! — заметил командир соединения.

— Да еще вот один товарищ выступал на всеславянском митинге, — пояснил кинооператор, кивнув на Гутырю.

— Вот как! Видать, выдающиеся люди опустились с небес! — добродушно пробурчал командир. — А это что за музыка у вас за плечами? Не новая ли рация? — обратил он внимание на кинокамеры в футлярах. — Может, это и есть ценный груз, о котором передавал генерал Шаблий?

— Это кинокамера, фильм будут снимать! И о вас, Артемович, тоже, — объяснил Гутыря. — И еще прибудет к вам ценный груз с другим десантом: прилетит депутат Верховного Совета и вручит вашим людям ордена и медали.

— И это дело. Да я думал, ценный груз — это патрончики к автоматам и мины, — сказал, прищурив лукавые глаза, командир соединения. — Так выходит, что ценный груз — это вы все, хлопцы?

— Выходит! — засмеялись десантники.

Санный обоз двинулся в сопровождении конников. Скрипели полозья, поскрипывал чистый снег под конскими копытами. Лес пышно кудрявился инеем.

На окраине села обоз стал. Кинооператоров забрал к себе комиссар отряда. Мукагов и Гутыря пошли за Артемовичем.

На столе парила картошка, стояли миски, наполненные квашеной капустой, огурцами. Достали консервы из своих припасов и парашютисты, а Устим и Шмель поставили на стол две бутылки «Московской».

— О, с сургучом! Настоящая «Московская»! — не верилось хозяину хаты. — Угощайтесь, товарищи!

— Об орденах и медалях не забыл передать генерал Шаблий. Это хорошо. А он ничего не говорил об объединении всех отрядов накануне весны? — вдруг поинтересовался командир.

— Какое объединение? Помню, под Миргородом мы объединялись, чтобы вместе обороняться против карателей. Но партизаны существуют для того, чтобы нападать, а не сидеть в обороне. Раз выдержишь такую оборону, второй, а на третий бой некому уже и обороняться будет, — ответил Гутыря.

— Все это так, но… — развел руками Артемович.

— Наоборот! Крупным соединениям, особенно перед весной, надо выделять отдельные отряды и посылать их в рейды на железнодорожные узлы. Так же говорил генерал Шаблий? — вмешался Мукагов.

— Оно-то так… — согласился Артемович. — А познакомьтесь-ка с этим обращением. Тут, как говорят, программа наших действий… — Он достал из полевой сумки бумагу и подал Гутыре, сказав: — Такие листовки разбросаны в партизанских лесах.

Гутыря и Мукагов придвинули керосиновую лампу и склонились над листовкой.

Гутыря и Мукагов переглянулись, потом посмотрели на Артемовича. Тот мастерил новую самокрутку и словно не замечал этих взглядов.

— Вот так почитаешь, можешь подумать, что листовку составил кто-то из наших комиссаров, — проговорил Артемович. — Тут и «смерть немецким оккупантам», и «гитлеровские бандиты», и «наша социалистическая Отчизна». — Он стал загибать пальцы.

— Но тут есть и «гитлеровские молодцы», а не «молодчики», — заметил Гутыря.

— Тут есть и «залегайте на базах»! — выкрикнул Шмель.

— Гм… Собираться в поход на Берлин… — ироническим голосом добавил Артемович. — Некоторые партизанские командиры уже гадают, кто ими командовать будет. — Он невесело усмехнулся. — Вот тебе и «немец разумный картошечку садит», как писал Тарас Григорьевич.

— Вы передавали в штаб содержание листовки? — поинтересовался Гутыря.

— Пока что хлопцы до ветру с ней ходят: мягкая бумажка. Да и радиобатарей жаль. Это же радисту придется клевать не меньше часа.

— У нас есть свежие батареи, — сказал Гутыря. — Мы завтра передадим генералу Шаблию… И завтра же выходим.

— Тогда ясно, — многозначительно проговорил Артемович.

В хате еще долго шли разговоры о Москве, о Кремле, о встрече партизанских командиров с членами правительства в начале сентября 1942 года.

— Дать вам проводников до Киева? — спросил командир объединения у гостей.

— Спасибо. Но нам нужны бойцы, чтобы помогли нам поставить мины замедленного действия, — ответил Гутыря.

— Я тоже слыхал об этих минах, но что это за штуковина, еще не видел на практике, — заметил Артемович.

— Осенью сорок первого перед отходом из Харькова наших войск саперы полковника Веденского поставили несколько радиомин и свыше двух тысяч мин замедленного действия на аэродромах, на железных и шоссейных дорогах вокруг Харькова. Гром был что надо!.. — сказал Гутыря.

— Я так и понял, что эти мины действительно вещь! Мы дадим вам взвод или больше бойцов. Они и помогут. А вы их научите своему ремеслу. Договорились?

— Для того сюда и прилетели! — ответил Мукагов.

С киевских круч над Днепром в погожее время видно далеко-далеко на восток. Галина Цымбал жила на Печерске, вблизи родного «Арсенала», его израненных снарядами красных стен, под которыми погиб в январе 1918 года ее отец Михаил Федорович. Его замучили петлюровцы.

До войны Галя ходила на кручу с девчатами и хлопцами, с которыми училась в одном классе, с которыми работала потом в одном цехе. Ходила и одна ранним утром, когда дедушка тихо-тихо вставал со своей постели и старался незаметно выскользнуть из хаты, чтобы взять удочки — и на рыбалку. Разве могла Галя спать, когда через открытое окно дышал прохладой Днепр, когда просыпались птицы, возвещая новый день, а где-то над Славутой вот-вот должно взойти солнце. Она выбегала из своей хаты (семья Цымбалов жила в собственном домике, как и многие коренные арсенальцы), чтобы еще и еще увидеть это неповторимое зрелище — восход солнца.

В хмуром, придавленном ночью оккупации Киеве Галина Цымбал родила сына. И теперь ходила она на берег Днепра с ребенком на руках. Только нынче и солнце было не то, и даль на левом берегу окутана тревожным туманом. Всюду голод, расстрелы, виселицы… От недоеданий и нервного напряжения у Галины заболела грудь, вскоре пропало молоко.

«Пойду я что-нибудь выменяю, — сказала она матери. — Люди ходят…» — «В какую же сторону, дочка? На Черниговщину или на Житомирщину?» — «Туда!» — махнула рукой Галина на восток. «Резонно, — заметил дедушка. — Все туда тянет, где мы с тобой партизанили, внучка, откуда из огня возвратились?..» — «Тянет, дедушка. Кажется мне, что вот-вот загремят в той стороне пушки и на левый берег выйдут красноармейцы…»

Апрельским солнечным днем собиралась Галина в дорогу, захватив праздничный костюм деда, который тот надевал на Первомай, на Октябрьские и в годовщину январского восстания на «Арсенале». Костюм дед сам отдал. Правда, Галина не собиралась его менять — просто взяла на всякий случай. Прихватила и свое шелковое, в горошек платье. Еще дед дал с десяток зажигалок, которые смастерил сам.

Только сели перед дорогой, в дверь постучались. Старый Цымбал вышел в сени, вернулся с доктором Мироновичем, приехавшим из-под Белой.

— Здравствуйте, люди добрые! — поздоровался Миронович. — Вижу, Галя в дорогу собралась. Хорошо, что еще застал тебя. Давно хотел к вам приехать, да не мог. Больная у меня была, а около нее еще и охрану приставили немцы. Вот в чем вопрос!

— Что это за больная? — спросил Цымбал.

— Девушка. Раненная эсэсовцем. Соседка тетки Семена Кондратьевича Шаблия… А куда это ты, Галя, с мешком и с ребенком на руках?

— Малыш будет дома. А я туда, где солнце всходит, — с грустью ответила Галя.

— А дайте-ка я его сейчас посмотрю. Какой из него пограничник будет?

Доктор разделся, помыл теплой водой руки и занялся малышом, который уже мор сидеть, хотя и покачиваясь.

— Расти, хлопчик, таким, как твой отец, как друг отца капитан Рубенис, — приговаривал Миронович. — Вот в чем вопрос! Вассерман разыскал где-то в лагере для пленных или в тюрьме капитана Рубениса, который будто бы приходил когда-то к Софье Шаблий. Немцы хотели, чтобы пограничник подтвердил, что он бывал в нашем селе. Но если он и был, то не признался бы. И вдруг в ту же ночь — оказия: комиссар Рубенис бежал! Бежал из-под охраны трех эсэсовцев. Здорово! — горячо воскликнул доктор и обратился к матери: — Мальчику нужны сахар, масло. На одной морковке ему голодно. Езжай, Галя, за продуктами. Да и сама ты костями гремишь.

— Резонно! — подтвердил старый Цымбал. — Так что там случилось в Шаблиевом селе?

— Тетка Софья берегла семейную реликвию — саблю пращура Шаблия, трофеем взятую у турецкого паши. Немцы решили отобрать ее. Направили для этого дела эсэсовца, будто бы художника. Старую Софью мучили, но она ничего не сказала, и ее убили. А девушку ранили. Она тоже не призналась. Да и, видимо, не знала Таня, куда девалась сабля. Стали искать, кто мог из пограничников зайти к Шаблий летом сорок первого. Решили, что это комиссар Артур, которого немцы называют капитаном Рубенисом. А дальше вы уже знаете…

— Ишь ты, сабли иродам захотелось! — заметила мать. — Палачи они, а не художники.

— В чем и вопрос… А сколько, Галя, было пограничников в вашем отряде? — заинтересовался Миронович.

— Мой Максим, Андрей, сын командира Шаблия, и Иван Оленев. Еще знаю, что встретились они тогда же с осетином Шмелем и лейтенантом Василием… Кажется, Василием? — припомнила Галя. — Дядька Кот, Ваня Оленев и я остались тут, а пограничники пошли на восток. Потом Ваня ушел на Десну. Там у него была знакомая девушка, которой они писали еще с пограничной заставы.

— Ваня Оленев без руки?

— Да. На моих глазах он был ранен на том же поле под Яготином.

— А куда ты хотела идти?

— В ту же сторону. Все-таки ближе к своим.

— Пойди в село к этой девушке. Может, там и Оленев. Может, это он и был у Шаблий, Таня не знает его имени.

— Пойду и на Десну, если так нужно! И что сказать?

— Если встретишь Оленева, так и передай ему, что будут его немцы разыскивать. Если он и вправду был у Софьи, то из него вытянут все жилы, потому что немцы уверены: этот пограничник должен знать, где запрятана сабля… Боюсь, что мы встретились, Галя, слишком поздно. Во всей этой истории замешан мой земляк, который к немцам переметнулся, — Вадим Перелетный. Его тоже вызывали на этот розыск. Человек он хитрый, не без ума, как всякие приспособленцы. Чтоб выслужиться, сам постарается распутать дело. Вот в чем вопрос…

Первая мина замедленного действия, поставленная подрывниками Устима Гутыри, сработала под воинским эшелоном, в вагонах которого были фашистские солдаты. Во время взрыва паровоз сошел с рельсов, за ним завалился и весь состав. Местные жители сообщили, что убитых и раненых около трехсот. Движение на дороге остановилось на шестнадцать часов.

На следующий день несколько эшелонов прошли без происшествий. И вдруг около полудня за сотню шагов от места первой катастрофы подорвался поезд. И хотя после первого взрыва немцы стали пропускать поезда с малой скоростью, все же паровоз свалился с насыпи и увлек за собой дюжину вагонов.

Этот взрыв заставил оккупантов заменить местную охрану солдатами из воинских частей. Лес, подступавший к линии, прочесали наспех сформированными командами, в которые вошло до тысячи человек. Однако ни подрывников, ни мин вблизи железной дороги каратели не обнаружили. Пока они занимались поисками диверсантов, на третьей мине подорвался бронепоезд. На помощь ему подошел ремонтный поезд и взорвал еще одну мину замедленного действия, но скорость его была незначительна, и аварии не произошло. Движение на дороге прекратилось на сутки.

После взрыва под ремонтным поездом немецкие саперы внимательно обследовали линию щупами. Один солдат попал щупом на мину, поставленную для приманки. Произошел взрыв, погибло два сапера.

Взрывы продолжались. Каждый из них задерживал движение на десятки часов, пока команда ремонтного поезда не устраняла последствия аварии. Охрану усилили эсэсовцами, но и после этого подорвалось еще по два эшелона по обе стороны от станции.

Немецкое командование и гебитскомиссариат считали, что тут действует крупная группа диверсантов, которая постоянно устанавливает новые мины. Опасный участок железной дороги был обнесен колючей проволокой, чтобы партизаны не подобрались к линии. Не помогло: мины продолжали взрываться под паровозами.

В одной из стычек разведчиков Мукагова с солдатами охраны был убит офицер. В его планшете нашли неотправленное письмо:

Шмель Мукагов и Устим Гутыря уже могли составить отчет о своей работе. Детализации в отчете требовали и Шаблий и Веденский. Их интересовали не только результаты, но и то, как ставились мины, на какую глубину, как маскировали их, как действовали группы прикрытия минеров и так далее. Над передачей отчета радист потел три часа. Он принял также радиограмму, адресованную всем партизанским отрядам. Это был ответ на листовку, содержание которой Мукагов передал, когда еще был в партизанском соединении Артемовича.

С холма, на котором поздно вечером остановились бойцы отряда Мукагова и Гутыри, виднелось село, растянувшееся цепочкой хаток на несколько километров. В этом селе родились родители Семена Кондратьевича Шаблия, учился последние три года Андрей Стоколос, живет Софья Шаблий, бабушка Андрея, о которой Мукагов узнал еще на заставе.

Шмель Мукагов и несколько бойцов двинулись к крайней хате, в которой, по рассказам Андрея, должен был жить дядька Филипп, участник Октябрьской революции.

Этих «агентурных» данных о Филиппе, считал Мукагов, достаточно, чтобы после многих месяцев оккупации безбоязненно постучаться в окно крайней хаты, словно специально стоявшей на отшибе, как дозорный партизан, поджидающий прихода своих.

— Добрый вечер, дядя Филипп! — поздоровался Мукагов. — Ты «Аврору» знаешь? И броневик, который и сейчас стоит на Финляндском вокзале?..

— Свои! Побей меня гром, свои! Разве ж такое придет на ум спросить вражьей морде? А не с вами Андрей, хлопцы? А может, Павлусь Оберемок или Игнат Тернистый?.. Это все мои юные братья по революции. Лично учил их по приказу самого главного пограничника Шаблия! — радовался Филипп, несколько преувеличивая относительно приказа Семена Кондратьевича. — Партизаны вы или разведка нашей армии?

— Мы те, что с неба спускаются.

— А-а! Архангелы божьи.

— Архангелы генерала Шаблия, — уточнил Шмель.

— Тогда что ж… — голос старого Филиппа задрожал. — Сообщаю вам три известия. Фашисты, ихний палач, какой-то там фюрер, замучил нашу славную Софью Шаблий, а Вадим Перелетный… вылупился же такой выродок в нашем селе!

— Вот гады! — выругался, не выдержав, кто-то из бойцов.

— А третья новость — на допрос был привезен из тюрьмы пленный капитан Рубенис. И как его ни мучили в лагере, в тюрьме, нашел в себе силы латыш этот — бежал ночью от фашистов.

— А зачем фашисты привезли сюда Рубениса? — спросил Шмель, волнуясь: слишком уж похож «капитан Рубенис» на комиссара Артура Рубена.

— Да все из-за сабли, которую немцы искали у Софьи. Славу нашего села им захотелось выкрасть. Ну не на тех напали, господа германцы! — погрозил кулаком дядька Филипп.

— Не нашли саблю? — Мукагов затаил дыхание.

— Не сказала им Софья. Крикнула напоследок людям: «Это они меня за Сталинград!»

— А где сейчас Таня?

— Пока не забрали доктора Мироновича в киевское гестапо, у него жила. А сейчас одна в хате Софьи, картины бережет.

— За что арестовали доктора?

— Кто-то донес на него, будто какие-то связи с Киевским подпольным горкомом партии имеет. Забрали такого человека! Не побоялся вооруженных эсэсовцев, которые мучили Софью и Таню, выхватил раненую девушку из-под ног самого палача. Бояться они таких людей, вот и арестовали.

— Вы проводите нас до хаты Шаблий? — спросил Мукагов.

— Проведу, может, отомстите за нашу Софью. Эх, раньше бы вам сюда да уговорить Софью уйти из села.

— Уговаривал еще в сорок первом Семен Кондратьевич, отказалась эвакуироваться, — припомнил Шмель. — Что сейчас говорить о том…

— Оно-то так. Если бы все поехали, где бы наши там, за Уралом, для нас всех хлеба набрали? Ну хватит о политике! Я мигом вернусь.

Через минуту он, одетый в полушубок, вышел. На голове шапка, уши которой торчали в разные стороны.

— Видно, не служил ты, дядюшка, у нашего старшины Колотухи, — заметил Шмель, взглянув на эту шапку.

— Видали мы и не таких старшин! Мне нравится так ее носить! — ответил проводник.

Огородами, цепочкой, один за другим пошли следом за ним партизаны.

— Вон там! За дубом хата. Только не сворачивайте к соседнему дому. Там-то и живет отец того Перелетного. Конечно, отец за сына не в ответе, да… Ну я пошел. Что передать Тане?

— Скажите, пришли друзья Андрея с пятой заставы. А поверит вам?

— А как же! Я же первый друг Андрея! — похвалился дядька Филипп.

Проводник пошел, а Шмель и хлопцы остановились у дуба. «Могучий какой!» — подумал Мукагов.

Филипп вернулся не один. С ним шла, прихрамывая, девушка в пушистом платке, в теплом жакете, с узелком в руках.

— Я знала, что вы придете. Поздновато только. Нету уже нашей бабушки Софьи, — сказала девушка и тут же зарыдала, сотрясаясь всем телом.

Все молчали. Шумел лишь ветер в верхушке казацкого дуба — и так тоскливо, будто плакал.

— Я с вами, командир! — наконец вытерла слезы Таня. — Если не возьмете, покончу с собой!..

Последние слова были сказаны почти что шепотом, но с такой решимостью, что человек, знающий цену горю, несчастию и смерти, не мог не поверить. Глубокая рана, которую носила в сердце эта красивая семнадцатилетняя девушка, все время кровоточила… Шмель Мукагов решительно отрубил рукой:

— Мы возьмем тебя, Таня!

Бойцы и дядька Филипп пошли тропинкой вниз, а Шмель с Таней на мгновение задержались у дуба.

— Таня, — тихо сказал Шмель, — нас послал сюда Семен Кондратьевич. Мы должны были узнать и о сабле.

— Я видела ее! — горячо сказала Таня. — Видела я саблю. А где она, не знаю… Бабушка не доверила мне этой тайны. А знает о ней только один человек. На третий месяц войны зашел к нам пограничник, тоже друг Андрея…

— Не может быть, чтобы это был Артур Рубен! — нетерпеливо перебил Шмель. — Артур тогда был в Харькове, а потом мы вместе… Подожди, Таня! Этот капитан Рубенис, случаем, не с нашей заставы?

— Да с вашей же! Не даете и договорить… — легко упрекнула Таня.

— Голова кругом идет. Рубен и Рубенис, Перелетный и тип, который сдался в плен в начале войны, тоже с такой фамилией. И еще пограничник, который должен знать о сабле. Говори, кто он?

— Что ж я, виновата, что ваша застава всюду успела на войне?.. Шел в сентябре из Молдавии еще один друг Андрея. Там он прятался у людей, рана у него была глубокая. Он еще и разделся при бабушке Софье, чтобы не подумала, будто он дезертир.

— А имя его, фамилия? — прямо горел Шмель.

— Почему-то не назвал мне. Но он больше с бабушкой говорил. А когда спросили, как его ранило, сказал, что один пошел на немецкий танк. Там у гусеницы и остался, а немцы не вышли добить или подобрать его, им было не до того. Спешили на переправу к Днестру.

— Таня! — взял девушку за плечи Шмель. — Кто бы мог подумать, что можно вернуться с того света! Я тоже был на той дороге. Неужели это наш Терентий? — Он вдруг засмеялся, показав ровные белые зубы. — Теперь можно не сомневаться, тайна казацкой сабли генерала Шаблия в наших руках. Мы знаем, где искать Терентия Живицу!

Когда штурмбаннфюрер Вассерман привез Рубена в село под Белую, чтобы выпытать там у него о казацкой сабле, в беспросветную жизнь Артура вдруг проник теплый, ласковый луч — им была украинская золотоволосая девушка, словно вышедшая из латышской сказки. Артур вдруг осознал, что жизнь была, есть и всегда будет, как бы ни силились растоптать, раздавить ее фашисты. Встреча с Таней, короткие взгляды измученных палачами людей, воистину героическая смерть народной художницы Софьи Шаблий — все это влило в истерзанное тело и душу Артура столько сил, энергии, что весь огонь, муки, через которые он прошел в плену, отступили, в сердце зародилась надежда выстоять, победить.

После допроса в доме доктора Артур лежал на обмолоченных снопах ржи, заложив руки за голову, и смотрел в верхнее окошко на звезды, которыми было усеяно небо. Он ждал поздней ночи, когда конвоиры крепко уснут после распитой во время ужина фляги шнапса.

Вскоре захрапел тот, который облюбовал себе место на кровати. Бормотал что-то сонным голосом и другой солдат. Артур решил, что настала пора, и притворно сонным голосом обратился к своему охраннику:

— Мне нужно выйти…

Конвоир стал будить другого солдата: один выводить Рубена не решался — знал, что это необычный пленный, что он нужен не только штурмбаннфюреру Вассерману, но и высшим чинам гестапо. Второй солдат недовольно пробурчал:

— Заставь его снять обувь, не давай шинель. Босой на морозе далеко не убежит.

Эсэсовец долго зевал, пошлепывая ладонью по губам, ругался, а потом, убедившись, что пленник разут, взял автомат.

— Давно бы тебя прикончить, проклятый латыш! Возятся тут с тобой! — толкнул конвоир в спину Рубена.

Пленный впереди, а за ним два солдата-эсэсовца вышли из хаты на крыльцо. Из дверей вырывался пар. Стоял небольшой морозец, в замерзших лужах отражались осколки звездного неба. Артур ступал по мерзлой земле босыми ногами, но не ощущал ни боли, ни холода. Он жил одним…

Все трое пересекли двор, стали у огородных ворот. Сюда привел их сам Артур. Эсэсовец, которого разбудил дежурный, все еще зевал и недовольно бормотал, ругая латыша и солдата. Второй конвоир стал рядом и поспешно стал расстегивать пуговицы на брюках. Рубен прикинулся, что тоже озабочен этим делом, а сам почти вплотную приблизился к охранникам.

— Осторожно! — ругнулся один на другого. — Доннерветтер! — И в это мгновение Артур схватил обоих конвоиров за шивороты, изо всей силы столкнул их лбами — раз, второй, третий… В эти удары вложил он всю свою злость на фашистов, всю ненависть к врагу. Охранники, даже не вскрикнув, упали на землю.

Артуру казалось, удары его сердца могут разбудить солдат, спавших в хате, и даже штурмбаннфюрера Вассермана, ночевавшего неподалеку. Он напряг слух, но ничего не слышал, кроме песни, которую пели пятнадцать красноармейцев, когда шли на охрану железнодорожного моста через Прут поздним вечером 21 июня сорок первого года:

Он взял оба автомата и поставил их у забора. Подумал: «Заскочить бы в хату, где спит Вассерман, да прикончить гадюку!» Но вспомнил, что там с десяток эсэсовцев, даже на дворе караульные. Нужно спешить!..

Пленник сиял с высокого конвоира шинель и китель. Стянул было и сапоги, но их пришлось закинуть за сарай — оказались малы.

— Бюргеры несчастные! — выругался Рубен и, сжав кулак, погрозил в ту сторону, где квартировал Вассерман. — Я еще отомщу тебе, проклятый фашист, за моего Опенкина, за бабушку Шаблий, за мучения Тани…

На дворе было тихо. Артур повесил оба автомата на шею и бесшумно открыл калитку, которая вывела его в сад. Еще раз оглянулся на темные окна хаты и побежал тропинкой между яблонями на огород, потом на луг. Бежал, как олень, прыжками, с разбегу перескочил через замерзший ручей, извивавшийся между лозняком. Бежать было трудно: босые ноги больно ударялись о мерзлую землю, кололся прошлогодний бурьян. Еще труднее стало в поле на замерзшей пахоте, черные комья которой чуть-чуть поблескивали под тусклым светом далеких звезд. Плен, тюрьма, истязания подточили его силы, но мысль о том, что он УБЕЖАЛ, вырвался на СВОБОДУ, придавала силы.

Через полчаса Рубен остановился. Село уже совсем потонуло во мгле ночи где-то на дне балки, края которой рисовались на фоне звездного неба. Артур собрал сухой полыни, сложил в кучу и сел, чтобы надеть мундир эсэсовского солдата. Второй френч он разорвал пополам и стал обматывать ноги. Чтобы тряпки эти хоть как-нибудь держались, Рубен перевязал ноги ремнями, выдернутыми из брюк конвоиров.

К утру Артур преодолел еще несколько километров в направлении к Днепру, пройдя между двумя селами. Ему посчастливилось до рассвета добраться до лесу. Во что бы то ни стало хотел он перейти на левый берег Днепра, а потом повернуть на север или продвигаться дальше на восток, на Полтавщину. На севере село, откуда родом пограничник Живица. Может, у родственников Терентия он что-то узнает о своих, ведь хлопцы с пятой заставы переписывались с Надеждой Калиной, двоюродной сестрой Живицы. Артур даже помнит, как старшина Колотуха подменил в письме Оленева фотокарточку. Смеху тогда было, хотя Артур и не одобрял этой проделки. Еще осенью сорок первого года, когда Колотуха и Стоколос возвратились в Харьков, Артур узнал, что тяжело раненный Оленев остался в тылу и пошел в село, где жила Надежда. Встретился ли Иван с любимой? Да и жив ли он вообще? Как сложилась судьба двоюродной сестры бойца Терентия, погибшего на высоких кручах Днестра под немецким танком на вторую неделю войны?..

Только на левый берег — оттуда ближе к Десне, где Артур знает многие села, как свои курземские хутора в Латвии. Только на левый берег — он ближе к линии фронта, куда Артуру с Опенкиным так и не удалось дойти в то знойное и трагическое лето сорок второго года. «Таня! Я еще вернусь к тебе!» — шептал Артур. Он сам удивлялся, отчего так запала в его душу эта золотоволосая девушка из украинского села, и даже внушил себе, что, если б не Таня, он не рискнул бы бежать. Ведь ему тогда и не хотелось жить на белом свете.

А еще в воображении Артура рисовалась встреча с генералом Шаблием. Рубен расскажет ему всю правду.

Возвратившись в Киев в начале весны, Галина не застала ни дедушки, ни матери: обоих расстреляли фашисты за то, что они арсенальцы. Была б в ту пору дома Галина, не миновать бы и ей смерти.

Вот и пришлось теперь Галине Цымбал-Колотухе прятаться у знакомых то на Соломенке, то в Корчеватом. Летом, взяв на руки маленького Максимку, пошла, как и тысячи киевлян, в села — раздобыть продуктов, узнать о партизанах.

Шла Галина тропками и полевыми дорогами. Шла и вблизи большаков, на которых в это время ревела и грохотала немецкая техника.

К селу на Десне она приближалась с волнением. Остановилась на холме, заросшем кустарником. Отсюда село видно как на ладони. Вон и деревянная церковь, сероватая издалека, подперла своими куполами такое ясное и голубое в это утро небо. А вон и хата Нади Калины под двумя могучими кленами.

Галина вздрогнула, внезапно услышав крики, женские вопли и плач детей. Над селом, над Десной тревожно, как отчаянный зов на помощь, загудел колокол: «Бем… бем… бом… бем… бом…»

В селе творился настоящий ад. Кричали в отчаянии женщины, верещала перепуганная детвора, все это перебивалось выстрелами из автоматов, карабинов и пулеметов, будто тут проходил фронт. Из пулеметов немцы били зажигательными пулями, потому что канистр с бензином и керосином, с которыми носились солдаты, не хватало, чтобы поджечь все сразу.

Началось с расстрелов в хатах и дворах. Толпа людей — женщины, дети, старики — кинулась к храму, чтобы спастись. Кто-то влез на колокольню и ударил в набат, и от этого звона в селе сразу сделалось жутко. За крестьянами, вбежавшими в церковь, помчались солдаты с канистрами в руках. Двое из них затворили тяжелые церковные двери, подперли их колодами, другие стали обливать деревянные стены бензином. Еще мгновение — и солдаты в нескольких местах одновременно подожгли бензин. Языки пламени поползли по стенам. Церковь на холме сразу же вспыхнула, огромное пламя, жадно облизывая купола и кресты, взметнулось в небо.

Одна за другой вспыхивали и хаты в селе. Возле дома Нади Калины остановился автомобиль. Вышли двое — штурмбаннфюрер Вассерман и Перелетный.

Перелетный все-таки догадался, что пограничником, наведавшим старую Шаблий, был не кто иной, как Терентий Живица, и доложил об этом штурмбаннфюреру. И не потому, что он так уж стремился ему услужить, найти драгоценную саблю. Просто он был убежден: именно Живица обстрелял его автомашину, убил шофера, чисто случайно не попав в него, Перелетного. Вадим, как сказал начальник полиции, «отделался легким испугом». Испуг хотя и легкий, но злоба у Вадима большая. Теперь за этот испуг ответит все село. Нет, он, Перелетный, тут ни при чем. Просто в село ворвался батальон карателей, только что прибывший из Белоруссии, где сжег десятки сел. Забота же Перелетного — допросить с господином Вассерманом Надежду, арестовать ее.

Конечно, ни Терентия Живицы, ни Ивана Лосева в селе не было, но тайну сабли могли знать те же Калина, мать и крестная Терентия. Мать уже побежала вместе с другими спасаться в церковь и там доживала в муках последние минуты. Командир батальона гауптман Зиглинг не привык церемониться. А крестная попала в число двух десятков заложников, которых просил Зиглинга оставить в живых штурмбаннфюрер Вассерман. Ей уже сказали, что ее крестник Терентий Живица — комиссар партизанского отряда «Пятая застава», действующего на территории области. Заложников втолкнули в закрытый кузов, машину окружили эсэсовцы с автоматами наготове.

Село полыхало, словно на него упало с неба раскаленное преджатвенное солнце. Посреди площади, расставив ноги, стоял гауптман Зиглинг и невозмутимо наблюдал, как в огне гибли беззащитные люди…

Надя растерянно бегала взад-вперед по хате и не знала, как ей быть с больной матерью. Хваталась за голову, терла пальцами виски. Она даже не обратила внимания на то, что в ее хату пожаловали незваные гости — Вассерман и Перелетный.

— Мама! Мама! Да что же это такое творится! — наконец вскрикнула Надя.

Мать только стонала. Она сидела у окошка и видела все село, церковь, площадь вокруг нее, видела, как церковь вспыхнула свечкой, и у нее отняло речь.

Надя остановилась посреди хаты. В ее глазах застыли слезы, сквозь них, как через увеличительное стекло, она смотрела на Перелетного и Вассермана.

— Идите на фронт и воюйте! Воюйте с партизанами. А что вам нужно от наших матерей? — выкрикнула она с гневом.

— А где сейчас твои партизаны? Где твой Лосев? Где Терентий? — подступил к ней Перелетный.

— Наверно, пошли встречать Красную Армию. Они же солдаты, а не перелетчики к чужому берегу! — с вызовом бросила Надя.

Желваки заходили по лицу Вадима, но он сдержался.

— Тебе рассказывал Терентий о сабле?.. Где спрятана сабля?..

— Какая сабля?

— Очень ценная, старинная, в золоте и серебре.

— Терентий украл у вас саблю? — удивилась Надя.

Такого ответа не ожидали ни Вассерман, ни Перелетный.

— Прикидывается, что ничего не знает! — заметил штурмбаннфюрер. — Мы ее заберем с собой. Для нас важен результат.

— Может, Терентий еще знает, где царская корона? — с иронией спросила Надежда. — Вы что, господин Перелетный, так опились горилкой, что и разума лишились?

Штурмбаннфюрер решительно и сердито глянул на нее. Но она не смутилась. «Откуда у такой красивой женщины столько мужской отваги в глазах?» — спрашивал сам себя Вассерман. Он, коротко замахнувшись, ударил молодую хозяйку этой опрятной хаты, которая почему-то напоминала ему хату, в которой жила художница Шаблий, а еще раньше предки генерала Шаблия, хату, где Вассерман вычитал из томика Гоголя подчеркнутые чьим-то карандашом слова о запорожских казаках:

— Говори! Где твои пограничники? Куда спрятала саблю? — с яростью выкрикнул Вассерман.

Надя даже не охнула.

Вассерман вдруг услышал за спиной стон и оглянулся.

Возле окошка поднималась на больные ноги мать Нади. Вассерман выхватил парабеллум, резко вскинул руку и выстрелил. Как подрубленная, мать рухнула на пол.

— Сюжет! — пожал плечами Вассерман, пряча парабеллум в кобуру.

Надя бросилась к матери, та была уже мертвой. Резко обернувшись, женщина прыгнула к Вассерману, но Перелетный схватил ее за руки.

— Опомнись!

— Стреляй и в меня! Стреляй, людоед! — яростно бросила Надя в лицо палачу.

— Не-ет! Тебя мы берем как заложницу, — ответил, ухмыльнувшись, Вассерман. — Слишком дорога для нас сабля! А еще хотим знать, где твои пограничники.

Сказав, это, штурмбаннфюрер думал не только об Иване и Терентии, но и об Артуре Рубене. Вассермана прямо трясло, когда он вспоминал о латыше, сумевшем бежать в невероятной ситуации. Обвести двух эсэсовцев и отважиться уйти босым по мерзлой земле — просто в голове не укладывалось. Когда Вассерман услышал о партизанских действиях какого-то бандита в немецкой униформе, он сразу же понял, кто это. По всем комендатурам объявили награду за живую или мертвую голову Рубена. Кроме того, штурмбаннфюрер будет просить разрешения у шефа гестапо распространить уже давно напечатанную листовку с «признанием» капитана Рубениса.

В хату бодрой походкой вошел стройный, подтянутый гауптман Зиглинг и громко доложил:

— Операция завершается, герр штурмбаннфюрер! Осталась только эта изба.

— Выполняйте! — коротко приказал Вассерман командиру карательного батальона и кивнул Перелетному: — Ведите заложницу.

— Не пойду! Убейте и меня тут, в родной хате! Не пойду! — выкрикнула Надя.

В хату вскочили два солдата, облили керосином пол, стол, стены. Эсэсовцы подхватили Надю под руки и вытащили из хаты.

Калина в последний раз оглянулась на родную хату, из окна которой уже вырывались зловещие языки пламени, на два клена, печально склонившихся над пылающей крышей.

Солдаты втолкнули ее в легковую машину и связали ей руки.

Машина уже двинулась, когда огонь перебросился на испуганно затрепетавшие листья кленов…

Штурмбаннфюрер всю дорогу хмурился: так и не удалось развязать язык Калины. Анализируя ее поведение, он пришел к выводу, что эта молодая женщина не знает, где сейчас отряд «Пятая застава», который вот уже столько времени не дает покоя Вассерману. Так же назывался и отряд Ивана Опенкина. От воспоминаний об Опенкине настроение у штурмбаннфюрера еще больше испортилось. Еще бы, ведь выпустил из рук комиссара этого отряда Рубена, а вместе с ним надежду на успешные розыски драгоценной сабли… Неужели эта старая фанатичка Шаблий забрала тайну с собой в могилу?.. Нет, вряд ли. Такая не может жить одним днем. Она патриотка. Возможно, что тайну казацкой сабли знал Артур Рубен?.. Если это так, то его бегство — непоправимая утрата! А может, Перелетный небезосновательно стал показывать на Терентия Живицу?.. Тогда о сабле должна знать и Калина!

Вассерман немного успокоился. Автомобиль ехал дорогой, пролегавшей через кустарник, переходивший в в лес.

Заметив легковую машину, Галина спряталась за куст боярышника, росшего над самой дорогой. Автомобиль приближался. Галина уже видела шофера, какого-то офицера рядом. А за другим боковым стеклом… Там с разметавшимися волосами сидела Надя Калина, словно тисками зажатая с одной стороны Перелетным, а с другой — эсэсовцем.

А из села ветер доносил запах горелого, над полем нависла черная туча дыма…

Куда же теперь?..

Словно высеченная из камня, стояла молодая мать, прислушиваясь к биению изболевшегося сердца, которое вместило сейчас и ненависть к врагу, и тревогу за Надю. Из села еще доносились одиночные выстрелы — каратели заканчивали свою кровавую расправу. Галина крепче прижала к груди свое дитя: «Надо жить, сын!..»

С беспросветного серого неба косыми потоками лил дождь, до краев наполняя водой ручьи, полесские речки, болота и луга, расквасив лесные дороги. Было начало июня 1943 года, а партизанам казалось, что это осенний дождь: люди в непрерывном походе не могли спрятаться от него, на них не было сухой нитки. Даже плащ-палатки не защищали бойцов, холодная влага процеживалась сквозь брезент и плотную материю, отчего все тело зудело, будто по нему ползали пиявки. Уже с неделю партизаны не могли разбить лагерь, развести костры, высушить одежду. Сорокатысячная армия карателей неотступно преследовала их. Враги стремились разгромить в северных районах Ровенщины и Житомирщины партизанские соединения и отряды, их аэродром, на который с первых дней июня каждую ночь с Большой земли прилетало по семь-десять транспортных самолетов.

На лесных дорогах появлялись взводы и роты фашистских солдат, посланных в разведку, над лесами, лугами и селами летали «рамы». То в той, то в другой стороне громыхали артиллерийские залпы, не смолкала пулеметная пальба, взрывались мины, оставляемые партизанами на путях своего отступления.

В эти недели так было не только на Полесье и на западе от Днепра, но и в лесах Белоруссии, в междуречье Днепра и Десны, на Сумщине, в Брянском лесу. Всюду фашистское командование посылало свои регулярные войска против партизан, готовясь к новой битве с Красной Армией на Курской дуге. Операция эта имела кодовое название «Цитадель». Гитлер и его генералы были убеждены, что победа в «Цитадели» станет реваншем за недавнее сокрушительное поражение под Сталинградом. Основные ударные силы в предстоящей операции — новые танки «тигры» и «пантеры», самоходки «фердинанд» и авиация. Уже в подготовке к битве на Курской дуге немцы особое значение придавали коммуникациям, питавшим техникой, горючим, людьми Белгородско-Харьковский плацдарм их войск. Коммуникации эти протянулись от Харькова и Белгорода до Германии. Вот потому-то еще в июне, за месяц до начала своего наступления на Курской дуге, гитлеровцы и начали невиданно крупномасштабную операцию против партизан от бывшей советско-польской границы на западе до Богодухова и Ахтырки на востоке. Вражеское командование стремилось любой ценой обеспечить спокойствие в своем тылу и особенно на главных магистралях, ведущих к Харькову, Белгороду и Орлу.

Это были чрезвычайно тяжелые, а кое-где даже трагичные дни в истории партизанского движения на Украине. Из Москвы партизанский штаб прислал тревожную радиограмму в отряды, дислоцирующиеся на северо-запад от Днепра, о том, что сумские, орловские и курские партизаны в Брянском лесу понесли большие потери, вступив в неравный бой с вооруженными до зубов карателями. Именно такого открытого боя и ожидали фашисты от отрядов на севере Киевской, Житомирской и Ровенской областей. Принять такой бой, потерять большинство людей — значит сорвать выполнение боевых задач, поставленных перед украинскими отрядами Ставкой Верховного Главнокомандования на период весенне-летней кампании 1943 года, сорвать партизанскую войну на рельсах противника.

Во время прорыва кольца карателей каждый отряд по совету генерала Шаблия выделял небольшие, хорошо вооруженные пулеметами, автоматами и минами группы-заслоны, которые и сдерживали фашистские военные части на переправах, в балках у дорог, на лесных завалах.

Тяжело быть окруженным. Весь свет кажется серым, как и фашистские мундиры.

От дождя, невероятной усталости, взрывов бомб и беспрерывной стрельбы тревожно на душе у каждого. Как на беду, у генерала Шаблия появился еще один враг — малярия. Много лет она не напоминала о себе… Семена Кондратьевича лихорадило даже во время дождя, и Максим Колотуха с Андреем Стоколосом, шедшие рядом, не могли разобрать: то ли дождевые капли, то ли обильный пот покрывает лоб генерала.

За два года войны Шаблий попадал в подобную ситуацию второй раз. В сентябре и октябре сорок первого он прошел по оккупированной фашистами Киевщине, Черниговщине, Сумщине и Орловщине километров семьсот. Как и тысячи бойцов Красной Армии, отрезанных фашистскими войсками от основных сил на востоке, выходил он из киевского окружения. А месяц назад генерал прилетел в партизанскую зону транспортным самолетом из Москвы вместе с полковником Веденским и группой офицеров штаба, чтобы выполнить те планы, о которых он докладывал на заседании Государственного Комитета Обороны, и принять участие в совещании партизанских командиров. Кому же, как не начштаба, нужно было разработать на месте план действий партизанских отрядов на лето 1943 года и направить их в боевые рейды на важнейшие железнодорожные узлы Украины?

Генерал Шаблий побывал во многих партизанских отрядах, как депутат Верховного Совета СССР вручил лучшим партизанам и командирам правительственные награды, уточнил план будущих операций.

— Лекарство б достать да отоспаться тебе, отец! — сказал озабоченным голосом Андрей, заглядывая в глаза Шаблия. — Надо было лететь вместе с Сергеевичем (это был секретарь ЦК КП(б) Украины) и Ильей Григорьевичем.

— Ты же знаешь, проводил совещание командиров, а потом немцы начали обстрел аэродрома. Хорошо, успели хоть погрузить раненых на самолет. А вообще-то нам не о чем горевать. За пять недель сделали почти все, что я планировал в Москве! — Голос Шаблия зазвучал уверенно, даже бодро, словно болезнь в эту минуту отступила. Да так оно и было, потому что чувство удовлетворения от сделанного им, Шаблием, лично и работниками штаба было нынче самым лучшим лекарством. Генерал имел право гордиться работой штаба, особенно его инженерным (диверсионным) отделом. Условия для диверсионной работы в сорок третьем не те, что год-полтора назад. Каждая вылазка минеров требует больших жертв. В этих условиях самое эффективное оружие — мины замедленного действия, МЗД-5. Конечно, «эмзедушка», которая была испытана в отряде «ЗСТ-5» Опенкина и Рубена и в других диверсионных формированиях, требует подготовленных минеров. Поэтому она трудно приживалась во многих отрядах. Многие руководители стояли за «простоту» в минно-подрывных операциях. Однако эта простота становится призрачной, если на линию, чтобы обеспечить работу минеров, нужно посылать целые отряды. Полковник Веденский всюду и всем доказывал, что поражающий эффект «эмзедушек» в том, что они могут взрываться под любым эшелоном на протяжении сорока дней без присутствия минеров. Самое трудное и главное — поставить эти мины, целесообразно даже на одном участке, и побеспокоиться, чтобы они не были обнаружены немецкими саперами. Свыше шести тысяч таких мин доставлено в украинские партизанские отряды. Во вражеском тылу организованы и курсы минеров, на которых воспитанники Ильи Гавриловича и сам он подготовили пять тысяч минеров высшей квалификации. Теперь минеры пошли в рейды вместе с отрядами и полетели десантами из советского тыла.

С железнодорожных узлов многих украинских областей уже поступают сообщения о сотнях подорванных эшелонов, десятках мостов на железных и шоссейных дорогах и даже нефтяных вышках, выведенных из строя минерами. «Вот что значит вовремя выслать из партизанской зоны соединения и отряды в рейд! Теперь понятно, почему фашисты еще весной сбросили листовку, в которой якобы от «Армии прорыва» давался приказ собирать партизанские силы и сидеть в «зоне», ожидая сигнала из Москвы. Этим «сигналом» и было начало карательной экспедиции по всем партизанским районам Украины, Белоруссии! Но просчиталось вражеское командование. В зоне оно застало лишь одно соединение, оборонявшее аэродром!» — думал генерал Шаблий, вспоминая напряженную работу оперативной группы в партизанских отрядах.

Впереди, на лесной поляне, он увидел огромный развесистый дуб и остановил коня, обратившись к Стоколосу:

— Узнаешь, Андрей, побратима нашего казацкого дуба из садика бабушки Софьи? — Генерал слез с коня и отдал повод Колотухе. — Под этим дубом и отдохнем. До вечера сюда немцы не дойдут, а там и ночь. Командуй Максим: всем остановиться!

— Есть! — выкрикнул Максим и лихо козырнул.

Пока Шаблий стоял с Андреем, Колотуха установил шалаш из двух плащ-палаток, настелил елового лапника, достал из мешка чистый батистовый парашют.

— Будете спать как на перине! Пощупайте. Совсем сухой парашют. Есть чем укрыться. Выпейте морсу из клюквы, хлопцы принесли во фляге. Постарайтесь заснуть, товарищ генерал.

Но заснуть Шаблий не успел. За палаткой послышались голоса: «Где наш генерал?..»

Стоколос вылез из палатки и увидел с десяток всадников, не успевших спешиться. Он помог слезть с коня Лесе.

— Есть хинин. В одном селе раздобыла. Где Семен Кондратьевич? — взволнованно спросила Леся. Она приехала с хлопцами, которые отправлялись на поиск хинина.

— Голос у тебя дрожит. От холода?.. — насторожился Андрей.

— Артур Рубенис объявился!

— Как?! И почему Рубенис, а не Рубен?

— Вот немцы напечатали листовку за подписью капитана Рубениса, — прошептала Леся.

— Но посмотри, посмотри, — старался Андрей успокоить девушку и себя. — Сержант Рубен почему-то стал капитаном? Самозванец?.. Нет! Артур не из таких. Я ему верю, как и тебе! — решительно произнес он. — Посмотрите на подпись! Рубен подписывался всегда латинскими буквами, а тут русские. Об этом немцы, наверно, и не знали, а может, им выгодна подпись русскими буквами?..

В палатке воцарилось гнетущее молчание. Присутствующие переглядывались между собой, и каждый думал о бывшем пограничнике и комиссаре Артуре Рубене и об этой вот листовке, которую сейчас внимательно изучал генерал Шаблий. Наконец он иронично усмехнулся, показав бойцам строчки:

— Еще и какие подарки, — сказал он бойцам. — В разгар Сталинградской битвы, когда и армии, и государству нашему было тяжело, я попросил у Государственного Комитета Обороны патронов, автоматов, минометов, ПТР, медикаментов для партизанских отрядов, которые были на правом берегу Днепра. А Сталин вдруг сказал: «Возьмете для партизан еще и тринадцать орудий и снаряды к ним. Союзники на Западе молчат, а вы, партизаны, все-таки наш второй фронт».

— От этих подарков закрутило в носу у фашистов, — добавил Андрей.

— Точно! Запсиховали они, когда наши минеры начали рельсовую войну, вот и состряпали эту брехню, — сказал Колотуха. — А когда это вы, Семен Кондратьевич, стали генерал-полковником?

— Немцам виднее, — развел руками Шаблий.

— И еще назвали нахалы листовку «Правдой о «партизанском движении», — вмешалась Леся Тулина. — Последние два слова в кавычках.

— Правда в том, что партизанское движение стало всенародным, что у нас уже шесть генералов командуют соединениями, что только один я как депутат Верховного Совета от имени Михаила Ивановича Калинина вручил партизанам за боевые подвиги свыше пятисот наград. Правда в том, что наш штаб обслуживает полк опытнейших пилотов-транспортников, которыми командует известная на весь мир летчица, Герой Советского Союза, что на связи со штабом зарегистрировано три сотни раций… Так, Андрей?..

— Да еще многие отряды имеют радиосвязь внутреннюю, со штабами своих соединений. Да еще радиостанции в отдельных диверсионных группах, не говоря уже о разведчиках, — уточнил радист Андрей.

— Ну и хватит о фальшивке, — стараясь успокоиться, сказал Шаблий. — А вот помнить нужно, что фашисты на вооружение взяли не только артиллерию, авиацию, танки, но еще и провокации, об этом нужно помнить и разъяснять каждому партизану, командиру, чтобы, прочитав такую фальшивку, тот смог бы разобраться в ней.

Именно так было сказано бойцам и командирам, которые пришли к палатке генерала Шаблия с найденными листовками за подписью капитана Рубениса. Шаблий разорвал листовку на мелкие клочки, и их подхватил ветер.

Это была трудная ночь для Шаблия. Его все время лихорадило, в голове все перемешалось: крики гестаповцев, допрашивавших Артура Рубена; выкрики партизан: «Артур предатель!» и отчаянный голос Андрея: «Нет, Артур — комиссар! Я верю в него как в самого себя!»

Больной метался во сне, пытался встать. Но чьи-то руки ложились на лоб, успокаивали генерала. Шаблий узнавал сына и утихал.

Когда же забрезжил рассвет, жар у него спал. Шаблий краешком парашюта вытер вспотевший лоб и глубоко вздохнул.

— Что? Я, наверно, воевал ночью? — виноватым голосом спросил генерал, встретившись взглядом с Андреем, Лесей и Максимом. — Пятая застава тут. Значит, порядок! К вам, товарищи, друзья мои, дело. Разверните карту.

Колотуха, Стоколос и Тулина сели, разложили топографическую карту.

— Эх, как же красив Днепр! — сказал Шаблий. — Широк, с островками, поймами, рукавами… А голубизна просто ласкает глаз! — Провел он пальцем по синеватой полосе от Канева до Десны и дальше, до границы Украины с Белоруссией. — Вы знаете берега Славутича к югу от Киева?

— Бывали в этих местах в июле сорок первого, — припомнил Колотуха.

— Даже корректировали огонь батареи лейтенанта Зарубы, — добавил Андрей. — А что?

— Представьте, вы командуете войсками, неудержимо идущими к Днепру, чтобы форсировать его, захватить плацдарм на правом берегу, который станет потом решающим в битве за Киев, — стал объяснять условия задачи генерал Шаблий. Он любил размышлять над картой.

— Там высоченные кручи по берегам, — сказал Колотуха, — а на севере еще и Десна. Танками ее с ходу не перемахнешь!

— На севере, — задумчиво проговорил генерал. — Кажется, у Ошиток вместе с партизанами-арсенальцами вы уничтожали понтонный мост? — обратился он к Андрею.

— Дядька Кот помог своими советами и средствами: дал нам лодки. Веселый был лесник! Помнишь, Максим?

— Еще бы! Шел Матвей Кот от Переяслава вместе с моей Галей. Где-то она теперь? — На минуту тучка набежала на лицо Максима, но он встряхнул головой и снова склонился над картой. — Вот и Ошитки, и село Теремцы.

— И что вы скажете? — спросил Шаблий.

— Если бы я был командующий? — хитро прищурился Андрей.

— Да…

— Берег этот мы знаем хорошо. И людей тоже знаем еще с тех пор, как ходили там с арсенальцами. И средства для переправы у них найдутся, как и у дядьки Кота, — думал вслух Андрей и вдруг взглянул на Колотуху. — Это ничего, что на север от Киева Десна. И даже хорошо, потому что по обоим берегам там партизанские отряды.

— В междуречье почти партизанский край, — заметил Шаблий.

— Если бы я был командующим, — говорил дальше Андрей, — я бы связался с начальником партизанского штаба генералом Шаблием и сказал ему: «Партизаны в современной войне на то и существуют, чтобы действовать вместе с регулярной армией в боях на решающих участках фронта. Соберите, товарищ Шаблий, партизанские отряды, но так, чтобы немцы не знали об этом, и внезапным ударом при подходе наших войск захватите в нескольких местах пятачки на берегах Десны и Днепра, организуйте там переправы…»

— А где бы ты посоветовал Шаблию захватывать эти пятачки — к северу или к югу от Киева? — спросил Семен Кондратьевич, с большим интересом слушавший сына.

— Все зависит от внезапности и скорости, с которой армейские части будут форсировать Днепр. Но во всех случаях к северу от Киева плацдарм будет надежнее, потому что тут равнина, а не холмы, как на юге. На севере легче будет развернуться танкам и тяжелой артиллерии.

Генерал посмотрел на Колотуху.

— Андрей когда-нибудь станет генералом! — похвалил друга Колотуха. — Он убедил меня. Что там нашим танкам Десна, коли река эта партизанская! Недаром немцы там провели карательную экспедицию.

— Пока что наши войска стоят под Белгородом. Но день наступления придет — и тогда мне определенно доведется сидеть с командующими фронтами над картой, как сейчас с вами. Нашу задачу на Днепре вы поняли. — Шаблий приглушил голос. — Вот почему вы и пойдете к Днепру, в те места, где партизанили с арсенальцами в сорок первом. Побывайте в партизанских отрядах, уточните на месте с командирами, комиссарами и начальниками штабов, как им действовать в той иди иной обстановке. Об этом в каждом отряде должны знать только командиры. Ясное дело, противник сделает все, чтобы укрепить правый берег Днепра, — другой такой естественной преграды на пути советских войск на запад нету. Вот тут партизаны и смогут эффективно помочь нашим войскам… Вы меня поняли?

— Да, отец!

Шаблий достал из полевой сумки два шелковых платка, на которых был текст, и отдал один Андрею, второй Колотухе, сказав:

— Вот ваши документы, как уполномоченных партизанского штаба. Как на правом, так и на левом берегу вы должны взять под контроль отряды, с которыми у нас нет регулярной радиосвязи. Со временем пошлем туда и радистов из штаба. А пока что вы нацеливайте эти отряды на овладение переправами и плацдармами.

— Понятно, товарищ генерал!

— Я закончила! — вдруг вмешалась в разговор Леся, сворачивая рацию. — О нашей готовности принять самолет передала. У них к нам нету ничего, Семен Кондратьевич.

— Самолет пришлют — и хорошо! — заметил генерал, но, казалось, думал совсем о другом. — Ты полетишь, Леся, со мной.

— В Москву? — растерянным голосом спросила девушка. — И это я прилетела сюда, чтобы возвратиться, когда в соединении убит радист?

Семен Кондратьевич молчал.

— Максим! Товарищ старшина! Скажите же хоть вы что-нибудь, — упрашивала Леся, умышленно не обращаясь к Андрею, так как знала: он хочет, чтобы она была в безопасности, так ему спокойнее.

— Обойдутся и без второго радиста. Аэродрома уже нету, а основные события будут не в этих районах, а на Днепре, вокруг железнодорожных узлов, куда в рейд отправились десятки отрядов, — рассуждал генерал Шаблий. — Ты одна была у отца, Леся, одна осталась у матери. Что она скажет, если я вернусь без тебя? Хлопцев не нашлось, чтобы оставить тут?

— Вы меня обижаете! — сквозь слезы проговорила Леся.

— Андрей! Скажи ты ей…

— Буду я слушать вашего Андрея! — негромко, но строптиво сказала Леся. Щеки ее раскраснелись, дышала она глубоко, кругленькие ноздри раздувались, и от этого немного задирался нос. — Андрей рад отослать меня в Москву, чтобы потом снять с вахты. Нет, лучше уж отсюда я буду просить, чтобы со мной работал оператор номер один.

— Леся, когда это было? — заступился за Андрея Шаблий.

— Да я ничего, ничего… Вас трое, а я одна. Вот вы и сговорились!

Честно говоря, ей не очень хотелось оставаться в этом отряде. Она бы охотно пошла с Андреем и Колотухой, их ожидала интересная и настоящая работа. Да и они все-таки с родной заставы. А тут, хотя бойцов свыше полутора тысяч, она чувствовала себя одинокой. Был бы тут командиром генерал Шаблий, другое дело. Семен Кондратьевич очень напоминал Лесе ее родного отца: такой же сердечный, дружелюбный, понимает с первого взгляда.

Девушка посмотрела на Андрея и подумала: «В который раз уж за время войны мы разлучаемся с ним?..»

— Максим, пойдем еще одно дело решим, пока есть время, — вдруг предложил генерал старшине.

— Есть! — козырнул Колотуха, поняв намек Шаблия, и они вышли из палатки.

Андрей пододвинулся ближе к девушке. Леся некоторое время сидела неподвижно, потом решительно подняла глаза на Стоколоса.

— Ты извини, что я так на тебя при отце… Но я очень, очень хотела бы всегда быть с тобою, Андрюша! Я люблю тебя… Я… Я живу этой любовью и верю, что все будет хорошо, что беда обойдет нас стороной.

— Хорошая моя, милая, единственная моя! Родная! Скоро мы всегда-всегда будем вместе. Время пролетит быстро!.. — Андрей поцеловал ее в горячие губы.

В небывало жестоких боях, в которых броня к броне сошлись немецкие и советские танковые армады, Красная Армия одержала блестящую победу на Курской дуге и повела решительное наступление на запад.

Гитлеровское командование начало поспешно сооружать «Восточный вал» — стратегический оборонительный рубеж, главным звеном которого должно было стать среднее течение Днепра.

Приказ Гитлера о сооружении «Восточного вала» с особенной, чисто немецкой пунктуальностью выполнялся на Украине.

Генерал Шаблий получал десятки донесений-радиограмм о сооружении укреплений на Днепре, на реке Молочной. В начале сентября майор Перкалов из партизанского штаба на Южном фронте сообщил, что немцы еще летом начали создавать полосу оборонительных укреплений, выгнав на копку траншей всех местных жителей, которые работали без воды, без еды в тридцатиградусную жару.

Еще одна радиограмма с юга. К командующему группы «Юг» фельдмаршалу фон Манштейну прибыл Гитлер, чтобы разработать срочные меры по удержанию обороны на западном берегу Днепра. В те дна рация Андрея Стоколоса сообщила, что вдоль Днепра строятся дзоты, блиндажи, роются окопы. Укрепляются даже склоны у Киево-Печерской лавры, многие дома в Киеве переоборудуются в огневые точки. Киев окружается двумя кольцевыми полосами обороны. Первая — Бровары, Бортничи, Жуляны, Борщаговка, Беличи, Вышгород. Вторая — ближе к центру города. Оккупанты спешно укрепляют рубежи Черкассы — Кременчуг, а также берег в районе Канева.

Все эти сообщения свидетельствовали: гитлеровские генералы были убеждены, что летом и осенью советские войска не осмелятся форсировать Днепр, не смогут, по крайней мере до зимы, переправить на правый берег танки и тяжелую артиллерию. А значит, фашистская армия выиграет время, отдохнет за высокими днепровскими кручами, снова соберется с силами. «Днепр — порог нашего собственного дома…» — говорило гитлеровское командование в обращении к своим союзникам. Шаблий иронически хмыкал: «Далеко же вы, господа немцы, вынесли порог собственного дома… Но не будет по-вашему! Партизаны Украины откроют ВТОРОЙ ФРОНТ на Днепре. Так что ждите, господа немецкие генералы, Красную Армию с танками и артиллерией на правом берегу Днепра не в январе сорок четвертого, а в сентябре сорок третьего! Слово пограничника!»

В такой ситуации генерал Шаблий не мог сидеть в Москве. Сразу же после изгнания фашистов с Белгородчины и северо-западной части Харьковщины Шаблий прибыл в район недавних ожесточенных боев. На границе России и Украины он нашел прекрасное место для партизанского аэродрома. Это было удивительно ровное, поросшее полынью поле, земля твердая, как бетон, окаменевшая так, что растрескалась на палящем солнце в это засушливое лето.

Шаблий уже не стал возвращаться в Москву, а вызвал на Украину оперативную группу штаба с несколькими радиостанциями. Радисты держали связь с партизанскими отрядами, с Москвой и со всеми представительствами партизанского штаба на Южном, Юго-Западном, Степном и Воронежском фронтах, ведущих наступление на Украине. Каждое утро Шаблий перечитывал сотни радиограмм о действиях минеров вокруг железнодорожных узлов оккупированных областей Украины, сообщения партизанских разведчиков, телеграммы представительств партизанского штаба на других фронтах. Число подорванных вражеских эшелонов все росло. Но многим поездам удавалось прорваться к самому Киеву. Это обстоятельство очень беспокоило главного минера штаба полковника Веденского и генерала Шаблия.

И этим утром Шаблий и Веденский встретились в автофургоне, где была установлена радиостанция. Шаблий развернул карту и проследил глазами магистраль Киев — Коростень — Сарны — Ковель. Активно действуют на этой магистрали подрывники, а все-таки… Вот железнодорожный мост через Уборть. В тридцатые годы этот мост был в полосе заставы Шаблия. Генерал остановил острие красного карандаша и вопросительно посмотрел на главного минера штаба.

— Я тоже знаю этот мост еще с довоенных лет. К нему трудно подойти минерам, — заметил Веденский.

— Не просто трудно — невозможно, — уточнил Шаблий. — Вот несколько радиограмм, — показал он на бумаги. — И все подтверждают, там зенитная батарея, дзоты, минометы, спаренные пулеметы, целый гарнизон солдат.

— Я имел в виду еще и открытую местность перед объектом, — сказал Веденский. — Учитывая дзоты, минометные гнезда и заграждения из колючей проволоки в несколько рядов, этот мост не взять, если послать на него даже несколько сот партизан.

— Последнее сообщение партизанской разведки утверждает, что немцы поставили перед мостом железные ворота, которые открываются, когда проходит эшелон, — добавил генерал.

— Еще одно препятствие. И авиация не раздолбит — попасть в такую узкую полосу с воздуха под шквальным артиллерийско-пулеметным огнем невозможно, — вел дальше инженер Веденский. — Мне трудно сейчас сказать что-то конкретное. Надо побывать там, на месте.

Шаблий усмехнулся:

— Что, захотелось в командировку?

— Одно знаю: с этим мостом могут покончить только талантливые минеры, как Мукагов и Гутыря.

— Но Гутыря и Мукагов за двести километров от моста, — ответил Шаблий, а потом добавил: — Но это же то, что нам нужно! Мы же собираем силы для днепровской операции в леса на север от Киева. Надо немедленно передислоцировать отряд Мукагова туда, а группа Гутыри по дороге завернет на запад к мосту.

— Панорама! — протянул Устим Гутыря, повернувшись к Мукагову, который лежал на траве рядом.

Перед их глазами расстилались луга. На них валунами торчали копенки сена. А дальше извивалась река, отражая в тихой воде солнце, повисшее над лесами того берега, над железнодорожным мостом, металлические фермы которого четко вырисовывались на фоне неба.

— В реке не дорожка от солнца, а точно еще одно! Два солнца! Такого не увидишь в реках Кавказа! Там лучи мерцают, дрожат, прыгают и кипят в бурном потоке… — рассматривал местность Мукагов.

Когда отряд пересек железнодорожную и шоссейную магистрали и дальнейший маршрут к приднепровским лесам на север от Киева стал легче, Мукагов передал командование отрядом своему заместителю, а сам пошел с минерами Гутыри, понимая, что без него им не обойтись. Оправдываться перед генералом Шаблием Шмель Мукагов будет потом: сейчас нужно уничтожить мост.

— Два солнца! — повторил Гутыря. — Такое не всегда увидишь.

Послышался перестук вагонных колес. К мосту мчался поезд. Он был еще далеко, но звук четко отражался в лесу. Через бинокль панорама моста была видна во всех ее грозных деталях. На том берегу реки в котлованах застыли с опущенными хоботами зенитки, прикрытые сверху зеленоватыми сетками, чернели пасти двух дзотов, из которых в любую минуту могли выскользнуть жала пулеметов, а на холмике в гнездах чернели жерла минометов. В стороне, словно два бельма, поблескивали прожекторы. По обоим берегам объект был обнесен колючей проволокой. Заграждение стояло в несколько рядов, было довольно высоким — проволока перечеркнула даже солнце, которое уже касалось горизонта.

— Солнце за колючей проволокой! — сказал Гутыря. — Такое, Шмель, увидишь только во вражеском тылу.

Тем временем солдаты охраны открыли железные ворота, чтобы пропустить поезд.

— А луга тут заминированы! Мины на поплавках стоят и в реке! — вмешался ребячий голос Коли-маленького, местного партизана-проводника.

Громкое эхо пошло лугами, волной ударилось о край леса, где залегли минеры. По мосту проезжал поезд. На платформах стояли орудия, накрытые брезентом, сзади было прицеплено еще несколько товарных и два пассажирских вагона. Мукагов отдал бинокль Коле-маленькому. Мальчик поднес его к глазам.

— Смотрите! Из землянок фрицы повыскакивали! Строятся. А вот и их комендант — длинный, словно жердь проглотил. А рядом власовский офицер. Такой кургузый, а голова как тыква, — прокомментировал Коля-маленький.

— Что это ты так на него? — с улыбкой спросил Гутыря и похлопал парнишку по плечу. — Это хорошо, что ты мелочи примечаешь, Коля.

И без бинокля Мукагов и Гутыря видели, как солдаты на руках принесли моторную дрезину и поставили на рельсы. Потом на нее уселись высокий офицер, «проглотивший жердь», и кургузый, «с головой как тыква». С ними еще был солдат.

— Куда это они?

— А какой сегодня день?

— Суббота с утра, — ответил Гутыря.

— Каждую субботу комендант ездит на узловую станцию… О! На линии патруль. Трое солдат. Идут к мосту! Занять бы такую дрезину у коменданта и… попугать патрулей, — проговорил пятнадцатилетний партизан.

Гутыря и Мукагов переглянулись.

— Так. Есть шанс, — вспыхнули огоньками черные глаза. Мукагова, — убить медведя!

— Только не патрулей, а «убить» мост! — сразу же стало серьезным лицо Гутыри. — И сверху, как с самолета! — Он прикусил губу, боясь вспугнуть мысль.

Линия пролегала у холма, на котором засели Мукагов, Гутыря и Коля-маленький, в бинокль можно было рассмотреть даже лица пассажиров. Мукагов проводил окулярами бинокля дрезину.

— Кургузый. Голова — тыква, сидит сразу на плечах. А ноги! Лытки толстые, как груши. Уж не Пужай ли?.. — пораженно спросил он, передавая бинокль Гутыре… — Пужай! Уайганаг-куз![1]

Устим тоже припал к биноклю:

— Я думал, ошибся, но уж если мы оба узнали эту шкуру… Сволочь!

— Может, на сегодня достаточно наблюдений? Время к своим идти да подкрепиться, — предложил Мукагов.

— Можно и на вечерю. Можно и тут побыть, — пожал плечами Гутыря.

В голове его складывался план.

— Вот и звезды взошли, — сказал Коля-маленький, задрав голову.

Минеры ожидали субботы с нетерпением. Может, время текло особенно медленно, потому что Гутыря привык не смотреть на вражеские поезда, а подрывать их. Но задание требовало соблюдения тишины на этом участке железной дороги. Мукагов запретил даже громко кашлять и разжигать костры, так как вся группа передислоцировалась ближе к железной дороге. Шест, стальной провод, телефонный кабель, с помощью которого будет выдернута чека взрывателя, тротил, дюжина снарядов, найденных минерами вблизи разрушенных дзотов (тут проходила укрепленная зона старой полосы границы), ночью в пятницу были принесены за сотню метров от линии. Все это боевое снаряжение минеры забросали сухим хворостом — его много валялось на месте вырубленного немцами леса.

Все как будто учтено. Осталось немного: тихо снять патруль и остановить автодрезину коменданта моста. Коля-маленький привел в лес даже своего пса Пирата. Но наблюдатели вдруг обнаружили, что патруль был снят с этого маршрута и переброшен на другую сторону железнодорожной станции, где немцев беспокоили другие диверсионные группы и отряды. Об этом же сообщил Мукагову и свой человек со станции. Сорвалось намерение взять в плен патруль.

И вновь Мукагов и Гутыря смотрят друг на друга, на своих бойцов: как быть в такой ситуации? После раздумий, споров наконец выработали четкий план, хотя и рискованный.

…От места, где партизаны должны остановить дрезину, до выселков, домики которого выстроились по обе стороны станции, было три километра. Мукагов и Коля-маленький преодолели их минут за сорок. Шли они то лесом, то огородами над речкой, прячась от постороннего взгляда. Но когда добрались до дороги, пересекавшей выселок и железнодорожные линии, решительно вышли на нее. Шмель был в форме обер-лейтенанта. Рядом с ним трусцой бежал, не успевая за широким шагом своего «господина» (так было задумано), босой хлопец в соломенной шляпе и стареньком костюмчике. Солдаты, которые шли навстречу, перехватывая взгляд обер-лейтенанта, вытягивались, козыряли. На эти приветствия обер-лейтенант отвечал небрежно. Он был чем-то рассержен, очень спешил.

Еще в лесу они договорились, что Шмель должен идти по улице быстро, уверенно, решительно, а Коля будет семенить. Совершенно естественная ситуация: мальчишка ведет куда-то немецкого офицера. Мукагов отказался даже взять автомат, чтобы не вызвать подозрений у немцев. На боку у него был пистолет, а в карманах три «лимонки».

Станция была рядом. На линиях утомленно пыхтели паровозы, слышались рожки стрелочников.

— Вон хата! — сказал Коля-маленький, кивнув на домик, потонувший в кустах сирени. — Ставни закрыты — значит, комендант там.

— Был бы на месте и его пес! — прошептал Шмель, переводя дух.

Он действительно устал. И не потому, что шел слишком быстро, — от невероятного напряжения.

Остановились на миг перед калиткой. Через щель Шмель увидел аккуратный двор. У веранды, отражающей стеклами заходящее солнце, длинная скамья и стол, накрытый скатеркой в цветочках. На столе кварта с горилкой, колбаса, в миске нарезанный хлеб, красные помидоры. Поднимался пар от тарелки с вареными кукурузными початками.

На лавке сидел босой мужчина. Пальцы его ног то сгибались, то разгибались, отдыхая на тихом ветерке. Сапоги с распоротыми сверху голенищами стояли рядом. На плечах немецкого френча были погоны обер-лейтенанта, а на руке треугольник с буквами РОА — эмблема власовцев.

Шмель резко открыл калитку и вошел вместе с Колей в чисто подметенный двор. Пальцы босых ног Пужая сразу же согнулись от неожиданности, а весь он передернулся, будто кто-то кольнул его шилом. Инстинктивно он приложил куцеватый палец ко рту: дескать, тихо, не мешай тем, кто в избе. Шмель кивнул головой и тоже прикрыл свой рот пальцами.

— Гутен абенд! — шепотом поздоровался Шмель, быстро схватил автомат, лежавший на широкой лавке подле Пужая, и жестом показал, чтобы тот поднял руки. И едва лишь Пужай успел разинуть рот, Шмель вытащил из его кобуры пистолет. — Ди куз да, Пужай! Верным псом стережешь своего господина?.. Но хватит политики! Чего вылупился? Я из отряда «Пятая застава» — от Ивана Опенкина и Артура Рубена!

Что угодно мог ожидать в этот тихий августовский вечер бывший старший лейтенант Красной Армии, ныне власовец Никита Пужай, но только не такой встречи.

— Хочешь жить, Пужай, выполняй все мои распоряжения без писка. Обувайся. Идем к дрезине. Сторожем ты оказался ненадежным. Пусть господина коменданта охраняет этот «замо́к», — Шмель вынул из кармана «лимонку» и провод. «Лимонку» привязал к дверной ручке, а кольцо взрывателя соединил с петлей на косяке.

Пужай заискивающе посмотрел на Мукагова и сложил руки, будто собирался прочесть молитву и стать на колени.

— Я, понимаешь, понял тебя, кабардинец…

— Я осетин!.. И ты мне не виляй, как собака, хвостом! Где сейчас хозяйка этой хаты?

— А ты не убьешь меня?.. Хочешь, в аллаха буду веровать?

— Осетины православные, как грузины и армяне. В аллаха он будет верить! В Гитлера ты поверил, собака! Где хозяйка?..

— На огороде.

Шмель кивнул Коле-маленькому, и мальчик подался на огород.

— Шнель! Шнель! — торопил Мукагов пленного. — Не на ту ногу надеваешь, олух!

Через полчаса они покинули двор. Пошли мощеной дорогой к шлагбауму, а потом рвом, отделяющим железнодорожную насыпь от пристанционной улицы, направились к дрезине, которая стояла на запасном пути. На автодрезине дремал моторист. Он удивился, что Пужай вернулся раньше, чем всегда, и не с командиром, а с другим офицером.

— Едем сейчас… Таков приказ господина Ноймера! — объяснил Пужай.

Моторист хлопнул ладонями, давая сигнал стрелочнику, чтобы тот перевел рельсы на основную магистраль. Автодрезина двинулась. Стрелочник вынул из чехла зеленый флажок. Шмель козырнул. Пужай тоже.

Еще минута, и они выпутались из сплетения линий, загроможденных эшелонами. В лицо бил встречный ветер, из лесов, уже погруженных в полутьму, веяло прохладой. Однако Пужаю казалось, что он сидит на жгучем солнце. С него потоками лился пот. Он расстегнул все пуговицы кителя, дышал тяжело, сидя с закрытыми глазами.

«Зачем, куда он меня везет?..» Он раскрыл глаза и увидел в руке Шмеля парабеллум. Глаза у кавказца горели огнем.

Колеса автодрезины ритмично постукивали на стыках. «Молчит абрек-басурман! — снова глянул Пужай одним глазом на Шмеля. — Если б нужна была ему моя жизнь, мог бы прикончить меня вместе с господином Ноймером на дворе или в хате. Даже без выстрела — кинжалом!..»

Мукагов сидел неподвижно, держа пистолет наготове. «Значит, я им зачем-то нужен! — перевел дух Пужай. — Зачем?.. Чтобы отправить на ту сторону фронта, отдать под суд?..»

И снова вздрогнул Пужай. Что он там скажет в свое оправдание?..

«Убегу, — решил он вдруг. — Лучше уж шею свернуть, чем попадаться в лапы парашютистов-пограничников…» Пужай набрал воздуха, словно хотел нырнуть глубоко в воду, но именно в эту секунду цепкая, как когти орла, рука схватила его за шиворот.

— Помилуй бог! Я сидю, понимаешь, смирно!.. — испуганно вскрикнул Пужай.

Шмель ослабил свои «когти», и пленный потер короткую и толстую шею, о которую можно было гнуть ободья.

«Судьба», — вздохнул Пужай. Конечно, он бы не встретился со Шмелем, если бы его не перевели в гарнизон гауптмана Ноймера, охранявший важный объект — железнодорожный мост. Тут, конечно, жизнь не то что в лагере. Есть что есть, есть что пить, в речке рыбка водится. А по субботам Пужай с гауптманом ездят в гости к госпоже, то есть фрау Изольде, которая служит на станции в жандармерии. Чем не жизнь! Так на тебе — черти принесли Шаблиевых парашютистов и сюда! Можно подумать, что генерал Шаблий лично из своего штаба следит за каждым шагом Пужая.

— Остановить дрезину! — приказал Мукагов, положив руку на плечо моториста.

Водитель нажал на тормоз так, что он засвистел. Дрезина прошла по инерции метров тридцать и остановилась.

Ветер совсем стих. С лугов и лесов доносило запах сена и хвои. Закат уже погас, стало темнее.

— Да зарда махшанад! — выругался Мукагов.

— Это что?.. Будешь расстреливать? — всполошился Пужай.

— Я сказал: «Не сомневайся, все сделано!» — ответил Шмель, посмотрев на вырубку.

Оттуда к линии спешила группа людей. Они положили поперек рельсов длинный шест и стали прикреплять его проволокой к дрезине. Другие ставили какие-то ящики и тряпичные манекены. Третьи пристраивали на дрезине снаряды. Кто-то присвечивал фонариком с синим стеклом. На снарядах Пужай прочитал надпись:

Пужай теперь все понял: парашютисты посадят его на дрезину, чтобы он направил ее на мост! Пужай схватился за живот. Но тут же услышал насмешливый голос Шмеля:

— Нет, тут ты не пойдешь в кусты, как под Полтавой! Стыдись, трус!

У Пужая испуганно забегали глаза. Кто-то снял с его головы фуражку и приказал:

— Раздевайся!

Перепуганный Пужай сел, чтобы сбросить сапоги. Но рука, еще более сильная, чем у Шмеля, схватила его за ворот и подняла, хотя и был он с центнер весом. Пужай задрал голову и… узнал еще одного. Это был главный минер отряда Опенкина.

— Не сапоги снимай, а френч для чучела, если сам не хочешь прокатиться на «катюше»! — насмешливо посоветовал Гутыря.

Кто-то помог Пужаю сбросить китель, который тут же напялили на чучело. Для другого манекена подошла одежда моториста, который за все время этой экспедиции не промолвил ни слова. Снимая френч, моторист наконец заговорил:

— Гитлер капут! Гитлер капут!

«Может, сейчас убежать?» — подумал Пужай.

— Не ерзай! — с ненавистью бросил Шмель и обратился к группе: — Таня! Бомбы носить — мужская работа! Присмотри лучше за этим типом.

— Есть, товарищ командир! — прозвучал негромкий девичий голос.

К Пужаю подошла девушка с автоматом, висевшим у нее на плече, деловито поинтересовалась: — Немец?

— Власовец, — с презрением сказал Шмель. — Старый знакомый.

Мукагов отвернулся и подошел к бойцам, которые колдовали у дрезины.

Каждый работал четко, знал, что делать. Теперь уже не немец, а партизанский моторист завел двигатель, он зачихал, стреляя газами, а потом зарокотал ровно, эхом отдаваясь где-то на лугах.

На автодрезине примостился Гутыря: он решил для надежности подвести ее возможно ближе к мосту.

— Пошел! — скомандовал Гутыря, будто десантникам в самолете перед прыжком.

«Катюша» двинулась. Что-то кричал и решительно махал руками Шмель, но из-за шума мотора Гутыря не услышал голоса командира. Да если бы и услышал, то не спрыгнул бы сразу.

— Да он с ума сошел!

— Прыгай!

Солдаты охраны моста включили прожектор, который рыскнул по линии, нащупал дрезину и манекены на ней. Прожектор погас, и в это время Гутыря прыгнул вперед по ходу машины, покатился с насыпи.

Ворота были открыты: гарнизон ждал своего коменданта, как и всегда в субботу. Автодрезина уже у моста. Стук колес на стыках звонко отдается в ушах. Еще секунда. Дрезина влетела между ферм моста, и в то же мгновение шест ударился о боковые стояки, с треском ломаясь и вырывая взрыватели из мин. Еще несколько метров прокатилась партизанская «катюша»…

Потом грохнуло с необычайной силой. В звездное небо взмыло высокое яркое пламя, осветив луга, реку, темную полосу леса, фермы моста, которые задергались и стали падать в воду.

Могучая вспышка и громовой взрыв ослепили партизан, заложили им уши. Какие-то секунды они стояли, словно завороженные, не сводя глаз с воды, темная гладь которой отражала огненный столб.

В это мгновение Пужай решился: была не была! Другой случай вряд ли и представится. Пока партизаны радовались победе и переживали за своего минера, который мог и свернуть себе шею, прыгая с дрезины, Пужай резко отскочил в сторону, а потом рванул по лугу, поросшему невысоким кустарником, вобрав большую голову в плечи и размахивая руками.

— Стой! Стрелять буду! Стой! — услышал он за спиной девичий голос.

Раздалась короткая автоматная очередь. Пужай истошно закричал и упал. Когда Таня и Шмель подошли, он неподвижно стоял на коленях, уткнувшись лицом в болотную кочку.

Из темноты, слегка прихрамывая, вынырнул Гутыря. Шмель сказал с упреком:

— Еще бы покатался на дрезине несколько секунд и… пошел бы наш главный минер на дно кормить сомов и раков!

— Ерунда, Шмель. Дело сделано! Что тут за пальба?

— Власовца пришлось прикончить. Побежал. Как раз тогда, как вы катились с насыпи! Хитрый… — объяснила Таня.

— Мы перерезали артерию, которая питала фашистов под Киевом! — весело сказал Шмель. — И сделали это в стиле Ильи Гавриловича! А ты вроде не рад, Устим?

— Почему же? Нам просто повезло: мост не развалился, а только сорвался с быков, — ответил Гутыря. — Думаю: сколько времени нашим придется восстанавливать этот мост?

— И сколько же?

— Месяца три. А немцам, очевидно, уже не придется им пользоваться. А все потому, что удар сверху. Трахнуло бы снизу — считай, с мостом покончили навсегда.

Группа ходко двинулась от линии через луг к лесу. Вдруг затрещал кустарник, и из него вышел мальчик с узелком в руках.

— Коля-маленький! — первой бросилась к нему Таня.

— Что это за узелок у тебя? — спросил Гутыря.

— Прихватил колбасы, помидоров, хлеба и горилки! Как табак и трубка, казаку в дороге пригодятся! — бодро ответил Коля. — Ага… еще и початки взял. Вот чем фрау Изольда угощала коменданта и того кургузого дядьку… — Поискал глазами Пужая. — А где же он?

— Побежал доедать колбасу… к богу в рай! — иронически заметил кто-то из партизан.

— А ты что, бегал во двор за початками? — укоризненно покачал головой Гутыря. — Да комендант же мог в любую минуту выйти из хаты.

— Он и вышел. Наверно, учуял: что-то не так. Открыл двери, а граната как шарахнет — и смерть немецким оккупантам! — восторженно воскликнул хлопец.

Тем временем радист приготовил рацию к сеансу связи и взял у Гутыри бумажку с радиограммой.

— «Штаб. Генералу Шаблию. Полковнику Веденскому. Мост уничтожен. Идем на новое задание к месту дислокации отряда. Мукагов. Гутыря», — вслух прочитал радист.

Обходя вражеские гарнизоны и засады, иногда вступая в бои с ними, группа Андрея Стоколоса и Максима Колотухи с двадцатью партизанами вот уже около двух месяцев шла от одного партизанского лагеря к другому по районам Житомирщины и Киевщины, вдоль железной дороги Киев — Коростень. Останавливались лишь для того, чтобы договориться с командованием отрядов о планах будущих действий. В некоторых отрядах уполномоченные генерала Шаблия задерживались на несколько дней, иногда принимали с Большой земли мины, патроны и медикаменты. А однажды на сигналы Андрея Стоколоса приземлились семь парашютистов — радистов для партизанских отрядов, с которыми штаб еще не имел связи.

Чем ближе подходили к Днепру, тем больше обрастала группа людьми. Но это были не новобранцы, не обычное партизанское пополнение, а начальники разведок отдельных отрядов, заместители командиров, а то и начальники штабов некоторых формирований. Они шли с пограничниками, чтобы изучить будущие маршруты своих отрядов к Днепру.

Почти ежедневно Андрей передавал по рации сведения разведывательного характера. И этим сентябрьским утром он, скрестив ноги, примостил на колене телеграфный ключ и выстукивал:

— Неужели и такую ерунду надо передавать — про эти «буржуйки»? — спросил Колотуха, когда Андрей кончил «клевать».

— Это не ерунда, а детали картины, из которой видно, что немцы хотят на Днепре перезимовать.

Он принял срочную радиограмму и тут же прочитал ее:

Андрей расстегнул воротник косоворотки, будто он мешал ему дышать. Не поднимая головы, машинально развернул ленту с цифровыми группами, потом затуманенным взором посмотрел на Максима.

— Да ты оглох, что ли?.. — удивленно спросил Колотуха.

— На всякий случай! — засмеялся Андрей и выкрикнул: — Известный тебе теленок-олененок, Иван Оленев, которого ты мучил в мирные дни, как бездушный фельдфебель царского режима, сейчас командует партизанским отрядом на левом берегу Десны!

Колотуха недоверчиво мигал глазами и не знал, что сказать. Наконец выпалил скороговоркой:

— Что и следовало ожидать! Недаром ведь я гонял Оленева еще на заставе, как сидорову козу. Видишь, и вышел из него толк! — И покачал головой: — Без руки человек, а командует отрядом. Вот это по-нашему!

— Тебе, Максим, на роду было написано стать старшиной заставы… А что скажешь, если рядом с Оленевым еще и вторая «жертва твоей строевой подготовки?

— Кто?

— Терентий Живица!

Старшина даже рассердился:

— Ты без выдумок не можешь? Я еще до войны диву давался, как в одной башке у тебя могут умещаться и серьезные мысли, и всякая чепуха… — Колотуха приложил руку ко лбу Андрея. — Терентий Живица погиб на берегу Днестра под немецким танком.

— Танк был уничтожен, а Терентий выжил, — тихо ответил Андрей, и Колотуха даже подпрыгнул от радости. А с Терентием и Иваном еще и третий наш — железный красный латыш Артур Рубен, и позывной его рации «ЗСТ-5»! Убежал из плена наш чемпион по борьбе, раздобыл трофейную рацию и вышел в эфир, встретившись на Десне с Оленевым и Живицей!

— Есть на свете правда! Есть справедливость! Живет наша пятая застава! — по-настоящему был рад Колотуха. — Знаешь, Андрей, я все думаю, где мы будем принимать самолеты?

— Догадываюсь. Имеешь в виду поляну возле дома лесника у Днепра. А лесник — дядька Кот в «красных сапогах». Только туда еще больше двадцати километров топать.

— Ну и что? Если лесник жив, почему бы нам и не принять там груз?

— Будет такая возможность, немедленно сообщу отцу координаты! — согласился Андрей.

Отряд Стоколоса и Колотухи часто останавливался у сел вблизи берега, интересуясь оборонительными сооружениями. И сейчас разведчики, шедшие впереди, подали знак.

На огородах между подсолнухами и стеблями кукурузы возвышались холмики. Это дзоты и землянки. Вдоль высокого берега чернела полоса недавно отрытых окопов. Кое-где были проволочные заграждения в несколько рядов.

— На этом месте в сорок первом у немцев был наплавной мост, и мы его уничтожили, а вот теперь должны наводить переправы, — промолвил Андрей, засмотревшись в даль, окутанную сизой кисеей тумана. — Без помощи местного населения мы тут ничего не сделаем. И лодки, и плоты, и бревна — все пойдет на переправу. Надо достать еще канаты, чтобы протянуть с берега на берег. Местные ребята знают, что и где лежит. Будем надеяться и на деда Кота!

Когда солнце уже склонилось к западу, партизаны остановились, чтобы выкрутить мокрые портянки, сполоснуть ноги, потому что с болотной водой через дырявые передки и подошвы просачивалась и грязь. И снова в дорогу…

За большой поляной блеснули окна избы лесника. Те же дубы-великаны стояли на часах, небольшой садик и грядки овощей за домом и хлевом. На грядках лежали желтоватые тыквы. Все, как и два года назад. Но вот из дому выбежал мальчишка в коротенькой рубашонке, босой, слегка косолапый. Он переваливался с боку на бок, как утенок. Андрей засмеялся и тихо сказал:

— Что-то у этого гражданина слишком кавалерийские ноги… Что на это скажешь, Максим?

— А что? — растерялся Колотуха. Сердце у него оборвалось.

На двор вышла стройная высокая молодая женщина и погрозила пальцем голопузому мальцу:

— Максимка! Сейчас же в хату! Вот я тебе, неслух такой!

Андрей и Максим переглянулись. Недаром беспокойно было на сердце у Колотухи, когда вошли они в приднепровские леса, недаром не спалось ему ночью, даже после пройденных сорока километров. Не спалось, думал о Галине… А вон и она! Подхватила мальчика на руки, поцеловала.

— Чего же ты теперь не кусаешь себе ухо? — в шутку спросил Андрей.

Да, перед глазами Андрея была та самая девушка с завода «Арсенал», с которой они два года назад встретились в партизанском отряде. Припомнилось, как шли они вечерним лесом и она угощала его брусникой. Она смеялась, когда Андрей губами ловил каждую ягодку, щекоча ей ладони. А потом он, опустив глаза и краснея, сказал: «У меня… У меня есть девушка…»

— Узнаешь Галю? — почему-то шепотом спросил Андрей.

А Максиму в этот миг чудился аромат сена, цветов и летнего солнца, исходивший от яблок, в кладовой лесника, к которому зашли партизаны из отряда «Смерть фашизму». А рябое рядно, которым укрылась Галя, пахло льном и чистой водой. Все эти запахи и звуки словно на крыльях поднимали их любовь в ту сентябрьскую ночь сорок первого. Ни минутки они не спали. Лежали притаившись, боялись не то что говорить, а и дышать. Ее голова на его руке, губы Максима касаются ее лица. И вдруг слова: «Что будет потом? Что будет со мной? С нашей любовью?..» Галя дрожала будто от холода, хотя и прижималась к нему. Что он мог сказать ей тогда? Уже утром Максим, Андрей, лейтенант Рябчиков и Мукагов пойдут на восток, а Галина останется на захваченной врагом территории. «Что будет с нашей любовью?..» — тревожным эхом стояло в ушах.

Нет, не выдержали нервы, Максим заплакал, спрятав лицо на плече Андрея.

— Перекройте подступы к дому лесника! — приказал Андрей партизанам. — А мы идем в гости!

Они едва сдерживались, чтобы не пуститься бегом: боялись напугать Галину и маленького Максимку. А женщина действительно, увидев незнакомых, вооруженных автоматами, инстинктивно прижала к себе мальчонку, беспомощно оглянулась. В это время на пороге появился дядька Кот со здоровенной палкой в руках.

— А можно к вам? — крикнул Андрей, входя во двор.

Ребенок из-под Галиной руки постреливал туда-сюда зеленоватыми, как и у Максима, глазенками, с интересом поглядывая на чужих.

— Максим?! Андрей! — не своим голосом крикнула Галя, бросилась к ним, раскинув руки, спотыкаясь, путаясь в стеблях пожелтевшей травы.

— Галя!..

Они замерли в объятиях.

Андрей присел и взял парнишку на руки. И столько тепла и радости было в его взгляде, что колотухинский потомок засмеялся и схватил его за нос. Детей обмануть невозможно — они верят только искренним.

— Знаешь, кто этот дядя? — спросил Андрей у мальца. — Это твой отец. Смотри, какие они счастливые с мамой! Понял, Максимка?

Андрей передал мальчика отцу, обнял их обоих и подошел к Коту.

— С возвращением вас! — поздоровался лесник, смахивая слезу. — Как мы заждались вас!

— Спасибо, что Галю приютили! — растроганно поблагодарил Колотуха.

— Куда ж сироте деваться… Мать и деда Цымбал убили немцы. Тут людей погибло что на фронте, — сокрушался, вздыхая, дядька Кот. — Да слезами горю не поможешь. Чем могу служить? — вытянулся солдат еще первой мировой войны, участник революции и гражданской. — Есть хотите?

— Мы тут не одни! — сказал Колотуха.

— Все будет в порядке. Кашу из тыквы сварим на всех! — пообещал Кот.

— А немцы часто наведываются к вам? — спросил Андрей.

— Случается. Только сейчас у них работы на берегу хватает.

— А пусть себе попотеют! — невозмутимо произнес Стоколос. — Я разверну свою рацию между дубами, пока не стемнело, а вы тем временем побеседуйте с представителями партизанских отрядов. Обрисуйте им обстановку, особенно на берегу.

— Будет исполнено, товарищ Шаблий! — хитровато подмигнул Матвей Кот.

— Выполняйте! — в унисон ответил Андрей и направился к двум дубам, что росли поблизости.

Андрей мог расположиться со своей рацией в любом месте, но он особенно любил это могучее дерево. Еще более старый дуб рос в огороде бабуси Софьи, под которым Андрей часто лежал летними вечерами. У того дуба он готовил уроки — и не только устные, а, бывало, и письменные, подложив под тетрадку шахматную доску.

Радиограмма была краткой: высылайте самолеты, координаты такие-то, сигналы — три костра вдоль поляны, ожидаем всю ночь…

Оператор в ответ попросил его подождать пятнадцать минут.

Время у Андрея было, и он решил послушать Москву. Оттуда только что закончили передавать концерт, и диктор информировал о новостях с фронта. Освобожден областной центр Донбасса город Сталино, а на берегу Азовского моря — Мариуполь. Это на юге Украины. А на севере войска Центрального и Воронежского фронтов овладели городами Конотоп, Бахмач, Нежин, Прилуки, Пирятин…

Заслушавшись, Андрей даже забыл о времени и кинулся искать свою волну. «К приему готов», — сообщил он радиокодом.

Четверо партизан быстро собрали сухого хворосту, снесли его на поляну, разложили по трем кучам. Потом Андрей достал из полевой сумки чистую бумагу и роздал товарищам:

— Аккуратно подстелите бумагу под хворостом и насыпьте на нее пороху из патронов. Керосину и бензину у нас нету. А костер должен вспыхнуть сразу во всю силу.

— Понятно, товарищ командир.

— А чтобы было еще яснее, скажу, что греться у костров мы не будем. Немцы за несколько километров от нас. Об этом знают пилоты и сделают все, чтобы появиться тут внезапно.

— Будьте уверены, Андрей! Костер вспыхнет сразу же, только б нам услышать шум моторов, — сказал кто-то из партизан.

— А это уж моя забота, — ответил Стоколос. — Слышите?.. Уже гудят. Только «юнкерсы»…

Все замерли прислушиваясь. Но услышал гул не каждый, потому что самолеты были далеко.

С поляны к хате лесника партизаны возвращались, когда совсем стемнело. Лес вокруг потемнел, на небе густо высеялись звезды. Андрей даже остановился и поискал «свои» звезды, но нашел не все: карта звездного неба в сентябре отличается от июньской. Это которую же он не нашел — Юности, Надежды, Любви? А-а, все равно, такое лихое время сейчас… Хотя при чем здесь лихолетье? Вон же Максим и Галя счастливы? Еще бы! У Максима сын. Все-таки молодец Галя — не побоялась в такое горькое время родить Колотухе сына! А Леся… смогла бы отважиться на такое Леся? Ой, нет… вряд ли, засомневался Андрей. Может, именно это и останавливало его, когда они оставались наедине… Преодолевая тяготы, опасные километры по вражеским тылам или передыхая где-нибудь в лесных дебрях, в наспех сооруженном шалаше, измокнув под осенними дождями или пробиваясь через снежные сугробы под лютыми зимними ветрами, Стоколос летел мыслями к своей любимой, желал ее всем своим существом. Но когда наконец долгая-долгая разлука кончалась и они встречались, когда и слов никаких не нужно было — их чувства говорили пылкими объятиями, жаркими поцелуями, — Андрей даже вроде с каким-то облегчением покорялся ее тихому шепоту: «Не надо, милый, потом…» Он чувствовал, что слова те звучали как-то неуверенно, вопреки неудержимым ударам ее сердца, но все же не настаивал на своем. Может, потому, что не хотел осложнять девушке жизнь, обрекать ее на новые испытания. Может быть, потому, что решил: будут еще и они счастливы, изведают всю полноту любви — вот только покончат с врагом. И может, только сейчас он искренне пожалел, что у них не случилось так, как у Максима с Галей. Ведь в любой миг его могут убить — это война, и тогда через два десятка лет рядом с молодым Колотухой не выйдет в дозор пограничник по фамилии Стоколос…

За сотню метров от лесниковой усадьбы их остановил часовой.

— Заслон на дороге поставили? — поинтересовался Андрей.

— Да. Есть еще два поста, — ответил партизан. — Идите вечерять!

Хозяйка, полная женщина в вышитой кофте, и Галя подавали миски, в которых дымилась каша. На столе были еще и свежие огурцы, помидоры, натертая редька.

— Милости просим! — обратилась хозяйка к Андрею. — Чем богаты, тем и рады. По правде сказать, Матвей выгнал самогон еще в прошлом году, все думал, красноармейцев угостит, когда придут…

Андрей подошел к Галине и Максиму и обратился к их сыну:

— За твои двадцать лет, Максим! — поднял чарку. — За будущее нашей Родины.

Максим и Галя пришли на опушку за полчаса до полуночи. Партизаны сидели тремя группками и говорили о всякой всячине. Колотуха и Галя разыскали Стоколоса и дядьку Кота.

Галя села, а Максим еще стоял, подняв голову к темному ночному небу. Да и все прислушивались: стрелки часов вот-вот должны были сойтись на цифре «12». Где-то далеко, видимо на берегу Днепра, раздались пулеметные очереди и стихли. Там же одна за другой в небо взлетали осветительные ракеты, зависая на полминуты, будто зацепившись за верхушки деревьев. Где-то далеко гудели самолеты.

— Это бомбардировщики, — сказал кто-то. — И много.

И вновь глубокая тишина, будто и нет в мире войны. Изредка ее нарушал легкий хруст сухой ветки, тихий, печальный шорох осенней листвы, опадавшей в поникшую траву.

— Такая же ночь, как и два года назад… — вздохнула Галя.

— Такая, Галя, только нету с нами тех трех сотен людей с твоего «Арсенала», — с грустью сказал лесник. — Какие же люди были! И дед твой Цымбал… Считай, весь отряд погиб.

— Мы же есть — значит, не погиб! — сказал Колотуха, садясь возле Галины.

От среднего костра донесся сдержанный голос:

— Вроде летят!..

Порох мгновенно вспыхнул под хворостом во всех трех кучах, вскоре костры выбросили вверх языки пламени.

Теперь все видели над поляной три самолета. Два из них пошли на разворот, а тот, что летел последним, опустился еще ниже. Пилот убрал газ, и самолет пошел по инерции, как планер. Стало слышно, как на холостых оборотах вращается пропеллер. Вот от самолета отделился мешок, похожий на колоду, потом еще один и еще. Над поляной появились и остальные самолеты. Они тоже сбросили мешки.

Когда груз разобрали, Андрей роздал топографические карты представителям партизанских отрядов. Среди вещей были патроны к советским автоматам, противопехотные мины, медикаменты, табак, сапоги.

— Рулонов не находили? — с тревогой в голосе спросил Стоколос у ребят.

— А какие это рулоны?

— Два кружка, как большие коржики, — ответил Андрей и подумал: «Как ждет эти рулоны Артур Рубен! Как много значат эти кружочки для боевого отряда. Да где же они?..»

— Вот мешочек. А в нем вроде коржики, только не бумажные! — подал партизан Андрею мешок.

Он развязал узел, запахло ванилью. Нащупал бумажку и, посветив фонариком с синим стеклом, прочитал:

«Может, примутся на том берегу?» — повторил Андрей слова матери. Отец, оказывается, не забыл о каштанах.

— Тебе, Андрей, не кажется, что наш штаб сейчас не в Москве, а где-то за Пирятином? — вдруг спросил Колотуха.

— У-2 к нам прилетели не из Москвы, конечно, а откуда-то из-под Лубен… Отец тут, на фронте. Это ясно: его рацию слышно не так четко, как из Москвы.

— Странно: радиостанция штаба стала ближе, а слышно ее хуже, — заметил кто-то из партизан.

— Ничего странного. Такова природа коротких волн. Где же рулоны? — спросил Стоколос.

— Да вот они! — воскликнул Колотуха. — Между бинтами, ватой и лекарствами.

Стоколос подбежал к Колотухе и, беря обернутые в плотную бумагу рулоны для шифрования радиограмм, спросил:

— Ты хоть понял, что это значит?

— Что Артур тоже будет работать на рации.

— Не только… Прежде всего — Рубену поверили в штабе, несмотря на ту пакостную листовку! Как обрадуется Артур, когда мы вручим ему эти «коржики». Скорее бы на тот берег!

Андрей не заметил, как к нему подошли почти все бойцы — свои и из других отрядов.

— Нам пора возвращаться, — напомнил кто-то из них.

— Знаю. У кого совсем развалились сапоги, возьмите новые, из присланных. Всем не хватит, так сами уж смотрите, обувайте самых бедных, — засмеялся Стоколос. — А теперь прошу внимания!.. Сегодня получен приказ штаба. Вам надо разойтись по своим отрядам, чтобы привести их к Днепру через неделю. Слышите? Через неделю, не позже. В районы, о которых мы договаривались раньше с вашими командирами. Позаботьтесь, чтобы ваш поход к Днепру был скрытным. Сейчас все взоры, все помыслы немцев обращены на левый берег, где неудержимо наступают наши войска. Ваши отряды должны ударить с тылу по переправам неожиданно, по-партизански, а потом держать эти пятачки до прихода военных подразделений с левого берега.

— Все сделаем, товарищ командир!

— Тогда о главном договорились… Примеряйте сапоги! — сказал Стоколос. — Забирайте с собой табак, угостите бойцов.

Через несколько минут партизаны были готовы к выходу. Они попрощались с группой, оставленной генералом Шаблием для оперативной связи с соединениями и отрядами в операции «Днепр», и пошли с поляны.

Уже совсем рассвело, и Стоколос вдруг увидел, как строго, в самом деле по-старшински смотрел на него Максим Колотуха.

— Что случилось? — удивился Андрей. — Я о чем-то забыл сказать людям?

— Пока я раздавал табак и мины, ты успел сплавить все сапоги. Даже предназначенные для тебя. Посмотри теперь на свои подметки: перевязал их парашютной стропой, а пальцы-то все равно видно.

— Так не было же моего размера.

— Обманываешь, а сказать по-дружески — брешешь… Сорок второго было десять пар, сорок третьего — пять и две сорок четвертого.

— Ну чего ты воду мутишь? Ты только глянь на мои сапожки! — похлопал Андрей по голенищам. — Хромовые! Да им износу нет!

— Ходишь же не на голенищах. Передки полопались, подошвы — на подвязочках.

— Пойми же, там хлопцам сапоги ну просто необходимы. Хотя бы для пропаганды… — наконец нашел слова Андрей. — Придут в новых сапогах от парашютистов, с папиросами…

— Извините, что вмешиваюсь, — негромко проговорил лесник Кот. — Я в сапожном деле вам помогу. Пока солнце взойдет, починю твои сапоги, Андрей. Снимай.

— Вот видишь! — облегченно вздохнул Андрей, обращаясь к Колотухе. — А ты еще и ругаешься. Радовался бы, что сына, Галю свою встретил. А то… разошелся тут. А сегодня, может, еще Шмеля и Устима встретишь. Это же для Гутыри нам прислал мины Илья Гаврилович.

В этот день в штабе фронта обсуждался и уточнялся план взаимодействия украинских партизан с частями и соединениями Красной Армии на берегах Десны, Припяти и Днепра к северу и югу от Киева. По этому плану партизанам поручалось овладеть переправами через Десну и Днепр и обеспечить тем самым форсирование этих рек регулярными войсками.

Еще раньше генерал Шаблий через оперативные группы, подобные той, которую привел к Днепру Андрей Стоколос, поставил перед многими отрядами конкретные задачи. Все как будто учтено, «привязано», как говорят артиллеристы, к карте. Однако Шаблий ощущал беспокойство. Командующий фронтом, как и большинство генералов, считал основным плацдармом на Днепре не тот, что выше Киева, захватить который уже готовились партизаны, а ниже, на юг от столицы километров на пятьдесят. Шаблий было напомнил о том, что там очень разветвленная сеть дорог, по которым немцы могут подбрасывать подкрепления, что там слишком крутые берега, трудно будет развертываться танкам, если они форсируют Днепр, что там, наконец, нет такого количества партизан, как на севере. Вот почему Шаблий должен был немедля передать отдельным группам парашютистов и отрядам, которые дислоцируются между Каневом и Переяславом, чтобы они позаботились и о переправах через Днепр вблизи Переяслава. Туда должна пойти группа с рацией Андрея Стоколоса или Артура Рубена.

Шаблий вышел из дома, где только что закончилось совещание, и поспешил в сад — тут под вишнями устроился с рацией его радист. Он взял его с собою, чтобы иметь возможность в любое время переговорить не только с представителями своего штаба, но и с отдельными отрядами или оперативными группами в тылу вражеских войск. Семен Кондратьевич передал текст радиограммы радисту:

— Зашифруй. Напомни, что ответ ждем срочно.

А через несколько часов после этого сеанса радиосвязи между рацией генерала Шаблия и парашютистами во вражеском тылу, по дорогам, ведущим к Днепру, гонял на «опель-адмирале» Артур Рубен в униформе майора полевой жандармерии со своим сопровождением, среди которого был и Терентий Живица. Рубен наводил страх на проезжавших немецких солдат и офицеров, которых останавливал, чтобы проверить документы.

Никто из немцев не осмеливался поинтересоваться личностью майора из фельджандармерии. Знание языка и привычек гитлеровского офицера, диалект прибалтийского немца — все это не вызывало даже малейших подозрений у задерживаемых. Да и какие могут быть подозрения, если перед ними майор полевой жандармерии, которая безжалостно карает солдат за трусость. С такой службой лучше и не встречаться…

Майор фельджандармерии в сопровождении лейтенанта и солдата вышел из машины, поднял руку и остановил бронетранспортер, за которым шла колонна машин.

— Что случилось? — спросил офицер, который сидел рядом с водителем бронетранспортера.

Рубен изобразил улыбку:

— Майн гот! Это я у вас спрашиваю, что случилось, господин майор, ибо это вы показали русским свои пятки?

— Сплошной линии фронта уже нету! — оправдывался майор, сидевший в бронетранспортере. — А за Днепром «Восточный вал».

— Удивлен вашей информированностью, господин майор! — с сарказмом проговорил Рубен. — «Восточный вал» нужно оборонять! «Днепр — порог нашего дома. Если вы сдадите русским Днепр, вы больше не нужны Германии…» Так сказал фюрер!

При этих словах майор выскочил из машины и вытянулся. Дрожащим голосом он произнес:

— Так точно. Я вас понял. Все…

— Хорошо. Сейчас же сворачивайте на полевую дорогу. Переправа еще не готова. Ждите там до утра, — сказал Рубен уже спокойнее, показав направление, куда должна идти колонна.

— Спасибо, герр майор! Будет исполнено! — поблагодарил командир колонны.

Рубен небрежно козырнул. Крытые грузовики с солдатами, бронетранспортеры и несколько легковых лимузинов свернули с шоссе на грунтовую дорогу, идущую через небольшую ложбину.

Вскоре Рубен остановил обоз. Быстрым глазом определил, что самый старший тут лейтенант, и разговор с ним будет совсем не такой, как с майором, который командовал боевой частью.

— Вы, недоноски, куда?! — набросился на обозников майор фельджандармерии с руганью, позаимствованной у штурмбаннфюрера Вассермана, рассыпая искры из своих голубых сердитых глаз. — Как вы смели!

Несчастный лейтенант стоял и глотал слюну, не зная, что же такое он «посмел» и как быть дальше.

— Прочь с дороги! Вы мешаете автотранспорту! Переправы уже нет. Туда! — показал Рубен рукой. — Ждите распоряжений своих командиров!

Обозники, боясь даже оглянуться, свернули на ту же дорогу, по которой полчаса назад поехали машины.

Командира третьей колонны Рубен встретил зловещим полушепотом:

— Вы трус, герр гауптман! Фюрер сказал: «Кто отступает с Украины, тот больше не нужен великой Германии!..»

Гауптман щелкнул каблуками:

— Есть приказ. За Днепр…

— Вы больше не нужны Германии! Так сказал о таких, как вы, сам фюрер! — угрожающе выкрикнул Рубен и стал шарить по кобуре с пистолетом.

— Виноват. Извините… Я… Я… — давился словами напуганный гауптман.

— Вам читали приказ фюрера? — спокойно спросил Рубен. — «Днепр — порог нашего дома…» Вы это понимаете? — наконец он сменил гнев на милость. — Вы разве не знаете о том, что тут, на Днепре, нету переправы?..

— Не знаю, герр майор.

— Не знаете, что вас там просто разбомбят?

— Знаю, герр майор! Все знаю!..

— Наконец-то! — вздохнул Рубен и приказал: — Сворачивайте на полевую дорогу, замаскируйте машины.

И эту колонну Рубен спровадил к молодому леску. Он играл роль полевого жандарма уверенно, а временами и весело еще и потому, что, как и всегда, стремился вложить в эту «работу» все свое умение, всю душу, чтобы оправдать доверие генерала Шаблия.

Все проделанное командой Артура в первой половине дня казалось Рубену незначительным, и он был готов еще и еще отправлять вражеские машины на дорогу, где они могут стать мишенью для советских летчиков-штурмовиков. Через каких-то полчаса он передаст в штаб генералу Шаблию о сосредоточении немецкой техники вблизи шоссе, на полевой дороге под лесом.

Вновь и вновь выходил Рубен на шоссе и, расставив ноги, властно приказывал:

— Прочь с дороги! Выкидыши вы, а не арийцы. Трусы!

Наконец он нашел время отстукать в штаб радиограмму:

В ответ ему передали, что в этот квадрат выйдет наш танковый десант.

До самых сумерек майор фельджандармерии в сопровождении лейтенанта и солдата, которые стояли в стороне, но всегда были наготове, «регулировал» движение, проверяя документы и направляя автоколонны, идущие с востока, на дорогу между полем и молодым лесом. Машины и мотоциклы, направляющиеся на восток, Артур не трогал.

Когда же стемнело, к Рубену подошел Живица:

— А может, хватит? Там машин, наверно, уже в три ряда. А если танки не придут?

— Мы поставим мины вон там, — Рубен показал рукой. — Но это не выход. Нужно обязательно разгромить их колонны. Обещали ведь прислать танки. Еще напомню… — Артур вздохнул: — Если бы ты знал, как хочется, чтобы пришли танки! Это так важно для меня, так важно.

Уже ночью «опель-адмирал» добрался до перекрестка дорог, над которым поднималось четыре тополя. Машина остановилась под деревьями.

Ночь проходила в напряженном ожидании. Мысли каждого были там, на востоке, где над линией фронта пылало зарево, откуда должен прийти танковый десант.

Артур сидел у машины. Он страшно устал, но так и не смог заснуть всю ночь. Больше всего его беспокоила мысль, где же сейчас их отряд. Удалось ли бойцам Оленева, Колотухи и Стоколоса пересечь две шоссейные дороги и железнодорожную линию?.. Максим и Андрей не успели даже передохнуть с дороги после прибытия с правого берега Днепра, как генерал Шаблий срочной радиограммой снова послал их в дальний к опасный путь. Этот рейд пятой заставы означал, что войска Красной Армии выйдут к Днепру, также и к югу от Киева и партизаны должна помочь армейским частям форсировать реку. О том, что там действовали партизанские отряды, Оленев и Живица знали, даже встречались с ними, когда «заметали» от карателей свои следы. Но радиограмма Шаблия свидетельствовала о том, что между штабом и этими отрядами нет четкой, оперативной радиосвязи, как того требует обстановка на фронте.

Артуру почему-то припомнился Роман Шевченко. Дед был первым человеком на левом берегу, с которым встретился он, бежав из плена. Крепкий, высокий, в полотняных штанах и рубахе — в такой одежде ходили люди на Украине, наверно, сто и двести лет назад. В представлении Артура Рубена дед Шевченко словно всплыл из глубины столетий, стал воплощением духа народа, который испокон веков жил на этой великой славянской реке.

Теперь вот дед Роман будет за лоцмана у будущего десанта на правый берег, он знает, где спрятан паром, где лодки, знает людей, которые сядут вместе с красноармейцами как гребцы, проводники. И это очень почетное задание — помочь армейским подразделениям форсировать Днепр и закрепиться на правом берегу, чтобы стал этот клочок земли плацдармом для фронта, который поведет наступление на Киев.

Тихо шумел ветерок в верхушках тополей. Рубен прислушивался. «Наверно, так шумят сейчас камыши, в которых запряталось озерцо деда Романа». Перед глазами Артура стояла труба от сожженной хаты. Вроде и сейчас пахло пожарищем.

— Может, ты б перекусил, Артур, — обратился к нему Терентий. — Вот полбанки консервов. Подкрепись. Хочешь ихнего кюммеля?

— Нет. Если выпью, мне обязательно захочется плакать. Таким я стал… как это по-русски?.. Ну, слезы близко. Все перенесенное в плену припоминается, начинает болеть и тело и душа, друг Терентий, — искренне признался Артур.

— Странно. Ты одним своим взглядом скручиваешь немецких майоров и гауптманов в бараний рог. И откуда ты знаешь, что там ихний Гитлер говорил? Слова эти срезают немцев, как пулеметная очередь. Ты так уверен в себе, а говоришь — плакать хочется.

— Уверен? Это от стремления отомстить немцам за все! — тяжело вздохнул Рубен.

Он вдруг поднялся. В предутренней тишине ему послышался далекий гул, который нарастал, усиливался. Андрей в восторге схватил Терентия за руку — она у него дрожала.

— А может, это немецкие? — почти шепотом спросил Живица.

— Да ты что!.. Порядок! Танки выходят в заданный квадрат! — хлопнул его по плечу Рубен.

— Все-таки тыл немецкий, — с опаской сказал Живица.

Терентий боялся танков. Перед его глазами встала пыльная дорога на высоком берегу Днестра, немецкие мотоциклисты, мчавшиеся к переправе, немецкий танк и он сам, Терентий Живица. Идет он, хромая раненой ногой, опираясь на карабин вместо палки. Идет к вражескому танку, словно пиявками облепленному вражескими автоматчиками. Идет будто бы сдаваться в плен…

— Ты дрожишь? — шепотом спросил Артур, пожимая Терентию руку.

— Я боюсь танков.

— Это же наши! — крикнул Рубен. — Смотри!..

Свыше двух десятков танков, силуэты которых резко очерчивались на фоне восходящего солнца, выползали будто из самого горизонта. У бывших пограничников захватило дух.

— Знаешь, Терентий, я… я просто счастлив! Увидеть советские танки в немецком тылу! Теперь дрожите, гады! — показал он кулак в сторону, где под молодым леском стояли немецкие автоколонны.

— Были бы такие танки в сорок первом. Черта лысого немцы дошли бы тогда хотя бы до Днепра! — проговорил Терентий и вдруг стал поспешно снимать куртку с погонами немецкого лейтенанта. — Еще пальнут по нас… — Он швырнул немецкую фуражку в машину.

Начал раздеваться и Артур. Водитель машины отдал ему свой пиджак. Хлопцы засмеялись, потому что рукава были Артуру едва ниже локтя.

— Теперь и танкисты не спутают тебя с немцем, — заметил Терентий. — Выскочил ты, Артур, будто из цирка.

— Молчи, Терентий! — Артур снял пиджак и бросил на сиденье автомобиля. — Лучше буду в гимнастерке.

Они пошли навстречу танкам. От машин шли двое в комбинезонах, танкошлемах, с планшетками на боку. Танкисты остановились и козырнули. Живица и Рубен только стали по стойке «смирно», так как были без фуражек. Оба не сводили глаз с высокого чернявого танкиста, который улыбнулся и очень знакомым голосом сказал:

— Ну и ну! Сразу видно, что с вами нету старшины Колотухи.

— Только что сняли фрицевскую одежонку. Боялись, чтобы свои не пальнули… А старшина Колотуха и Стоколос, наверно, уже переплывают Днепр… — Терентий вдруг улыбнулся. — На заставе вы говорили: «Меня посылали в кавалерию после танкового училища. Машин пока нет настоящих. Но я своего дождусь и сяду на Т-34!» И добились своего, пересели на танк!

— На КВ, — ответил Майборский, прижав плечо Живицы к своему. — А теперь о деле. — Он обратился к командирам танковых батальонов и рот, которые обступили его. — Девяносто километров мы прошли без особого шуму. Немцы ночью, наверно, подумали, что это передислоцируются их танки. Предупреждаю: не увлекаться стрельбой из пушек, берегите снаряды для вражеских танков, самоходок и противотанковых батарей — день только начинается.

Рубен и Живица доложили обстановку, показали по топографической карте дорогу, на которой по их воле было сосредоточено большое количество немецкой техники, грузовиков с солдатами, а также место, где немцы начали вчера наводить переправу через Днепр. Подполковник Майборский давал задания командирам двух танковых батальонов, отдельным ротам и мотострелкам.

— Есть идти к Днепру и громить все, что на колесах и на ногах, расстрелять понтонный мост, если он наведен! — повторил боевое задание командир первого танкового батальона.

— Третий атакует транспорт противника навально с фронта и с двух флангов! — негромко, но решительно сказал комбат третьего танкового.

— Рота мотострелков на броне идет с первым батальоном к переправе! — повторил задачу командир автоматчиков.

— А мы?.. — растерянно спросил Живица, не сводя глаз со своего бывшего политрука.

— Шоссе мы не можем бросить на произвол судьбы. Надо взять дорогу под контроль, пока у переправы и у леса будут работать танки, — сказал Рубен. — Нам с тобой, Терентий, надо снова на «опель».

— Правильно! — поддержал эту мысль Майборский. — Будете проверять документы у немцев под охраной танков в засаде. Нужно взять ценного «языка» в подарок штабу фронта.

— Идет! — улыбнулся Рубен.

— Значит, снова в немецкую шкуру одеваться? — недовольно пробурчал Живица. — А мне-то так хотелось на танке прокатиться!

— Прокатишься! — ответил Майборский и, подняв руку, скомандовал: — По машинам!

Тридцатьчетверки и КВ, поднимая тучи пыли, двинулись к молодому леску. Под тополями остались только танк комбрига и машины, которые пойдут на шоссе в засаду. Одна группа танков обогнула дорогу и налетела на расположение немецких машин со стороны села. Другой взвод КВ атаковал вражескую технику, сгрудившуюся у шоссе. Переворачивались, падали на бок бронетранспортеры, автомобили, под гусеницы танков попадали пушки, прицепленные к тягачам…

Конечно, офицеры и солдаты из автоколонн, которые остановились, как и велел им майор фельджандармерии, у лесочка, давно уже слышали гул машин, доносившийся с востока. Но на войне, да еще во время активных действий на фронте гул этот не стихает ни днем, ни ночью. Ревут моторы самолетов, гудят двигатели, и лязгают гусеницы «тигров», «пантер» и «фердинандов», которые передислоцируются преимущественно ночью. Кто мог подумать, что советские КВ и Т-34 примчатся к этому леску за восемьдесят километров от линии фронта?

Солдаты непонимающе смотрели друг на друга широко раскрытыми, обезумевшими от страха глазами. Весь стан врага охватил ужас. Немцы метались в поисках малейшего укрытия от пулеметного огня, гусениц, но ни на шоссе, ни под машинами, ни в леске — нигде не было никакого спасения. Некоторые водители бронетранспортеров и тягачей старались вывести машины в поле, пока не сомкнулись два бронированных вала, катившихся навстречу один другому через немецкие колонны. Но только они сворачивали с дороги, как машины начинали буксовать, натужно ревя моторами. Солдаты и офицеры вопили, ругались, плакали, закрывая руками лица, и падали на землю под градом пуль. Танки с надписями на башнях: «За Родину!», «Капитан Тулин» и «Пятая застава» — все сбивали и сбивали таранными ударами немецкие машины, волчками кружили на одном месте, как бы стараясь совсем вдавить в землю то пушку, то автомобиль…

Наконец стихло. Вся полевая дорога была завалена металлическим ломом, над которым то тут, то там клубился дым. Поле, поросшее полынью и бурьяном (две весны и три осени стояло незасеянным), тоже было похоже на свалку.

Взошло солнце и сразу же спряталось в дыму, повисшем над дорогой, над молодым леском, над полем. Танковые экипажи, замаскировав машины, заглушили моторы — и вдруг услышали несмелый пересвист птиц, отважившихся даже в такую грозную пору встречать утро нового дня.

Где-то поблизости на стволе сосны долбил морзянку дятел: у него своя работа. Старательно, будто такой же дятел, поработал на своей радиостанции и Артур Рубен, докладывая генералу Шаблию о результате танковой атаки. Потом он в форме майора фельджандармерии снова вышел на дорогу.

Артур пропускал транспорт, идущий на восток, надеясь дождаться большой колонны, направляющейся к Днепру. Но в это утро движение с востока было вялым. Может, немцев напугал рев машин и стрельба из пулеметов.

Вдали показалось семь мотоциклистов. Артур вышел на дорогу в сопровождении Живицы и поднял руку. Один за другим мотоциклисты остановились. Гауптман, сидевший в коляске первой машины, подал бумаги. Это были разведчики, они шли впереди большой колонны грузовиков и бронетранспортеров.

— Как на этой дороге? — спросил гауптман у майора фельджандармерии.

— Тихо. А там… — показал рукой Артур, — на рассвете была стрельба. Наверно, партизаны…

— Спасибо, господин майор! За нами идет штаб корпуса.

— Я предупрежу! — пообещал Рубен, отдавая документы гауптману.

Мотоциклы зарычали, будто псы, сорвавшиеся с цепи, и умчались вперед.

Когда вдали показалась машина и синий автобус, Артур дал рукой знак подполковнику Майборскому быть наготове и решительным шагом вышел на середину дороги. Расстояние между ним и легковой автомашиной сокращалось. Автобус и «мерседес» остановились в нескольких шагах от него.

— В чем дело? — спросил оберст с «мерседеса».

— Нужно обождать, герр оберст, ваших мотоциклистов. Партизаны уничтожили мостик. Сейчас его должны починить, — ответил Рубен.

— Вот как?

— Именно так. Но машинам лучше съехать с дороги, стать над кюветом, — дал распоряжение Рубен.

«Мерседес» и автобус свернули в сторону и, проехав с десяток шагов, стали у дороги над глубоким рвом, Рубен показывал рукой и тем водителям, которые были сзади, чтобы они освобождали проезжую часть шоссе. Те хотя и неохотно, но исполняли распоряжения майора фельджандармерии.

Вдруг к Артуру подъехала еще одна машина. В ней было только двое: водитель и эсэсовский офицер со знаками отличия штурмбаннфюрера. Задняя кабина была забита саквояжами и картинами в тяжелых золоченых рамах и без рам, свернутых в рулоны. Это трофеи эсэсовца Вассермана, добытые в Полтаве, Гадяче, Миргороде, Лубнах, Корсуне и Белой Церкви.

Артур Рубен в погонах майора и с металлической подковой фельджандармерии на груди так увлекся «регулировкой» движения, что не узнал эсэсовца в «мерседесе». Зато штурмбаннфюрер Вассерман вдруг почувствовал что-то неладное. Он решил выяснить, почему образовалась на шоссе пробка. Вассерман вылез из кабины. Майор фельджандармерии разговаривал с офицером. Только сейчас Вассерман увидел его лицо и чуть было не подавился воздухом. Машинально расстегнул френч: Вассерману стало душно. «Неужели капитан Рубенис? Мой бывший пленник?..»

В двух десятках шагов от «мерседеса» Вассермана стоял с немецким офицером тот самый Артур Рубенис, за голову которого гестапо и жандармерия (эмблема ее висела на груди самого Артура) обещали деньги, разные награды и даже землю. Сомнений не было: перед Вассерманом — комиссар партизанского отряда, посланец штаба генерала Шаблия, разведчик, минер, исключительно отчаянный человек, сумевший босым сбежать в пятнадцатиградусный мороз, разнеся черепа эсэсовцам-конвоирам.

«Какая наглость!» — заскрежетал зубами Вассерман, лихорадочно думая, как схватить Рубена, чтобы и полковник и генерал, которые вот-вот подъедут, заметили его, Вассермана, решимость.

Но рядом с Рубеном так и стриг глазами еще какой-то бандит в униформе немецкого лейтенанта, готовый, как видно, в любое мгновение дать очередь из автомата. И губы Вассермана посинели, руки задрожали — был он таки не из самых храбрых. Рубен перевел на него свой взгляд. Еще мгновение — и латыш узнает своего палача. Вассерман словно потерял разум. Конвульсивно поднял руку с пистолетом, забыв о том, что немцев тут сотни, а партизаны только вдвоем, и завопил нечеловеческим голосом:

— Ка-пи-тан Ру-бе-нис!!!

И в то же мгновение нажал пальцем на спуск пистолета.

Артур Рубен не упал, хотя Вассерман целился в сердце, он схватился рукою за рану. Такого с штурмбаннфюрером не случалось давно. Стрелял он всегда метко, уверенно, словно играючи: еще до войны был чемпионом по стрельбе среди эсэсовцев-штурмовиков своей части. Но сейчас его руки, как и обескровленные губы, дрожали от страха.

Раздался второй выстрел, третий… Четвертый раз штурмбаннфюрер выстрелил, уже выпуская из рук пистолет: автоматная очередь перерезала его пополам. Это стрелял Терентий Живица, за которым столько охотился Вассерман.

В это время где-то позади колонны грохнул пушечный выстрел. Это стрелял танк Т-34, замаскированный под копну сена на краю усадьбы дорожного мастера. Танк попал в бронетранспортер и выскочил на шоссе, подминая под себя машины. За ним двинулся тяжелый танк КВ. Один за другим поджигал он бронетранспортеры, расстреливал солдат, выскакивавших из машин. С исступленным ревом оба танка врезались в колонну, сбивая вражеские машины в ров, освобождая шоссе и даже грунтовую дорогу, которая тянулась рядом с мощенной.

— Заметай дорогу, заметай смелее! — передал по радио через ларингофон подполковник Майборский с КВ на тридцатьчетверку.

— Есть! — ответил молодой командир роты Игнат Тернистый и повторил: — Есть заметать шоссе!

Оба танка носились как бешеные, набрасываясь на бронетранспортеры, стреляя и стреляя из пулеметов по бегущим фашистам. Через каких-то десять минут шоссе было «заметено», а кювет на несколько сот метров оказался заваленным перевернутыми машинами, бронетранспортерами.

Подполковник Майборский остановил свой КВ, вылез из машины и подошел к бойцам, окружившим Артура Рубена.

— Жив? — нетерпеливо спросил Майборский.

— Кажется, нет… — сказал кто-то.

— Жив! — воскликнул Живица, так как в эту минуту он ничего больше не желал, как только бы выжил его верный друг.

Артур еще дышал, и после каждого его вздоха из пробитой разрывной пулей груди струилась кровь. Сердце билось все глуше. Огоньки в широко открытых глазах постепенно угасали. Однако жизнь еще тлела.

— Ты слышишь меня? — шептал Живица, склонившись над лицом Рубена. — Что же я хлопцам скажу, когда выйдем сегодня на берег Днепра? Как же я не уберег тебя? — Он взял его руку в свою. — Артур! Выживи еще раз! А?.. Выживи…

Живица упрашивал друга выжить, будто это зависело от Артура. А жизнь Артура Рубена висела на волоске с первых минут войны. Много раз он стоял уже одной ногой за последней чертой жизни. Но всегда находил выход, и смерть отступала перед его мужеством, солдатской сметкой и неодолимым желанием бить врага.

— Артур! — позвал и подполковник Майборский, положив руку на плечо Живицы.

— Он уже не слышит…

Два танкиста сняли с танка брезент и положили на него убитого Артура. Им помогал Терентий. Танкисты не оставляют своих погибших товарищей на поле боя — берут их на танки с собой, чтобы потом похоронить.

Надевая танкошлем, Майборский сказал танкистам:

— Положите убитого партизана на мой танк. — Комбриг закашлялся, ибо ветер пригнал сюда от горящих немецких бронетранспортеров и автомашин целые тучи черного дыма.

С востока доносилась пулеметная стрельба. Небо периодически вспыхивало от осветительных ракет. Там фронт. Там всеми силами враг стремится задержать продвижение советских частей, цепляется за клочки земли, чтобы побольше увезти награбленного, угнать с собой людей, скот. После разгрома партизанами гарнизона в Хоцках и рейда танкистов Майборского у берега образовалась неширокая полоса, освобожденная от оккупантов. Эту ситуацию и использовал генерал Шаблий, дав по радио сигнал форсировать Днепр силами партизанских отрядов.

Переяславцы подтащили к берегу два десятка дубов, шесть понтонных лодок, а со дна реки в эту ночь подняли затопленный паром деда Романа. Палуба на нем так и не успела просохнуть, она была скользкой, кое-где поросла водорослями. И весь паром в ночной тьме поблескивал как-то таинственно. В этом сооружении было нечто сказочное, ибо оно вынырнуло со дна, где пролежало целых два года, служа пристанищем для рыб и раков.

К Оленеву один за другим подходили командиры групп и докладывали, что бойцы готовы отчалить.

— Хорошо. Сейчас двинемся! — кивнул Оленев.

— Слушай, друг! Тебе же на лодке, когда начнется стрельба, будет нелегко… с одной рукой, — обратился к Оленеву Андрей.

— Вот именно. С одной рукой! А это уже что-то да значит! Мы только что похоронили Артура, а три месяца назад Перелетный и Вассерман схватили мою Надю, повезли куда-то за Днепр.

— Вассерман свое получил! — вмешался Терентий Живица. — Может, ты, Ваня, остался бы на этом берегу наших встречать, генерала Шаблия. А уж потом…

— Вот именно!.. Еще выскажется старшина Колотуха — и вас будет трое, а я один! — с иронией заметил Оленев.

— Я уже давно для тебя не старшина. Разве кого-нибудь из вас можно в чем-то переспорить? Вы же все, как быки, упрямые! — сердился Максим Колотуха, а потом махнул рукой. — Твое дело. Держись только, Иван, за палубу, ее хорошо отполировали русалки, танцуя на своих хвостах.

— Зачем подобные разговорчики? Нас же люди слышат! — решительно, с обидой предупредил Оленев.

— Что, товарищи пограничники? — спросил командир переяславцев, сняв фуражку и вытирая рукой пот с бритой головы. — Рация будет с нами?

— На всякий случай, — ответил Андрей.

— Но случай предстоит не «всякий», а очень важный, ответственный, и Оленеву надо бы остаться на левом берегу, — сказал командир переяславцев. — Там же несколько сот человек из пленных, которых мы освободили. У них уже сейчас работы по горло. Нужно снести к берегу из села все, что может плавать: колоды, доски, ворота, заборы, кадушки. Подойдут наши танкисты — им немедленно нужно передать пять тонн бензина, захваченного в Хоцках.

— Танки не бензином заправляются, а соляркой, — заметил Терентий.

— Ну да. Таких грамотных, как вы, поискать, — несердито сказал переяславец. — А немецкие «пантеры» — бензином. Скажешь, нет?

Партизаны отчаливали на лодках, на бревнах, на пароме, на плотах, державшихся на поплавках (поплавки — кадушки). Все пошло в дело, чтобы сразу же могло переправиться как можно больше людей. На пароме были даже две пушки и несколько ящиков снарядов. Пока готовились, ветер пригнал с северо-запада большие тучи, стало совсем темно, холодно.

— Тут скользко. Держись за меня, Ваня! — подал Андрей руку Оленеву.

— Хорошо, что мы вместе. А ты хотел оставить меня на том берегу, — укоризненно сказал Оленев.

— Какая же широкая река! — зажмурился Андрей.

Ему никто не ответил: и потому, что говорил он шепотом, и потому, что каждый был занят своей работой. Гребцы на левом борту изо всех сил налегали на весла, чтобы пересилить течение и ветер, который все сильнее разгуливался над водами Днепра. Тревожно бились сердца у партизан. Удастся ли без шуму и стрельбы переплыть реку? Так важно, чтобы их не заметили немцы до тех пор, пока они не взберутся на кручу, не подползут к их окопам.

Андрей вынул из кармана часы и даже в темноте увидел на белом циферблате, что стрелки сошлись: полночь. Он обернулся. На корме партизаны спускали в воду канат, по которому паром пойдет назад.

Далеко на левом берегу как бы вспыхнули облака — расцвел букет осветительных ракет, повис над черной полосой лесов. Это немцы прощупывали фронтовые рубежи. Ракеты эти за два десятка километров, но от их вспышки кольнуло в сердце каждого. Стало видно берег, к которому плыли партизаны. Над Днепром возвышались холмы, казавшиеся Андрею горами, потому что смотрел он на них снизу. А ведь по ним придется карабкаться, ползти. Ракеты угасли, и на душе отлегло. Только бы не вспыхнули они тут, над водой.

— Был бы на этом пароме канат, который мы с Максимом протянули через Днепр по ту сторону Киева, давно бы уж пристали к берегу, — сказал Андрей Оленеву.

— Вот именно. Теперь ваш канат послужит другим партизанам, а может, и красноармейцам.

Слышны всплески весел на лодках, плывущих поблизости, свист ветра, журчание воды. Нервы у каждого напряжены до предела: слишком уж широк Днепр в этом месте, слишком уж долго они плывут.

И командиры и партизаны-бойцы понимали, какая трудная и ответственная задача стоит перед ними. Все, что сделано ими до этого часа во вражеском тылу, сейчас отдалилось, как левый берег. Впереди — берег правый, их надежда, впереди — крепость, которую нужно взять внезапным штурмом. Как сложится бой? Удастся ли причалить к берегу незаметно хотя бы нескольким лодкам?.. Дед Роман убежден: немцы так ошеломлены партизанским нападением на левом берегу, что о правом не станут и думать этой ночью, ведь Красная Армия еще не близко. Наверно, так же считает и генерал Шаблий, раз дал сигнал форсировать Днепр.

Флотилия бревен и лодок идет не вслепую. Каждый окоп, каждый дзот врага, каждую тропку на правом берегу партизаны знают. Это их родная земля. Плещет днепровская волна, бойцы размеренно поднимают и опускают весла. Большинство людей стоят на левом борту. Но ветер и течение все-таки сбивают паром с курса. Андрей стал на колени, наклонился и погрузил руку в воду: пытался определить, не плывут ли вдруг по течению.

Миновав середину реки, паром внезапно во что-то уперся.

— Это мель у островка, — недовольно возвестил дед Роман. — Немного снесло. Темно. Вербу не видно. Да и я слепой уже стал.

Трое разделись и полезли в холодную воду. У них перехватило дух. Общими усилиями сняли паром с мели.

Уже виден берег, вставший над ними высокой черной стеной, над которой нависло небо, испещренное звездами. С лодок и бревен спрыгивали партизаны, хотя воды было по грудь. Надо спешить, и каждому казалось, что он будет на берегу быстрее, если добираться вплавь. Да и лодкам легче причаливать, если на них останется меньше людей.

— Вот и правый берег! — прошептал старый Роман, как молитву, и сказал тем, кто опускал канат в воду: — Хлопцы! Закрепите его за вербу!

Два парня спрыгнули на мокрый песок с концом каната. Оставшиеся на пароме перебросили на берег длинные плахи и стали стаскивать по ним орудия.

— Черт побери! Какая вода холодная! — кто-то выругался.

— Не ругайся! Днепр — святая река. Днепро — наш батько! — сказал старый паромщик Роман Шевченко.

Спрыгнули с парома и Андрей с Оленевым. Лодки все подплывали и причаливали к берегу. Для многих эти тропы знакомы: по ним хлопцы ходили к Днепру ловить рыбу, купаться. Теперь эти стежки-дорожки выводили их на плацдарм южнее Киева.

Стоколос, Колотуха и Живица ползли с разведчиками. В их ладони впивались колючки, лица заливало потом. Стучали от напряжения сердца у каждого. Потом вперед ушли трое. Их ждали с нетерпением. Разведчики возвратились быстро, сообщив, что в сотне метров — блиндаж с двумя амбразурами.

— В землянке свет. Наверное, дежурит телефонист, — добавил кто-то.

Снова бойцы заработали локтями, коленями. Сколько каждому из них пришлось проползти на этой войне! Но сейчас волнение особое, ведь они первыми, может, из всех партизан, из всей армии начинают бой за овладение плацдармом на правом берегу Днепра.

Через окошечко Стоколос, Живица и Колотуха увидели в блиндаже длинный стол, керосиновую лампу, солдатские казанки, бутылки, консервные банки. За столом сидели три офицера и играли в карты. Поодаль в уголке дремал телефонист. Вход в блиндаж был с противоположной стороны. К дверям ведут крутые ступеньки, а в дверях прорезан глазок. Главное — ворваться в землянку, уничтожить офицеров и порвать телефонные провода.

— Я беру самого толстого! — прошептал Колотуха. — Терентий того, что ближе к дверям. Андрей — третьего. Ты, — обратился Максим к бойцу, — заткнешь глотку телефонисту.

Тишина. Андрей поднялся вместе со всеми. Колотуха ступил на первую, потом на вторую ступеньку. Остановился и изо всей силы ударил ногой в дверь, которая, слетая с петель, упала на телефониста. Офицеры подскочили, будто ошпаренные. Один из них мгновенно оценил ситуацию и отбросил керосиновую лампу на пол. Уже в темноте разведчики бросились на своих противников. Первым справился Живица и осветил фонариком блиндаж. Оказалось, Андрей в темноте перепутал «своего» и теперь лежал под тучным немцем, схватившим Стоколоса за горло. Максим с размаху ударил ручкой кинжала по голове лейтенанта, душившего Андрея. И своевременно. Андрей хотел поблагодарить, но не смог произнести и слова, только кивал головой да ощупывал шею. Он откашлялся и выдавил из себя:

— За-аза… берите планшеты…

— Взяли. И я на всякий случай перерезал телефонные провода! — ответил Живица. — Ты, брат, так возвратился с того света? Видел ангелов или чертей?..

Вдали ракета прорезала темень. Это давал сигнал командир переяславцев. Возле только что захваченной землянки выстрелил из ракетницы Иван Оленев. Красная ракета шуганула вверх и, описав дугу, упала в Днепр. Партизаны поднялись и побежали, прыгая в окопы, распахивая двери блиндажей, поливая немцев очередями из автоматов, бросая в окна, в амбразуры дзотов гранаты.

Сентябрьская ночь раскололась. Где-то с круч немцы швыряют осветительные ракеты. Но их свет только помогал партизанам ориентироваться. Они бросились в окопы и котлованы для пушек и минометов второй полосы обороны.

Максим Колотуха и Терентий Живица метали гранаты в амбразуры дзотов и выходы из блиндажей. Их движения быстры и уверенны. После того как молдаване вытащили Живицу из-под им уничтоженного немецкого танка, он убедил себя, что никакая пуля или осколок на войне ему не страшны. Да и как же он мог быть убит в этом бою, если еще не свел счеты с врагом за обеих матерей, родную и крестную, за двоюродную сестру Надю Калину, за смерть Артура Рубена?..

— Бей их!.. За Артура!..

Слова Терентия слышал и Иван Оленев. С несколькими бойцами он ворвался на артиллерийскую позицию немцев. Прямо перед Оленевым дзот. В пасть его хлопцы швырнули гранаты. Прогремели взрывы. В это мгновение Оленев увидел солдата с автоматом наготове. Выстрелом из маузера Иван успел уложить немца. Но откуда-то выскочил еще один, дал очередь по Оленеву. Иван выпустил автомат, упал. Он почувствовал пронизывающую боль в животе, присел, опираясь спиной о стенку окопа. Он видел вражеских солдат и стрелял из маузера, напрягая все силы. Стрелял, пока не кончились патроны. А живот будто охватило огнем.

Несколько бойцов подбежали к нему. Иван сидел, скорчившись, зажав коленями живот.

— Наши?..

— Свои! Уже высадились и красноармейцы. Село почти все наше! А мы здесь добиваем фрицев в окопах!

Перед глазами Ивана появилось лицо Стоколоса.

— Оленев? Как ты? — крикнул Андрей.

— Ранен! — отозвался кто-то из бойцов.

— Пить… — прошептал Оленев.

Какой-то парнишка лет пятнадцати подскочил с ведром и кружкой. Он зачерпнул воды, подал Оленеву.

— Только что из колодца.

— Ты что, сдурел? — выкрикнул Андрей, выхватив кружку из рук подростка. — Разве можно раненному в живот давать пить? Откуда ты тут взялся?

— Мы принесли из села вам поесть и попить. Тут же нету близко колодцев, а к Днепру ходить опасно.

Партизаны осторожно подняли Оленева, положили на носилки и понесли в отбитый у врага бункер на днепровской круче.

На пологий, поросший кустами берег Днепра выбежали красноармейцы дивизии полковника Сильченко и бросились к реке. Они пили воду, черпая ее ладонями, касками, солдатскими котелками. Федору Федосеевичу припомнился сентябрьский день сорок первого, когда он вот так же стоял на левом берегу Днепра против златоглавого Киева и слышал взрывы, которые громыхали в городе. Тогда он с горечью думал: когда же доведется вернуться на эти святые берега, доживет ли он до этого часа?

Судьба сложилась так, что его части первыми вышли на берег Днепра. Может быть, потому, что он так горячо, всем сердцем стремился к этому часу и приближал его всей своей солдатской работой, не раз смотря в глаза смерти.

— Быстрее на тот берег! — приказал полковник.

А к Днепру все выбегали и выбегали красноармейцы, несли лодки, тащили плоты, садились на бревна, которые качались на днепровских волнах.

Река кипела от взрывов мин, снарядов, бомб. Но с левого берега в глубину правого уже бьют гаубицы, стреляют над Днепром зенитки, и раз за разом из косматых туч выныривают Яки, отгоняя «юнкерсы» и «хейнкели».

— Капитан Заруба! — обратился полковник к командиру артдивизиона. — Твои готовы?

— Так точно! В кустарнике пушки и кони.

— Пока что без коней… — распорядился полковник Сильченко.

— Не забудьте и о моем пароме! Дождался-таки своих! — вмешался в разговор дед Роман. — Не с вашими ли хлопцами и мои сыны? Двое их на фронте. Шевченки их фамилия.

— С нашими!.. С такой фамилией у нас сотни солдат и командиров! — ответил полковник.

— Там вон канат перетянут через Днепр. Хлопцы-партизаны постарались для вас. Так за моим паромом и плывите на тот берег!

Бойцы капитана Зарубы принесли плахи от ворот и с десяток бревен. Красноармейцы положили плахи на бревна, словно на полозья, и стали монтировать плот. В дело пошли веревки, телефонный кабель. Недавний моряк, а сейчас наводчик орудия Волков умел хорошо вязать морские узлы и делал это сейчас с большим вдохновением, приговаривая:

— Настоящие эсминцы! На каждом плоту удержится по орудию. А на дедовом пароме — два! И батарея на том берегу!

Плоты спустили на воду. Десяток бойцов бросились в реку, чтобы толкать плот или держаться за бревна, так как наверху всем не уместиться.

Капитан Заруба стоял на плоту, что плыл следом за дедовым паромом. Изо всех сил перебирал он канат, чтобы плот быстрее шел к тому берегу. Руки покрылись волдырями, из них сочилась кровь, но ее сразу же смывала холодная вода.

От взрывов мин и снарядов вода клокотала. Пузырями, как во время ливня, вспухла река от пуль, сыпавшихся с неба, с вражеских самолетов. В щепки разлетались плоты, лодки, в которые попадали фашистские снаряды, тонули люди, от крови покраснела вода.

«Когда же будет тот берег?» — думал Заруба, весь напрягаясь, чтобы устоять на плоту, который поддерживали четыре кадушки. Рядом гибли от пуль и осколков бойцы, тонули раненые.

Время тянулось неимоверно долго. Оно будто остановилось и потому стало союзником немцев, которые обстреливали реку из всех видов оружия.

Ветер совсем разогнал тучи, и над рекой появилось солнце. Оно уже повернуло на запад и осветило лица воинов, форсировавших великую славянскую реку в этот сентябрьский день сорок третьего года…

Наконец берег. Красноармейцы спрыгивают с лодок, с плотов, причаливающих к месту, где укреплен конец каната. Артиллеристы вытаскивают гаубицы на берег. Другие несут ящики со снарядами.

Артиллеристы капитана Зарубы трудятся до седьмого пота, устанавливая гаубицы в немецких котлованах, отбитых у противника партизанами. Работа кипит под свист пуль и осколков вражеских мин.

— Быстрее, братья-славяне! — торопит свой расчет Волков.

Наконец капитан Заруба облегченно вздохнул в полную грудь: вот и правый берег! Прошла минута, и его батарея дала залп. Первый артиллерийский залп на правом берегу Днепра! Стреляли орудия потомка генерал-лейтенанта артиллерии Александра Дмитриевича Засядько, героя войны 1812 года, сподвижника фельдмаршала Кутузова…

Почему-то об этом подумал капитан Заруба в эту минуту.

Познав на своей шкуре силу удара гаубиц, немцы прекратили минометный и пулеметный огонь. Капитан Заруба решил уточнить, кто на плацдарме соседствует с его артиллеристами, и побежал траншеей к пехотинцам.

— Какая часть? Кто командир? — спросил он и сразу же удивился, что бойцы были одеты не по форме, а кто в чем.

— Мы партизаны. Наш командир — Оленев. Он ранен. А заменяет его Стоколос! — ответили бойцы на вопрос капитана.

— Оленев? Стоколос? — удивился Заруба. — Пограничники?

— Так точно!

— Не удивлюсь, если кто-нибудь назовет и фамилию их старшины. — Капитан стал прищелкивать пальцами, словно это помогало ему припомнить фамилию. — Мамалыга?.. Повитуха?..

— Колотуха, товарищ капитан!

Заруба обернулся. Перед ним стоял светловолосый парень с почерневшим от дыма и пыли лицом, на котором только поблескивали белки глаз и зубы.

— Максим Колотуха за селом… Немцы стягивают силы. Давайте карту, покажу квадрат. Надо поддержать наших огнем.

Капитан расстегнул планшет и вызвал к себе командиров.

— Вот жизнь! Нету времени даже поздороваться, — с досадой сказал он. — Показывай!

— Сюда… и сюда подошли грузовики с солдатами и минометами. Несколько броневиков… — Андрей водил пальцем по карте.

— Танков нету?

— Мы выбрали для форсирования такое место, где вчера у них не было танков, — объяснил Стоколос. — А их танковая дивизия вблизи Канева.

— Смотри ты, партизаны недаром носят голову на плечах! — похвалил Заруба и приказал командиру батареи: — Открывай, лейтенант, огонь! Известите немца об этом как следует.

— Беда у нас, капитан! Оленев тяжело ранен. Вот же упрямый человек. Пришел на правый берег без руки, все равно подался в партизаны.

Петр Заруба и Андрей Стоколос шли глубокой траншеей. Везде валялись немецкие каски, солдатские котелки, патроны, рожки к автоматам.

В большой землянке на нарах вповалку лежали раненые. Стоколос подвел Зарубу к Оленеву.

— Надя… Надя… — шептал Иван.

— Надя — симпатия всей нашей заставы еще с довоенных времен. Это его жена. А три месяца назад каратели сожгли село, убили Надину мать, а ее куда-то увезли.

— Ваня! Ты узнаешь меня? — наклонился над раненым Стоколос.

Оленев кивнул головой и виноватым голосом прошептал, превозмогая боль:

— Как там?

— Село в наших руках. Сам знаешь, где старшина Колотуха и Живица, там порядок. Стоим, Ваня! Я вот прибежал попросить у артиллеристов огоньку для фрицев и встретил тут капитана Зарубу!

— Я Заруба… Помнишь, под Васильковом мы встретились? Ходил с вами корректировать огонь батареи, — наклонился над Оленевым командир артиллерийского дивизиона.

— А-а… Лейтенант Заруба… — На губах Оленева появилась улыбка.

— Нет, Ваня, Петр Заруба уже капитан.

— Почему не отправляете тяжелораненых на левый берег? — обратился Заруба к санитарам, которые хлопотали возле раненых, лежавших на полу и на нарах.

— Сейчас они раненые, а станем переправлять, все будут убитыми и утонувшими, — ответил старший из санитаров.

— Правду говорят медики, — согласился с таким доводом Андрей. — Днепр кипит, будто все черти ада разожгли костер на его дне… Да, товарищ капитан, забыл сказать, в январе сорок второго был у вашей мамы Ирины Кирилловны. Я ей рассказал о нашей встрече под Киевом.

— Как мама принимала тебя? — спросил Заруба, заметно волнуясь.

— Я был со своим командиром Опенкиным. Он привел меня больного в село отогреться, и случайно встретили вашу маму. Она накормила нас борщом с красным перцем, уложила спать.

— И где же вы спали?

— В сарае, в яслях.

Капитан улыбнулся:

— А я и в сорок первом, и неделю назад близко проходил от дома, а заскочить к маме так и не смог. Как хочется побыть с ней хотя бы одну минутку!

— А мы с тобой, Андрей, двадцать второго встретили войну с фашистами, — прошептал Оленев, вспоминая уже далекое прошлое. — Наверное, мне умирать двадцать второго… Ведь сегодня тоже двадцать второе.

— Да что ты, друг! — Андрей вынул из полевой сумки два коричневых, но уже без блеска, с синеватыми прожилками каштана. — Вот! Полина Ивановна, моя мама… — подчеркнуто проговорил он, — прислала самолетом в партизанский лес посылку, и в ней — эти киевские каштаны. Мы их хранили с отцом два года. Мама просит, чтобы их посадили здесь, на правом берегу Днепра. Возьми на память. Тебе и Наде.

— Такого цвета волосы у Нади, — вспомнил растроганный Иван.

— Каштаны я положу тебе в гимнастерку. А?..

Солнце уже скрылось за деревьями, когда командиры киевских и житомирских соединений и отрядов, которым выпала судьба брать плацдарм на правом берегу Днепра, склонились над картой. Глаза всех следили за карандашом, который ходил вокруг городка, превращенного немцами в крепость, останавливался то на одной, то на другой, то на третьей стреле, нацеленной на днепровский берег. Была еще и четвертая стрела, направленная на железнодорожную станцию, откуда окруженные в городке немцы могли ожидать подкрепления или отступить туда в случае поражения.

— Три удара. Десять отрядов. Четвертый вспомогательный удар. Еще два отряда! — сказал Шмель Мукагов. — Можем ли мы этой силой разгромить немцев?

— Необходимо подойти к городу незаметно.

Шмель пользовался уважением не только у своих бойцов, но и у командиров других отрядов. Для многих партизан Шмель был не просто парашютист, посланец самого генерала Шаблия, «архангел» или «ангел», как иногда называли его местные люди, но и искренний и бескорыстный друг. Сын гор больше всего в жизни ценил дружбу, считал самым богатым и самым счастливым человеком того, кто имеет настоящих друзей. С ним охотно шли в десант, в разведку, на штурм вражеских позиций.

К группе тихо подошел Устим Гутыря и, присев на траву, подал Мукагову бумажку. Шмель вздрогнул. Уже по глазам Гутыри он заметил: что-то случилось, и быстрыми глазами прочел радиограмму.

— Что там, Шмель? — спросил кто-то из командиров.

— Все как и было. Генерал подтверждает, что предыдущий его сигнал остается в силе, — проговорил Мукагов и потупил глаза.

— А еще что?

— Погиб наш друг, пограничник, комиссар одного из первых отрядов на Украине Артур Рубен. Погиб, как сообщает генерал Шаблий, во время разгрома скопления немецких бронетранспортеров и автомашин с живой силой… — Шмель вдруг замолк и настороженно взглянул на Таню, стоявшую немного в стороне от них.

Девушка все слышала. Ноги ее подкосились, и она схватилась за ствол сосны, прижалась к нему щекой. Таня не хотела верить в смерть Артура. Нет, не может погибнуть такой сильный, мужественный человек…

Кто знает, сколько она так проплакала, прижавшись лицом к шершавому стволу сосны. Вдруг ее окликнули. Она оглянулась, быстро вытерла слезы. Шмель и Устим разговаривали с какой-то чернявой девушкой, появившейся тут с партизанами другого отряда. Видно, знакомая их, вон как горячо жмут ей руку, обнимают за плечи.

— Таня! — снова позвал Шмель. — Иди сюда! Знакомься.

Таня долго смотрела на красивое, зарозовевшее лицо девушки, в ее глубокие черные глаза и вдруг сказала:

— Леся?..

— Да. Это дочка нашего капитана Тулина. А когда вы познакомились? — удивился Шмель.

Таня подала Лесе руку:

— Мне рассказывал Андрей о вас во время недавней встречи. А еще за спиной у вас рация, Шмель и Устим вас знают. Разве этого не достаточно, чтобы узнать вас, Леся?

— А вы… А вы, наверно, Таня? — наконец догадалась Леся.

— Так вечеряйте, девчата! Горяченького теперь неизвестно когда и отведаете! — вмещался дядя Кот, принесший в котелке каши. — Это вам.

Девушки сели на ствол поваленного дерева, вынули ложки. Таня из-за голенища своих сапожек, а Леся из ранца, в котором была радиостанция.

— Раз уж едим из одного котелка, то будем на «ты»? — предложила Леся.

— Давай, — согласилась Таня и вздохнула.

— Ты плакала, Таня? — осторожно спросила Леся.

— Думала, что уже все слезы выплакала, а тут… смерть Артура…

— Ты его знала? — удивилась Леся.

— Да. Познакомились на очной ставке у штурмбаннфюрера Вассермана. Не более часа продолжалась эта встреча, а мне кажется, что я знала Артура давным-давно. Почему так?..

Леся не знала, что и ответить.

В подготовке к предстоящему бою прошел вечер. Бойцы дремали, кое-кто проверял оружие.

Шмель потихоньку позвал Устима:

— Пора. Отряды на других направлениях уже выступили!

Тревожный ветер стал нагонять тучи, и от этого ночь стала еще темнее. Шмель выслал группу разведчиков: они должны снять часовых. В напряженном ожидании текут минуты. С Днепра тянет прохладой. На огородах пахнет картофельной ботвой, шелестят стебли кукурузы на свежем ветру.

Возвратились разведчики — будто бы все в порядке. Теперь пошел вперед весь отряд. Окопы врага совсем близко. За окопами виднелись кирпичные дома, превращенные в огневые точки, ближе к лесу выдвинуты дзоты. Днем тут ходили, суетились солдаты, постоянно ныряя в подземелье. Схему оборонных сооружений партизаны знали хорошо. Знали даже, где у немцев закопаны противопехотные мины. И все-таки волновались. Наконец вдали взметнулась красная ракета, осветив мохнатые тучи, повисшие над городком, над лесом, над Днепром. Это и был сигнал к атаке. Минометы ударили по позициям немцев. Широкой лавиной пошли на городок партизанские взводы.

Танки, которые немцы еще с вечера готовили к тому, чтобы встретить красноармейцев огнем, сейчас ничего не могли сделать. По ним в упор стреляли партизанские пушки, под гусеницы полетели связки гранат, бутылки с горючей смесью, и немецкие машины запылали словно стога сена, фейерверком отражаясь в днепровской воде. Едкий дым, взрывы снарядов ошеломляюще подействовали на немцев. Солдаты выскакивали из хат, из землянок, спрыгивали с чердаков, беспорядочно отбивались, бежали, не разбирая, где противник, где свои. Все вокруг клокотало, бурлило, клубилось дымом…

К утру бой утих. Зарозовел восточный край неба. Такой ярко-светлой зари городок не видел два года. Люди несмело выходили на улицы из подвалов, из погребов, поодиночке и целыми семьями.

Первыми осмелели мальчишки. Потом появились женщины, неся бойцам-партизанам в кринках колодезной воды, квас, настоянный на грушах-дичках. А седобородый старик в шапке преподнес на вышитом рушнике хлеб-соль. Людям казалось, что это пришла их родная Красная Армия. Они были даже уверены в этом. Казалось людям, что и большое багровое солнце, поднимающееся из-за синих далей Левобережья, в это сентябрьское утро было не таким, как вчера, а обновленным.

Немецкое командование оправилось от неожиданной атаки и послало подкрепление к своим разбитым гарнизонам в городке и нескольких селах на правом берегу Днепра. Намерения немцев известны партизанам. И объединенное командование бросило клич: «Стоять в обороне до подхода частей Красной Армии!»

На партизанские позиции из кустарников выскочило несколько проворных «пантер» и тяжелый «тигр». Танки двинулись на окопы, где держала оборону группа Гутыри. Бронебойщик, напарник Устима, был убит. Лязгание гусениц, рев моторов все приближались.

— Танки! Танки! — катились тревожные возгласы по обороне.

— За танками автоматчики!

— Пропустить танки! Отсечь автоматчиков огнем! — приказал Гутыря. — Пулемет! Почему молчишь?

Партизаны открыли ожесточенный огонь из всех видов оружия, не давая вражеским пехотинцам высунуться из-за танков. Это подействовало. Автоматчики откатились назад. Оценив ситуацию, танкисты, прорвавшиеся на околицу городка, тоже не рискнули оставаться без автоматчиков, развернули машины и убрались восвояси. Но шедшие с фланга танки продолжали атаку. Одну машину подбил Гутыря с ПТР. Второй танк продвигался прямо на его окоп, поливая пулеметным огнем и стреляя из орудия осколочными снарядами. Взрывной волной Гутырю бросило под холмик.

Устим открыл глаза и стал выплевывать песок изо рта. В ужасе он оцепенел: грозное бронированное чудовище, разя смертоносными жалами, ползло и ползло прямо на него. Устим видел, как черная стальная скала все увеличивалась, закрыла почти полнеба и все приближалась. Еще мгновение. Еще. Уже видны отшлифованные землей и песком траки. А над головой голубое небо, рядом качаются сухие стебельки травы. «И все это я вижу в последний раз…» — мелькнуло в голове Устима. Ему сейчас почему-то припомнилось, как он учился ходить по полу родной хаты. Мать держала в руке яблоко, большое, красное, и говорила: «Иди, хлопчик! Иди…» И малыш сделал первый шаг, протянув руку за яблоком, в котором блестело солнце. «Иди…» И он сделал тогда свой первый шаг в жизни… Всем своим стремлением Устим попытался подняться, чтобы сделать свой последний шаг в жизни, но тело его не слушалось — он даже не смог поднять руку к глазам, чтобы заслониться от солнца. Его глаза налились слезами. И не от страха, а от бессилия — ведь не может даже пошевелиться, сделать всего лишь шаг.

Вдруг «тигр» дернулся и застыл на месте. Из его чрева вырвалось желтое пламя, заклубился черный дым. «Смерть кто-то остановил!»

Вскоре Устим увидел партизан, которые несли на руках Таню. Золотые волосы ее, похожие на сноп солнечных лучей, свесились вниз. Гутыря все понял: это Таня метнула гранату под танк и упала, скошенная пулеметной очередью.

— Санитар! Сюда! — кто-то крикнул.

Появилась Леся Тулина.

И вдруг она оцепенела, увидев Таню, лежащую на земле.

— Что с ней?! — воскликнула Леся.

— Нет больше нашей Тани, — сказал Шмель. — Это она танк остановила.

Все помолчали. Потом Шмель показал на Устима:

— Срочно окажи помощь. Его контузило.

Бой продолжался. В небе усилился рев немецких бомбардировщиков, сбрасывавших бомбы на позиции и в Днепр. Из далеких синих далей, с востока вынырнули Яки и МиГи, а на левый берег Днепра выбегали красноармейцы первых батальонов, прорвавшихся к Днепру на север от Киева.

— Шмель! Ты слышишь меня, Шмель? — обратилась Леся к своему командиру. — Настало время радиосеанса со штабом. Что передать на тот берег?

— Отстукай, Леся: захватили пятачок…

— Плацдарм, — уточнила радистка.

— Да, плацдарм, — согласился Мукагов. — Нас атакуют танки. Над нами немецкие бомбардировщики. Нас хотят смести в Днепр. Тяжело. Но мы стоим. Как стояла в первый день войны наша пятая застава!

— Зашифрую и передам, — сказала Леся.

— Давай открытым текстом! — подмигнул Шмель. — С берега уже не уйдем.

Леся поползла к землянке, чтобы подготовить рацию к работе.

— Стоим. Как стояла в первый день войны наша пятая застава! — шептала она.